Лэйк Кери

Падение Калико

Кери Лэйк

Падение Калико

Предупреждение: Эта книга содержит откровенный сексуальный контент и сцены насилия, которые некоторые читатели могут счесть тревожащими. Пожалуйста, имейте в виду, что это постапокалиптический мир, где женщин мало из-за гендерного насилия, и, как таковой, создает нетрадиционный роман с ситуациями, которые может быть неудобно читать.

Глава 1

Четыре года назад

— Ты слышишь чудовищ, Калитея?

В ответ на мой кивок мама проводит пальцами по моему виску, пока я лежу, прижавшись к стене рядом со своей младшей сестрой, отчаянно пытаясь сохранять спокойствие.

— Я могу спасти их, — продолжает она.

— Господь Иисус дал мне защиту от них. Он послал меня исцелить их.

По моему позвоночнику пробегают мурашки ужаса. Безумие, охватившее ее, подтверждает мои худшие опасения: укус, который она получила два дня назад, который мы сочли не более чем царапиной, недостаточно глубокой, чтобы заразить, начал преображать ее.

Даже в четырнадцать лет я научилась определять ранние стадии Драги — болезни, которая опустошила мир еще до моего рождения и превратила его в арену выживания против насильственно зараженных.

— Мама, пожалуйста, тише, — шепчу я, чтобы не разбудить сестру.

Нам нужен этот отдых. В течение двух дней мы шли по палящей жаре пустыни, практически без воды и еды. Каким-то образом нам удалось опередить орду, которая напала на наш улей, но теперь они догнали нас, и ни у кого из нас нет сил бежать.

— Я не погибну. Ибо Иисус так не хочет. Мама поднимает подбородок в сторону окна рядом с нами, ее довольная улыбка, которая сияет в отблесках пламени, не подходит к звукам разрушения снаружи.

Мы подожгли здания напротив того места, где укрылись, в надежде отвлечь зараженных, и до сих пор это срабатывало. Стальная дверь на противоположной стороне того, что по словам мамы, когда-то было рестораном, является единственным барьером против толпы снаружи. К счастью для нас, дверь ведет в боковую часть здания, скрытую от Рейтеров, иначе я подозреваю, они бы уже нашли дорогу внутрь.

Я дергаю ее за руку сильнее, чем намеревался.

— Останься здесь, мама. Останься с нами.

Пустые глаза скользят по мне, к моей сестре Брайани, которая тяжело и хрипло дышит во сне.

— Твоя сестра пойдет со мной. Я вернусь. Ты увидишь. Она кладет руку мне на щеку, проводит большим пальцем по моей коже, и проблеск ложной надежды в ее глазах вызывает у меня слезы.

— И когда я это сделаю, гниль земли будет очищена, и все снова станет новым.

Секунда за секундой болезнь разрушает сильную и умную мать, которую я знала всю свою жизнь. Ту, которая защищала нас от Бешеных, которые проникли в наш улей, как насекомые, убивая целые семьи в течение нескольких минут. Скоро моя мама станет одной из них, но я еще не готова к этому.

Я кладу руку на тыльную сторону ее ладони, которая все еще держит мое лицо, и сморгиваю слезы.

— Пожалуйста, останься с нами, мама. Пожалуйста.

— Шшшш. А теперь тихо. Она встает на колени и тянется через меня к Брайани.

Измученная Брайани даже не просыпается, когда моей матери удается просунуть руки под мою сестру и притянуть ее ближе. Если бы не ее хриплое дыхание, я бы подумала, что она мертва.

В свои десять лет Брайани слишком крупная для ослабленного состояния моей матери, но ее решимости пожертвовать моей сестрой рядом с ней достаточно, чтобы заставить меня крепко ухватиться за живот моей сестры и притянуть ее обратно к себе. Я прижимаю ее к себе, в то время как моя мать пытается вырвать ее из моих рук, ее губы сжаты в тонкую линию.

Тепло ее глаз становится резче от внезапного раздражения.

— О на верующая, и поэтому Бог спасет ее. Он защитит ее. Ты Калифея, погибнешь вместе со всеми остальными неверующими. Ваши души будут отправлены в озеро огненное, чтобы сгореть.

Рыдание подступает к моему горлу, когда я пытаюсь игнорировать слова моей матери. Мои мышцы слабые и усталые, они дрожат, и все еще я отказываюсь отпускать свою сестру.

— Я люблю тебя, мама. Слова застревают у меня в горле, и борьба ослабевает, когда она смотрит на меня в ответ, и я молюсь, чтобы это был момент ясности.

Ее взгляд опускается на Брайани, которая моргает, открывая глаза, и щурится.

— Мама? Моя сестра трет глаза.

Дрожащая рука касается щеки моей сестры, затем моей, и глаза моей матери блестят от слез.

— Ждите меня, мои любимые. Ждите меня здесь. Я вернусь. Вы увидите.

Когда она встает, Брайани вырывается из моих рук, садясь прямо.

— Нет, мама!

Она кричит это слишком громко, и я зажимаю ей рот рукой, наблюдая, как моя мать медленно ковыляет к двери заброшенного здания. Свет прорезает темноту нашей импровизированной кровати, которую мы сделали из нескольких старых одеял из нашего старого улья. Так же быстро, как и появился свет исчезает с ее выходом из здания, когда дверь снова закрывается.

За моей ладонью Брайани кричит, и я чувствую, как струйки теплых слез собираются на моих пальцах. Несмотря на напряжение в груди, я пытаюсь не позволить своему страху взять верх. Я молчу и слушаю, но при усиленном рычании снаружи тихое рыдание пульсирует у моих ребер, и первые крики моей матери заставляют меня зарыться лицом в волосы Брайани, крепко зажмурив глаза.

Звук, вырывающийся из ее легких, — это звук прямо из ночного кошмара.

— Спаси меня, отец! — кричит она, когда я представляю, как Ярость вгрызается в ее плоть, сдирая кожу с костей.

— О, Боже!

Я хочу зажать уши руками, как моя сестра, но, когда крик Брайани вибрирует на моей коже, я знаю, что не могу. У меня нет выбора, кроме как слушать звуки треска и измельчения, пока они калечат мою мать.

— Калитея! Калитея! — кричит она, и, заливаясь новыми слезами, я качаю головой, позволяя самому маленькому воплю слететь с моих губ.

Проходят минуты. Моя мать замолкает. Рычание стихает.

И я жду, когда монстры тоже найдут нас.

Глава 2

Сегодняшний день

Сегодня мне восемнадцать лет.

До этого момента дни рождения были практически бессмысленны, не более чем еще один год в этом месте. Возможно, Ад, но нужно было бы верить в Рай, а я давным-давно перестал верить в Бога и идею рая.

Однако этот день рождения отличается. Сегодня я встречусь со своим Чемпионом.

Тарелки дребезжат от дрожи в моих руках, когда я держу поднос с едой — подарок к нашей первой встрече. От пикантного аромата мяса с соусом из инжирного джема у меня при обычных обстоятельствах потекли бы слюнки, но сейчас оно пересохло до костей, и мне приходится поджимать губы, чтобы не вытошнить всю еду, которую мне поручено предложить. Даже мое отражение в серебристом блеске стен лифта выглядит бледным и испуганным.

Какой я и должна быть.

Истории часто просачиваются по трубам. Ужасающие истории других испытуемых женского пола, которым назначили Чемпионов.

Избиения. Изнасилование. Пытки.

Смерть.

Последние четыре года меня тыкали и подталкивали. Я готовилась к этому моменту, когда буду полностью экипирована для выполнения своих обязанностей. Для высшего блага, как мне говорили — так много раз, что я хотела бы вычистить эти слова прямо из своей головы. И все же, я все еще не знаю своей цели во всем этом.

Лифт выходит в длинный темный коридор на самом нижнем уровне исследовательского крыла. За все время, что я здесь, я никогда не видела и не отваживался спускаться сюда, поскольку это было бы автоматическим основанием для наказания или смерти. Это экспериментальный этаж S-блока, и единственное, что я знаю наверняка о нем, это то что мальчики которых отправляют сюда, никогда не возвращаются на основные этажи.

Иногда по ночам крики эхом отдаются в вентиляционных шахтах, в которых, по слухам, здешние врачи проводят большинство экспериментов. В данный момент единственный звук, который я слышу, — это непрекращающийся стук крови в ушах и все еще дребезжащая посуда в моих руках.

Закрыв глаза, я делаю долгий прерывистый вдох, который быстро прерывается резким толчком сзади. Я оборачиваюсь и вижу женщину-охранницу, коренастую и чумную женщину с мужским телосложением, которая была проклятием моего существования со дня моего прибытия.

С осторожным взглядом я выхожу из лифта на холодный бетон. В этом месте никогда не бывает тепло, но холодный воздух на этом этаже из тех, что проникают под кожу и обволакивают кости.

Цель этой встречи — определить, совместимы мы или нет, и Медуза как мне нравится ее называть, здесь чтобы отчитаться перед ведущим врачом и учеными. Если это не удастся, меня просто назначат новому Чемпиону. Я ничего не знаю о своем, кроме того, что он один из трех самых страшных Альф в этом заведении, так что переназначение точно не разобьет мне сердце. Однако по слухам, их губы зашиты, так что я не совсем уверена, как они определяют совместимость или как они ожидают, что он будет есть эту еду, если уж на то пошло.

От сильного стука мои мышцы вздрагивают, и чуть не уронив поднос я поворачиваю голову вправо, чтобы увидеть пыль, падающую с потолка перед одной из многих толстых железных дверей, которые тянутся вдоль каждой стороны коридора. Второй стук слева обращает мое внимание на другую дверь напротив первой.

— Ч-что это? Спрашиваю я, крепко сжимая пальцами ручки подноса.

— Альфы. Ровный и холодный голос Медузы только усиливает страх, пробирающий меня до костей.

— Они тебя чуют. Продолжай двигаться.

Еще один толчок сзади толкает меня вперед, и я клянусь, если я не уроню эти тарелки до того, как доберусь туда, это будет единственное чудо, свидетелем которого я стала в этом месте.

Каждая дверь, мимо которой мы проходим, стучит и гремит, как будто то что находится с другой стороны, может проломиться сквозь нее, до тех пор пока мы не достигнем одной из трех дверей в конце.

Медуза встает между мной и клавиатурой на стене, а над ней — очертания руки.

— Не смотри в глаза. Не говори слишком много. Не плачь. Не смейся. Не издавайте громких звуков. Если он приблизится к тебе, не двигайтесь. Попытаешься бороться или вступить с ним в бой, и ты умрешь. Здесь, внизу, он известен как Валдис, но не называй его по имени. Никогда. Она втягивает воздух и выдыхает через нос, ее взгляд более суровый, чем когда-либо.

— И ни при каких обстоятельствах ты не должна прикасаться к нему.

Разинув рот, я стою ошарашенный ее инструкцией. Как, черт возьми, они определяют совместимость?

Она набирает код и прикладывает руку к контуру над ним. Не прошло и двух секунд, как по коридору разносится щелчок, и дверь скользит влево под порывом холодного воздуха, открывая темную камеру внутри.

Из дверного проема все, что я могу разглядеть, это кровать. Мое сердце так бешено колотится в груди, я уверена что оно вот-вот пробьет мою грудную клетку, чтобы спастись.

Третий толчок отправляет меня, спотыкаясь в комнату, и я ловлю себя на том, что все тарелки разбиваются об пол. Стук двери заставляет меня обернуться и обнаружить, что Медуза оставила меня одну в комнате.

— Эй! Я окликаю ее, делая шаг к двери. Маленький кусочек железа в центре отодвигается в сторону, и меня встречают темные глаза этой несчастной женщины.

— Ты оставляешь меня здесь с ним?

Ее глаза прищуриваются, но я не вижу ее губ, когда она говорит:

— На твоем месте я бы говорила потише.

Широко раскрыв глаза, я снова поворачиваюсь к темной камере, вспоминая, что убийца, зверь созданный этим местом, поджидает меня где-то в тени.

Дыхание с трепетом входит и выходит из моих легких, и я закрываю глаза, желая себе успокоиться.

Проглатывая комок в горле, я снова открываю глаза и обнаруживаю, что он все еще не вышел из своего укрытия. Не то чтобы ему нужно было прятаться от меня. Самкам здесь дают немного больше, чем самцам, но конечно, не столько корма, сколько составляет вес этого подноса.

Физически я не представляю особой угрозы.

— Алло? Я съеживаюсь от дрожащего тона в моем голосе, который заставляет меня звучать как испуганную маленькую девочку. Я одна из немногих женщин, которые продержались здесь четыре года, одна из немногих, кто пережил их эксперименты, вероятно, поэтому меня назначили на этот. В некотором смысле я его женская версия.

— Я принесла тебе немного еды. Подарок.

Никакого движения. Ни звука.

Я оглядываюсь через плечо туда, где Медуза продолжает наблюдать, и пожимаю плечами.

— Ты уверена, что он вообще здесь?

Что-то холодное покалывает мне затылок, посылая мурашки по коже, и я медленно оборачиваюсь, обнаруживая, что тени переместились. Передо мной стоит чудовищная фигура, возможно шести с половиной футов ростом, с длинными жгутами мышц и мощными бицепсами, которые, как я полагаю, проломили несколько черепов. На его обнаженной груди следы драк и плохо зашитые раны, которые растягиваются в изуродованных местах. Боец до смерти. И его телосложение неестественно для этого места, которое морит голодом своих заключенных.

На его голове шлем, напоминающий мне что-то из греческих книг о воинах, которые моя мама читала нам в детстве. Отлитый из железа, он полностью закрывает его лицо, не предлагая ничего, кроме отверстий для глаз, носа и рта.

Он едва ли похож на человека.

Вспоминая приказ не смотреть ему в глаза, я опускаю взгляд, на мгновение отвлекаясь на его мясистые бедра, которые сужаются к мускулистым икрам и длинным, но крепким ступням. Здешние мальчики худые и изможденные, и я никогда не видела ни одного такого мускулистого и крепкого.

Здоровый.

В воздухе витают мужские ароматы, потные и металлические, от которых у меня перехватывает горло и инстинктивно слюнки текут. Этот запах я привыкла жаждать так же сильно, как и еду. Я чувствую его запах на своей униформе и простынях, и его тяжесть, давящая на меня, больше чем я могу вынести прямо сейчас. Я сглатываю слюну и прочищаю горло.

— Еда. Для тебя.

Он делает шаг вперед, и несмотря на инструкции, данные мне Медузой, я отступаю назад.

— Не двигайся! — шепчущий голос Медузы больше похож на хриплое карканье.

Останавливаясь, я не отрываю глаз от пола, посуда гремит так сильно, что крышка слетает с тарелки на подносе, падает на пол и вращается, как шаткий волчок. Зажмурив глаза, я вздрагиваю от грохота, который он издает.

Поднос вылетает из моей руки, отброшенный сильной силой, и мои веки распахиваются, чтобы обнаружить, что человекообразный смотрит прямо на меня. Хотя я не могу видеть выражение его лица сквозь маску, крепкое сжатие его кулаков говорит мне, что он зол. На меня?

Паника клокочет в моей груди, и я задаюсь вопросом, ударит ли он кулаком прямо мне в лицо. Если мне повезет, это забьет меня до смерти, прежде чем он решит изнасиловать меня.

Делая еще один шаг ко мне, он кажется, приближается с осторожностью, и когда холодный металл его шлема касается моего горла, я практически слышу, как бьется мой пульс в венах. Они чувствуют страх. Я знаю это. Некоторые говорят, что это такая же часть их рациона, как мертвечина, которой они питаются — еще один слух. Конечно, если у них зашиты губы, я полагаю, это не имеет никакого смысла.

Я не могу позволить ему понять, что он пугает меня, иначе это подтолкнет его к постоянному потоку страха, подобному зависимости. Подняв подбородок, я стискиваю челюсти, ожидая когда он закончит обнюхивать меня. Когда он отстраняется, я делаю именно то, чего не должна, и смотрю ему прямо в глаза.

— Я тебя не боюсь, — шепчу я, но сглатывание, которое я делаю в ответ, выдает эти мягкие и поверхностные слова.

Прежде чем я успеваю моргнуть, толстая ладонь сжимает мое горло, отбрасывая меня назад, пока бетонная стена не врезается в мой позвоночник, стреляя молниями за моими закрытыми веками. Удерживаемый чуть выше пола, я царапаю его руку, которые сжимает мою шею, пытаясь выпустить кислород, который находится в ловушке под ней. Звезды плывут перед моими глазами, желание вдохнуть сжимает мою грудь ради одного глотка воздуха. Его глаза даже не моргают за этой железной маской, когда он наблюдает, как я задыхаюсь.

— Валдис … Я едва могу выдавить слова из его горла.

— Пожалуйста.

Он, наконец, моргает и отпускает мое горло.

Пол ударяется о мои колени, когда я падаю, кашляя и хрипя, чтобы отдышаться. Я втягиваю воздух в легкие, отчаянно пытаясь восполнить потерянный кислород, и снова кашляю.

Валдис отступает обратно в тень комнаты, и я краду возможность проползти к двери.

— Выпусти меня…! Выпусти меня! Я замедляю свое тяжелое дыхание, чтобы не упасть в обморок, и потираю шею, где все еще сохраняется фантомное ощущение его хватки.

Дверь щелкает, и я поднимаюсь с пола, не потрудившись взглянуть на Медузу из страха, что она может увидеть восторг на моем лице от осознания того, что я потерпела неудачу.

Вернувшись в лифт, Медуза нажимает кнопку первого этажа, который примерно на шесть этажей выше того, где мы находимся, и впервые за последние три минуты я снова могу нормально дышать.

Она скрещивает руки на груди, и в отражении я замечаю самодовольную улыбку.

— Я сообщу врачу о результатах. Возможно, она извлекает что-то из неудачных взаимодействий. Похлопывание по спине. Разрешение превратить что-нибудь в камень.

— Он будет вполне доволен.

При этих словах я резко разворачиваюсь к ней лицом, все замешательство выливается на мой хмурый взгляд.

— Доволен? Я потерпела неудачу.

— Наоборот. Ты сдала экзамен с блеском.

— Что? Как, черт возьми, ты определяешь совместимость после того, что только что произошло?

Ее брови приподнимаются при легком наклоне головы.

— Он не убил тебя.

Глава 3

Четыре года назад

Сильный жар согревает мое лицо, и дымный запах горелого дерева наполняет мой нос. Я прищуриваюсь от лучей солнечного света, льющихся из окна, и поднимаю руку, чтобы защитить лицо. Все еще сонная, я поднимаю голову и нахожу Брайани, обнимающую меня, пока она спит рядом со мной. Когда вспышки прошлой ночи рассеиваются в темной дымке, мое сердце отдается тяжелым ударом тоски. Ужас опускается к низу моего живота, и на мгновение я слышу, как крик моей матери эхом отдается в моем черепе.

Мои мышцы напрягаются, когда я задыхаюсь. Мама.

Я поднимаю взгляд к окну надо мной и прислушиваюсь к щелчкам и рычанию Рейтера, но все что я слышу, это обманчивое счастливое щебетание птиц. Мне необходимо остаться здесь, с Брайани, но оставаться где-либо слишком долго опасно. Нам также нужны еда и вода.

Лучше путешествовать ночью, когда прохладнее, но именно в это время Бешенные наиболее активны. Днем они кажется двигаются медленнее, их тела так же подвержены жаре, как и наши.

Легким пожатием ее руки я бужу Брайани.

Ее брови хмурятся, как раз перед тем, как ее глаза распахиваются, и она резко выпрямляется.

— Мама! Словно на мгновение потеряв ориентацию, она оглядывается по сторонам.

В воздухе пустота, густое удушающее облако тоски и страха, которое мы вынуждены вдыхать этим утром. Моя сестра вскакивает на ноги и спотыкаясь идет через здание, зовя нашу маму, как потерявшийся маленький ягненок. Держу пари, отрицание. Если она действительно хочет знать что произошло, все что ей нужно сделать, это посмотреть в окно на то что осталось.

Я собираю наши рюкзаки, в которых минимум припасов — пустая фляга, четыре палочки вяленого мяса, которых хватит только на завтра, и нож. Не обращая внимания на плач сестры, я скатываю одеяла и запихиваю их в пакеты, прежде чем передать одно Брайани.

— Тебя даже не волнует, что она ушла?

— Мне не все равно. Но нам скоро понадобятся еда и вода, иначе мы тоже будем мертвы.

— Я лучше тысячу раз умру от обезвоживания, чем снова пойду туда с монстрами!

— Они ушли, Брайани. Мы можем направиться на запад. Может быть, мы наткнемся на другой улей до наступления ночи.

— Тебе все равно! Если бы это было так… ты бы, по крайней мере, попыталась похоронить ее!

— Закопать что!? Мой гнев лопается прежде, чем я успеваю его намотать. Я провела всю ночь на лезвии бритвы, ожидая что вот-вот треснусь и сломаюсь, и вот моя сестра наконец-то вызвала мою ярость.

— Они, наверное, забрали ее кости!

Слезы текут по ее щекам, и она отводит от меня взгляд, принимая свою сумку с той же апатией, с какой несомненно принимает свои обстоятельства.

— Побереги свои слезы. Тебе понадобятся жидкости, когда солнце будет самым жарким. Я не хочу быть холодной с ней, но смерть моей матери сделала меня несчастным пастухом моей сестры, и я отказываюсь подводить ее. Остановившись на мгновение, я изо всех сил пытаюсь вспомнить жизнь в десять лет, невинность и наивность такого возраста, но четыре тяжелых года выживания сделали мое сердце слишком каменным, чтобы сопереживать ей. Тем не менее, я заставляю себя быть мягче. В конце концов, мы обе потеряли мать.

— Мы посмотрим, что осталось, и похороним ее.

Со слезами на глазах кивая, она вытирает мокрые щеки и просовывает руки через плечевые ремни своего рюкзака. Взяв ее за руку, я веду ее к двери и кладу ладонь на ручку, останавливаясь, чтобы перевести дыхание. Что бы ни лежало по ту сторону, это то, чему суждено быть, и я не могу вернуться и что-либо изменить.

Я не могу остановить ее.

Дверь тяжелее, чем раньше, и моя рука почти подгибается под ее весом, когда я толкаю ее, открывая навстречу пыли, разносимой ветром. Быстрый осмотр не показывает никаких признаков Бешенных, и я тихо крадусь вдоль здания, пока не достигаю того, что когда-то было главной дорогой через Палм-Спрингс.

Примерно в двадцати ярдах от нас лежит туша, изуродованная до такой степени, что я могу различить только небольшие лоскутки кожи и плоти поверх костей. Каштановые волны ее волос, перепачканные грязью и кровью, развеваются на ветру. Воздух застревает в моих легких, каждый вдох с трудом проходит через мое пересохшее горло, когда мы вдвоем приближаемся к ней. Брайани скулит позади меня, оттягиваясь назад, когда я сжимаю ее руку, как будто она не может заставить себя подойти ближе.

Я не принуждаю ее и не отпускаю, но продолжаю. С рыданием, стучащим в моей груди, я позволяю своим ногам нести меня ближе, пока я не оказываюсь над тем, что осталось от моей матери. Рядом с ее изуродованной рукой лежит порванная нитка бус — браслет, который Брайани сделала ей год назад.

Прежде чем я могу это остановить, мои колени ударяются о грязь, ладони распластаны передо мной, в то время как кислотный ожог желчи выливается у меня изо рта и выплескивается на землю. Мой желудок пульсирует от угрозы большего, несмотря на то, что голова говорит мне остановиться. Еще один снаряд попадает в мои пазухи, и меня подташнивает, когда он выходит из моего тела. Холодное и липкое ощущение охватывает меня, и в груди и животе становится пусто. Так же пусто, как и в моем сердце.

Тяжело дыша через нос, я поднимаюсь и смиряюсь с задачей похоронить ее.

Оглядываясь вокруг обломков и пепла зданий, которые нас окружают, мой взгляд останавливается на сломанной половине упавшего уличного знака. Я пробираюсь по выцветшим линиям того, что раньше было дорогой, чтобы поднять его, и постукиваю им по земле в поисках мягкого песка, пока не нахожу его на маленьком пятачке сразу за ореолом крови моей матери.

Металл впивается мне в руки, пока я разгребаю грязь, но час спустя я вырыла в основном неглубокую могилу. Кровь покрывает мои ладони там, где порезы и волдыри горят от попадания песка.

С разорванными штанами нога моей матери полностью обнажена и уже кишит маленькими мухами. Взяв ее содранную лодыжку в руки, я иду чтобы потащить ее к ближайшей могиле, но останавливаюсь, услышав звук рвущейся ткани. Прежде чем я понимаю, что это такое, я держу в руке оторванную конечность моей матери. В моей руке свисают нанизанные мясо и кости, от вида которых у меня кружится голова.

Очередной комок желчи подкатывает к моему горлу, но я подношу тыльную сторону ладони ко рту, чтобы перекрыть его, проглатываю комок и бросаю ее ногу в могилу. Вместо того, чтобы снова тащиться, я падаю на землю рядом с ней, кладу руки на самые покрытые плотью части ее тела и толкаю ее по грязи. Большая часть ее лица изъедена, и только одно глазное яблоко осталось нетронутым, изображение, которое будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь.

Ее тело переваливается через край ямы в могилу, ладони прилипли к земле, я зажмуриваю глаза, не желая смотреть на ее растрепанное тело, небрежно отброшенное в сторону. Не моя мать. Женщина, которая обнимала меня всю ночь, когда я слегла с лихорадкой. Те же самые руки несли нас с сестрой по суровой пустынной местности, почти без еды и воды, когда мы были маленькими. Та же женщина, которая сдержала троих Рейтов с помощью всего лишь лопаты, чтобы мы с сестрой могли перелезть через забор, когда бежали из нашего улья.

— Прости, мама, — шепчу я, хватая уличный знак рядом с отверстием.

Ослабевшими мышцами я разгребаю грязь, чтобы покрыть ее, чувствуя облегчение, когда больше не вижу ее тела. В этот момент Брайани наконец подходит, встает рядом со мной и опускается на колени у ее могилы. Она вдавливает бусины браслета в мягкую грязь в форме креста над своей могилой.

— Почему она это сделала? — спрашивает она, ее голос полон слез.

— Почему она думала, что выживет?

— Она была не права, Бри. Они сходят с ума, когда их впервые кусают. Помнишь Санчеса?

Он был стариком, который чинил вещи в нашем улье. Он соорудил ловушки вокруг нашего лагеря, чтобы не впускать Рейтов. Однажды ночью он, спотыкаясь, прошел через лагерь, болтая какую-то чушь, и напал на человека из нашего охотничьего отряда. Членам улья удалось усмирить его, и именно тогда они обнаружили два следа от укусов на его руке. Они вывели его за пределы улья, в открытую пустыню, и вернулись без него. Я почти уверена, что Санчес — причина, по которой на наш улей был совершен налет. Когда он умер, никто не потрудился построить новые ловушки.

— В любом случае, Санчес был сумасшедшим.

— Может и так, но он бы никогда ни на кого не напал. Со вздохом я смотрю на могилу моей матери, все еще чувствуя головокружение. До меня еще не до конца дошло, что ее больше нет. Это произойдет, когда пройдет шок и начнут нахлынивать воспоминания. Сейчас мне нужно преодолеть как можно больше миль между мной и этой могилой, потому что, когда боль, наконец, настигнет меня, я знаю, она вышибет из меня жизнь.

— Теперь ты готова?

Вытирая слезы, она кивает и кладет руку на могилу мамы.

— Вера, надежда и любовь. Моя мать всегда была религиозной, но не слишком. Она верила в Бога столько, сколько ей было нужно, и учила нас Библии так, чтобы мы не обижались.

Будучи медсестрой, до того, как обрушилась Драга, ее убеждения всегда были основаны на науке, но она каким-то образом освободила место для идеи Творения. В ее глазах Драга была Божьим наказанием за то, что все мы были такими глупыми. За то, что позволили политикам решать, что важнее всего на свете. Для общества, теряющего из виду вещи, которые были прямо у них под носом, в то время как они были заняты размещением собственных фотографий. Селфи — это термин, который всегда использовала моя мать. Мы с Брайани обычно смеялись над визуальными эффектами, которые она вложила в наши головы, о людях, останавливающихся, чтобы сфотографировать самих себя помимо разных вещей. Опасные вещи. Как у человека, который, по-видимому, сфотографировался рядом с Рейтом в начале вспышки, и ему откусили половину лица. Он не потрудился опубликовать фотографию, потому что умер на месте, но, по словам моей матери, около десяти версий трагедии, записанных ближайшими свидетелями, попали в то, что она назвала Интернетом — еще одна концепция, которую я не могу полностью понять.

Я не знаю жизни до Драги, так что для меня это просто эволюция. Наконец-то меня сбросил с вершины пищевой цепочки хищник покрупнее. В нашем мире это убить или быть убитым. Нет времени фотографировать.

Поднимая с земли свой рюкзак, я отмечаю положение солнца на небе. Я хватаю упавшую ветку дерева, около трех футов длиной, и отмечаю ее тень в грязи, обозначая с каждой стороны запад и восток. — Мы держим солнце за спиной, — говорю я Брайани.

— Что, если другие ульи нас не примут?

Ее беспокойство небезосновательно. Опасно приближаться к другому улью, так как многие из них убьют на месте, особенно тех, кто провел слишком много времени в Мертвых Землях. Это касается не только других ульев. Мародеры тоже прочесывают пустыню, в частности, в поисках женщин, потому что в наши дни женщин не хватает из-за Рейтов, которые захватывают, насилуют и в конечном итоге убивают их. Вот почему орда напала на нас троих. Три женщины, бродящие по пустыне, примерно так же опасны, как моя мать, бросившаяся на растерзание Разбойникам предыдущей ночью.

— Тогда мы продолжаем идти, пока не найдем тот, который подойдет.

Глава 4

Сегодняшний день

Испытуемым женщинам назначаются Чемпионы, с которыми они совместимы. А совместимость, по-видимому, означает: Чемпион не задушил указанную женщину полностью до ее смерти.

Медуза подводит меня к одному из двух стульев перед столом доктора Эрикссона. Он главный врач в Калико, ведущий исследователь, отвечающий за это конкретное крыло. Единственный человек в этой дыре, который пугает меня больше, чем кто-либо другой. Похоже, что Альфа Проект- его детище, и скользкая, яркая улыбка на его лице говорит мне, что он в восторге от новости о моей встрече с Валдисом.

Потирая руки, он напоминает мне ребенка, просящего свою мать взглянуть на подарки, которые она привезла домой для него. — Расскажи мне. Расскажи мне все.

На экране позади него изображение Валдиса, держащего меня за горло, было приостановлено, как будто в этой части нашей встречи было что-то особенно волнующее. Поразительно, какой маленькой я выгляжу рядом с чудовищем. Какая хрупкая и полностью в его власти.

— Нечего сказать такого, чего ты еще не видел. Вспышка боли ударяет в основание моего горла, где нежный синяк отмечает свидетельство моей встречи с ним, и я вздрагиваю, проводя пальцем по красной полоске, оставшейся позади.

— Ты понимаешь, что он мог начисто оторвать тебе голову. Как одуванчик!

Я подозреваю, что единственная причина, по которой он этого не сделал, была связана с тем фактом, что я нарушила одно из многих правил, используя его имя.

— Он этого не сделал. Что является первым шагом в переплетении.

Я бросаю взгляд на Медузу и снова на доктора.

— Связывание? Что это?

— Каждая деталь твоей встречи с Чемпионом была угрозой. Еда, которую ты ему предложила. То, как ты пахла. Тот факт, что ты женщина. Он не доверяет никому, кроме своих кураторов и конечно, исследовательского персонала. Так они остаются послушными. Лояльными.

Ублюдки. Они бросили меня в клетку со львом, ожидая, что меня съедят заживо.

— Он убивает без зазрения совести или раскаяния, вот почему нам пришлось тебя немного модифицировать.

— Изменить меня? В течение четырех лет в Calico меня использовали как морскую свинку. Каждый день тыкали иглами. Осматривали врачи. Постоянно наблюдали. Постоянное наблюдение. Кормили определенной пищей отдельно от других субъектов в этом заведении. Отдельно от моей сестры Эвен, которая работает в акушерском отделении больницы, помогая ухаживать за детьми и принимать роды. Никто ни разу не потрудился объяснить мне, для чего нужны эти тесты, а если я и спрашивала, то только один раз. Той ночью я подверглась электротерапии, которая сделала меня неподвижным на два дня. Сейчас я немного колеблюсь, задавая вопрос, но у меня почти возникает ощущение, что доктор подталкивает меня к этому вопросу.

— Что ты со мной сделал?

— Ты помнишь, там, в комнате, когда он тебя обнюхал?

Я помню, и я была совершенно уверена, что он получал удовольствие от ужаса, пульсирующего в моих венах в тот момент.

— Да.

— Это обонятельная привязка. Ты носишь в себе часть его ДНК, поэтому то что пахнет знакомо, подходит для него. Он сплетает пальцы вместе, поднимая их в демонстрации.

— Это как два кусочка головоломки, идеально складывающиеся вместе. Ему очень приятно.

— Он не казался успокоенным.

— Ну, многие из них отвергают вязку. Они склонны к подозрительности. Они осторожны. Это что-то вроде животного инстинкта, который поддерживает в них жизнь.

Если это правда, то нет причин, по которым я должна быть жива. Как он сказал, все во мне было угрозой.

— Почему нам не разрешается использовать их имена? Это, несомненно не их настоящие имена, потому что никого в этом месте не называют по имени при рождении. Для большинства они не что иное, как число, включая меня.

Его губы сжимаются в тонкую линию, и он упирается ладонями в стол.

— Позволь мне показать тебе.

Отвернувшись от меня, он возится с экраном позади себя, на мгновение делая его черным, прежде чем появляется новое изображение. На этот раз в движении.

— Это было записано всего две недели назад. Кадмус — один из трех чемпионов, как и Валдис, который никогда не проигрывал ни одного боя.

— Драка?

— Мы подготавливаем их к мутациям. Неудачные испытания на людях, которые… скажем так, больше не люди. Они очень выносливые. Их трудно убить. Поэтому мы держим их в узде, что в свою очередь, со временем делает их довольно жестокими. Если мы в какой-то момент окажемся скомпрометированы, альфы — наша единственная надежда выжить против них.

Эти люди обучены бросаться на пути смертельно опасного хищника? Неудивительно, что они взбешены.

Я возвращаю свое внимание к экрану, где молодая женщина входит в комнату с чуть большей грацией, чем я неся поднос, полный еды. Она ставит поднос на пол и отступает, скрестив руки перед собой. Что-то в ней кажется мне смутно знакомым.

Секундой позже тени оживают, появляется крупная фигура и делает шаг к ней. Глубоко в моем животе скручивается тошнота, напоминая, почему он решил показать мне это видео. Чтобы показать мне, что происходит, когда мы произносим их имена. Влага собирается на моих ладонях, когда я потираю руки, лежащие на коленях, трепет в груди заставляет меня слишком хорошо осознавать, что я нервничаю из-за того, что должно произойти.

Самец приседает к полу, чтобы понюхать еду, затем вскакивает на ноги и подходит к ней. Как ее, без сомнения, проинструктировали, она не двигается, даже почти не вздрагивает, когда он кажется, чувствует ее запах. На данный момент ее встреча гораздо более спокойная, чем моя. Как только он, кажется удовлетворен, он снова отступает от нее в тень. Я бы почти поверила, что она гораздо меньше нервничала, если бы не дрожь ее рук и быстрое поднимание и опускание груди. Она оглядывается на дверь.

— Продолжай, — говорит Медуза, подталкивая ее вперед, как пастух, гонящий ее навстречу волку.

— Хей? Нервно перебирая пальцами, она подходит ближе к тени. — Я Нила.

Имя вызывает знакомый отклик, и вспышка воспоминания проносится в моем мозгу. Яркий свет. Стерильные запахи. Испуганное выражение ее лица. Руки сложены вместе.

За исключением того, что эта девушка кажется гораздо более скромной той, что у меня в голове.

— Я… понимаю, что ты мой Чемпион. Звук ее голоса вырывает меня из воспоминаний. Еще один взгляд назад на дверь, и она чешет руку, явно чувствуя себя все более неловко из-за этой странной встречи. Ее лицо морщится, когда она прикладывает руку к животу, вызывая в памяти мои воспоминания о том, как меня тошнило во время моей первой встречи.

— Кадмус?

Чернота обрушивается на нее, отбрасывая назад, и мое сердце подскакивает к горлу. Зверь прижимает ее к земле и срывает с нее одежду. Через несколько секунд его широкая, массивная спина изгибается и движется в бесспорных движениях секса. Девушка кричит, и ее руки сгибаются и сжимаются по бокам, как будто это самая мучительная боль, которую она когда-либо испытывала.

Призрачные звуки ее криков эхом отдаются в моей голове. Образы проносятся в моей голове быстрой чередой. Воспоминания о тех криках проносятся в моей голове.

Доктор Эрикссон ставит его на паузу, как раз в тот момент, когда вооруженные солдаты Легиона входят в экранную комнату. Когда он оборачивается, приподняв брови, он не кажется особенно обеспокоенным. И близко не вызывает такого отвращения, как у меня, когда я думаю, как глупо было с моей стороны совершить ту же ошибку.

— Она первый и единственный субъект, который использует их имя… помимо тебя.

Шок сжимает мое горло, заглушая вопрос, бьющийся в моем мозгу. Что с ней случилось?

— Похоже, это влияет на них по-разному, и у нас не было роскоши тратить испытуемых на тестирование конкретного триггера каждого Альфы.

— Она мертва?

— Нет. Она жива. Когда она полностью поправится, мы намерены попробовать еще раз.

— Ты планируешь снова подвергнуть бедную девушку такому испытанию?

Его глаза прищуриваются, когда он смотрит на меня, и тогда я вспоминаю что это мужчина, который может легко решить мою судьбу щелчком пальцев. Если он так склонен, он мог бы сделать меня объектом эксперимента.

— Эта бедная девочка прошла здесь столько же специальных процедур, сколько и ты, и я уверен, что ты пробыла здесь достаточно долго, чтобы понять, какое это благословение.

Я верю. Я видела много девушек в послеоперационной палате, которых увозили после тестирования и больше никогда не видели. Другие попадают в еще одно экспериментальное крыло, где их оплодотворяют и заставляют рожать детей в третьем поколении. Это те, о ком заботится моя сестра, и насколько я понимаю, многие из них не доживают до второго триместра. Те, кто доживает, тоже могут быть мертвы.

— Как только произойдет связывание, что тогда? Похоже, это заведение не продается для «долго и счастливо», и если бы их интересовала беременность, они бы уже отвезли меня в акушерское отделение вместе с остальными.

Его губы растягиваются в усмешке, которая оставляет у меня неприятное чувство внизу живота.

— Это самая интересная часть всего этого. По счастливой случайности мы обнаружили, что альфы могут очень привязываться к конкретной самке. До такой степени, что они становятся гораздо более сговорчивыми.

— Как же так?

— Книги по истории, вероятно, бесполезны для вас, поскольку вы неграмотны, но задолго до вашего времени, столетия назад, были так называемые мальчики для битья. Вам знаком этот термин?

— Я думаю, совершенно очевидно, что это мальчики, которых выпороли.

— Да, ну это были мальчики, которых выпороли за проступки их принца. Видишь ли, во времена королевской власти никто не хотел наказывать принца, когда он переступал черту. Итак, был назначен мальчик для битья. И этот ребенок рос вместе с принцем. Они стали довольно близки. Как братья. Но когда принц повел себя плохо, последствия пострадали от его дорогого друга, что в свою очередь, помогло держать его в узде.

— Итак, эти альфы… ты используешь их, чтобы держать женщин в узде?

Он наклоняет голову, его невеселая улыбка шире, чем раньше.

— Нет, моя милая девочка. Тебя будут использовать, чтобы держать его в узде. Помогать обучать его. Видишь ли, Валдис, Кадмус и Титус доказали свою высокую эффективность против мутаций. Но когда дело доходит до набегов на ульи, они менее сговорчивы. Он пожимает плечами.

— Это следствие использования людей, которые никогда не были обучены и не рождены быть солдатами. Некоторые из них сбежали во время рейдов. Некоторых нам пришлось уничтожить на месте. Это становится очень дорогостоящим. Неэффективное использование ресурсов.

— Тогда зачем использовать их для набегов на ульи, если они такие ценные?

Его глаза сужаются, как будто я исчерпала свой лимит вопросов на сегодня, и он прочищает горло.

— Потому что повстанцы объединились с несколькими ульями. Во главе с одним из наших заблудших альф. Офицеров легиона отбирают, как клещей на дикаря. С каждым рейдом мы теряем все больше.

— Итак, ты собираешься использовать меня, чтобы держать его в узде. Это не вопрос. Это нелепое утверждение крутится у меня в голове.

— Да. Просто не кажется эффективным использовать их друг против друга. Кажется, для этого требуется новая переменная.

Смех вырывается из моей груди, и я бросаю взгляд на Медузу. Она даже не улыбается, что заставляет меня смеяться сильнее.

— Я не знаю, пропустили ли вы что-то на видео, но он не хотел иметь со мной ничего общего. Он пытался убить меня.

— И он мог бы. На самом деле, судя по всему, он, вероятно, должен был. Ты нарушила почти все правила. Это было катастрофой. Он наклоняется вперед, снова переплетая пальцы.

— Но он этого не сделал. Он позволил тебе уйти.

— Что я предполагаю, было кодом для я надеюсь, что никогда больше тебя не увижу.

— Боюсь, у него нет выбора. И у тебя тоже. В течение следующих нескольких недель ты будешь часами находиться с ним наедине в его камере. Ты будешь разговаривать с ним. Обеспечьте ему дружеское общение. Ты заставишь его смотреть на тебя как на нечто более ценное для него, чем его свобода.

— А если он этого не сделает?

Взгляд скользит к Медузе и обратно ко мне, он откидывается на спинку стула и закидывает ноги на стол.

— Шансы Альфы мутировать во время трансформации составляют около пятидесяти процентов, и из них только половина проходит обучение. Позвольте мне просто сообщить, что Альфа гораздо более ценен, чем наши подопытные женского пола. Почему еще мы выбрали бы вас , чтобы держать его в узде?

Глава 5

Четыре года назад

Мышцы на моих ногах горят, моя открытая кожа покраснела и распухла от неумолимого солнца. Пульсация внутри моего черепа отдается в глазных яблоках, и мне приходится так сильно щуриться, чтобы заслониться от слепящего солнечного света, что мои ресницы трепещут от усилия.

— Кали … Я не могу. Брайани спотыкается позади меня и падает в грязь. Она поднимается на ноги и снова плетется за мной.

— Я так… устала. И хочу пить. Ее голос стал хриплым, подтверждая точку зрения.

Три часа ходьбы, и мы не наткнулись ни на один улей.

Жара усиливает мое раздражение, в то время как разум подсказывает мне, что я подвела свою сестру. Возможно, она была права, захотев вернуться в заброшенный дом, где мы нашли убежище вчера. По крайней мере, там у нас была бы тень, и мы могли бы поискать источник воды.

Но Рейтеры в конце концов вернулись бы. Они как собаки, когда дело доходит до вынюхивания добычи, и я подозреваю, в конце концов они выследят нас. У некоторых настолько обостренное чутье, что они могут брать след, как ищейка.

— Пожалуйста. Просто … дай мне отдохнуть. Пару секунд.

Остановившись, я оборачиваюсь и вижу, что она держится за живот.

— Если ты отдохнешь, ты больше никогда не встанешь. Я отступаю назад, пока не оказываюсь рядом с ее согнутой фигурой, и завожу ее руку себе за шею, помогая ей выпрямиться. Дополнительный вес не только замедлит меня, но и сожжет всю оставшуюся во мне энергию. Альтернатива — ждать здесь, чтобы упасть в обморок, и проснуться от Бешенного, пирующего на нас двоих.

Мы должны продолжать двигаться.

— Ты видишь горы впереди, Брайани?

— Да.

— Нам нужно только добраться туда. Мы укроемся в скалах.

— У меня так кружится голова… и мой желудок… болит.

— Ты обезвожена и истощена. Обещаю, я поищу воду. Просто еще немного пройдусь.

Ленивый кивок, и она проталкивается вперед, увлекая меня за собой.

— Еще немного.

К тому времени, как мы достигаем гор, солнце скрывается по другую их сторону, предлагая некоторое облегчение. Прохладная тень — бальзам для моей обожженной кожи, когда я вытаскиваю Брайани на острые скалы. Один за другим мы взбираемся все выше, пока не оказываемся примерно в двадцати футах от земли. На этой высоте я нахожу изгиб в скале, где опускаю ее отдохнуть. Ей нужна вода. Нам обоим скоро понадобится вода.

— Я вернусь. Спрячься здесь.

Она кивает и прислоняет голову к каменной стене рядом с собой, делая долгие затрудненные вдохи. Иногда в этих горах в небольших лужицах собирается роса или дождь, особенно в тени. Обычно этого недостаточно, чтобы утолить нашу жажду, но, безусловно, принесет некоторое облегчение. Поднявшись выше, я получше осмотрю местность и возможно, смогу осмотреть ближайший улей.

Горы уступают место плоской поляне с небольшим каньоном внутри, и мой взгляд останавливается на растении. Там, где есть растительность, есть и вода. Я бросаюсь к небольшому участку опунций, мое сердце бешено колотится в груди. Я сделала это. Я нашла еду. Если бы моя мама была здесь, она бы одарила меня гордой улыбкой и сказала, что я унаследовала инстинкты своего отца, который всегда умудрялся добывать для нас еду.

Внутри сумки лежит пачка спичек. Те же самые спички, которые мы использовали для поджога здания напротив нас, чтобы отвлечь Рейтов прошлой ночью. Осторожно, чтобы иголки не попали на подушечку кактуса, я чиркаю спичкой и подношу ее к плоду, опаливая глохиды. Вернувшись в наш улей, мы захватили специальные перчатки из шкуры животного, чтобы протирать шипы, но в панике, чтобы опередить орду, мы не догадались захватить пару.

Мое внимание привлекает больше растительности, и примерно в десяти ярдах от нас находится участок побольше с плодами кактуса. Я карабкаюсь к нему, опаливая иголки, и достаю нож, чтобы срезать их, запихивая фрукты в свой мешок.

Другой объект плавает на периферии моего зрения, и повернув голову, я снова смотрю на то что несомненно должно быть миражом. Под низко нависающей скалой, окутанная тенью, стоит небольшая тинаджа, наполненная водой. Мои руки дрожат, когда я вытаскиваю флягу из сумки и бегу по камню к краю бассейна. Вода пузырится во фляге, когда я наполняю ее, и когда я делаю глоток прохладной жидкости, она практически шипит, преодолевая сухость в моем горле. Я давлюсь и выплевываю воду из-за того, что пью ее слишком быстро, но я снова наполняю ее и снова выпиваю жидкость.

От потрескивающего звука мои мышцы напрягаются. Я смотрю мимо бассейна на стены горы. Возможно, это какое-то существо.

Или дикая кошка.

Вряд ли Рейты на такой высоте.

Я торопливо наполняю флягу в третий раз, осматривая окрестности, и спешу обратно вниз по скале, туда, где все еще лежит Брайани, прислонившись к стене. Наверное, отключилась, поскольку она не двигается и не просыпается при моем приближении. Поливая водой ее сухие, потрескавшиеся губы, я бужу ее, и ее глаза почти вылезают из орбит, она тянется к фляге, жадно выпивая жидкость. Она делает паузу, чтобы перевести дух, и пьет еще.

Я достаю из сумки фрукт и разрезаю его пополам, предлагая кусочек Брайани. Мы очищаем фрукт от толстой кожуры и отправляем в рот. Сладкий вкус взрывается на моем языке, и я откидываю голову назад, закрывая глаза, пока смакую его, затем выплевываю семечки. Схватив второй фрукт, я разламываю его, снова делясь с Брайани, которая хихикает над тем, что как я предполагаю, является фиолетовыми пятнами на моих зубах, поскольку у нее тоже пятна.

После пяти фруктов прежний голод больше не терзает мой желудок.

— Мы возьмем с собой побольше и наполним наши фляги.

— Почему бы нам просто не остаться здесь?

Я смотрю мимо нее, осматривая камни.

— Я услышала шум с другой стороны. Может быть, дикая кошка. Хотя, я предполагаю, что большая кошка уже учуяла бы нас. Вероятно, просто маленькое существо. Тем не менее, я не могу избавиться от ощущения, что за нами кто-то наблюдает, и поскольку солнце еще не заняло горизонтальную позицию в небе, у нас есть время найти укрытие.

Брайани подталкивается самостоятельно и, кажется, меньше спотыкается, когда следует за мной по скале туда, где я нашла тинаджу. Она бежит к бассейну с водой, рядом с ней звенят все три фляги, включая ту, которую мы взяли из маминого рюкзака, и наполняет их. Все еще сосредотачиваясь на окружающей обстановке, я сжигаю иголки и набираю еще несколько опунций.

Когда что-то касается моей задней части шеи, я замираю со свистом выпуская воздух, который, я уверена Брайани не услышит из-за ее хихиканья и плеска в воде.

— Так, так. Что у нас здесь? Звук мужского голоса в гуще пустыни примерно так же ужасен, как слышать щелкающие звуки, которые издают бушующие, когда они возбуждены. Это предупреждение о том, что должно произойти что-то плохое.

Крик Брайани привлекает мое внимание к тинаджа, где другой мужчина направляет на нее пистолет.

— Пожалуйста. Не причиняй ей вреда. Ты можешь взять меня. Делай все, что хочешь, но, пожалуйста, не прикасайся к ней.

— Взять тебя? У меня уже есть женщина. Настоящая женщина, с мясом на костях. Какого черта я хотел бы быть с тобой?

Меня охватывает замешательство, на мгновение лишая дара речи. Меня учили, что каждый мужчина, который натыкается на молодую девушку в пустыне, представляет потенциальную угрозу.

— Вы двое вторгаетесь сюда на частную собственность. Этот фрукт. Тинаджа. Принадлежит моему улью.

— Мне жаль. Мы были… голодны. И хотели пить. Мы уйдем.

— Мне тоже жаль. Не могу отпустить тебя сейчас.

— Мы не принадлежим к другому улью. Мы принадлежали, но мы ушли. Я не говорю ему, что на нас напала орда, опасаясь, что он застрелит нас за возможное заражение.

— Зачем ты сделала такую глупость?

— Они были жестоки, — лгу я.

— Они избили нас.

— Не похоже, что ты сильно страдала, бока не съедены.

Мой взгляд скользит к Брайани, которая сидит, скрестив ноги, в то время как мужчина стоит на страже рядом с ней, опустив пистолет.

Давление с задней части моей шеи ослабевает, и я поворачиваюсь, чтобы увидеть, как мужчина засовывает пистолет в кобуру. Ему, вероятно, за сорок, судя по небольшой лысине, худощавого телосложения, в отличие от его мускулистого друга напротив нас.

— Вставай.

Может быть, он заберет нас в свой улей. Они не кажутся враждебными. Просто защищают, что в значительной степени является нормой.

Я не протестую, когда поднимаюсь на ноги, подхватывая свой рюкзак с земли.

— Не-а. Твои вещи остаются.

Идея оставить наши мешки здесь не очень приятна, но все же, ради укрытия и, возможно, большего количества еды, я делаю, как он говорит.

Мы следуем за Болди вниз по другой стороне горы, в то время как Бифи замыкает группу. Лагерь, состоящий из нескольких десятков палаток, расположенных по кругу у подножия горы, выглядит как их улей. Мое сердце воспаряет при виде этого. При мысли о том, что у меня есть дом. И снова люди. Судя по всему, множество людей передвигаются, выполняя различные задачи по приготовлению пищи и развешиванию одежды, заточке инструментов и освежеванию животных, которые привязаны к ветвям деревьев. Вероятно, это самый большой улей, который я видел за долгое время — в основном мужчины, конечно.

Я оглядываюсь на Брайани, которая следует за мной, и улыбаюсь, хотя она не отвечает на мой жест. Ее нахмуренные брови говорят мне, что она чувствует себя неловко. Осторожна. Возможно, мне тоже следовало бы, но я так отчаянно хочу все исправить для своей сестры, что не позволяю себе подобных мыслей.

Когда мы приближаемся к периметру, женщина с коротко остриженными волосами и гораздо более здоровым телосложением, чем у меня, обращает на нас свое внимание. Хмурое выражение на ее лице наводит меня на вопрос, то ли она недружелюбна, то ли удивлена, увидев двух молодых девушек, бродящих по пустыне.

Вместо того, чтобы идти к лагерю, мужчина ведет нас в другом направлении, прочь от скопления палаток и людей.

— Куда ты нас ведешь?

— Чтобы тебя накормили.

Мои мысли сами собой переваривают его слова, и я оглядываюсь на лагерь, когда мы входим в небольшую пещеру в соседней горе.

— Нам не нужна еда. Нам просто нужно немного поспать.

— Ты выспишься вдоволь. Поверь мне.

Когда мужчина сзади фыркает, я уверена что что-то не так. Мои опасения подтверждаются, когда мы останавливаемся глубоко в пещере, куда не проникает свет. Волосы у меня на затылке встают дыбом, и я чувствую, как рука Брайани скользит в мою.

Пламя оживает, как раз вовремя, чтобы я увидела большой объект, несущийся к нам. Мышцы напряглись, я не могу пошевелиться, когда животное бросается на нас двоих, и вздох срывается с моих губ. Это самый большой кот, которого я когда-либо видела.

Он останавливается на полпути и протягивает лапу, которая скользит по моей руке. Хлопнув ладонью по запястью, я отступаю на шаг и обнаруживаю, что животное привязано к толстой цепи.

— Что это? Я думала, ты привел нас сюда поесть? Непрекращающаяся дрожь сотрясает мои мышцы, в то время как мое сердце чувствует, как будто паническое бегство проходит через мою грудь.

— Я так и сделал. Я принес тебя сюда за едой… для кошки. То, что мы делаем с детьми, мы узнаем в Мертвых Землях.

Бифи смеется сзади, только разжигая мой гнев из-за того, что меня предали.

Холодные щупальца обвиваются вокруг моей шеи сзади, и я мысленно подсчитываю, как быстро они двое догнали бы нас, если бы мы проскочили мимо Бифи.

Сильный толчок сзади отбрасывает меня вперед, и кошка снова делает выпад. Я падаю на землю и бью ногой назад, задевая ноги моей сестры, в то время как смех обоих мужчин эхом разносится по пещере.

— Что вы, придурки, делаете? Женский голос привлекает мое внимание к женщине из лагеря, стоящей позади Бифи.

— Кормлю кошку, — говорит Лысый и фыркает.

— На что это похоже?

— Я почти уверена, что ты знаешь правила поиска детей.

— Давай. Только одна из них? Большая. Лысый придурок указывает на меня.

— Она более дерзкая, чем другая. Я бы с удовольствием посмотрел, как ее разорвут на куски.

Я бросаю на него свирепый взгляд и возвращаю свое внимание, чтобы увидеть, что женщина достала пистолет.

— Не заставляй меня стрелять в тебя, Кемпер. Ты знаешь, что я это сделаю.

— Я просто играю, Дина. Черт возьми, научись понимать шутку. Он тянется ко мне, но я не отвечаю. Вместо этого я шлепаю его по руке, хмурясь, когда поднимаюсь на ноги.

— Видишь? Дерзкая.

— Хорошо, — отвечает Дина залпом.

—Может быть, если нам повезет, она отрежет тебе ореховый мешок, пока ты спишь, и мы все увидим, как кошка разорвет его на куски.

Рука прикрывает промежность, он морщится.

— Ты больная женщина.

— И ты покойник, если еще раз подойдешь к этим девушкам. Ее взгляд падает на меня, и она мотает головой, призывая нас следовать за ней.

Бросив на Лысого еще один свирепый взгляд, я замечаю подергивание его глаз и изгиб губ, когда Дина выводит нас из пещеры. Мне нравится эта женщина. В чем-то она напоминает мне мою мать. Сильная и непреклонная.

Боль расцветает в моей груди при мысли о ней, и я подавляю ее, чтобы оставаться сосредоточенным.

Глаза следят за нашими шагами, когда мы следуем за Диной в маленький лагерь, где аппетитный аромат приготовленного мяса наполняет мой рот. Она ведет нас к двум большим валунам, установленным рядом с костром, где на вертеле вертится какое-то запеченное животное.

— Вы, должно быть, умираете с голоду.

Я стараюсь не выглядеть слишком нетерпеливой, когда киваю, но не могу оторвать глаз от мяса.

Отрывая от животного кусочки, Дина укладывает мясо на кактусовую подушечку без колючек и передает моей сестре. Она собирает еще на отдельную подушечку для меня.

— Я отдаю тебе свой паек на сегодня. Я сегодня много поела. Наслаждайся.

Опускаю взгляд, я даже не могу посмотреть ей в глаза, стыд голода подавляет мое желание вежливо отказаться.

— Спасибо. Мы благодарны.

Теплое, жирное мясо заполняет мой желудок, когда я запихиваю еду в рот, слизывая дымный привкус с пальцев. Остальные в лагере держатся на расстоянии, но я поймала взгляды пары молодых людей. Возможно, им за двадцать. Дина, похоже, одна всего из полудюжины женщин в соотношении одна примерно к четырем. Несколько маленьких детей бегают вокруг, поглядывая на Брайани, но я беспокоюсь о мужчинах.

Словно почувствовав это, Дина поднимает взгляд на единственного мужчину на другом конце лагеря, который наблюдает за нами, сидя и потягивая из фляжки.

— Не беспокойся о них. Я обещаю, что никто тебя не тронет. Им просто любопытно, вот и все. нечасто вижу молодых девушек, бродящих поблизости. Откуда ты взялась?

Нечестно что-то скрывать от нее, учитывая, что она предложила свою порцию еды. Я даже представить себе не могу такого, какой бы я была голодной, когда мы впервые сели за стол. Опунции принесли некоторое облегчение, но ничто так не утоляет настоящий голод, как мясо.

— Наш улей … на него совершили налет Рейтеры.

Она отводит плечи назад, выглядя подозрительно, и я качаю головой.

— Нас не укусили. Мы вырвались вперед них.

— Орда, что ли?

Кивнув, я запихиваю в рот еще один кусок мяса и слизываю жир с пальцев.

— Они забрали нашу мать.

— Жаль это слышать. Итак, вы двое…. Вы здесь совсем одни?

Взгляд на Брайани показывает, как она облизывает подушечку кактуса в поисках последних кусочков мяса, и я предлагаю ей один из двух кусочков, оставшихся на моей тарелке.

— Да. Только Брайани, моя сестра и я.

— Как тебя зовут, малыш?

— Калифея.

— Симпатичная. Ее глаза, кажется, оценивают меня на мгновение, прежде чем снова поднять на меня взгляд.

— Вы двое девственницы?

Вопрос застает меня врасплох, скручивая мой желудок от дискомфорта. Оглядываясь вокруг, чтобы убедиться, что никто не слышит, я не решаюсь ответить ей. Я знаю это слово, которым обмениваются парни в нашем улье и моя мать. Она всегда говорила нам, что тот факт, что мы никогда не спим с мужчиной, делает нас более подверженными риску в Мертвых Землях.

— Ты не обязана отвечать. Просто странно видеть двух девушек, которых еще не обчистили. Кажется, кто-то уже добрался бы до тебя. Может быть, она думает, что за нами охотятся мародеры. Или, что еще хуже, Легион. Я слышала о солдатах, которые совершают набеги на ульи, насилуют и убивают женщин и уводят мужчин.

— К нам никто не прикасался. Вообще. Мы девственницы.

По ее лицу пробегает тень хмурости или интриги, трудно отличить одно от другого.

— Интересно. Она бросает хитрый взгляд по сторонам и отбирает у животного еще по два куска мяса, раздавая каждому из нас.

— Пошли, ты должно быть устала. Я покажу тебе, где ты сможешь переночевать сегодня.

— Не хочу показаться неблагодарной, но мы надеялись, что сможем присоединиться к вашему улью.

— Это не мое решение. У нас есть ресурсы и еда, рассчитанные на размер нашей группы.

— Я умею готовить. А Брайани умеет читать и шить. Мы могли бы быть полезны.

Она вздыхает и оглядывается вокруг.

— Как насчет того, чтобы ты немного поспала, а я задам этот вопрос завтра на собрании со всеми. Посмотрим, что они думают.

Звучит лучше, чем всю ночь скитаться по пустыне с Рейтерами, идущими по нашему следу.

— Хорошо.

Дина ведет нас к палатке, в которой похоже, живут судя по смятым одеялам и разбросанным личным вещам.

— Извините за беспорядок. Не ожидала никаких посетителей.

Палатка достаточно велика только для меня и Брайани, если мы не будем плотно прижиматься друг к другу.

— Помнишь засранца из пещеры? Мы вроде как вместе. Разочарование на ее лице наводит на мысль, что возможно это не совсем по ее выбору.

— Сегодня я буду спать в его палатке. Вы двое можете спать в моей.

На долю секунды я задаюсь вопросом, были ли они двое вот так вместе здесь, на этих одеялах, но затем я вспоминаю скорпиона, который пробежал по моей ноге две ночи назад, когда мы разбили лагерь под звездами. Я заберу эти одеяла поверх этого в любой день.

— Спасибо тебе за все, Дина.

— Не за что, малыш.

Глава 6

Сегодняшний день

Маленькие синие, зеленые и серебряные бусины скользят по моей руке, когда я раскручиваю браслет, сделанный Брайани для меня. Поначалу мне пришлось выслушать много дерьма от других девушек, потому что украшения запрещены, но Медуза дала мне добро, и в конце концов остальные забыли об этом. Полагаю, у Медузы бывают свои моменты, но я бы ни за что не назвала эту женщину милой. В конце концов, я видела как она забила девушку до смерти, за то что та ответила.

Тонкий матрас моей койки едва прогибается, когда Роз садится рядом со мной. Второй этаж Крыла состоит примерно из тридцати палат размером с больницу, и в каждой палате каким-то образом умещается дюжина коек, а это значит, что здесь нет такого понятия, как время наедине или уединение. Мне повезло спать с Роз с первого курса, я видела как часто девушки приходят и уходят. Она на год старше меня и работает в транспорте, перевозя предметы из одного места в другое, поэтому она много видит и слышит. В отличие от моего, ее голова выбрита до черноты, которую снова побреют через неделю. Самкам в проекте «Альфа» разрешено отказаться от стружки. Вероятно, чтобы дать мерзким самцам что-нибудь, за что можно потянуть, когда они таскают их по своим камерам. Если бы не тот факт, что большинство девушек предпочли бы работать на мусоросжигательных заводах, чем быть отправленными в Альфа проект, я уверена, что мои длинные волосы были бы источником разногласий.

— Как все прошло? спрашивает она, вытаскивая сигарету из кармана своей униформы. Нам вообще не положено здесь курить, но у Роз что-то происходит с одним из инженеров, Кенни, который дает ей сигареты в обмен на услуги. Он в основном знает все входы и выходы компьютерной системы по всей больнице. Как бы я ни была склонна предостеречь ее от него, я нахожу их отношения ценными, а в этом месте ценные отношения — это то, что поддерживает в человеке жизнь.

— Ужасно. Подложив руку под голову, я вздыхаю.

— Он ненавидит меня.

Ее глаз прищуривается, когда она втягивает полные легкие дыма. Странно, что Медуза не чувствует его запаха, когда приходит проверять постель. Может быть, она вообще ничего не чувствует. Может быть, ее нос такой же каменный, как и ее сердце.

— Я беспокоилась о тебе весь гребаный день. Думала, что мне придется терпеть новую сучку-зануду.

— Спасибо за доверие. Я рада знать, что наша дружба так много значит.

Толчок к моим ногам, и она улыбается.

— Просто подшучиваю над тобой. Поворачиваясь, она складывает ноги, прижимая мои к углу моей кровати.

— Он огромный?

— Я не знаю, чем они их кормят, но это самый крупный самец, которого я здесь видела.

Раньше женщинам не разрешалось работать в Calico. Во время рейдов на ульи с крапивницей женщин считали бесполезными, они размножали больных и их убивали. Теперь их привезли сюда в качестве подопытных, для изучения разведения в третьем поколении в контролируемых экспериментах.

Опасались, что присутствие самок соблазнит не только охранников, но и отвратительных самцов, используемых в экспериментах, таких как Валдис. Забавно, как это превратилось во что-то для изучения, как и все остальное здесь. Голод. Лишение сна. Реакции на жару, холод, боль и удовольствие. Все проверено и соблюдено, и я не сомневаюсь, что эти мышцы тоже являются результатом экспериментов.

Широко раскрыв глаза, она закусывает губу и стряхивает пепел на ладонь.

— Ты видила его член?

С гримасой я скрещиваю руки на груди.

— Нет! Это была просто встреча.

— Мне пришлось отвезти Нилу в операционную после того, как она была с одним из Альф в первый день. Судя по звуку? Он чуть не разорвал ее пополам.

Теперь я помню Нилу с моего первого курса. У нас с ней было не самое лучшее начало, но в конце концов мы привязались друг к другу и даже стали друзьями. Пока ее не утащили на проект Альфа, и после этого я ее больше никогда не видела.

Это легко могла быть я, отправленная в комнату того Альфы.

— Да, кстати, спасибо, что заранее предупредила меня об этом. Возможно, было бы полезно узнать, что происходит, когда ты произносишь их имя.

— Вот почему он так набросился на нее?

Очевидно, Роз не знает всего, что происходит в этом месте.

— Да. Сегодня я совершил ту же ошибку.

— И? Что он с тобой сделал?

— Ничего подобного этому.

— Ничего? Она пожимает плечами и качает головой.

— Ну, это интригующе, ты не находишь?

— В Альфах нет ничего интригующего. Мой чуть не убил меня. Прижал к стене.

— Черт, Кали. Прости. Она единственная, кто называет меня здесь моим настоящим именем, в остальном мы обращаемся друг к другу по последним трем номерам, вытатуированным у нас на затылке.

— Дай мне посмотреть.

Высоко поднимая подбородок, я позволяю ей взглянуть на синяк на моем горле, который все еще нежен на ощупь.

— Господи. Ее губы кривятся, когда она проводит кончиком пальца по тому, что сейчас, вероятно, черно-фиолетовое месиво. Не то чтобы она не видела хуже, даже на мне. Иногда именно Роз отвозила меня обратно в мою комнату после еженедельных осмотров. Все, что я знаю, это то, что когда меня доставляют в один из экспериментальных кабинетов, там несколько секунд мучительная боль, и я просыпаюсь после того, как выздоравливаю. По ее словам, это никогда не бывает красиво, когда она впервые забирала меня.

— Судя по всему, он мог свернуть тебе шею.

— Почувствовала, что он хотел. Потирая рукой чувствительную плоть, я опускаю подбородок.

—Я должна заставить его … как и я. Если бы Медуза или доктор Эрикссон услышали, как я обсуждаю эксперимент, я уверен, что рассматривал бы одиночное или — лечение, которое они называют термо- или электро-терапией плохого поведения.

— Я даже не знаю, как по их мнению я собираюсь этого добиться.

— Прикоснись к его члену.

Нахмурившись, я качаю головой.

— Ты можешь хоть раз не быть одержимой мужскими гениталиями? Это серьезно.

— Как и я. Ты была бы удивлена что может сделать одно легкое движение. Возьми Кенни. Парень месяцами даже не смотрел на меня. А потом однажды? Я перевозила Беспульсного в мусоросжигательные печи. «Беспульсного» — так те, кого перевозят, называют инфицированного на поздней стадии после вскрытия.

— Он стоял позади меня, и я случайно задела его член. На следующий день? Мы целовались под лестницей.

Закрыв глаза, я раздраженно выдыхаю.

— Я не трогаю его член. В любом случае, я сомневаюсь, что он позволил бы мне приблизиться к нему.

— Насколько я слышала ты вероятно могла бы отойти на фут и почистить его.

— Где черт возьми, ты все это слышишь?

Ее щеки впадают от очередной затяжки сигаретой.

— Дерьмо ходит повсюду.

— Отбой! Голос Медузы гремит из дверного проема, и широко раскрыв глаза, Роз наклоняется вперед, затушив сигарету под кроватью, прежде чем вскарабкаться на свою верхнюю койку. Я замечаю, как она слизывает пепел с ладони, поднимаясь по лестнице, и меня бросает в дрожь от того, каким он должен быть на вкус, если судить по запаху.

Дюжая охранница обходит каждую койку, осматривая каждую кровать на предмет любых признаков нечестной игры, включая припрятывание еды, а в некоторых редких случаях и мальчиков из крыла Б. Это случилось только один раз, когда меня назначили, и насколько нам известно, тот мальчик мертв.

Когда она наконец достигает нашей с Роз койки, ее голова поднимается, глаза сканируют Роз, а затем меня. Мой — это всего лишь беглый взгляд, поскольку я не нарушила ни одного правила за последние пару лет.

Ничего такого, в чем она была бы посвящена, во всяком случае.

Я работаю на кухне в то время, когда меня не укладывают на каталку, и иногда я тайком таскала еду обратно для остальных, что привело к потере моего пайка почти на неделю, а некоторых и к одиночке. Неделя, в течение которой мне все еще приходилось служить своим собратьям-подданным, умирая от голода. В тот день я потеряла привилегию видеться с Брайани, поскольку она чуть не погибла, пытаясь защитить меня, и я надеюсь вернуть эти привилегии. Я мало что помню из этого, так как потеряла сознание во время допроса, и с тех пор я ничего не выносила тайком с кухни.

Свет выключается.

В пустыне нет места чернее, чем эта комната, когда гаснет свет. Я не вижу дальше собственного носа, поэтому когда Роз ударяется о край моей койки и что-то шепчет, чтобы привлечь мое внимание, я даже не знаю, куда смотреть.

— Дай мне свои пальцы. Указательный и средний.

— Почему?

— Просто сделай это.

Пыхтя, я провожу пальцами по краю кровати, как она просит, и жду, пока она постучит по ним в темноте. Ее рука обвивается вокруг моих пальцев, и она скользит ладонью вверх и вниз.

— Чувствуешь это?

— Да? И что?

— Вот как ты гладишь член.

— Какого черта вы двое делаете? Семь-один-один шепчет с соседней койки, ее настоящее имя Шошанна — она здесь чуть больше трех лет и работает в бригаде уборщиков. Милая девушка, но чертовски любопытная.

— Не лезь не в свое гребаное дело, — огрызается Роз и продолжает свои поглаживания.

Я не знаю, почему я ей позволяю. Может быть, так она чувствует себя полезной для меня за все те разы, когда я заступилась за нее, когда она только приехала. Это то, что друзья делают друг для друга в этом месте. Меня бы здесь не было, если бы кое-кто не заступился за меня.

— Ты уже закончила? Спрашиваю я, пытаясь казаться скучающей, но мой разум переполнен интригой. Нет ничего необычного в том, чтобы увидеть пенис мальчика, особенно в экспериментальных палатах. Иногда они показывают нам, если у них хватает смелости не попасться. Иногда мы видим, как обнаженные тела Без Пульса везут в мусоросжигательные печи. В нескольких случаях охранники делали девушкам предложения в обмен на услуги, такие как сигареты или дополнительный паек еды. Однако, по какой-то причине, они как правило, держатся подальше от девушек из Альфа проект, таких как я, и это просто прекрасно.

Я пытаюсь не представлять свои руки на Валдисе таким образом, но не могу отделаться от мысли, что с мужчиной такого роста я бы никогда не обхватила его пальцами за талию, даже если бы попробовала то, что она предлагает. Это было бы невозможно.

Опуская руку, я заканчиваю ее маленькую демонстрацию и переворачиваюсь на другой бок в своей кровати.

— Ты почувствовала, как сильно я сжала? Им это нравится. Чем сильнее, тем лучше.

— Разве это не больно?

— Может быть, но в хорошем смысле, я думаю. И они тоже любят, когда с их яйцами играют. И сосут.

— Ладно, я закончила этот разговор. Зажмурив глаза, я не могу стереть картинку, как я пытаюсь играть с Валдисом таким образом, и все, что я могу представить, это как эти большие ладони хватают меня за шею и прижимают к стене за то, что я прикоснулся к нему.

— Кроме того, мы не должны их трогать, — добавляю я, когда этот факт приходит на ум.

— Ты тоже не должена была произносить его имя, верно? Может быть, этому нравится девушка, которая нарушает правила.

В темноте я размышляю над ее словами и вспоминаю, как доктор Эрикссон сказал мне, что моя встреча прошла наиболее успешно, несмотря на нарушение ряда правил. Возможно, Роз права. Может быть, Валдис ценит нарушителей правил. В конце концов, именно поэтому я приставлена к нему. Держать его в узде.

— Я все еще не трогаю его член, — шепчу я в ответ.

Глава 7

Четыре года назад

Что-то вырывает меня из грез, и я резко выпрямляюсь, задыхаясь.

Дина стоит надо мной, прижав палец к губам.

— Шшш. Следуй за мной. Она тоже будит Брайани, и затянувшаяся темнота и холодный воздух показывают, что сейчас середина ночи.

— Что происходит?

— Ты хотела где-нибудь остановиться, верно? — шепчет она, хватая флягу, которую она закрепляет на груди.

— Я думала, мы собирались спросить о том, чтобы остаться здесь?

— Они не хотят, чтобы ты была здесь. Послушай, ничего личного, малыш. У нас просто нет ресурсов. На два рта больше, значит, на два меньше кормят.

Новость вызывает тошнотворное бурление у меня в животе, и я не могу даже смотреть на Брайани прямо сейчас.

— Итак, куда ты нас ведешь?

— Там есть место. Это безопасно. У тебя будет еда, вода, кров, все, что тебе нужно.

— Куда? И почему мы должны уезжать посреди ночи?

— Это прогулка на полдня. Пойдем, я тебе покажу.

Она удержала своего парня-садиста от того, чтобы скормить нас горному льву. Дала нам свой паек мяса. И позволила нам поспать несколько часов, по моим подсчетам, в ее собственной постели. У нас нет причин ей не доверять. Как бы ни было обидно уезжать, возможно, на следующей остановке на нас будет пялиться меньше жутких мужчин. По крайней мере, меньше тех, кто получил бы удовольствие, наблюдая, как лев разрывает нас на части.

Я поднимаюсь с кровати и выхожу вслед за ней из палатки.

На полный желудок идти пешком полдня сравнительно легче. Я опрокидываю флягу обратно, делая большой глоток воды, которую мы набрали в тинадже, прежде чем отправиться в путь. Дина вернула нам наши рюкзаки, так что у каждого из нас есть вода и маленькие кусочки вяленого мяса, которые Дина выкрала из продовольственных пайков. Я почти не вспотела к тому времени, как мы достигли неглубокой пещеры в склоне горы, всего после нескольких часов пешего похода.

Сбрасывая свой рюкзак на землю, Дина указывает нам расположиться на мягком ложе из прохладного песка внутри пещеры.

— Это то самое место? Спрашиваю я, хмурясь, когда плюхаюсь на песок.

— Подожди здесь. Сначала я должна поговорить с лидером улья. Я не хочу, чтобы он знал, что ты со мной.

— Почему?

— На случай, если он вообще капризничает. Просто присматриваю за тобой, хорошо?

Подтягивая колени к груди, я киваю.

— Хорошо.

С улыбкой она выходит из пещеры, и я смотрю на Брайани, которая рисует на песке маленькой веточкой.

— Я все равно не хотела оставаться в том месте. Мне нравится Дина, но другие мужчины были придурками.

— Бри! Я хихикаю при звуке ее ругани. Хотя наша мама довольно часто ругалась, никто из нас никогда по-настоящему не делал этого. Не то чтобы мою маму это заботило, если бы мы это сделали. Мне просто показалось неуважением ругаться в ее присутствии.

— Помнишь, когда мама нашла ящерицу в своем спальном мешке?

Мое тело содрогается от смеха при воспоминании о том, как наша мать прыгала вокруг, уверенная, что он забрался ей под рубашку.

— Я никогда не слышала, чтобы женщина изрыгала столько ругательств за считанные секунды.

Взрывы смеха Бри эхом разносятся по пещере, вызывая еще больший смех у нас обеих, пока я не сгибаюсь, ослабев от смеха, который в конце концов стихает до торжественных улыбок.

— Я буду скучать по ней. Дрожащим от слез голосом Бри вытирает глаза и снова хихикает.

— Самая быстрая ругательница на юге.

Я киваю, улыбаясь шире.

— Я тоже буду скучать по ней.

Гул и визг снаружи пещеры звучат так, словно автомобиль останавливается, и я прикладываю палец к губам, давая Брайани знак сохранять тишину. Движение у входа в пещеру привлекает мое внимание, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть трех мужчин, одетых полностью в черное. Маски скрывают их лица, а длинные черные трубки делают их похожими на какого-то монстра. Недружелюбного.

Легион.

Я карабкаюсь по песку к своей сестре и толкаю ее за спину, когда мужчины входят в пещеру к нам.

— Нет! Нет!

Загнанные в угол. Прижимая Брайани к земле, я бегу на четвереньках к промежутку между мужчинами, но один из них хватает меня за волосы, дергая назад. Раскалывающая боль пронизывает мой скальп.

Тем не менее, я сражаюсь, пинаю, бью кулаками и царапаю все, что могу, потому что после историй, которые я слышала я бы предпочла, чтобы у меня вырвали все волосы на голове, чем попасть в плен к Легиону.

— Отпусти меня! Отпусти нас!

Нас с легкостью вытаскивают из пещеры к машине, стоящей вдалеке. Дина стоит в стороне, где перед ней сложены ящики. Боеприпасы, банки с едой и пузырьки с лекарствами, насколько я могу разглядеть при беглом взгляде.

Я смотрю на нее в ответ со всей яростью, которая бурлит в моей крови.

— Что ты наделала? Что ты наделала! Извиваться и брыкаться бесполезно против моего похитителя, чья хватка вокруг моего тела — стальная.

— Что ты наделала?!

— Эй, ребята … вы ведь не причиняете им вреда, верно? — кричит она вслед охраннику, который заталкивает Брайани в кузов грузовика.

— Конечно, нет. С ними будут обращаться очень хорошо. Даже дурак мог уловить ложь в его тоне.

Задняя часть грузовика имеет поперечные прутья, как у клетки. Один сильный толчок отбрасывает меня на дно, металл царапает мои колени и сдирает кожу. Вздрогнув, я пытаюсь ползти, но дверь захлопывается у меня перед носом прежде, чем я успеваю до нее дотянуться. Хватаясь за прутья, я подтягиваюсь, слезы в моих глазах наконец вырываются наружу, когда я смотрю на женщину, которая предала нас.

— Слышишь это, малыш? Если бы я не знала, какой скользкой личностью она была, я бы приняла мимолетную хмурость на ее лице за раскаяние.

— С тобой все будет в порядке. Коленкоровый спуск — безопасное место. Больница. Там с тобой будут хорошо обращаться.

Глава 8

Сегодняшний день

Лифт открывается в темный коридор, и я снова смотрю прямо в кошмар. Стены колотятся и стучат, когда я прохожу мимо, направляясь к двери в конце коридора. Такой же, как и накануне.

Я пол ночи не спала, пытаясь представить, как бы я подошла к Валдису сегодня, как я могла бы разрушить его стены. Я конечно не последую ни одному совету Роз.

Все мое тело холодное и дрожит к тому времени, когда Медуза встает передо мной, чтобы открыть дверь.

— После вчерашнего, я полагаю ты хорошо разбираешься в правилах.

Правила вчера мне совсем не помогли, но я отвечаю:

— Да.

Прижимая руку к стене, она щелкает замком, и когда дверь открывается в темную комнату, мой желудок сжимается. Синяк на моем горле покалывает, когда я переступаю порог почти пустого помещения, которое кажется градусов на десять холоднее, чем коридор. На этот раз мне нечего ему предложить. Нечего сказать после вчерашнего нападения. И понятия не имею, чего от меня ждут, чтобы заставить этого мерзкого человека не хотеть видеть, как я понесу его наказание.

Из того, что кажется тридцатью, проходит пять минут, прежде чем я наконец сажусь на пол у ближайшей стены. Подтянув колени, я пробираюсь сквозь мысли, крутящиеся в моей голове, — темы для разговора, которые были бы для меня легкими, если бы Роз сидела напротив меня, а не шестифутовая машина для убийства. Я даже не могу разглядеть его, где он сидит в тени, чтобы понять, есть ли там кто-нибудь вообще. Только металлический аромат в воздухе, увлажняющий мой язык, дает мне знать, что он в комнате.

Секунды превращаются в минуты, пока молчание между нами не становится легче, чем пытаться завязать разговор, который вероятно, все равно для него не имеет значения. В тишине в моей голове всплывают воспоминания о прошлой ночи, когда я представляю, как Роз с высоты птичьего полета пытается научить меня гладить член. Изображение вызывает смех, и я прикрываю рот рукой услышав звук перемещения по комнате. Опускаю взгляд, прочищаю горло от любых других позывов, фыркаю один раз и прочищаю его снова.

В комнате снова становится тихо.

Проходит еще несколько минут.

Бездумным жестом я постукиваю пальцем по бетону в ритме песни, которую моя мать напевала, когда была маленькой. Под давлением, кем-то по имени Боуи и Queen, или что-то в этом роде. Da da da da-de da da. Da da da da da-de da da.

От скуки откидываю голову к стене, я тяжело вздыхаю и закрываю глаза.

Несколько минут спустя я слышу то же постукивание по комнате, слабое но узнаваемое. Тот же ритм. Требуется много лицевых мышц, чтобы удержаться от улыбки, и я не осмеливаюсь открыть глаза, опасаясь что он остановится.

Как будто поймав себя на том, что вторит моей скуке, он тем не менее останавливается, и мы снова сидим в неловком молчании друг напротив друга.

Так проходит еще несколько минут, и дверь наконец, щелкает спустя должно быть час, хотя кажется что дольше. Бесстрастное выражение на лице Медузы говорит о том, что ее не забавляет отсутствие у меня усилий в этом раунде. Пока мы идем по коридору обратно к лифту, она раздраженно фыркает.

— Для тебя важно вовлечь его в эти визиты.

— Заинтересовать его, как? Заставить его изнасиловать меня? Это то, что ты ищешь?

Ударяя пальцем по кнопке сильнее, чем необходимо, она рычит на меня в ответ.

— Следи за своим тоном, девочка.

Ужин — тушеное мясо и фасоль на воде с хлебом. Каждый день одно и то же, на все блюда, только мне везет. Большинство испытуемых не едят мяса. Это привилегия, предназначенная только для девушек, которые работают в Альфа программе, вместе с прической, но остальные не жалуются.

В основном они нас жалеют.

Я опрокидываю свою маленькую миску, пока не высохнет все до последней капли, и убираю свое место, прежде чем отправиться во двор. По углам нашего отгороженного двора стоят трое охранников, а за ними, конечно же, находятся Рейтеры, которые следят за тем, чтобы никто не попытался улизнуть в пустыню. Несколько лет назад девушка пыталась, судя по рассказам, которые я слышала. Ей каким-то образом удалось миновать Рейтеров, но по слухам, она погибла под можжевеловым деревом, где ее в конце концов выследили. Лужи крови навели солдат на мысль, что Рейтеры куда-то ее утащили, и от этой мысли у меня скручивает внутренности. Если бы я когда-нибудь оказался пойманной в одном из их гнезд, я бы предпочла быть съеденной заживо.

Как моя мать.

Даже спустя столько лет я все еще думаю о ней. Я все еще слышу ее крики с той ночи, когда она бросилась на растерзание монстрам. Все еще вижу краткую вспышку ясности на ее лице, когда я сказала ей, что люблю ее. Она бы никогда не выжила в таком месте, как это. Ее личность была слишком смелой, чтобы быть порабощенной, мысль, которая иногда меня позорит. Я уверена, что она предпочла бы встретиться лицом к лицу со смертью, чем получить указание развлекать одного из их убийц.

Я тоже скучаю по Брайани. Прошли годы с тех пор, как ее видела в последний раз. Обновления, которые я получаю, любезно предоставлены Медузой, когда она чувствует себя исключительно любезно, но в остальном мне остается только гадать, как она здесь держится. Как она выглядит в четырнадцать. Думает ли она когда-нибудь обо мне?

Жжение в уголках моих глаз грозит слезами, и я сморгнула их, прочищая горло. В этом месте нет места для слез, это то чему я научилась.

На другом конце двора одна из второгодниц толкает того, кто кажется новичком, к забору. На самом деле я не виню их за враждебность к новоприбывшим, потому что даже те, кто наполовину умирает от голода в пустыне, кажутся здоровее любой из девушек, застрявших здесь слишком надолго, но в этом трагедия этого места. В конце концов, мы все выглядим как смерть.

Второкурсница бьет кулаком в лицо новенькой, отчего в воздух взлетают брызги крови, и зрители подзадоривают ее. Я могла бы вмешаться. Я должна. Однако, если она умрет, ей будет лучше. Мне повезло, что я спала, когда на мне проводили большинство экспериментов, но есть такие, кто испытывает эту боль, находясь в сознании. Я узнала, что некоторые самцы проходят так называемые тесты на провокацию, которые в основном представляют собой жестокую тактику пыток, используемую для выведения альфа-гена из его спящего состояния. Некоторые из них довольно экстремальны и часто приводят к немедленной смерти.

Или, скорее, убийство.

В этом месте нет ничего более справедливого, чем смерть.

Прежде чем я пересекаю лужайку, драку прекращают охранники, и второгодницу уводят. Это другое последствие. Она не вернется.

Как только их утащат, они никогда не вернутся.

Глава 9

Четыре года назад

Я всматриваюсь сквозь прутья клетки, уставившись на огромное сооружение, стоящее передо мной. Многие здания, которые я видела, пришли в упадок или рассыпались от разрушений. Это один из немногих, который, кажется, преследует определенную цель — ту, которую мне еще предстоит определить. Дверь распахивается, чтобы показать солдата Легиона, который носит пистолет, пристегнутый ремнем к груди.

Я пытаюсь представить, чего мне стоило бы отобрать у него пистолет, когда я позволяю ему помочь мне спуститься с грузовика. Брайани следует за нами, спрыгивая в грязь, которая поднимается пылью у наших ног. В воздухе витает запах горелого мяса, который напоминает мне о животном, подвешенном на вертеле в лагере.

Я не могу думать об этом лагере, потому что это навлечет мысли о Дине, и я предполагаю, что эти солдаты не терпят такой ярости, которая побудила бы меня наброситься на что-нибудь.

Я уверена, что они пристрелили бы меня за это.

— Шевелись! Приглушенный голос солдата доносится громко и ясно, и как будто этого было недостаточно, он толкает меня пистолетом.

Когда мы направляемся к зданию, звук щелчков и стучащих зубов останавливает меня на полпути. Инстинктивно мои мышцы сжимаются вокруг груди, а разум готовится к бегству или драке. Еще один толчок сзади толкает меня вперед, пока мы не сворачиваем за угол, и источник звука подтверждается, где Рейтеры стоят, прислонившись к забору, рыча и протягивая руки ко мне и Брайани.

Я пытаюсь представить, почему эти солдаты позволили стольким собраться так близко, учитывая, что у них есть оружие, чтобы убить их.

При входе в здание нас встречает мужчина ненамного выше меня, с гладкими светлыми волосами и чисто выбритым лицом, который улыбается так, как будто рад видеть нас двоих.

— Привет!

В его голосе есть скользкая нотка, которая напоминает мне о мужчинах, которые однажды забрели в наш улей, притворяясь, что ищут укрытия. Они были такими же фальшиво дружелюбными, как и этот человек, и только когда моя подруга Сиенна пропала, мы определили что на самом деле они были мародерами. С этого момента никому больше не разрешалось входить в наш улей без того, чтобы его не пристрелили на месте.

— Добро пожаловать в Калико, — говорит блондин, складывая руки вместе.

— Вы двое, должно быть, устали после путешествия. Пойдемте, мы приведем вас в порядок и оденем. Он разворачивается еще до того, как мы подходим к нему, и ведет нас вверх по лестнице.

— Что не так с нашей одеждой? Спрашиваю я, не потрудившись последовать за ним. Осмотр внутренней части здания показывает высокие потолки со слишком ярким освещением и самые блестящие полы, которые я когда-либо видела. Настолько отполированный, что я вижу в нем свое отражение. Кто-то, должно быть, очень усердно работает, чтобы содержать полы в такой чистоте, и мне любопытно узнать почему.

— Что это за место?

Он пожимает плечами, оборачиваясь, и в его улыбке нет ничего искреннего.

— Тебя не инструктировали по дороге сюда? Когда я качаю головой, он смотрит на одного из солдат и продолжает:

— Это больница. Похоже, ты провела довольно много времени в Мертвых Землях. Его взгляд резко перемещается от ступней к лицу, и он поднимает бровь.

—Детей следует регулярно проверять на наличие признаков заболевания. Вы также выглядите слегка обезвоженным и недоедающим.

— Мы чувствуем себя просто прекрасно.

— Все равно, я бы хотел, чтобы ты пошла со мной.

— Мы бы предпочли просто уйти.

Преувеличенное моргание его глаз за следующей вымученной улыбкой — предупреждение, что его терпение такое же тонкое, как маска, которую он носит. Поднимая взгляд, он кивает, предположительно одному из солдат, стоящих позади меня. Прежде чем у меня появляется шанс развернуться, что-то острое впивается мне в шею, и я хлопаю по ней ладонью, вес моих рук тяжелый и слабый.

Я оборачиваюсь и вижу, как один из солдат приставляет иглу к шее моей сестры.

— Эй! Леа'хер'лон!

Каждое слово, вылетающее из моего рта, невнятно, и когда я наклоняюсь вперед, пол с грохотом обрушивается мне на лицо.

Пронзительная боль ударяет в мою голову, и я открываю рот для крика, который не срывается с моих губ. Вырывается только резкий вдох, и я моргаю, открывая глаза навстречу еще большему количеству этого ослепляющего света, со звуком звона в ушах. Я поднимаю руку, которая кажется затекла, кончики моих пальцев холодные и бесполезные, вялые, когда они касаются моих ушей. С моего запястья свисает трубка, и я иду по ее пути к прозрачному пакету, висящему на металлическом столбе рядом со мной. Поднимать другую руку не менее сложно, и моей попытке извлечь иглу, застрявшую в запястье, препятствуют слишком расслабленные мышцы, чтобы за что-либо ухватиться, но я вижу, что грязь, покрывавшая мою кожу, была начисто смыта, и я вдыхаю сладкий аромат лаванды на ее месте.

Сухость, хуже жажды, сжимает мое горло, и я кашляю, пытаясь проглотить немного слюны. Ощущение похоже на шероховатую поверхность кошачьего языка. Я лежу на белой кровати с белыми простынями в белой комнате с белыми стенами. Красные пятна выглядят как кровь, разбрызганная по ее поверхности, но я не могу представить, откуда.

Занавес откидывается, открывая стройную женщину со смуглой кожей, одетую в серую униформу. С ее волосами, выбритыми налысо, я знаю, что она женщина, только по ее лицу, на котором почти нет улыбки, когда она берет в руки сумку, свисающую с шеста. И груди, упирающиеся в ее рубашку.

— Еще пять минут, и ты будешь в состоянии идти в буфет ужинать.

Интересно, они и мне побрили голову, раз я ничего не чувствую.

Проглатывая комок, который никак не унимается у меня в горле, я поднимаю голову с подушки, смотрю, как она поднимает мое запястье и кладет туда какой-то холодный кусочек металла, прикрепленный к своего рода ожерелью, которое она вставляет в уши.

— Что такое буфет?

— Ш-ш-ш. Она на мгновение отводит взгляд, легким кивком головы, кажется отслеживая что-то, пока она прикладывает металл к моему запястью, затем она вытаскивает зажимы из ушей. — Первый этаж. Ты съешь немного тушеного мяса и полчаса погуляешь во дворе. Скоро самочувствие должно вернуться. У тебя вероятно, будет небольшая тошнота, но бульон поможет. Она говорит, как моя мать, когда мы заболели, так буднично излагая свои термины ухода за больными.

В моей груди нарастает чувство паники из-за информации, которую эта женщина не предоставляет.

— Моя сестра? Где моя сестра?

— Вы встретитесь с ней в столовой, а затем вас распределят по вашим койкам.

При этом я приподнимаюсь так сильно, как только могу, приподнимая половину своего тела над кроватью, прежде чем чья-то рука ложится мне на грудь.

— Не-а. Пять минут. Попробуй сейчас пошевелиться, и ты сама о себя споткнешься.

— Я хочу увидеть свою сестру.

— И ты это сделаешь. То, как она приподнимает бровь, также напоминает мне о моей матери, когда она отказалась вести со мной переговоры.

— Через пять минут.

Раздраженно вздыхая, я падаю обратно на подушки, раздражение растет быстрее, чем мое осязание.

— Что это за место?

— На что это похоже? Она поднимает доску с прикрепленным листом бумаги и ручкой, нацарапывая что-то, чего я не вижу.

— Я достаточно взрослая, чтобы знать, что внешность может быть обманчивой.

Она закатывает глаза и фыркает от смеха.

— Умная девочка. Кладя доску обратно на стол рядом со мной, она принимается расправлять вокруг меня простыни.

— Это исследовательский центр. Мы здесь, чтобы найти лекарство от Драги.

— И какую роль в этом играем мы с моей сестрой?

— Послушай, малыш, я всего лишь медсестра, которая следит за тем, чтобы ты проснулась. У меня нет ответов на все вопросы. Она разворачивается, чтобы уйти, и то ли усилием воли, то ли небольшой долей силы я могу протянуть руку и схватить ее за запястье, останавливая.

— Пожалуйста. Помоги нам выбраться отсюда. Нам здесь не место.

Убирая мои пальцы со своей руки, она качает головой.

— Детка, ты думаешь, кому-то из нас здесь место? Это лучше, чем умереть там. Она дергает головой, как будто свобода так близко, прямо за моим плечом, когда я знаю, что это не так. Это за стенами и охраной, и если я пройду мимо них, мне придется столкнуться с Бешенными.

— По крайней мере, там у меня есть выбор. И свобода.

— Если это то, что ты думаешь, ты недостаточно долго была одна. Похлопав меня по руке, она улыбается.

— Пять минут, и вы свободны , можете идти в буфет.

— Ты сказал это пять минут назад.

— Давай еще пять.

Тошнота скручивается у меня в животе, когда я протягиваю миску, наблюдая, как слишком хрупкая девушка, у которой тоже выбрита голова, разливает бульон с фасолью. Он переливается через край, смачивая лежащий рядом ломтик хлеба. Возможно, это первый раз, когда я недостаточно голодная, чтобы есть, или невыносимый запах, похожий на сточные воды, испортил мне аппетит.

— Дизентерия — это сука, — говорит девушка-служанка из-за прилавка, одетая в такую же желтую униформу, как у меня.

— Ты привыкнешь к этому.

Возможно, мое отвращение более очевидно, чем я думала.

— Кали! Кали! Знакомый звук, издаваемый моей сестрой, подавляет позыв к рвоте прямо на единственное блюдо, которое я, вероятно, получу сегодня, и я поворачиваюсь, чтобы увидеть, как она машет мне из-за стола, где она сидит с двумя другими девушками, которые выглядят примерно ее возраста. Предоставьте Брайани заводить друзей в этом месте.

Вид ее бритой головы притягивает мою руку к моей собственной лысой коже, и мне требуется некоторое усилие, чтобы не разрыдаться, когда я ковыляю к ней и сажусь на единственное свободное место за столом. Я замечаю, что она уже съела большую часть своей еды.

— Вот, — говорю я, пододвигая к ней свой поднос.

— Я еще не настолько голодная.

— Я в порядке. Она отодвигает его.

— Тебе не обязательно продолжать отдавать мне свои пайки.

— Тебе это нужно больше, чем мне.

— Я это съем! Одна из двух девушек за столом, тощая на вид, с запавшими глазами, тянется к моему подносу, но я вырываю его из ее рук.

— Нет. Я это съем.

— Это восемь-восемь-два и восемь-двадцать девять. Брайани проводит пальцами по задней части шеи, где я замечаю что-то черное.

—Я не могу вспомнить свой.

Отбрасывая ее руку, я замечаю красную, воспаленную кожу там, где чернилами был выведен номер, и прикасаюсь к задней части шеи, оставляя на кончике пальца немного прозрачной желеобразной слизи.

— Что они сделали? Спрашиваю я, собирая еще немного слизи, которую вытираю о форму, которую мне вернули в послеоперационной палате.

— Это твой номер. У каждого он есть. Тот, что называется восемь-восемь-два, поворачивается ровно настолько, чтобы я мог уловить часть номера, вытатуированного у нее под линией роста волос.

— Вроде как немного чешется. Брайани хихикает, притворяясь, что чешет его.

— Я не почувствовала этого, когда впервые проснулась, но теперь жжет.

— Это проходит, — отвечает девушка.

— Тебе нужно запомнить это. По крайней мере, последние три цифры, когда тебе звонят по громкой связи.

— Позвонить нам? Нахмурившись, я отламываю кусочек хлеба и запихиваю его в рот. Он пресный и соленый, но впитывает часть кислот, бурлящих в моем желудке.

— Для чего?

— Твое назначение на ночлег. Эксперименты. Для чего бы ты им ни понадобилась. Девушка смотрит мимо нас и подталкивает локтем свою подругу.

— Пошли. Давай выйдем на несколько минут.

— Ты просто хочешь посмотреть на мальчиков, — возражает ее подруга рядом с ней.

— Не делай этого!

— Делай тоже!

— Какие мальчики? Я оборачиваюсь, вглядываясь через окно туда, где маленький дворик огорожен забором, колючей проволокой, охранниками и Рейтами. Сбежать практически невозможно.

— Старшие мальчики рядом с нами. Восемь двадцать девятая собирает свою миску, а также миски своей подруги и Брайани и аккуратно складывает их.

— Ты когда-нибудь раньше видела пенис? — спрашивает она Брайани, и я протягиваю руку перед девушкой, прерывая ее пристальный взгляд, и щелкаю пальцами.

— Эй, ей не нужно ничего этого видеть. Тебе тоже.

Девушка пожимает плечами.

— Не моя вина, что они иногда нам показывают. Она встает из-за стола, и как будто между ними есть какое-то невысказанное понимание, Брайани хватает свой поднос и следует за ними, оставляя меня одну.

— Эй! Я запиваю бульоном немного ради желудка и запихиваю в рот кусочек хлеба, прежде чем выбросить поднос и тарелки в таз, установленный рядом с дверью. Толкая дверь, я следую за молодыми девушками во двор, хватая Брайани за руку.

— Тебе не обязательно идти с ними! Я упрекаю ее, и то, как ее глаза скользят в сторону, говорит мне что она смущена.

Вырывая свою руку из моей хватки, она гневно поджимает губы.

— Ты не моя мама! Ты не можешь указывать мне, что делать!

— Ты права! Я не твоя мать! Но она бы тоже не хотела, чтобы ты так себя вела!

— Ее здесь нет!

— Потому что она мертва!

— Она мертва из-за тебя!

Язвительность ее слов врезается мне в сердце, и требуются все усилия, чтобы не разрыдаться от ее слов. Иногда я забываю, что Брайани молода. Она не понимает, как разбиваются сердца от простых слов. Они слетают с ее языка практически без раскаяния, потому что никто никогда не говорил с ней таким образом. Я никогда не смогла бы заставить себя причинить ей боль.

Я ошеломленно стою минуту, наблюдая как она вместе с другими девочками устремляется к забору. За барьером собираются группы мальчиков в синей форме моего возраста и старше. Некоторые стоят вокруг и разговаривают. Другие курят. Некоторые стоят у забора, окликая девушек.

Охранник уводит мальчиков, успокаивая мой желудок, и я жду, наблюдая за своей сестрой с ее новообретенными друзьями. Они паркуются под деревом в углу двора, садятся в круг и хлопают в ладоши, играя.

Оглядывая двор, я замечаю, что все девушки выглядят одинаково: море лысых голов и желтая униформа, из-за чего отличить одну от другой практически невозможно. Даже Бриани не выделяется из них так легко, как я надеялась. Я никогда раньше не видела столько девушек и женщин в одном месте. Это как если бы они собрали всех до единого в мире и привезли их сюда. Вопрос в том, для чего?

Чтобы мои наблюдения не выглядели слишком очевидными, я иду через двор, отмечая, где что находится, выискивая дыры в заборах, валяющиеся повсюду предметы, которые можно использовать в качестве ступеньки для лазания. Или оружие против охранников. В этом месте нет ни единого способа сбежать.

Напротив моей сестры я прислоняюсь спиной к забору, откуда могу наблюдать за ней.

Я хотела бы быть такой невинной. Такой молодой и наивной. Слепым к опасностям, которые я вижу сквозь этот фальшивый саван. Каким блаженством было бы притвориться, что это такое место, где заводятся друзья и жизнь лучше, чем за стенами. Однако, судя по изможденному виду стольких из этих девушек, у меня возникает ощущение, что это не так.

— Зацени. У нас новичок!

Незнакомый голос сзади вырывает меня из моих размышлений, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть коренастую девушку, стоящую позади меня. Россыпь веснушек дополняет бледный тон ее кожи. Узкие глаза-бусинки, посаженные слишком близко, не кажутся такими уж дружелюбными.

— Какой у тебя номер, новичок?

Пожимая плечами, я поворачиваюсь, чтобы отмахнуться от нее, замечая, что моя сестра больше не сидит под деревом.

— Эй! Не игнорируй меня, сучка. Толчок сзади почти сбивает меня с ног, и я хмуро смотрю на нее в ответ.

— Отойди.

Она смотрит мимо меня, сложив ладони рупором по обе стороны от рта.

— Эх! Шестьдесят пять! У меня новенькая!

Следуя по траектории ее взгляда, мой взгляд останавливается на одном из детей постарше во дворе по соседству. Он отделяется от своей группы, незаметно отбрасывает сигарету в сторону и направляется к забору. Ярко-зеленые глаза и смуглая кожа с сильной челюстью, он выглядит на восемнадцать или девятнадцать, может быть. Красивый, но блеск в его глазах — сплошная проблема.

— Да? Давай посмотрим на нее.

— Вставай, — командует Веснушка.

— Отвали. Как правило, я не ругаюсь матом, если только кто-нибудь не сталкивает меня с обрыва, но после сегодняшнего я уже на полпути к подножию скалы.

Схватив в охапку мою униформу, она сильно дергает, поднимая меня на ноги. Мои мышцы, все еще слишком слабые от того наркотика, который мне дали, мало полезны в борьбе с ней. Наклонившись вперед, все что я могу сделать, это царапать ее руки, пока она тащит меня вдоль забора, почти стягивая рубашку к груди, где стоит мальчик.

— Прекрати! Прекрати это!

Она ведет меня вокруг дерева, и при первом звуке щелчков и рычания мои внутренности чувствуют, что вот-вот выплюнут то немногое, что я съела.

Я кричу, но моя подача не идет ни в какое сравнение с коллективным рычанием, которое становится все более возбужденным. Девушки вокруг меня смеются, когда Веснушка притягивает меня ближе, достаточно близко, чтобы я могла почувствовать небольшие спазмы боли, когда монстры царапают ногтями мою кожу.

— У тебя есть выбор, девочка. Позволь Рейтерам содрать с тебя кожу прямо здесь или потрогай барахло моего друга.

Ногти впиваются в ее кожу, я царапаю ее руку, и она отпускает меня.

— Ой! Сука!

Я падаю назад, и чья-то рука обвивается вокруг моей шеи, прижимая меня к забору, в то время как Веснушки шлепают и царапают мое лицо. Крики вырываются из моей груди. Жестокий смех в моем ухе усиливает мое разочарование, и мне удается отвести кулак. Собрав всю оставшуюся во мне силу, я бью им по лицу Веснушки, отбрасывая ее голову в сторону.

На секунду она выглядит ошеломленной, но ее взгляд становится холодным и убийственным.

— Давай, Ли. Ты позволишь ей ударить тебя вот так?! Парень крепче сжимает меня сзади, выдавливая воздух из моего трахеи.

Когда Веснушка делает выпад вперед, рука мальчика убирается, и я выворачиваюсь, уклоняясь от ее удара, и вижу что другой мальчик сбил нападавшего на землю, этот немного крупнее. Может быть, немного старше. Конечно, сильнее. Удар за ударом разбивает лицо парня в брызги крови, и даже Веснушка перестала гневаться, потрясенно наблюдая, как избивают ее друга. Другому мальчику удается перевернуть нападавшего, и они вдвоем катаются по грязи, собирая вокруг себя толпу мальчишек.

— Дерись! Дерись! Дерись! — скандируют мальчики.

Из ниоткуда появляются охранники в черной униформе на фоне синего моря, и я сосредотачиваюсь на мальчике, который помог мне. Тот, кто без колебаний помог мне. Тот, с серебристо-серыми глазами и золотисто-бронзовой кожей, которого оттаскивают двое охранников. На его место запрыгивает второй мальчик, нанося удары кулаками и ногами тому, кто напал на меня. Тот, что на земле, выбивает ноги из-под мальчика, и точно так же, как первые двое, они катаются по грязи.

Еще четверо охранников уводят двух парней, и Веснушка рядом со мной качает головой.

— О, нет, о боже, нет.

Поворачиваясь к ней и обратно к мальчикам, я смотрю в замешательстве. Ужас в ее голосе перекрывает ее слова, как будто она только что стала свидетельницей чего-то более ужасного, чем наблюдать, как ее подругу избивают оба мальчика.

— Что с ними будет?

— Я не знаю. По ее щеке скатывается слеза, которую она быстро вытирает, как будто не хочет, чтобы я видел.

— Они никогда не возвращаются, когда их утаскивают.

Глава 10

Сегодняшний день

Когда некоторое время назад были распределены обязанности по дому, я смирилась с тем, что буду работать на кухне, в надежде увидеть свою сестру. Каждый проходит через это в какой-то момент, но прошли годы с тех пор, как я в последний раз мельком видела ее здесь. Возможно, она приходит в другую смену. Может быть, девочки из акушерского отделения едят вместе. Иногда я представляю это: Брайани и друзья, которых она здесь завела, едят вместе. Смеются и рассказывают истории, такие же беззаботные, как любой день в пустыне. Как я ни стараюсь, представить ее лицо становится все труднее, детали, которые я когда-то запечатлел в памяти, медленно растворяются в обрывках забытых мыслей. Если бы не периодические обновления Медузы, я бы никогда даже не узнала, что она жива в этом месте.

Я протираю столешницы из нержавеющей стали, готовя кухню для следующей группы. Преимущества работы здесь в том, что я получаю дополнительный кусок хлеба после смены и воду, когда захочу. Я не из тех, кто отказывается от дополнительных услуг, потому что за четыре года я поняла, что то, чего не беру я, возьмет кто-то другой, но сегодня я не в настроении. У меня еще одна встреча с Железным гигантом, за которой последует восхитительное завершение с доктором Эрикссоном, которое официально испортило мне аппетит.

Я кладу хлеб в огромную раковину из нержавеющей стали, все еще на четверть заполненную пеной после мытья посуды, и наклоняюсь, чтобы вытащить пробку. Острый укол впивается в кончик моего пальца, и я сдерживаю проклятие, разглядывая срез сбоку. Кровь стекает по влажной коже, вытекая из значительной раны, которая, судя по глубине, когда я ее раздвигаю, вероятно, нуждается в наложении швов.

Всасывание из сливного отверстия привлекает мое внимание к ножу, оставленному одним из поваров Легиона. Предполагается, что у нас не должно быть доступа к такому потенциальному оружию. Повара готовят еду задолго до того, как мы приходим подавать ее, и ни разу они не были настолько небрежны, чтобы оставить нож. Вид этого пробуждает вспышки памяти, и я останавливаюсь в надежде погрузиться в эти странные образы, похожие на сон.

— Кали! Кали! Брайани зовет меня.

Я поворачиваюсь и вижу ее, лежащую на каталке рядом со мной. Стерильный запах отбеливателя и химикатов наполняет мои легкие, но ему не удается заглушить едкий запах смерти. Я протягиваю руку, подключенную к трубкам. Комната вращается слишком быстро. Надо мной нависает мужчина. В его руке скальпель, такой блестящий, что я вижу, как свет от огромной лампы надо мной отражается в стали. Из моей груди вырывается измученный крик.

Кажется, что это почти другой человек, но детали такие яркие. Я смотрю вниз на порез на моем пальце, из которого начала сочиться кровь, которая скапливается в раковине, окрашивая белые пенистые пузырьки воды для мытья посуды. Я поднимаю нож и прячу его в карман фартука, оглядываясь вокруг, чтобы убедиться, что никто из двух других кухонных работников не заметил, и сую палец под проточную воду, чтобы промыть порез. С полки рядом со мной я беру чистую сухую тряпку и оборачиваю ее вокруг раны, сильно сжимая, чтобы остановить кровь.

Если кто-нибудь найдет оружие, они воспользуются им, чтобы удалить с меня что-нибудь… что-нибудь безвредное, вроде пальца. Я однажды видела, как это произошло. Однажды девушка стащила скальпель из операционной, и Медуза приказала одному из солдат отрезать ей этим самым ножом большой палец. Тем не менее, нож — это подарок, и в таком месте, как Calico, нельзя игнорировать такие простые милости судьбы.

Глубокий ожог проникает в мою плоть там, где рана начала процесс заживления. В темноте почти ничего не видно, но я проделал отличную работу, ковыряясь в нем последние двадцать минут, пока сидела у стены в камере Валдиса.

Еще один день тишины.

Впрочем, я к этому привыкла. Он не беспокоит меня. Я не беспокою его. Никого не опрокидывают на спину и жестоко насилуют.

Рана — отвлекающий маневр, который мне удалось скрыть от Медузы по пути сюда, хотя альфы, которых мы встретили по пути, казались более возбудимыми, чем обычно. Как будто они чувствовали запах крови и вскрытой плоти.

Нож я спрятала в дырке в моем матрасе еще в номере. Возможно, я никогда им не воспользуюсь.

Тем не менее, приятно знать, что он есть.

Дверь со щелчком открывается, раньше, чем в прошлый раз, если только моя рана не отвлекает меня настолько сильно, заставляя думать, что это произошло раньше.

Руки Медузы сложены, подбородок высоко поднят, глаза полны всевозможного разочарования.

— Пойдем со мной. Позади нее солдаты Легиона входят в комнату, проходя мимо меня, когда я поднимаюсь на ноги.

Рычание и возня эхом отдаются внутри камеры, и я наблюдаю, как они толкают тень в углу.

— Теперь быстро. На этот раз голос Медузы менее терпелив, и я скольжу вдоль стены, не сводя глаз с солдат, которые спорят с темнотой комнаты. Как будто пытаешься связать тень веревкой.

Выйдя из камеры, я следую за Медузой к двери на противоположной стороне коридора, и мы вдвоем ждем там, пока Легион выводит Валдиса на цепях из его комнаты.

При свете он действительно выглядит как зверь, и я краду возможность изучить черты, невидимые в его темной камере. Небольшие участки волос на его груди, которые дают некоторое представление о его возрасте. Шрамы, намного больше, чем я видела раньше, разбросаны по его телу. Напряженные мышцы под его кожей, которые выглядят достаточно сильными, чтобы задушить всех нас сразу, если бы он захотел. А под шлемом у него на шее серебряная полоска, которую я раньше не замечала которая, похоже припаяна к шлему, как бы предотвращая его снятие.

— Что за лента у него на шее?

— Следопыт, — отвечает Медуза.

— Все альфы носят такой.

Он даже не удостаивает меня взглядом, когда проходит мимо.

— Что происходит? Спрашиваю я, убирая руку за спину, чтобы Медуза не заметила пореза.

— Куда они его забирают?

— Не обращай на это внимания. Она кладет руку на стену двери рядом с нами, и когда она со щелчком открывается, она машет мне внутрь.

Меня охватывает замешательство, когда я вглядываюсь в идентичную темную камеру и снова к ней.

— Что это?

— Доктор Эрикссон хотел бы посмотреть, как вы взаимодействуете с Титом.

Сердце подскакивает к моему горлу, я кашляю и давлюсь слюной.

— Еще один Альфа? Я … Я думала … Я думала, что связывание произошло потому, что я несу в себе часть ДНК Валдиса или что-то в этом роде.

— Что ж, добрый Доктор хотел бы проверить эту теорию. Сильный толчок сзади заставляет меня влететь в комнату и упасть на колени, и прежде чем я успеваю развернуться, чтобы убежать, дверь закрывается.

Стук в моей груди сбивает дыхание, а волоски на коже встают дыбом. Черт.

Взгляд прикован к теням, я слежу за движением, за малейшим подергиванием. По крайней мере, с Валдисом я выработала определенный уровень предсказуемости. Конечно, этот Альфа может слышать каждый мой вздох, наполненный тем же страхом, от которого прямо сейчас дрожат мои мышцы. Проглатывая сухость, я прочищаю горло и поднимаюсь на ноги, колени болят от падения и готовы подогнуться.

— Хей?

Пружины кровати скрипят, и огромная фигура выходит из темноты на свет из коридора. Он выглядит как точная копия Валдиса. Выше шести футов, его кожа покрыта немного другим рисунком шрамов, мышцы напряжены и выпуклы. Железный шлем покрывает его голову, придавая нечеловеческую варварскость его внешности. Он кренится ко мне, и волны паники пробегают по моему позвоночнику, когда я прижимаюсь спиной к стене.

Не двигайся! Мой мозг кричит у меня в голове.

Как и в случае с Валдисом, холодное железо его шлема касается моей кожи, когда он вдыхает мой запах. Теплые мозолистые руки скользят по моему плечу, напрягая мышцы. Он вытаскивает мою руку из-за спины, и прежде чем я успеваю остановить его, он находит мою рану. Он поднимает мою руку к своему лицу, и хотя я отдергиваю руку назад, он засовывает мой палец в отверстие для рта в своем шлеме. Влажный, шелковистый язык скользит по моей коже, и каждая клеточка внутри моего тела натягивается в ожидании момента, когда эта мерзкая штука прикусит и откусит мой палец начисто.

Мясистые губы обхватывают костяшку моего пальца, и он отводит мой палец назад, целуя горящий порез, прежде чем отпустить мою руку. Я отдергиваю руку так быстро, что она ударяется о стену позади меня, посылая болезненную вибрацию по моим костям.

Мурлыкающее урчание в его горле вызывает щекотку в моей груди, и у меня даже нет возможности выдохнуть, прежде чем он убирает мои ноги из-под меня. Воздух быстро движется вокруг меня, когда он несет меня через комнату и опускает на свою кровать.

Мягко.

Кровать прогибается под его весом, и он ложится рядом со мной, зажимая меня между собой и стеной.

Осторожно положив руку ему на бедро, я подтягиваюсь, чтобы перелезть через него, но он толкает меня обратно на матрас.

— Останься. Скрипучий тон его голоса мягкий, но пронизанный предупреждением.

Каждая клеточка внутри меня неудержимо дрожит, и я ложусь обратно, как он приказывает.

В конце концов, их губы не зашиты.

Грубые руки гладят мои волосы, мое лицо, и он придвигается ближе, прижимая меня к себе еще крепче. Я ожидаю, что он раздавит меня в любую минуту, придушит своим огромным телом, когда он насилует меня здесь, на своей кровати, прикоснется ко мне так, как ни один мужчина никогда не прикасался ко мне раньше.

Вместо этого он тихо лежит рядом со мной, его ладонь пробегает по мне скорее изучающим, чем сексуальным образом.

— Такая мягкая. Он кладет свою ладонь на мою, разминая мои пальцы, и только тогда я замечаю, какие большие у него руки, как легко они могли бы раздавить мои.

— Ты пахнешь цветами.

Хотя в его голосе слышна хрипотца, он кажется, скорее успокоен чем возбужден, как человек, у которого вообще не было большого общения с людьми.

Проходят минуты с его любопытными, хотя и не совсем насильственными ласками, пока дверь со щелчком не открывается, заливая камеру вспышкой света, и Титус откатывается от меня. В комнату входят два солдата Легиона, и он одной рукой прижимает меня к стене, рыча на них в ответ, как будто он… защищает меня.

Солдаты наклоняются вперед, направляя на него свои пистолеты, и я замечаю, что острые кончики на концах — не стволы ружей, а что-то вроде копья.

Титус рычит, опускаясь на все четвереньки, и замахивается на солдат, которые обходят его удары. Не прошло и минуты, как он рухнул, дергаясь и постанывая.

Щелкая пальцами в мою сторону, солдат Легиона переступает через Альфу и протягивает руку. В тот момент, когда я протягиваю руку назад, его ноги взлетают в воздух, и солдат шлепается на пол. Мой пульс учащается, когда я смотрю, как Титус карабкается на него, но он не успевает нанести ни одного удара, прежде чем второй солдат бросается к этим двоим и снова наносит Титусу удар.

Массивная рука отведена назад, Титус падает, как железная статуя, рушась на пол.

Моя нога непрерывно дрыгается, пока я сижу перед доктором Эрикссоном, который перематывает видео моего общения с Титусом.

— Видишь? Вот. Вот та защитная природа, о которой я тебе говорил.

Голова наклонена вниз, я поднимаю только свой пристальный взгляд к экрану, на котором он поставил на паузу изображение Титуса. Плечи расправлены, руки сжаты в кулак, он выглядит готовым к драке. Я представляю, что за этим шлемом скрывается убийственный взгляд, соответствующий его позе.

— Это не проблема с объектом женского пола. Это Валдис. Он играет со мной. Нахмурив брови, он сидит, потирая свой гладкий подбородок.

— Возможно, нам придется снять шлемы. Это могло бы помочь им акклиматизироваться.

— Они прикреплены постоянно?

— Не навсегда, но им не разрешается их удалять. Однако, в духе тестирования переменных, возможно, мы посмотрим, является ли это фактором. Он фыркает, прижимая палец к губам.

— Я подумаю об этом. Предоставление им слишком большой свободы создает неправильное впечатление.

Свобода? От того, что не нужно носить тяжелый кусок железа днем и ночью? Я не утруждаю себя тем, чтобы сказать ему, что у него смешались свобода и человечность.

— Почему ты отправил меня туда с ним? Титус?

— Титус отверг назначенную ему женщину. Мы подумали, что попробуем перекрестное переплетение, чтобы посмотреть, было ли с тобой что-то не так.

Его слова врезаются мне в грудь, когда я осознаю, насколько я ничтожна. Что меня могли бы бросить в другую клетку, как мышь, которую делят змеи.

— Отверг ее? После его нежного общения со мной мне трудно поверить, что Титус мог что-то отвергнуть.

— Да. Не хотели бы вы посмотреть запись?

— Нет. Боже, нет. Последний клип, который он мне показал, привел к кошмарам о том, как меня разрывает пополам Валдис.

— Она… она мертва?

— Не мертва, нет.

— Он ее изнасиловал?

Он качает головой, и, заметив хмурое выражение на его лице, я не утруждаю себя расспросами.

— Ее вклад в проект «Альфа» больше не нужен.

Ее не изнасиловали. Ее не убили. Но случилось что-то, из-за чего она больше не нужна. Мое предположение? Девушка теперь бесполезна — это единственный раз, когда тело выводят из эксплуатации в этом месте, если только они не мертвы, а это следует вскоре после бесполезности.

— Как вы с Титусом взаимодействовали ранее? Эта история с пальцем? Доктор Эрикссон поднимает подбородок, глядя вниз, туда, где мой палец уткнулся мне в колени.

— Я… порезалась.

— Могу я посмотреть? Он протягивает руку, и я с трепетом накрываю его ладонь своей. Взявшись за его кончик и основание, он поворачивается перед собой, осматривая рану.

— Это довольно глубоко. Похоже, что могли понадобиться швы. Как тебе удалось сделать такой чистый крой?

— Я… была … Я… Я бросаю взгляд на Медузу, чьи глаза сужаются, когда я, запинаясь, объясняю.

— Открывала один из ящиков на кухне. Гвоздь торчал.

Его брови подергиваются, и он скрещивает руки на груди.

— В следующий раз, когда ты получишь травму, которая вызовет значительное кровотечение, дай мне знать. Мы имеем дело с человеческими существами, которым нравится кровопролитие. Он, несомненно, почувствовал это через всю комнату.

Несомненно.

— Если моя связь с Валдисом, почему Титус не отверг меня?

— Ах, у нее пытливый ум ученого. Это замечательная черта. Он наклоняет голову, его губы растягиваются в сальной, змеиной улыбке.

— Жаль, что ты женщина. Но в любом случае, действительно, почему. Мы решили протестировать Титуса, потому что он, кажется, необъяснимо предан Валдису.

— Как же так?

— Во время тренировки он несколько раз вставал перед Валдисом, как будто защищая его. Не то чтобы Валдис нуждался в особой защите. В конце концов, он наш лучший боец.

— От чего он его защищал?

— Кадмус. Поэтому, естественно, мне показалось, что он хотел бы защитить тебя. Что означает, что твой запах силен. Достаточно силен, чтобы я был уверен, что Валдис просто упрямится.

— Откуда ты знаешь, что это упрямство? Может быть, я ему действительно не нравлюсь.

— Что ж, это то, что мы намерены протестировать следующим, моя дорогая.

— Как?

Его улыбка становится еще шире, и я почти вижу, как капает яд с его слишком белых зубов.

— Видя, как он ведет себя, зная, что ты будешь наказана за его действия.

Глава 11

Четыре года назад

Издалека я наблюдаю, как Брайани дергается от смеха, сидя под деревом со своими новыми друзьями. Я ношу синяки от драки, в то время как она ведет себя так, как будто никогда раньше не была с девушками своего возраста, наслаждаясь легкомыслием светской беседы, в то время как рядом расхаживают разъяренные девушки. В нашем улье было несколько девочек примерно ее возраста, от которых она избегала, но здесь, похоже, ее с каждым днем становится все больше. Нас поселили в одном бараке, так что я слышу, как она по ночам хихикает и шепчется с ними. Я несколько раз пожурила ее, а на следующее утро проснулась от неприязненных взглядов и еще большего количества холодного отношения.

Я не хочу ревновать, но я скучаю по ночам, когда она хихикала и шепталась со мной. Я завидую ее чувству принадлежности к этому месту, которое, кажется, отвергает все во мне. Мне нужна моя сестра.

Мой номер набирается монотонным женским голосом из динамика. Номер Брайани следует за моим, и она поднимает подбородок. Я удивлена, что она действительно услышала его сквозь девичью болтовню. Оттолкнувшись от своего круга, она пересекает двор по направлению ко мне, и впервые примерно за неделю мы с сестрой гуляем без присмотра в толпе.

— Как ты думаешь, что это? — спрашивает она, оглядываясь назад, как будто проверяет, не забыл ли кто ее в последнюю минуту.

Пожимая плечами, я пытаюсь не дать своему раздражению взять верх надо мной. Это максимум, что я получила от Брайани за последнюю неделю.

— Возможно, наши задания.

— Надеюсь, я получу обязанности мусорщика. Восемь девяносто шестой говорит, что это весело и легко. Все, что ты делаешь, это копаешься в одежде и ищешь что-нибудь ценное.

Я люблю свою сестру, но молодость делает ее наивной.

— Ты видела тела, которые катают на кроватях, Бри? Ты копаешься в вещах мертвых людей.

— Это больные люди. Те, кто был заражен Драджем.

— Нас тошнило, когда мы приехали? Я хватаю ее за руку, заставляя остановиться.

— Не будь глупой. Разве ты не знаешь, что это за место? Почему мы здесь?

— Ты не будь глупой! Высвобождая руку, она хмуро смотрит на меня в ответ.

— У нас нет выбора, так почему бы не воспользоваться этим наилучшим образом? Так всегда говорила мама. Извлекай максимум пользы из любой ситуации.

Я ненавижу, когда она швыряет нашу мать мне в лицо, и я знаю, что она винит меня в ее смерти.

— Не здесь, Брайани. Ты должна быть осторожна здесь. Держи ухо востро.

— Хочу! Она прижимает пальцы к глазам, насмешливо расширяя их.

— Видишь?

В некотором смысле мне жаль Брайани. По крайней мере, когда я была ребенком, наш улей был сильным. Я могла а часами играть, не беспокоясь о налетах и мародерах, потому что в пустыне их было все еще довольно мало. За мной наблюдала не только моя мать, но и мой отец. Он умер, когда Брайани была младенцем, в результате нападения посторонних, из-за чего моей матери пришлось быть вдвойне бдительной. У Брайани никогда не было полноценного детства. Ее игра проходила под бдительным и строгим присмотром моей матери, обремененной не только монстрами, которые стремились разорить нас, но и мужчинами постарше, которые жаждали нас для размножения.

Качая головой, я ухожу от нее в сторону кабинета руководителя нашего барака. Ее зовут госпожа Элспет, это высокая и коренастая женщина со строгими глазами, которую я привыкла называть Медузой. Еще одна деталь, на которую Брайани, похоже, не обращает внимания, — это тот факт, что это место управляется как тюрьма. Такие места мама показывала нам в книгах, где плохие люди были заперты вдали от хороших.

Единственное, что мы не сделали ничего плохого.

Оказавшись в офисе Медузы, мы садимся на стул перед ее маленьким, но опрятным столом.

Она скрещивает свои пухлые пальцы, и я не могу не задаться вопросом, откуда в этой женщине столько мяса в этом месте. Охранники, конечно, могут получать больше еды, чем мы, но пустыня в целом всегда находится в состоянии голода.

— Вы распределены по своим обязанностям. Вы должны явиться прямо туда, когда покинете мой кабинет. Через два дня вы получите постоянное назначение в казарму.

— Постоянные казармы? Я переключаю свое внимание на Брайани, замечая, как внимательно она, кажется, слушает, пристально смотрит на Медузу и нервно сжимает руки на коленях, как будто она внезапно занервничала.

Взгляд Медузы падает на мою сестру.

— Тебя назначили акушером. Другое крыло. Другие казармы. Как машина, ее взгляд перемещается на мой, в нем нет ни капли сострадания или понимания того, что нам с сестрой нужно оставаться здесь вместе.

— Ты будешь работать на кухне и останешься в исследовательской работе. Это крыло.

Качая головой, я делаю все возможное, чтобы подавить панику в моем горле, которая начала пробиваться в мои глаза.

— Мы… моя сестра и я… должны оставаться вместе. Мы хотели бы остаться в тех же казармах.

Глаза женщины сужаются, выражение лица непреклонное.

— Боюсь, это невозможно.

— Я должна присматривать за ней. Я должна оберегать ее. От других.

— Твоя сестра хорошо приспособилась. Мне кажется, это за тобой нужно присматривать.

— Пожалуйста. Не разлучай нас.

— Это не мое решение. Стоя рядом с ней, она поднимает предмет, который, кажется, сделан из дерева, и прижимает его к черной подушечке. Щелкая пальцами, она смотрит на мою сестру, которая без колебаний кладет руку на стол. Женщина прижимает предмет к тыльной стороне ладони, и вот так на нем большими печатными буквами выбивается OBS. Медуза хватает второй предмет и также щелкает пальцами в мою сторону. KTC отпечатан на моей коже, и я провожу пальцем по чернилам, которые не размазываются.

— На этом все. Вы свободны.

— Но… могу ли я…. Могу ли я тоже пойти в акушерство? Если меня назначат на ту же рабочую зону, меня отправят в те же казармы.

— Нет. И больше никаких вопросов.

— Пожалуйста…

— На этом все. Ее глаза горят раздражением, когда она говорит сквозь стиснутые зубы.

За ту неделю, что я здесь, я узнала одну вещь о Медузе: я не хочу быть на ее плохой стороне.

С легким кивком я поднимаюсь со стула, и Брайани следует за мной из офиса. Шаркая за мной, моя сестра едва поспевает, когда я шагаю по коридору, отчаянно пытаясь скрыть слезы, наполняющие мои глаза.

— Подожди! — окликает она меня сзади.

— Кали, подожди!

При звуке моего имени я останавливаюсь и тяжело дышу, чтобы сдержать слезы.

— Все будет хорошо. Со мной все будет в порядке, хорошо? Я могу позаботиться о себе.

Слезы текут по моим щекам при мысли о том, что теперь мне придется разорвать единственную роль, которую я знала с тех пор, как Брайани была маленькой и могла поместиться в моих объятиях. Единственная роль, которая заставляла меня чувствовать себя важной и нужной в этом мире, которая кажется, отказалась от идеи семьи. Я не сопротивляюсь и не спорю, когда она наклоняет голову, чтобы привлечь мое внимание, брови приподнимаются в ожидании.

Ради нее я киваю и вытираю слезы.

— С тобой все будет в порядке.

Глава 12

Сегодняшний день

Солдат Легиона стоит в дверях черного хода на кухню. Он выглядит неуместным, потерянным, осматривая комнату из-под своей маски, которую большинство из них носит, как будто что-то ищет.

Раскладывая консервы на низкой полке, я смотрю на него, нахмурившись.

Он снимает маску, открывая чисто выбритое, в чем-то красивое лицо мальчика, который на самом деле не мальчик. Возможно, на пять или шесть лет старше меня. Мы не часто видим их лица. Все они выглядят одинаково в своей униформе, если не считать разного роста. Легко забыть, что под их костюмами спрятан реальный человек.

— Могу я вам чем-нибудь помочь?

Иногда офицеры легиона просят кусок хлеба или что-нибудь выпить. В таком случае это не считается воровством, и мы должны предложить им все, что они попросят, пусть и за счет другого, оставшегося на ночь без пайков, но большинству из них все равно.

Легион здесь практически неприкасаем.

— Стакан воды, — говорит он, прежде чем его язык скользит по губам.

— Сейчас.

Без каких-либо дополнительных подсказок я поднимаюсь с пола и спешу к раковине. Вода льется из крана в ожидающую чашку, которую я держу под струей. Когда я впервые приехала сюда, я никогда раньше не видела настоящей рабочей раковины. Это всегда были несколько бесполезные конструкции, найденные в заброшенных зданиях. Насколько я понимаю, вся эта больница питается от огромных солнечных батарей, которые также питают город за стеной больницы. Конечно, я таких не видела. Нам не разрешено выходить за пределы стены, не говоря уже о том, чтобы нарушать безопасность того, что как мне сказали, является раем в Мертвых Землях.

Некоторые говорят, что Шолен — это миф, поскольку почти каждый город был разрушен из-за распространения возбудителя Драги. Тем не менее, я верю, что он там есть. Где еще мальчики, подобные тому, что стоит передо мной, с самодовольной ухмылкой принимая предложенный напиток, научились бы так привыкать к тому, что другие прислуживают им?

Конечно, в Мертвых Землях все не так. Там мальчик, который не знает, как самостоятельно добыть воду, умирает от жажды. Вот так просто.

Не сводя с меня глаз, он подносит чашку ко рту, пока я жду, чтобы забрать ее у него. Отводя взгляд, я пытаюсь не обращать внимания на неприятный комок в его горле, когда он залпом выпивает весь напиток. Когда он выпил, он протягивает чашку мне.

— Еще один.

Поджав губы и тихо, я киваю и шаркающей походкой пересекаю комнату, чтобы снова наполнить его.

Стоя у раковины, я смотрю, как из крана льется струя воды, и при первом прикосновении к моей шее я замираю, вода переливается через бортики и плещется в раковину.

— Я тебя раньше не видел. Его шепот щекочет мне ухо, и не в хорошем смысле.

—Как это?

— Не уверена. Я здесь уже довольно давно.

— Меня назначили в крыло Б. От мягкой ласки к моей руке мои мышцы вздрагивают, и я со звоном опускаю чашку в таз.

— Неуклюжая девочка. Подними ее. Наполни его снова.

— Я проект Альфа». Эти три слова были моим спасением в течение последних нескольких лет, потому что по какой-то причине каждый солдат знает, что нужно держаться подальше от девушек, приписанных к проекту «Альфа».

— И?

Кроме этого, кажется.

Его пальцы скользят ниже, когда он проводит линию от моего плеча к бицепсу и через него к груди.

— Твои сиськи были первым, что я заметил. Большие и мясистые. В тот момент, когда его рука обхватывает мою грудь, я задерживаю дыхание, все мое тело парализуется. Со мной такого не бывает. Каждый солдат знает, что субъекты «Альфы» под запретом.

— Пожалуйста, — шепчу я.

— Не делай этого.

— Сегодня днем у меня рейд. Мой первый. Я надеялся на удачу. Его массирование моей плоти не прекращается, пока он берет мою руку и заводит ее мне за спину. Значительная выпуклость приветствует кончики моих пальцев, когда он ударяет по ней моей ладонью. Я сгибаю руку, чтобы вырвать ее у него, но он удерживает ее крепко, потирая мою ладонь о ткань.

— Вот и все. Прерывистое дыхание вырывается из его рта, тяжело падая на мою шею. Его пальцы сжимают мою грудь, массируя теми же движениями, что и моя рука у него в паху.

— Сожми его.

— Нет. Губы дрожат, я пытаюсь сдержать слезы. Я слышала об этих встречах от других девушек.

Не сопротивляйся этому, предупредили они, как будто я когда-нибудь подвергнусь этому. Как будто любой солдат был бы настолько глуп, чтобы предлагать Альфа-субъекта. Простое упоминание о моем задании обычно приводит к мгновенной потере интереса, и мне никогда не приходилось объяснять или терпеть унижение, связанное с подобными вещами.

До сих пор.

Острая боль разливается по моей плоти, когда он впивается в нее ногтями, и я хнычу, заглушая крик, застрявший в задней части моего горла. Я слышала о девушке, которая однажды звала на помощь. Та, которая сообщила о нападавшем на нее начальнику барака. Следующей ночью ее украли с койки и групповым изнасилованием в подвале.

Я не смею протестовать. Вместо этого я делаю так, как он настаивает, сжимая выпуклость через ткань, пока его мучения не ослабевают, и он не издает стон.

— Вот так, девочка. Еще немного. Его бедра сильно трутся о мои брюки, его хватка становится крепче. Еще крепче. Так туго, что он наклоняет мое тело над раковиной, и я смотрю на наше отражение на дне раковины. Его глаза зажмурены, рот разинут от его стонов, ногти впиваются в мою грудь, пока он заставляет меня тереть его через штаны.

Наконец, он прерывисто дышит, и его тело следует его примеру, дрожа у меня за спиной. От влажности его штанов моя ладонь смачивается, и он прижимается промежностью к моей руке, как будто размазывая жидкость, собравшуюся с другой стороны ткани. Он позволяет мне отпустить его, но его рука не сразу убирается. Он изгибается вокруг моего тела, наклоняясь, чтобы пососать мой сосок через ткань рубашки, и я ненавижу ощущение его рта на себе. Как ребенок, сосущий свою мать.

Он ущипнул меня и выпрямился.

— Ты принадлежишь мне, девочка. Если кто-то еще попытается прикоснуться к тебе, скажи им, что ты принадлежишь Дину, поняла?

Слезы застилают мне глаза, я киваю. Четыре года мне удавалось избегать этого. Четыре года я принадлежала только себе, а теперь я развлечение для солдата Легиона по имени Дин.

Дрожащей рукой я заправляю прядь волос за ухо, пока Медуза ведет меня в камеру Валдиса.

— На этот раз ты приложишь усилия. Ее голос кажется холоднее, резче чем обычно, и мне интересно, что она на этом зарабатывает. Если ее ждет награда, если этот маленький эксперимент увенчается успехом.

Я все еще чувствую запах офицера Легиона на своей коже. Тошнотворный аромат любого мыла, которым он пользуется для мытья. Я пыталась отскрести его на кухне ранее, но он на моей одежде и в волосах, цепляется за меня, как кошмар, от которого я не могу избавиться. От запаха у меня скручивает живот, когда я вхожу в комнату Альфы, молясь, чтобы мой разум мог отвлечься хотя бы на несколько мгновений. Просто короткая передышка, когда мне не нужно слышать это возбужденное дыхание у своего уха и чувствовать, как рука солдата прижимается к моей, заставляя меня сжимать его член.

Я не могу представить, чтобы Роз наслаждалась подобным занятием с Кенни. Я нахожу весь этот акт отталкивающим. Стоя прямо у входа, я улавливаю момент, чтобы собраться с силами и вздохнуть. Прежде чем я опускаюсь на свое обычное место у стены, тени по всей комнате приходят в движение, и секундой позже в поле зрения появляется Валдис, его большое, внушительное тело выглядит напряженным и уравновешенным от раздражения, плечи выдвинуты вперед. Возможно, он устал от этих визитов так же сильно, как и я.

Он молча подходит ко мне, и я ахаю в тот момент, когда он стоит надо мной, уменьшая меня. Он не делал этого с нашей первой встречи.

Я мысленно возвращаюсь к тем моментам из прошлого, когда я стояла у кухонной раковины, чувствуя себя беспомощной и изнасилованной, и к мысли, что сегодня, возможно, Валдис сделает то же самое.

Его шлем скользит по моей коже, звук его сопения натянутый и резкий. Он поднимает мою руку, ту самую руку, которая ранее гладила солдата, и нюхает ее, прежде чем отбросить в сторону. Холодное железо царапает мою набухшую грудь, и я вздрагиваю от нежности там, где раньше со мной обращались так грубо. Я хочу заползти в себя и умереть прямо сейчас, когда Валдис каким-то образом обнаружит все мои невидимые раны, вынюхивая их, как тени боли, в поисках объяснения. Сквозь шлем на меня смотрят его глаза, холодные и темные, глубокие, как воды, в которых я боюсь плавать. С ворчанием он отталкивает меня, отбрасывая на два шага назад, только усугубляя ужасное чувство стыда, которое не покидает мою голову. Слезы текут по моим щекам, когда он, наконец, отступает в свою тень, оставляя меня такой же бесполезной, какой я чувствовала себя ранее сегодня.

Минуты проходят в тишине, пока дверь со щелчком не открывается, и напряжение в моей груди не спадает. Наконец-то я могу вернуться в свою комнату, в свое безопасное место, в свою кровать и дать волю слезам, которые я изо всех сил сдерживала с того момента, как тот солдат прикоснулся ко мне.

Офицеры легиона входят в комнату с пистолетами, пристегнутыми ремнями к груди.

Другие офицеры ждут в коридоре, рядом с Медузой, которая машет мне рукой, чтобы я выходила.

— Пойдем, девочка, — говорит она.

— Подожди здесь.

Вытирая слезы с мокрых щек, я выхожу из комнаты в коридор, как и в прошлый раз, и жду у двери Титуса.

Медуза качает головой и тянет меня прочь.

— Сегодня ты не пойдешь в комнату Титуса.

Ведя меня по коридору, Медуза даже не оглядывается на меня, и чувство страха пронзает мой желудок. Может быть, она знает о солдате. Может быть, он рассказал ей о том, что произошло на кухне, о том, что я совершала с ним сексуальные действия. Может быть, это был тест, чтобы увидеть, позволю ли я ему использовать меня таким образом.

О, Боже.

Когда мы заходим в лифт, я наблюдаю, как солдаты Легиона выводят Валдиса из комнаты, его тело большое и угрожающее, даже в окружении стольких людей. Возможно, я испортила эксперимент, и Валдис больше не нужен. Может быть, я больше не нужна, как и девушка, приставленная к Титусу.

Каждый мускул в моем теле дрожит, пока я стою там, ожидая, что волшебным образом появится какое-нибудь объяснение. Дверь лифта наконец закрывается, и я сглатываю, преодолевая сухость в горле, поднимая взгляд на Медузу.

— Что-то не так? Мой голос тихий и слабый, наполненный слезами, которые я все еще не пролила.

— Планы изменились.

Планы меняются. Передумываю. Меняю темы. Мой разум лихорадочно перебирает смысл ее слов, уступая замешательству, которое выбивает меня из равновесия.

— У меня… неприятности?

Строгий взгляд, еще более пустой, чем раньше, лишь на мгновение останавливается на мне, прежде чем она поворачивается обратно к дверям лифта.

— Это еще предстоит увидеть.

Глава 13

Четыре года назад

Ночи в этом месте тяжелее всего. Днем меня отвлекает постоянное движение вещей. Тела везут по коридорам — в хирургию, в мусоросжигательную печь. Я могу заметить разницу, потому что тела, предназначенные для сжигания, обычно накрыты простыней. Затем следует наблюдение за знакомыми лицами, которые не появляются к ужину на следующий день, или чья кровать оказывается пустой, прежде чем ее быстро заполняет новое лицо.

Время от времени вспыхивает драка, и это всегда несколько захватывающе, особенно когда объекты утаскивают и их больше никто не видит.

Но ночи — это нечто другое. Ночи — это когда это место погружается в кромешную тьму. Когда крики просачиваются сквозь стены. По ночам я скучаю по хихиканью и шепоту моей сестры, и я слишком много думаю о том, что произойдет с нами двумя.

Мне это снится в кошмарах, и иногда, клянусь, эти крики напоминают крики моей сестры, но потом я вижу ее за ужином на следующий день, и все снова хорошо.

До ночи.

— Эй! Девочка! Шепчущий голос принадлежит девушке на соседней койке. Той веснушчатой, которая напала на меня в первый день здесь. Некоторые называют ее Ли, другие Нила. Некоторые по ее номеру, который я с тех пор забыла. Если не считать нескольких случайных взглядов, она не беспокоила меня с того дня во дворе, но при первом прикосновении к моей руке мои мышцы напрягаются, и я поворачиваюсь на кровати, сжимая руки в кулаки и готовясь нанести удар.

— Ты работаешь на кухне, верно?

В замешательстве уставившись в темноту, которую она несомненно не видит, я киваю.

— Да.

— Ты принесешь нам два куска хлеба. Завтра после ужина.

Кража хлеба с кухни — одно из тягчайших преступлений, которое влечет за собой суровое наказание. Я знаю это, потому что начальник кухни говорил мне об этом по меньшей мере полдюжины раз в течение моего первого рабочего дня. Итак, какого черта я должен рисковать своей задницей ради этой девушки?

— Что я с этого получу?

— Защита. Тебе нужны люди в этом месте. Я знаю здешних мальчиков. И девочек постарше. Девочек, которые знают твою сестру.

Я замираю при этих словах, в моей груди расцветает надежда. Даже если я физически не могу быть рядом с Брайани, возможно, я все еще могу предложить ей бдительный взгляд, даже если это не мой.

— Ее казармы?

— Да. Мой друг работает транспортником. Все время там, внизу. Ты каждый вечер приносишь нам двоим хлеб, я позабочусь о том, чтобы о тебе и твоей сестре позаботились.

Размышляя об этом мгновение, я мысленно взвешиваю последствия кражи и реальную возможность того, что кто-то может причинить вред моей сестре.

— Договорились, — шепчу я в ответ.

— Они будут у тебя под подушкой.

Я оглядываю кухню в поисках каких-либо признаков присутствия охранников или руководителя кухни и засовываю куски хлеба за пояс брюк. Если это заведение не хочет, чтобы кто-то воровал еду, они не должны делать это так просто. Любой достаточно амбициозный человек мог очистить заведение, если бы захотел, и был готов понести любое наказание, которое за этим последует. Я прочищаю сливное отверстие, глядя на мягкие кусочки хлеба и кусочки сырой фасоли. Даже это могло бы наполнить чей-нибудь желудок, если бы они были достаточно голодны, и я не насмехаюсь над этой идеей.

Это вполне могла быть я.

Я высыпаю размокшую еду в мусорное ведро для компоста, запах которого начал распространяться по кухне.

Чья-то рука касается моего плеча, и я вздрагиваю, оборачиваясь, чтобы увидеть своего руководителя кухни, стоящего позади меня. Немного выше и худощавее, она часто улыбается, несмотря на это место. Я не могу представить почему, учитывая, что у нее больше шрамов, чем у любой женщины, которую я здесь видела.

— Поздравляю, ты справилась с первой неделей работы на кухне, — говорит она и скрещивает руки на груди.

— Не забудь прихватить лишний кусочек хлеба, прежде чем идти сегодня вечером.

Что-то скользит вниз по моей ноге, пробираясь вдоль бедра к голени, и я застываю в ужасе, когда до меня доходит, что кусок хлеба, который я схватила, вырвался наружу.

— Да, мэм.

— Я никогда не спрашивала тебя. Откуда ты взялась?

Хлеб падает на пол, но, похоже, не отвлекает ее внимания, и я использую ноги, чтобы задвинуть его за спину.

— Прости?

— Твой улей. Откуда ты взялась?

— На северо-восток. Далеко. На мой улей совершили налет.

— Бешенные?

Я киваю, скрещивая руки перед собой, чтобы убедиться, что второй кусок хлеба все еще заткнут за пояс.

— Орда.

— Орда тоже прошла через мой улей. Ее взгляд отрывается от моего, и она хмурится.

— Ты планируешь забрать это с собой?

По моему позвоночнику пробегает волна ужаса, и, отведя плечи назад, я пытаюсь придумать оправдание, почему я спрятала хлеб.

Она наклоняется вперед и забирает у меня из пальцев сливную задвижку.

— Не уверена, что от этого будет польза. Она хихикает и похлопывает меня по плечу.

— Я отнесу его обратно в раковину для тебя. Спокойной ночи.

— Спокойной… ночи. Когда она уходит, я опускаюсь на пол и поднимаю кусочек хлеба, соскребая с него маленькие кусочки грязи, прежде чем засунуть его обратно за ленту. Дыхание, от которого у меня перехватывает дыхание, несет в себе все напряжение последних пяти минут.

Вернувшись в казарму, я кладу хлеб под подушку Нилы, когда другие девочки не смотрят, и забираюсь в свою кровать.

Несколько минут спустя Нила и ее подруга возвращаются в казарму, не сводя с меня глаз, направляясь к своей койке. Засунув руку под подушку, Нила улыбается и кивает.

Я киваю в ответ.

— Свет выключен! Медуза зовет из дверей казармы и совершает свой обычный обход, выискивая глазами что-нибудь необычное. К тому времени, как она достигает нашего конца комнаты, она останавливается, обводя взглядом наши кровати в течение самых мучительных двадцати секунд в моей жизни.

— Сегодня вечером никаких разговоров, — говорит она, прежде чем отступить обратно в коридор и закрыть за собой дверь.

В темноте комнаты я прерывисто выдыхаю и закрываю глаза.

Глава 14

Сегодняшний день

Медуза ведет меня мимо охранника в комнату, в которой я никогда раньше не была. Большой экран установлен на какой-то тележке во главе круглого стола. Медуза указывает на один из стульев у стола, и я сажусь, мои колени стукаются друг о друга.

Входят мужчины в белых халатах, некоторые из их лиц знакомы мне по моим еженедельным осмотрам. Других я никогда раньше не видела. Почему они здесь? Почему я здесь?

Когда за столом становится тесно, мои нервы приходят в состояние повышенной готовности, и почему-то я чувствую себя меньше.

Медуза садится рядом со мной, и низкий гул разговоров наполняет комнату, случайный взгляд в мою сторону заставляет меня скрипеть зубами.

Доктор Эрикссон входит последним и направляется к креслу рядом с экраном.

— Джентльмены. Его глаза-бусинки останавливаются на мне, и он улыбается.

— И дамы, наши войска на пути к улью, за которым мы уже некоторое время следим. Годами они действовали как союзники, но как я понимаю, они становятся все более воинственными. Похоже, они перешли на сторону банды повстанцев, которые называют себя Черепами. Эти повстанцы ответственны за нападения на офицеров нашего Легиона, возглавляемые, как мы думаем, бывшим Альфой, который сбежал из лагеря несколько лет назад. Мы взяли на себя смелость установить камеру на одного из наших солдат в надежде хорошенько рассмотреть повстанцев. У меня еще не было возможности просмотреть эту видеозапись, поскольку она была передана одним из выживших офицеров, бежавших от нападения. Нашему Альфе, Валдису, удалось уничтожить некоторых повстанцев, а также нескольких членов улья. И как я понимаю, он был первым, кто наткнулся на офицера, который снимал нападение. Отворачиваясь, он включает экран, и мой желудок сжимается при виде солдата, который загнал меня в угол ранее в тот же день.

— Это офицер Дин Гриффин, которого недавно назначили в крыло Б.

Улыбка на лице офицера исчезает, когда он натягивает маску на голову, и камера переключается с него на вид пустыни, отчего у меня в животе становится легче. Шеренги солдат Легиона, все одетые в черное, маршируют по песку к горе вдалеке. Я прищуриваюсь, пытаясь разглядеть, почему ориентир кажется мне таким знакомым.

В горле у меня пересыхает, и я кашляю, привлекая внимание доктора Эрикссона, который указывает на Медузу.

— Принесите ей стакан воды, хорошо?

Вода.

Солдаты поднимаются по тропинке в горах, тяжелое дыхание Дина, когда он взбирается на скалу, выворачивает мне кишки. Впереди него я замечаю Валдиса, который поворачивается ровно на столько времени, чтобы заставить меня задуматься, почему он, по-видимому, так заинтригован камерой. Оказавшись на другой стороне горы, мужчины направляются к кругу палаток, установленных на поляне. Одну я видела раньше.

Знакомая.

Мужчины высыпают из палаток, как горячая вода, льющаяся дождем на муравьиную гору, и камера начинает дрожать, поскольку я предполагаю, что Дин пускается в бега.

Наступает хаос. В поле зрения камеры, несмотря на крики Дина и тошнотворно тяжелое дыхание, мы наблюдаем, как солдаты Легиона атакуют улей. Эхо выстрелов. Женщины и дети кричат. Вдалеке я вижу, как какое-то животное замахивается на солдата.

Дикая кошка.

В поле зрения появляется затылок женщины, и я понимаю, что Дин гонится за ней.

— Иди сюда, сучка! Его голос приглушен маской, которая, должно быть, все еще закрывает его лицо.

— Извините за мой французский, господа.

Из камеры высовывается рука, хватающая за темные коротко подстриженные волосы, и он дергает достаточно сильно, чтобы сбить ее с ног.

— Попалась!

Возня отбрасывает камеру в сторону. Все, что я вижу, это летящие конечности. Ботинки. Грязь поднимается облаками. Дин хмыкает и смеется.

— Мммм. Как тебе это, детка?

Ладонь движется перед камерой, снова выравнивая вид, и мы смотрим на руки женщины, связанные за спиной. Когда он переворачивает ее, мое сердце подскакивает к горлу.

Я знаю эту женщину.

Dina.

Та, кто предала Брайани и меня. Я должна испытывать чувство справедливости, видя как ее схватили, но вместо этого мне жаль ее. Это необъяснимо, учитывая, что мы здесь из-за нее, за исключением того, что я достаточно знаю, что взрослые женщины, захваченные в плен в Мертвых Землях, как правило, не живут хорошо или долго в этом месте.

— Тебе понравится Ситец, сучка. Жилье отличное, а еда вкусная.

Дина плюет ему в лицо, и камера дребезжит, за чем следует сильный шлепок, от которого ее голова откидывается в сторону.

— Что ж, — прерывает доктор Эрикссон, поворачиваясь лицом к своим коллегам в палате.

— Его родоразрешение требует доработки, но я бы счел это успешным захватом.

Мужчины в комнате смеются, и только мы с Медузой сохраняем молчание. Я поворачиваюсь, чтобы увидеть, как она ерзает на стуле, и мне интересно, заставляет ли ее наблюдать за этим так же неуютно, как и меня. Если, возможно, ее когда-то поймали таким же образом.

Интересно, есть ли у Медузы, в конце концов, сердце?

В углу камеры мелькает движение, и в комнате снова становится тихо.

— О. Доктор Эрикссон наклоняется вперед в своем кресле, его голос полон интриги.

— Возможно, здесь мы увидим беглого Альфу.

Темная фигура движется вперед, и камера перемещается вверх.

— Эй! Возвращайтесь в рейд!

В поле зрения появляется шлем, и я замечаю, как доктор Эрикссон качает головой.

— Валдис, — говорит он с некоторым разочарованием, отмахиваясь рукой.

Чудовищный зверь стоит там, прижав руки к бокам, сжатые в кулаки.

Камера приближается.

— Убирайся, блядь, обратно в рейд! Это приказ!

Валдис по-прежнему не двигается.

— Шевелись, тупое животное! Говорит доктор Эрикссон, наблюдая за происходящим.

— Почему он не выполняет чертовы приказы? Его глаза устремляются на меня, брови взлетают вверх.

— Именно поэтому ты здесь, девочка!

За спиной доктора Эрикссона я вижу, как Валдис выбрасывает руку, и камера дребезжит.

Ворчание и приколы Дина добавляют душераздирающий саундтрек к виду Валдиса, склоняющего голову в шлеме, как будто заинтригованный.

Кристаллики льда обвивают мой позвоночник, когда Валдис поднимает руку Дина, ту самую, что щупала меня, прижимая ее к отверстию для носа в его шлеме. Затем он поднимает другую руку — ту, которая прижимала мою ладонь к набухающей эрекции солдата, и нюхает и ее, прежде чем выбросить ее так же пренебрежительно, как он выбросил мою обратно в своей комнате.

Его шлем снова поднимается к камере.

— Пожалуйста… — Сдавленный голос Дина едва слышен за рычанием, исходящим от Валдиса. — Пожалуйста, сделай…

Камера падает на землю, подпрыгивая взад-вперед, пока не останавливается, направленная вверх и туда, где Валдис протягивает руку к приподнятому телу Дина. Черные ботинки офицера легиона болтаются над объективом, а его грудь выпячивается ровно настолько, чтобы мы не могли разглядеть его лица.

На следующем вдохе тело Дина валится на землю рядом с камерой, и там, где должна быть голова, нет ничего, кроме окровавленного обрубка мяса и костей.

Комнату наполняют вздохи, и доктор Эрикссон вскакивает со стула.

— Что, во имя всего святого!

То, что, должно быть, кричит Дин на заднем плане, перекликается с рывком в моем горле, который умоляет меня тоже закричать.

Дрожь начинается слабо, пока все мое тело не становится холодным, пустым и дрожащим. Вид начинает уменьшаться перед моими глазами, чернота расширяет свои пределы, затягивая меня в пустоту.

Глава 15

Четыре года назад

Из окна закусочной я смотрю во двор, где Брайани сидит в окружении своих подруг. Запрокинув голову, я наблюдаю, как из ее горла вырывается смех, который подражает смеху других девушек. Они любят ее. Даже если она выглядит худее, чем когда мы впервые приехали сюда, это, кажется, не сломило ее так, как ломает меня каждый день.

Три раза в неделю я посещаю лаборатории для тестирования. Я спросила ее, приходилось ли ей переносить что-либо подобное, и она уверяет меня, что нет. Это единственные моменты, мимоходом, когда я краду возможность поговорить с ней, увидеть, какой была ее жизнь здесь.

Я даже не могу сказать, как долго мы здесь. Погода сменилась с палящей днем на прохладную, так что я предполагаю, что сейчас зима, но изменения изо дня в день настолько незаметны, что я уже почти не замечаю.

— Эй, ты собираешься стоять там или пойдешь с нами? Нила подходит ко мне сзади, и когда я поворачиваюсь, она выглядывает из окна, несомненно, понимая, на что я смотрела несколько мгновений назад.

— Знаешь, так лучше, — говорит она, не потрудившись взглянуть на меня.

— Что?

— То, что ты сейчас разорвала галстуки. Облегчает задачу.

— Что облегчает? Я хмуро смотрю на нее в ответ, пытаясь определить, так ли у нее много нервов, как я думаю. За эти недели Нила стала мне нравиться. Она приняла меня в свою компанию друзей, что является необходимостью в этом месте. Здесь одиночка практически мертва. Обычно в течение нескольких недель. Если хулиганы не получат их, в конечном итоге это сделает отказ. Но ее комментарий переходит черту, от которой не застрахован даже комфорт принадлежности.

Ее взгляд падает на меня, оценивая на мгновение, как будто она оценивает мой характер, и она качает головой.

— Ничего. Да ладно. Они собираются уехать.

Закатывая глаза, я бросаю еще один взгляд на свою сестру, которая встречает мой пристальный взгляд с другого конца двора и машет мне в ответ. С торжественной улыбкой я киваю и следую за Нилой, которая ведет меня вниз, в женский туалет.

Группа девушек собирается вокруг небольшого отверстия в стене, и Нила говорит одной из девушек выключить свет. Хихиканье эхом разносится по партеру, обрываясь, когда Нила говорит им:

— Ш-ш-ш! Она опускается на колени и прижимается лицом к стене.

По другую сторону барьера, где находится подсобное помещение, слышны голоса. Нила машет мне рукой, и я присаживаюсь рядом с ней, со значительно меньшим энтузиазмом по этому поводу, и заглядываю в дыру.

С другой стороны загорается свет, и я вижу, как входит Шошанна с одним из врачей, которого я узнаю как одного из трех, которые осматривают меня каждую неделю. Она широкими шагами пересекает комнату, направляясь к столу, и, как будто делала это миллион раз, стягивает штаны и наклоняется к нему. Доктор высвобождается, и секундой позже он погружается в нее, ударяясь бедрами о ее зад с шлепком кожи и издавая стоны, сопровождающие каждый толчок.

Ей не может быть больше тринадцати.

— Я говорила тебе, что у этой сучки были привилегии. Трахаться с доктором? Когда ее в последний раз отправляли в лабораторию?

— Я хочу посмотреть! — шепчет одна из девушек рядом со мной. Когда она отталкивает меня в сторону, я позволяю ей. Я не могу продолжать наблюдать, как взрослый мужчина использует таким образом молодую девушку, но слова Нилы задевают струну любопытства.

— Они не отправляют ее в лабораторию? Она не проходит никаких тестов? Спрашиваю я, отодвигаясь от стены, чтобы позволить другим девушкам, которые собрались, взглянуть.

— Черт возьми, нет, она этого не делает. Пара челок в неделю, и она свободна от иголок.

Я останавливаюсь на мгновение, чтобы переварить ее слова, и поворачиваюсь, чтобы увидеть, как шпионящая за ними девушка отрывается от стены.

— Уже закончили. Ты можешь поверить в это дерьмо? Не прошло и двух минут.

Не проходит и двух минут несколько раз в неделю, а ее освобождают от необходимости отчитываться в лабораториях. Это то, чего я боюсь каждую неделю, и бурчание в моем животе говорит мне, что время почти пришло.

— Каждый день за обедом они там, трахаются, заканчивают еще до звонка.

— Ты уверена? Я не могу оторвать глаз от дыры в стене, представляя себя по ту сторону, источником любопытства для посторонних глаз.

— Я имею в виду, никто не выходит из экспериментов, верно? Каждый должен участвовать.

— Спроси ее сама, если не веришь мне. Но что гарантировано? Нила скрещивает руки на груди.

— Эта сука будет в казармах до того, как кто-либо из нас вернется.

— А Медуза знает?

— Сомневаюсь в этом. Она не верит в особые милости.

Ревет клаксон, возвещая об окончании обеда, и все девушки выбегают из ванной, но мне не так уж хочется уходить. Это означает, что я должна явиться в лабораторию.

Прижавшись спиной к стене, я позволяю одному из медицинских техников зафиксировать мой рост.

— На полдюйма выше, чем когда вы впервые попали сюда.

Но и похудела примерно на десять фунтов, и не похоже, чтобы у меня было много мяса на костях для начала. Я следую за ней в одну из смотровых комнат в порядке, с которым я стала слишком хорошо знакома. Протягивая мне платье, она улыбается, как будто не делала этого дюжину раз до этого, как будто она не знает, что происходит, когда я надеваю это платье, и она закрывает дверь. Принимая одежду, я стою в комнате и жду, пока она уйдет. В моей груди гудит низкая вибрация, посылая дрожь чуть ниже кожи. Три раза в неделю, теперь я должна была бы привыкнуть к этому, но ничто не может сделать меня невосприимчивым к этим занятиям.

Чуть больше месяца назад я пришла на обследование, и врач сказал мне, что в течение двух недель меня отправят на мусоросжигательный завод. Только по прошествии двух недель, когда у меня случился приступ паники в коридоре, и я потеряла сознание по дороге на то что как я думала, будет моим последним обследованием, мне сказали что это было не более чем наблюдение. Чтобы увидеть, как уровень моего стресса повлиял на мой репродуктивный и менструальный цикл.

Они играют с нами здесь, потому что могут. Потому что нет регулирующего органа, который сказал бы им, что то, что они здесь делают, неправильно или неэтично.

Мы для них дикари. По сути, животные. Эксперименты, которые они проводят на мне, в их глазах ничем не отличаются от тех, что проводятся на грызуне, которому посчастливилось заговорить.

Снимая униформу и надевая халат, я жду, чтобы забраться на смотровой стол, не сводя глаз со стремян, которые раздвигают меня для доктора. До того, как я приехала сюда, меня там никто никогда не осматривал, особенно врач. Я не понимала, почему эта часть моего тела была так важна для их исследований по поиску лекарств. На самом деле это не так. Как я понимаю, третье поколение служит ничем иным, как средством наблюдения и создания прогнозирующих моделей того, как Драга повлияет на будущие поколения. Что, в свою очередь, подпитывает их поиски лекарства.

Моя роль здесь настолько незначительна, настолько неясна, что я даже не имею значения.

Дверь со щелчком открывается, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть доктора Сэмюэлса, держащего в руке папку, которая с каждой неделей становится все толще. Он поправляет очки и улыбается, занимая место в конце смотрового стола, но все, о чем я могу думать, это о том, как его бедра упираются в зад Шошанны.

— Ну же, поднимайся. У нас не весь день впереди.

Мой желудок скручивает, когда я забираюсь на стол и ложусь на спину, расставляя пятки на своих местах на каждой опоре. Собирание моих рук поверх платья между бедер мало что делает, чтобы скрыть то, что полностью открыто для него.

— Есть какие-нибудь изменения с прошлой недели? спрашивает он, надевая пару перчаток, которые щелкают по коже, напоминая мне о тех шлепающих звуках, которые были раньше.

— Нет.

— Кровотечения, боли, затрудненного мочеиспускания нет.

— Нет.

— Испытывали давление или дискомфорт во время сидения или выполнения физических упражнений?

— Нет.

— Хорошо. Теперь давайте посмотрим.

В тот момент, когда он произносит эти слова, мое сердце набирает скорость. Я знаю, что за этим последует. Тычет. Подталкивает. А затем укол, который является самым мучительным из всех. Боль настолько сильная, что часто заставляет меня терять сознание, и последующие часы невыносимы. Хуже, чем все, что они делают в хирургическом отделении, где меня сначала укладывают спать.

— Доктор… — перебиваю я и тут же жалею об этом. Я не знаю, как сформулировать слова, которые так и просятся сорваться с моих губ. Те, которые заставляют меня чувствовать себя одновременно больной и обнадеживающей. Я провела последний час, представляя неделю, когда мне не нужно было бы приходить на эти обследования.

— Да. Тон его голоса одновременно выжидательный и возможно, немного раздраженный.

— В чем дело?

— Я… эм. В чем дело, Кали? Что ты на это скажешь? Я видела, как ты насиловал другую девушку. Я так понимаю, ты заключил сделку с девушкой. Я хочу, чтобы меня использовали, чтобы мне никогда больше не пришлось лежать на этом столе.

— Ну, в чем дело, девочка? Меня ждут другие предметы.

— Есть… какой-нибудь способ, которым я могу быть… освобождена от этого?

Его брови хмурятся, и он наклоняет голову.

— Ты плохо себя сегодня чувствуешь?

Я мог бы сказать ему «нет», но я бы вернулась сюда на следующей неделе.

— Я, эм… это не то, что я имела в виду. Жаль, что я не могу опустить ноги, пока делаю это, потому что есть что-то совершенно недостойное в том, чтобы делать предложение пожилому мужчине, когда мои интимные части видны у него перед носом. У меня скручивает живот, когда я представляю его морщинистое лицо, обрамленное седеющими волосами, искривленное от удовольствия, когда он врезается в меня бедрами, и мне приходится сдерживать выражение лица, чтобы не скривиться.

— Я видел тебя с Шошанной. Слова срываются с моих губ прежде, чем я успеваю их остановить, и когда он задирает нос вверх, двигая челюстью от явного дискомфорта, мне приходится отвести от него взгляд.

— Я никому не скажу. Но… Я знаю, что ее увольняли каждую неделю.

— И где именно ты… увидела то что, как тебе кажется, ты видела? Его реакция именно такая как я ожидала и если я не буду осторожна, это может стать причиной для того, чтобы на этот раз отправить меня в мусоросжигательные печи по-настоящему.

— В женском туалете за буфетом. Я потираю запястье, мой желудок сжимается от того, о чем я планирую спросить его дальше. Как бы мне ни хотелось вернуться назад и перемотать этот неловкий обмен репликами, я не могу. В этот момент он может подумать, что я пытаюсь его шантажировать или угрожаю ему. — Могу я… заключить сделку и с тобой тоже?

Он приподнимается со своего стула ровно настолько, чтобы подвинуть его вперед, и наклоняется, его близость вызывает тошноту у меня в животе.

— Сделки с Шошанной не заключено, — говорит он низким голосом, его глаза полны предупреждения.

— И даже если бы она была, ты — субъект Альфа. Я был бы не в своем уме, если бы сделал такую вещь.

— Что … что ты хочешь этим сказать? Что отличает меня от других?

— Ты служишь другой цели. Это единственное, что отличает тебя от других здешних дикарей. А теперь… Не сводя с меня глаз, он тянется к моей руке, накрывая ее своей ладонью.

— Если ты кому-нибудь скажешь об этом хоть слово… Его ладонь сжимается вокруг моей руки, ломая кости, и когда я всхлипываю, в его обычно суровых глазах пляшет искорка веселья.

— Я прослежу, чтобы к концу дня вас отправили на мусоросжигательные заводы. У нас все чисто?

Внимание переключается между ним и моей раздавленной рукой, я горячо киваю.

— Я не скажу ни слова.

— Хорошо. Откатываясь назад к изножью кровати, он занимает свое место между моими раздвинутыми ногами. Холодный металлический предмет входит в меня, более жестко, чем раньше, и я ерзаю от дискомфорта, когда он царапает мои внутренности.

— Стой смирно! он лает на меня, открывая дверь. Тыча пальцами грубее, чем обычно, он проводит осмотр, а я лежу, уставившись на трещины в потолке, чувствуя, как струйки слез стекают по моим вискам. Он тянется за длинной иглой, лежащей на прилавке, и снимает колпачок.

У меня перехватывает дыхание, в то время как волна паники проносится по моим венам. Один быстрый щипок, и начинается жжение, поднимающееся в мой живот, подобно пылающей змее, пробирающейся к груди. Я вскрикиваю, охваченная агонией, которая разливается по моему лону. Словно осколки стекла царапают мои внутренности, боль усиливается, простреливая бедра и спину.

— Я не собираюсь лгать, девочка, — говорит он, нюхая перчатки, прежде чем снять их.

— При любых других обстоятельствах я бы заключил с тобой сделку. Он похлопывает по внутренней стороне моего бедра и делает паузу, чтобы провести рукой вверх и вниз по моей коже.

— Но, полагаю, мне просто придется держать это при себе.

Очередной приступ боли отрывает меня от подушки, и когда я опускаюсь обратно, его лицо — последнее, что я вижу, прежде чем сгущается тьма.

Глава 16

Сегодняшний день

— Ты позволяла ему прикасаться к тебе? Глаза доктора Эрикссона сверлят мои, пока я лежу, склонившись над круглым деревянным бочонком, мои обнаженные груди прижаты к твердому и неумолимому дереву.

— Нет, — отвечаю я сквозь слезы. Ожоги пересекают мою спину, повреждения лишь частично заглушены потребностью моего тела прогнать боль.

— Он… подошел ко мне. На кухне.

— И ты не сказал ему, что была частью проекта «Альфа»?

— Я сказала. Я шмыгаю носом и сглатываю, закрывая глаза, когда то что должно быть кровью, стекает по моей обнаженной грудной клетке.

— И?

— Он все равно заставил меня прикоснуться к нему.

— Ложь, — говорит он сквозь стиснутые зубы.

— Ложь! Устремив взгляд вверх, он резко кивает.

— Нет! Моим словам не удается остановить обжигающее пламя, которое ударяет мне в спину, и я крепко хватаюсь за деревянный бочонок подо мной, напрягаясь, когда агония расходится по позвоночнику, словно иглы, вонзающиеся в кость. Я вскрикиваю, слезы капают мне на руку, все мое тело дрожит.

Доктор Эрикссон выходит из поля зрения, и я замечаю Валдиса, которого по обе стороны от него окружают два офицера Легиона, и Медузу, оба сидят на стульях напротив меня. Зрители моего унижения.

Легкий подъем и опускание груди Валдиса говорит мне, что на него не повлияла моя порка. Возможно, даже наслаждается этим, и я благодарна за шлем, так что мне не нужно видеть его самодовольную физиономию.

— Из-за тебя мы потеряли очень многообещающего солдата. Из-за тебя мы потеряли подопытную женщину. По-видимому, Валдис отпустил Дину, и внезапно мне ее больше не так жалко.

— И из-за твоей беспечности и любопытства наш Альфа был отвлечен. Ты понимаешь всю серьезность этого? Сколько людей могло пострадать в его отсутствие?

Я не могу отвести глаз от Валдиса, и вид того, что я расцениваю как безразличие к моему наказанию, распутывает что-то темное у меня внутри.

— Возможно, ему не следовало быть таким глупым, — выпаливаю я, прежде чем могу остановить себя.

Еще один сильный удар по моему позвоночнику, от которого стучат зубы, и сквозь слезы я улавливаю, как пальцы Валдиса сжимают подлокотник кресла.

— Я не заставляла его убивать Дина. Ему нравилось убивать его, — выплевываю я.

Удар, такой горячий, что кажется холодным, облизывает мою плоть, и я скриплю зубами, зажмурив глаза от слез, ожидая, когда от удара они онемеют.

Когда я снова открываю глаза, я вижу как Валдис ерзает на стуле.

— Валдис обучен убивать, когда это необходимо. Это все равно что сказать, что мне нравится наказывать тебя.

Мой взгляд скользит к доктору, и если бы мои глаза могли выплеснуть весь яд, струящийся по мне прямо сейчас, он был бы покойником.

— А ты нет?

— Конечно, нет. Со вздохом он переплетает пальцы и качает головой.

Офицер Легиона, который последний час меня избивал, берет меня за руки, и я вздрагиваю от соприкосновения, наблюдая, как он снимает с меня бинты. Слишком слабая, чтобы двигаться, я позволяю рукам упасть по обе стороны от меня, оставаясь лежать на деревянном бочонке, чувствуя, как кровь пульсирует в кончиках моих пальцев.

Доктор Эрикссон шаркает к Валдису, и даже сидя, зверь стоит выше его.

— Возможно, вы хотели бы отнести свою самку в лазарет, чтобы они могли осмотреть ее раны.

Его женщина. От мысли об этом у меня сводит живот сильнее, чем от порки, которой я подверглась из-за него.

Упираясь ладонями в бедра, Валдис поднимается на ноги, заставляя четырех гвардейцев Легиона тоже вскочить.

Нависая над доктором, он лишь на мгновение поворачивается ко мне, прежде чем пройти мимо него. Выходит из комнаты, а офицеры Легиона следуют за ним.

Пока я лежу на боку, Роз гладит меня по волосам и шепчет песню, сворачиваясь калачиком рядом со мной, сохраняя расстояние между моей окровавленной спиной и своим телом. Я хорошо знаю эту песню. Эту песню иногда пела моя мать, еще до Драги, когда музыка была повсюду. Мама однажды сказала мне, что люди слушают музыку в своих машинах с помощью маленьких устройств, которые она называла мобильными телефонами, и которые они повсюду носят с собой, и я представляю, как воздух наполняется всевозможной музыкой, дрейфующей в потоках, как лепестки, подхваченные ветром.

— Мне жаль, что это случилось с тобой. Роз кладет голову мне на затылок, и еще больше слез льется по моим щекам. Именно Роз вывезла меня из реанимации после того, как медсестры залечили более глубокие раны у меня на спине. Дышать больно, при каждом вдохе мои порезы растягиваются.

Я закрываю глаза, и все, что я вижу, это Валдиса, сидящего напротив меня. Одним ударом он мог бы вырубить каждого из этих офицеров Легиона, так же легко, как оловянные кружки, выстроившиеся вдоль столешницы. Вместо этого он сидел бесстрастный.

Без изменений.

Неподвижный.

Требуется два дня, чтобы боль утихла настолько, что я могу самостоятельно встать с постели. Два дня размышлений. Два дня слез. Два дня мечтала погрузиться в глубокий сон и никогда не просыпаться. Я сижу напротив доктора Эрикссона, слегка наклонившись вперед, чтобы не тереться спиной о стул.

Он пододвигает ко мне какой-то предмет через свой стол, и я смотрю на кольцо из разноцветных бусин.

— Подарок от твоей сестры.

Я хмурюсь, услышав это, поначалу не решаясь принять это от него.

Он мотает головой в сторону браслета.

— Тогда продолжай. Надень это.

Осторожно, чтобы не потревожить свои раны, я протягиваю руку и беру браслет с его стола, надевая его на свое запястье рядом с другим.

— Госпожа Элспет рассказала ей о твоем наказании. Она подумала, что подарок от твоей сестры мог бы немного поднять тебе настроение.

Я не утруждаю себя тем, чтобы посмотреть на Медузу рядом со мной, потому что знаю, что это ложь. Брайани, вероятно, понятия не имеет, что меня выпороли, а если и знает, то уж точно не приняла бы доводы в пользу этого. Я все еще не могу, но все равно благодарю ее за браслет.

— Могу я увидеть ее? Мою сестру?

— Конечно, нет. Она очень занята уходом за пациентами.

Ей четырнадцать. Я сомневаюсь, что ее участие в уходе за ними — это нечто большее, чем уборка за ними и предложение время от времени помыть их губкой.

— Всего минуту или две. Не более того.

— Извини, но это невозможно. И, кроме того, мы не можем прямо сейчас добавить другие переменные. Вы уже поставили под угрозу эксперимент с солдатом. Или вы уже забыли?

— Нет. Тогда, может быть, просто видео? С ней?

Его взгляд скользит к Медузе и обратно ко мне.

— Я подумаю об этом. Тем временем, я хочу, чтобы ты усерднее работала над Валдис. Его проявление агрессии было трагичным, но это прогресс. Он проявляет признаки ревности, что очень многообещающе для тебя.

— Многообещающий для меня? Как все это может быть многообещающим для меня?

— Нужно ли тебе напоминать? Чем больше он привязывается, тем меньше вероятность, что ты будешь наказана.

Слезы наполняют мои глаза, когда слабый смех срывается с моих губ.

— Он не привязывается. Зачем ему это? Ты уничтожил его! Ты уничтожил ту малую толику человечности, которая в нем оставалась! Вы не видели видео? Как легко и безжалостно он убил того солдата?

— Для тебя!

— Он сделал это не для меня! Он сделал это потому, что его научили получать удовольствие от убийства! Ты!

Холодный, жесткий шлепок обжигает мою щеку, и я прикладываю руку к покалывающей плоти там.

— Следи за своим тоном, девочка, — огрызается Медуза.

— Ваша сестра — очень приятная молодая женщина. Она много работает. Не жалуется. У нее есть несколько друзей, с которыми она очень сблизилась. Его описание Брайани вызывает еще больше слез на моих глазах, и мое сердце болит от того, как сильно я скучаю по ней.

— Я бы не хотел, чтобы что-то случилось с таким прекрасным работником.

Скрытый в его словах подтекст пронзает мое сознание, когда я смотрю на него в ответ.

— Что ты говоришь?

— Я говорю, что послушание следует по тонкой цепочке. Чтобы добраться до Валдиса, возможно, сначала нам нужно убедиться в твоей лояльности.

— Пожалуйста, не причиняй ей вреда.

— Обещай мне, что ты будешь стараться с Валдисом. Что ты приложишь больше усилий.

Опускаю взгляд в знак поражения, я киваю.

— Я так и сделаю. Я клянусь в этом.

Глава 17

Четыре года назад

— Привет. Голос привлекает мое внимание к тому месту, где стоит Брайани, протягивая мне миску.

Я опускаю половник в фасоль с водой, наполняя его больше, чем в прошлый раз, и перекладываю ложкой в ее миску.

— Привет.

— У меня сегодня выпал зуб. Она улыбается и наклоняет голову в сторону, показывая мне щель, где должен быть один из ее последних молочных зубов.

— Я сама вытащила его, и доктор Уайатт дал мне конфету. Мятную.

— Это здорово. Трудно выдавить улыбку, пока мои глаза изучают ее, замечая отсутствие синяков и порезов, но выступающие кости. Я уверена, что в ее глазах выгляжу ужасно, даже если мясо, которое мне предложили к супу, не позволяет острым изгибам моих костей проткнуться.

Толчок девушки рядом с ней отбрасывает ее на шаг в сторону, и она идет дальше, чтобы взять ложку.

— Я скучаю по тебе.

Накладывая суп в следующую тарелку, я чувствую первый укол слез в уголках глаз и прочищаю горло.

— Я тоже по тебе скучаю.

Это самое большее, как я общалась со своей сестрой за последние недели. По мере того, как я все больше и больше погружаюсь в это место, она становится более занятой, более отстраненной. Ее визиты в буфет сместились с моего обеденного перерыва на рабочее время. Когда-то давно она была моим ближайшим наперсником, всем моим миром, теперь мы не более чем случайные незнакомцы. Помимо этих небольших встреч, где она делится случайными эпизодами своей жизни здесь, я больше почти ничего о ней не знаю. Плачет ли она по ночам так, как плачу я. Если она думает о нашей матери так же часто, как я. Если что-то из того, что было раньше, все еще имеет для нее значение.

Звук приближающихся шагов прерывает мои размышления, и я поднимаю взгляд, чтобы увидеть двух солдат по обе стороны от Нилы.

Девушки в очереди за едой расступаются, давая им место, и тогда я замечаю слезы в глазах Нилы.

— Этот субъект был найден прячущим еду в своей постели! Голос охранника гремит по Столовой, и болтовня вокруг нас стихает. Он указывает пальцем в мою сторону, и я чувствую хватку на своем плече.

Тугие узлы страха скручиваются у меня в животе, я поворачиваюсь ровно настолько, чтобы увидеть руководителя кухни, стоящего позади меня.

— Это тот, кто снабдил тебя хлебом? Наклонив голову в сторону Нилы, охранник наклоняется вперед, практически к ее лицу, одним из своих устрашающих приемов.

В груди у меня холодеет, руки потеют, а частота пульса с трудом поспевает за моим нервным дыханием.

К моему удивлению, Нила качает головой. Мы стали друзьями, но возможно, я не совсем поняла, до какой степени она ценит нашу дружбу.

— Нет, сэр.

— Я нахожу немного удобным, что вы двое живете в одной казарме. Спите в непосредственной близости друг от друга.

— Клянусь, это была не она.

— Тогда, как именно тебе удалось заполучить хлеб в свои руки?

— Я взяла это.

— Это правда? Его вопрос побуждает меня поднять взгляд, и когда я это делаю, его глаза сверлят меня, разрывая мою совесть на мелкие кусочки.

Быстрый взгляд на Нилу, и я ловлю едва заметный кивок, настолько слабый, что я сомневаюсь, предназначался ли он для меня. Тем не менее, мой взгляд перебегает с нее на лезвие, которое он вытаскивает из кобуры на боку, и вся храбрость, которая могла бы во мне остаться, испаряется когда я представляю, как он вдавливает это лезвие в мои пальцы и срезает их с костяшек.

Я перевожу взгляд налево, где Брайани стоит в конце очереди, держа свою миску, ее глаза расширены от ужаса. Я не могу позволить ей видеть, как они делают это со мной. Что бы она ни сделали, чтобы это место не коснулось ее, не разрушило ее, будет омрачено видом того, как они уберут мои пальцы в назидание другим. Чувствуя, как на меня наваливается тяжесть стыда, я киваю в сторону солдата.

— Очень хорошо. Он дергает Нилу вперед и кладет ее руку на стойку передо мной.

О, Боже, нет.

Крики эхом перекликаются с гудением и вздохами, и я не могу заставить себя посмотреть на Нилу, когда она плачет и извивается в руках солдата.

— Пожалуйста! Я больше не буду этого делать! Умоляю тебя! Пожалуйста! Ее мольбы — крики из ада, которые бьются о мой череп, и я заставляю себя закрыть глаза, отгородиться от них, когда он проводит лезвием по ее расплющенным пальцам.

Но я не могу.

— Подожди! Прежде чем я могу остановить себя, я протягиваю руку и хватаю его за руку.

— Пожалуйста. Глубокие вдохи не могут прогнать головокружительное спокойствие, которое охватывает меня, как будто мое тело действует само по себе, без каких-либо указаний из моей головы.

— Она не крала его. Я это сделала.

Это единственный рефлекс, который побуждает меня посмотреть ему в глаза, и когда я это делаю, что-то злое затмевает его взгляд. Он кивает в сторону начальника кухни, но другой солдат, стоящий позади меня, берет меня за руку, расправляя мои пальцы на столе рядом с пальцами Нилы. Сквозь панические вздохи я смотрю на нее и снова опускаю взгляд на наши пальцы, которые через несколько секунд будут оторваны от наших рук.

— Нет, пожалуйста, — хнычу я, зная, что мои протесты бесполезны.

— Пожалуйста, не делай этого. Я умоляю тебя быть милосердным, пожалуйста.

Горячая жидкость брызгает на мою форму, и хватка солдата ослабевает.

— Оставьте ее в покое! Брайани кричит и запрыгивает на стойку. В порыве абсолютного безумия она бросается к нам и запрыгивает на спину охраннику.

За этим следует рев криков, и куски хлеба летят по воздуху в сторону охранников, в то время как другие девушки в Столовой начинают атаку.

Я оборачиваюсь и вижу свою сестру, вцепившуюся в спину солдата, пока он крутится и вцепляется когтями в ее руки.

Она кусает его за ухо, и он рычит, протягивая руку назад, чтобы схватить ее за лицо. Она, должно быть, кусает его руку, потому что он дергает ее вперед, прежде чем отвести назад, ударяя ее по голове.

Я бросаюсь к нему, хватаю его за руку, прежде чем он успевает ударить ее снова, и это движение выбивает его из равновесия. Он падает на пол, и при ударе Брайани отпускает его. Я улучаю возможность ударить его ногой в пах, и вскрикнув, он обхватывает себя руками, перекатываясь на бок.

Улыбаясь своей сестре, я протягиваю руку, чтобы помочь ей подняться на ноги.

Она улыбается в ответ.

Треск эхом разносится по буфету, и сначала я не понимаю, откуда он исходит. Я оглядываюсь вокруг, замечая девушек, которые цепляются за другого солдата, мучая его своими царапаниями и пинками. Другие девушки замирают, как будто они тоже это слышали.

Еще один треск, и мой взгляд устремляется к Брайани, чья рука выскальзывает из моей. Она падает навзничь на белые плитки, где из-под ее тела начала выползать красная тень. Он становится все больше и больше, отходя все дальше от нее.

Какая-то сила ударяет меня по затылку, такая сильная, что в носовых пазухах возникает болезненное шипение, и мое зрение становится бледно-белым. Боль обжигает мою щеку, и я понимаю, что лежу на полу. Комната кружится вокруг меня, но мне удается перевести взгляд на Брайани, который лежит рядом со мной. Когда я тянусь к ней, моя рука скользит по лужице влаги, и я беру ее за руку. Слезы наполняют ее глаза, такие широкие от страха, и я не могу сказать, та ли это белая дымка, что была раньше, но ее лицо кажется более бледным, более изможденным.

— Кали? Синие губы дрожат, когда она лежит, сжимая мою руку.

— Мне холодно. Так холодно.

Уголки моего зрения смыкаются вокруг меня, уменьшая сцену передо мной до полос красного, белого и голубого.

— Брайани? Я чувствую, как ее рука выскальзывает из моей, и я усиленно моргаю, мельком замечая солдат, тащащих ее по кухонному полу.

— Брайани! Цепляясь за плитки, я заставляю себя приблизиться к ней, следуя по кровавой дорожке, оставленной позади.

— Брайани, подожди!

Ее ноги исчезают за углом, в коридоре.

Сквозь слезы я снова подтягиваюсь вперед.

— Брайани!

Они никогда не возвращаются, когда их утаскивают.

Глава 18

Сегодняшний день

Я смотрю в угол комнаты, где в тени прячется ничто. Не ничто. Огромная боль в моей заднице. Буквально.

Плотно сжав губы, чтобы скрыть свое разочарование, я опускаю взгляд на свои руки, лежащие поверх скрещенных ног. Последние двадцать минут мы сидели в тишине, и каждая проходящая минута представляет угрозу для моей сестры.

Ублюдок даже не извинился за наказание, которое я приняла от его имени.

В любую секунду Медуза может ворваться в эту дверь и сопроводить меня вниз, к разочарованному доктору Эрикссону. И все потому, что этот мерзкий придурок не хочет мне подыгрывать.

— Я знаю, что ты можешь говорить под этой маской. Все говорят, что ваши рты зашиты, но я знаю, что это чушь собачья. Так что говори.

Следует его молчание, разжигающее гнев, который уже горит внутри меня.

Еще одно доказательство того, что этот человек убил Дина не из-за меня. Он убил его не из ревности. Он увидел возможность отыграться и воспользовался ею.

Но чтобы проверить эту теорию, мне нужно его немного подтолкнуть.

—Я не знаю, почему они просто не назначили меня к Титусу. Откидывая голову назад, я прислоняю макушку к стене, отводя глаза в сторону, высматривая любые признаки нападения.

— Он был намного более… приветливым. И он говорил. И он был нежным.

Звук сдвигания — верный признак того, что мои слова доходят до него. То ли его бесит их смысл, то ли просто звук моего голоса раздражает его, я не могу сказать, но я продолжаю в том же духе.

— Мне нравилось, когда он гладил мои волосы и прикасался ко мне.

Какой-то предмет вылетает из тени, и что-то мокрое шлепается мне на лицо, прежде чем соскользнуть на пол. Я касаюсь места, мои пальцы пробегают по мягким кусочкам, которые пахнут как перезрелый инжир. Поднимая предмет с пола, я подтверждаю это, и я стискиваю зубы, отбрасывая его обратно в тень.

— Почему ты такой мудак?

Я поднимаюсь на ноги, гнев захлестывает меня волной чистого адреналина.

— Меня избили из-за тебя! Я не могла лежать на спине два дня! Из-за тебя! И за что? Потому что ты решил оторвать голову придурку, который напал на меня? Он напал на меня! Я не просила об этом! Слова вырываются из моего рта на яростной ноте давно иссякшего терпения, и я указываю на него пальцем.

— Ты должен быть моим Чемпионом! Мой защитник! Ты был никем иным, как жестоким и бессердечным!

В паузе я пытаюсь отдышаться, но мой темперамент слишком велик, чтобы остановиться.

— И из-за тебя моя сестра будет наказана! Ей будет больно, и я ничего не смогу сделать, чтобы спасти ее от этой боли! Слезы прерывают мой голос, добавляя еще больше разочарования к моей и без того кипящей ярости.

— Она милая! И она невиновна! И она, блядь, не заслуживает наказания за такого ублюдка, как ты!

Мое тело задыхается от рыданий, которые разрывают мою грудь, и я падаю на колени, готовая принять последствия того, что набросилась на него таким образом. Приготовилась к тому, что Медуза утащит меня из комнаты. К тому, что в комнату войдет Легион с оружием. Или к тому, что Валдис прижмет меня к стене и вышибет из меня весь воздух.

Однако ничего не происходит. Секунды идут, и единственным звуком в комнате остается мое хныканье. Я думаю о Брайани, привязанной к этой бочке, вынужденной смотреть мне в глаза, когда каждый удар хлыста ранит ее невинную плоть. Мои дрожащие руки скрываются за очередной завесой слез, и я сморгиваю их.

— Сколько ей лет? Глубокий, насыщенный баритон ударяет мне в челюсть, как первая капля меда на языке.

Боль пронзает мой лоб, когда я сильно хмурюсь, разглядывая тени.

— Слишком молода для тебя.

— Я спрашивал не для себя.

Вытирая влагу со щек, я расправляю плечи, моя гордость борется с интригой его голоса. Сначала я не решаюсь ответить, желая дать ему почувствовать вкус его собственного ублюдка. Чтобы позволить ему испытать унижение оттого, что его игнорируют. Вместо этого я отвечаю:

— Четырнадцать.

— А тебе?

Что-то трепещет у меня в груди, когда он спрашивает обо мне.

— Восемнадцать. Прочищая горло, я сажусь обратно на бетон и скрещиваю ноги.

— Сколько тебе лет?

— Я больше ничего не помню.

Мне стыдно признаться, что мне нравится звук его голоса. В нем звучит глубокий и успокаивающий характер, который напоминает мне о ночах, когда мой отец лежал рядом со мной, успокаивая меня после того, как я просыпалась от кошмаров. Мудрый и расчетливый. Он определенно старше меня.

— Ты была права. Я убил Дина ради удовольствия.

Сглатывая осторожно, чтобы не проглотить вслух, я не утруждаю себя ответом на то, что подозревала с самого начала.

— Но мне не понравилось наблюдать за твоим наказанием.

— Ты мог бы одурачить меня.

— Я не их оружие. Я отказываюсь убивать по их команде.

Насколько я понимаю и возможно, даже восхищаюсь его неповиновением, теперь я почувствовала последствия, и я боюсь того, что это значит для моей сестры.

— Мне повезло.

Самое странное в разговоре с тенями — это никогда не знать, как слова влияют на них. Я понятия не имею, значит ли для него что-нибудь мысль о том, чтобы наблюдать, как я страдаю от его наказания.

Я перебираю бусины своего браслета, пытаясь вспомнить истории о рейдах Легиона. Страх и устрашение на лицах старейшин, когда они говорили об убитых женщинах и детях.

Я понимаю его неповиновение.

— Когда ты видела ее в последний раз? Твою сестру?

— Чуть меньше четырех лет назад. Я украла немного хлеба, чтобы поделиться с друзьями, и охранник который поймал меня, собирался отрезать мне за это руку. Брайани прыгнула ему на спину и напала на него. Смешок, который вырывается у меня, представляет собой сбивающую с толку смесь грусти и смеха.

— Она была ранена в живот. Они утащили ее, и с тех пор я ее не видела.

— Значит, она мертва. Его слова холодным шипом пронзают мою грудь, и я поднимаю взгляд в пустоту, мое сердце ускоряет свой ритм.

— Что ты мне сказал?

— Она мертва. Когда их утаскивают, они не возвращаются. Единственные, кто выживает, — это те, кого превратили в альф. Только самцы.

Мое лицо подергивается, гнев медленно, но верно поднимается на поверхность.

— Ты этого не знаешь.

— Я знаю.

Я смахиваю раздражающий щит слез, застилающий мои глаза, и поднимаюсь на ноги, пятясь, чтобы не натворить чего-нибудь глупого, например, напасть на Альфу.

— Ты лжешь! Ты этого не знаешь! Паника, бурлящая в моей груди, перехватывает дыхание, сводя каждый вдох к затрудненному дыханию.

В луче света из коридора он упирается ладонью в пол, и когда он наклоняется вперед, моим глазам предстает покрытое шрамами и ссадинами мужское лицо. Он с серыми глазами и темными коротко подстриженными волосами, от которого веет смутным знакомством.

Бушует. Крики. Смех. Царапает мне лицо. Драка. Серые глаза смотрят на меня, когда охранники уводят его.

— Ты тот мальчик. Ты сражался с другим…

— Кадэм.

Широко раскрыв глаза, я отвожу от него взгляд, воспоминания о том дне просачиваются с ясностью.

— А Титус?

— Мой друг. Тот, кто также сражался с Кадмом, прежде чем их обоих утащили.

— Они привели тебя сюда… и…

— Превратил нас в животных.

Прикрывая рот рукой, я пытаюсь заставить себя успокоиться, чтобы не задыхаться и не упасть в обморок. Он очень мало похож на маленького и тощего мальчика, которого они унесли в тот день. Остается только невинность в его глазах, и я подозреваю, именно поэтому они заставляют его носить шлем. На него больно смотреть. Чтобы увидеть сквозь железную оболочку мальчика, который вмешался, чтобы помочь глупой девчонке.

Он потирает серебряную ленту, все еще прикрепленную к его горлу.

— Полагаю, я должен поблагодарить тебя за то, что ты сняла мне шлем.

Дверь щелкает, и лучи света прорезают темноту, пока я не могу разглядеть больше его лица. Больше шрамов. Годы наказания, которое он перенес за то, что заступился за меня.

— На сегодня это все. Пойдем со мной, девочка.

— Они причинили тебе боль. Вам всем троим. Из-за меня. Шагнув к нему, я протягиваю руку, чтобы коснуться одного из его шрамов, особенно глубокой раны на горле, под повязкой, и он отшатывается.

— Мне так жаль. Дотягиваясь снова, мои пальцы просто касаются неровной поверхности, протянувшейся поперек его горла, и на этот раз он позволяет это.

— Девушка! Сейчас! Голос Медузы — предупредительный выстрел, прежде чем ее шаги приближаются ко мне сзади, и когда она наклоняется, чтобы схватить мою рубашку, я поднимаю руку Валдиса и прижимаю ее к ее шее.

Она замирает с широко раскрытыми глазами, полными страха, пока мы все трое медленно поднимаемся на ноги.

Удерживая его руку у ее горла, я использую его силу, чтобы прижать ее к стене. В любой момент Легион ворвется, чтобы спасти ее, так что мое время ограничено.

— Ты убила ее?

— Я уже говорил тебе. Твоя сестра жива.

Мне даже не нужно подсказывать Валдису, поскольку я чувствую, как напрягаются его мышцы под моей рукой, сжимающей ее горло.

— Это. Ты. Убила. Мою. сестру?

— Нет.

Он сжимает сильнее, пока ее рот не приоткрывается, а язык не свисает с постепенно темнеющих губ.

— Ты убила ее! Я кричу сквозь слезы, гнев внутри меня вырывается на поверхность.

— Да, — хрипит она.

— Да. Она мертва.

Ее слова — это нож, который пронзает мое сердце, и на мгновение я не могу дышать. Мои уши наполняются приливом крови, которая так сильно стучит у меня в голове, что мир немеет. Отпуская Валдиса, я отшатываюсь назад, каждый мускул в моем теле больше не подчиняется мне. Мне холодно, я парализована и все глубже проваливаюсь в черноту.

К тому времени, как прибывают солдаты Легиона, я ничего не чувствую. Воздух вокруг меня слишком густой, чтобы дышать, обжигая мои легкие с каждым вдохом.

Я позволяю им утащить меня.

Глава 19

Четыре года назад

Флуоресцентные лампы проходят надо мной, перемежаясь краткими моментами темноты. В животе булькает тошнота, к горлу подступает тошнота. Стон срывается с моих губ, предупреждая о надвигающемся извержении, но уже слишком поздно. Я поворачиваю голову в сторону, и мой желудок непроизвольно сжимается, прогоняя жидкость через мои губы.

— О, Боже! Голос где-то за моей спиной — не что иное, как фоновый шум на фоне брызг рвоты, падающих на пол.

Меня снова подташнивает, кислота попадает мне в нос, когда струя жидкости переливается через край белых простыней. Я смотрю вниз на кусочки фасоли и мяса, плавающие в молочных лужицах на полу. Движение останавливается, и я тяжело дышу через нос, пытаясь избежать нового раунда.

— Подожди секунду. Мне нужно полотенце. Голос принадлежит женщине, и я запрокидываю голову и вижу девушку с бронзовой кожей, которая смотрит на меня сверху вниз, моложе медсестры. Должно быть, новый. Только у девушек, приехавших из Мертвых Земель, кожа так сияет от солнечного света.

Мои глаза прослеживают путь ее руки, где она вытирает кусочки рвоты, к верху матраса, где на ее руке отпечатался TNP. Недавно назначенный. Тележка приходит в движение, и я соскальзываю назад, в серебристую коробку. Лифт.

Мягкий хлопок касается моего лица, и она вытирает им мои волосы.

— Извини за это. Я впервые в транспорте. Я Роз.

У меня холодно в груди, и щекотание говорит мне, что тошнота не утихла.

— Мы не используем настоящие имена, — упрекает другой голос, который я не узнаю.

Роз отходит в сторону, и я вытягиваю шею, чтобы увидеть другую девушку, стоящую рядом с ней, упершись руками в другую кровать.

Я опускаю взгляд на профиль моей сестры, лежащей рядом со мной с закрытыми глазами, ее лицо закрыто маской. — Брайани… Мой голос такой слабый и хриплый, что я не могу сказать, говорила ли я вслух или у себя в голове.

Она не двигается, и бледность ее кожи выглядит неестественной. Почти синяя. Я тянусь к ее руке, которая кажется слишком холодной.

— Брайани. Слезы в моем голосе заглушают мои слова, когда я провожу большим пальцем по ее ледяным пальцам.

Лифт звякает, и двери открываются. Пальцы Брайани переплетаются с моими, когда ее кровать выкатывают в коридор.

Собрав то немногое, что во мне осталось, я поднимаю голову с кровати.

— Брайани!

Транспортер наклоняется над моей сестрой, катя ее по коридору, и прежде чем двери закрываются, я вижу, как она натягивает простыню на голову моей сестры.

— Кали, иди сюда!

Я бегу трусцой по грязи, горячее солнце припекает мне плечи, туда, где моя сестра сидит на корточках, указывая на что-то. К тому времени, как я подхожу к ней, она уже стоит на четвереньках, изучая предмет перед собой.

Я замечаю что-то маленькое и пушистое, я предполагаю, что это птенец, судя по маленьким пучкам пуха, которые торчат из его тела, там, где он лежит на земле.

Не двигается.

— Это детская смерть. Улыбка растягивает ее губы, когда она указывает на это с чувством удивления и гордости. Ей всего пять лет, но она все еще не понимает, что такое смерть.

— Это стремительно.

Мой отец научил меня, как определить зараженную птицу примерно ее возраста, но я не могу заставить себя испортить улыбку на ее лице, сказав ей правду. По ней не ползают насекомые. Крови от нападения нет. Он действительно выглядит так, как будто спит.

— Лучше оставь его в покое, Бри. Скоро придет мама, чтобы разбудить его.

— Но мама заберет его, и я хочу поиграть с ним.

Качая головой, я легонько похлопываю ее по плечу.

— Ей нужно быть со своей мамой, Бри. Ты бы не хотела, чтобы кто-то забрал тебя у нашей мамы, не так ли?

Она опускает голову, печально надув губы.

— Нет. Я бы скучала по маме.

— Тогда оставь ее в покое. Пусть ее мама приедет за ней, чтобы они могли быть вместе, хорошо?

Кивнув, она приподнимается на своих пухлых ножках.

— Кали? Когда я умру, мама тоже приедет за мной?

Ее вопрос застает меня врасплох, и я наклоняю голову, мое внимание переключается между Бри и птицей.

— Да. Птицы-мамы никогда не оставляют своих детенышей одних надолго.

Я смотрю на стену, свернувшись в тугой комочек. Слезы капают на подушку у меня под головой, пока я пытаюсь восстановить все воспоминания, которые у меня еще остались о ней. Те, что были еще тогда, когда она была младенцем, лежала у меня на руках, когда моя мать сидела рядом с нами.

— Она твоя, сказала она мне.

— Тебе нужно помочь маме позаботиться о ней, хорошо?

Я помню гордость в моем сердце, когда я держала ее руку в своей, целуя ее в лоб. Моя крошка. Моя самая родная крошка.

— Как ты себя чувствуешь? Сладкие воспоминания о ней темнеют до серого, когда голос Медузы прерывает мои размышления.

Я не отвечаю ей.

— Я подумала, тебе следует знать… Она перенесла операцию.

В порыве надежды я поворачиваюсь к ней, мое сердце снова возвращается к жизни.

— Она жива?

— Конечно. Это больница. Здешние врачи хорошо оснащены, чтобы справиться с несколькими пулями.

— Но… но я видела ее. Я видела, как они увезли ее и… накрыли простыней.

— Это сделал врач?

— Нет. Один из перевозчиков.

— Ах, да. Она качает головой и расхаживает рядом с кроватью.

— Идиотка. Думала, она уже мертва.

— Могу я увидеть ее? Пытаясь сесть, я падаю обратно на подушки и хватаюсь за пульсирующую боль в задней части черепа.

— Боюсь, что нет. Помимо того факта, что ты еще не совсем встала на ноги, это не очень хорошая идея.

— Я просто … Мне просто нужно ее увидеть. Убедиться, что с ней все в порядке.

— Кажется, у твоей сестры все хорошо, когда ты не вмешиваешься. Ее слова пронзают мое сердце, поскольку правда в них смешивается с мыслями, которые были у меня некоторое время.

— В конце концов, это была твоя вина, что она в конечном итоге подралась с одним из охранников. Если бы ты не была такой… несговорчивой, ничего бы этого не случилось.

— Я… я не хотела воровать.

— Я знаю, что ты этого не делала. Я знаю, что ты просто пыталась завести друзей, но здесь воровство — это не способ завести друзей. Когда ты воруешь, это означает, что кто-то другой остается без. Вы бы заставили кого-нибудь голодать, просто чтобы почувствовать свою принадлежность?

Я качаю головой, чувство вины в ее словах просачивается в мою совесть.

— Я посоветовала охране оставить это в покое. Вы все трое достаточно пострадали от последствий. Я не вижу необходимости навлекать еще больше травм. Но вы останетесь без пайков до конца недели.

У меня перехватывает дыхание при мысли о том, чтобы не есть несколько дней. Я даже не знаю, могу ли я позволить себе такую вещь, и, возможно, в этом весь смысл. Может быть, я умру здесь медленной голодной смертью, незаметной смертью, гораздо менее травматичной, чем когда мне отрежут пальцы, но все равно подам пример остальным.

— Я собираюсь перевести твою сестру. Будет лучше, если вы двое не будете общаться. Вообще.

Отворачиваясь от нее, я не останавливаю слезы, которые снова льются. Я пролила так много слез за последние пару дней, удивительно, что во мне еще что-то осталось.

— Ты понимаешь, что это к лучшему, верно? Ты ведь хочешь лучшего для своей сестры, не так ли?

— Да. Я не думала, что это место может быть еще более одиноким. Еще темнее. Но я только что отдала свою сестру этим монстрам без боя. Потому что глубоко в моем сердце я верю, что это действительно лучше для нее. Я искренне верю, что ей лучше без меня в этом месте.

Мысль, которая будет преследовать меня до конца моего пребывания здесь.

Глава 20

Сегодняшний день

— Кали, проснись. Голос Брайани заставляет меня проснуться в кромешной тьме комнаты. Зажимаю уши руками, я отказываюсь открывать глаза, опасаясь, что даже в этой абсолютной темноте я увижу ее лицо, пристально смотрящее на меня.

— Проснись, Кали, — насмехается она.

Хотя на самом деле это не моя сестра. Я знаю это. Дни в изоляции могут творить ужасные вещи с разумом. Я тоже это знаю, потому что не в первый раз меня кладут в Коробку, как она называется. Мое наказание — семь дней, но здесь у меня нет понятия о времени, чтобы отличить минуту от часа, ночь или день.

— Это твоя вина.

Галлюцинации о моей сестре усилились до такой степени, что я начинаю сомневаться в моментах, когда я бодрствую или сплю. Без света или признаков жизни вокруг меня, за исключением шуршания мышей и других мелких тварей, я рада что не могу видеть, трудно различить такие вещи, как время или сознание.

Свернувшись калачиком у стены, я подтягиваюсь плотнее, сжимая обе стороны черепа, чтобы заглушить звук ее голоса.

— Пожалуйста, проснись, — ною я, ни к кому не обращаясь.

Никто меня не слышит, а если бы и слышали никому бы не было дела. Это мое наказание за нападение на Медузу, и если я выживу, я буду одной из немногих, кого утащили и вернули.

— Если бы ты не была такой эгоисткой, я бы не умерла в тот день.

— Пожалуйста, Бри. Пожалуйста, оставь меня в покое. Раскачиваясь взад-вперед, я зажимаю уши, в надежде, что может быть, у меня лопнут барабанные перепонки и я оглохну. Может быть, тогда голоса прекратятся.

— Оставь меня в покое!

— Как будто ты бросила меня одну? Холодно. Одиноко. Гнить в куче пепла и костей? Ее смешок разрывает мне сердце, насколько реально он звучит в этом месте.

— Это рифмуется. Помнишь, мы сочиняли песни в рифму?

Как будто она может читать мои мысли, она начинает напевать первую рифму, которая приходит мне в голову. Мы сочинили ее пару лет назад, до того, как ее украл Легион.

— Малышка Сьюзи схватила экскаватор. Бросилась с уступа. Когда она ударилась о землю и шлепнулась. Она поднялась и съела свою кошку.

Как бы мне этого не хотелось, я не могу удержаться от смеха над словами, которые тогда показались нам такими забавными.

Я шепчу следующему, пока они звенят у меня в голове.

— Мама, мама, пожалуйста, приезжай скорее. Сестра, сестра совсем заболела. Укусила брата, брата за голову. И отец, отец теперь мертв.

— Они все мертвы, кроме тебя, Кали. Все они.

После почти недели рыданий невозможно, чтобы я смогла пролить еще больше слез, но влага, стекающая по моей щеке, является доказательством того, что тело никогда не устает от страданий. Как бы сильно оно ни страдало, всегда есть что-то еще.

— Твоя очередь, Кали. Они идут за тобой.

Прежде чем я успеваю сказать что-нибудь, чтобы она заткнулась, дверь щелкает, и ослепительный свет бьет мне в глаза. Я поднимаю руку, чтобы прикрыть лицо, слишком ошеломленная и дезориентированная, чтобы разглядеть темную фигуру, стоящую в дверном проеме.

— Я думаю, вы достаточно пострадали за свои действия. Я бы хотел попробовать новый подход к Валдису, — говорит доктор Эрикссон.

Я даже не особо задумывалась о Валдисе.

— Вверх, вверх. На ноги. Его чересчур бодрый голос режет, как лезвие, и я прекрасно понимаю, что если я не сделаю так, как он говорит, он снова закроет передо мной эту дверь, не задумываясь.

Ладони на пол, я толкаюсь вперед на слабых руках, которые подгибаются подо мной, ловлю себя, прежде чем мой подбородок коснется пола. Мышцы дрожат, я пытаюсь снова, и мне удается подтянуть колени ровно настолько, чтобы стабилизировать положение. Используя стену для равновесия, я выпрямляю ноги, стукаясь коленями друг о друга, и спотыкаясь, делаю шаг вперед. Выпрямившись, я игнорирую боль глубоко в костях, покалывание в ступнях и лодыжках и ковыляю вперед, отталкиваясь от стены. Мои ноги оказываются передо мной, и я врезаюсь в доктора Эрикссона, который нерешительно поддерживает меня, пока я не встаю на ноги.

В моем горле першит и сухо, губы горят и потрескались, когда я смотрю на него.

— Хочу пить.

— Мы достаточно скоро принесем тебе воды, моя дорогая. Перво-наперво.

Предлагая не более чем свою руку, он выводит меня из коробки и ведет по коридору, пока мы не останавливаемся перед двойными дверями. Он открывает одну из дверей, вводя меня в большую, пустую комнату с блестящими белыми полами, которые отражают куполообразный потолок, состоящий из окон. Поднимая на них взгляд, я поворачиваюсь и вижу купол, занимающий всю длину комнаты, с потолком за стеклом.

— Что это за место?

— В период своего расцвета — задолго до Драги — это была хирургическая смотровая площадка, используемая учеными. Теперь здесь мы наблюдаем за поведением.

Не прошло и минуты, как движение привлекает мое внимание к углу купола, где просачиваются тела, смотрящие на меня через окна.

— Почему они здесь? Спрашиваю я, мой голос все еще хриплый от жажды.

— Чтобы понаблюдать, конечно. Теперь, если вы меня извините, я хотел бы ввести их в курс дела.

Точно так же, как когда мы сидели за столом и смотрели, как Валдис обезглавливает Дина, многие лица я узнаю по своим процедурам. Ученые в лабораторных халатах. Медуза. И когда я поворачиваюсь еще немного, я замечаю Валдиса, как всегда, в окружении солдат Легиона. Хотя он носит шлем, я узнал его по шрамам и тому, что его левое плечо немного ниже правого, как будто его несколько раз ломали.

— Добрый день, мои самые уважаемые коллеги. В интересах экономии времени я опущу предысторию проекта Альфа, поскольку многие из вас хорошо знакомы с программой. За последние несколько недель мы наблюдали довольно хороший прогресс, за вычетом пары неудач, которые мешали нам продвигаться вперед. Смех отражается от стен, когда доктор Эрикссон высмеивает обезглавливание Дина.

— Тем не менее, я рад сообщить, что Субъект Девять-Семь-Девять добился значительного связывающего успеха с двумя из трех наших самых жестоких Альф. Из-за многочисленных отказов от ранее назначенных ему самок мы решили рискнуть и также протестировать Кадмуса. Мы подумали, что он может быть более склонен подыгрывать наблюдающей аудитории.

О Боже. Кадмус. Тот, кто держал меня за шею там, во дворе. Который, вероятно, винит меня в том, что случилось с ним в тот день. Тот, кто чуть не убил женщину, с которой они пытались его связать.

— Прежде чем мы начнем, я спрошу Валдиса. У тебя есть какие-либо возражения против того, чтобы связать твою женщину с Кадмусом?

Я бросаю взгляд на Валдиса и со слезами на глазах едва заметно киваю, молясь, чтобы он заметил.

— Нет. Его слова обрушиваются на меня, как молот, и становится ясно, насколько глубока его ненависть ко мне. То, что он мог наблюдать, как другой Альфа убивает меня, насилует или и то, и другое на глазах у всех этих людей, является свидетельством того, как мало он думает обо мне.

— Ах, Валдис. В голосе доктора Эрикссона слышится напряженное веселье, которое я привыкла называть раздражением.

— Вы загадка. Итак, давайте начнем.

Мое сердце бешено колотится в груди, мое тело в состоянии паралича до такой степени, что я не сразу замечаю, что доктор Эрикссон покинул палату, пока двери не щелкают в унисон. Загорается больше огней, создавая ореол темноты по периметру комнаты, и мне приходится щуриться от яркого света, чтобы разглядеть фигуру, шагающую ко мне. Такой же массивный, как Валдис, если это возможно, но гораздо более покрытый шрамами.

Когда он обращается ко мне, я отступаю, осматривая окрестности в поисках места, где можно спрятаться, места, где можно избежать встречи с ним.

Твердая поверхность ударяет меня по позвоночнику, и я оборачиваюсь, прижимаясь к двери, которая не поддается. Мое сердце колотится о ребра, и когда я поворачиваюсь лицом к Кадмусу, он прижимает обе мои руки к двери, вдавливая в меня вес своего тела. Дрожа рядом с ним, я поворачиваю голову, зажмуривая глаза, чтобы не видеть натиска того, что будет дальше. Как и другие Альфы, он натягивает свой шлем на мою кожу, холодный металл царапает мою плоть.

— Ты пахнешь им, — хрипит он.

— Как дерьмо. От лязга металла мои мышцы напрягаются, и я вздрагиваю, отказываясь открывать глаза. Его горячее дыхание обдувает мою шею, и я знаю, что он снял шлем. Но даже это не побуждает меня открыть глаза.

— Хотя я бы все равно выебал из тебя все дерьмо.

Он отпускает меня, и я задыхаюсь от шока, когда, спотыкаясь, иду вперед.

Стоя посреди комнаты, он смотрит вверх, на смотровую площадку, свет настолько ослепляет, что все, что я могу видеть, это его массивный силуэт.

— Ты хочешь шоу? Его голос срывается, как у льва, отчитывающего свою гордость.

— Пришлите мне кого-нибудь, кто не сидел в одиночке целую неделю. Желательно, чтобы его, блядь, искупали. Нахлобучив шлем, он шагает обратно к двери, через которую вошел, проламываясь сквозь нее, без сомнения, к шеренге ожидающих Легионеров, которые сопроводят его обратно в камеру.

Свет тускнеет, ровно настолько, чтобы я могла видеть, что Валдис не изменил своей прежней позы, и я готова поспорить на свои пайки, что под шлемом у него улыбка.

Часть меня хочет заплакать от того, что здесь чуть не произошло. Другая часть меня слишком рада, что этого не произошло.

— Жаль. Голос Эрикссона эхом разносится по комнате, но нигде его нет. Я поднимаю взгляд на купол, ища его лицо среди тех, кто смотрит на меня сверху вниз, и нахожу его среди толпы.

— Я надеялся, что связывание третьей Альфы окажется достаточно плодотворным, чтобы избежать необходимости тестировать контрольную группу.

Контрольная группа?

— Устраняя человеческий элемент, мы остаемся с очень примитивным, животным разумом. У животных нет таких ограничений, как… требования к купанию.

Группа надо мной снова смеется, переминаясь с ноги на ногу. Все, кроме Валдиса.

— Джентльмены, пожалуйста, воздержитесь от любых резких движений или звуков. Стекло перед вами — довольно надежная преграда, так что нет необходимости беспокоиться.

Беспокоиться? О чем?

Глаза бегают взад-вперед между дверями впереди меня и наблюдающей толпой, я отступаю как можно дальше. Мой пульс колотится так быстро, что кажется, будто я могу потерять сознание в любой момент. Я украдкой бросаю еще один взгляд на Валдиса, который снял шлем, сунув его под мышку, и выражение его лица — первое, что я когда-либо видела подобного рода. Брови нахмурены, губы сжаты в жесткую линию, он выглядит очень обеспокоенным в данный момент. Но это примерно до такой степени.

Двери щелкают, и два офицера Легиона вкатывают огромную клетку в центр комнаты, прежде чем они оба быстро выходят обратно.

Дышу неглубоко, я моргаю от пота, заливающего глаза слезами. Красная лампочка мигает в такт звуковому сигналу. Бип. Бип. Бип. Он замолкает, и красная лампочка гаснет.

Загорается зеленая лампочка.

Женский роботизированный голос эхом разносится по комнате. — Опасность. Пожалуйста, отойдите. Пожалуйста, отойдите.

Раздается сирена, и стальная дверь клетки со щелчком подается вперед, затем отъезжает в сторону.

— Опасность. Пожалуйста, отойдите. Пожалуйста, отойдите.

Я не могу отступить дальше. Разворачиваясь, я толкаю дверь, дергая за ручку безрезультатно. Я соскальзываю к следующей двери. Дергаю за ручку. Панический крик замирает у меня в горле, когда на стене рядом со мной поднимается огромная тень. Тело сковывает ужас, я медленно оборачиваюсь и вижу огромное, чудовищное существо с бледно-белой, почти прозрачной кожей, крошечными черными глазками и ртом, полным острых, как бритва, зубов.

Скользя вдоль двери, я двигаюсь медленно и легко, чтобы не спровоцировать его на погоню. Возможно, когда-то он был человеком, но больше им не является. Моя голова говорит мне кричать, но мои легкие, скованные страхом, не позволяют мне.

Пока существо отслеживает мои движения, опускаясь на все четвереньки, я останавливаюсь.

Он бросается ко мне.

Дыхание со свистом вырывается из меня, когда я поворачиваюсь на каблуках, для скорости отталкиваясь подушечками ступней. Мои ступни вылетают из-под меня, блестящий пол обжигает, когда он проходит под моим телом.

Я пытаюсь вырваться, мои ногти сгибаются, когда я царапаю ими по гладкой поверхности.

Меня снова дергают назад, сильнее, и я переворачиваюсь на спину, уставившись на брюхо зверя.

— Нет! Нет! Пожалуйста!

Вырывается длинный розовый язык, теплый и липкий, когда он скользит по моей щеке. Я осмеливаюсь взглянуть и обнаруживаю то, что, как я предполагаю, является его половым органом, торчащим между ног и пульсирующим от растущей длины.

О Боже. нет. пожалуйста, нет!

Что-то грохочет, привлекая мое внимание ровно настолько, чтобы я смогла выбраться из-под него. Я поднимаю глаза и вижу Валдиса, падающего с потолка, прежде чем он с тяжелым стуком приземляется на пол. Осколки битого стекла разлетаются вокруг него дождем. Он надевает шлем и бросается головой вперед на существо.

В битве шока и трепета я отшатываюсь назад, подальше от драки. Существо издает душераздирающий визг и ударяет меня по ноге, его длинный ноготь раздирает мою плоть.

Я вскрикиваю и прикрываю дрожащей рукой глубокую рану на моей ноге, прежде чем его тело протаскивают через комнату, и оно врезается в стену с противоположной стороны.

Ничуть не испугавшись, он переворачивается на все четвереньки, снова подбегая ко мне, но Валдис встает на его пути, ударяя ладонью по его горлу. Существо царапается и корчится, его острые когти впиваются в его плоть, пока Валдис удерживает его от меня.

Дыхание сотрясает мою грудь.

Я вижу, как мышцы на руках Валдиса вибрируют от напряжения, когда он сражается со зверем. Коготь полосует его по щеке. Другой оставляет глубокую рану на бедре. Тем не менее, он борется, чтобы держать это подальше от меня, его челюсть решительно сжата.

Одним быстрым движением ему удается просунуть пальцы под голову мутанта, и со звуком рвущейся плоти он отрывает ее от тела существа. Он катится, как мяч, по блестящему полу, капая темной, почти черной жидкостью, которая растекается за ним, пока не останавливается у моих ног.

Подтягивая колени к груди, я проглатываю крик, застрявший в горле, глаза прикованы к зубам, которые могли бы легко разорвать мою плоть, как горячие лезвия разрезают инжир. Мое тело сотрясается от ужаса и шока, и только когда крепкие руки Валдиса скользят под моими ногами, поднимая меня с пола, я отвлекаюсь от отрезанной головы. Словно зверь, несущий раненую птицу, он прижимает меня к своей груди и шагает к двери в дальнем конце.

Руки обвиваются вокруг шеи Валдиса, я прячу лицо у него на груди. Рыдание пытается вырваться наружу, но не может. Я измучена. Слаба. За гранью ужаса.

— Джентльмены. Голос доктора Эрикссона прорывается сквозь шум крови, бьющейся в моем черепе.

— Я представляю вам проект Альфа.

Мое тело легко падает на матрас кровати в камере Валдиса. Если бы кто-нибудь из охранников снаружи попытался помешать ему привести меня сюда вместе с ним, я уверена, их постигла бы та же участь, что и теперь уже безголовое существо. Мне неохота отпускать его шею, но я отпускаю, и я сворачиваюсь в клубок, дрожа, когда он укрывает меня одеялом, которое хранит его успокаивающий аромат.

Щелчок двери заставляет вздрогнуть мои мышцы, и мои глаза обшаривают комнату в поисках другого существа, но нежное скольжение ладони Валдиса посылает по мне прилив спокойствия.

— Все в порядке. Ты в безопасности.

Он снимает шлем и сползает по стене рядом с кроватью, откидывая голову назад с гримасой, которая говорит мне, что его раны болят так же сильно, как и у меня на ноге. Вместо того, чтобы заняться своим первым, он отрывает от простыни квадратик ткани и, наклоняясь вперед, прикладывает его к моей ноге и надежно перевязывает рану. Я тянусь, чтобы оторвать кусочек и для него, но он хватает меня за руку, качая головой.

— Я в порядке. Отдохни немного. Они скоро будут здесь с армией.

— Тем не менее, ты ранен.

— Ничего такого, через что бы я не проходил раньше.

— Спасибо тебе… за то, что ты там сделал.

— У меня не было выбора.

— Что ты имеешь в виду?

— Я не мог стоять в стороне и смотреть, как эта штука проделывает с тобой все по-своему. Кадмус тоже, если уж на то пошло.

Его слова — краткое и желанное отвлечение от вида торчащего органа существа и ужаса от того, что оно планировало с ним сделать.

— Но ты … у тебя не было никаких возражений. Когда доктор Эрикссон спросил.

— Я знал, что Кадмус не настолько глуп, чтобы прикасаться к моей женщине, не на моих глазах.

Мой живот не должен трепетать при звуке, когда он называет меня своей. Мне тоже не следовало бы хотеть знать, как ощущаются его руки на моем теле, после того, как я перенесла такую травму, но я хочу. То ли из-за адреналина, то ли из-за слишком многих дней, проведенных в изоляции, я хочу, чтобы его руки были на мне. — Валдис…

Его глаза встречаются с моими, и именно тогда я вспоминаю предупреждение, но это не имеет значения. Я бы приветствовала его вес на себе, даже если это раздавит меня. Однако он не двигается, но выжидающе смотрит на меня мгновение. Когда я ничего не говорю, он поднимается с пола и, прихрамывая, пересекает комнату, хватая кувшин с маленького столика в изножье кровати. Мой рот сжимается при виде того, как он наливает воду в чашку.

Слегка прихрамывая, он возвращается ко мне и, обхватив большой ладонью мой затылок, опрокидывает воду мне в рот. Он стекает из уголка моих губ, когда я проглатываю его обратно.

Когда он опускает чашку, в его бурных серых глазах, кажется, мелькает что-то еще. Своего рода голод, который выходит за рамки еды или воды. Рука, все еще приклеенная к моему затылку, он притягивает мое лицо к своему, и в тот момент, когда его губы наклоняются к моим, бабочки в моем животе взрываются.

Его губы на вкус как специи и металл — восхитительный аромат, который я хочу проглотить.

Поцелуй начинается медленно и лениво, языки исследуют губы, дыхание смешивается, тихие стоны задерживаются за сомкнутыми ртами.

Его хватка на моей шее становится крепче, языки превращаются в зубы, дыхание становится пылким и прерывистым, а его стон превращается в рычание. Сильная буря, которая начинается как легкий дождь и проносится надо мной, принося гром и молнию.

Внезапная потребность, которую я испытываю к нему, вызывает пламя в моей крови. Я обвиваю руками его шею, и он поднимает меня с кровати к себе на колени, где сам садится у стены.

Вцепившись в его скальп, я поглощаю вкус, который заставляет меня жаждать большего. Еще его. Ноги вытянуты на его массивных бедрах, я чувствую, как его эрекция прижимается к моему естеству. Это намного больше, чем выпуклость в брюках Дина.

Я прерываю поцелуй, поворачивая голову в сторону, и хмурюсь при воспоминании.

— Ты в порядке? Звук сильного, но нежного голоса Валдиса прогоняет эти мысли прочь, и мой разум возвращается к тому, что было раньше, когда я смотрела, как он проваливается сквозь потолок, словно Бог, пришедший спасти меня.

Я киваю и прижимаюсь к его выпуклости, наблюдая за тем, как его голова откидывается назад, взгляд тяжелый и голодный. Все так, как описала Роз. Почти приятно видеть, как он так реагирует на прикосновения. Я провожу кончиками пальцев по шраму вдоль его челюсти и губы, а также по тому, что над рабской лентой на горле, разглядывая их неровные, грязные швы. Жизнь наградила его этими шрамами, но по какой-то странной причине мне вдруг захотелось быть тем, кто их залечит. Я хочу проникнуть в его темноту и осветить те части, которые никогда не чувствовали тепла света.

Прижимаясь своими губами к его губам еще раз, я краду его дыхание, вбирая его в свое тело, и когда его большие руки обвиваются вокруг меня, притягивая ближе, я не хочу, чтобы он отпускал меня.

Его руки повсюду — по моей спине, ребрам, бедрам, — как будто выискивают каждый дюйм моей плоти.

Я понимаю, что он — моя безопасность, и его поцелуй — мое спасение в этом месте.

За этими губами скрывается безмолвная история, история страдания и агонии, которую я жажду узнать, в то время как он наслаждается этим моментом между нами, относясь к соединению с таким почтением, что я задаюсь вопросом, целовался ли он когда-нибудь вообще.

Дверь со щелчком открывается, но Валдис не отпускает меня. Он не прерывает поцелуй и не останавливается, чтобы глотнуть воздуха. Как будто он впитывает его как можно больше, прежде чем меня заберут.

Только когда солдаты просовывают руки мне под мышки и стаскивают меня с его колен, он делает вдох, покачиваясь в мою сторону, но его встречает приставленный к горлу острый конец копья.

Челюсти сжаты, он не сопротивляется им, когда они выводят меня из его камеры.

Я не спускаю с него глаз, пока почти не выхожу из комнаты, и бурный серый цвет говорит мне все, что мне нужно знать.

Что, если я скажу слово, он убьет каждого солдата в этой комнате.

Для меня.

Глава 21

Когда вид начинает вымирать, возникает врожденная потребность в повторном заселении. Передать свои гены следующему поколению. Они становятся агрессивными. Иррациональными. Решительными.

Это мир, в котором я живу. Мир, уничтоженный болезнью до такой степени, что живая, здоровая популяция сократилась до небольших групп выживших. И самки в этих маленьких группах становятся производителями. Вот почему в наши дни у девочек менструации начинаются уже в возрасте десяти лет, в отчаянной попытке матери-природы спасти наш вид.

Как бы я ни отрицала это, биологически, есть причина, по которой меня привлекает Валдис. Сильный. Внушительный. Мужественный. Он обеспечил бы мое выживание, и наши дети тоже выросли бы сильными. Я знаю, именно поэтому сейчас я тоскую по нему больше, чем когда-либо. В моей груди постоянно трепещет при мысли о нем, и мой рот наполняется слюной, когда я представляю этот пряный, металлический привкус на моем языке. Прошло два дня с тех пор, как я в последний раз видела его, с тех пор, как я поцеловала его и почувствовала его руки на своем теле.

Прошлой ночью он приснился мне, и я проснулась в холодном поту, с горящими бедрами, дрожа, словно от какой-то необъяснимой болезни.

Как это ни странно, я могу понять тягу — пустую дыру внутри меня, которая жаждет быть заполненной. Чего я не могу объяснить, так это боли в животе, которые никак не утихают — тугое, сводящее ощущение, из-за которого я согнулся пополам, когда лежу на каталке, прижав руку к животу. Это не похоже ни на что, что я когда-либо чувствовала раньше.

— Это течка. Поправляя свои черные очки в тонкой оправе, доктор Тимс, человек стоический и лишенный чувства юмора, придвигает стул к кровати.

— У вас течка.

— Жара? Что это значит?

— Это репродуктивный процесс, чаще наблюдаемый у самок подкласса млекопитающих териевых.

— Что? Еще один приступ боли пронзает мой живот, и я вскрикиваю, почти плача, когда она отдается в тазовые кости.

— Были ли у тебя какие-нибудь сексуальные мысли в последние пару дней?

Мои мысли возвращаются к сну, который я видела прошлой ночью, с Валдисом, толкающимся во мне, в то время как я лежала, крича от чего-то среднего между удовольствием и болью.

— Пара.

— Это продлится примерно три-четыре дня. Возможно, вы почувствуете некоторое облегчение, когда… Он прочищает горло во второй раз, одновременно поправляя очки на носу.

— Самостимуляция. Также может помочь плотное сведение бедер вместе.

— Я… никогда не слышала об этом раньше.

— Это потому, что это не типично для человеческих самок. У них нет течки. Овуляция более скрытая.

Я хмуро смотрю на него.

— Итак, почему это происходит со мной?

Его лицо становится таким же бесстрастным, как и голос, когда он говорит:

— Боюсь, это все, что я могу вам сейчас сказать. Пожалуйста, возвращайтесь в свои казармы или на задание.

— Доктор Эрикссон попросил о встрече со мной после моего осмотра.

— Понятно. Раздраженно вздохнув, он опускает взгляд и снова поправляет очки.

— Возможно, если ты решишь не упоминать при нем об эструсе, я сделаю то же самое. Я попрошу его освободить тебя от альфа-клеток на несколько дней на основании… острого начала диареи и рвоты?

Я фыркаю от серьезного тона его голоса, когда он говорит это. Как будто слушаю компьютерный голос, рассказывающий анекдот. И все же мысль о том, что я не увижу Валдиса, беспокоит меня. Я чувствую, что, если я не увижу его в ближайшее время, все мое тело охватит пламя. Странно, как я стала страстно желать его последние пару дней, что я полагаю, теперь имеет хоть какой-то смысл, учитывая объяснение доктора Тима.

— Каковы были бы последствия участия в альфа-клетках?

— Течка — это триггер для самцов к спариванию. В последний раз, когда подопытную отправили в клетки во время течки, ей потребовалось наложить несколько швов.

Нила. Вот почему Кадмус напал на нее.

За все время, что я здесь, я не думаю, что доктор Тимс когда-либо говорил мне больше двух слов. Обычно его лицо — последнее, что я вижу перед тем, как меня выставляют, и первое, когда я просыпаюсь. Он всегда был несколько холодным и отстраненным человеком, и меня удивляет, что он поделился этой информацией, хотя я не осмеливаюсь предположить, что его это волнует. Никому из докторов в этом месте по-настоящему нет дела до дикарей, которых они притаскивают из Мертвых Земель, иначе они не делали бы тех бесчеловечных вещей, которые они делают с нами.

— Пожалуйста. Скажи мне, почему это происходит со мной.

Вместо ответа он отворачивается от меня, но я тянусь к его руке, снова привлекая его внимание к себе.

— Пожалуйста.

Снимая очки, он зажимает переносицу, затем фыркает, прежде чем снова надеть их.

— Вы больше не приспособлены для того, чтобы выносить человеческую беременность. Твоя матка была модифицирована для оплодотворения Альфой.

— Что? Слова проникают мне под кожу, пробираясь сквозь кости, как яд.

— Почему? Зачем ты это сделал?

— Чтобы привить послушание. Альфа будет сражаться, чтобы защитить свою самку, но он будет готов отдать свою жизнь, чтобы защитить свою беременную самку.

— Я не понимаю. Альфы сражались. Легко. Они самые сильные в Мертвых Землях, верно? Почему они должны быть готовы полностью пожертвовать собой?

Он вздыхает, бросая украдкой взгляд на одного из других врачей, проходящих мимо приоткрытой занавески. Кивнув, он прочищает горло и понижает голос.

— Вы знаете, почему здесь была построена эта больница?

Я качаю головой, боль в животе утихает из-за вызванного им любопытства.

— Это нулевая земля. Где началась выемка грунта. На самом деле случайно. Когда строили Шолен, один из рабочих раскопал капсулу, которая была заключена в кокон. Первые, кто был заражен Драджем, являются носителями чистейшей формы патогена. Чтобы предотвратить его распространение, под пустыней было построено сооружение, эта самая больница. С тех пор он был запечатан, но мы считаем, что лекарство заключено в тех ранних образцах.

— Итак, почему ты не распечатал его? Зачем использовать людей в качестве подопытных кроликов, когда у тебя под ногами лекарство?

— Потому что ранние инфицированные самые жестокие из всех. И чтобы добраться до лекарства, нам придется пройти мимо них. Хотя мы не знаем как, мы знаем, что их число выросло.

— Вы хотите использовать альфы для извлечения образцов.

Его молчание отвечает за него, и от мрачного выражения его лица у меня скручивает живот.

— И чтобы заставить Альф подчиниться, ты решил, что если я забеременею, это даст им цель.

— Альфы склонны к саморазрушению в изоляции. У нас было несколько случаев самоубийства среди них. Некоторые позволяют убивать себя либо в результате наказания, голода, либо на тренировках. Некоторые убегают во время рейдов. Было показано, что товарищеские отношения и целеустремленность повышают уступчивость. Наиболее эффективными оказались глубоко укоренившиеся человеческие потребности.

Я знаю это больше, чем кто-либо другой. Узнав о моей сестре, у меня больше нет цели или разума.

— Ты родом из Шолена, верно?

— Да.

— У тебя есть семья?

— Да. Жена и сын.

— Вот почему ты это делаешь? Это твоя цель в твоих маленьких экспериментах над молодыми девушками. Дикарками.

Опустив взгляд, он кивает.

— Если я откажусь, мои жена и сын пострадают. Когда его глаза снова встречаются с моими, в них печаль человека, у которого, возможно, действительно есть душа.

— В какие ужасные времена мы живем, когда любовь — это проклятие, которое можно использовать для ненависти.

Это правда. Каждого человека, которого я любила, я потеряла. И я боюсь, что мои внезапные чувства к Валдису могут означать для нас обоих.

Доктор Эрикссон сидит за своим столом напротив меня, его ручка яростно танцует по листу бумаги. Минуту спустя он захлопывает папку, которая была разложена перед ним, и улыбка растягивает его губы. — Ну, как ты себя сейчас чувствуешь?

— Все еще тошнит. Как и обещал, доктор Тимс прислал записку, освобождающую меня от альфа-клеток. По крайней мере, это даст мне пару дней, чтобы подумать о том, как мне следует обратиться к Валдис. Хотя я чувствую себя с ним в полной безопасности, я не могу позволить себе играть в эту игру, в этот жестокий и порочный заговор, чтобы использовать его чувства ко мне как причину пожертвовать своей жизнью. Выполнять их приказы за его счет.

— Это позор. Валдис очень хотел, чтобы ты вернулась в его камеру. На самом деле, он стал немного воинственным по этому поводу.

— Как же так?

— Отказывается есть. И нам дважды пришлось усмирять его за последние два дня за то, что он набросился.

Я вспоминаю разговор доктора Тимса о том, как они становятся склонными к самоубийству без дружеского общения. Как это было бы отвратительно, если бы он поранился из-за того, что я отказалась его видеть.

—Это всего на несколько дней, я уверена.

— Несколько дней, — вторит он тоном, который выводит меня из себя. Он откидывает голову назад, ноздри раздуваются, как будто он чувствует запах моей лжи в воздухе.

Если бы это было возможно, мой желудок скрутило бы еще сильнее.

— Я когда-нибудь показывал тебе, что случилось с Нилой после ее первой встречи с Кадмусом?

Я не хочу знать, но последствия, которые скрываются за его словами, пробуждают мое любопытство, и я качаю головой.

— Пойдем со мной. Поднимаясь со стула, он выводит меня из своего кабинета и ведет по коридору мимо комнат с большими окнами, где, по-видимому, проводятся хирургические процедуры, поскольку персонал внутри собирается вокруг кроватей, накрытых белыми простынями.

— После ее встречи мы узнали, что у нее началась течка. На самом деле это была ошибка с нашей стороны. После нападения ее вылечили и перевели в другую комнату для наблюдения. Он останавливается перед закрытой дверью и, улыбаясь, поворачивает ручку, чтобы открыть ее.

Пьянящий, сладкий аромат витает в воздухе, вызывая во мне волнение. Мое сердце учащает ритм, когда мы приближаемся к Ниле, которая неподвижно лежит на кровати, рот заклеен белой полоской скотча, руки и ноги стянуты кожаными ремнями, а из ее плоти торчат трубки.

— Мы надеялись снова познакомить ее с Кадмусом после того, как она выздоровеет и у нее спадет течка. Ей сняли швы, но сейчас двадцать шестой день.

— Двадцать шесть дней течки?

Он берет планшет с краю ее кровати и переворачивает страницу.

— Мы дали ей успокоительное, но она просыпается каждые тридцать минут, как по часам, от мучительной боли.

В этот самый момент мой живот пронзает острая боль, и я кладу туда руку, хмуро глядя на нее сверху вниз.

— Почему? Что случилось?

— Наука в лучшем случае приблизительна. Человеческое тело — очень сложная структура, и когда вы с ним возитесь, что ж, оно не всегда играет по правилам науки. Похоже, гормоны, вырабатываемые во время течки, уравновешиваются только химической реакцией, которая происходит при введении мужской спермы. К сожалению, мы не узнали об этом, пока не стало слишком поздно.

— Слишком поздно?

Он откидывает простыню, чтобы показать круглую выпуклость в платье Нилы, там, где должен был быть ее живот.

— Она беременна?

— Нет. То, что ее матка раздулась из-за ложной беременности, — лучшее объяснение, которое у нас есть на данный момент.

— Разве ты не можешь…. Разве ты не можешь ввести ей… сперму?

— Очень хороший вывод, моя дорогая. Да, мы вполне могли бы ввести ей сперму, и, возможно, она почувствовала бы некоторое облегчение. Возможно, даже настоящую беременность. К несчастью для нее, природа этого средства — наука. Мы используем это как возможность наблюдать за циклами течки у наших испытуемых женщин. Чтобы в будущем мы могли модифицировать наши процедуры. Возможно, я не упоминал … Доктор Тимс является ведущим исследователем этого проекта.

Тошнота смешивается с болью в животе, и я наклоняюсь вперед, опираясь рукой о кровать Нилы, чтобы не упасть в обморок. Он солгал мне. Этот ублюдок солгал мне, чтобы у него была еще одна гвинейская свинка для изучения.

Кровать сотрясается, привлекая мое внимание к Ниле, которая, кажется, охвачена припадком. Ее веки широко распахиваются, как будто в ужасе. Приглушенные крики не в состоянии преодолеть барьер у ее рта, и она слегка приподнимает голову с подушки, умоляюще приподнимая брови. Ее живот булькает и ерзает под платьем, пальцы растопырены и сжимаются в кулаки.

Я являюсь свидетелем того, что должно быть ее адом.

— Помогите ей. Пожалуйста, помогите ей!

Наклонив голову, доктор Эрикссон продолжает наблюдать за ней, казалось бы, его не трогают ее мучения. — Это скоро пройдет. Так всегда бывает.

Я тянусь к ее руке, ее вид доводит меня до слез, и когда она откидывает голову назад, вены на ее шее вздуваются, как линии на карте. Барьер у ее рта раздувается от ее крика, но не ломается.

— Мы обнаружили, что эти эпизоды были как разрушительными, так и расстраивающими персонал.

Глядя на нее сверху вниз, я скриплю зубами, жалея, что у меня не хватает смелости схватить что-нибудь в комнате и ударить его ножом прямо здесь. Чтобы доставить Ниле удовольствие наблюдать, как он заливает ее кровью. Еще несколько секунд ее извиваний, и кровать оседает. При порыве воздуха через нос она, кажется, снова погружается в неподвижность, и ее хватка на моей руке ослабевает.

— Боль невыносима. После этого она неизбежно теряет сознание, но через тридцать минут все будет примерно так же, — говорит он, записывая что-то в блокнот.

—Итак, что ты там сказала? Еще несколько дней, и ты должна быть готов к следующему визиту с Валдисом?

Я смотрю вниз на Нилу, чей живот стал еще больше, чем всего несколько минут назад. Через тридцать минут она перенесет ад следующего приступа, и он вырастет еще больше. Сквозь пелену слез я опускаю взгляд в пол.

— Я чувствую себя лучше, доктор.

Глава 22

Нервная щекотка дрожит в моей груди, когда Медуза ведет меня по темному коридору. Стук в железные двери, когда мы проходим мимо, гораздо более яростный, чем раньше, и приглушенное рычание — это верная ставка, что каждый Альфа на этом этаже знает, что у меня течка.

— Как дикие собаки. Медуза качает головой, когда мы направляемся к камере в конце.

— Это ужасная идея.

Ее комментарий был бы несколько трогательным, возможно, даже заставил бы отступить, если бы я не была свидетелем последствий, проявляющихся в агонии каждые тридцать минут.

— Валдис не причинит мне вреда. Я уверена в этом. У него были все возможности посмотреть, как я умираю от рук этого существа, но он этого не сделал.

— Возможно, не как общее правило. Но в игре есть примитивные характеристики, касающиеся этих Альф. Вещи, которые мы даже не начали понимать о них. Имейте в виду, что хотя они могут быть людьми, они также являются переносчиками того же патогена, что и Рейтеры, и мы все можем оценить желание избегать одного из их гнезд.

— Если ты…. Если ты пытаешься заставить меня чувствовать себя лучше из-за этого, это не работает. У меня нет выбора, если только я не хочу закончить, как Нила.

При упоминании ее имени Медуза вздрагивает и испускает вздох.

— Честно говоря, я не знаю, какое из двух зол меньшее.

Возможно, в Медузе все-таки осталась толика человечности. С улыбкой я похлопываю ее по плечу, жест, который, кажется, пугает ее.

— Я думаю, есть только один способ выяснить. Вот почему я здесь, верно? Гвинейская свинка.

— Будь осторожна. Я подозреваю, что правила на данном этапе не принесут особой пользы. Просто… постарайся не подтолкнуть его к чему-нибудь насильственному. Она поворачивается лицом к стене и кладет руку на контур.

Лязг сзади сводит мои мышцы, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть небольшую вмятину в двери Кадмуса. Еще один лязг, еще одна вмятина. Он разочарованно рычит, и Медуза слегка подталкивает его локтем.

— Заходи. Чем скорее это закончится, тем лучше.

Кивнув, я вхожу в комнату Валдиса, и дверь со щелчком закрывается за мной, сужая свет до одного луча.

Нервы пронизывают мое тело, я делаю шаг вглубь его камеры, приближаясь к темной тени в углу. — Валдис?

Прикрывая рот рукой, я вспоминаю видео, когда Нила окликнула Кадмуса во время течки. Спусковой крючок.

— Так, так. Что у нас здесь? Голос не принадлежит Валдису, и когда Кадман выходит на свет, мое тело становится ледяным.

— Кажется, мышь упала в змеиную нору.

— Где Валдис?

— Доктор Эрикссон подумал, что было бы интересно немного сменить тему. Он поднимает подбородок вверх, привлекая мой взгляд к серебряной ленте, как у Валдиса, вокруг его шеи. Он принюхивается, закрывая глаза с улыбкой.

— Боже, ты так вкусно пахнешь, что хочется есть, малышка. И я намерен попировать. Все. Ночь. Долгая.

Он кренится ко мне, и я отскакиваю на шаг назад.

— Подожди. Просто… подожди минутку.

— Одна минута ожидания — это на минуту меньше того, что я смогу быть внутри тебя.

Еще один шаг ко мне, и я протягиваю руку, каким бы бесполезным ни был этот жест.

— Я…. Я видел Нилу. Она в агонии без тебя. Они пытают ее.

Вспышка боли танцует на его лице, и тогда я понимаю, в какие бы моменты он ни был с ней, что-то внутри него сумело привязаться к ней. Однако так же быстро, как и появляется, выражение его лица исчезает обратно, становясь выражением чистой похоти.

— Я ничего не могу с этим поделать. Кроме того, я никогда не хотел Нилу. Я хотел тебя.

Еще два шага, и я загнана в угол, точно так же, как когда он держал меня в комнате наблюдения несколько дней назад. Руки прижаты к стене. Его большое тело прижато к моему.

Он зарывается лицом в изгиб моей шеи и вдыхает.

— Ах, черт. Ты пахнешь персиками и киской. Мое любимое блюдо.

— Ты изнасиловал ее. Ты чуть не убил ее.

Он отстраняется от меня еще раз, пока не становится видно его лицо.

— Возможно, тебе следует спросить доброго доктора о его намерениях в отношении Нилы.

— Что ты имеешь в виду?

— Мне было приказано не прикасаться к ней. Не приближаться к ней. Они хотели посмотреть, как она переносит боль при течке, когда от нее не избавляются. Уголок его рта кривится в легкой улыбке.

— Я не из тех, кто выполняет приказы. Кажется, я был недостаточно быстр, однако, до того, как ворвался Легион. Его взгляд опускается к моей груди, и он облизывает губы.

— Я бы, конечно, сменил ее, но мне требуется немного больше времени, чтобы закончить. Проводя пальцами по моему горлу и ключице, он изучает мои глаза, как будто оценивая эффект от его прикосновения, который я отчаянно пытаюсь игнорировать.

— Две дюжины ударов плетью были моим наказанием за вмешательство в их маленький эксперимент. И она все равно страдала. Я не святой. Но я бы избавил ее от этой боли. Когда его большой палец касается моего соска через ткань, у меня вырывается тихий стон, который, кажется, делает шире его улыбку.

— Точно так же, как я избавлю тебя от твоего сейчас.

— Нет, не делай этого, Ка… Я резко обрываю себя, чтобы не провоцировать его еще больше, чем он есть.

— Назови мое имя. Я хочу услышать, как ты это произносишь.

Качая головой, я отворачиваюсь от него, когда его рука скользит вниз по моему телу, к бедрам. Боль в моем животе превращается во что-то другое. Что-то, от чего мне хочется прижаться к стене и исчезнуть. Волна влаги трется о мои бедра, пока я изо всех сил пытаюсь удержать его руки там, где у меня болит больше всего, усугубляя стыд, пронизывающий меня. Когда его пальцы скользят по намокшему хлопку, моя спина становится такой же жесткой, как стена позади меня.

— О, смотри, что я нашел, милая девочка. Он проводит пальцами по моим трусикам, прокладывая туннель между половыми губками, и я вздрагиваю. Не от страха или отвращения, а от чего-то другого. Кое-что, в чем я бы не осмелилась признаться вслух.

— Я могу заставить тебя чувствовать себя лучше, Калитея. Я могу унять боль и заставить тебя чувствовать себя чертовски хорошо. Звук моего имени, слетающего с его языка, неправильный. Это неправильно, и это правильно, и у меня слишком кружится голова от желания, чтобы отличить одно от другого.

— Нет. Слово срывается с моих губ на автопилоте, и я благодарна, потому что мой мозг слишком захвачен ощущением.

—Послушай меня, — шепчу я, чтобы не быть услышанной камерами.

— Они хотят, чтобы ты сделал это. Первого Альфу, который оплодотворит меня, отправляют в туннели внизу.

Он усмехается, просовывая руку мне под трусики, где его пальцы скользят по моей чувствительной и набухшей плоти. Когда я выгибаюсь навстречу ему, извиваясь от его прикосновений, давая ему именно то, чего он хочет, его губы растягиваются в порочной улыбке.

— Какие туннели.

— Там, где они хранят лекарство. Его охраняют примитивные Бешенные. Более жестокие, чем мутации.

Не сводя с меня глаз, он наклоняет голову и оглядывается туда, где, как я предполагаю, в комнате спрятаны камеры.

— Если я забеременею, это даст тебе цель. Это то, чего они хотят. И он выбрал тебя первым на случай, если это не удастся. Я только подозреваю, что это так, но подергивание его глаза говорит мне, что я, возможно, права.

Его глаза смотрят вдаль в безмолвном созерцании, как будто он складывает кусочки запутанной головоломки у себя в голове. Движение его челюсти сопровождается раздуванием ноздрей, и он вытаскивает руку из моих штанов, засовывая пальцы в рот. На одну короткую секунду вспышка экстаза танцует на его лице, рассеивая тьму, которая была до этого.

— Мммм. Жаль, на самом деле. У меня такое чувство, что трахаться с тобой было бы невероятно.

Дыхание вырывается из меня со вздохом облегчения, и когда он отворачивается от меня, я снова могу двигаться легко.

— Охрана! — кричит он, разочарованно опустив плечи и не сводя с меня глаз.

— Уберите эту суку из моей камеры. Сейчас же!

Секунды тикают, прежде чем дверь со щелчком открывается. Медуза даже не удосуживается взглянуть на меня, когда я прохожу мимо нее. На другом конце коридора я замечаю вмятины в двери Кадмуса. По крайней мере, еще трое с тех пор, как я впервые вошла в камеру. Я предполагаю, что именно туда они поместили Валдиса.

Я не знаю, что лучше. Пойти к нему и втянуть его в эту отвратительную игру или пожертвовать собой, оказаться привязанной к кровати, как Нила.

— Я могу открыть дверь, если вы хотите его увидеть. В голосе Медузы слышится небольшая неуверенность, как будто она смирилась с последствиями такого поступка.

Я качаю головой.

— Мне нужно немного прилечь.

— Умная девочка. Умница. Умница. Умница. Умница. Несмотря на улыбку на его лице, гнев явно пробивает брешь в терпении доктора Эрикссона, что видно по резкости его тона.

— Ну, мы не можем отправить тебя к Титусу. Он не приблизится к тебе без благословения Валдиса. Что означает, что ты победила. Ты победишь, и Валдис получит тебя полностью в свое распоряжение.

Нахмурившись, я поднимаю на него взгляд.

— Я выигрываю? Обхватив пальцами спинку стула, я ерзаю в жалкой попытке стряхнуть нарастающий гнев и наклоняюсь вперед.

— Я выигрываю? У меня есть выбор: забеременеть от Альфы, чтобы ты мог использовать его, или быть привязанной к каталке для медленной, мучительной смерти! Но я выигрываю?

— Есть альтернатива скормить тебя живьем «Рейтерам», так что тебе не мешало бы следить за своим тоном.

Я падаю обратно на стул, признавая свое поражение. Как бы я ни крутила эту игру, в конце концов, Калико выигрывает. Калико всегда выигрывает.

— Почему я? Почему я единственная, у кого был успешный переплет?

— Технически, Нила тоже это сделала. Но я подозреваю, что это связано с твоей генетикой. Возможно, какая-то наследственная ДНК связана с химической структурой патогена. Кто знает? Наука настолько нова, что у нас пока нет ответов. Именно это делает ее такой захватывающей!

В этом нет ничего захватывающего, но я не смею разжигать его гнев, говоря ему об этом.

— Калифея… Звук моего имени из его уст звучит странно. Он ни разу не назвал меня иначе, чем «объект», «девушка» или «мой номер».

— Если мы найдем лекарство, мы сможем спасти тысячи людей. Представьте, если бы вашей матери дали доступ к вакцине до того, как она бросилась в объятия этих Бешенных.

В первые дни я совершила ошибку, рассказав ему историю моей матери. Думая, что это поможет мне выглядеть в его глазах более человечным, а не очередным дикарем, которого можно ткнуть пальцем. Я сожалею, что дала ему возможность использовать ее против меня.

— Почему ты так уверен, что лекарство все еще внизу? И если ты так уверен, почему бы тебе просто не заставить его уйти? Зачем проходить через это глупое упражнение, заставляя его заботиться о чем-то?

— Потому что только когда мы заботимся о чем-то, мы хорошо выполняем свою работу. Мы уже посылали Альф ниже раньше.

— Как? Я думала, туннели были перекрыты.

— Главный вход в туннели запечатан, но мы обнаружили вентиляционную шахту, через которую смогли успешно отправить их вниз. Альфы обнаружили, что жить среди Бешенных или быть разорванными ими на части, в зависимости от обстоятельств, было более заманчиво, чем возвращаться в свои камеры. Им не к чему было возвращаться.

— Я не хочу быть причиной, по которой Валдис рискует своей жизнью ради тебя.

— У тебя нет выбора.

— Тогда зачем утруждать себя тем, чтобы оплодотворить меня?

— Это то, чего он хочет. Это то, чего хочет наш вид в целом. Оставить после себя наследие. Дать миру знать, что мы были здесь и что нас видели.

— Валдис хочет ребенка. Мне трудно в это поверить.

— Тогда спроси его. Скрестив пальцы, он наклоняет голову.

— Ты была подготовлена к тому, чтобы выносить ребенка Альфы. Любой из трех, на случай, если вам нужно напомнить об этом. Я просто предполагаю, что вы предпочли бы носить Валдиса, а не два других. Валдис также хорошо осведомлен об этом факте. Поэтому, естественно, он хотел бы, чтобы ты носила его ребенка.

Глава 23

Я лежу на кровати, слезы текут по моим вискам, когда боль сжимает мою матку, как будто выдавливая из меня саму жизнь. Прижимая подушку к лицу, я изо всех сил стараюсь не разбудить других девочек, которые наверняка отправят меня в лазарет, где я приземлюсь на стол доктора Тимса. Мне нужно, чтобы это закончилось. Мне невыносима мысль о том, что эта боль будит меня каждые тридцать минут. Агония разливается по моему животу и спине, заставляя мои бедра двигаться вперед, пока мое тело не образует дугу. Тяжело дыша на подушке, я дышу через нее, но безрезультатно.

Должно быть, это то, что чувствовала моя мать, когда однажды описывала мне роды. В то время я думала, что смерть от рук Райтеров звучит менее болезненно.

Дрожа, как осиновый лист, я заставляю себя перевернуться и упасть с края кровати. Кожа ударяется о кафель, я уверена, что разбужу остальных, но я этого не делаю. Протягивая руку, я подтягиваюсь по полу, волоча свое ноющее лоно по гладкой поверхности, которая оставляет ожог на моей коже.

Мне нужен Валдис.

Оказавшись у двери казармы, я поднимаюсь на ноги, выпрямляясь на ногах, которые, кажется, могут подломиться в любую секунду.

Выйдя из комнаты, я ковыляю по коридору, зная, что в конце коридора есть охранник. Прижимаясь к стене, я низко пригибаюсь, как раз вне линии света его фонарика, когда он проносится над окном. Прерывистое дыхание касается моей руки, опирающейся на ручку двери, в то время как я сижу, готовая убежать в любой момент. Закрыв глаза, я считаю до десяти, представляя, как он достигает конца коридора. Свет в другом конце коридора привлекает мое внимание. Я должна правильно рассчитать время. Один охранник идет налево. Другой делает шаг направо.

Восемь. Семь. Шесть. Пять.

Огни на противоположном конце становятся ярче.

Четыре. Три. Два. Один.

Когда я толкаю дверь, я просто пропускаю дугу света, падающую на окно в дальнем конце. Я смотрю направо, где охранник еще не дошел до конца коридора. У меня есть пять секунд, чтобы преодолеть двадцать футов до лестницы. Быстро направляясь к ней, я делаю легкие шаги и оглядываюсь только один раз, чтобы убедиться, что он меня не заметил. Толкая дверь, я едва проскальзываю внутрь, прежде чем обернуться, чтобы она не захлопнулась.

Заглядывая в щель, я вижу, как охранник свистит, когда он останавливается, чтобы посмотреть на часы, и направляется в мою сторону. У меня вырывается легкий вздох, и я медленно открываю дверь с не более чем тихим щелчком.

Спустившись на пять пролетов, я обхожу каждую площадку, пока не достигаю последней, где наклоняюсь вперед, вцепляясь в перила из-за сильной боли, которая ощущается как лезвие, пронзающее мою плоть. Сжав губы, я не позволяю себе даже всхлипнуть, прежде чем продолжить. Наконец достигнув уровня подвала, я толкаю дверь.

Именно тогда я понимаю, что все это занятие бесполезно. Я никогда не взломаю замки, чтобы попасть в камеру Валдиса. Тем не менее, я ковыляю по коридору к его палате.

Каждая дверь лязгает по пути, заставляя мои мышцы вздрагивать, когда я спешу добраться до его камеры.

— Валдис! Я хлопаю ладонью по двери.

— Валдис, это я! Сдвинув глазок в сторону, я вглядываюсь в темноту. — Я… Мне так больно, шепчу я, как будто он может что-то с этим сделать. Прислоняясь лбом к двери, я морщусь, в то время как другая волна проходит через меня.

Когда я снова поднимаю взгляд, он смотрит на меня, его бурные серые глаза похожи на небо, полное облаков. Он прикладывает пальцы к окну, и я делаю то же самое, переплетая свои пальцы с его.

— Мне жаль, что это происходит с тобой.

Контакт не очень сильный, но это лучше, чем страдать в одиночестве в своей постели.

Звон в конце коридора вырывает вздох из моей груди, и я в ужасе наблюдаю, как дверь открывается, чтобы показать Медузу, пристально смотрящую в мою сторону.

Она бросается ко мне, но не раньше, чем боль пронзает мой живот, и я падаю на пол.

— Калифея! Валдис колотит в дверь, как будто хочет пробить железо.

— Что ты здесь делаешь внизу?

— Пожалуйста… Когда я поднимаю на нее взгляд, размытое пятно слез искажает ее фигуру.

— Не позволяй им причинять мне боль, как Ниле. Пожалуйста, Элспет. Я этого не переживу.

Ноздри раздуваются, она стоит без всякого выражения, затем тянется к своей рации, предположительно, чтобы предупредить офицеров Легиона о том, что я нарушила режим безопасности.

— Пожалуйста. Моя мольба слаба из-за боли.

Она убирает оборудование и кладет руку на дверь.

Закрыв глаза, я выдыхаю вздох облегчения, дрожа, когда поднимаюсь на ноги, позволяя ей поднять меня за руку.

— Спасибо, — шепчу я. Я подозреваю, что это будет означать для нее какую-то форму наказания, хотя я не могу представить, какую. Охранников вряд ли наказывают до такой степени, чтобы субъекты страдали от гнева доктора.

Дверь со щелчком открывается, и я падаю в ожидающие объятия Валдиса. Подхватив мои ноги, он несет меня через свою темную камеру и опускает на кровать. Я не теряю времени даром и, пробегая пальцами по щетине на его бритой голове, притягиваю его к своим губам. Этот аромат специй и металла ударяет в заднюю стенку моего горла, увлажняя мой язык, и я сжимаю то немногое, что натянуто на его кожу над напряженными мышцами, сжимая его бицепс. Я ахаю, когда он отстраняется и проводит носом по моему телу. Не с вожделением, а как будто исследует мое тело.

В поисках запаха Кадмуса на моей плоти.

Руки по обе стороны от его лица, я качаю головой.

—Мы ничего не делали.

Его брови опускаются, глаза темнеют до холодного и отстраненного выражения. Челюсти плотно сжаты, он хватает мою рубашку и рвет ее пополам.

Нахмурившись, я смотрю вниз на свое тело, где моя грудь выставлена напоказ для него, и снова поднимаю взгляд на него. В его глазах нет ни намека на раскаяние, и когда я отползаю к стене, он сильно дергает меня, пока я не оказываюсь под ним, и срывает с меня брюки так же злобно, как и рубашку.

— Валдис!

Я успеваю только выкрикнуть его имя, прежде чем он закрывает мне рот рукой и нащупывает мою грудь, прижимая свою огромную эрекцию к моему набухшему животу. Грубые пальцы толкаются в меня, и я вскрикиваю в его ладонь, когда он быстро убирает их и вдыхает запах его кожи. Соленые слезы стекают по моим вискам, и я замечаю, как на его лице пляшут искорки хмурости. Он медленно убирает руку с моего рта.

— Пожалуйста, Валдис. Не так. Не в мой первый раз.

Его брови взлетают вверх с первым признаком стыда, и он проводит рукой по моему лицу.

— Прости. Его губы прижимаются к моим, и он собирает обрывки моей рубашки, чтобы прикрыть то немногое, что может.

— Прости. Я слышал тебя… той ночью. Он спускается губами к моей шее.

— С тех пор я был в аду.

— Мы ничего не делали. Я не могла. Не с ним. Не тогда, когда я хотела, чтобы моим первым был ты. Шрам на его лице проходит под моим большим пальцем.

— Я хотела только тебя.

На этот раз его губы нежны, когда они находят мое горло и ключицу.

— Это больно. Это так больно.

— Я знаю. Скользя вниз по моему почти обнаженному телу, он останавливается на животе, чтобы оставить поцелуй на пупке.

— Я сделаю это лучше. Я обещаю. Опустившись на колени, он хватает меня за бедра и притягивает ближе, пока мои ноги не оказываются раздвинутыми по обе стороны от него. Мне должно быть неловко находиться в таком скомпрометированном положении, но предвкушение, обещание облегчения заставляет меня откинуть голову на матрас, выгибаясь навстречу ему.

Давление у моего входа ослабевает от плавного скольжения его пальца, проникающего в меня. Мой рот приоткрывается, и я хватаю в охапки его простыни по обе стороны от меня. Я концентрируюсь на ощущении его толстого пальца, трущегося о стенки, и его большого пальца, массирующего чувствительное местечко, где соприкасаются мои половые губки. Мои бедра дрожат от желания сжать их вместе, давление в животе нарастает, как невидимая струна, которая натягивает мою матку.

В комнате тихо, если не считать унизительных влажных звуков, когда он вынимает и вставляет палец. Мои тихие стоны эхом разносятся по его камере, и это, кажется, возбуждает его, потому что он ускоряет темп, рыча, как животное, глядя на меня сверху вниз, восхитительно насилуя меня своими пальцами.

— Ты самое прекрасное создание, которое я когда-либо видел. В его голосе слышен трепет художника, восхищающегося своей работой.

Как бы я ни наслаждалась его мучениями, боль в моем животе еще не утихла, и, возможно, он видит муку на моем лице, когда убирает палец.

—Я собираюсь доставить тебе некоторое облегчение, Кали. Ты готова?

Глаза прищуриваются от волны боли, которая тянет мои бедра вверх, я киваю.

— Пожалуйста, Валдис. Сделай так, чтобы это прекратилось.

— Тем не менее, я не хочу причинять тебе боль.

— Я не думаю, что что-то может быть хуже этой боли.

Его большая ладонь сжимает мою макушку, когда он проводит кончиком по моему влажному входу. Из меня вырываются всхлипы, когда я лежу в ловушке под ним, и он целует меня в лоб.

— Шшшш. Расслабься.

Одной ладонью обхватывает мое бедро, другой крепко сжимает мою макушку, он вонзается внутрь. Твердые мышцы напрягаются под моими руками, когда я крепко держусь за его плечи.

Голова откинута назад, я сжимаю живот от его вторжения, руки дрожат от возбуждения и страха.

— Я не знаю, как это сделать. Мой голос дрожит так же сильно, как и мое подергивающееся тело, и я сморгиваю слезы. Я не знаю, почему я плачу. Я хочу этого. Я хочу его.

— Тебе не нужно ничего делать, Кали. Просто лежи спокойно. Буря в его глазах поглощает меня, и он целует мой висок, куда упала слеза. Пальцы зарываются в мои волосы, когда он толкается немного сильнее, полностью преодолевая мое сопротивление. Его дыхание грубое и густое от вожделения, и хотя это напоминает мне дыхание Дина у моего уха, это не производит такого эффекта.

Я рада, что Валдис взволнован. Я рада, что он так сильно хочет меня.

— Ты такая тугая… Я не могу. Не без того, чтобы не причинить тебе боль.

— Пожалуйста. Просто попробуй.

Я ловлю движение его кадыка, и он покорно выдыхает, толкаясь дальше. На этот раз, несмотря на боль, я не осмеливаюсь издать ни звука. Я не смею дать ему ни малейшего повода остановиться. К тому времени, как он полностью входит в меня, давление превосходит все, что я когда-либо чувствовала раньше. Клянусь, он такой огромный, что я чувствую его у себя в животе.

Когда он выскальзывает из меня, наполненность спадает, и я чувствую тугое скольжение его члена по моим набухшим стенкам. Он толкается снова, только на этот раз более плавно, и когда его кончик касается чего-то внутри меня, я выдыхаю. В медленном и мучительном ритме он входит и выходит, вдыхая и выдыхая, вдыхая и выдыхая, пока каждый толчок не становится хлюпающим, издавая звуки, от которых мои щеки снова запылали от смущения.

Ощущения соответствуют тому, что я себе представляла, и даже больше, потому что я ни разу не ожидала увидеть выражение его глаз, когда он смотрит на меня сверху вниз. Выражение похоти. Доминирования. Чистого обладания. То, как он смотрит на меня сейчас, напоминает мне человека, который нашел сокровище, которым не желает делиться. То, которое он хочет держать взаперти, просто чтобы никто никогда не узнал, что оно там.

Его большой палец касается моего лба, его глаза скользят по моему лицу, как будто запоминая каждый недостаток, который он видит.

— Ты принадлежишь мне, и только мне, Кали. Ты понимаешь?

Борясь с агонией его ленивых толчков, я улыбаюсь.

— Да. Только ты.

Он кивает, и его бедра движутся, как волна, бьющаяся о берег. Быстрее и быстрее, выше и выше, как будто им командует сам прилив. Тяжелое моргание его век, и он утыкается головой в мою шею, двигая бедрами быстрее.

Быстрее.

Его дыхание пылкое, переходящее в рычание в его груди, которое вибрирует напротив меня. Когда он с резким ворчанием откидывает голову назад, его лицо краснеет от напряжения, я проваливаюсь в своего рода псевдосуществование, где мир вокруг меня движется, как будто мы под водой. Медленно и текуче. Как будто время остановилось, и нас осталось только двое.

Я протягиваю руку, чтобы коснуться его лица, его прекрасного страдальческого лица, и слезы текут из моих глаз. Он самое великолепное существо, которое я когда-либо видела в своей жизни. Уязвимое и сильное одновременно.

Когда он забирает мою боль, я впитываю его в свое тело, всю ту агонию и страдание, которые делали его холодным и отстраненным на протяжении многих лет. Наказание, которое он перенес без уважительной причины. Я позволяю ему просачиваться через мои ребра в легкие и сердце, разжигая желание лелеять его и заботиться о нем. Залечить его раны и показать ему, каково это, когда к тебе прикасаются теплые и нежные руки. Мои пальцы спускаются к ленте на его шее, символу животного в клетке, и я жалею, что у меня не хватает сил оторвать ее.

Разинув рот, он издает звук, одновременно агонии и удовольствия, который вырывается из глубины его груди.

Тепло, которое струится мимо его члена, все еще внутри меня, бальзамом смягчает боль натянутой кожи там. Словно плавящаяся сталь, его мышцы расслабляются в моих ладонях, и содрогнувшись, он падает, удерживаясь на вытянутых руках, прежде чем его тело раздавит меня.

— Ты плачешь. Его голос хриплый и прерывистый от усталости.

— Я причинил тебе боль?

Улыбаясь ему в ответ, я провожу пальцами по линии роста его волос, вдоль лба.

— Нет. Боли больше нет.

— Хорошо. С сонными глазами он притягивает мое тело к своему, достаточно близко, чтобы мое ухо прижималось к его груди, и я могу слышать сильное и размеренное биение его сердца. Я поворачиваюсь ровно настолько, чтобы поцеловать его в грудь, а он, в свою очередь, ласкает мою макушку, прежде чем оставить поцелуй там.

Мои мысли возвращаются к тому моменту, когда он сказал мне, что я принадлежу ему. Как прекрасно это придало смысл мыслям в моей голове.

— Я не лгала, Валдис. Я отказала Кадмусу.

— Я знаю, что ты сделала. Я почувствовал это.

Нахмурившись, я откидываю голову назад при этих словах. Я слышала, как девушки описывали ощущения, когда мужчина ломает их барьер, или девственную плеву, как некоторые называли это, как это иногда бывает неловко, но я не почувствовала ничего необычного, кроме боли от того, что его член растягивает меня.

— Что ты почувствовал?

— Тебя. Я чувствовал все. Я знаю, что он не овладел тобой таким образом.

Его ответ расплывчатый, и я поднимаю голову, чтобы посмотреть, не пролила ли я кровь на его кровать.

— Как? Спрашиваю я, щурясь, чтобы разглядеть что-нибудь в тусклом свете комнаты.

Смешок, который грохочет в его груди, возвращает мое внимание к его довольному лицу, и странно, что веселье на нем заставляет меня хотеть обладать им снова.

— Потому что ты доверяла мне. Если бы ты сначала была с Кадмусом, я очень сомневаюсь, что ты позволила бы мне сделать то, что я только что сделал. Он открывает один глаз, поглядывая на меня сверху вниз.

— И ты бы не расцарапала мне спину так, как ты это сделала.

— Что? Я приподнимаюсь на локте, чтобы посмотреть, но он дергает меня обратно на кровать рядом с собой.

— Это не больно. Я наслаждаюсь болью. Это усиливает удовольствие. Его большие руки снова обхватывают меня, крепко прижимая к своему телу.

— Еще одна причина, которую я знал. Тебе не было бы так больно.

— Ты был бы достаточно зол, чтобы отвергнуть меня тогда, если бы я сначала была с Кадмусом?

— Сердишься? ДА. Отверг тебя? Нет. Я недостаточно силен, чтобы отказать тебе. Я хотел тебя. С того дня, как ты стояла, дрожа, в моей камере, напуганная, как маленький котенок, и я впервые услышал свое имя из твоих уст.

— В тот же день, когда ты держал меня за горло.

— Ты должна знать, что я не горжусь тем, как вел себя по отношению к тебе.

— Я думала, ты меня ненавидишь. Я была уверена в этом.

— Я не ненавидел тебя. Я боялся тебя. Боялся того, как легко я бы потребовал тебя для себя. Он на мгновение замолкает, как будто тяжесть того, что мы сделали, внезапно начала давить на него.

— Как легко они могли бы контролировать меня, если бы ты была моей. Он проводит рукой по моей голове, пряча мое лицо у себя на груди, когда целует меня в лоб.

— В тот день, когда я был вынужден смотреть, как они тебя секут…

— Я чувствую, как напрягаются его мышцы рядом со мной, чувствую, как растет его бицепс у моей щеки, его тело дрожит от напряжения.

— Это был самый тяжелый день, который у меня был в этом месте. Я видел и слышал ужасные вещи, но ничто так не преследовало меня, как звук твоих криков той ночью, когда я лежал здесь в постели. Мне хотелось разорвать каждого человека в той комнате в клочья. У меня были видения, как я сдираю кожу с костей стражника, который приводил в исполнение наказание.

В его словах есть чувство удовлетворения, которое я не произношу вслух. Я уверена, что если бы он захотел, он мог бы это сделать.

— Я рада, что ты этого не сделал. Они причинили бы тебе боль похуже. Или убили бы тебя за это. В любом случае, мне невыносимо представлять последствия этого.

— Я никогда не позволю другому снова причинить тебе такую боль. Чего бы это ни стоило.

— Тогда я молюсь, чтобы они этого не сделали.

Глава 24

В этом месте очень мало света. Темнота не спасает, но я начала ценить это, когда лежала рядом с Валдисом, обнаженная и теплая. Когда моя нога обвивается вокруг его тела, и в воздухе витает аромат секса, я впервые в жизни довольна.

Я не могу представить, чтобы мне наскучил металлический запах его кожи, поскольку он насмехается над моей челюстью, пробуя его на вкус. Его грудь поднимается и опускается, пока он спит рядом со мной, как воин, отдыхающий после войны. При скудном освещении я провожу взглядом по шрамам, покрывающим его массивное тело, отчаянно пытаясь не представлять, что могло их там оставить, хотя некоторые рассказывают очевидные истории.

Круглое пятно на его грудной клетке, которое выглядит так, как будто само зажило и покрылось новой блестящей кожей, было выжжено чем-то, охваченным пламенем. Длинные полосы, пересекающие выступы на его мускулистом животе, несут на себе те же следы от кнута, которые теперь оставляют шрамы у меня на спине. Три полосы на его боку поразительно похожи на когти существа, которое пыталось напасть на меня тогда, в обсерватории. Все свидетельства его боли и страданий навсегда врезались в его плоть.

Я наклоняюсь вперед, чтобы поцеловать того, кто ближе ко мне, осторожно, чтобы не разбудить его, но он вздрагивает. Пальцы сжимаются вокруг моей челюсти, давление предупреждает меня, что одним щелчком он может сломать кости на моем лице. Вместо этого он моргает, его глаза все еще отяжелели от сна.

— Шшш. Я провожу кончиками пальцев по его напряженной руке, которая все еще прижата к моему лицу, и его мышцы расслабляются.

— Это всего лишь я, Валдис.

На длинном выдохе он откидывается на подушку, отпуская меня.

Я целую его руку и грудь, предлагая постоянный поток контактов, чтобы он не совершил ошибку и случайно не свернул мне шею, и я чувствую, как его ладонь пробегает по моей голове, давая мне понять, что он не совсем спит.

Соль его кожи поражает мои вкусовые рецепторы, как единственный недостающий ингредиент в идеальном блюде, когда я провожу языком по шрамам на его неестественно выпуклых грудных мышцах, которые вздрагивают от моего прикосновения. Металлический привкус задерживается на моих губах, и я слизываю его с желанием наполнить свой рот этим вкусом. Взгляд блуждает по его телу, я замечаю длинную вялую форму его изогнутого члена, представляю его у себя во рту. Какой восхитительный вкус, когда я высасываю его с его кожи. Чтобы обхватить губами его толщину. Я никогда не делала этого с другим мужчиной, но я слышала, как другие девушки рассказывали о своем опыте общения с охранниками, и слушала, как Роз описывала член Кенни более подробно, чем мне хотелось бы знать. Как прикосновение губ к нему и посасывание его мужского достоинства могли бы вызвать те же самые выделения, которые он влил в меня прошлой ночью.

Она утверждает, что это лучший подарок, который может сделать девушка, и после того, как он освободил меня, это то, что я хочу дать взамен.

С медленным и осторожным усилием я сползаю вниз по его телу, стараясь не потревожить его, хотя он наблюдает за мной сонными глазами, уголки его губ приподнимаются в улыбке. Лишь небольшое движение нарушает его обычно спокойный вид, и секундой позже я слышу, как он тяжело дышит через нос, едва не переходя в храп.

Я скольжу дальше вниз по его ногам, пока мой подбородок не оказывается у его паха, и я смотрю вниз на длину его покоящегося члена. Нет ни малейшего шанса, что все это поместится у меня во рту, но я все равно отчаянно хочу попробовать.

Я опускаюсь ниже, чтобы вдохнуть этот аромат, все еще приправленный ароматом секса, и провожу языком по поверхности. Мышцы его живота напрягаются, и его бедра двигаются подо мной. Он выдыхает с усилием, но его глаза все еще остаются закрытыми, брови сведены вместе с выражением боли. Это говорит мне о глубине его сна, потому что я уверена, что эти процедуры заставили бы его резко проснуться, как и раньше.

Я должен верить, что убийца, такой как Валдис, никогда по-настоящему не спит, но он не остановил меня.

К тому времени, как мой язык касается кончика, его ствол тверд как камень, вены торчат, пульсируя кровью. Жидкость привлекает мое внимание к маленькой щели, и любопытство заставляет меня лизнуть ее языком. Еще больше этого соленого вкуса сморщивает мои вкусовые рецепторы, и я скольжу ртом по верхушке, наслаждаясь восхитительным вкусом его плоти.

Тихий стон признательности вырывается у него, и он поднимает голову, глядя на меня сверху вниз.

— Кали… что ты делаешь? В его хриплом голосе слышны нотки усталости.

Ствол в руке, я отрываю лицо от его члена, мой язык уже жаждет соленого вкуса.

— Шшшш. Ложись обратно, Валдис, — приказываю я, как и раньше.

Без возражений он делает, как ему сказано, и я снова беру его в рот, насаживаясь сверху на его ствол. Мои губы доходят только до середины, когда его кончик касается задней стенки моего горла, вызывая у меня рвотный рефлекс.

Слишком далеко. Слишком далеко.

Я отстраняюсь, скользя ртом вверх по выступам его плоти к кончику, и осторожно, избегая зубов, посасываю его плоть, как будто ищу воду в стебле.

Его бедра выдвигаются вперед, а руки хватаются за простыни по обе стороны от тела. Голова отрывается от подушки, он смотрит на меня сверху вниз, глаза более проснувшиеся, чем раньше.

— Кали, пожалуйста.

— Я хочу попробовать тебя на вкус, Валдис. Ложись обратно.

— Твои губы — пытка!

Я хмурюсь и поднимаю на него взгляд.

— Ты хочешь, чтобы я прекратил? Спрашиваю я, не в силах скрыть разочарование в своем голосе.

— Нет! Боже, нет. Пожалуйста, не останавливайся.

С улыбкой я снова обнимаю его.

— Тогда ложись на спину, или это сделаю я.

Он откидывается на подушку, его грудь поднимается и опускается быстрее, чем раньше, и когда я снова беру его в рот, он стонет, мышцы его живота сжимаются и разжимаются. Я скольжу губами вниз по его члену и снова возвращаюсь назад, и его бедра вздрагивают в ответ.

— Да, именно так!

Удовольствие в его голосе побуждает меня сделать это снова. И снова. И снова. Пока я не начинаю скользить вверх и вниз по его члену в том же темпе, в каком он входил и выходил из меня. Вкус его кожи наполняет мой рот и смешивается со слюной, которую я смахиваю при каждом погружении. Быстрее и быстрее. Я изголодалась по вкусу и капельке жидкости, которая вознаграждает меня при каждом глотке.

Его рука опускается на мой затылок, бедра толкаются вперед.

— Да. О, черт возьми, да.

Его проклятия подстегивают меня, и я помню, как Роз рассказывала мне, как им нравится играть со своими яйцами.

Сожми, сказала она.

В тот момент, когда я беру в руку большой, выпуклый кусок плоти, он так сильно дергается, что его кончик ударяется о заднюю стенку моего горла. Кряхтя и рыча, он выгибается подо мной, толкаясь вверх, когда я соскальзываю вниз, как будто он занимается сексом моим ртом.

Мысль об этом вызывает во мне необъяснимое волнение, и я сжимаю его сильнее, пока струйка чего-то теплого и соленого не попадает на небо моего рта. Я выдергиваю его член как раз вовремя, чтобы увидеть, как белые ленты жидкости взлетают в воздух. Я с благоговением наблюдаю, как она падает на мою руку, все еще крепко обхватившую его ствол, и наклоняюсь вперед, чтобы поймать ее языком. Слизывая его со своих губ, я снова беру его в рот и всасываю жидкость в горло, наслаждаясь его вкусом.

Еще один рывок, и он стонет, поднимая голову и откидывая ее на подушку.

— Господи, женщина!

Я отпускаю его руку и слизываю его выделения с большого и указательного пальцев, не позволяя ни одной капле пропасть впустую.

— Ты такой вкусный.

С раздвинутыми ногами, напряженными мышцами живота, глядя на меня сверху вниз, он выглядит божественно. Как Бог. Не говоря ни слова, он тянет меня за руку, подталкивая обратно к своему телу, и заключает меня в свои объятия. Его грудь расширяется и сжимается, как будто он только что пробежал мили по пустыне, и быстрый стук у моего уха — это бешено колотящееся его сердце.

— Я хочу попробовать тебя снова.

— Ты можешь попробовать меня в любое время, когда захочешь.

Я отталкиваюсь от него, во мне снова пробуждается возбуждение.

— Сейчас?

Еще один раскат смеха вибрирует в его груди, когда он притягивает меня к себе.

—Нет, сумасшедшая девочка. Не сейчас. Мне нужно поспать. Тебе нужно поспать.

— Я не могу уснуть. Я вытягиваю руки поперек его тела.

— Мне снятся плохие сны, когда я сплю.

Он заправляет прядь волос мне за ухо.

— Мне тоже снятся плохие сны. Но сегодня, с тобой, я их не помню.

— Ты думаешь, я забуду о них к утру?

— Тебе придется закрыть глаза, чтобы узнать.

Я фыркаю на это и утыкаюсь лицом в его грудь. — Хорошо, я попробую.

— Где ты научилась это делать?

— Я ничему не научился. Мне просто нравится твой вкус.

— В таком случае, я попробую тебя в следующий раз.

— Ты имеешь в виду… оближи меня там?

— Лижи, соси, много чего еще.

— Никто никогда не делал этого со мной раньше.

— Я знаю, милая девочка. Если бы они это сделали, ты бы знала, каково это — хорошо выспаться.

Обхватив его руками, я запрокидываю голову, чтобы посмотреть на него снизу вверх.

— Ты сделаешь это для меня завтра вечером?

— Каждую ночь, если ты мне позволишь.

— Если это означает сон? Определенно.

Я моргаю, открывая глаза в темноте, но почему-то не помню своих снов. Рядом со мной спит Валдис, его лицо удовлетворенное и лишенное морщин, которые обычно избороздили его лоб. Он выглядит достаточно неотразимым, чтобы поцеловаться, но я не делаю этого, опасаясь разбудить его.

Возможно, я проспала несколько часов, может быть, меньше. Трудно сказать, в этой комнате, в которой постоянно царит полумрак.

Щелчок двери привлекает мое внимание к нему, и Валдис вздрагивает подо мной. В камеру входит только Медуза, одна рука у нее за спиной, когда она бросает новую форму на пол, а другая ее рука присоединяется к первой за ее спиной.

— Я принесла тебе свежую одежду.

Тон ее голоса кажется более мрачным, а темнота комнаты не позволяет мне видеть ее лицо, чтобы понять, действительно ли я слышу слезы.

Я поднимаюсь с кровати, но резко останавливаюсь, когда Валдис крепко сжимает мою руку. Поворачиваясь, я позволяю ему провести ладонью по моему подбородку и поцеловать меня. Когда я отстраняюсь, я замечаю, что его взгляд устремлен на Медузу. Настороженный. Недоверчивый.

Возможно, смертельный.

— Я увижу тебя снова, — шепчу я, предлагая еще один поцелуй в его заросшую щетиной щеку, и его глаза снова устремлены на меня, когда я поднимаюсь с кровати.

Подложив руку под голову, он, кажется, получает некоторое удовольствие, наблюдая, как я одеваюсь, как будто Медузы даже нет в комнате. Он улыбается, бросая лоскуток моей бывшей формы на пол.

Я прячу улыбку, натягивая штаны, вспоминая, как всего несколько часов назад он сорвал их.

Выходя вслед за Медузой из его камеры, я оглядываюсь на Валдиса, растянувшегося на кровати, бесстыдно выставленного напоказ. Я бы все отдала, чтобы снова подползти к нему.

Оказавшись за дверью, я жду, что Медуза, как всегда, возьмет инициативу в свои руки, но вместо этого она подталкивает меня вперед. Нахмурившись, я делаю шаг вперед, и, если я не ошибаюсь, уголки ее глаз покраснели, как будто она не сомкнула глаз.

— Все в порядке? Спрашиваю я, когда мы заходим в лифт, и она встает передо мной.

— Конечно. Ее голос ровный, но тише, чем обычно, и я не могу представить, что ее беспокоит.

— Спасибо тебе за то, что ты сделала прошлой ночью. Мне было так больно, я… Мои слова обрываются, когда в отражении стены лифта я замечаю ее скрещенные руки и ничего, кроме повязки на том месте, где должна была быть ее правая кисть.

— Элспет?

Она шмыгает носом и прочищает горло, но не потрудилась обернуться или признать, что я это видела.

— Это была… моя вина? Слезы наворачиваются на мои глаза, когда я оглядываюсь на последствия ее великодушия. В этом месте нет ни великодушия, ни сострадания. Его окутывает затяжное облако ненависти, которое душит любую крупицу человечности или порядочности.

— Мне так жаль.

— Это моих рук дело. Я больше так не буду. Ее слова короткие и холодные, возможно, так не должно быть, но в этом климате нет ни мягкости, ни прощения.

— К счастью, они смогли переключить механизм блокировки на мой левый отпечаток.

Склоняя голову, я позволяю себе утонуть в чувстве вины, потому что, несмотря на то, что она говорит, я сделала это. Я причина, по которой они наказали ее. В моем эгоистичном желании увидеть Валдис и получить от нее утешение, я подвергла ее риску.

— Пожалуйста, прости меня, — шепчу я, не в силах поднять на нее взгляд.

— Мне нечего прощать. Роботизированный тон ее голоса говорит об обратном, как будто она провела ночь, репетируя эти самые слова снова и снова в своей голове.

Когда двери лифта раздвигаются, вместо того, чтобы пропустить меня вперед, к казармам, она направляет меня налево, к кабинету доктора Эрикссона.

Глава 25

— Я надеюсь, вы чувствуете себя лучше этим утром. Губы доктора Эрикссона растягиваются в злобной улыбке, когда он переводит свое внимание с Медузы на меня, очевидно, не тронутый видом ее культи. Он, несомненно, наблюдал за мной и Валдисом на камеру, возможно, перематывая запись на определенные моменты нашего совместного времяпрепровождения, чтобы изучить ее поближе.

Опускаю взгляд на свои колени, что дает небольшую отсрочку от необходимости смотреть на его несчастное лицо.

— Да.

— Фантастика. Мы не хотим, чтобы вас тошнило из-за сегодняшних событий.

— Какие события? Меня не особенно волнует, что у него на уме, мои мысли крутятся вокруг изображений охранников, вынужденных держать руку Медузы достаточно туго, чтобы в нее мог попасть клинок.

— Ты будешь присутствовать на тренировке для Альф.

Плотно сдвинув брови, я, наконец, поднимаю на него взгляд.

— Тренировки?

— Да, важно проверить их силу, выносливость, сосредоточенность. Один промах означает смерть и может стоить значительного количества ценных жизней.

Интересно, что он считает ценной жизнью. Конечно, ни один из предметов, которыми он тыкал и разрезал на части. И, несмотря на важность Альф, я очень сомневаюсь, что он также придает большое значение их жизням.

— Я устала от игр. Просто скажи мне, что происходит.

— Я мог бы объяснить, но что было бы забавного, когда я могу показать тебе? Губы растягиваются шире, он тянется ко мне, щелкая пальцами.

— Пойдем, я подозреваю, что они почти готовы.

Поляна на огороженной части территории больницы — это то, что все называют Ямой. Не то чтобы кто-то из остальных в основной части больницы видел этот скрытый участок двора, но почти каждый слышал истории о драках, которые здесь происходят. Жестокие бои, в которых уходит только один соперник. Я знаю это, потому что слышала как охранники обменивали сигареты или алкоголь, на ставки.

Стулья выстраиваются по периметру, который отгорожен забором, как клетка. Мы входим через дверь, которая, как я полагаю, является единственным выходом, если сражающиеся в партере достаточно амбициозны, чтобы напасть на аудиторию.

Доктор Эрикссон занимает место прямо в середине ряда, жестом приглашая нас с Медузой сесть рядом с ним. На поле за забором я замечаю Валдиса без шлема, застегивающего кожаные манжеты, которые простираются от основания кисти до локтя. Что-то вроде кожаного жилета прикрывает его грудь, делая плечи массивными. В тот момент, когда его глаза находят меня, мне приходится спрятать улыбку, опасаясь, что доктор Эрикссон заметит и сделает что-нибудь жестокое.

По ту сторону ямы Титус и Кадмус растянулись на скамейке, Кадмус откинул голову назад, как будто греется на жаре, подобно ящерице. Когда он наклоняет голову вперед, не сводя с меня глаз, в его улыбке сквозит самодовольство, своего рода понимающая усмешка, и когда он проводит пальцами по подбородку, как будто потирая нижнюю часть носа, я вздрагиваю при упоминании о вчерашнем дне, когда его пальцы были у меня в трусиках.

К счастью, Валдис, кажется, не замечает его тонких жестов. Это, или ему все равно, когда он встает, отводя плечи назад, руки согнуты в массивные шнуры из чистого железа.

При виде него мои ноги сводятся вместе, и мне приходится прижать тыльную сторону ладоней к внезапной боли между бедрами.

Я поворачиваюсь, чтобы увидеть пристальный взгляд доктора Эрикссона, и прочищаю горло, ерзая на своем стуле.

— Я представляю, как волнующе видеть Валдиса таким. Нет ничего лучше, чем наблюдать за сильным, выносливым самцом, готовящимся к убийству.

— Какое убийство? Я не могу представить, что он пожертвовал бы двумя Альфами ради тренировки, так что, к сожалению, я не думаю, что Валдис будет драться с Кадмусом.

Ответ приходит маршем через дверь на противоположной стороне Ямы, куда солдаты Легиона ведут полдюжины мужчин, одетых в фирменную темно-синюю униформу тюремного блока Б. Не мальчики, но, думаю, не старше тридцати лет. Они стоят в центре ямы, выглядя смущенными, их выражения лица оглядывают окрестности.

С приклеенной к лицу ухмылкой Кадмус наклоняется вперед, упираясь локтями в колени.

— Следи за собой, Валдис! В этой группе несколько крепких молодых парней. Титус посмеивается вместе с ним, но я все еще не совсем понял это.

— Он должен сразиться с ними? Насколько это справедливо? Это будет бойня.

Лязг привлекает мое внимание к тому месту, где позади мужчин сбрасываются предметы, и они расходятся друг от друга ровно настолько, чтобы я увидела лопаты, топор и молотки, разбросанные по земле.

— Иногда нам нравится балансировать на весах, — говорит доктор Эрикссон, скрещивая ноги, как будто он чувствует себя совершенно непринужденно.

— Человек с оружием все еще не ровня Валдису. Я видел, как он перенес одну из мутаций, чей единственный коготь мог нанести такой же урон, как топор.

— Вот почему он будет драться со всеми шестью сразу.

— Что? Я перевожу взгляд на Валдиса, который надевает шлем, занимая свое место в центре ямы.

Как по команде, все мужчины хватаются за оружие, сражаясь за лопату и топор, пока двоим из них не удается отобрать их у остальных.

— Он…. Он не может сражаться со всеми шестью. Не одновременно. Может быть, с двумя или тремя.

— Его проинструктировали, что он должен делать. И если он потерпит неудачу, он слишком хорошо знает, что поставлено на карту.

Мое сердце замирает при этих словах, и, возможно, Валдис видит, что это написано на моем лице, когда он отводит от меня взгляд, сосредоточившись на мужчинах, которые стоят, сгорбившись, и готовы атаковать.

Первый храбрец бросается вперед, подняв топор в воздух, но его усилия тщетны, поскольку Валдис дотягивается до рукояти оружия и наносит сильный толчок, от которого он отлетает назад, на приклад.

Милосердная защита, насколько я могу судить.

— Что ему делать? Спрашиваю я, мой желудок скручивает, когда другой издает боевой клич, и двое мужчин бросаются к нему.

— Убей их всех.

— Но почему? Ты не обязан этого делать. Он уже доказал свою лояльность. Мы связаны.

— Я прекрасно осведомлен.

Веселье в его голосе говорит мне, что он действительно смотрел видео со мной и Валдисом, и возможно мне должно быть немного стыдно за такое, но когда трое мужчин одновременно замахиваются на Валдиса, все о чем я могу думать, это о быстром пульсе крови, бегущей по моим венам.

— Приказы — очень важная часть его подготовки. С силой, которой обладает Валдис, для него важно точно помнить, кто держит бразды правления.

— Ты их боишься. Всех троих. Слова слетают с моих губ прежде, чем я успеваю их остановить, и на следующем вдохе Валдис выбивает топор из рук одного субъекта и проводит острием по горлу мужчины.

Кровь льется из его раны, проливаясь на грязь, и схватившись руками за горло, как будто таким образом он мог остановить повреждение, более слабый мужчина падает на колени.

— Осторожнее, девочка. Один взмах моей руки, и я могу раздавить твоего рыцаря в доспехах своим железным кулаком. Вид этого смехотворен, но я не сомневаюсь, что у человека есть план действий на случай, если одно из его животных выйдет из-под контроля.

Еще один человек падает от рук Валдиса, на этот раз с молотком, застрявшим прямо в черепе.

Один из мужчин отделяется от группы с инструментом в руке и устремляется к нашей клетке, и я поднимаюсь со стула, как будто он может пробить сталь насквозь. Пальцы вцепились в ограждение, выражение ужаса на его лице, должно быть, отражает мое.

— Пожалуйста! Я не хочу драться! Я сдаюсь! Я сдаюсь!

Учащенно дыша, я наблюдаю, как без ведома мужчины, Валдис шагает к нему, и прежде чем он успевает понять, что происходит, руки хватают его за череп, и раздается треск, это голова мужчины отделяется от позвоночника.

Мое тело сковано параличом, когда я смотрю, как мужчина падает на землю грудой мертвого мяса.

— Дайте человеку оружие, и он может убивать за вас. Дайте ему цель, и он будет убивать без вопросов. Доктор Эрикссон хихикает рядом со мной, выводя меня из ступора.

Грудь поднимается и опускается, Валдис стоит перед забором, и, если я не ошибаюсь, я замечаю, как его взгляд скользит к доктору Эрикссону. Как будто он снесет стальную ограду, чтобы добраться до него.

От сильного удара металла его мышцы вздрагивают, и Валдис отходит в сторону, обнажая мужчину позади него, держащего лопату вертикально. Его тело хрупкое и дрожащее, и когда струя мочи окрашивает его форму в темный цвет, стекая на землю перед ним, он не потрудился оторвать взгляд от Валдиса.

Одним быстрым рывком Валдис хватает лопату и разворачивает ее, прежде чем вонзить тупую рукоятку в грудь мужчины. Разинув рот, он смотрит вниз, туда, где из его грудной клетки торчит деревяшка, из невидимой раны там сочится кровь. Один приступ кашля, и он падает рядом с другим мужчиной. В яме остаются только двое мужчин, и Валдису требуется несколько минут, чтобы прикончить их. Одного выпотрошив молотком, другого обезглавив топором. К тому времени, как он заканчивает, яма покрыта его кровавой резней.

Положив локти на спинку стула, как будто ему скучно, Кадмус качает головой.

— Еще один славный бой.

— Поздравляю. Доктор Эрикссон отталкивается от бедер и встает, и снова он улыбается.

— Вы избежали наказания. И в награду Валдису ты проведешь еще одну ночь в его камере.

Еще один взмах Ямы вызывает у меня волну тошноты в животе. Все эти люди были принесены в жертву, чтобы доказать свою точку зрения. Чтобы научить нас с Валдисом разнице между получением награды и ее заслуженностью. Медуза тоже. Все эти люди были жестоко убиты, чтобы я могла понять свое место и признать, что чего бы я ни хотела или на что ни надеялась, Валдис — это оружие.

Их оружие.

Лежа обнаженной рядом с Валдисом, мой желудок все еще сводит от вины. Та же вина, которая терзала мою совесть, несмотря на удовольствие чувствовать его внутри себя, всего несколько минут назад.

— Ты обеспокоена тем, что я сделал сегодня. Его пальцы скользят по моему плечу, посылая мурашки по моей коже.

— У тебя не было выбора. Я это знаю.

— Я же говорил тебе. Чего бы это ни стоило. Никто не причинит тебе вреда.

После быстрого взгляда туда, где как я думаю, они спрятали камеры в его камере, я поворачиваюсь к нему, кладу подбородок ему на грудь.

— Мы должны сбежать, — шепчу я.

— Беги прочь из этого места.

Фыркнув, он подсовывает руку под голову.

— Нас пристрелили бы в радиусе мили.

Я взбираюсь по его телу, пока мои губы не оказываются у его уха.

— Если только они сразу не поняли, что мы ушли.

Он поворачивает ко мне лицо, не сводя глаз с моих губ.

— Как? Повязка на моем горле точно подскажет им, где нас найти.

Я знаю, что Валдис не боится самих последствий. Только его страх перед тем, что может случиться со мной, вызывает у него какое-то чувство нерешительности. Кладя голову ему на плечо, я провожу рукой по его лицу, целую заросшую щетиной щеку и снова шепчу:

— Группа подает сигнал. Тот, который, как я полагаю, может быть отключен или перехвачен. Что касается того, как? Грузовики с припасами. Я слышала, что один сбежал таким образом несколько лет назад.

— И ее убили Рейтеры.

Улыбаясь ему на ухо, я провожу своей ногой вдоль его ноги, мое колено касается его паха.

— Это потому, что у нее не было большого, сильного Альфы, чтобы защитить ее. Представь это, Валдис. Ты и я под звездами. Я говорю так тихо, так боюсь быть услышанной на камеру, что не уверена, что Валдис вообще улавливает мои слова, пока он не перекатывается через меня, приподнимаясь на локтях.

— Ты была бы моей. Полностью.

Я протягиваю руку, чтобы провести пальцем по его брови, улыбаясь ленивому и тяжелому морганию его глаз.

— Это все, чего ты хотел бы? Не свободы. или прелесть спать там, где мы хотим?

— Ты — единственная причина, по которой я рискнул бы на такую глупую идею.

Посмеиваясь, я наблюдаю, как он спускается вниз по моему телу. и мой желудок сжимается в тот момент, когда я понимаю, что у него на уме.

— Я уже говорила тебе, что я принадлежу тебе.

— Докажи это.

— Как?

Вместо ответа он раздвигает мои колени в стороны, раскрывая меня для себя. Мой взгляд перемещается с него на камеру, куда доктор Эрикссон, несомненно, будет смотреть, если не сегодня вечером, то завтра. Да, у нас был секс на камеру, но что-то в этом кажется более личным. Полностью на виду.

— Камеры.

— Пусть они смотрят. Он опускает голову между моих бедер, и в тот момент, когда его язык встречается с моим лоном, я хватаю его за затылок, ударяя ногами по его ушам. Безмолвно раздвигая их, он прижимает меня к себе и проводит языком по моей чувствительной плоти. Ощущения не похожи ни на что, что я испытывала раньше. Достаточно давления, чтобы заставить меня извиваться и сгибать бедра.

— О, Валдис!

— Я не могу передать тебе, как мне нравится звучание моего имени на твоем языке.

— Пока я наслаждаюсь твоим языком. Я прикусываю нижнюю губу и издаю тихий стон, пока он продолжает это восхитительное страдание.

Щекочущее прикосновение его щетины, танцующей по моим складкам, толкает мои бедра вперед по резкой дуге, но он толкает меня обратно к кровати.

— Стой спокойно, — командует он голосом, от которого кровь приливает прямо к тому месту, которое он сосал и лизал.

— Или что. Я улыбаюсь его макушке, которой он начинает покачивать у меня между ног, его грубая кожа царапает мою чувствительную плоть. Хихикая, я борюсь с его хваткой, чтобы сомкнуть бедра, но это бесполезно.

— Валдис! Остановитесь! Пожалуйста! Непреднамеренный вопль слетает с моих губ, и я брыкаюсь, чтобы убраться подальше от его мучений.

В момент милосердия он поднимает голову от моих ног с коварной ухмылкой.

— Тебе лучше не оспаривать мои приказы.

— Да, сэр. Проводя руками по его бритой голове, я наблюдаю, как, не сводя с меня глаз, он прижимается губами к моему лону, его веки трепещуще закрываются, пока он проводит языком вверх и вниз по шву. Я думаю, как невероятно видеть, как такой сильный и опасный мужчина, мощное оружие, прикасается ко мне с таким благоговением.

Откидываясь на подушку, я закрываю глаза, сосредотачиваясь на ощущениях, привязанности и гуле признательности, которые вибрируют на моей коже. Пальцы ног поджаты, я впиваюсь ими в его спину с обеих сторон и извиваюсь под его внимательным языком. Он — боль и агония, окутанные огнем, но его руки и губы — чистое блаженство.

Я не буду стоять в стороне и позволю этому месту уничтожить его. Это моя молчаливая клятва, обещание, которое я сдержу при себе. Чего бы это ни стоило, я не позволю им причинить вред Валдису.

Я не могу.

Он — пламя, которое горит внутри меня, единственная искра, которая воспламеняет мою душу.

Я открываю глаза, уставившись туда, где камера, несомненно, запечатлевает этот момент. Пусть они смотрят. Пусть они знают, что этот человек делает со мной. Как, несмотря на уродство, боль и страдания, которые порождает это место, мы находим утешение друг в друге.

Мы находим свет во тьме этого мира.

Язык танцует по нежным складкам, он целует каждый дюйм моих запретных мест, каким-то образом наслаждаясь своим трудом, и мой желудок сжимается от первого приступа давления. Всасывание его рта притягивает мои влажные и липкие губы, отрывая мои бедра от кровати, и я открываю рот, чтобы замолчать, дыхание застряло в моих легких. Я прижимаюсь к нему бедрами, чувствуя, как что-то горячее поднимается внутри меня. Постанывая и кряхтя от непривычных ощущений, я позволяю своим рукам путешествовать по широкому пространству его плеч вверх к бритой голове, его жадный язык только усугубляет то, что это такое.

— Валдис, — шепчу я.

— О… это… странно.

Мужской звук признательности вырывается из его груди, в то время как его губы посасывают набухшую и чувствительную плоть. Не совсем щекотно, но ощущение чего-то холодного и слегка сводящего с ума пронзает мой живот, и каждый нерв в моем теле, кажется, оживает, становясь более восприимчивым, чем когда-либо. Я качаю головой в ответ на то, что он там перемешал, напуганная болью, которая наверняка последует за такой интенсивностью, нарастающей внутри меня. Мои ноги дрожат, руки сжимают и разжимают простыни, и я не могу лежать спокойно. Как будто какая-то изысканная болезнь бурлит внутри меня, разрастаясь и разрастаясь. Легкие вздохи — это все, что я могу сделать, сосредотачиваясь на его языке — его влажном и порочном языке, словно волшебная палочка, пробуждающая магию в моем животе. Давление слишком сильное.

Слишком много!

Резкая волна тепла пробегает по моим мышцам, и я выгибаю спину навстречу этому, закрыв глаза от света, бьющего мне в затылок. Я вскрикиваю, но Валдис не останавливается. Он жадно высасывает остатки моего сопротивления, впитывая каждую каплю. Волна покалывания омывает мои слабые мышцы, и хотя я лежу, я чувствую легкое головокружение. Я никогда не чувствовала себя такой расслабленной, как прохладными ночами в пустыне, когда мы засыпали у костра. Как это тепло согревало мои щеки и разливалось по костям.

Я открываю глаза и вижу Валдиса, который нависает надо мной, уголки его губ приподняты в подобии гордой улыбки. Я почти не напрягалась, но чувствую себя усталой и уютно, и когда он ложится рядом со мной, притягивая меня к себе, мои мышцы мягкие и вялые.

— Теперь ты будешь спать. Он целует меня в лоб, пока я лежу, свернувшись у него на груди, как ребенок.

— И спи спокойно.

Глава 26

Я сажусь, скрестив ноги, на траве напротив Роз, и разламываю свой лишний кусок хлеба пополам, предлагая немного ей. Пока не выяснится, что я украла его для нее, охранники не будут с нами возиться.

— Мне нужна твоя помощь, Роз. Оглядывая окрестности, я говорю тихо, чтобы не привлекать внимания не только охранников, но и девушек, которых выбрали в качестве маленьких птичек для доктора Эрикссона.

Сосредоточенная на своем хлебе, она пожимает плечами и кивает.

— Да, конечно. Что тебе нужно?

За то время, что я ее знаю, я никогда не просила ее о многом, в смысле одолжений. Я никогда ни в чем не нуждался так сильно, как сейчас.

— Информация. Возможность.

Сдвинув брови, она делает паузу на полпути и поднимает взгляд.

— Какую?

Я наклоняюсь еще немного и отрываю маленький кусочек хлеба.

— Я хочу выйти. С Валдисом.

— Ты с ума сошел? В этом месте нет выхода. Поверь мне, я бы уже нашла его.

— Грузовики с припасами. Мне нужно, чтобы ты выяснял, когда они отправляются каждую ночь.

— Хорошо, я просто собираюсь сказать тебе прямо сейчас, что это нежизнеспособный вариант. Грузовики с припасами тщательно проверяются сейчас, после того как сбежал последний объект. Они находятся под усиленной охраной в погрузочных доках.

Иногда Роз приходилось перевозить тела в грузовики. Не тела мертвых субъектов — они отправляются прямиком в мусоросжигательную печь, — а тела случайных врачей, которые выбиваются из сил в этом месте и получают милое маленькое погребение обратно в Шолен.

Запихивая в рот кусочек хлеба, я не решаюсь прожевать. У меня вообще не было особого аппетита в последние два дня, что неслыханно.

— Я должна попробовать. Скоро они собираются отправить Валдиса вниз, в туннели.

— Какие туннели?

— По словам доктора Тимса, под больницей есть туннели, где содержались ранние Рейтеры первого поколения. Он говорит, что противоядие от Драги там, внизу, но сначала ты должен справиться с этими Рейтерами.

— Господи. Она качает головой, отправляя в рот кусок хлеба.

— Я даже представить не могу, как выглядят эти ублюдки, — говорит она с набитым ртом.

— Иногда это место пугает меня до чертиков. Вчера? Мне пришлось отнести несостоявшийся плод в мусоросжигательную печь. Дрожь сотрясает ее тело, ее глаза смотрят куда-то вдаль, как будто она смотрит на это прямо сейчас.

— Даже не выглядело по-человечески.

— Эти твари самые чистые, и по словам доктора Тимса, они самые жестокие из всех.

Пыхтя носом, она оглядывается по сторонам, предположительно в поисках кого-нибудь поблизости.

— Я поговорю с Кенни. Посмотрим, что я смогу выяснить.

— Что… подводит меня к части моей просьбы «Возможность». Когда отключится электричество, мне нужно, чтобы Кенни помог отвлечь внимание. Каждую ночь больница отключается, чтобы сохранить энергию на день. Некоторые отделения, например, несколько исследовательских лабораторий, работают на больших генераторах, которые также питают камеры и замки для проекта Альфа.

— Мне нужно, чтобы он поменял камеры.

— Кали… Она наклоняется вперед, ее челюсть сжата от явного разочарования.

— Ты вообще понимаешь, о чем просишь? она шепчет.

— За такое они выпотрошат его и скормят Рейтерам. И как ты планируешь вызволить своего маленького принца из камеры? Она будет заперта.

— Медуза сказала, что они смогли переключить компьютер на распознавание отпечатков ее левой руки. Если Кенни сможет связать меня с камерой Валдиса, я смогу вытащить его.

— Кенни, Кенни, Кенни. Ты понимаешь, что я всего лишь время от времени делаю ему минет, верно? Не похоже, что мы влюблены, или у него есть какие-то причины делать это для меня. Не то чтобы он никому об этом не рассказывал. Я имею в виду, что он вообще получает от этого? Что получаю я?

— Идите с нами. Вы оба. Мы все четверо можем выйти.

— И куда идти? Бродить по пустыне, и тебя затаскивают в гнездо Рейтерам? Или забирают и продают мародерам, чтобы они занимались разведением? У меня здесь приличная работа. Да, иногда это дерьмово. Отстойно то, что они делают, но по крайней мере, я не там, живу под камнями, чтобы спрятаться.

— Ты уже забыла, Роз? Ты забыла те первые ночи, когда ты была здесь? Что они забрали у нас? Я качаю головой, оглядываясь назад, туда, где «Рейтеры» расхаживают по загонам позади нас.

— Там, у нас есть выбор. Здесь? Мы животные, расхаживающие по клетке в ожидании того дня, когда нас позовут в мясокомбинат. Так называется отделение больницы, где отбирают образцы костей и плоти по кусочкам для исследования. Этим субъектам не требуется много времени, чтобы умереть, поскольку они обычно несут в себе что-то, что интересует врачей.

Ее взгляд опускается на колени, и она доедает последний кусочек хлеба, проглатывая его.

Я отламываю еще один кусочек от своего и протягиваю ей, который она принимает.

— Я всегда умираю с голоду, — говорит она со смехом.

— Кажется, никогда не бывает достаточно еды, чтобы утолить голод.

Ее комментарий не требует от меня ответа. Все здесь голодают, включая меня.

— Я помню ночи, когда мой отец убивал кролика или оленя. Как хорошо это ощущалось в наших животах. Как сытно. Я давно себя так не чувствовала, — говорит она, прежде чем отправить хлеб в рот.

— Я посмотрю, что я могу сделать. Никаких обещаний, хорошо?

Кивнув, я кладу свою руку на ее и улыбаюсь.

— Спасибо.

— Ты хоть представляешь, сколько члена мне придется проглотить для этого?

Мы оба хихикаем, и я доедаю последний кусок хлеба.

— Ты влюблена в него. Твой Чемпион. Ты любишь его, верно?

Я пожимаю плечами, подтягивая колени к груди.

— Я не знаю. Я никогда раньше не чувствовала такой любви.

— Ты должна быть влюблена, чтобы захотеть сделать что-то настолько глупое, как это. Это для него, верно? Я имею в виду, ты никогда не говорила о том, чтобы выбраться отсюда до него.

— Думаю, я только что нашла причину.

— Хорошо. Потому что, если что-то случится с тобой, или со мной, или с Кенни, я хотела бы знать, что за этим стояла веская причина. Любовь — единственная веская причина.

Опускаю взгляд, смаргиваю слезы, с которыми боролась большую часть дня.

— Если они отправят его вниз в эти туннели, и я потеряю его, я умру. Я… съежусь и умру.

Она переплетает свои руки с моими и сжимает.

— Тогда нам лучше убедиться, что этого не произойдет.

Я лежу на боку, уставившись на то, что было бы стеной, если бы я могла видеть сквозь черноту. Только в комнате Валдиса я получаю немного света из коридора ночью, но мне не разрешили спать с ним сегодня вечером. Я не видела его с тех пор, как вышла из его камеры этим утром, и боль в моей груди говорит мне, что я достигла опасной привязанности к нему, и я слишком хорошо знаю, каково это, когда эти привязанности разорваны.

Тонкое одеяло, прикрывающее мою нижнюю половину, приподнимается сзади, и теплое тело Роз скользит в постель рядом со мной. Иногда, когда я возвращаюсь из лаборатории, беспокойная и постанывающая во сне, она заползает в постель, чтобы вот так меня успокоить. Иногда ей просто нужен контакт, и мы лежим здесь, шепча в темноте о том, о чем девушки думают поздно ночью.

— Завтра вечером. Ее губы у моего уха, ее голос низкий и мягкий.

— Они перевозят клетки на какой-то… объект на севере. Грузовики отправляются в полночь.

Я слегка поворачиваюсь и хмурюсь.

— Какие клетки?

— Кенни только что сказал, что это большие стальные ящики, которые были погружены на причал ранее сегодня.

Иисус. Мутации. Они забирают их в другое учреждение. Я даже не знала, что существует другое средство, а это значит, что что-то работает над этими вещами, и я уверена, что если бы это была смерть, они бы уже уничтожили мутации.

— Кенни может отключить маячок на горле Валдиса, пока ты не окажешься вне зоны досягаемости. Однако между заходами в крыло «Альфа» всего пара часов.

Я пытаюсь представить, как далеко нам нужно быть, чтобы нас не засекли их следопыты. Думаю, достаточно далеко, чтобы почувствовать себя свободными.

— Этого времени должно хватить. А камеры?

— Он отложил в сторону видеозапись камеры с прошлой ночи. Где вы с Валдисом вместе. А это значит, что ты должна найти способ заслужить еще одну ночь с ним. Он не мог установить ваши отпечатки пальцев, чтобы открыть дверь Валдиса, но в замке есть переопределение. Он может открыть его удаленно. Просто требуется дополнительный человек, чтобы щелкнуть выключателем в Альфа-крыле, чтобы не сработала сигнализация.

Со вздохом я прикусываю губу зубами и покусываю ее, как я делаю, когда чувствую себя немного напряженной.

— Я могу спросить Медузу.

— Она никогда не согласится. Она вела себя как побитый щенок с тех пор, как они взяли ее за руку. Пауза молчания между ними сопровождается вздохом.

— Я сделаю это. Я могу выскользнуть, щелкнуть выключателем и вернуться в постель в течение получаса. Никто не узнает.

— Ты не пойдешь со мной?

Следует долгая пауза, и она зарывается лицом в мой затылок.

— Я еще не знаю. У меня просто плохое предчувствие по этому поводу. О том, что там снаружи.

— Тогда я не могу просить тебя об этом. Ты уже так много сделала, прося Кенни о помощи.

— В этом нет ничего особенного. Если это означает больше времени с членом Кенни, я сделаю это.

В темноте я закатываю глаза и фыркаю.

— Ты одержима этой штукой.

— Действительно. Если бы у меня мог быть свой, мне бы даже Кенни не был нужен. Ее бедра подталкивают меня сзади, врезаясь в мой зад, и я хихикаю.

— Ты ужасна.

— Ты хочешь сказать, ужасно потрясающая.

Я обвиваю ее руки вокруг себя, прижимая их к себе, когда она прижимается ближе.

— Я бы никогда не добралась сюда без тебя, Роз. После Брайани я просто … Я была потеряна.

— Я бы тоже никогда не справилась без тебя. Я буду скучать по тебе.

— Пожалуйста, пойдем со мной?

Следует долгое молчание, которое, я надеюсь, заполнено тем, что она обдумывает мое предложение.

— Я подумаю об этом, — шепчет она мне в шею.

— Иди спать. Завтра будет самая длинная ночь, и тебе нужно отдохнуть.

Хотя я знаю, что она меня не видит, я киваю. И впервые я закрываю глаза с проблеском надежды.

Глава 27

У меня одна цель: заслужить еще одну ночь с Валдисом. Итак, когда доктор Эрикссон говорит мне, что у него есть для меня работа, когда он сидит за столом напротив, потягивая что-то похожее на ликер, судя по сильному запаху в воздухе, я торжественно киваю. Достаточно, чтобы он не стал слишком подозрительным к моему поведению, но уступчивым, как будто я усвоил свой урок.

Я чувствую на себе его взгляд, изучающий меня сейчас, пока я смотрю вниз на свои руки, сложенные на коленях. Может ли он видеть сияние внутри меня? Написано ли на моей коже обещание побега?

— Я еще даже не сказал тебе, в чем заключается работа.

— Есть ли у меня выбор? Нелегко симулировать поражение, когда каждая клеточка моего тела кричит о приближающейся победе.

— Нет. Нет, если ты не хочешь. Он ставит стакан, и я смотрю, как янтарная жидкость танцует по ободку.

— Я наблюдал за вами двумя прошлой ночью.

Если бы я не знала, что он предпочитает молодых парней, основываясь на некоторых историях, которые я слышала, я бы почти подумала, что ему нравится наблюдать за ними.

— Кажется, в последнее время вам с Валдисом нравится проводить время вместе. Это хорошо. Чем больше он привязывается, тем лучше себя ведет.

— Как чудесно для тебя.

— Действительно. По мере того, как повстанцы становятся смелее, нашим долгом становится подготовиться к атаке. Сотрудничество наших Альф имеет решающее значение.

Что-то подсказывает мне, что работа, которую он хочет, чтобы я выполнила, пойдет вразрез с оставшимися остатками моего достоинства. Иначе почему бы он чувствовал себя обязанным напоминать мне об этом?

Цель — провести ночь с Валдис. Несмотря ни на что.

— Я решил сделать пробный заход в туннели. Его слова пронзили меня, как стрела, в живот, ужасный яд просочился в мою кровь.

— Не с Валдисом. Расслабься.

Я прерывисто выдыхаю, чтобы успокоить нервы, но расслабления не происходит. Ни в этом месте, ни в присутствии этого мужчины.

— Я собираюсь послать Кадмуса. Он самый быстрый из троих. Почти такой же сильный, как Валдис. И достаточно высокомерный, чтобы ценить свою жизнь.

— Я и не подозревала, что придавать значение чьей-то жизни считается высокомерием.

— Это когда тебя учат ценить жизнь своих хозяев больше, чем свою собственную.

Я проглатываю умный комментарий, застрявший у меня в горле, и вспоминаю о своей единственной цели на этой встрече.

— Несмотря на это, Кадмус имеет тенденцию быть непредсказуемым. Временами это сводит с ума. Мы ожидаем, что он пойдет налево, а он идет направо. Как это было в случае с тобой, в твоих последних нескольких встречах. Кто бы мог подумать, что Альфа, такой сексуально заряженный, как Кадмус, отверг бы самку в течке. Он пожимает плечами и качает головой.

— Совершенно непредсказуемый.

— Неужели? Ты сам сказал, что он ценит свою жизнь.

У доктора Эрикссона вырывается смешок — странный, непривлекательный звук, который скользит по моему позвоночнику, как лезвие по нервам.

— Ты дерзкая. Вот почему Валдис так влюблен в тебя. Что возвращает меня к задаче, которую ты должена выполнить. Я бы хотел, чтобы ты провела этот вечер с Кадмусом. Даже если он не находит тебя сексуально привлекательной, факт в том, что он не убил тебя, что наводит меня на мысль, что ему может понравиться твое общество, прежде чем он отправится в туннели.

Холодное онемение разливается по моей груди, но ладони вспотели.

— Кадмус ненавидит меня. Это ясно. Он ненавидел меня с самого начала.

— Вот тут, я думаю, он мог бы удивить тебя, моя дорогая. Я понимаю, что ты привязалась к Валдису, но я думаю, что Кадмусу больше всего помогло бы твое внимание этим вечером.

— Разве мы уже не доказали, что Кадмусу на меня наплевать? Если ты думаешь, что проведенная со мной ночь удержит его от совершения Альфа-самоубийства там, внизу, ты ошибаешься. Отдай ему Нилу. Перестань заставлять ее страдать и позволь ей обеспечить комфорт, который он ищет.

— Доктор Тимс сообщает мне, что у Нилы почти закончился цикл. Ее приступы сократились до нескольких в день, но мы хотели бы довести это до конца. Он говорит мне это не в качестве оправдания или для того, чтобы дать объяснение, потому что в конце концов, нравится мне это или нет, он отправит меня в эту камеру сегодня вечером. Нила — напоминание о том, что все, что они делают в этом месте, делается исключительно для их собственной выгоды и ни для чьей другой.

— Ты останешься с Кадмусом, утешь его. Развлеки его. Напомни ему о награде, которая ожидает его по возвращении.

— Что ты имеешь в виду, награда? Нахмурившись, я качаю головой.

— Я принадлежу Валдису. Он мой Чемпион.

— Ты принадлежишь мне, девочка, и никому другому. Он издает невеселый смешок.

— Ты думаешь, что ты здесь, чтобы влюбиться? Ты думаешь, это какая-то сказка о сватовстве, которой мы здесь занимаемся? Это наука! А ты всего лишь переменная величина. Мы будем использовать тебя так, как сочтем нужным. Если это означает, что ты станешь какой-нибудь экспериментальной шлюхой ради наших исследований, то так и будет.

Моя грудь сжимается от желания сломаться и заплакать, и слезы в моих глазах только добавляют разочарования к моей медленно уменьшающейся гордости.

— В качестве награды я подарю тебе завтрашнюю ночь с Валдисом. Он будет доволен, так как сегодня уже дважды спрашивал о тебе.

— Могу я увидеть его? Я имею в виду, раньше.

— Я не думаю, что это хорошая идея. Если ты упомянешь о сегодняшнем вечере, это может его расстроить.

— Я не буду. Обещаю, что не буду. Я просто хочу его увидеть.

Губы сжаты, он качает головой.

— Боюсь, что нет. Охранники за дверью, ждут, чтобы сопроводить вас вниз. А теперь, если вы меня извините, мне нужно кое-что подготовить перед завтрашней экскурсией.

— Доктор Эрикссон, я…

Он поднимает руку, глаза пылают раздражением.

— Это все.

Меня охватывает оцепенение, когда я сжимаю пальцы вокруг подлокотников кресла. Длинный и тонкий кусок металла, который, как я часто видела, он использовал для вскрытия запечатанных конвертов, привлекает мое внимание, он лежит передо мной, на его столе. Заостренный конец легко может проткнуть ему горло. Я бы с жутким восхищением наблюдала, как он заливает кровью весь свой стол, и что потом? Охранники снаружи без колебаний застрелили бы меня за убийство врача. К концу недели кровь будет стерта, и его место займет новый врач. Возможно, еще один садист. Или нет. Единственная уверенность в том, что проект Альфа продолжится, а Валдис останется запертым в своей камере в одиночестве.

— Вы свободны. Слова доктора Эрикссона прерывают мои мысли, и я поднимаюсь со стула, мои ноги кажутся тяжелее, чем когда я вошла в комнату.

— О, еще кое-что. Его голос останавливает мои шаги, но я не утруждаю себя тем, чтобы обернуться и доставить ему удовольствие увидеть слезы в моих глазах.

— Просто… судя по записям, которые я просмотрел за последние пару месяцев. Кадмус немного более груб. Похоже, ему нравится немного погоняться, поэтому, полагаю, мне следует сообщить вам, что охранникам было рекомендовано не вмешиваться, если они услышат ваши крики. Что касается вас, то лучше всего просто смириться с этим. Пока не пройдет. В итоге меньше стежков и все такое.

Закрыв глаза, я чувствую, как слезы текут по моим щекам, и продолжаю идти к двери. Когда я открываю дверь, четыре офицера Легиона стоят и ждут меня.

Темнота поглощает меня, и когда за мной щелкает дверь, я не могу сдержать дрожь в мышцах. Тот же страх, который я почувствовала в первый день в комнате Валдиса, но усугубленный тем фактом, что я знаю, Кадмус ненавидит во мне все.

— Вот мы и снова. Его голос выходит из тени, в нем звучит тот самый злобный сарказм, которого я ожидала.

— Если бы я знал, что меня отправят в Рейтерленд, я бы просто трахнул тебя давным-давно.

Мои руки дрожат по бокам, мой голос прерывается из-за тесноты в груди.

— В первый раз я был бы нежен. Но теперь я знаю, что ты можешь это вынести. Я уверен, что Валдис растянул тебя красиво и широко.

— Ты не обязан этого делать, Кадмус.

— Ты права. Я не обязан. Это то, что делает это захватывающим. Он выходит на свет, и я внезапно вспоминаю, какой он большой и внушительный.

— Все в этом основано на моем желании трахнуть тебя или нет. И учитывая, что трахаться с тобой — это все, о чем я думал, я бы сказал, что шансы не в твою пользу.

— Это то, чего они хотят. Они хотят, чтобы ты использовал меня, чтобы они могли контролировать тебя.

— Бла-бла-бла. Он машет рукой в знак отказа, придвигаясь ближе.

— И в конце концов, они все равно отправят меня в эту адскую дыру, как червяка на крючке. Так почему бы немного не повеселиться, прежде чем «Рейтерс» вцепятся в меня?

Еще два шага, и он снова прижимает меня к стене, только на этот раз он меня не слушает. Мои слова вылетают из него, как затупленные стрелы.

Прижав предплечье к стене рядом со мной, он наклоняется, проводя носом по линии моего подбородка, и когда я закрываю глаза, все, что я вижу, это разочарование на лице Валдиса.

— Это не спасет тебя, Кадмус. Если ты возьмешь у меня то, что ты хочешь, это тебя не спасет. Это не заставит тебя чувствовать себя лучше. И это, конечно, не даст тебе повода в конце концов.

Он отстраняется от меня, бледно-зеленый цвет его глаз смягчает постоянную ухмылку, которую он носит.

— Ты никогда не знаешь, солнышко. Трахаться с тобой может быть именно тем, что меня спасает. Может быть, если я вернусь с их маленьким сокровищем, они позволят мне забрать тебя всю в свое распоряжение в качестве награды.

— А Нила?

Когда его губы растягиваются в улыбке, без того проблеска раскаяния, который я заметила ранее, мой желудок опускается.

— Почему ты думаешь, что мне не похуй на Нилу, а? Мне похуй. Я никогда этого не делал. Его ладонь ударяет по моему горлу, задерживая воздух в моей груди, и я наблюдаю, как его челюсть подергивается от скрежета зубов.

— Это всегда была ты. Сны. Его язык скользит по моей щеке, и я сжимаю губы, когда он облизывает мой рот.

— Фантазии. Все эти извращенные гребаные фантазии. Отпуская мою шею, он скользит руками под моими предплечьями, поднимая их над моей головой, и переплетает свои пальцы с моими.

— Это было хуже всего. Бедра вперед, он прижимается ко мне своей эрекцией и прерывисто дышит.

— Представляя все то, что я хотел сделать с тобой.

— О чем ты говоришь?

— Это место — сплошное наказание. Даже те части, которые кажутся наградой. Я провел здесь четыре года из-за тебя. Уколы, от которых мне казалось, что из моей задницы вырывают внутренности. Операции. Анализы. Меня столько раз резали лезвием, что я даже не чувствую этого больше. И все из-за того гребаного дня во дворе. Из-за тебя. Он крепче сжимает мои руки и прижимает меня к стене.

— Все ради обещания, что, когда все закончится, ты будешь моей. Ты была моим призом.

О Боже. Эрикссон использовал меня против него дольше, чем я предполагала. Подпитываясь его ненавистью ко мне.

— Представь мое разочарование, когда они отдали тебя Валдису. Он наклоняет голову и обхватывает губами изгиб моей шеи, постанывая, когда посасывает то место, где, как я представляю, на моем горле останется отметина для Валдиса.

— Тот, кто сильнее, — сказали они. И Нила была моим гребаным утешительным призом за четыре года, когда я позволял им превращать меня в это. Его зубы впиваются в мою плоть, и когда я вздрагиваю, он крепко прижимает меня к стене. Когда он отстраняется, прежняя мягкость в его глазах затвердела, превратившись во что-то холодное и порочное.

— Так что тебе лучше поверить, что я собираюсь трахнуть тебя сегодня вечером. К этому шло долгое время.

Я вижу это в его глазах — там нет компромисса. Ему наплевать на мои чувства к Валдису. Это его месть. Возмещение за часы, месяцы, годы пыток, которые он перенес из-за меня.

Я наклоняюсь вперед и прижимаюсь своими губами к его губам, позволяя своему языку скользить по его зубам. Мои руки все еще прижаты, я использую рот, чтобы бороться с ним, чтобы заглушить слова, которые, кажется, разожгли его гнев, и когда он целует меня в ответ, проводя руками по обе стороны от моего лица, я знаю, что прорвалась. Прижимаясь лбом к его лбу, я прерываю поцелуй ради воздуха, мое лицо все еще зажато в его ладонях.

— Прости за то, что они сделали с тобой. Из-за меня. Мне так жаль, Кадмус. Если бы я могла украсть у тебя немного боли, я бы сделала это.

— Ты бы могла? Услышав спокойствие в его голосе, я поднимаю на него глаза и замечаю, как он нахмурил брови, агонию в его глазах, где внутри него бушует невидимая битва.

Снова оказавшись в плену его рук, я изучаю трепет, пробегающий по его лицу.

— Ты боишься.

Его челюсть сдвигается, мышцы напрягаются.

— Я ничего не боюсь.

— Тогда, я боюсь. За тебя.

Он ничего не говорит в ответ, но сердитое хихиканье говорит мне, что он мне не верит.

Мне нужно, чтобы он увидел меня, а не девушку, из-за которой его отправили на пытки.

— Если ты умрешь, они победят. И я не могу позволить им победить снова. За твой счет.

— Возможно, ты забыла, с кем разговариваешь. Я не Валдис. Ядовитая ненависть все еще витает в его словах, и когда он засовывает руку за пояс моих брюк, стягивая их до бедер, я чувствую, что мои усилия ослабевают вместе с ним.

— Ты принадлежишь всем нам троим. В тебе течет кровь нашего Альфы, поэтому ты в такой же степени моя, как и его. Поглаживая ладонью мое бедро, он проводит губами по моим, но не переходит к поцелую.

— Почему еще ты так реагируешь на мои прикосновения?

— Есть ли в тебе хоть какая-то часть, которая уважает его, вообще? Больше, чем меня?

— Он, блядь, сделал это со мной! Его гневный рев эхом разносится по комнате, и я отворачиваю голову от него, вздрагивая, как будто он ударил меня по лицу.

— У него на шее такая же повязка. То, что сделали с тобой, сделали и с ним. Он страдал так же.

Внутри него идет война. Если бы ее не было, он бы уже забрал меня.

Прохладный воздух касается моего обнаженного лона, напоминая мне, что я стою обнаженная перед ним. Он, кажется, тоже помнит, стягивая штаны, чтобы высвободить свою очевидную эрекцию, которую я чувствовала прижатой ко мне через ткань. Положив руку мне на плечо, большим пальцем усиливая давление на чувствительную часть моего горла, он прижимается своим лбом к моему. Держа член в руке, он проводит кончиком по моему животу и облизывает губы. — Мне просто нужно быть внутри тебя один раз. Мне просто нужно почувствовать тебя один раз. Выкинь это нахуй из моей системы. Из моей головы.

Слезы текут по моим щекам, пока я стою здесь, ожидая, когда он войдет в меня.

— Это все, что для этого потребуется? И ты позволишь мне уйти?

— Да. Я отпущу тебя. Ты можешь быть у него. Горячее дыхание обдает мою щеку, когда он оставляет там поцелуй.

— Просто позволь мне почувствовать тебя.

В последующие секунды, в то время как его решимость заполучить меня, несомненно, подогревается моим молчанием, я думаю о Валдисе. Разочарование в его глазах. Но это не остановит эту игру. Только Кадмус может положить конец этим столкновениям, точно так же, как он это сделал в комнате наблюдения — уйдя от меня.

— Хорошо. Как бы мне ни было невыносимо уступать, я киваю головой и шмыгаю носом.

— Тогда сделай это.

Большой палец трется о мою шею, он наклоняет голову, чтобы поцеловать меня, и если Кадмус вообще способен на любовь и нежность, то это его способ показать это. Он направляет мою руку к своему члену, обхватывая его моими пальцами, и положив свою руку поверх моей, скользит моей ладонью вниз по его гладкому стволу. Его глаза на моих, сверлящих меня, когда его кончик скользит вниз по моему животу, и в тот момент, когда он выстраивается у моего входа, дверь щелкает.

Мы оба обращаем наше внимание на свет, пронизывающий комнату, где за дверью стоят солдаты Легиона в сопровождении доктора Эрикссона.

— Планы меняются. Солдаты маршируют вперед с копьями в руках, и Кадмус отталкивается от меня, пятясь в комнату, натягивая штаны.

— Что это, блядь, такое?

Я тоже подтягиваю штаны, наблюдая, как солдаты загоняют его в комнату, и когда первый охранник, пошатываясь, направляется к нему, я следую их примеру.

— Эй! Оставь его в покое!

Кадмус отбивает копье и бьет кулаком в грудь стражника, отбрасывая его на шаг назад. Когда его взгляд падает на меня, в нем мелькает замешательство, прежде чем он обращает свое внимание на доктора Эрикссона, стоящего рядом со мной.

— Вы обещали мне! Вы, грязные гребаные ублюдки! Ты заключил со мной сделку!

— Сделка с Кадмусом не отменена. Ты все еще можешь забрать ее. После того, как вернешься с образцами.

Я переключаю свое внимание обратно на доктора Эрикссона, гнев внутри меня выплескивается на поверхность.

— Ты лживый кусок дерьма! Я бросаюсь к нему, но меня останавливает охранник, который обхватывает меня за талию, удерживая мои руки по обе стороны от меня.

— Вы лживые ублюдки! Все вы!

— Убери от нее свои гребаные руки! Я слышу, как Кадмус рычит позади меня, и когда я поворачиваюсь, все шестеро охранников загнали его в угол, вонзая свои копья в его плоть.

— Прекрати! Прекрати это! Ты не обязан этого делать! Брыкаясь и извиваясь, я пытаюсь освободиться от своего похитителя.

— Оставь его! Мне удается высвободить одну руку и дотянуться до паха охранника. Одним крепким сжатием я хватаю его за яйца и дергаю вверх. Сильно.

— Ах! Ты гребаная сука! Краем глаза я замечаю черную вспышку, летящую мне в лицо, и холодный шлепок попадает по щеке, выбивая меня из равновесия.

Пол врезается мне в бедро, и я лежу там, оглушенный, чувствуя, как в челюсти пульсирует боль.

Сзади раздается еще один рев, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть, как Кадмус наклонился вперед, сдерживаемый всеми шестью охранниками, его лицо приобрело убийственный оттенок красного.

В приступе собственной ярости я снова бросаюсь на охранника.

Глава 28

Какая-то сила вырывает меня из грез, и я резко выпрямляюсь, задыхаясь.

— Кадмус!

Окружающая темнота — это подсказка, что меня вернули в мою комнату.

— Шшш, Кали, пора, — шепчет Роз мне на ухо.

— Грузовики отправляются через час.

В моей груди поднимается волна адреналина, и я вслепую спускаю ноги с кровати. Должно быть, одиннадцать вечера, поскольку грузовики должны выехать в полночь. На дрожащих ногах я делаю шаг, чтобы последовать за ней, и останавливаюсь. Нож. Тот, который я украла с кухни некоторое время назад.

Залезая под кровать, я роюсь в дыре в матрасе, пока кончик моего пальца не натыкается на рукоять лезвия. Оказавшись в руке, я засовываю его в рукав и иду по заученному пути сквозь кромешную тьму казармы к двери. Свет прорезает темноту, когда Роз открывает ее, и я поворачиваюсь обратно в комнату, замечаю, что две девушки сидят в кровати. Они, вероятно, не скажут ни слова, а если и скажут, сейчас это не имеет значения.

Я проскальзываю в щель, прижимаясь к стене позади Роз, которая ведет нас к двойным дверям впереди. Фонарик охранника отражается от окна с другой стороны, и когда он проносится над нашими головами, мы беззвучно начинаем обратный отсчет от десяти, совсем как в те дни, когда мы вдвоем тайком выбирались из дома повеселиться.

Только на этот раз нашим наказанием не будет одиночество или пропущенный паек. Это будет смерть.

К тому времени, как мы доходим до «одного», охранник в противоположном конце коридора начинает приближаться, и мы быстро проскальзываем в дверь.

Низко пригибаясь к земле, мы достигаем двери на лестничную клетку, и Роз крадется впереди меня.

— Эй! Звук охранника приводит мои мышцы в состояние паралича, и, широко раскрыв глаза, я медленно поднимаюсь, когда он бежит ко мне. К тому времени, как он оказывается передо мной, мне кажется, что мое сердце колотится так, словно оно подступает к горлу.

— Куда, черт возьми, ты думаешь, ты направляешься?

— Б-б-ванная. Сэр. Привилегии пользоваться ванной получают только некоторые девушки. Те, кто оказывает услуги охранникам и получает ночной пропуск.

Я не одна из них.

Лезвие в моем рукаве упирается в кончики моих пальцев.

— Где ваш пропуск? Это невысокий, пухлый мужчина с седеющими волосами. Он мог бы быть моим отцом или дедушкой, но в этом месте, в этот момент, он — препятствие на пути к моей свободе.

— Я оставила его. В комнате.

— Ну, тогда ты можешь тащить свою счастливую маленькую задницу обратно в постель, прежде чем я позову твоего командира казармы.

Кивнув, я опускаю взгляд, позволяя лезвию скользнуть вниз между моих пальцев. Прерывисто выдыхая, я сжимаю пальцы вокруг рукояти и одним быстрым взмахом рассекаю лезвием его форму спереди.

Руки взлетают к груди, он мгновение стоит ошеломленный, уставившись на свою рубашку, где сквозь ткань начала просачиваться кровь.

Я замахиваюсь снова. И еще раз. Один разрез проходит по его животу. Другой — по горлу. На четвертом замахе он стоит на коленях, глаза пустые, кровь льется из ран, которые я ему нанесла. Он со стуком падает на пол.

Мои руки дрожат, когда я протягиваю их, и я со звоном роняю нож на пол. На моих руках так много крови. Мои губы дрожат от желания заплакать по этому мужчине, которого я даже не знаю.

Руки хватают меня за плечи, вытряхивая из транса.

— Кали, другой охранник, возможно, услышал. Мы должны идти! Сейчас же! Проглатывая сухость в горле, я киваю и следую за ней через дверь. Мы вдвоем мчимся вниз по лестнице, перепрыгивая этаж за этажом. Мои мышцы остаются напряженными в моей паранойе в тот момент, когда звучит сигнал тревоги, когда другой охранник приходит, чтобы выяснить причину лязгающего шума, но там ничего нет. Ни единого звука, кроме наших торопливых шагов, пока мы спускаемся глубже, в подвал здания.

Мы достигаем основания лестницы и толкаем дверь. Роз берет инициативу на себя, мчась по коридору туда, где как она должна знать, находится второй выключатель.

Я ковыляю к камере для Валдиса на дрожащих ногах. При звуке, похожем на выключение питания во всем коридоре, с низким гулом, который вибрирует на моей коже, свет тускнеет и мерцает, и я протягиваю руку и с легкостью открываю дверь в камеру Валдиса. Когда он делает шаг вперед, его глаза скользят по мне, к моим рукам, которые он хватает, изучая их.

— Это не моя кровь, — говорю я слабым голосом. Секундой позже Роз стоит рядом со мной.

— Иисус. В ее голосе слышится благоговейный трепет, когда она смотрит на Валдиса.

— Он… огромный. Она качает головой, как будто приходя в себя.

— Давай. Отключение длится всего пару секунд. Нам нужно уходить, пока кто-нибудь не заметил.

Не успевает она произнести эти слова, как впереди щелкает дверь. Она распахивается. Еще один щелчок. Открывается вторая дверь. Через несколько секунд между нами и лифтом встает полдюжины Альф. Каждый из них не сводит глаз с нас с Роз.

Толстая рука обхватывает мою грудь, и Валдис встает передо мной, надевая шлем на голову.

Повинуясь наитию, я разворачиваюсь и открываю дверь в камеру Титуса, затем Кадмуса. Титус выходит в коридор, и я ловлю широко раскрытые глаза, прикованные к лицу Роз, когда он проходит перед ней, прежде чем остановиться рядом с Валдис.

— Где Кадмус? Спрашиваю я, заходя в его комнату.

— Так и не вернулся после того, как они его утащили, — говорит Титус через плечо.

Рев возвещает атаку, и Альфы бросаются к Титусу и Валдису. Все они преследуют нас с Роз. Руки замахиваются на нас, и один Альфа пытается проскочить между ног Валдиса, но так и не достигает нас, прежде чем кто-то наступит ему на позвоночник, и Валдис свернет ему шею.

Остальные, которые меньше двух Альф, похоже, не могут пробить стену силы и мускулов, удерживающую их на расстоянии, и я благодарна. Я даже представить не могу, что бы они делали, если бы Титуса и Валдиса не было здесь прямо сейчас. Несмотря на кровавые удары и пару сломанных шей, Валдис и Титус пробиваются вперед, оставляя за собой след из тел. К тому времени, как они проходят половину коридора, все Альфы валяются по всему коридору.

— Давай. Нотка настойчивости в голосе Валдиса подталкивает нас вперед, и мы осторожно перешагиваем через упавших Альф.

Протягивается рука и хватает Роз за ногу, дергая ее на пол. Ее крик эхом разносится по коридору, и я поворачиваюсь, пытаясь дотянуться до ее руки, в то время как Альфа тащит ее обратно к себе, карабкаясь по ее телу, как изголодавшийся Бешенный.

Один быстрый удар в лицо отбрасывает его назад, и его позвоночник ударяется о стену. Титус наклоняется, помогая ей подняться на ноги.

Другой Альфа поднимается на ноги.

— Беги! — командует Валдис, пропуская нас с Роз мимо него по пути к лифту. Я нажимаю пальцем на кнопку, пока Валдис и Титус сдерживают Альф, отбиваясь от них каждый раз, когда они бросаются к нам. Когда дверь открывается, мы вваливаемся внутрь, подпирая ее. Титус ударяет ботинком в грудь Альфы.

— Вперед! — командует Валдис, когда Титус оставляет его, чтобы присоединиться к нам. Один резкий поворот шеи другого Альфы, и Валдис шагает к нам, весь в крови.

Двери закрываются прежде, чем другой Альфа успевает преодолеть барьер, и лифт приходит в движение.

— Где Кадмус? Он вернулся из туннелей?

— Его отвели в изолятор. Слышал, как это сказал один из охранников. Титус вытирает каплю крови со своей руки, где Альфа, должно быть, укусил его.

Дверь открывается на первом этаже, где нам нужно выйти из здания, миновать охрану, чтобы добраться до грузовиков, но я качаю головой и нажимаю пальцем на кнопку третьего этажа.

— Нила тоже на этом этаже. Я не оставлю ее здесь.

Валдис стонет, бросая шлем на пол.

— Чем больше мы возьмем с собой, тем больше у нас шансов быть убитыми.

— Мы не можем оставить их. Кадмус может помочь. Если что-то случится.

По лицу Валдиса пробегает хмурый взгляд, и я уверена, что он знает, что что-то изменилось между Кадмусом и мной, но я пока игнорирую это. Даже если бы я захотела, я не могу объяснить это, не словами. И не так, чтобы не заставить Валдиса ревновать. Это ни в коем случае не сексуально, но что-то изменилось, когда они попытались утащить его. Что-то подсказывало мне, что если бы они причинили мне достаточно сильную боль, он бы убил ради меня.

— Ты и Титус отправляетесь за Кадмусом. Мы с Роз заберем Нилу.

— А камеры?

— Они отключают питание на экспериментальных крыльях для экономии энергии, — отвечает за меня Роз, выглядя маленькой между Титусом и Валдис.

— Большинству испытуемых там вводят успокоительное или помещают в изолятор.

Двери лифта снова открываются в тихом крыле третьего этажа, и мы выходим на холодные плитки.

— Встретимся здесь, говорю я и прижимаю Валдиса к своим губам.

— Не опаздывай.

Его ноздри раздуваются от разочарования, прежде чем они вдвоем удаляются в направлении изоляторов.

Когда мы с Роз направляемся к наблюдательному пункту, я оглядываюсь назад, задаваясь вопросом, пожалею ли я, что не убежала с Валдисом наедине.

Фонарик охранника освещает коридор, и в тот момент, когда свет гаснет, я толкаю дверь обсерватории, Роз следует за мной по пятам. Пригибаясь и оставаясь вне поля зрения, я огибаю занавеску, которая окружает кровать Нилы, и принимаюсь за ее бинты.

Рядом со мной Роз смотрит на нее сверху вниз, не двигаясь.

— Что, черт возьми, с ней случилось? Она беременна?

— Нет. Живот Нилы значительно уменьшился с тех пор, как несколько дней назад, но небольшой бугорок все еще виден сквозь простыни.

— Это то, что происходит, когда у нас течка.

— Что, черт возьми, такое течка? спрашивает она, ослабляя ремешок на лодыжке Нилы.

— Это как быть в течке. Что-то вроде спаривания.

— Боже. Я думала, менструальные циклы и так достаточно плохие.

— Ты понятия не имеешь.

Просыпаясь, задыхаясь, Нила оглядывается вокруг с широко раскрытыми от ужаса глазами, и я глажу ее по волосам, приложив пальцы к губам.

— Шшш.

Как будто она понимает, что происходит, она кивает и тянется через свое раздутое тело за другим ремешком.

— Куда мы пойдем отсюда? Как нам добраться до погрузочной площадки? Спрашиваю я, занимаясь последней лямкой.

— В конце этого коридора спуститесь по лестнице на первый уровень, но не входите в двери. Напротив лестницы есть панель, которая ведет в аппаратную. Оттуда вы можете попасть на причал.

— Откуда, черт возьми, ты это знаешь?

— Это то место, где мы с Кенни… Ее губы расплываются в коварной усмешке.

— Наш первый раз.

— У тебя был секс?

Она пожимает плечами, скрещивая руки на груди.

— Думаю, это можно назвать и так. Длилось всего минуту или две.

Фыркая, я качаю головой.

— Когда? Почему ты мне не сказала?

— Ты была занята своим… бегемотом. Который … Я все еще пытаюсь разобраться в том, как это работает.

Теперь это я пытаюсь скрыть улыбку.

— Это работает. Я беру Нилу за руку, помогая поддержать ее, когда она соскальзывает с кровати.

Занавеска откидывается, открывая охранника с пистолетом, направленным на нас.

— Какого черта, по-твоему, ты делаешь?

— Подожди. Просто подожди секунду. Роз бросает на меня взгляд, и, если мне нужно было догадаться, она пытается избежать еще одного убийства, когда она встает передо мной, навстречу охраннику.

Звук выстрела ни с чем не спутаешь. Один раз. Дважды. Хотя, может быть, это просто шум в моей голове. Я отчетливо помню этот звук, с того момента, как орда Рейтеров вторглась в наш лагерь, и моя мать пыталась отбиться от них пулями, прежде чем убежать. Я помню, как услышала его, когда пуля попала в мою сестру, и я смотрела, как ее утаскивали, оставляя за собой кровавый след.

Я смотрю вниз и вижу капли крови на белых плитках подо мной, но когда Роз падает на колени, мое тело холодеет и немеет, как будто мне протыкают легкие.

Я падаю на пол рядом с ней и ловлю ее голову, прежде чем она ударяется о плитку.

Сквозь резкие вздохи она дрожит, ее лицо бледнеет, когда она поднимает голову, прижимая руку к животу.

— О, черт, — бормочет она.

Я прослеживаю путь ее взгляда к расцветающему красному пятну у нее на животе.

Шок пронизывает меня, когда я сажаю ее к себе на колени.

—О, нет. О, нет. Нет, нет, нет.

— Вставай. Охранник отдает команду, которая отдалилась от шума в моей голове, пока я смотрю на своего друга сквозь пелену слез.

— Вставай, блядь, сейчас же!

Краем глаза я вижу, как он поднимает пистолет, целится в меня, но я не отрываю глаз от Роз.

— Ты в порядке. С тобой все будет в порядке, шепчу я, поднимая ее выше.

Она вздрагивает и вскрикивает от этого движения, и я даже не осознаю, как сильно меня трясет, пока не пытаюсь убрать прядь волос с ее лица. На краткий миг мне снова четырнадцать, я тянусь к своей сестре рядом со мной.

Охранник убирает патронник своего пистолета.

— Я не собираюсь повторять тебе это снова, девочка. Убирайся нахуй.

Закрыв глаза, я держу своего друга, который дрожит в моих объятиях, и я жду пули.

Резкий стон заставляет меня открыть глаза, и я поворачиваюсь, чтобы увидеть, как Валдис отпускает только что свернутую шею охранника, когда тот резко падает на пол.

Слезы текут из моих глаз на лоб Роз, пока я глажу щетину на ее бритой голове.

— Мы собираемся вытащить тебя отсюда. Я не позволю тебе умереть в этом месте. С тобой все будет в порядке.

Она поднимает дрожащую руку, кладет ее на мою руку, которая обнимает ее, и откидывает голову назад, улыбаясь мне. Каждый вдох становится более поверхностным, и она хмурится, как будто мысленно отсчитывает последний из них.

— Ты… помнишь…

— Быстрые вдохи прерывают ее, и она кашляет, дергаясь в моих руках.

— Когда мы… вспоминали о сне… под звездами?

Мои губы дрожат, когда я киваю сквозь слезы.

—Да.

Тонкие губы растягиваются шире, и она сморгивает слезы, которые текут по ее вискам.

— Просто подумай, … Кали. Когда ты… будешь лежать там, под звездами … Я буду смотреть на тебя сверху вниз.

Ее дыхание становится учащенным, на грани хрипа, и ее рука выпадает из моей. Один долгий выдох, и ее глаза становятся пустыми, зрачки расширены. Она замирает, когда жизнь заметно сходит с ее лица.

Качая головой, я сжимаю ее, все мое тело сотрясается от рыданий.

— Нет. Нет, Роз, давай. Проснись. Проснись!

Пальцы скользят под моей рукой, подталкивая меня к ногам, но я отдергиваю руку.

— Она ушла, Кали. Мы должны идти. Даже спокойствие в голосе Валдиса не может подавить панику, которая поглощает меня.

Качая головой, я прижимаю ее к своему сердцу.

— Я не могу оставить ее.

— Она умрет напрасно, если ты останешься еще немного.

Как бы сильно я ни хотела сразиться с ним и остаться здесь с ней, он прав. Она рисковала своей жизнью, чтобы вытащить нас отсюда. Если я останусь, это будет напрасно, но мысль о том, чтобы оставить ее здесь, кажется неправильной.

Я поднимаю голову, поворачиваясь, чтобы увидеть Титуса, поддерживающего Кадмуса, который дергается рядом с ним, кожа бледная. Он стоит согнутый и слабый, покрытый отметинами, которые оставят новые шрамы. Скрючив руки, он напоминает мне мужчин, которые выходят из провокационных испытаний. Иногда я видела их по пути на еженедельные осмотры у доктора Тимса, когда проходил мимо их смотровых. Мое любопытство затмевает лишь непрекращающееся тиканье часов, отсчитывающих секунды до того момента, когда наша возможность ускользнет, или кто-нибудь заметит кровавую бойню, которую мы устроили в этом месте.

Наклоняя ее голову к полу, я целую Роз в лоб, закрывая ее веки.

— Я увижу тебя среди звезд, — шепчу я и поднимаюсь на ноги.

Я тянусь к Ниле и тяну ее за собой, чтобы она пошла с нами, но она отдергивает руку и качает головой, глядя куда-то мимо меня. Я оглядываюсь на Тита и Кадмуса позади меня, и только тогда вспоминаю, что это Кадмус напал на нее.

Переключая свое внимание обратно на Нилу, я вытираю слезы и машу ей рукой в мою сторону.

—Он не причинит тебе вреда. Я обещаю.

Ее взгляд падает на меня и обратно на него, в то время как секунды отсчитываются в моей голове.

— Давай, Нила. Ты либо с нами, либо нет. Что это будет. Мне бы не хотелось думать, что Роз умерла напрасно, но чем дольше она стоит и размышляет, тем менее терпеливой я становлюсь.

Когда она, наконец, возвращается ко мне, я крепко сжимаю ее руку и притягиваю ближе.

— Давай убираться к черту из этого места.

Глава 29

Нила наклоняется ко мне, когда мы впятером сидим, спрятавшись за штабелем ящиков у стены погрузочной платформы. Напротив нас шесть серебряных коробок стоят в ряд в конце пандуса, ожидая, когда их погрузят на грузовик, — коробки с мутациями. Солдаты Легиона наводняют помещение, и если бы не задняя дверь, на которую указала Роз, я уверена, нас бы заметили и расстреляли.

— Нам нужен отвлекающий маневр, — шепчу я Валдису, стоящему рядом со мной.

— Мы никогда не поместимся все в этот грузовик без него.

— Если бы нас было только двое, как я предлагал… Он бросает на меня невеселый взгляд и кивает головой в сторону коробок.

— Я могу придумать один серьезный способ отвлечься. Мы выпустили одного из них.

От мысли о подобном мой желудок скручивается в узел, но он прав. Высвобождение мутации, несомненно, позволит нам остаться незамеченными.

— Тот, что в конце. Он набросится на первое, что увидит. Дрожь пробегает по моему позвоночнику при виде того, какой несчастный охранник случайно оказывается на его пути.

— Оставайся здесь. Я сейчас вернусь. Он делает шаг вперед, но я протягиваю к нему руку.

— Ты издеваешься надо мной? Ты там как ходячее яблочко. Он едва мог протиснуться за ящиками, не говоря уже о том, чтобы протиснуться между узкими ящиками.

— Тебя застрелят прежде, чем ящик откроется.

— И ты думаешь, я позволю тебе бегать туда-сюда, чтобы выпустить одну из этих тварей на волю? Она вынюхает тебя раньше, чем это коснется кого-либо из солдат.

— Дай мне свою рубашку. Протягивая руку, я щелкаю пальцами в его сторону, наблюдая, как он хмурит брови.

— Осталось четыре коробки. У нас не так много времени. Рубашку, пожалуйста.

Со вздохом он неловко снимает рубашку, ударяясь локтем о ящик перед ним, и когда я снимаю одежду через голову, я купаюсь в его металлическом аромате.

Обнаженный по пояс, он опускается на колени рядом со мной, задрав колено кверху, и качает головой.

— Мне это не нравится.

— Со мной все будет в порядке. Как мне их открыть?

— Пульт дистанционного управления был бы удобен прямо сейчас. Он указывает на серебристую коробку, последнюю, которую я должна открыть, где три из них все еще остаются на причале.

— Сбоку от него есть кнопка ручного управления, которую ты можешь нажать. Ты видишь?

Следуя за движением его пальца, я смотрю на маленький черный кружок снаружи клетки.

— Ты нажмешь на кружок, и панель выдвинется. Там есть переключатель, которым ты можешь щелкнуть, чтобы открыть его. У тебя будет около пяти секунд, чтобы убраться оттуда ко всем чертям.

— Хорошо. Достаточно легко. Я поворачиваюсь к нему лицом, целуя его в щеку.

— Встретимся в кузове грузовика.

Он вздыхает и хватает меня за подбородок.

— Не делай ничего безумного, женщина. Я не в настроении отрывать головы.

— Я обещаю. Я поднимаюсь с корточек и на цыпочках обхожу Титуса и Кадмуса, который смотрит в пол, дрожа так, словно его только что вытащили из ледяной ванны. Я просматриваю путь к коробке и нахожу стопку картонных коробок, которые послужат моей первой остановкой. Оттуда я могу перебежать к первой серебряной коробке. Затем ко второй, прячась за каждой из них.

Когда солдаты толкают одну из серебряных коробок вверх по пандусу, я выскакиваю из своего укрытия и соскальзываю на пол за сложенным картоном.

Выглядывая из-за него, я замечаю вдалеке легкую походку солдат, говорящих мне, что они меня не видели. Двое, загружающих клетки, достигают верхней части пандуса и быстро попадают в брюхо грузовика.

Я низко приседаю и шаркающей походкой направляюсь к первой клетке, наблюдая, как мое отражение в серебристой поверхности растет по мере моего приближения к ней.

По-прежнему никаких признаков того, что другие солдаты видели меня, когда я выглядываю из-за угла, чтобы увидеть, как один из них касается другого солдата и щелкает пальцами. Пострадавший лезет в карман и достает сигарету, прежде чем они оба поворачиваются ко мне спиной. Я бегу ко второй клетке, и на звук голосов, солдат из грузовика, прибывающих, чтобы забрать следующую коробку, я крадусь за угол, что ставит меня прямо в поле зрения двух других, если они случайно не отвернулись от меня, куря.

— Ненавижу перевозить эти гребаные штуки, — говорит один из солдат с другой стороны клетки за моей спиной.

— Ублюдки пугают меня до усрачки.

— Я слышал, им пришлось положить их в эти коробки, чтобы они не съели друг друга. Съели одного из охранников, который работает на нижнем уровне. Его, блядь, замотали шарфом на животе, пока бедняга был жив.

— Ты думаешь, это помогает? Это не помогает.

Звук удаляющихся шагов следует за визгом колес, когда они направляются обратно к грузовику, и я проскальзываю к краю последней коробки в ряду и нажимаю черную кнопку. Под порывом воздуха панель выскакивает из отверстия и открывается, показывая красный выключатель. Прерывисто выдыхая, я бросаю взгляд туда, где Валдис прячется за ящиками, его глаза следят за каждым моим движением. Я щелкаю выключателем. Раздается звуковой сигнал, начинается обратный отсчет до пяти секунд.

Бип. Бип. Бип. Женский роботизированный голос эхом разносится по комнате, и я прижимаюсь к клетке.

— Опасность. Пожалуйста, отойдите. Пожалуйста, отойдите. Раздается сирена, и стальная дверь клетки с щелчком подается вперед, затем отъезжает в сторону, скрывая меня за своей панелью. — Опасность. Пожалуйста, отойдите. Пожалуйста, отойдите назад.

— Что за хрень? Сзади доносятся голоса солдат.

Я поворачиваюсь, чтобы увидеть их отражение в серебряной панели клетки слева от меня, когда они приближаются к коробке, где я прячусь. Они останавливаются и отступают назад, когда что-то отбрасывает на меня тень. При звуке визга я зажмуриваюсь, вдыхая и выдыхая воздух, а когда я открываю их, отражение рядом со мной занимает большой белый предмет.

Крики эхом разносятся по погрузочной платформе. Стрельба. Я приседаю и выглядываю из-за клетки, где солдаты суетятся вокруг мутанта, который стоит, склонившись над одним из солдат. Какой-то предмет пролетает по воздуху и приземляется всего в нескольких футах от нас. Окровавленная, оторванная рука, обтянутая черной тканью солдатской формы.

Двое в грузовике спешат вниз по пандусу, размахивая пистолетами.

Я убегаю, махая в ответ Валдису.

Если другие солдаты случайно увидят, как я взбираюсь по трапу, они слишком заняты, чтобы обращать на это внимание.

По зданию разносится еще больше выстрелов, в то время как охранники уворачиваются от стремительных когтей. Выглядывая из задней части грузовика, я наблюдаю, как Валдис несет Нилу через пространство, а Титус и Кадмус ковыляют позади них. Они взбираются по пандусу в крытый кузов машины, и я замечаю, как солдаты борются с мутацией, не обращая на нас внимания. Мы впятером устраиваемся среди серебряных клеток, закрепленных в стальных ящиках. Тяжело дыша, я падаю рядом с Валдисом, который сидит спиной к стенке кабины.

— Пока все хорошо, — говорит он, гладя меня по волосам.

— Я не знаю, что мне нравилось больше — наблюдать, как ты незаметно проскальзываешь мимо охраны, или наблюдать, как ты делаешь это в моей рубашке.

Прежде чем я успеваю хотя бы улыбнуться этому, грузовик подпрыгивает, толкая нас вперед, и я оборачиваюсь, заглядывая сквозь ящики, чтобы увидеть мутацию, стоящую у входа в транспортное средство. С откинутой назад головой, кажется, что он нюхает воздух, и мой взгляд падает на Нилу.

У нее течка.

Она, должно быть, пахнет им. Снимая с себя футболку, я оборачиваю ее вокруг нее и тяну ее назад, туда, где Валдис присел, готовый к выпаду.

Я качаю головой, призывая его оставаться на месте. Я не хочу рисковать, что Легион найдет нас до того, как у нас появится шанс сбежать.

Воздух прорезает треск выстрелов, и мутация застывает на одном адском визге, который заставляет меня зажать уши руками. Я замечаю Кадмуса, качающего головой, раскачивающегося взад-вперед, где он стоит на коленях, спрятавшись за ящиками, вместе с Титом. Как будто он в ужасе от этого звука. Существо опускается на все четвереньки и карабкается по пандусу к нам. Тонкий проволочный ореол обвивается вокруг его шеи и дергает его назад, отделяя голову от тела, прежде чем его коготь взмахивает, едва не задевая обнаженную лодыжку Нилы.

Я не осмеливаюсь выглянуть из-за угла, чтобы посмотреть, как или чему удалось совершить этот подвиг. Вместо этого я сосредотачиваюсь на своем дыхании, чтобы не допустить гипервентиляции.

— Как, черт возьми, это получилось? — спрашивает один из солдат, сопровождаемый звуками шаркающих ног.

— Я… я не знаю. Мы были осторожны, я клянусь. Тот, кого я предполагаю, является одним из двух солдат, которые вкатывали коробки в грузовик, отвечает ему, паника все еще звучит в его голосе.

От выстрелов мои мышцы вздрагивают, преследуемые глухим стуком собственного веса.

— Убери это дерьмо. Я хочу, чтобы Хокинс и Дэвенпорт отправились в транспорт. С меня хватит выходок этого неуклюжего ублюдка. На этот раз я выглядываю из-за угла, несмотря на то, что Валдис тянет меня обратно. Наполовину свисающий с кузова грузовика лежит упавший мутант, а рядом с ним — мертвое тело солдата.

— Загружайте последний груз и отправляйте этот гребаный грузовик в путь, пока еще что-нибудь не случилось.

Серебряные коробки гремят и сотрясаются от резких скачков рельефа, когда я сажусь обратно между ног Валдиса. Впереди меня Нила обхватывает руками колени, которые она плотно прижала к груди. Ее внимание ни разу не отвлеклось от Кадмуса с тех пор, как мы уехали.

Я предполагаю, что она думает, что он был причиной всех тех дней мучительной боли, которые она испытывала. В определенной степени так оно и было, но большая заслуга в этом принадлежит доктору Тимсу. Меня подмывает спросить ее, узнает ли она своего старого друга, того, кого, со слезами на глазах, утащили в тот день. Хотя я предполагаю, что это только испортит память о нем.

Я наклоняюсь вперед и кладу ладонь на ее руку, жест, который возвращает ее внимание ко мне.

— Ты в порядке?

Пожимая плечами, она опускает голову, отводя от меня взгляд.

— Думаю, не так больно. Что бы это ни было, это проходит.

— У тебя была течка. Насколько я понимаю, это… э-э… репродуктивное явление.

— Это он сделал со мной.

— Он причинил тебе боль, да. Но это сделали с тобой врачи. То, что сделал Кадмус, было следствием этого.

— Ты оправдываешь то, что он сделал со мной? Ты хоть представляешь, сколько боли он причинил?

— Я вовсе не оправдываю его. То, что он сделал с тобой, было неправильно. Но боль вернется вместе с твоим циклом. Вот что это такое. Цикл. Вот что эти ублюдки сделали с нами.

Она приподнимает прядь моих волос, свидетельство наших общих страданий. Другим девушкам в Ситце не разрешалось носить длинные волосы.

— Тебе тоже?

— Да. Я не осмеливаюсь сказать ей, что есть только одно эффективное средство облегчить эту боль.

Ее взгляд перемещается туда, где Валдис сидит позади меня, затем снова на меня.

—Тебе он тоже причинил боль?

В моем сердце появляется немного раскаяния, когда я опускаю голову.

—Он не причинил мне такой боли, нет.

Она поворачивает голову в сторону Кадмуса и обратно.

— Зачем ему делать что-то подобное? Он должен был стать моим Чемпионом.

— Я не знаю. Думаю, отчасти это было биологическим, но … Я не собираюсь оправдываться перед ним.

Мысленно он пытался избавить ее от боли и пренебрег приказом сделать это, но я не говорю ей об этом. На данный момент это не имеет значения, поскольку в конечном итоге она все равно страдала.

— Тогда почему ты спасла его? Почему ты не оставила его там? Зачем привезла его сюда, где он может сделать это снова?

Я чувствую на себе пристальный взгляд Валдиса, возможно, ожидающий, что я отвечу на этот вопрос, но я не могу. После всех столкновений, которые у меня были с Кадмусом, я не могу объяснить, почему я чувствовала себя обязанной спасти его. Возможно, часть меня чувствует вину за годы, последовавшие за тем днем во дворе. Возможно, часть меня сожалеет о том, что он выстрадал. Или, может быть, небольшая часть меня смогла эмоционально привязаться к нему той ночью в его камере. Нет четкого ответа, почему я беспокоюсь о нем. Я просто знаю, что мысль о том, что они принесут его в жертву этим монстрам, была неприемлема для меня, и встреча с ним сейчас только укрепила это решение.

Мое тело отбрасывает назад, отбрасывая меня к клетке рядом со мной, и я ударяюсь щекой о ее стальную поверхность. Грузовик с визгом останавливается, толкая всех и вся. Крики привлекают мое внимание, и я отталкиваюсь от клетки, прислушиваясь к смеху и стрельбе.

Мародеры. Должно быть, мародеры.

— Посмотри на это.

Низко пригибаясь, я выглядываю из-за серебристой коробки туда, где стоит мужчина, вглядываясь в кузов грузовика. Насколько я могу разглядеть в темноте, он одет в кожу и грязную потрепанную одежду человека, который провел дни, бродя по жаркой пустыне. Еще двое запрыгивают на пандус рядом с ним.

— Что это за хуйня? — спрашивает один из них.

Первый дергает головой в сторону другого.

—Иди за солдатиком. Когда тот, что слева, спрыгивает вниз, двое других начинают свое расследование, делая легкие и осторожные шаги к клеткам, за которыми мы все еще остаемся скрытыми. Валдис движется позади меня, его мышцы напрягаются, несомненно, готовясь к драке. Булькающий крик заглушается смехом, когда солдата Легиона, не старше двадцати лет, швыряют на кузов грузовика. Что-то похожее на кровь покрывает его лицо, и я замечаю, что одного уха у него уже нет.

— Что за груз? первый мародер спрашивает его.

Хрипя, когда он поднимается на колени, солдат сначала не отвечает. Один из мародеров, более плотный мужчина с длинной черной бородой, бьет солдата ботинком по ребрам, снова сбивая его на пол. Солдат хрюкает и корчится, скручиваясь под ударом.

Я почти чувствую, как ярость вибрирует в мышцах Валдиса, сам зверь, царапающий его кожу, не из-за солдата, я уверена, но, возможно, представляя, как эти люди находят нас.

— Ты, блядь, глухой? Нам нужно отрезать второе ухо?

— Мутации, — отвечает солдат через носовую полость.

— Мутации? В недоверчивом тоне голоса мужчины слышится нотка веселья.

— Какого рода мутации? Люди? Бешенные?

— Оба. Солдат вытирает кровь с глаз и умудряется подняться на колени.

Позади меня Валдис перемещается, кивая головой, чтобы мы с Нилой встали позади него. Он приседает на краю серебряной коробки, где Титус повторяет его позу и кивает.

Поворачиваясь, я приподнимаю нижнюю часть брезента, которым покрыт грузовик, и мой желудок сжимается, когда я вижу по меньшей мере тридцать человек, стоящих снаружи грузовика. Большинство из них вооружены пистолетами.

Альфы могут справиться с дюжиной человек каждый, возможно, при условии, что Кадмус подыграет, но с оружием им не сравниться. Отбрасывая брезент, я поворачиваюсь к Валдису, кладя руку ему на плечо. Когда он поворачивается, возможно, он видит мрачное выражение моего лица, когда я качаю головой.

Сидя спиной к стене, я могу заглянуть в маленькую щель между грузовиком и клетками, чтобы увидеть, что происходит.

— Эти мутации. Тот, кого я определил как лидера группы, достает из кармана лезвие, которым он выковыривает грязь из-под ногтей.

— Есть женщины?

— Н-нет. Солдат наклоняется вперед, кашляет кровью и сплевывает.

— Это очень плохо. Ублюдки в Мертвых Землях не слишком разборчивы, когда дело доходит до киски. Черт возьми, я видела, как они трахали трупы, собак, практически все, что могло продержаться достаточно долго. Мужчины дружно смеются, и оглядевшись, солдат издает нервный смешок вместе с ними.

— Видел, как они трахают солдат Легиона ради забавы. Главарь наклоняется вперед, приставляя клинок к подбородку солдата.

— Особенно таких… здоровых на вид, как ты.

Мужчина качает головой, его лицо искажено страхом.

— Ты достаточно проголодаешься в Мертвых Землях, что ж, черт возьми, ты получишь теплую дырочку для траха и еду после этого. За пару лет попыток выжить здесь грань между зараженными и незараженными начинает стираться. На самом деле мы не сильно отличаемся от Рейтов. Мы просто не производим столько шума.

Дернув головой, двое мужчин неподалеку вытаскивают солдата из кузова грузовика. Пока он кричит и брыкается, Валдис обращает свое внимание наверх, и я знаю, о чем он думает. Мутации.

Прежде чем я успеваю его остановить, он нажимает черную кнопку сбоку, щелкает переключателем, и лидер обращает свое внимание в нашу сторону.

Мой желудок скручивается в тугой узел, когда бип-бип-бип звучит сигнал тревоги. Женский роботизированный голос привлекает мужчин войти. Дверь открывается. Этот душераздирающий визг — единственное предупреждение перед тем, как раздадутся крики.

Грузовик трясется от грохота шагов мутации.

— О, черт! Голос лидера полон ужаса, и выстрелы, должно быть, приводят его в действие, потому что я слышу, как его когти скребут по металлическому кузову грузовика, словно он пытается обрести сцепление.

Закрыв глаза, я слушаю, как мутация, кажется, сеет хаос в толпе мужчин снаружи, и когда я осмеливаюсь взглянуть, мои подозрения подтверждаются. Я наблюдаю из-под брезента, как люди разбегаются от большого полупрозрачного существа, замахивающегося на них. В воздухе мелькают конечности, за которые он ухватился. Внутренности одного человека взлетают вверх, когда его отрубленные ноги не доходят до грузовика. Они стреляют из своего оружия, раня его, но мутация продолжает приближаться к ним.

Валдис подает знак Титусу следовать за ним, и я бросаюсь вперед.

— Что ты делаешь?

— Оставайся на месте, — командует он, и они вдвоем выходят из грузовика.

Я разворачиваюсь и снова приподнимаю брезент, чтобы увидеть, как Валдис проходит подо мной, направляясь к передней кабине. Вдалеке мутация гонится за мужчинами, которые убегают в темноту. Некоторые забираются на мотоциклы, успевая завести двигатели, прежде чем их отрывают от сидений. Двигатель грузовика тоже заводится, и я облегченно вздыхаю, закрыв глаза, когда он трогается с места.

Что-то холодное ударяет меня по лбу, и я открываю глаза, чтобы обнаружить приставленный к ним ствол пистолета.

Позади лидера один из мародеров прижимает Нилу к себе, его рука крепко зажата у нее во рту, пока она извивается в его руках.

Напротив нас Кадмус раскачивается взад-вперед, потирая череп. Бесполезный для нас.

Один крик. Это все, что потребуется, чтобы предупредить Валдиса.

Я подозреваю, что это был бы мой последний.

Как будто он может прочитать мои мысли, дуло скользит к моим губам, и он проталкивает его мимо моих зубов, пока я практически не проглатываю его пистолет.

— Какое сокровище, наткнувшись на тебя и твоего друга здесь. Он гладит меня по макушке.

— Мне нравится, как мой пистолет смотрит тебе в горло.

Я тяжело дышу через нос, горький вкус стали и пороха обжигает мой язык.

Просунув свою руку под мою, он поднимает меня на ноги и выводит за дуло своего пистолета из моего укрытия. Трое других мародеров стоят внутри грузовика, окровавленные и раненые. По его сигналу они ныряют через заднюю дверь, падая на грязь.

Оказавшись на краю пандуса, главарь убирает пистолет, и когда я открываю рот, чтобы закричать, он толкает меня сзади. Неумолимая, усыпанная гравием поверхность ударяет мне в лицо, когда я скольжу по грязи, камни впиваются в мою кожу, когда я падаю. Нила вываливается вслед за мной. Затем Кадмус. Двое мужчин следуют за ним.

Я вскакиваю на ноги и кричу, размахивая руками в воздухе. — Валдус! Валдус! Мои крики тонут в грохоте ящиков и реве двигателя, набирающего скорость. — Валдус! Окружающая темнота скрывает меня, когда я смотрю, как огни автомобиля исчезают в темноте.

Он придет за мной, конечно. За всеми нами.

И если он найдет нас, я молюсь, чтобы еще не было слишком поздно. Чтобы мы все еще были живы.

Лидер шагает ко мне. Позади него один из мародеров уже подхватил Нилу, смеясь, проводя по ней руками.

— Иди пешком, девочка. Нам предстоит долгий путь домой.

— Он придет за мной. Ты должен знать, что он убьет тебя, когда сделает это.

— Предполагая, что он найдет нас? Я почти уверен, что мои люди оторвут ему новую задницу.

— Ваши люди были убиты.

— Разведгруппа. У меня есть целая чертова деревня мужчин, которые будут рады познакомиться с тобой и твоим другом.

— Какого хрена мы его притащили? Мародер поменьше, примерно вдвое меньше Кадмуса, стоит, направив пистолет на разбитую Альфу.

— Что-то не так с этой задницей. Подумал, что было бы забавно потыкать в него немного, прежде чем мы нанизаем его на вертел.

Мои губы скривились от отвращения при виде этого зрелища, и я бросаю взгляд на Кадмуса, который дергается и стоит, сгорбившись, не обращая внимания на свою кончину.

— Начинай идти. Главарь целится мне в голову и улыбается.

— Все, что нужно моим людям, — это дырка. Не обязательно должен быть теплым. Сильным толчком он заставляет меня идти в направлении, противоположном грузовику.

Грузовика я больше не вижу.

Глава 30

Такое ощущение, что мы шли часами, и к тому времени, как мы достигаем поляны с палатками и разбросанными мотоциклами, в моих ногах горит огонь, который доходит до плеч. У меня так пересохло в горле, что я даже не могу собрать достаточно слюны, чтобы проглотить. Когда мы входим в лагерь, разгорается праздник, мужчины, одетые в кожу и лохмотья, спешат к нам, случайные руки тянутся, чтобы коснуться интимных мест, дергают меня за волосы, пропуская их сквозь пальцы. Спрятанное за горой, это место находится далеко от главной дороги, и шансы, что Валдис найдет нас, достаточно малы, чтобы оставить неприятное ощущение у меня внутри. Некоторые из мужчин сидят окровавленные, другие тяжело ранены, залечивая раны, которые, как я хорошо знаю, слишком глубоки. Мужчины из потасовки с мутацией, которым удалось найти дорогу обратно в лагерь позже. Гораздо меньше, чем ранее вечером.

— Нашли нам какое-то сокровище, ребята! Главарь воет от смеха, и еще один толчок сзади толкает меня вперед. Я поворачиваюсь и вижу руки Нилы, скрещенные на груди, когда она отталкивает тянущиеся к ней нежелательные руки. Позади нее, спотыкаясь, идет Кадмус, потерянный в своем собственном мире, пока мужчины бьют его по голове и груди.

Они ведут нас к огромному погребальному костру, установленному в центре лагеря, где лидер приказывает нам троим сесть. Один из его людей протягивает бутылку ликера, он опрокидывает ее назад, прежде чем швырнуть ее мне в грудь.

— Пей.

Я хочу отказать ему, я хочу швырнуть бутылку ему в лицо и послать его к черту. Но в том-то и дело, что жажда. Она делает тебя смиренным. Слабым. Благодарным, когда знаешь, что не должен быть.

Я никогда в жизни не пробовала спиртного, и когда я опрокидываю бутылку обратно, жжение на языке толкает меня вперед, и я выплевываю жидкость изо рта. Раздается еще один взрыв смеха, когда я стираю горький привкус с лица тыльной стороной ладони.

— Не может удержать свой ликер! — говорит лидер среди всеобщего веселья, и я возвращаю ему бокал.

Запах птицы витает в воздухе, как жирная смерть, напоминая мне о мусоросжигательных заводах в Калико. Я наклоняюсь вперед, чтобы увидеть что-то черное, свисающее с ржавого металлического стержня, натянутого плашмя между двумя металлическими стойками поперек пламени, и у меня перехватывает дыхание, когда я понимаю, что это солдат Легиона. Готовящийся на огне, его кожа становится такой же черной, как униформа, которая уже почти не облегает его тело.

Зажмурив глаза, я отворачиваюсь от него к Ниле, которая сидит рядом со мной, обхватив голову руками. Рядом с ней Кадмус дергается и раскачивается, как обычно. Что бы ни случилось с ним там, в Калико, это превратило его в ходячее привидение.

Паника закручивается у меня в животе, смешиваясь с затяжным жжением от спиртного. Что бы я ни видела, что бы ни делали эти люди, я не могу потерять голову, как Кадмус.

Я должна быть умнее.

Думай быстрее.

Кусок шипящего мяса приземляется мне на колени, и в тот момент, когда он касается моих бедер, обжигая кожу, я позволяю ему упасть на землю.

— Не будь грубой, девочка. Невежливо отказываться от еды здесь, в Мертвых Землях.

Я поднимаю взгляд туда, где трое мужчин стоят вокруг приготовленного солдата, отрывая от него куски, и, прежде чем я успеваю это остановить, рвота подступает к моему горлу. Я наклоняюсь вперед как раз вовремя, чтобы выплюнуть его на землю рядом с мясом. С моих губ свисают склизкие струйки желчи, которые я сплевываю.

— Не голодная. Все о'кей. Мусор для одного человека — сокровище для другого, — говорит он и подхватывает мясо с земли, прямо за ореолом моего последнего ужина. Он отправляет мясо в рот и улыбается, когда жир покрывает его губы.

— Мы здесь не отказываемся от еды.

— Что бы вы ни задумали… для нас… мы можем вам помочь.

— Помочь нам? Как помочь нам?

— Тебе нужен Калико, верно? Ты хочешь снять его? Я могу рассказать тебе, как попасть внутрь.

— Боюсь, ваши группы облажались. Это повстанцы. Мы? Нам насрать, кто у власти. Политики похожи на сорняки. Убей одного, и на его месте вырастет другой. Не имеет значения, кто он. Но если он спустится со своего насеста и отправится в Мертвые Земли? Мы трахнем его, и его маму, и его младшую сестренку.

Мужчины дружно смеются, и я поворачиваюсь, чтобы увидеть, как один из них грызет руку одного из солдат.

— Мы здесь просто для того, чтобы выжить.

Низко опустив голову, я поднимаю взгляд ровно настолько, чтобы увидеть большие куски, вырезанные из солдата, и отверстия для оторванных конечностей.

— О-о-о, не расстраивайся из-за своего маленького друга-солдата. Он рассказал нам секрет. Поставив ногу на камень рядом со мной, он наклоняется, упираясь локтем в бедро.

— Эти мутационные клетки были подарком. Подарок от старого доброго Калико. Эти солдаты знали, что они не вернутся.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, не плачь по своему обугленному другу вон там. Он знал, что эта миссия была самоубийством. Они планировали выпустить на нас эти мутации. Кто бы ни был главным в этом госпитале, он совершил дерьмовую вещь, отправив этих двух солдат. Его губы растягиваются в улыбке, и он отрывает еще один кусок мяса, улучив момент, чтобы посмотреть на кусок, оставшийся у него в руках. — Но я предполагаю, что они не рассчитывали на тебя и твоих маленьких друзей, спрятавшихся сзади, не так ли? Скажи мне кое-что, как твой друг вон там стал таким большим?

— Он Альфа. Обучен убивать.

Наклоняясь в сторону, он фыркает.

— Похоже, кто-то уронил мяч этим. Кстати, о яйцах. Ты позволила ему трахнуть себя? Я должен верить, что у него член под стать этим мышцам. Пришлось растянуть твою крошечную щелку до упора.

Я не отвечаю ему. Тошнотворно слышать, как он так говорит, поражает меня сильнее, чем видеть солдата, висящего над пламенем.

От крика мои мышцы напрягаются, когда я смотрю в сторону и вижу одного из мужчин, стоящего позади Нилы, его рука задирает ее рубашку.

— Эй! Я толкаю его, и тощий самец бросается на меня, но его резко останавливает лидер, который приставляет пистолет к груди мужчины.

— Невежливо переходить черту. У меня есть мужчины с гораздо большим стажем, чем у тебя, которые хотят наложить лапу на этих леди, но ты не видишь, чтобы они полапались раньше всех, не так ли?

От выстрела мои мышцы сотрясаются, и мужчина падает на землю.

Мертв.

Выдыхая, лидер качает головой.

— Извините за это. Он машет пистолетом в сторону другого мародера, который тащит упавшее тело к очагу, собирая веревку, чтобы связать ему руки и ноги, которые, я полагаю, позже будут пропущены через вертел.

— Здесь ничто не пропадает даром. А теперь давайте устроим вас троих.

Его пистолет все еще теплый после последнего выстрела, он толкает меня локтем в плечо.

— Вставай.

Идеи крутятся у меня в голове.

Типа, хватай Нилу и беги. Хотя куда бежать?

Возьми его пистолет и пристрели его. Мы были бы окружены людьми, которые, похоже, выполняют его команды.

Бросаемся в огонь рядом с солдатом. Возможно, что бы они ни запланировали для нас, это самая милосердная судьба из всех.

— Что нам с ним делать? Маленький мародер, стоявший впереди, толкает Кадмуса на шаг вперед, и когда тот не спотыкается, как возможно, намеревался тот, что поменьше, он ударяет его пистолетом в спину. Кадмус вздрагивает, когда снова поднимает его, и оба мужчины хихикают.

— Анютины глазки в заднице? Приставь его к женщинам. Черт возьми, может быть, позже он будет достоин хорошего траха. ‘Бока, которые… Главарь оглядывается туда, где мужчины уже подвесили над огнем второе тело.

— У нас достаточно мяса на пару дней.

Небольшая группа ведет нас к одной из палаток, в центре которой стоит толстый деревянный столб — тощее дерево, лишенное всех ветвей. С одной стороны столба мародер обвязывает веревкой горло Нилы и связывает ей руки за спиной. Другой мародер толкает меня на землю, и я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него в ответ.

Холодный шлепок ударяет меня по щеке, посылая мурашки по коже, но это не стирает моего свирепого взгляда.

— Продолжай в том же духе, сука. Я трахну тебя в череп прямо здесь, прямо сейчас.

Только крик Нилы прерывает мое разглядывание, и я поворачиваюсь, чтобы увидеть, как один из мужчин стаскивает с нее штаны, спустив их только до середины бедер, прежде чем она пинает его в лицо.

— Отстань от нее! Отстань от нее нахуй! Рука опущена на землю, я покачиваюсь, чтобы подойти к ней, но какая-то сила дергает меня назад. Мародер с длинной бородой хватает меня за лодыжки, подминая под себя. Он использует рычаг, чтобы перевернуть меня на живот, затем давит своим весом на мой позвоночник. Воздух вырывается из моих легких, когда он заламывает мне руки за спину.

— Нет! Нет! Извиваться под ним бессмысленно, учитывая, что на меня давит весь его вес. Веревка впивается в мои запястья, и мое тело откидывается назад, мои связанные руки подминаются под меня. Я пинаю его в бесполезной борьбе, которую он просто отбивает в шутку, смеясь, пока его ладонь не касается моего горла, и он сжимает достаточно, чтобы заставить меня замереть. Веревка обвивается вокруг моей шеи, натянутая так туго, что мне приходится хрипеть при каждом вдохе, и он держит ее конец над моей головой, как будто управляет дикой собакой.

Горячее дыхание касается моей щеки, пахнущее гнилью и прогорклым мясом, и я зажмуриваюсь, когда его язык проводит по моей щеке.

— Я не буду торопиться трахать тебя, сука. И когда я закончу, каждый второй ублюдок в этом лагере, включая собак, по очереди разделается с тобой.

Рыдание душит мою грудь, и тем небольшим движением, на которое я способна, я отворачиваю от него голову.

Ногти царапают мои бедра, когда он стягивает с меня брюки, но я не утруждаю себя тем, чтобы посмотреть. Я не могу.

По другую сторону стойки я слышу шлепанье кожи поверх приглушенных криков Нилы и стонов ее насильника.

Я открываю глаза и вижу Кадмуса, который раскачивается напротив нас, подергиваясь, когда он смотрит в другую сторону.

— Помоги нам, — шепчу я ему. Два дня назад он был бы достаточно силен, чтобы справиться с дюжиной этих людей. Сейчас он просто выглядит маленьким и слабым.

— Кадмус!

Его раскачивание приостанавливается, и вздрогнув, он поворачивается ко мне. Впервые он смотрит мне в глаза.

На периферии моего зрения бородатый мужчина высвобождается, поглаживая свой член, пока он смотрит вниз на мою обнаженную нижнюю половину.

— Кадмус, помоги нам. Слова вырываются сквозь стиснутые зубы, и я сморгиваю слезы с глаз, придавая ясность, которую я замечаю в его взгляде, четкой фокусировке.

Мужчина на периферии моего внимания падает на меня сверху и касается того, что, как я предполагаю, является его кончиком, моего живота.

— Кадмус! Помоги мне!

Альфа щелкает веревкой, связывающей его руки, и одним быстрым движением, не более чем в мгновение ока, он держит человека, лежащего на мне, за горло. Я осмеливаюсь повернуть голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как борода мужчины отрывается от его лица, забрызгивая кровью мою грудь и живот, обнажая окровавленную плоть и кости его нижних зубов. Широко раскрыв глаза, он издает сдавленный стон, его тело, вероятно, отошло от шока. В следующую секунду его шея ломается, оставляя острый кусок позвоночника торчащим сквозь кожу, а голова слишком сильно наклонена к плечам.

Я не вижу, что происходит с мужчиной, лежащим на Ниле. Все, что я слышу, это ее крик и булькающий звук в горле мужчины между ними. Кадмус ослабляет наши ремни, и я пытаюсь натянуть штаны.

Со слезами на глазах я пинаю мертвое тело, которое чуть не надругалось надо мной всего несколько мгновений назад, и когда Кадмус наклоняется ко мне, я позволяю ему поднять меня на ноги. Затем я поворачиваюсь и вижу другого мужчину, лежащего на земле, рядом с длинным куском мяса, который выглядит как вырванное горло. Я оглядываюсь на Кадмуса, чьи расширенные зрачки и редкие подергивания говорят мне, что он все еще не в порядке.

Всхлипывая рядом с нами, Нила дрожит, переплетает свою руку с моей и разражается рыданиями.

— Шшш. Нам все еще нужно выбираться отсюда, — шепчу я.

— Скоро придут остальные.

Как будто он только что осознал, что есть и другие, Кадмус отворачивается от нас, его движения медленные и любопытные, когда он идет ко входу в палатку.

— Нет! Я хватаю его за руку, но он стряхивает меня. Вместо этого я прячусь за массивную спину Кадмуса и следую за ним к выходу из палатки.

— Как, черт возьми, Пэнси вырвалась на свободу? Должно быть, тот, что поменьше ростом, с пистолетом успевает задать один вопрос, прежде чем характерные звуки раздираемой кожи говорят мне, что Кадмус сделал с ним что-то ужасное. Кажется, это привлекает внимание других мужчин, которые кричат на Альфу, приказывая ему встать на колени.

Я выглядываю из-за его тела, когда к нему приближается группа мужчин, гораздо больше дюжины, и когда они достают оружие, я становлюсь перед ним.

Каждый мускул в моем теле скован страхом, который притупляет чувства. Я не знаю, прострелили бы эти люди меня насквозь ради Кадмуса. Все, что я знаю, это то, что я не позволю им казнить его после того, что он сделал в той палатке.

Тяжело дыша, я стою напротив него, ожидая, когда они нападут.

— Отойди от него, девочка, — говорит главарь, глядя в дуло своего пистолета. — Я без колебаний всажу пулю и в тебя тоже.

Кадмус шатается позади меня, его мышцы напряжены, и рычание в его горле говорит мне, что он рвется в бой. Возможно, не подозревая, в какой бы альтернативной версии он сейчас ни смотрел, что мы полностью в меньшинстве и безоружны.

Мужчины придвигаются ближе, и я осматриваю толпу, чтобы увидеть, что у большинства из них в руках оружие. Кадмус может прорваться через нескольких, возможно, даже немного уменьшить их численность, но он никогда не убьет всех этих людей в одиночку. И если кто-то случайно пустит себе пулю в голову, все будет кончено.

Отдаленный звук на мгновение отвлекает, и когда несколько мужчин оборачиваются, я знаю, что они тоже это услышали.

— Я не собираюсь повторять тебе это снова. Убирайся к чертовой матери с дороги, или я начисто снесу твою голову с плеч.

Другой звук эхом разносится по горам, и я улавливаю его отчетливую высоту.

Визг мутаций. Больше, чем один, хотя я ничего не вижу в темноте.

Только белая вспышка возвращает мое внимание к лидеру, и в следующий миг его голова отделяется от тела. Полупрозрачное существо отрывает кусочки его оставшейся плоти, запихивая их в рот.

Другие мужчины кричат и разбегаются.

Кадмус врезается в меня сзади, и секундой позже его там уже нет. Он присоединяется к рукопашной схватке, хватая одного из убегающих мародеров за рубашку, прежде чем пробить кулаком позвоночник мужчины.

Мутация, похоже, его не беспокоит, поскольку он устремляется за другой жертвой.

Держась за руку Нилы, мы бежим через лагерь, уворачиваясь от драк.

Новые вспышки белого вдалеке заставляют нас остановиться, и я разворачиваюсь, осматривая лагерь в поисках выхода. Пожары расползаются по палаткам, как будто их намеренно поджигает невидимый захватчик, которого я надеюсь заметить в толпе.

Валдиса нигде не видно.

Один из мародеров натыкается на нас, но быстро убегает в темноту. Все, что я слышу, это крик за периметром лагеря, над хаосом, запертым внутри.

Я замечаю Титуса, преследующего двух мародеров, и когда я оборачиваюсь, меня встречают глаза-бусинки и полупрозрачная кожа мутанта. Он бросается к нам, и сжимая руку Нилы, я отскакиваю назад.

Массивная фигура встает у него на пути, и я поднимаю взгляд, чтобы увидеть спину Валдиса. Он спорит с существом, которое наносит нам удар, щелкая пастью.

— Беги к грузовику! — кричит он через плечо.

Я не хочу покидать его сторону, но когда я оборачиваюсь, здесь негде спрятаться. Среди уменьшающегося числа мародеров разбросаны все три Альфы и случайная мутация.

Взяв Нилу за руку, я обхожу Валдиса, который валит существо на землю. Мы вдвоем бежим в темноту, обводя взглядом местность, которую я едва могу разглядеть под ногами. Мои легкие горят, когда я вслепую мчусь к горе в поисках грузовика. Я замечаю его впереди и выжимаю скорость из своих ног, волоча Нилу за собой. Холодный металл ударяет по моим ладоням, когда я, черт возьми, почти проскальзываю в водительскую дверь и хватаюсь за ручку, чтобы открыть ее. Мы с Нилой забираемся внутрь и запираем двери. Руки сжимают руль, я беру паузу, чтобы перевести дух и успокоить нервы. Рядом со мной Нила тоже хрипит, ее ладони прижаты к приборной панели.

Я поворачиваю голову, чтобы увидеть с такого расстояния зарево костров, где все палатки охвачены пламенем. Случайные выстрелы, которые эхом перекликаются с криками, говорят мне, что некоторые из мужчин все еще живы. Я осматриваю лагерь в поисках Валдиса и вижу, как он отрывает голову мутанту, отбрасывая ее за спину, когда переходит к следующему, как воин.

— Если бы Кадмус этого не сделал… — Нила шмыгает носом рядом со мной, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть, как она качает головой.

— После того, что они сделали.

Слезы наполняют мои глаза, когда я притягиваю ее к себе.

— Я знаю.

— Я думала, Калико хуже. Ее тело сотрясается от рыданий.

Глядя на хаос снаружи, я был бы склонен согласиться с ней. Но я знаю, что то, что мы увидели, было худшим из всего этого.

Должно быть, это самое худшее из всего.

Минуту спустя, и Нила устраивается рядом со мной.

— Кадмус спас нас.

Хотелось бы в это верить. Мне хотелось бы думать, что это мои мольбы вывели его из транса, в который он, казалось, впал, но выражение его глаз после того, как он убил тех людей, сказало мне, что его разум все еще был заперт где-то в другом месте. Это сказало мне, что то, что он видел, убивая их, не было тем же самым, что видела я.

Что-то ударяет по кузову грузовика, и мои мышцы напрягаются. Крики кажутся знакомыми, Кадмус, и грузовик трясется, как будто что-то борется с ним сзади. Я переключаю свое внимание обратно на водительскую дверь, выдыхая с облегчением, когда Валдис подходит большими шагами. Через окно я наблюдаю, как он смотрит в сторону и качает головой, и я открываю дверь, когда он приближается. Когда он садится рядом со мной, он выглядит избитым и усталым. Весь в новых порезах.

— Кадмус… это он?

По лицу Валдиса пробегает тень хмурости, когда он снова качает головой, и когда крики сзади стихают, а грузовик останавливается, он заводит двигатель. Загорается свет.

При звуке бьющегося стекла я поворачиваюсь к лицу Нилы со слезами на глазах. Не более чем через мгновение ее с душераздирающим криком выбрасывает через окно со стороны пассажира. Я наклоняюсь, чтобы дотянуться до нее, но слишком поздно, поскольку мутация отскакивает в темноту, волоча за собой ее тело.

— Нет! Нет!

Сильный рывок отбрасывает меня назад, когда вторая вспышка белого цвета занимает всю ширину окна. Крики разрывают мою грудь, когда коготь проникает внутрь, хватая меня за ноги. Валдис тянется поперек, хватается за него и разламывает пополам голыми руками. Мутация визжит и лишь на мгновение отскакивает, прежде чем снова протянуть руку. В тот момент, когда он хватает мою ногу, его тело дергается назад, и он отпускает меня.

Я отползаю от Валдиса и заглядываю в окно, где Титус борется с ним в грязи. На расстоянии я не вижу никаких признаков другой мутации, которая сбежала с Нилой.

Паника пульсирует в моей груди, когда Титус хватается за его череп и отрывает его начисто от тела, и я снова оглядываюсь в поисках Нилы.

— Мы должны найти ее! Мы должны!

Покрытый кровью и кусками плоти, Титус открывает пассажирскую дверь и садится рядом со мной.

— Ты ее не найдешь. Серьезный тон его голоса говорит мне, что она либо мертва, либо близка к этому.

— Они совсем как бешеные. Оно найдет гнездо и…. В любом случае, сейчас ее уже не спасти.

Комок в моем горле — это всхлип, который я проглатываю.

— Ты бы бросил меня? Я поворачиваюсь к Валдису, мое тело дрожит от желания не сломаться.

— Ты бы потрудился прийти за мной?

Валдис на мгновение отводит взгляд и, стиснув челюсти, включает передачу, направляясь в том направлении, куда увезли Нилу.

Темнота пустыни проносится за окном, когда я сижу между Титом и Валдисом, и когда грузовик замедляет ход, я бросаюсь вперед, замечая какой-то предмет, лежащий в грязи. Обрывок нашей желтой униформы. У подножия небольшой горы Валдис останавливает грузовик и открывает дверь водителя. Я собираюсь последовать за ним, но меня ударяет в грудь.

— Ты останешься с Титусом. В его голосе звучит непреклонная команда, приправленная небольшой долей гнева, и я не сопротивляюсь ему из-за этого. Вместо этого я откидываюсь на спинку сиденья и жду.

Через лобовое стекло я наблюдаю, как Валдис исчезает в пещере.

— Что случилось с Кадмусом?

— Я не знаю, — тихо отвечает Титус, опершись локтем о край выбитого окна рядом с ним.

— Где он? — Спросил я.

— Пришлось поместить его в одну из тех клеток сзади.

— Там где мутации?

— У меня не было выбора. Валдис думал, что может причинить тебе боль. Или Ниле.

Мысль о нем, запертом в этой душной коробке, почему-то кажется неправильной.

— Он спас нас там. Если бы он этого не сделал… мы бы…

Проведя рукой по лицу, Титус молча признает свою вину.

— Я видел, как он… оторвал одну из рук мародера. Он впился в нее зубами.

В наступившей тишине я хмурюсь, пытаясь представить подобное.

— Мы ничем не отличаемся от Рейтеров или мутаций. Единственное, что отделяет нас от них, — это маленькая частичка человечности, за которую мы цепляемся, и я боюсь, что то немногое, что осталось в Кадмусе, ускользает.

Движение у входа в пещеру — это Валдис, весь в крови, он несет что-то, что болтается у него в руке. В свете фар грузовика он швыряет голову мутанта на землю, и меня снова охватывает ужас.

С резким видом он распахивает водительскую дверь и забирается внутрь, его рука врезается в меня.

— Она ушла. По ровному тону его голоса я понимаю, что не стоит задавать никаких вопросов.

Слезы наворачиваются на мои глаза, когда он переключает передачу, и мы уезжаем.

Глава 31

Я разворачиваю спальный мешок, один из двух, которые мне удалось вытащить из кузова грузовика, на земле рядом с костром, который развел Титус. Валдис протягивает мне немного вяленого мяса, которое он нашел упакованным в коробку с припасами и водой. После событий вечера у меня нет никакого желания есть, но я знаю, что мне понадобится энергия, поэтому я принимаю предложенный им кусок вяленого мяса и делаю глоток воды из фляги.

Сидя на камне, рядом с которым мы нашли какое-то укрытие, Валдис подтягивает колени кверху и издает тихое ворчание. Я опускаюсь на колени рядом с ним, осматривая его новые раны, в то время как Титус ложится на спину на свой спальный мешок, напротив нас, подложив руки под голову.

Широкая рана на бицепсе Валдиса — след от удара когтя, и я лезу в рюкзак за аварийным набором, который я там видела.

— Глупо, — говорит он, когда я достаю спиртовой тампон из коробки с медицинскими принадлежностями.

— Можно подумать, у них было больше солдат для сопровождения грузовика.

Прикладывая влажный тампон к его ране, я стираю мелкие частички грязи с зазубренного края.

— Они не перевозили грузовик на новое предприятие. Они доставляли его тем людям.

Понимание, кажется, появляется на его лице, и он качает головой.

— Они хотели, чтобы их выпустили.

— Сколько ульев могут уничтожить эти твари?

Он вздыхает, позволяя мне вывернуть его руку для нижней половины раны.

— Больше, чем орда Бешенных, я бы предположил.

— И Альфы — единственное эффективное средство, которое у них есть, чтобы контролировать их. Что означает, что они придут за нами. За тобой.

— Поэтому мы продолжим движение. С первыми лучами солнца мы направляемся на север. Бензина хватит, чтобы отвезти нас за много миль отсюда.

Как только рана становится чистой, я накладываю один из нитей для наложения швов из набора и пропускаю его через пламя, прежде чем наложить на узкий кончик пореза. Он даже не вздрагивает, когда я вонзаю иглу в его кожу.

— Где ты научилась зашивать раны?

Улыбка растягивает мои губы, когда я затягиваю шов и снова пропускаю его через себя.

— Я этому не училась. Моя мать научила нас с сестрой шить, когда мы были маленькими. Хотя у Брайани это получалось лучше.

— Молодые всегда такие, — говорит он с понимающей улыбкой, и я на мгновение замолкаю.

— У тебя был брат или сестра.

По его кивку я провожу леску через каждую сторону раны, по ходу сближая края.

— Младшая сестра. Серена. Он опускает взгляд на рану.

— Она тоже умела шить.

— Что с ней случилось?

— Рейд. Это было до того, как они забрали женщин и девочек. Мне было восемь, когда я увидел, как мои мать и сестра были убиты выстрелами в голову.

— Мне жаль. Я даже представить себе не могу, что такое могло бы… Но я могу. Я могу, потому что я видела, как мою собственную сестру застрелили охранники.

— Они окружили моего отца, моего старшего брата и меня. Когда мы прибыли, они разделили нас на группы. Мой отец сказал мне, чтобы я не пугался. Что они были всего лишь мужчинами, как и мы. Его глаз дергается при этом, и я закрываю последнюю его рану, слегка потянув, чтобы запечатать ее.

— Они были совсем не похожи на нас. Он смотрит вдаль, как будто заново переживает тот момент.

— Это был последний раз, когда я видел своих отца и брата.

— Вы не знаете, выжили ли они?

Сжав губы, он качает головой.

— Я получил известие, что их отправили в лаборатории патогенов. Насколько я понимаю, некоторым испытуемым отвезли в лаборатории патогенов и ввели различные штаммы Драги наряду с другими инфекционными организмами, чтобы проверить конкурентный характер заболевания. Те, кого отправляли туда, никогда долго не задерживались.

— Они говорят нам бояться Бешенных. Болезнь. Но, по крайней мере, Бешенные не скрывают, кто они на самом деле.

Прикладывая руку к его щеке, я наклоняюсь и целую его, позволяя моему безмолвному извинению слететь с его губ. Его рука скользит по моей спине, когда он сажает меня к себе на колени и удерживает там.

— Когда я понял, что они забрали тебя, когда я подумал о том, что они сделают с тобой в том лагере, мне захотелось сжечь всю эту гребаную пустыню дотла.

Я провожу большим пальцем по его нахмуренному лбу и целую его в лоб.

— Я знала, что ты придешь за мной. Я знала, что ты найдешь меня.

— Я всегда буду приходить за тобой, Калифея. Я никогда тебя не оставлю. Он притягивает меня крепче, и я снова прижимаюсь губами к его губам. Давление на мою щеку прерывает поцелуй, когда он держит мое лицо, его глаза отворачиваются от моих.

— Они…

— Они пытались. У них почти получилось. Я поворачиваю голову назад к грузовику, где Кадмус остается запертым в одной из клеток.

— Он спас нас.

На долгом выдохе он проводит большим пальцем по вене на моей шее и притягивает меня для еще одного поцелуя. Поцелуй настолько пылкий от страсти, что у меня подогнулись бы колени, если бы я уже не сидела. Когда он отстраняется, то облизывает губы и оставляет еще один поцелуй на линии моего подбородка.

— Чего бы я только не сделал для тебя. Нет такого ада, через который я бы не прошел, чтобы добраться до тебя.

— И я бы сделала то же самое для тебя. Это правда, я столкнулся бы с самыми серьезными последствиями для него.

— Вот почему я не могла позволить тебе оставаться в той камере ни минутой дольше.

Взгляд смягчается, он поглаживает линию моего подбородка и улыбается, когда снова целует меня. Он приподнимает спальный мешок, позволяя мне устроиться внутри, и забирается следом за мной. Ощущение его тела напротив моего, мышцы, притягивающие меня ближе, жар, исходящий от него, ослабляют напряжение, которое проходило через меня с тех пор, как Роз разбудила меня ранее вечером.

Роз. Мысль о ней оставляет боль в моем сердце.

Теплые мозолистые руки скользят по моей коже, и я поднимаю голову к Титусу, вижу, как легко поднимается и опускается его грудь, его рот слегка приоткрыт.

Даже когда его друг задремал, вероятно, не обращая внимания на нас двоих, Валдис не приближается к тому месту, которое пульсирует от его прикосновения. Возможно, он думает, что дает мне время, пространство, чтобы разобраться с тем, что произошло, но мне нужна его близость. Мне нужны его руки, чтобы стереть ощущение того мародера на мне. Я хочу, чтобы его дыхание коснулось моей шеи, а его тело прижалось к моему, чтобы я могла заснуть с этими мыслями в голове, вместо того, чтобы представлять, что могло бы произойти, если бы Кадмус не остановил это.

Его грудь плотно прижата к моей спине, я беру его руку под одеялом и провожу ею по своему бедру. Видя его колебания, я поворачиваю голову в сторону и шепчу:

— Пожалуйста, Валдис.

Уткнувшись головой мне в затылок, он скользит рукой мне под брюки, пробуждая мое тело к жизни, когда скользит пальцем по шву моего обнаженного лона. Его тело содрогается напротив моего, и он целует мое плечо, погружая палец внутрь меня.

Я закрываю глаза и отдаюсь его заботе, наслаждаясь ощущением его массивной руки, скрещенной на мне, его большого защищающего тела, сжимающего меня рядом с ним. В безопасности его объятий я легко дышу и раскрываюсь ему, как цветок пустыни, которого коснулись первые лучи утреннего света. Извиваясь и дыша, я протягиваю руку назад, беру его набухший член и сжимаю, проводя рукой вверх и вниз по его толстому стволу. Прекращая поглаживания, я засовываю пальцы за пояс брюк и спускаю их до середины бедра, затем снова тянусь к его члену. Выгибая спину навстречу ему, я направляю его кончик к своему входу и позволяю ему толкаться внутри меня.

Со вздохом я утыкаюсь лицом в его бицепс под моей головой и прикусываю его, пока он скользит до самой рукоятки. Давление внутри меня наполняет мой живот, и я издаю стон через нос, зубы все еще впиваются в его плоть, чтобы удержаться от крика. Когда он выходит, я отпускаю его и протягиваю руку назад, чтобы схватить его за затылок, когда он снова входит в меня. Пальцы все еще танцуют по моей чувствительной плоти, он прижимается губами к моей шее, и я кладу тыльную сторону ладони на его вытянутую руку, которую он обхватывает костяшками моих пальцев, переплетая наши пальцы вместе. Медленными и ленивыми движениями он входит и выходит из меня, возбуждая влагу, которая стекает по моим бедрам.

— Валдис, — шепчу я.

— Я не хочу, чтобы это заканчивалось. Я никогда не хочу, чтобы это заканчивалось.

Он поднимает голову и целует меня в шею, ни разу не нарушая ритма, пока его язык скользит по линии моего подбородка.

Я открываю глаза и вижу Титуса, который смотрит на нас через костер, в его взгляде кружатся одиночество и тоска, прежде чем он отворачивается.

Необъяснимая грусть поселяется в моей груди, но я отгоняю эти мысли ради изысканного удовольствия, пульсирующего в моих венах.

Даже если бы я захотела, я не могу остановиться сейчас, когда Валдис ускоряет шаг, поднимая руку по моему телу к горлу. Его бедра врезаются в мои, он сжимает мою шею, царапая зубами мою челюсть, когда его мышцы напрягаются рядом со мной. Кряхтя и постанывая, я чувствую, как он растягивает меня, и я отдаюсь ощущениям, нарастающим внутри меня. Напряжение в моих мышцах, которые дрожат от обещания того, что должно произойти.

У меня перехватывает дыхание, когда я закрываю глаза, запрокидывая голову назад. Его хватка становится крепче, сжимая ровно настолько, чтобы у меня закружилась голова. Пока, наконец, волна тепла не накрывает меня, пульсируя внутри меня, пробегая по моим венам, оставляя после себя покалывание. Я зажимаю рот, чтобы не закричать, задержанное дыхание вырывается через нос. Наши скользкие тела скользят друг по другу, когда я чувствую его тепло, разливающееся по моему животу. Стена мышц, удерживающая меня в клетке, вибрирует от напряжения, и он издает тихий звук удовлетворения, прежде чем успокоиться. Лежа друг на друге, мы дышим синхронно, и он скользит рукой вниз к моему животу, прижимая меня к себе, пока возбуждает во мне остатки своей эрекции. Вместо того, чтобы выйти, он остается там, крепче сжимая свои пальцы в моих.

— Ты сведешь меня в могилу, — говорит он отрывисто.

— И я буду этому рад.

Я улыбаюсь, кладя ладонь на руку, вытянутую поперек меня. Как прекрасен этот момент, наш первый вкус свободы, занятия любовью под звездами.

Удовлетворение омывает мои мышцы, в спокойном удовлетворении, которое он излучает через мое тело, омрачаемом только грустью, которую я испытываю к Титусу. Я не знаю, почему меня беспокоит, что он лежит один, но, когда я лежу в объятиях Валдиса, очень маленькая часть меня жаждет утешить его друга.

Измученный, я закрываю глаза на эти мысли.

Тяжелый удар разрывает пустоту, и я резко просыпаюсь, сев прямо. Огонь все еще потрескивает и раскаляется докрасна, в то время как Валдис рядом со мной уже проснулся и тоже сидит прямо. Напротив нас Титус лежит на спине, испуская вздох.

— Кадмус, — говорит Валдис, поглаживая меня по руке.

Я опускаюсь обратно на землю и выдыхаю, закрывая глаза, когда Валдис снова устраивается позади меня.

Стук.

Резко открывая глаза, я сосредотачиваюсь на звуке, доносящемся из задней части грузовика, и именно тогда я слышу низкие и приглушенные крики, почти неслышные за потрескиванием огня.

Представления о нем, запертом в этой клетке, достаточно, чтобы я не могла снова уснуть, когда я смотрю на наш маленький лагерь, ожидая услышать его снова.

Глава 32

Сон давит на меня тяжелым грузом, пока я скатываю спальный мешок, в то время как Валдис хоронит все свидетельства нашей ночи здесь, засыпая песком золу, оставшуюся от костра. Титус стоит на небольшом расстоянии, между его ног струится моча.

Я откидываю флягу, чтобы сделать глоток воды, и мой взгляд падает на кузов грузовика.

— Ему нужна вода. И еда.

Оглядываясь на сам грузовик, Валдис тянется за маленькими камнями, разложенными по кругу, в которых горел костер, и отбрасывает их за куст.

— Какое-то время с ним все будет в порядке. Давай сегодня просто отойдем на некоторое расстояние.

— Валдус. Уже восемьдесят градусов. Он, должно быть, там несчастен.

— В этих клетках температура регулируется внутри. Ему здесь удобнее, чем нам снаружи.

Прикусив губу, я положила руку на бедро.

— Я слышала его прошлой ночью. В его голосе звучала боль.

Он поворачивается на носке стопы лицом ко мне.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал, Кали? Выпустил его? Он первым набросится на тебя, я это гарантирую.

— По крайней мере… просто проверь, как он. Может быть, дай ему глоток воды, прежде чем мы уйдем.

Со стоном Валдис забирает свернутый спальный мешок из моих рук и пересекает лагерь, направляясь к Титусу, прежде чем топать к машине.

Я следую за ним, но успеваю сделать всего несколько шагов, прежде чем он разворачивается.

— Останься. Ты и близко к нему не подойдешь.

Кивнув, я делаю, как он говорит, пока он не исчезает в задней части автомобиля, и я шаркаю по горячему песку к задней части. Выглядывая из-за кузова грузовика, я наблюдаю, как Валдис раздражается и нажимает кнопку сбоку, вызывая звуковой сигнал. Дверь открывается и отъезжает вправо.

Кадмус с ревом бросается на Валдиса, который отталкивает его. Судя по выражению его глаз, широко раскрытых и решительных, он не пытается напасть на Валдиса или причинить ему боль. Я уверена, что из него вышел бы грозный противник, если бы это было так. Вместо этого он, похоже, пытается избежать этого бокса. В потасовке его взгляд падает на меня, где я стою, спрятавшись, и он бьет Валдиса кулаком в лицо. Двое борются друг с другом, в то время как Валдис отталкивает его обратно к боксу, пока один сильный удар Кадмуса не отбрасывает его назад, и Валдис закрывает клетку.

Руки по обе стороны от серебряной шкатулки, он останавливается, его спина разгибается и сжимается от тяжелого дыхания.

— Мне казалось, я сказал тебе держаться подальше, — говорит он, не потрудившись взглянуть на меня.

— Прости. Мне просто нужно было посмотреть.

Он оглядывается через плечо и поворачивается ко мне лицом.

— Что видишь?

— Что с ним все в порядке.

— С чего это ты вдруг заинтересовался его благополучием?

Я опускаю взгляд из-за прямоты его вопроса, и вот я снова здесь, пытаюсь объяснить то, чего не могу.

— Что ты собираешься с ним делать? Спрашиваю я, меняя тему.

— Я, вероятно, убью его с такой скоростью. Он представляет угрозу для всех нас троих. В любом случае, он умрет здесь в своем душевном состоянии, если я освобожу его.

— Он спас нас там, ты знаешь. Если бы не Кадмус, я даже представить не могу, что эти люди сделали бы со мной и Нилой.

Нахмурившись, он отводит взгляд, как будто мои слова вонзились ему в сердце.

— Прости, что меня там не было.

— Я говорю тебе это не для того, чтобы уязвить твою гордость, но, несомненно, человек, который спас меня от чего-то столь ужасного, заслуживает большего уважения, чем смерть.

Опустив взгляд, он кивает.

— Да.

Мы едем по открытой пустыне в течение нескольких часов, пока воздух не становится прохладнее, разреженнее, без привкуса сухости. Большая часть поездки проходит в тишине, если не считать нескольких коротких реплик между Титом и Валдисом, обсуждающих припасы и ульи, которые, как они когда-то знали, были выровнены до пустых мест вдоль маршрута. Мы проезжаем мимо небольших групп Рейтеров, которые гонятся за автомобилем, и я наблюдаю, как они исчезают в боковых зеркалах за облаками пыли, пока мы продолжаем движение. Было время, когда они были самыми ужасными монстрами, когда-либо бродившими по пустыне, но с тех пор я узнала, что есть гораздо более опасные.

Солнце висит к западу от нас, опускаясь за высокие горы, к тому времени, как Валдис сворачивает с главной дороги.

Титус указывает на каменную гору, которую он, кажется, помнит с тех дней, когда его еще не захватили солдаты Легиона. Как он может помнить так много из пейзажа, для меня загадка, учитывая, что я вообще мало что помню.

Несмотря на понижение температуры, пот липнет к моему телу, когда мы выбираемся из грузовика и следуем за Титусом по тропинке среди скал цвета сумерек. Ноги подкашиваются от езды, я поскальзываюсь на небольшом плато, и Валдис подхватывает меня сзади, ставя на ноги. Я останавливаюсь из-за постоянного звука, который начинался как белый шум, но с тех пор стал громче. Ровный гул, который, кажется, не беспокоит ни того, ни другого, пока мы поднимаемся к нему. Мы пересекаем высокий участок скалы, пока моим глазам не открывается самый захватывающий вид, который я когда-либо видел. На поляне протекает длинный ручей, окруженный сланцем и камнями, и я провожаю взглядом его путь к величественному водопаду, низвергающемуся в хрустальный пруд.

Как будто смотришь на осознанное сновидение.

Со взрывом смеха я прикрываю рот рукой, охваченная благоговением и великолепием этого места.

— Это так красиво! Я поворачиваюсь к Валдису, чьи губы растягиваются в более сдержанной улыбке, и он мотает головой в сторону бассейна.

— Какого черта ты ждешь?

На пике возбуждения я спускаюсь по скале, Валдис и Титус следуют за мной по пятам, пока я не достигаю края ручья. Я даже не снимаю одежду, когда иду по маленьким зазубренным камням, которые со временем превращаются в мягкий песок. Вода омывает мои лодыжки, в то время как я забираюсь все глубже и глубже, пока шелковистая жидкость не поднимается к моей шее. Все звуки стихают из-за воды, проносящейся мимо моих ушей, когда я погружаюсь под поверхность в тишину, и кажется, что я в другом мире. Невесомый и успокаивающий, в то время как он затягивает раны, разбросанные по моей плоти.

Я бы осталась погруженной в него навсегда, если бы не тяжесть в груди, требующая воздуха.

Стоя на камнях напротив меня, Валдис и Титус снимают рубашки, и, вытянув руки над головой, Валдис ныряет под плеск воды, исчезая под поверхностью.

С улыбкой я оглядываюсь вокруг, ожидая, когда он выйдет перевести дух.

Какая-то сила врезается в меня, поднимая в воздух, когда Валдис подхватывает меня на руки. Из меня вырываются смешки и крик, когда он перекидывает меня через плечо и кружит. Тяжелый мир кажется легким, когда он подбрасывает меня в воздух, и я снова соскальзываю под поверхность воды, наслаждаясь струями жидкости по моей коже, прежде чем вынырнуть, чтобы вдохнуть.

Когда я выныриваю снова, он там, вытирает излишки воды с его лица, пока он осматривается.

— Я бы сказал, что это хорошее место, чтобы разбить лагерь на ночь.

Окидывая взглядом окрестности, я упиваюсь красотой этого, казалось бы, нетронутого места и замечаю Титуса, стоящего под водопадом, чудовищный Альфа собирает быстрые потоки в свои ладони. Улыбаясь, я поворачиваюсь обратно к Валдис.

— Я говорю, мы просто останемся здесь навсегда.

Наклонив голову, Валдис обхватывает мою щеку, проводя большим пальцем по моим растянутым губам.

— Если это сохранит эту улыбку на твоем лице, мы так и сделаем.

Я проталкиваюсь сквозь воду и обвиваю руками его шею, позволяя ему притянуть меня для поцелуя.

— Было бы.

В течение следующего часа мы плаваем и играем под водопадом с таким детским удивлением. Я даже не помню, чтобы в своей жизни была такой беззаботной. Конечно, у нас были такие моменты с моей матерью, но они давно забыты из-за страданий, в которых я жила с тех пор. Моя одежда была чуть более чем влажной к тому времени, когда мы развели костер на берегу.

— Я возьму одно из лезвий и посмотрю, нельзя ли раздобыть немного еды. Титус роется в сумке с припасами и вытаскивает нож с крючком для потрохов на одном конце. С таким количеством ресурсов кажется маловероятным, что солдаты погибли бы в пустыне, если бы не наткнулись на мародеров так скоро. Но тогда они никогда не жили за пределами безопасности своей стены, чтобы много знать о выживании здесь. Для тех из нас, кто родился в ней, это кажется врожденным.

— Не попадай в беду.

Титус приподнимает бровь, прежде чем отвернуться, и я опускаю взгляд с вспышкой смущения, заливающей мои щеки, вспоминая предыдущую ночь, когда он застукал нас с Валдисом.

Скальная стена на противоположной стороне каньона — это то место, где он начинает свою охоту, когда совершает восхождение, и когда он исчезает за ней, Валдис придвигается ближе ко мне, призывая меня лечь рядом с ним.

— Я хочу тебе кое-что показать.

Переворачиваясь на спину, я ложусь рядом с ним и смотрю в небо, где луна уже начала свой восход, став почти прозрачной в свете все еще яркого солнца.

— Ты видишь край луны? говорит он, указывая на нее.

— Да.

— Он виден там, где обращен к солнцу. Его массивное отражение освещает поверхность Луны, а остальное скрывается во тьме космоса. То, как он артикулирует, когда говорит, говорит мне, что в нем гораздо больше глубины, чем в машине для убийства, в которую его превратили.

— Невероятно думать о том, что лежит за пределами этого мира, не так ли?

Улыбаясь, я перевожу взгляд и вижу, что он тоже смотрит на это.

— Если бы только мы могли запрыгнуть внутрь космического корабля и улететь вместе.

Он перекатывается по моему телу, подминая меня под себя, и наклоняет голову вперед для поцелуя.

— Тесное пространство. Никакой гравитации. Полная темнота. Я бы тебя не достал?

Обвивая руками его шею, я хихикаю над этим и притягиваю его к себе для еще одного поцелуя.

— Никогда.

— Тогда мне лучше начать с этого корабля. Его губы снова находят мои, и он погружает свой язык, углубляя его, пока я лежу под ним. Мы целуемся вот так некоторое время, исследуя каждый уголок наших губ, каждый вкус.

Его поцелуй, это место — это рай в самой гуще ада.

И все же, укол печали щемит мою грудь. Как будто он может это почувствовать, Валдис наклоняет голову, озабоченно хмуря брови.

— Что это?

Я не решаюсь сказать ему, что меня беспокоит, из-за страха испортить этот момент, но ноющее чувство не пройдет, пока я этого не сделаю.

— Кадмус. Мы не можем оставить его в этой коробке.

Раздраженно пыхтя, он отталкивается от меня, пока не садится рядом со мной, и кладет локти на колени.

— Он не может остаться с нами. Я не могу рисковать, что он… причинит тебе боль. Я убью его, если он попытается.

— Валдис, я знаю, ты сомневаешься в моей внезапной заботе о нем, но…

— Я в этом не сомневаюсь. Он отводит от меня взгляд, в его голосе звучат мрачные нотки.

— Я знаю, почему ты так себя чувствуешь.

— Ты знаешь?

— Тебе никогда не предназначалось быть только моей. Ты была создана, чтобы связывать всех нас троих.

Нахмурившись, я качаю головой в ответ на это.

— Нет. Нет, доктор Эрикссон сказал, что у меня твоя кровь. Вот почему я жажду твоего запаха.

— В тебе течет кровь Альфы. Ты жаждешь моего запаха, потому что они создали его таким, но это не мешает тебе разделить связь с двумя другими.

Я мгновение обдумываю его слова, и, может быть, именно поэтому я не жажду их так же, как Валдиса.

— Они сказали мне, что, находясь в изоляции, некоторые Альфы совершали самоубийства или пытались причинить себе вред. Им становится так одиноко, что…

— Я знаю. Он бросает быстрый взгляд и кивает.

— Я знаю, что Альфы делают в изоляции.

Конечно, он это знает. Валдис ничем не отличался, когда я впервые встретила его. Холодный. Жесткий. Даже жестокий.

— Я хочу попытаться… помочь Кадмусу. Может быть, я смогу его успокоить.

— Ни в коем случае. Я не позволю ему приближаться к тебе.

— Он все еще где-то там, Валдис. Я видела это. Когда эти люди …

— Я проглатываю отвращение, скручивающееся у меня в животе при мысли о них.

— Когда они попытались причинить мне боль, я позвала Кадмуса. Я увидела что-то промелькнувшее в его глазах.

— Ты приводишь в действие спусковой крючок. Тот же спусковой крючок, что и у Нилы.

— Нет. Это было по-другому. Он не колебался. Он пошел прямо на нападавших на нас мужчин, и он ни разу не пришел за Нилой и мной после.

Он потирает макушку, и мне ненавистно, что я загоняю его в эту позу. Я ненавижу, что заставляю его размышлять о последствиях, если я ошибаюсь, но я не могу лежать здесь, рядом с прекрасным водопадом, под великолепным разноцветным небом, и притворяться, что все идеально. Не тогда, когда человек, который сражался за меня, сидит в ловушке внутри темного ящика.

— Позволь мне попытаться успокоить его. Попытаться достучаться до него.

— То, что ты предлагаешь, в лучшем случае опасно.

— Тогда будь там, на случай, если что-то случится, но я должна попытаться, Валдис. Если ты решишь убить его или освободить, и он умрет здесь в одиночестве, я, по крайней мере, хочу получить такую возможность.

— Если ты это сделаешь, если это будет иметь успех, он захочет тебя для себя. Вот как это работает.

Прижимая руку к его щеке, я улыбаюсь.

— Ты был моим с самого начала. Ты мой и сейчас. Он может желать и не хотеть, но я выбираю тебя. Это ты завладел моим сердцем, Валдис.

Закрыв глаза, он фыркает и качает головой.

— Давай покончим с этим.

Глава 33

Стоя перед серебряной шкатулкой, которая почему-то кажется больше, чем раньше, я бы солгала, если бы сказала, что не просто немного нервничала. Кадмус, возможно, немного ослаблен разумом, но его тело по-прежнему такое же сильное, как у Альфы.

Я провожу пальцем по ремешку от фляги, перекинутому через мое тело, который вполне может послужить средством моего удушения, если Кадмус достаточно амбициозен.

Валдис смотрит на меня в ответ, в его глазах одновременно решимость и неуверенность.

— Имей в виду, я без колебаний убью его.

Ладно, может быть, не так много неуверенности.

— Только по моему сигналу, или пока я не отключусь и не смогу говорить.

— Ты находишь в этом юмор.

— Может быть, немного? С нервной улыбкой я пожимаю плечами.

— Хорошо, нет. Но он собирается напасть на меня, я уверена в этом. Все, что я говорю, это не предпринимай никаких действий, пока у меня не будет шанса успокоить его.

— Прекрасно. Но я знаю Кадмуса лучше тебя. И я не буду колебаться, если мои инстинкты подскажут мне обратное.

— Договорились. Делая глубокий вдох и выдох, я киваю ему, и переключатель щелкает.

Сердце колотится у меня в горле, я жду, когда откроется дверь, и в тот момент, когда это происходит, Кадмус бросается вперед. Спотыкаясь о собственные ноги, чтобы убежать, я падаю спиной на кузов грузовика, и он карабкается по моему телу, повторяя поведение Бешенного.

Через несколько секунд его руки на моем горле, глаза расширены и безумны.

Краем глаза я вижу, как Валдис бросается к нему, и я протягиваю руку, чтобы остановить его, одновременно пытаясь разжать его пальцы другой рукой.

Устремляя свой пристальный взгляд прямо на Кадмуса, я даже не вздрагиваю.

— Кадмус, — хриплю я, когда воздух вырывается из моего горла.

— Кадмус!

Его хватка не ослабевает, когда он сжимает мою шею, словно надеется выжать из моего тела каждую каплю воздуха.

Звезды взрываются передо мной, чернота по краям сужает поле моего зрения, и я поднимаю руку, чтобы подать сигнал Валдису.

— Кадмус, пожалуйста!

Схваченный за шею там, где мощный бицепс Валдиса почти душит его, Кадмус отпускает меня, и когда я откатываюсь в сторону, чтобы сделать вдох, я улавливаю тот же блеск в его глазах, который я видела тогда, в палатке. Нечто среднее между ясностью и печалью.

— Кали? — спрашивает он, в то время как Валдис тащит его прочь.

— Подожди. Снова поднимая руку, я кашляю и хриплю, хватая ртом воздух.

Валдис останавливается, его руки сжимаются на горле Кадмуса, когда они вдвоем садятся на корточки напротив меня. Кадмус не сопротивляется и не пытается убежать, вместо этого он хмуро смотрит на меня в ответ, выглядя дезориентированным, как будто он только что проснулся от кошмара.

Когда воздух, наконец, снова наполняет мои легкие, я сажусь вперед, на колени, и смотрю на них обоих.

— Кадмус?

— Я причинил тебе боль. Он отводит свой пристальный взгляд от моего, линии его нахмуренных бровей углубляются.

— Я в порядке. Все в порядке. Я придвигаюсь ближе, и он вздрагивает от Валдиса.

— Кадмус, я хочу знать… Что с тобой случилось в тех туннелях?

Он резко выдыхает и, все еще глядя вниз, качает головой, дергая Валдиса за руку, чтобы высвободиться.

— Кадмус! Резкость моего голоса, кажется, оглушает его, и он переводит взгляд на меня, глаза полны недоумения.

— Что с тобой случилось? Что ты видел?

Он застывает рядом с Валдисом и смотрит куда-то мимо меня, и его взгляд становится пустым, как будто он перенесся обратно в тот самый момент.

— Они спустили меня в вентиляционную шахту. Должно быть, на глубине четырехсот… пятисот футов. Я не знаю наверняка. Воздух стал разрежен. Холоднее. К тому времени, как я достиг дна, я мог поклясться, что попал в зиму. Я отцепил трос и увеличил яркость своего фонаря. По обе стороны от меня были длинные участки темных бетонных туннелей, которые, казалось, тянулись бесконечно.

Возможно, почувствовав спокойствие в его голосе, Валдис отпускает его горло и приседает рядом с ним.

— Я начал идти в одном направлении, когда услышал что-то в другом направлении. Вместо этого я развернулся и направился в ту сторону. Мне казалось, что… что-то наблюдало за мной все это время. Его горло подпрыгивает от сглатывания, в то время как его глаза остаются прикованными к невидимым визуальным образам внутри его головы.

— Я поднял свой фонарик и увидел что-то впереди. Девушку. Я окликнул ее, но она не останавливалась. Я не знаю, как долго я гнался за ней, но каким-то образом я потерял ее.

Его дыхание учащается, брови вздрагивают, как будто паника только на грани.

— Но потом я услышал этот звук. Этот ужасный крик. Поэтому я последовал за ним в… пещеру. Что-то подсказывало мне не заходить внутрь, но я заходил, все глубже и глубже, пока не оказался в комнате, лабиринте туннелей, сделанных из грязи и камня. В центре его были собраны эти… вещи. Его тело дрожит, и я вижу, как ужас в глазах Кадмуса выплескивается наружу, отчего его кожа слегка бледнеет.

— Я всякого насмотрелся в этой дыре. Я наблюдал, как они превращают мужчин в гребаных монстров, но я никогда не видел ничего подобного. У них не было лиц, только рот, но я уверен, что они почувствовали меня там, просто по тому, как они повернулись ко мне, когда я вошел в комнату. Их кожа была призрачно-белой, как у мутантов, но они не были похожи на людей. И поначалу они не нападали. Как будто они хотели, чтобы я увидел, вокруг чего они собрались, потому что некоторые отошли в сторону. И эти крики… эти крики были такими чертовски громкими в моей голове. Я поднял фонарик и увидел… женщину. Прилипшую к стене в каком-то коконе. Покрытую скоплением чего-то, что двигалось. Я бросился к ней, сметая с пути эти безликие твари. Они все еще не напали на меня. И когда я добрался до нее … Клянусь гребаным Богом, она была похожа на тебя.

Его пристальный взгляд поднимается на мой, и я отшатываюсь от этого, холодное, ползучее ощущение поселяется в моей груди.

— По всему ее обнаженному телу были … все эти… маленькие, прозрачные круглые мешочки, собранные вместе. Как яйца. Все прилипли к ее коже. Пульсировали, как будто питались ею. Как будто она поддерживала в них жизнь. И эти безликие твари пожирали их. Он снова сглатывает, с отвращением поджимая губы.

— Я поднял один из них, и внутри него был зародыш. Маленький, неоформленный ребенок без лица. Он был прикреплен к шнуру и каким-то образом двигался, как будто дышал.

Прижав руку ко рту, я качаю головой, от кристаллов льда мой позвоночник становится жестким и холодным.

— Она плакала. Умоляла меня помочь ей. Она потянулась ко мне. Но потом эти безликие существа… как будто они знали, что я был там для чего-то. Что я был там, чтобы что-то у них забрать. Я чувствовал, как они двигаются вокруг меня. Становилось беспокойно. Я чувствовал это на затылке. Он протягивает руку, чтобы почесать затылок, и я замечаю, что он все еще дрожит.

— Я выбежал оттуда. Через те туннели. Я слышал их позади себя. Рычание. Царапанье по цементу. Я знал, что они не позволят мне уйти. Сначала я не мог найти дорогу назад. Я бежал по темным туннелям в поисках веревки. Наконец, я нашел ее. Я зацепился за нее. Когда я посветил фонариком, они все стояли вокруг меня. Их тысячи, набитые в обоих направлениях. Я дернул за веревку, чтобы вернуться наверх, но она не сдвинулась с места. Итак, я подтянулся, и эти твари начали преследовать меня, царапая и вцепляясь в мои ноги и руки, пытаясь стащить меня обратно вместе с ними. Он делает паузу, чтобы потереть один из шрамов на своей руке, и я изучаю его, отмечая неровный характер раны, как будто в его кожу вонзились маленькие иголки.

— Все почернело. Когда я проснулся, Валдис и Титус стояли за дверью.

Глаза полны слез, он опускает взгляд и качает головой.

— Клянусь, она была похожа на тебя. И я оставил ее там. Я, блядь, бросил тебя.

При виде него у меня на глаза наворачиваются слезы, и я протягиваю руку, чтобы дотронуться до него, но он отстраняется от меня.

— Кадмус, я прямо здесь. Ты не бросил меня.

Слеза скатывается из уголка его глаза, когда он смотрит на меня.

— Я не знаю, приснилось ли мне все это. Все это в моей голове или реально.

Трудно сказать, когда речь заходит о Калико. Так много вещей, которые я считала реальными, например, моя сестра выжила после огнестрельного ранения, оказались ложью. Ничего, кроме уловки. Такова природа этого места. Они играли с нашими умами. Они свели нас с ума.

— Тебе нужно немного воды. И еды. Мы разбили лагерь. Единственное, что могло усугубить его бред, — это обезвоживание. Я снимаю с плеча флягу, которую прикрепила к телу, и открываю ее, предлагая ему выпить.

Сначала он колеблется, но выхватывает стакан у меня из рук и наклоняет его назад, чтобы проглотить жидкость. Вода стекает ему в горло, и через несколько секунд ее нет.

— Ты голоден?

Он кивает, вытирая жидкость с лица тыльной стороной ладони.

Взгляд на Валдиса, и я киваю в его сторону, поднимаясь на ноги, и мы все трое выходим из грузовика. Кадмус ковыляет следом, Валдис следует вплотную за ним, напряжение в его мышцах готово к атаке. Когда мы добираемся до лагеря, над горами сгущается тьма, водопад освещен только отблесками костра, который мы разожгли ранее. Титуса по-прежнему нигде не видно.

Я беру кусок вяленого мяса из пакета с припасами и протягиваю его Кадмусу, на коже которого все еще виднеется засохшая кровь после битвы с мародерами прошлой ночью.

— Подойди к воде, — призываю я его, и когда я тянусь к его руке, он отдергивает ее.

— Я просто хочу смыть с тебя кровь, вот и все.

Он оглядывается на Валдиса, как будто безмолвно просит разрешения, и я знаю, что внутри него что-то изменилось. Прежний Кадмус взял бы без спроса — он ясно дал это понять той ночью в своей комнате, когда настоял на том, чтобы взять меня один раз. Почесывая руку, он хромает за мной к бассейну, а Валдис стоит у края, наблюдая за нами, пока я веду его глубже в воду. Я осторожно подхожу к нему на уровне груди, и когда я кладу ладонь на его руку, он дергается от прикосновения, но не отталкивает меня.

Я зачерпываю немного воды и выливаю на его кожу, проводя рукой по крови, свидетельству его кровавой расправы, вниз к его рукам. Мышцы его руки сокращаются под моей ладонью, и я отмечаю, какой он массивный, даже в самом слабом состоянии. Если бы он был так настроен, он мог бы легко разорвать меня пополам. Так много шрамов уродует его тело — новых, с плохо зажившими краями, которые скользят под моими кончиками пальцев. Следы недавних пыток, подобных которым я даже не могу себе представить. Нет ни одного участка его кожи, на котором не было бы зарубок от наказания.

После еще одной минуты оттирания крови его мышцы, кажется, немного расслабляются, и, возможно, он даже расслабляется от моего прикосновения.

— Я бы вернулся ради тебя, — говорит он, когда я обхожу его сзади.

— Я бы до смерти испугался, но я бы вернулся туда ради тебя.

Я опускаю взгляд, мое сердце болит при мысли об этом, и я бросаю взгляд в сторону, где Валдис наблюдает за происходящим.

— Я бы не хотела, чтобы ты этого делал, — шепчу я.

— Мой разум в аду, когда я думаю об этом. Представляю, что они с тобой сделали.

— Это была не я, Кадмус. Я прямо здесь.

— Я все еще слышу эти крики. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я слышу их.

— Это мог быть трюк. Игра. Они держали тебя в изоляции.

Прижав подбородок к груди, он качает головой.

— Это было по-настоящему. Я это почувствовал.

Я подхожу к другой его руке, смывая с нее кровь, и изучаю рану с отверстиями, похожими на иглы, проводя по ней подушечкой большого пальца.

— Они такие жестокие и злобные. Они могли вызвать у тебя галлюцинации. И причинить тебе боль, делая это.

Обливая водой его плечо, я провожу руками по длинным жилистым волокнам мышц и чувствую, как его кончики пальцев тянутся под водой. Собрав мою рубашку, он притягивает меня ближе, в то время как Валдис стоит, не обращая внимания на его движения под поверхностью, и проводит рукой по моему животу.

— Я хотел остаться с тобой.

Даже после того, что он увидел? Конечно, он, должно быть, не в своем уме. Я не могу представить уровень ужаса, наблюдая за подобным.

— Если бы я не мог заполучить тебя здесь, может быть, я мог бы заполучить тебя там.

— Кадмус… Мой голос звучит предупреждением, и я отрываюсь от его прикосновения, двигаясь впереди него, где Валдис снова может меня видеть.

— Я забыл, на что это похоже. Дрожь в его голосе привлекает мой взгляд к нему, и я вижу, как в них возвращается проблеск пустоты. Возможно, безнадежности.

— Я забыл, каково это — быть человеком. Когда к тебе прикасаются.

Когда я провожу ладонью по его груди, он захватывает ее, погружая мою руку в воду, по выпуклостям своего живота, и закрывает глаза. Как будто одного прикосновения моих рук достаточно.

— Было тошнотворно видеть все эти яйца, покрывающие ее тело. Все эти крошечные, безликие штучки. Я не знаю, появились они у нее из живота или нет. Наклоняя голову в мою сторону, он открывает глаза и направляет обе наши руки к моему животу, где собственнически прикасается ко мне.

— Но это заставило меня подумать, что, если бы я мог зачать в тебе ребенка. Я мог бы наблюдать, как он растет внутри тебя. Смотреть, как он сосет твою грудь и питается тобой.

Он явно болен, несет такую чушь, которая держала бы его в изоляции до тех пор, пока он не покончил бы с собой, если бы мы вернулись в Калико. Что бы ни случилось, что бы они ни сделали, это серьезно повредило его голове.

Прежде чем я успеваю остановить его, он наклоняется вперед, кладя голову на изгиб моей шеи, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть Валдиса, хмурящегося с береговой линии. Я машу ему рукой, и когда он делает шаг к нам, я отталкиваю Кадмуса.

Руки протягиваются под водой, притягивая меня к нему.

— Пожалуйста.

Справа раздается плеск, где Валдис несется к нам по воде. Одним сильным толчком он отбрасывает Кадмуса назад. И вот так они вдвоем плещутся в воде, бьют друг друга кулаками и падают, как львы, дерущиеся за добычу. Каким бы слабым Кадмус ни выглядел раньше, он определенно не утратил своей физической силы, поскольку наносит удар за каждый нанесенный удар.

Беспомощный, я стою на краю их потасовки, ища способ, которым я мог бы встать между ними и положить конец этому безумию — возможно, так же глупо, как хотеть встать между двумя бешеными собаками.

— Прекратите это! Вы оба! Мои крики не достигают слуха, когда Валдис сжимает руками горло Кадмуса и толкает его под воду. Появляются пузыри, когда Кадмус испускает последние вздохи, и несмотря на здравый смысл, я тяну Валдиса за руку.

— Прекрати это! Я не хочу, чтобы он умер!

Впервые за последние несколько минут мои слова возымели некоторый эффект, поскольку Валдис отпускает Кадмуса, отталкивая его.

— Он болен. Что бы они с ним ни сделали, это изменило его. Одна рука у меня на бедре, другой я провожу по волосам и качаю головой.

— Он… несет чушь.

Кадмус выходит из воды, кашляя и брызгая жидкостью, и я разрываюсь между желанием пойти к Валдису и желанием помочь Кадмусу подняться на ноги. Вместо этого я стою между ними, разочарованная, когда Валдис возвращается к берегу. Моя голова лихорадочно соображает, что бы ему сказать, чтобы он не подумал, что я предпочитаю одно другому, но я не рискую сказать что-то не то.

— Валдис, подожди.

Качая головой, он не замедляет шага.

— Нужно быть слепым или дураком, чтобы не видеть, чего он хочет. Слова обжигают его губы, и я понимаю, какой невероятно сложный орган сердце, что оно может извлекать огонь и лед одним дыханием.

Пощечина, означающая увольнение.

— Я не хочу драться с тобой, — говорит Кадмус голосом более спокойным, более ясным, чем раньше.

— Я знаю, что проиграю, когда дело касается ее.

Валдис останавливается на полпути, но не потрудился обернуться.

— Ты мне как брат. Когда Кадмус поднимается на ноги, вода снова опускается ему до уровня груди.

— Мы вместе пережили ад. Ты помнишь ту первую ночь в блоке С? Он делает паузу, и когда Валдис не отвечает, он продолжает.

— Боль? Такая сильная боль, мы думали, что умрем к утру. Ты сказал мне, держись, Джосайя. Держись, потому что у нас все получится. Должно быть, это его настоящее имя, имя при рождении, которое у него отобрали, когда он прибыл в Калико.

— Мы собираемся жить», — ты сказал. И мы сделали это. Даже в лунном свете я вижу блеск слез в его глазах.

— Мы выжили. А теперь? Я чувствую, что снова умираю, Валдис. Смотрю, как ты с ней. Я знаю, что она не моя, чтобы я ее забирал. Я бы не забрал у своего брата. Я не заберу у тебя.

Плечи Валдиса опускаются, и я знаю, что он слушает.

— Но после того, что я увидел там, внизу… это как постоянный цикл в моей голове. В его голосе нарастает паника, он потирает руками голову взад и вперед, стискивая челюсти, и его глаза устремлены на меня.

— Я просто хотел прикоснуться к ней. Я хотел, чтобы она знала, что я тоже был там. Я бы все отдал, чтобы почувствовать ее и заставить ее смотреть на меня так, как она смотрела в тех туннелях. Как будто я был единственным, кто мог ее спасти.

Я не хочу Кадмуса так, как он убежден, что хочет меня. Я не хочу принадлежать ему. Но есть врожденное и неописуемое стремление помочь ему, поскольку я подозреваю, что я единственная из нас, кто может. Для этого требуется прикосновение, которое, как он, кажется, думает, сотрет все образы, возникающие в его сознании. Прикосновение, отсутствие которого сделало его жестоким и недоступным, таким же, каким Валдис был вначале. Это мазохистка внутри меня, которая думает, что может спасти его, но пессимистка, которая сомневается в исходе.

— В ней тоже течет моя кровь. Кровь альфы, — говорит Кадмус, невольно отвечая на вопросы моих мыслей.

— Вот почему она не может сказать «нет». Вот почему она пообещала мне себя той ночью. Перед тем, как меня отправили туда.

Когда Валдис поворачивается ко мне лицом, в его глазах плещутся разочарование и обида, в которых он не осмелился бы признаться Кадмусу.

— Это правда?

Выражение его лица вызывает у меня неприятное чувство в животе.

— Я… согласилась на том основании, что он освободит меня. Что он больше не будет мешать нам с тобой. Неважно, что они пытались нам навязать.

— Ты хочешь его таким? Это все?

— Я хочу тебя, и только тебя. Это единственная причина, по которой я согласилась на это.

Его взгляд перемещается с меня на Кадмуса.

— И ты бы уступил. Ты был бы доволен, отдав ее потом. После той единственной ночи.

— Да.

Валдис усмехается, и его челюсть сжимается, когда он качает головой.

— Тогда я точно знаю, что ты не имел ее таким образом. Потому что нет ни единого шанса, что ты бы так легко от нее отказался, даже если бы имел.

Часть меня испытывает облегчение от того, что он знает, что между нами ничего не было. Однако гораздо большая часть моего сердца разбита его словами, и я снова ненавижу себя за то, что поставила его в такое положение.

— Она — глоток воздуха, когда ты тонешь. Тепло на твоей коже, когда мир кажется холоднее. Солнце, которое заключает вселенную в свои объятия. Валдис опускает взгляд и хмурится, как будто он размышляет о стольких вещах одновременно, и когда его глаза снова встречаются с моими, конфликт в них никуда не делся. — Полагаю, с моей стороны нечестно держать тебя при себе. Он потирает большим пальцем ладонь, возможно, нуждаясь в отвлечении. — Женщин в этом мире немного, и они далеко друг от друга. А таких женщин, как ты, еще больше не хватает. Я был жаден до тебя. Я все еще жаден и эгоистичен, когда дело касается тебя, Кали. Он мой брат, и все же я скорее посмотрю, как он умирает, чем дотронется до тебя. Со вздохом он отводит взгляд, затем возвращается ко мне. — Но я знаю, что часть тебя тоже умерла бы. Это не то, чему ты можешь помочь. Это то, что было навязано тебе через это связывание. И с этим я не могу жить. Морщины на его лбу углубляются, в то время как он смотрит куда-то мимо меня, возможно, видя то, что ему невыносимо представить.

— Это то, чего ты хочешь? Чтобы быть с ним?

— Нет. Я просто хочу помочь ему. Вот и все.

— И все же, по его мнению, есть только один способ. Заметив, что я хмурюсь, он продолжает.

— Во время наших пыток ты была дана как бальзам. Удовольствие от нашей боли. Награда за страдание. Мы привыкли к твоему лицу и твоему голосу. Галлюцинации, созданные для того, чтобы заставить нас хотеть тебя больше всего на свете. Я знал звук твоих стонов еще до того, как был с тобой, потому что слышал их в своей голове. Я уже представлял твое тело рядом со своим. Его взгляд скользит к Кадмусу.

— Это то, чего он хочет от тебя. Это помощь, которой он жаждет, и почему он не может тебя отпустить. Это как наркотик. Физическая ломка.

— Я хочу тебя, Валдис. Слезы наворачиваются на мои глаза, и я сморгиваю их, чтобы эмоции не повлияли на мои слова.

— В идеальном мире это все, что имело бы значение для меня. Ты — это все — тепло, воздух, вода, средства к существованию, которых я жажду, чтобы жить. Мне неприятно видеть, как он страдает, и если альтернатива — прикончить его за это, я не могу этого принять. Но для него думать, что я его единственное утешение, скорее проклятие, чем удача. Мысль о том, что я была наградой за их жестокие страдания, скручивает мой желудок в глубокие узлы вины.

Как бы я ни старалась отогнать эти мысли, остается ноющая реальность, что он не был бы таким, если бы не я. Его бы не отправили в туннели, и он мог бы быть не в том состоянии духа, в котором находится сейчас.

Кадмусу нужна помощь. Такую, которую он не найдет посреди пустыни. Такую, которая требует внимания и заботы, которые исходят не от простой привязанности ко мне. Но такова природа нашего опустошенного мира. То, что нам нужно для выживания, для процветания здесь, находится в руках тех, кто скорее стал бы наблюдать, как мы убиваем себя за это. Все, что я могу предложить ему, — это мое прикосновение, и я даже не уверена, что это что-то изменит. Даже если в отсутствие этого мы становимся замкнутыми, холодными и незаметными, один только физический контакт не спасет Кадмуса.

Я не знаю, как его починить. Как исправить то, что я с ним сделала.

— Только один раз. Клянусь тебе, я больше не буду просить. В голосе Кадмуса сзади слышится отчаяние человека, который сошел с ума. Прежний Кадмус никогда бы не стал умолять подобным образом, слишком смелый и непримиримый по сравнению с мужчиной, который стоит здесь сейчас.

— Я хочу почувствовать ее. Я хочу почувствовать снова.

Он верит, что я его лекарство. Может быть, так оно и есть. Или, может быть, это еще одна из жестоких мук Калико, которая впоследствии разорвет нас всех в клочья.

Кажется, я был обещана всем троим, но я всегда выбирала Валдиса. Урок, который, я уверена, был преднамеренным, чтобы развеять любые акты неповиновения проекту Альфа. Тот, над которым доктор Эрикссон, несомненно, смеется даже сейчас.

— Я не предлагаю свои благословения за то, чтобы смотреть, как другой мужчина прикасается к моей женщине. Если бы не твои чувства к нему и мои к тебе, я бы боролся до смерти, чтобы этого не произошло. И я, честно говоря, не верю, что одного раза будет достаточно, чтобы утолить его жажду к тебе, но если мы заключим сделку, гарантирующую, что он больше не прикоснется к тебе, я не буду стоять у этого на пути. Валдис поднимает взгляд на Кадмуса, его глаза темнеют.

— Знай, что я поддержу эти условия. И я клянусь тебе, Кадмус, если ты причинишь ей боль, я получу удовольствие наблюдать, как ты страдаешь из-за этого. Он отворачивается от меня, направляясь обратно к берегу, но я хватаю его за руку.

Кадмус тосковал по мне с самого начала, и ясно, что Альфа все еще жаждет меня, даже после того, что с ним случилось. Я предполагаю, что он не остановится, что может оказаться опасным. Может даже стать хуже. Альтернатива — оставить его одного в пустыне, где он, несомненно, погибнет в своем душевном состоянии. Какая-то маленькая часть меня задается вопросом, может быть, это к лучшему, что, возможно, мы оттягиваем неизбежное. Только моя забота о человеке, который спас мне жизнь, отказывается принимать во внимание подобные вещи.

— Дело не в его жажде. Я не знаю, что было сделано с тобой, или со мной, или с Кадмусом, но мы связаны, хотим мы в это верить или нет. Я не понимаю, что это значит, что в моих венах течет кровь Альфы. Все, что я знаю, что бы ни случилось с ним там, в Калико, со всеми вами, я не виновата в этом. Твоя боль — это моя собственная.

— Хватит об этом. Он наклоняется ко мне, хватая за подбородок.

— Ты нам ничего не должна. Ты ничего не должна ему!

— Валдус. Быстрый взгляд на Кадмуса, дрожащего и подергивающегося, когда он стоит в воде, и я понижаю голос.

— Один раз со мной его не исправит, я это знаю. Но, возможно, ему нужно выяснить это самому.

— Я бы рискнул сказать, что ты ошибаешься. Решимости в его глазах достаточно, чтобы сдавить мне грудь, и я должна отвести от него взгляд.

— Я останусь рядом, чтобы убедиться, что он не причинит тебе вреда, но я не буду стоять здесь и смотреть, как он забирает у тебя.

— Подожди. Мысль о том, чтобы остаться наедине с Кадмусом, захватывает меня, побуждая прильнуть к Валдису.

— Ты думаешь, стены наших камер были такими толстыми, что я не мог слышать, как он получал удовольствие?

— Тогда я не буду этого делать. Ты прав. В любом случае, глупо с моей стороны думать, что я могу спасти его таким образом.

Его плечи опускаются, и он качает головой. Раздраженный, он обхватывает мою щеку, его большой палец проводит по моей скуле.

— Я не понаслышке знаю, насколько твое прикосновение способно спасти человеку жизнь. Я боюсь, что это он впоследствии изменит тебя.

— Тогда покажи ему, как прикасаться ко мне, не беря.

Он снова отворачивает от меня лицо, сама мысль о такой вещи, несомненно, вызывает у него отвращение, но затем его взгляд становится задумчивым.

— Я не понимаю, какова моя роль в этой связи между нами, или почему меня заставили делить на троих, но я без вопросов знаю, что ты мой Альфа. Мой Чемпион. Ты всегда был и будешь. Я беру его за руку и веду обратно к себе, обратно к воде, и когда я подношу его к своим губам, я вижу, что его глаза устремлены на Кадмуса. Наблюдая за другим Альфой. Однако это его не останавливает, когда он поднимает меня на руки и несет глубже, где Кадмус ждет и опускает меня между ними двумя.

Я чувствую себя заключенным в стену мускулов и желания. Наступает момент тишины и неподвижности, происходит некоторый обмен взглядами между двумя Альфами, и Валдис резко кивает, как будто Кадмус молча спрашивает разрешения. Приподнимаясь на цыпочки, я притягиваю Валдиса для еще одного поцелуя и чувствую, как Кадмус запускает руки мне под рубашку, на талию.

Его руки так непривычны мне, и инстинкт умоляет меня оттолкнуть его за то, что он прикасается ко мне так нежно, как к любовнику. В то же время он осторожен и внимателен, как Валдис. Он убирает волосы с моей шеи и целует плечо поверх ткани, в то время как Валдис притягивает меня глубже, отвлекая своими губами.

Край напряжения обжигает Валдиса, на его губах, которые переходят к более пылким поцелуям, и мускулах, напрягающихся на его руках, как будто он представляет, как его руки душат Кадмуса за то, что тот прикасался ко мне.

Кладу руку на его щеку, прерываю поцелуй и заглядываю ему в глаза, удерживая его взгляд, в то время как Кадмус целует меня в шею. Я хочу, чтобы Валдис знал, что мои мысли только о его руках и губах на моем теле, и я закрываю глаза, чтобы поцеловать его снова.

Напряженность, возникшая раньше, немного ослабевает, и я чувствую, как его руки пробираются под подол моей рубашки, поднимая ее, когда он проводит ладонями по моему животу к грудям.

Я стою, дрожа, несмотря на сухое тепло и жар, исходящий от них двоих. Мое сердце колотится в непрерывном ритме внезапной неуверенности. Я не знаю, как это сделать. Я не знаю, как быть разделенной на двоих, и, как будто чувствуя мое беспокойство, Валдис обхватывает мое лицо ладонями и снова целует меня, уверенность на его губах каким-то образом оказывает успокаивающий эффект на растущее недоверие к моему телу.

Он наклоняется вперед, приподнимая мою рубашку, чтобы взять в рот один из моих сосков, и опускается на колени. Даже на такой высоте он мог бы поглотить меня своими формами. Моя плоть покрывается мурашками под нежными прикосновениями его языка, когда он лижет и сосет, и я выгибаю спину навстречу Кадмусу, который зарывается лицом в мою шею. Прижимаясь носом к линии моего подбородка, его горячее дыхание попадает на капли воды у меня на горле, посылая дрожь по спине. Я обнажена и уязвима, каким-то образом подключенная к ним двоим, когда каждое нервное окончание пробуждается к жизни, и я делаю резкий выдох, который Кадмус фиксирует ртом, когда наклоняет свои губы к моим. Его поцелуй мягкий и благоговейный, и он держит меня за подбородок, чтобы я не вырвалась. От нехватки дыхания у меня кружится голова, я почти пьяна от опьяняющей смеси боли и возбуждения на его языке. Я чувствую, как мука бьется в нем, невысказанная агония, которая гноится в самой его сердцевине. Совсем как у Валдиса, когда мы были вместе в первый раз.

Жадные руки скользят по моей коже, касаясь, сжимая, исследуя каждый изгиб моего тела.

Мне приходит в голову, что между ними двумя достаточно силы, чтобы этими руками сломать каждую косточку, и все же нежное скольжение их ладоней только разожгло гул возбуждения под моей кожей. Я отдаюсь им двоим, напряжение в моих мышцах смягчается их внимательными ласками.

Влажные ладони скользят по моим дрожащим бедрам, когда Кадмус запускает руки мне в брюки, улучая момент, чтобы провести пальцами по моему бедру и лобковой кости.

Я подозреваю, что молчание между ними — лучшая попытка Кадмуса не вывести Валдиса из себя и не испортить ему удовольствие, но я все равно ценю это.

Валдис уделяет такое же внимание другой моей груди, его большой палец слегка обводит другой набухший сосок, в то время как вода образует скользкий слой между моей плотью и его пальцами.

Ладонь скользит вверх по моему бедру, и я чувствую прерывистое дыхание Кадмуса на моей шее, в то время как его пальцы кружат вокруг моего входа, предупреждающе подталкивая меня. Он заводит мою руку за спину, его ладонь накрывает мою, когда он обхватывает нашими руками основание своего члена, сжимая, когда он поднимает наши руки к кончику. Возможно, только наполовину для его удовольствия, но также и для того, чтобы показать мне, какую боль я перенесу из-за его обхвата. Он проводит моей рукой вниз по своей длине, рисуя в моей голове картину того, как бы он себя чувствовал.

Я сосредотачиваюсь на текстуре его плоти, бугорках и выпуклостях, которых не было в ту ночь, когда он коснулся моих рук, прежде чем меня утащили в туннели. Это зазубренные края ран и рубцов, увечий и причиняемой боли. Нахмурившись, я позволяю его руке рассказать темную и ужасающую историю человека, которого заставили страдать. Это мысленное отвлечение от заботы обоих мужчин, которое умоляет меня убрать от него руку, но я этого не делаю. Я позволяю ему рассказать о степени его наказания и сморгиваю слезы, чтобы Валдис не подумал, что это Кадмус причинил мне боль.

Это не похоть или секс. Это безмолвное признание ада, который дышит внутри него.

Когда я глажу его, он обхватывает рукой мое горло, сжимая достаточно сильно, чтобы мои губы приоткрылись при вздохе, но быстро ослабляет хватку — я подозреваю, из-за неодобрительного взгляда, которым одаривает его Валдис.

Взгляд поднимается к Кадмусу, Валдис массирует обе мои груди, его челюсти напряжены, в то время как я извиваюсь на нем в очевидных мучениях от обоих Альф.

— Осторожно, — предупреждает он.

Кадмус отпускает мою руку со своего члена, предлагая некоторую отсрочку моим мучительным угрызениям совести, и зарывается лицом в мои волосы, прерывисто выдыхая.

— Для тебя? Я буду нежен.

Рука обвивается вокруг моего живота, толкая меня вперед ровно настолько, чтобы я упала на Валдиса, все еще стоящего на коленях. Поглаживая большим пальцем мой висок, Валдис смотрит на меня в ответ, когда я сжимаю его плечи, несомненно, замечая мою озабоченность, которая больше касается Кадмуса, чем меня самой.

Закрыв глаза от слез, я жду, когда его вторжение раскроет весь размах его боли и раздражения. Агония внутри него, которая, несомненно, прольется в меня кровью с каждым злобным толчком.

Проходят секунды.

Я поднимаю глаза и вижу, что Валдис наблюдает за ним, его брови сдвинуты в замешательстве.

Прежде чем я успеваю обернуться, Валдис вскакивает на ноги, его челюсть и мышцы напряжены. Один резкий рывок разрывает мое плечо, и вода проносится мимо меня, когда Валдис встает между мной и Кадмусом. Вокруг его массивного тела, я бросаю взгляд и вижу Кадмуса, сжимающего свой череп, его лицо искажено агонией. Сердитый рев эхом разносится по каньону, пробегая по моему позвоночнику, и те раны, которые я почувствовала на его плоти ранее, оживают в моей голове.

Его трясет от напряжения, грудь поднимается и опускается, взгляд снова потерянный и пустой.

— Кадмус? Обходя Валдиса, я чувствую крепкую хватку на своей руке и замираю.

Валдис качает головой, его взгляд мечется между Кадмусом и мной.

Я беру его за руку и нежно провожу большим пальцем по его коже.

— Пожалуйста.

В его глазах тревога, говорящая мне, что он не доверяет Кадмусу, но когда я разжимаю его пальцы, он не сопротивляется мне. Вместо этого он стоит наготове, готовый к нападению.

Тихое бормотание возвращает мое внимание к Кадмусу, чьи руки переместились, чтобы прикрыть уши. Зажмурив глаза, он шепчет себе под нос слова, которые я не могу разобрать из-за белого шума далекого водопада.

Осторожно, чтобы не напугать его, я протягиваю руку и кладу ладонь ему на плечо.

— Кадмус?

Он отшатывается, его веки распахиваются, и он отпрыгивает от меня. Вода разбрызгивается вокруг него, когда он спотыкается, и он снова ловит себя.

— Кадмус, что только что произошло?

Опустив взгляд, он хмурится и качает головой, почесывая рану от иглы на руке.

— Черт, я не могу этого сделать. Я не могу.

— Твои шрамы. Они причиняют тебе боль?

Его челюсть напрягается, в глазах появляется презрение.

— Уже не так красиво, как раньше, не так ли?

— Что они с тобой сделали?

Блеск в его глазах доводит меня до слез, но он не отвечает. Поражение, которое я вижу в ответ, говорит о каждом нанесенном ему калечащем ударе. Что бы он ни перенес, это разрушило его, как морально, так и физически.

Он на мгновение закрывает глаза, когда слеза скатывается по шраму на его лице, и качает головой.

Я протягиваю руку, чтобы дотронуться до него, и он хватает мою руку, его глаза горят ядом. Он должен заметить Валдиса, и он отпускает меня. Большим пальцем я стираю след его слезы с его кожи.

— Они делали с тобой ужасные вещи.

Его глаза скользят по всему, кроме меня, как будто он не может смотреть на меня.

— Ты думаешь, я не знаю, что это такое? Жалкий трах. Бедный Кадмус. Давай трахнем его в утешение, чтобы ему стало лучше. Помочусь на тебя. Помочусь на вас обоих! Напряжение в его голосе несет в себе острую нотку гнева, которую он скрывает за стиснутыми зубами.

— Ты причина появления этих шрамов.

— Кадмус! Хватит! Голос Валдиса гремит у меня за спиной, и всплеск воды является сигналом о его намерении напасть, но я тянусь назад, чтобы остановить его, качая головой.

Слезы наворачиваются на мои глаза, и мне приходится отвернуться от Кадмуса, потому что, как бы сильно я ни хотела бросить эти слова ему в лицо, правда в том, что они причиняют боль. Я проглатываю комок в горле и шмыгаю носом.

— Какую бы боль я тебе ни причинила, прости. Я подхожу к нему и кладу руку ему на грудь, которая вздрагивает под моей ладонью. Как бы мне ни было больно смотреть в темноту его глаз, в глубине которых, вероятно, таятся ужасы, которые я даже представить себе не могу, я не отвожу от него взгляда.

— Тебе не нужно ничего говорить.

Первое свидетельство стыда мелькает на его лице. Дрожащий поток воздуха вырывается из его носа, когда он опускает голову, сквозь зубы вырывается всхлип. Я обвиваю его руками, прижимаюсь к нему и кладу голову ему на сердце. Каждая дрожь его мышц проходит через меня в постоянном ритме боли и страданий, и я обнимаю его крепче, позволяя ему сломаться.

Его массивные руки обхватывают меня, и он падает на колени, зарываясь лицом в изгиб моей шеи.

— Черт, — шепчет он.

— Я в такой заднице.

— Ты не такой. С тобой все будет в порядке. Я глажу его по бритой голове, целуя в макушку.

— Мы все снова будем в порядке.

Мы трое лежим у костра на расстеленных спальных мешках, Кадмус легко дышит, редкие подергивания его мышц говорят мне, что он заснул позади меня. Я говорю себе, что до того момента, как Кадмус поддался своим кошмарам, то, что произошло между нами, не было сексуальным. Это была не фантазия, а толика утешения, которое я могла дать мужчине, в жилах которого течет моя кровь. Тому, кто спас мне жизнь, избавив от кошмаров, которые, как я вижу, преследуют его. Я не знаю, что это за шрамы, и как бы сильно это меня ни беспокоило, я не могу заставить себя спросить его. Он уже не тот человек, которым был до того, как его забрали, хотя в этом можно быть уверенным.

Я надеюсь, что когда-нибудь я увижу эту коварную ухмылку на его лице и пойму, что этот человек, наконец, победил демонов, сражающихся внутри него. На данный момент я довольна тем, что он спит в том, что кажется некоторым уровнем покоя.

Валдис лежит на спине, снова глядя на звезды. Я думаю, это то, что я люблю в нем больше всего. Что такого сильного и властного мужчину, возможно, можно умерить нежными прикосновениями и вниманием к вещам, которые большинство из нас считает само собой разумеющимися. Он — самое необычное, что когда-либо случалось со мной за мои восемнадцать лет. И все же я испытываю необъяснимый страх потерять его. Может быть, чувство вины все еще живет во мне, но природа этого мира такова, что нужно брать, и почему-то я чувствую, что желание быть с ним вечно делает меня слишком жадной для этого.

Удивительно, что мы вообще влюбляемся. Иногда я думаю, что всех нас просто врожденно тянет к душевной боли. Иначе зачем бы мы осмелились влюбиться так глубоко, зная, какие последствия могут ждать впереди?

— Ты не злишься на меня? За то, что позволила ему прикасаться ко мне? Я бы не стала винить его, если бы это было так. Видя его с другой женщиной, я бы раздавила себя так, что я не могу даже начать понимать. Но потом я думаю о Ниле и пытаюсь представить, насколько другой она могла бы быть с кем-то вроде Валдиса. Как его успокаивающее прикосновение могло бы дать ей один миг света в темном мире, который в конечном итоге поглотил ее.

Ради нее я, возможно, тоже была бы готова пожертвовать одной ночью с ним.

— Моя любовь к тебе выходит за пределы плоти. За пределы разума. Ты ничего не можешь сделать, чтобы это изменить. Его губы прижимаются к моим, уверяя меня, утешая, как может только он, прежде чем его взгляд возвращается к небу.

Приступы паники бьются в моей груди. Мужчина не должен быть таким понимающим. Таким добрым и любящим. Это неуравновешенно из-за лет боли и потерь, которые я узнала.

— Что еще тебя беспокоит?

Я со слезами на глазах улыбаюсь его способности читать меня, даже не глядя.

— Я боюсь. Боюсь, что я могу любить тебя слишком сильно.

— Возможно ли это?

Я бы посмеялась над этим, но беспокойство внутри меня, кажется, удвоилось за последний час, когда я лежала рядом с ним.

— Ничто в этом мире не дается, только берется, и я боюсь, что тебя отнимут у меня. Мне это снится в кошмарах. И нет ничего, что было бы более болезненным, чем потерять тебя.

Он прерывает созерцание звезд, чтобы поцеловать меня в лоб.

— Понадобился бы весь ад, чтобы оторвать меня от тебя, и армия должна быть исключительной.

— Так и есть. Легион — самая большая армия, какая только есть.

Поднимая голову, он смотрит мне в глаза, пока все, что я хочу сделать, это утонуть в этом бушующем сером море.

— И они все равно не смогли удержать меня от тебя.

Я запрокидываю голову, чтобы поцеловать его, обещая себе, что не испорчу эти моменты с ним из-за вещей, которые я не могу контролировать.

— Как тебя звали раньше? До Калико?

— Сайрус. Прошло так много времени с тех пор, как я это слышал, это больше не кажется моим. Со вздохом он бездумно проводит пальцем вверх и вниз по моему плечу, вызывая мурашки там.

— Иногда я слышу, как моя мать зовет меня во снах. Но для меня это ничего не значит. Нет памяти. Нет смысла.

Я ничего не говорю в ответ и вместо этого наблюдаю, как он запрокидывает голову к небу, очарованный удивлением, светящимся в его глазах.

— Я никогда не думал, что снова увижу такие звезды, — говорит он.

— Если бы я не последовал за тобой, если бы я не встретил тебя, сомневаюсь, что когда-нибудь увидел бы снова.

Я улыбаюсь, проводя пальцем по его квадратной челюсти.

— Я рада, что ты последовал за мной. Я тоже поднимаю голову к небу. Если существует такая вещь, как Рай, я прикоснулась к нему.

В мире, который так много берет и ничего не дает взамен, я нашла причину быть благодарной Валдису.

Треск привлекает мое внимание к противоположной стороне костра, где стоит Титус, держа за уши полдюжины кроликов. Он дергает головой, и я слежу за направлением его взгляда в сторону Кадмуса, который не пошевелился, даже при звуке шагов Титуса. На вопрос в его глазах, молчаливо спрашивающий, в порядке ли Кадмус или нет, я торжественно киваю.

По правде говоря, я не знаю, будет ли с ним все в порядке. Я видела ужасы в своей жизни, подобные которым, я надеюсь, никогда больше не увижу, но все они не идут ни в какое сравнение с тем, что сейчас творится в голове Альфы.

Глава 34

Каким-то образом в этом скрытом раю проходят два дня. Мы проводим вторую половину дня, играя у водопада, тратя часы впустую, как дети, а ночи проводим, лежа под звездами.

То, что произошло с Кадмусом, не было ошибкой, теперь я уверена в этом, поскольку наблюдала, как он медленно восстанавливает связь в течение последних двух дней. Хотя у него все еще бывают моменты, особенно ночью, когда сны, кажется, переносят его обратно в те туннели. В те ночи он просыпается, выкрикивая мое имя, и обнимает меня, пока снова не засыпает. По большей части, однако, он несколько расслаблен, красота этого места творит свое волшебство с его душевным состоянием. Я надеюсь, что со временем мы все сможем оправиться от травмы, которую пережили вместе.

Я предложила себя ему не по необходимости и не потому, что Калико запрограммировал меня на то, чтобы эти люди делились мной. То, что я сделала для Кадмуса, было рождено из сострадания. Нечто за пределами плоти и фантазий. Концепция, которая была бы отвергнута в мире, в котором выросла моя мать, где сила человеческого прикосновения считалась глупой магией, приравненной к колдовству.

Кто-то может возразить, что именно так мы пришли в этот мир, где безудержная жестокость лишила нас таких базовых потребностей в контакте и привязанности. Единственное, что отличает нас от других животных, и без этого мы не более чем пустые оболочки, ожидающие, когда нас сметут. Может быть, мы эволюционировали в это насилие.

Этим вечером Валдис присоединился к Титусу в поисках еды, надеясь удвоить вознаграждение за наши путешествия, оставив меня с Кадмусом. Даже в моменты игры и смеха Валдис оставался всегда бдительным. Всегда наблюдал. Ждал. Как бы сильно мы ни полюбили этот маленький оазис, он настаивает, чтобы мы ушли с первыми лучами солнца.

Огонь потрескивает, когда я сижу рядом с ним, поджав ноги под себя, и наблюдаю, как Кадмус выходит из бассейна. Он стряхивает воду, прежде чем упасть рядом со мной на грязь, и я хихикаю, когда холодные капли с его тела осыпают меня.

Когда он устраивается рядом со мной, я толкаю его локтем в плечо.

— Как ты? Чувствуешь себя лучше?

— У меня бывают моменты… трудно отличить, что реально, а что сон. Как здесь. Прямо сейчас с тобой. Я жду, когда мир расколется, превратившись в темную, похожую на пещеру дыру, и засосет меня внутрь.

— Правдоподобие.

— Что?

— Когда умер мой отец, у меня тоже были ужасные сны наяву. Клянусь, иногда я видела его, как мираж в пустыне. Моя мать сказала мне, что если мой отец когда-либо говорил мне это слово в одном из моих снов, то, скорее всего, это был не он, потому что он не мог ни произнести, ни знать значение этого слова.

Кадмус улыбается этому и кивает. — Veri … simi …

— Правдоподобие.

— Правдоподобие. Он повторяет слово и поднимает колено, опираясь на него локтем.

— Итак, как это помогает мне?

— Это не для тебя. Это для меня. Если я когда-нибудь спрошу, все ли с тобой в порядке, и ты скажешь мне это слово, я буду знать, что это действительно ты там, внутри. Предполагая, что ты помнишь, как это сказать. Я провожу пальцем по щетине волос у него на голове.

— Если нет, я буду знать, что нужно заключить тебя в объятия и держаться за тебя, пока ты не вернешься.

Его улыбка растягивается, и он переплетает свои толстые пальцы с моими.

— Правдоподобие.

Звук эхом разносится по каньону, и я вскидываю голову.

Кадмус, кажется, тоже это услышал, поскольку он наклоняется вперед, осматривая воды.

Снова раздается другой звук, очень похожий на первый, похожий на отдаленный рев, и я внимательно прислушиваюсь, гадая, человек ли это. Слева от меня раздаются шаги, шлепающие по воде, и я останавливаюсь, наблюдая за фигурой, спотыкающейся о лагерь.

Грудь вздымается, Титус спотыкается, падает на землю и поднимается на ноги. Когда он приближается к огню, я замечаю кровь, поблескивающую на его теле.

— Титус? Где Валдис? Я ищу за ним, но там ничего, кроме пустой темноты.

— Где он? Где Валдис?

Его лицо искажается таким образом, что у меня сводит живот от ужаса. Ужас пульсирует в моих венах, и при звуке приближающихся шагов я инстинктивно отступаю.

Нет. Пожалуйста, Боже, нет.

В поле зрения появляются пять солдат Легиона, и когда они приближаются, Кадмус толкает меня за спину. У всех пятерых оружие и те копья, которыми они пользуются еще в Калико, чтобы усмирить альф.

Те, которые они, должно быть, вонзили в Титуса, потому что он покачивается на коленях, пока не падает в грязь.

Мое сердце колотится о ребра, так как нет никаких признаков Валдиса.

— Где он! Что вы, ублюдки, с ним сделали?

Между солдатами появляется мужчина поменьше ростом, при виде которого по моим мышцам пробегает паника. Одетый в ту же черную форму, что и солдаты, доктор Тимс почти неузнаваем, если бы не его змеиная улыбка.

— Добрый вечер. Он оглядывает лагерь, и его глаза-бусинки за тонкими стеклами очков снова останавливаются на мне.

— Прекрасное место, которое вы выбрали для лагеря.

— Где он? — Спросил я.

— Кто, Валдис? Он возвращается в Калико.

Ужас скручивает меня изнутри. Слезы наворачиваются на глаза, когда мир вокруг меня становится тяжелым, и я опускаюсь на колени.

— Нет. Кажется, что вся вселенная обрушилась на меня, и я задаюсь вопросом, не лучше ли мне не бороться с ними. Что я тоже позволила им отвезти меня обратно в то место, потому что, по крайней мере, я была бы рядом с ним. Даже если им доставляет удовольствие мучить нас двоих, держать нас порознь, я буду рядом с ним.

— Где Нила?

Я не отвечаю ему сразу, в моей голове крутятся многочисленные сценарии, выложенные передо мной: сдаться, заставить их убить меня и унести воспоминания о Валдисе с собой в могилу, или бежать.

— Где она! Раскаты грома в его голосе эхом разносятся по каньону, и, обезумев от шока, я поднимаю на него взгляд.

— Мертва.

— Мертва, — вторит он и поворачивается к офицерам, кивая.

Они приходят в движение, и когда они приближаются, Кадмус замахивается, сбивая одного из солдат с ног. Четверо других бросаются вперед, тыча копьями, в то время как он прижимает меня к стене позади нас.

— Стоп! Стоп! Хорошо! Я не буду драться! Кадмус поднимает руки вверх, снова подергиваясь.

О Боже, нет. Я не могу позволить себе потерять его из-за этого. У меня не хватит сил сражаться в одиночку.

Он опускает голову, отворачиваясь от солдат в той же покорной позе, что и тогда, когда мы вернулись в лагерь мародеров, но на этот раз он шепчет:

— Правдоподобие.

На меня обрушивается волна облегчения, быстро заглушаемая солдатами, которые уводят его от меня.

Доктор Тимс делает шаг вперед, и я прижимаюсь спиной к стене, мне некуда идти. Темнота летит мне в лицо, и сильный удар по щеке заставляет меня упасть на землю.

Несмотря на головокружительную боль в челюсти, я поднимаю глаза и вижу, как доктор Тимс оглядывается на Кадмуса, который стоит по бокам от других солдат, подергиваясь и дрожа.

Его холодные глаза снова поворачиваются ко мне.

— Он, конечно, не тот солдат, которым был раньше, не так ли?

— Он никогда не был таким, — поправляю я, снова поднимаясь на ноги.

— В этом проблема, не так ли? Вы сами не могли их контролировать.

— Сейчас он кажется мне вполне контролируемым.

— Потому что ты разрушил его разум. Ты обманул его галлюцинациями.

— Что бы ни сработало. Доктор Тимс, скрестив руки за спиной, расхаживает передо мной.

— Ты, с другой стороны, слаба. Ничего похожего на Нилу. Или твоей сестры, если уж на то пошло.

— Что ты можешь знать о моей сестре? Она мертва.

— Возможно.

— О чем ты говоришь?

— Ты уверена, что хочешь открыть эту коробку, Кали? Правда немного тревожит.

Мысли вихрем проносятся в моей голове, возвращая меня к ночи, когда Медуза призналась, что Брайани умерла в тот день.

— Ее убило огнестрельное ранение.

— Ее ранило выстрелом. После этого у нее практически отнялся мозг, так что в некотором смысле, я думаю, вы не совсем неправы.

Холодное, болезненное чувство поселяется у меня в животе и ползет вверх по позвоночнику, когда его слова начинают распутываться в моей голове. Он такой же ненормальный, как любой из докторов в Калико, но единственный, кто сказал мне немного правды. И что-то подсказывает мне, что эта правда будет преследовать меня больше, чем ложь.

— Что ты сделал?

— Видишь ли, когда нормальная женщина забеременела от Альфы, она неизбежно умирает. Мы наблюдали это снова и снова с бесчисленным количеством испытуемых женского пола. Твоя сестра заботилась об этих женщинах. И она очень привязалась к ним. Она верила в наши поиски лекарства. Итак, в качестве оды ей мы решили попробовать другой подход, оплодотворив женщину, находящуюся без сознания. Тот, чей мозг не мог производить те же белки.

Первая дрожь ярости змеится по моей коже, вскипая в венах, пока я наблюдаю, как он снова расхаживает по комнате.

— К нашему удивлению, она была первой пациенткой, у которой роды начались в конце третьего триместра. К сожалению, ребенок родился мертвым, и вскоре после этого она умерла.

— Она была ребенком! Вы монстры! Вы гребаные убийцы! Кипучая ярость взрывается внутри меня, и я бросаюсь к нему. Дыхание вырывается из моего горла, когда его ладонь врезается в мой пищевод, и твердый камень врезается в мой позвоночник, когда я падаю спиной на каменную стену позади меня.

— В этом разница между вами двумя. Она не вела себя как дикарка. Пальцы впиваются в мое горло, он сжимает сильнее, голова кружится от недостатка кислорода, я смотрю, как предметы плывут перед моими глазами.

— Иди к черту, — говорю я сквозь стиснутые зубы.

Костяшки пальцев ударяются о мою скулу, посылая боль через носовые пазухи в виде удара, которого я не ожидала.

— Ты всего лишь слабая девочка. Жалкая. Если бы ты приняла на себя ту пулю, мир стал бы от этого лучше.

В моей челюсти пульсирует боль, и я смаргиваю слезы.

— Может быть и так. Но вы кое-что забыли, доктор. Меня защищают три самых могущественных Альфы в мире.

Улыбка растягивается на его лице, он оглядывается через плечо, вызывая смех у солдат позади него, прежде чем вернуть свой взгляд ко мне.

— Теперь ты ничем не защищена.

Медленно и незаметно я киваю в сторону Кадмуса, который стоит позади него в притворной преданности, и в следующий миг рука доктора вырывается из сустава с влажным звуком отрываемого от костей мяса. Так же легко, как выдергивать плодоножку из подгнившего фрукта.

С воплем агонии тело доктора валится на землю передо мной, где он корчится в луже собственной крови. Его рука лежит сбоку от него, насмехаясь над его тщетной попыткой дотянуться до нее.

— Скажи мне еще раз, насколько я слаба.

К тому времени, как я снова обратила свое внимание на Кадмуса, он уже убил троих из пяти солдат Легиона — некоторых заколол их копьями, чьи головы валяются на земле. Я смотрю, как он вонзает копье в живот одного из солдат. Мужчина на мгновение замирает, покачиваясь на ногах, прежде чем внутренние органы вываливаются на грязь под ним, и он падает.

Когда Кадмус приближается к последнему, я, пошатываясь, направляюсь к ним.

— Подождите. Перешагнув через доктора Тимса, все еще стонущего и извивающегося, как червяк, попавший под крючок, я приближаюсь к солдату. Я улавливаю дрожь его тела и ужас в его глазах, учащенное дыхание, которые говорят мне, что он боится смерти так же сильно, как и все мы.

— Он отвезет нас к Валдису. Он проведет нас внутрь. И если у него не получится, он пострадает больше, чем кто-либо другой.

Мысли о Валдисе и пытках, с которыми он неизбежно столкнется, когда вернется туда, вызывают новые слезы на моих глазах. Дыра, такая же пустая, как и мои надежды, пока я в ловушке в этом месте, горит в моей груди, когда я тянусь за ножом, прикрепленным к поясу солдата. Я представляю, как лезвия безжалостно вонзаются в Валдиса. Цепи впиваются в его кожу, удерживая его.

Я пробираюсь туда, где доктор Тимс ползет, опираясь на здоровую руку, как будто у него есть хоть какой-то шанс выбраться. Наступая ногой на его окровавленную культю, я смотрю, как он падает на спину, его крики разносятся по каньонам.

— Я помню одну вещь во время моих страданий. Боль ощущалась так, словно ножи вонзались мне в живот. Трудно поверить, что Нила терпела это несколько дней. Возможно, если бы вы знали, каково это, вы бы тоже не выдержали, наблюдая за этим.

Я опускаюсь на колени рядом с ним и вонзаю лезвие ему в живот.

Следует еще один крик.

Поворотом запястья я вонзаю лезвие ему в живот, и он сворачивается калачиком, не в силах остановить боль. Такой же беспомощный, каким, должно быть, чувствовала себя Нила, привязанная к кровати.

— Я понимаю, почему ты был так жесток. Мои губы кривятся в слезливой улыбке, когда мне приходит в голову, глядя на его разинутые губы и потрясенное выражение лица, как можно получать удовольствие, наблюдая за страданиями другого.

— Теперь я понимаю.

Глава 35

Я сижу между двумя Альфами, пока Титус ведет машину через пустыню по тому же знакомому маршруту, по которому мы добирались до рая. Я должна была знать лучше. Рай — это иллюзия в нашем мире, мираж, в который верят только глупцы и по-настоящему помешанные. Как нелепо думать, что нечто столь прекрасное, столь нетронутое будет в безопасности от рук, стремящихся уничтожить. Те же руки, которые отрывали детей от матерей. Мужей от жен. Жизнь от живых. Теперь я знаю, каково это — бояться чего-то так сильно, что тебе нужно это уничтожить.

Грузовик трясет нас по пересеченной местности, и я бросаю взгляд назад, где мы хранили солдата Легиона в одной из серебряных коробок. Рядом со мной Кадмус потирает костяшки пальцев, все еще испачканные в крови, глядя в разбитое окно рядом с ним.

Мысль о том, что мы так близки к свободе, так близки к блаженству, выбивает из колеи, когда мы движемся в противоположном от нее направлении. Возможно, мы подошли ближе всех в этом мире. И, возможно, Бог счел нужным вмешаться за наши грехи.

Хотела бы я верить во что-то настолько праведное, но тогда мне пришлось бы поверить, что место, из которого мы сбежали, было создано по воле Бога. Что наш зараженный болезнью мир — не что иное, как сфера его гнева.

И я не могу придумать ни одной причины, ни Бога, ни человека, по которой кто-то мог бы быть таким жестоким и неумолимым.

Я думаю о том, что Валдиса отправили в те туннели в варварской попытке наказать его за побег, и я знаю, что последовала бы за ним. Я не могла оставить его там одного. Я бы прошла через ад, чтобы найти его.

Над пустыней опускаются сумерки, когда Титус сворачивает на грузовике на стоянку полуразрушенного здания.

— Нам нужно сэкономить немного бензина, — говорит он, выключая двигатель.

— На потом.

— А если после не будет? Я спрашиваю.

Он сидит задумавшись на мгновение, затем вытаскивает ключ из замка зажигания.

— Это час пешком. Мы встретимся здесь, — говорит он, игнорируя мой вопрос.

Мы втроем выбираемся из грузовика и открываем серебряную клетку в кузове, где все еще дрожит солдат. Из ящика с припасами я достаю бинокль, воду и одно из немногих ружей, которые мы стащили у павших солдат, в то время как Титус выталкивает солдата из задней части машины.

Со свежими припасами мы начинаем наш обратный путь в Калико.

Обратно в пасть ада.

Высокий склон холма обеспечивает укрытие, пока мы лежим на песке, направив бинокль на вход в госпиталь, где в исступлении суетятся солдаты.

Я передаю бинокль Кадмусу.

— Что происходит?

Никаких признаков Валдиса, и я предполагаю, что они уже затащили его обратно внутрь, но шум внизу наводит на мысль, что солдаты к чему-то готовятся. Я поворачиваюсь к солдату, который сидит связанный с кляпом во рту рядом с Титусом.

— Ты знаешь, что там происходит внизу?

Он отчаянно трясет головой, и я снимаю ткань, которая засунута ему в рот, указывая на то, что выглядит как пылающий муравейник.

— Может быть, атака? П-п-мы получили… сообщение о нападении. От р-р-повстанцев.

Я снова беру бинокль и осматриваю солдат, которые, похоже, собирают припасы, несут оружие и боеприпасы, как будто то, что он сказал, правда.

Облегчение пульсирует во мне вместе со взрывом смеха.

— Они нервничают. Посмотри на них. Мечутся вокруг. Они чего-то боятся. И если это так, то они, несомненно, используют все возможные средства защиты. Включая Валдиса.

— Мы должны вытащить его оттуда.

— Они схватят тебя и бросят в камеру, как только ты приблизишься. В голосе Титуса слышны мрачные нотки, когда он смотрит в сторону беспорядков, происходящих внизу.

— Лучше подождать.

— Чем дольше мы ждем, тем быстрее они бросают его в эти туннели умирать! Срочность, бьющаяся в моих мышцах, не может скрыть слез, с которыми я боролась, сдерживая весь путь сюда.

— Я не позволю ему умереть там, внизу, в одиночестве. Я не оставлю его. Рыдание сжимает мое горло, желая вырваться на свободу, но я проглатываю его обратно.

— Я умру тысячу раз.

Титус опускает взгляд, в его хмуром взгляде читается раскаяние.

— Прости. Я не хотел…

Сирена, которая напоминает мне об открывающихся серебряных коробках, но громче, возвращает мое внимание ко входу в больницу. С такого расстояния я слышу роботизированный голос женщины, гремящий над территорией под нами, но я не могу разобрать, что она говорит.

— Что происходит? Я поворачиваюсь к солдату, который наблюдает без бинокля, его лицо бледнеет.

— Что происходит?

— Мой брат… мой брат там.

Взгляд его глаз, расширенных от ужаса, и быстрое поднятие и опускание этой груди вызывают укол ужаса внизу моего живота.

— Что. Происходит.??????????? Мой голос срывается, когда мое внимание переключается с его лица на суматоху.

— Нарушение безопасности. Я должен … Я должен идти. Я должен пойти помочь ему. Он делает шаг вперед, но Кадмус отталкивает его назад.

— Что это значит? Что происходит?

— Двери будут плотно закрыты. Ничто не войдет или не выйдет, когда они это сделают.

— Мы можем войти через другой вход. На причале.

Его внимание рассеивается, и когда он снова смотрит на меня, его глаза полны слез.

— Все двери будут запечатаны. Это мера безопасности, чтобы мутации не смогли вырваться наружу.

Я бросаю взгляд обратно на больницу, и в тот момент, когда я безмолвно пробираюсь вперед, меня дергают назад.

— Отпусти меня! Я бью Титуса ногой, который тянется к другой моей лодыжке. Моя нога соприкасается, но безрезультатно.

Альфа хватается за мою ногу и тянет меня назад.

— Калитея! Смотри! — рычит он, вручая мне бинокль, одновременно прижимая меня к песку.

Дрожащими руками я направляю бинокль на вход, где мутанты и Альфы выливаются из серебряных дверей. Темное небо озаряется вспышками выстрелов и любыми более крупными боеприпасами, к которым они прибегли, пока солдаты пытаются сдержать существ. Дверь начинает сдвигаться, и паника подступает к моему горлу, стуча в ушах.

Солдат рядом со мной кричит, но все это приглушено видом передо мной. Пламя отражается от серебряной двери. Хаос. Тревожное чувство, что я, возможно, никогда больше не посмотрю в эти бурные серые глаза. Что я, возможно, никогда не проведу пальцами по его теплой, покрытой шрамами коже. Или не услышу, как его сердце бьется в такт моему.

Рыдания разрывают мою грудь, когда я смотрю, как появляются две фигуры, мужчина несет женщину на руках, но это не Валдис. В тот момент, когда они входят в двери, они закрываются.

Незнакомый звук разрывает мое тело, такой мучительной высоты я никогда раньше не слышала, и Титус заключает меня в объятия, прижимая к себе, пока я изгоняю это ужасное страдание.

— Валдус! Я хватаю Альфу когтями и бью кулаком, пытаясь освободиться от него.

— Пусти меня к нему! Пусти меня!

В тот момент, когда он отпускает меня, я бегу навстречу хаосу, иссушающий пустынный жар обжигает мою грудь.

Взрыв швыряет меня в грязь, сотрясая землю подо мной. Языки пламени поднимаются во тьме к небу, перекрывая крики людей внизу. Ослабев от поражения и тоски, я опускаюсь на колени и сквозь слезы наблюдаю, как мой мир сгорает вокруг меня дотла.

Вдалеке пара снизу бежит по минному полю из взрывов, за ними по пятам следуют Рейгеры и Альфы.

К ожидающему грузовику.

Брезент отлетает назад, когда они забираются на его пандус, и я замечаю знакомые лица. Две девушки из моей казармы. И Кенни, Кенни Роз, убегающий с ними.

Они отъезжают от Рейтеров, которые гонятся за грузовиком, и мой взгляд снова падает на вход. Краем глаза я наблюдаю, как Рейтеры обращают свое внимание на меня, но я не двигаюсь. Я не бегу. Вместо этого я смотрю вперед и жду, когда они разорвут меня на части.

Бешенные приближаются ко мне всего на несколько футов, размахивая искалеченными руками и скрежеща зубами, но им не удается пробить защитный ореол Кадмуса и Тита. Я слишком измотана, чтобы понять, почему они не атакуют вдвоем по обе стороны от меня, но по мере того, как все больше их кружит вокруг нас, держась на расстоянии от того места, где я сижу рядом с солдатом, меня начинает меньше волновать, что может произойти, если им удастся прорваться и утащить меня.

Ничто не может быть более болезненным, чем наблюдать, как закрываются эти двери.

Ничто не может быть более мучительным, чем слышать звук собственного сердца, умирающего в моей груди.

Глава 36

Я перешагиваю через обломки и пепел, разбросанные перед серебряными дверями, которые, кажется, становятся больше по мере моего приближения. Кроме нескольких Бешенных, которые питаются телами мертвых, в этих руинах нет других признаков жизни.

Поднимается дым, там, где всю ночь горели костры, в то время как я бездумно наблюдал за происходящим сквозь рычание и щелчки окружающих, разъяренных Рейтеров, пока Титус и Кадмус не отбились от них. Запах горелой плоти и выстрелов витает в воздухе, когда я перешагиваю через наполовину разделанные туши и мусор. Когда я, наконец, достигаю дверей, все мое тело дрожит, и я смотрю на непреодолимый барьер, где ни одна трещина не дает мне никакой надежды прорваться.

Протягивая руку, я чувствую жар утреннего солнца, отражающийся от стали, и в тот момент, когда мои кончики пальцев соприкасаются, я позволяю ожогу напомнить мне, что это не просто кошмар. Я прижимаюсь щекой к тыльной стороне ладони. К могиле, в которой заперта мой любимый Валдис.

— Правдоподобие, — шепчу я и закрываю глаза от слез. В наступившей тишине я прислушиваюсь к Валдису на другой стороне, как будто я могу услышать, как он зовет меня оттуда. Как будто есть хоть какой-то шанс, что он может знать, что я здесь.

Я здесь!

Там ничего нет.

Никаких доказательств того, что на другой стороне больше жизни, чем здесь, словно две пустые половины, разделенные одним барьером.

— Валдис. Звук его имени на моем языке — горько-сладкая песня боли и любви, и я понимаю, как эти двое стали для меня одним и тем же. Все, что я любила, было омрачено болью, как будто одно не может существовать без другого.

Мои мысли переносятся в прошлые дни, когда я сидела в его камере, в ужасе от него и убежденная, что у меня нет ни малейшего шанса узнать, каково это — быть под его опекой. Быть защищенной им. Мучительные воспоминания о его руках на моем теле и ровном биении его сердца у моего уха дразнят мое и без того разбитое сердце.

Жаль, что я не могу вернуться к моментам вчерашнего вечера, когда он поцеловал меня перед уходом. Тогда я бы сказала ему остаться со мной. Я бы умоляла его покинуть этот иллюзорный рай, и мы могли бы лежать под звездами еще одну ночь. Но время и любовь — преступники, которые никого не щадят, даже самых страстных. Время — это вор, который приходит ночью, бесшумно крадя настоящее.

А любовь — убийца сердец.

Кто-то толкает меня локтем в бок — Кадмус несет узкий кусок металлических обломков, и я отступаю назад, чтобы дать ему возможность провести руками по поверхности в поисках щели — одной маленькой трещинки в двери.

— Ты не откроешь это. Голос солдата мрачен, на нем все еще сказываются слезы, которые он выплакал большую часть ночи из-за своего младшего брата.

— Это предназначено для того, чтобы не открываться. На тренировках нам говорят… если когда-нибудь произойдет нарушение безопасности, будь благодарен, что тебе посчастливилось стоять по другую сторону, потому что, если это не так, ты, скорее всего, уже мертв. Его голос срывается, и он опускает голову, вытирая опухшие глаза.

— Должен быть способ проникнуть внутрь. Должен быть.

Качая головой, он принюхивается.

— Нет. Компьютер выключается внутри. Он безотказный.

— Компьютеры управляют дверями?

— Выключен. Как я и сказал.

— Но компьютер можно снова включить. Я видела как это произошло в ночь нашего побега. Он снова включился.

— Кто-то должен его включить. Изнутри. Довольно сложно сделать, когда нет входа.

Кадмус ударяет металлом по двери снова и снова, пока металлолом не сгибается и не скручивается в форму, которая уже не та, что была.

— В любом случае, это не имеет значения. Солдат отбрасывает маленькую веточку, которой он последние полчаса рисовал круги в золе.

— Они все мертвы.

Боль пробивается сквозь черноту внутри меня, и я падаю перед ним на колени, хватаясь за его рубашку.

— Они не мертвы! Ты слышишь меня? Они не мертвы! Я собираюсь найти способ проникнуть внутрь! И если ты не закроешь свой чертов рот, я запечатаю его, как эту чертову дверь!

Широко раскрыв глаза, он отводит свое лицо от моего, уставившись на меня так, словно я сошла с ума. Возможно, он думает, что я всего лишь глупый дикарь, но мне все равно. Отпуская его рубашку, я отталкиваюсь от него, поднимаюсь на ноги и отступаю.

— Я видела Кенни в том грузовике. Если здесь есть хоть один человек, который хорошо знает компьютерную систему, то это он.

— Повстанцы, вероятно, уже давно ушли.

— Может быть, так оно и есть. И мы обыщем всю эту пустыню и за ее пределами, пока не найдем их. Сколько бы времени это ни заняло. Я не остановлюсь, пока мы не откроем эти двери.

— По другую сторону этой стены есть община, Кали. Может быть, у тебя есть шанс начать все сначала. Кадмус не поворачивается ко мне лицом, когда бросает изогнутый металл на землю.

— Ты могла бы ни за чем не гоняться. Он вполне может быть уже мертв.

Сквозь новые слезы я качаю головой, и только боль, сквозящая в словах Кадмуса, удерживает меня от того, чтобы выместить на нем свое разочарование.

— Я хочу увидеть сама. Я обещала ему, что никогда не брошу его, Кадмус. И я не брошу.

Сзади доносится шум, когда Титус отрывает голову Рейтера, ковыляющему к нам.

Переключая свое внимание обратно на Кадмуса, я сжимаю челюсти, решительно, когда новый план становится ясно виден.

— Мы найдем повстанцев. Мы найдем Кенни. И мы убиваем любого, кто пытается встать у нас на пути.

Оглядываясь через плечо, Кадмус кивает.

— Мы найдем его.

Та малая надежда, что осталась во мне, сияет достаточно ярко, чтобы придать мне смелости встретить лицом к лицу все возможности, которые ждут впереди. Это дает мне повод просыпаться утром, когда я знаю, что реальность только разорвет меня на части.

Он дает мне направление, когда мир выходит у меня из-под контроля.

И я молюсь, чтобы, в конце концов, это дало мне силы выстоять, если я потерплю неудачу.

Пожалуйста, подумайте о том, чтобы оставить отзыв. Длинный или короткий, ваш отзыв всегда ценится, и наряду с рассказом другу о книге это самый замечательный подарок, который вы можете сделать автору ❤️

Kings of Carrion, продолжение Calico Descending, появится в продаже 3 декабря 2019 года!

Тем временем продолжайте прокручивать, чтобы ознакомиться с другими моими историями.

Спасибо, что прочитали.

ГРЯДЕТ 3 декабря 2019 года

ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЙ ЗАКАЗ ТРЕТЬЕЙ КНИГИ

ПРИМЕЧАНИЕ: Это название будет доступно на всех платформах только до 10 декабря.

Обязательно зарезервируйте свой экземпляр!

Другие книги Кери Лейк

СЕРИЯ «МСТИТЕЛИ»

РИКОШЕТ

ОБРАТНЫЙ ЭФФЕКТ

БЕССТРАШНЫЙ

БАЛЛИСТИЧЕСКИЙ

СЕРИЯ РАСПУСКАНИЯ МОЖЖЕВЕЛЬНИКА

РАСПУСКАЮЩИЙСЯ МОЖЖЕВЕЛЬНИК

УБЫВАЮЩИЙ СИТЕЦ

КОРОЛИ ПАДАЛИ

СЕРИЯ «СЫНЫ ГНЕВА»

ДУША ОТОМЩЕНА

ДУША ВОСКРЕСЛА

ДУША ПОРАБОЩЕНА

ДУША ИСКУПЛЕНА

ПАДШИЕ (ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЙ продукт SONS OF WRATH)

ДУЭТ ПЕСОЧНОГО ЧЕЛОВЕКА

НОКТЮРНЫ и КОШМАРЫ

РЕКВИЕМ и ГРЕЗЫ

СТАНДАРТНЫЕ

ЭФФЕКТ ПУЛЬСАЦИИ

Подпишитесь на рассылку новостей Keri, чтобы получить шанс выиграть анонсы предстоящих выпусков!

Об авторе

Кери Лейк — автор мрачных романов, специализирующаяся на борьбе с демонами, мести и злобных поворотах событий. Ее истории суровы, с антигероями, которые идут по грани хорошего и плохого, и дерзкими героинями, которые ставят их на колени. Когда она не пишет книги, ей нравится проводить время со своим мужем, дочерьми и их непокорным лабрадором (который ни черта не забирает). Она предпочитает крепкий кофе и альтернативную музыку, любит хорошее красное вино и имеет небольшое пристрастие к темному шоколаду.

Content

Лэйк Кери Падение Калико

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36