Влад Тепеш

Колыбельная для бронехода. Том 1

Предисловие, дисклеймер, благодарности

Предисловие, дисклеймер, благодарности и полезная информация для читателя.

Данное произведение не является фанфиком на «Armored trooper VOTOMS» и не заимствует ни вселенную, ни время, ни персонажей, так что если вы не знакомы с этой вселенной — ничего страшного.

Однако моя книга разделяет с «ВОТОМами» концепцию, в которой боевые роботы — серийное оружие, и управляют ими не «обычные японские школьники», а суровые парни в армейских ботинках.

Впрочем, хоть моя книга и является самостоятельным произведением, было бы глупо отрицать тот факт, что без «ВОТОМов» и «Бронебойщика Меллоулинка» ее не было бы тоже.

А потому я выражаю безграничную благодарность:

Рёсукэ Такахаси — за «ВОТОМов»

Такэюки Канда — за «Бронебойщика Меллоулинка»

Рёсукэ Такахаси и Исозаки Такеси — за песню «Железная Колыбельная» (“Tetsu no Lullaby”)

И особенно…

Йодзи «Джорджу» Янаги — за ее исполнение. Спасибо, Джордж, ты заменил мне музу. Покойся с миром.

01. Убить "Кентавра"

Вокруг лишь железные фигуры, сколько хватает глаз,

Сверху на нас безжалостно льется багровый дождь.

Тяжело дыша, мы продолжаем шагать по опустошенной земле.

Наше прошлое уже ничего не значит для нас,

Мы — пустышки.

И звенящие вдалеке железные барабаны

Поют нам адскую колыбельную.

Мы уже ничего не чувствуем, теряя друзей одного за другим.

Мы — пустышки.

С трудом переставляя ноги, бессмысленно отбрасываем тени на выжженную землю.

Все, чего мы хотим — пережить этот ад…

…Или хотя бы дожить до завтра.

Но звенящие вдалеке железные барабаны

Поют нам нашу колыбельную.[1]

«Tetsu no Lullaby»

* * *

Дверь палаты открылась, пропуская полковника, а с ним еще одного офицера, мне незнакомого.

— Как самочувствие, Кирин? — спросил полковник.

Я положил планшет на тумбочку.

— Лучше, чем вчера, господин полковник. Сегодня была последняя пересадка, завтра снимут последние лоскуты синтекожи, потом еще неделю-другую поваляться.

— Рад слышать. Это лейтенант Радонич, из отдела внутренних расследований. У него есть несколько вопросов… по поводу событий двадцать седьмого числа.

— Да-да, конечно.

— Спасибо, — кивнул Радонич полковнику, достал из папки планшет и сел так, чтобы ему было хорошо видно мое лицо.

— Приветствую, сержант. Вы хорошо помните те печальные события?

— Конечно.

— Можете рассказать, что именно случилось после того, как вы обнаружили «Кентавра»?

— М-м-м… можете повторить свой вопрос, господин лейтенант?

— Я спрашиваю, что именно произошло, начиная с тринадцать-двенадцать, то есть с того момента, как вы сообщили по рации, что обнаружили неприятельского «Кентавра»?

— Я понял. Можете повторить свой вопрос еще раз?

Вот тут он уже на пару секунд завис, а потом четко и раздельно сказал:

— Что именно в моем вопросе вам непонятно, сержант Ковач?

— Мне абсолютно понятен ваш вопрос, господин лейтенант. Я просто попросил вас повторить его.

— Кирин, не выдрючивайся, — одернул меня полковник.

— Прошу прощения. Просто майор, который приходил позавчера, задал мне этот же вопрос в разных формулировках четыре раза, хотя исчерпывающее описание тех событий содержится в моем рапорте. Вот я и подумал, что господам из отдела внутренних расследований просто нравится задавать этот вопрос снова и снова. Вот я и решил подсобить, дав повод задать его много раз подряд…

— Кирин, в рот тебе ноги, ты можешь быть серьезен?!

— Как пожелаете, господин полковник. — Я повернул голову к следаку и сказал: — ладно, давайте серьезно. Вы помните Устав?

Лейтенант напрягся и кивнул:

— Помню.

— Второй параграф, первая строчка, четвертое слово — какое?

— Э-э… м-м-м…

— «Обязуется». Лейтенант, я помню весь Устав наизусть, слово в слово, от начала и до конца. Эйдетическая память. Также я помню слово в слово и свой рапорт. И буду помнить его слово в слово завтра, послезавтра, через месяц и через двадцать лет. Когда я отвечаю на вопрос — помню свой ответ всю жизнь. Это значит, что вы можете задать один и тот же вопрос сто раз и сто раз получите идентичный ответ. И если, предположим, я написал в рапорте неправдивую информацию — поймать меня на расхождении показаний вы все равно не сможете. Ни сейчас, ни через двадцать лет. Потому давайте вы не будете терять понапрасну свое время и тратить мое, задавая по многу раз один и тот же вопрос?

Однако следак оказался хитрее, чем я думал, и включил режим «своего парня».

— Э-э-э… сержант, я и не собирался вас на чем-то ловить, я вас ни в чем не подозреваю. Вы написали рапорт, полковник Маслов написал на его основании представление к высшей воинской награде, и по правилам такой случай должен быть расследован с составлением отчета. Бюрократия, чтоб ее. Просто майор Вукович вчера уехал расследовать какое-то экстренное дело, это расследование передали мне, при этом майор не потрудился оставить мне свои материалы, так что мне вот приходится все с нуля… Я прочитал ваш рапорт, но в нем есть не совсем понятные места, которые как-то от меня… ускользнули.

— Что именно?

— Во-первых, командир батареи, огонь которой вызвал на себя Малевич, в рапорте написал, что слышал в рации ваш голос, а не Малевича, хотя радиометка сигнала принадлежала Малевичу.

— Ну и? Можно подумать, он знает наши голоса наизусть. Радиопомехи делают все голоса похожими, если что.

— Во-вторых, катапультное кресло Малевича несет следы повреждений, которые не оставляют шансов пилоту, в нем сидевшему.

— Так Малевич и погиб, если что.

— Ага. Но то, что от него осталось, было найдено в одном месте, а катапультное кресло — в паре сотен метров. Как такое могло случиться?

Я засопел.

— Так в моем рапорте содержится исчерпывающий ответ на этот вопрос, если что.

— Не-а.

— Ага.

— Ну, значит, я невнимательный, — сказал Радонич, — потому что не нашел там объяснения этого парадокса.

— Так его там и нет.

— А только что вы сказали, что есть, и я записал это на диктофон.

— А, так значит, все-таки ловите, да? Нет, я сказал, что рапорт содержит ответ на вопрос «как такое могло случиться?». При этом я не говорил, что этот ответ объясняет парадокс.

Следак заиграл желваками.

— Сержант, вы издеваетесь?

— Нет. Отвечаю на ваши вопросы так, как вы их задаете. И сейчас еще раз, для самых бронелобых, повторю то, что написано в моем рапорте. Примерно в тот момент, когда Малевич вызывал огонь на себя, у меня в кабине бушевал пожар, а я пытался вручную запустить заклинившую катапульту. И меня занимал только один вопрос: что случится быстрее, я катапультируюсь или получу второе попадание. А если не получу, то удастся ли мне катапультироваться или я просто сгорю к чертям собачьим. При этом у меня уже сгорел кабель подключения нейрошлема, так что я был полностью слеп и не знал, что происходит снаружи. И даже если бы я захотел выглянуть через смотровой прибор — я не смог бы этого сделать, потому что амбушюр визора уже горел ясным пламенем, как и почти все в кабине. Именно поэтому нет ни малейшего смысла спрашивать меня о последних секундах Малевича: я не знаю. Я в этот миг горел в собственном бронеходе и по этой причине совершенно не интересовался внешним миром.

Повисла тишина, а затем лейтенант заметил:

— Вы везучий парень, сержант. Вы оказались заперты в пылающей кабине с заклинившей катапультой. Ваш бронеход выгорел дотла, а вы отделались легкими ожогами менее чем двадцати процентов тела. Всего две незначительные пересадки кожи. Везение сказочное, я бы сказал.

— Я просто успел катапультироваться, — ответил я, пожав незабинтованным плечом, — что тут странного?

— В том, что вы катапультировались — ничего. Но при этом вы составляете рапорт, из которого следует, что огонь на себя вызвал ваш напарник, чье кресло пробито осколками и валяется хрен знает где, а он сам — в другом месте, хотя должен был быть в кресле. При этом командир батареи уверен, что слышал ваш голос, а не Малевича. Нет, я понимаю, что всему есть свое объяснение, но тут слишком много странных событий на единицу площади и времени, так сказать…

— Постойте… Так вы все же подозреваете меня… Погодите. Я понимаю, что командир, вернувшийся без отряда и машины, поневоле вызовет интерес отдела внутренних расследований, но… Лейтенант, вы подозреваете меня в том, что… что это я вызвал огонь на себя, а не Малевич?!

— Это все бы объяснило, — пожал плечами Радонич. — Послушайте, сержант, еще раз повторю: я вообще ничего против вас не имею и если бы это мне на стол легло представление на награждение Малевича — я бы почитал рапорт и бацнул печать «Подтверждено». Но правила придуманы не мною, я просто добросовестно выполняю свою работу.

— Тогда вам осталось объяснить, как я выжил, вызвав огонь на себя…

— Так катапультировались же.

— …И почему переписал свой подвиг и высшую награду на своего напарника.

— Хм… Он ведь был вашим другом?

Я фыркнул, с трудом сдержав смех:

— А вот и хрен. Я Малевича терпеть не мог.

— Внезапно… — протянул полковник. — Кирин, а я был уверен, что вы друзья!

— Все были уверены. В том числе и сам Малевич. Ну, я неточно выразился: терпеть-то я его терпел, но при этом ненавидел тихой и бессильной ненавистью. Его все ненавидели.

— Интересно девки пляшут… Не ожидал я такого открытия в своем-то полку… А за что?

Я пожал плечами:

— Малевич был мудаком. Высокомерный, заносчивый, хамоватый — так он вел себя с нами, своим взводом. Как он вел себя с другими — вообще песня, а уж какие высказывания Малевич позволял себе в адрес техников и прочей обслуги — тут и вовсе без комментариев. Мне даже пришлось его урезонивать, я ему так и сказал однажды: «Ян, они тебя когда-нибудь убьют. Не дозаправят, не дозарядят, не дообслужат, не дозаменят, не докрутят какой-нибудь винтик и ты сдохнешь нахрен. И ладно если б только ты — но из-за тебя и мы можем сдохнуть, так что завязывай». Тогда он немного вернулся в берега, но… в целом, остался тем же мудаком, что и был.

— О-хре-неть… А почему я этого не знал?! Почему был уверен, что Малевич отличный парень?!!

— Если б я был полковником, то тоже был бы уверен, что Ян — замечательный, приятный парень. Подхалимство перед старшими чинами было еще одной причиной, почему мы все недолюбливали Малевича.

Маслов скрестил руки на груди:

— А ты почему это терпел? Ты мог бы в два счета избавиться от такого сослуживца, просто написав рапорт…

— Не мог.

— Почему?

— Запретили вышестоящие офицеры…

— Кто?!!

— …Капитан Здравый Смысл и генерал Инстинкт Самосохранения. У Малевича была репутация пилота, который знает свое дело, не лажает и не становится причиной гибели других парней. Именно поэтому я забрал его к себе ведомым, хотя заранее знал, что Малевич мудила, и делал вид, что он мой лучший друг. И он, в общем-то, оправдал свою репутацию, как видите, иначе меня тут могло бы и не быть. Только поймите меня правильно: Малевич не был куском говна. Бывает такое, что вроде человек нормальный, а рожа отталкивающая. У Малевича был такой вот противный, отталкивающий характер. Он не стремился быть наглым и высокомерным — просто вел себя как мудак и не понимал, что делает что-то не то. Но поскольку во всем остальном он был отличным бойцом и напарником — то я и остальные парни терпели меньшее зло ради большего добра. Жаль только, что это в конечном счете окупилось лишь для меня. Но, само собой, я не отдал бы ему свою «Звезду». Ну а поскольку Малевича, увы, больше нет — то и никакого резона рисковать и писать неправдивый рапорт у меня тоже нет.

Полковник и лейтенант переглянулись.

— Ладно, сержант… Давайте, чтобы закрыть это дело, вы еще раз расскажете, что там произошло и мы как-то составим рапорт о расследовании, чтобы он не был таким… наводящим на странные мысли.

Я сердито засопел.

— Это, между прочим, и в ваших интересах, — сказал Радонич, — если я напишу сомнительный рапорт о расследовании, и мне могут выговор впаять, и к вам еще кто-то снова припрется.

— Да я вообще-то бронеходчик, могу и на три буквы послать, если совсем уж заколебают.

— Кирин, будь серьезен, — одернул меня полковник. — Последний раз.

— Точно последний раз?

— Точно.

— Ладно, господин полковник. Последний раз.

* * *

Группа солдат в темно-серых камуфляжах под городское окружение, зажимая носы, прошла по проспекту мимо развалин, на которые опрокинулся сгоревший бронеход. В другой ситуации конфедераты, вероятно, попытались бы заглянуть в кабину, чтобы поискать сувениры в карманах мертвого пилота, но тут сильный «аромат» сгоревшей полимерно-кольцевой жидкости и обугленной человеческой плоти красноречиво намекнул: если в карманах пилота и были сувениры, они сгорели вместе с ним. Полимерно-кольцевая жидкость если загорается, то уже ничего после себя не оставляет, а сунешься в кабину — будешь потом еще неделю смердеть таким же букетом.

Я провел неприятельских солдат взглядом и улыбнулся: маскировка сработала. Я просто сжег найденный неподалеку труп, а затем облился небольшим количеством ПКЖ и поджег. Мой бронеход не пострадал, но выглядит так, словно выгорел полностью снаружи и внутри. Конечно, если присмотреться со всех сторон — станет заметно, что нет пробоин и прочих повреждений, но для этого надо подойти, а чудовищная вонь сделать этого не дает.

— Говорит «Лазурь». Только что мимо меня прошел взвод ПЗП[2]. Тяжелого вооружения при них нет, вероятно, разведка. Двигаются на восток.

— Понял тебя, — отозвался Игнат. — Не заметили или не смотрели?

— Запах отпугнул. Но отсутствие у них пусковых комплексов наводит на размышления…

— Ага. Видимо, им есть кого позвать на подмогу.

Несколько минут царила тишина, затем заговорил Ян:

— Парни, вы вообще верите в то, что у конфедератов появился рельсотрон, достаточно легкий, чтобы вооружить им бронеход? Смахивает на ересь, по правде говоря.

— Когда-то и корабль из железа казался ересью, и межзвездные полеты, и все то, что кажется привычным нам.

— Вообще-то, я проходил мимо того места, где обстреляли взвод Жеглова, — вмешался Сон Пак Чон. — Так вот, там в здании сквозная дыра, причем пробит добрый десяток стен. Чем, если не «рельсой»?

— А большая дыра? — спросил Игнат.

— Как от подкалибера, только это не похоже на обычный подкалибер снайперской пушки. Не пробивает подкалиберный десяток бетонных стен.

В тишине и спокойствии прошло еще часа два. Мимо меня прополз танк в сопровождении еще одного взвода ПЗП, не обратив внимания на мой «сгоревший» бронеход, а еще чуть позже появился расчет переносного противотанкового ракетного комплекса — четыре человека. Заметив мой бронеход, они быстро посовещались, затем двинулись ко мне, пусковую установку, впрочем, не расчехлили. Что они задумали?

Оказалось, задумали они фотосессию. Трое позировали со мной на фоне, четвертый фоткал, затем менялись. В конце установили фотоаппарат на таймер и встали возле меня все четверо. У меня появилось дикое искушение прихлопнуть их в этот момент — просто бац и ладошка весом в пару центнеров накрывает всех четверых — но тогда я сорву операцию, потому что их хватятся, когда они не выйдут на связь или на позицию. Ладно, сочтемся в другой раз.

Дело пошло к обеду, и я потянулся за сухпайком. Меню стандартное: колбаски, лапша в тюбике, энергетические батончики. Супа нет, само собой, разогреть его негде, да и неудобно в кабине с тарелкой и ложкой управляться. Тюбик с лапшой с саморазогревом, но это, конечно же, не то. Недаром ходит бородатая шутка, что каждыйбронеходчик ненавидит быть бронеходчиком в двух случаях: когда обедает и когда загорается бронеход.

А еще слегка выматывает ожидание неизвестного. Мы-то просочились в нейтральную часть города без проблем, пока там не было противника, но теперь мимо ползут танки и ПЗП — собираются закрепиться? Идея хреновая для них, но и для нас тоже, потому что нам еще выбираться.

Скука одолевает и парней.

— Эй, Ян, — сказал Игнат, — все-таки, как насчет дать мне мэйл твоей сеструхи, а?

— Черта с два, — ответил Малевич, — сколько еще раз тебе это сказать, чтобы ты понял?

— У Яна есть сестра? — оживился Сон Пак Чон. — Ян, правда?

— Есть, — подтвердил Игнат, — малолетка еще, правда, плоская, как доска, но милашка.

— И ты туда же, Сон… Не про вас моя принцесса, вы мало того, что рожей не вышли для нее — вы же, вашу мать, бронеходчики. Нет на свете хуже парня, чем бронеходчик, потому что если погибнет — с ним даже попрощаться нельзя, хоронить в запаянном гробу приходится.

Я буквально сквозь радиоканал почувствовал, как ухмыляется Игнат.

— Ну так-то ты прав, Ян, но не в нашем случае, когда еще и брат — бронеходчик. Ты ведь тоже можешь вернуться в запаянном гробу, и тогда она останется круглейшей сиротой. Вникни, в чем идея: если я буду встречаться с твоей сестренкой — вероятность того, что она останется одна на белом свете, уменьшается в два раза. Погибнешь ты — у нее останусь я.

— Слушай, Игнат, а не пошел бы ты?

— Я серьезно, Ян.

— Я тоже! Вот как уйдешь из армии — я тогда подумаю!

— Ну-у-у, мне до выслуги еще семь лет, я сомневаюсь, что она будет ждать меня столько, тем более что мы еще даже не знакомы.

— Значит, просто смирись, не судьба. Чего ты к Анне привязался, мало тебе девок на белом свете?!

— Таких как она — мало, — вздохнул Игнат. — Ты сам виноват, что показал мне ее фото.

— Завязывайте забивать канал, — смачно прочавкал я.

— Кстати, да, пора бы уже и пожрать.

— Возле меня тут «соляра» вражеская поползла, — сообщил Сон Пак Чон, — танк и две БМП.

— Тебя не заметили?

— Нет, конечно, я за ними с дрона наблюдаю. Так-то я во внутреннем дворике сижу, а само здание нашей ПЗП еще вчера заминировано растяжками и прочим добром.

— «Небо», я «Лазурь». Мы наблюдаем активность противника. Малые группы пехоты и техники.

— Все по плану, «Лазурь», — отозвался штаб, — только что мы заметили «Кентавра» с чем-то похожим на длинную наплечную базуку. С ним два обычных «Варриера». Передаю данные… Черт! Дрон потерян, противник активно использует контрмеры.

— Понял вас, следую плану, — сказал я и переключился на внутреннюю связь: — парни, это таки точно бронеход с рельсотроном, и он уже идет к нам. Рельсотрон этот не особо компактный, потому конфедераты решили вопрос другим способом… Это «Кентавр».

— Тваюжмать, — пробормотал Игнат, — твой старый дружок, да? Фон Лютьенс?

— Вероятно. В природе существует не так много людей, способных пилотировать четырехногий бронеход, так что соберитесь, нас в любом случае ждет бой с мастером.

— Вовремя он появился, я как раз доел колбасу, — сказал Малевич. — План?

— Пока ждем.

Возле меня проехал колесный истребитель танков с установленными на башне пусковыми установками и притормозил у перекрестка, из него выбрался офицер и принялся сверяться с картой.

Как-то раз в древности один известный правитель собрался в крестовый поход против османов, а другой — Влад Дракула вроде — ему сказал: «Да султан на охоту берет больше людей, чем ты в крестовый поход взял». «Кентавр» в этих полуразрушенных руинах явно чувствует себя султаном, с такой-то свитой…

— Вижу движение, — сообщил Сон Пак Чон, — квадрат два-три-два-три, не могу пока идентифицировать… Кажется, тут в воздухе полно дронов помимо моего… Ой, мой накрылся.

— Вали оттуда, тебя засекли. Парни, полная готовность. Сон, отходи за зданиями и изобрази активный шумный побег… Сон? Сон, ты меня слышишь, прием?

— «Лазурь», это «Небо», — протрещал сквозь помехи оперативный штаб, — связь с твоим четвертым потеряна, наблюдатели видят столб пурпурного пламени там, где он находился.

Понятно. Столб пурпурного пламени означает подрыв бака с полимерно-кольцевой жидкостью. Прощай, Сон, легко ушел.

Я рванул штурвал, поднимая бронеход на ноги.

— Парни, двигаемся! Он охотится на нас, стреляя из рельсотрона сквозь здания при помощи дронов! Мы остались втроем!

Вскидываю автомат и прошиваю бронемашину в борт от кормы до носа, она мгновенно вспыхивает: двадцать пять миллиметров с подкалиберными хватит любому броневику. Офицера настигают осколки моих снарядов и куски сколотой брони, он падает, а я, пробегая мимо, для гарантии на него наступаю. Это тебе за ракеты с кумулятивными боеголовками, гадина.

Выскакиваю на перекресток — рядом больше никого.

— Тваюжмать! — ругается Игнат. — Он на северо-восток от меня, только что пальнул с этого направления сквозь здание!

— Понял тебя, иду! Ян, обходи с севера!

— Понял, уже.

Я громыхаю по некогда оживленному проспекту, перепрыгивая через воронки и остовы подбитых танков. Еще недавно это был густонаселенный процветающий город, но теперь тут совершенно другая экосистема, на вершине пищевой цепочки которой находятся короли бетонных джунглей — бронеходы.

Поглядываю на планшет с планом местности: где-то тут, в спальном районе, скрывается «Кентавр» с рельсотроном. Сбоку движение: это разворачивается танк, который чуть ранее прополз мимо меня. Но я успеваю открыть огонь до того, как он повернется ко мне «лбом», и мои снаряды пробивают корму моторно-трансмиссионного отделения и отрывают несколько колес. Готов.

Я бегу дальше, не глядя на разбегающихся танкистов.

— Я врубил весь РЭБ[3], что был, — протрещал сквозь лютые помехи Игнат, — кажется, дроны возле меня попадали, я пока вне поля зре… Ух ты ж гад!

— Игнат?

— Стреляет вслепую. Парни, кто может поднять дрона и посмотреть?!

— Сейчас запрошу штаб. «Небо», я «Лазурь»! Есть поддержка разведкой?

— Противник сбил наш беспилотник, — протрещал штаб, — новый на подлете, будет через две минуты.

Черт… надеюсь, что к тому моменту и мы еще будем…

В сотне метров от меня буквально появляется огненная полоса, с диким грохотом выходящая из одного здания и входящая в другое: рельсотрон разгоняет снаряд до чудовищных скоростей в десятки тысяч метров в секунду, на такой скорости глаз уже не регистрирует «полет», и кажется, что огненный след от снаряда просто появляется мгновенно по всей длине.

— Игнат?

— Не попал, даже не близко, он меня не видит пока что. Иду на сближение!

— Не спеши, жди нас. С ним сопровождение. И нам бы понять, где именно он находится…

Ловить снайпера — хоть человека, хоть бронехода — задача относительно простая, потому что снайперская винтовка, хоть 7.62мм, хоть 50мм, требует прямой видимости для прострела, а это сразу сужает круг возможных позиций. Но «рельса» шьет навылет боевые машины и дома, стрелку не нужна прямая видимость и прострел, и я даже не знаю, сколько зданий может прошить выстрел — одно, два, три? Огонь ведется из этого спального района — но поди пойми, откуда.

Двигаюсь на юго-восток, замечаю дальше по проспекту машину Игната. В этот момент мне наперерез выходят неприятельские «Варриеры» — массивные десятитонные машины того же класса, что и мой «Ирбис», но несколько менее совершенные, хотя при этом сбалансированные, без слабых и сильных сторон.

Что они оба — «скатанная» пара, я понял и по экипировке, и по характеру действий: у ведущего тяжелый щит и короткий штурмовой автомат, ведомый держится за его спиной. В тот момент, когда мы с ведущим открываем огонь друг по другу, ведомый на скорости выкатывает из-за его спины на гусеничных «коньках» и мчится по кругу, заходя мне во фланг. Наработанный маневр, да.

Наша перестрелка со щитоносцем не приносит ощутимых результатов: я не пробиваю щит, который мастерски выставлен не прямо, а под небольшим углом, чтобы увеличить приведенную броню, при этом выглядывающие из-за щита части бронехода находятся ко мне под еще большим углом — поди пробей. Его штурмовой автомат, короткий и удобный, предназначенный для стрельбы с одной руки, не пробивает меня в «лоб», а выцелить слабо бронированные части я не даю маневром, однако второй противник уже открывает огонь из гораздо более серьезного оружия. У меня на контрольной панели начинают появляться красные огоньки.

Смещаюсь в сторону от «ведомого», ведя по нему огонь, и тоже добиваюсь первых попаданий. Мой план — сцепиться с ведущим и быстро его уничтожить.

Однако тут ведомый вспыхивает и взрывается: Игнат открыл огонь издали, но стреляет он отлично, а противник подставил ему спину, где самая тонкая броня и все основные узлы.

В следующий миг я вижу огненную линию, входящую в машину Игната и выходящую из спины, а также волну пурпурного пламени. Прямое попадание из рельсотрона в кабину навылет. Легко ушел.

Но у меня нет времени скорбеть об Игнате: я лицом к лицу с врагом. Левой рукой хватаюсь за край щита и отвожу в сторону, но он, будучи левшой, отпускает свой автомат и перехватывает мой, не давая навестись на себя, а затем отпускает щит и преподносит мне сюрприз. На его правой руке закреплен бронепробойник, и он наносит им точный удар в мою руку, почти отрывая ее.

Хорош, ох хорош! Но я не удивлен, «Кентавра» — штучную машину, существующую всего в шести экземплярах по той простой причине, что людей, способных ею управлять, очень мало — не будет охранять абы кто.

Но и уничтожить «Кентавра» тоже послали не абы кого.

Я возвращаю любезность той же монетой — пробойником, закрепленным на моей левой руке. Сверхпрочный стержень мощного соленоида ударяет в бок «Варриера», туда, где находятся нагнетатели, резервный бак с ПКЖ и блок питания электроники, причем под углом, где броня не так крепка. Противник моментально теряет управление, бронеход начинает заваливаться, появляются первые языки багрового пламени.

Ударный стержень застрял во вражеской машине, так что я отстреливаю пробойник, активировав пиропатроны в болтах, «Варриер» падает, привалившись к зданию.

Активирую все средства РЭБ, которые у меня есть, и провожу осмотр. Правая рука почти оторвана, не работает, так что использовать свой крупнокалиберный автомат я уже не могу. Левой рукой отрываю правую окончательно — лишний вес.

Тут мое внимание привлекло движение: на поверженном «Варриере» чуть приоткрывается крышка люка. Упав, бронеход привалился к стене так, что люк оказался заблокирован стеной, и вражеский пилот теперь в западне.

Хватаю «Варриера» за ногу и оттаскиваю на метр. Пилот не стал ждать особого приглашения, он выполз из кабины и, лишь раз оглянувшись, поспешно юркнул в развалины. В этот момент бронеход окончательно вспыхнул.

Что ж, может быть, однажды он сделает то же самое для кого-то из нас.

Завожу руку за спину и вынимаю из крепления запасное оружие — короткий спаренный крупнокалиберный пулемет. 14.5мм — крайне слабое оружие против бронехода типа «Кентавра», который вдвое превосходит меня по весу и броне, но уж что есть.

— Ян, ситреп!

— Я в сотне метров от цели, смещаюсь так, чтобы он не мог попасть. У этой дурынды ствол — десять метров, я видел мельком.

— Включай РЭБ.

— Уже, и надолго не хватит.

— Я иду с другой стороны, возьмем его в тиски.

Бегу по улице, одним глазом косясь на план города. «Кентавр» где-то здесь, рядом, но где?

— Кирин, я обхожу с севера, почти обошел! Смотри, дальше площадь, я выйду на нее и окажусь у него в тылу!

Площадь — мне до нее всего ничего. Площадь… Ствол десять метров…

Все части головоломки стали на свои места: «длинный» «Кентавр», да еще с выдающимся вперед десятиметровым стволом просто не сможет развернуться на улице.

— Ян, он на площади! На площади! — но мой голос тонет в реве помех, когда противник включил собственные средства радиоэлектронной борьбы.

Я выскочил на площадь сбоку и сразу оказался во фланге «Кентавра». Господи, ну и махина: вживую вижу первый раз и поражаюсь. На его правом плече лежит, словно базука, тяжеленная длинная хрень общей длиной метров одиннадцать, из них трехметровая казенная часть позади плеча, ствол выдается вперед не на десять метров, но восемь есть. Не совсем типичный рельсотрон: на космических кораблях они в длину метров двадцать, тут поменьше раза в два.

Открываю огонь по рельсотрону и корпусу вражеского бронехода, в этот миг чуть дальше по улице появляется машина Малевича — и я понимаю, что враг ждал именно его.

Ян еще успевает метнуться в сторону с разворотом, чтобы «в профиль» было труднее попасть, но рельсотрон чертит огненную полосу по нагрудной бронепластине его «Ирбиса», я вижу обломки, улетающие вдаль — и бронеход Яна просто падает навзничь.

Стреляя непрерывно, иду на таран, но «Кентавр», даже не пытаясь развернуть на меня «рельсу», вскидывает левую руку с двуствольным коротким автоматом калибра миллиметров двадцать как минимум: он вдвое тяжелее меня, и его оружие вдвое больше моего.

Короткий обмен очередями — и я получаю множественные пробоины, в том числе в кабину. Внутренний дополнительный бронелист спасает меня от прямого попадания, собственный несгораемый противоосколочный бронекостюм — от осколков пуль и рикошетов, но кабина пробита. Бортовой компьютер верещит женским голосом о пожаре и обширных повреждениях, контрольная панель вся красная — и внутрь уже вливаются струи горящей полимерно-кольцевой жидкости.

Кабина мгновенно заполняется огнем.

Лютьенс, я знал, что ты мразь, еще тогда, когда мы не были врагами, но до сегодняшнего момента ты не пал так низко, чтобы использовать зажигательные пули!

Автоматика подводит и катапульта не срабатывает, меня лижут жадные языки пламени. Корчась от боли, выдираю пистолет из кобуры на рефлексе: я потратил двести часов личного времени, нарабатывая этот рефлекс, и теперь попадаю в коробку с предохранителями вслепую.

Хлопок и свист, меня вжимает в сидение, а затем начинает люто болтать на стропах парашюта.

Поднимаю щиток нейрошлема и успеваю увидеть, куда падаю. Внизу сбоку «Кентавр», пятясь, уходит в узкую улочку, чтобы вернуться к своим: его задание выполнено.

Мы думали — это мы охотники, расставившие ловушку. Увы, охотником в этих каменных джунглях оказался «Кентавр», на войне превратиться из охотника в добычу — дело несложное… и порой такая метаморфоза случается чаще одного раза за бой.

Мне везет, я спускаюсь на землю в небольшом дворике, а не где-то на крыше. Сжимая зубы, достаю из кармашка шприц и вонзаю в бедро — боль уходит. Жжение обожженного тела никуда не делось, но теперь оно не причиняет страданий, по крайней мере, физических. Так, отстегнуть ремни и подняться на ноги.

Мой планшет сгорел, но я и без него вышел на нужную улицу. Вот и бронеход Малевича.

Ввожу код и открываю кабину. Внутри пахнет кровью и смертью.

Отстегиваю тело Яна и вытаскиваю наружу, поднимаю щиток нейрошлема и закрываю его широко открытые глаза. Снаряд «рельсы», пройдя по касательной, вспорол броню как бумагу, и Ян получил кучу осколков, самые крупные из которых пробили его тело насквозь.

Легко ушел, мне бы так, когда придет мой черед. В добрый путь, брат, прости и прощай.

Забираюсь в кабину, пристегиваюсь. Попадание, убившее пилота, причинило минимальный ущерб функциональности бронехода, только на контрольной панели горят желтые и красные огоньки, но их мало. Подсоединяю нейрошлем, борюсь с головокружением, пока подстраиваю чужую систему под себя. Так, готово.

Тяну за рычаг и поднимаюсь.

Охота «Кентавра» окончена, моя — еще нет.

Автомат поврежден, это я вижу сразу. Пробойник на левой руке — моя школа, моя! — цел, запасное оружие тоже.

Устремляюсь вдогонку по параллельной улице: «Кентавр» пятится задом, скорость низкая, догоню в два счета, а он не сможет развернуться на узкой улице.

— «Азурит» — «Коршуну»! «Азурит» вызывает «Коршуна»! Вызываю огонь на меня! Вызываю огонь на меня! Задержка тридцать, траектория высокая, наведение по моему сигналу!

— «Коршун» принял, задержка двадцать пять, траектория высокая, наведение по сигналу «Азурита».

— Отправьте все, что есть, и продолжайте стрелять по последнему месту сигнала, пока не кончатся ракеты!!!

Несусь во весь опор, корпус жалобно скрипит, в широкий пролом дует ветер. «Кентавр» уже понял, что теперь добыча — он, но выбор у него небольшой: продолжать пятиться или резко пойти вперед на площадь и развернуться.

Он выбрал второе, но я не дал ему осуществить задуманное, протиснувшись в переулок и сблизившись сбоку. Огонь с короткой дистанции — а затем я налетаю на него с нацеленным пробойником.

Эти пробойники пробивают лучше предыдущей модели, но имеют склонность застревать. И прямо сейчас это не недостаток, а мой главный расчет.

Удар в слабобронированный бок корпуса — и стержень прочно засел в цели. На боеспособности «Кентавра» это не сказалось, но теперь я на нем просто повис, причем со стороны правой руки, занятой «рельсой». Он попытался избавиться от меня, используя превосходство в мощи и массе, и дважды впечатал мой бронеход в стену дома, вызвав обвал, но когда он собрался сделать это в третий раз, я уже потянул за скобу катапульты.

Болтаясь в воздухе, я поднимаю щиток, чтобы увидеть, как падают на цель с небес ракеты, как внизу расцветают вспышки разрывов и вырастает громадный столб багрового пламени.

Это тебе за Сона, Игната и Яна, паскуда. И за бронебойно-зажигательные пули.

А теперь, когда за мертвых заплачено, стоит подумать и о живом.

Я приземляюсь в сотне метров, отстегиваюсь и поднимаюсь. Мне предстоит как-то пробраться к своим через город, полный врагов…

И сделать это быстро, до того, как закончится действие болеутоляющего.

* * *

— …И после того, как эта мразь изрешетила меня зажигательными пулями, — закончил я свой рассказ, — мне в кабину полилась горящая полимерно-кольцевая. Я сумел катапультироваться и вскоре приземлился в каком-то дворике. Непосредственно в тот момент Малевич был еще жив, потому что я слышал шаги его бронехода, но что там случилось дальше — я не знаю. У меня не было ни связи, ни чего-либо еще, я даже пистолет обронил при катапультировании. Все, что я мог сделать в этой ситуации — попытаться выбраться живым, что и сделал. Позади я слышал мощный артналет и взрыв, но все, что там произошло после того, как я катапультировался, мне известно со слов полковника. Прошу заметить — я не писал в рапорте того, чего не видел, и не строил догадок. Я не слышал, кто и как вызывал огонь на себя — у меня не было связи. Я не настаиваю на том, что это был Малевич.

— А там больше никого и не было, кроме вас четверых, — проворчал полковник.

— Командованию виднее, кто там был и кого не было. То есть, у меня действительно имеется предположение, что «Кентавра» уничтожил Малевич, просто потому, что он в тот момент оставался в строю один-единственный из нас четверых, но писать свои домыслы в рапорт я, разумеется, не стал. На этом я убедительно прошу отдел внутренних расследований не донимать меня вопросами о том, чего я не знаю, и не приписывать мне того, что прямо не указано в рапорте. Все пояснения о странностях, парадоксах и гипотезах запрашивайте у тех, кто их высказывает. У меня все, господа офицеры. Кстати, все то же самое можно было узнать и из моего рапорта… если читать его по строчкам и не искать между строк то, чего там нет.

— Принято, сержант. — Лейтенант пометил что-то в планшете и повернулся к Маслову: — господин полковник, а тело Малевича было эвакуировано с поля боя?

Тот хмыкнул:

— Вы спрашиваете, волочили ли разведчики мертвое тело шесть километров через город, занятый противником? Право же, это очень странный вопрос. Они забрали документы, а тело, за неимением возможности захоронить, сожгли, как и предписано Уставом.

— А у них в отчете указан характер повреждений погибшего? Иными словами, Малевич оказался в сотне метров от своего кресла потому, что его выволокли из кабины, или потому, что вылетел из кресла при катапультировании и разбился всмятку при падении с пары сотен метров?

— Они разведчики, а не судмедэксперты.

Лейтенант вздохнул.

— Значит, доказательств того, что Малевич не пользовался своей катапультой, у нас нет и установить это уже не удастся, да? Тогда я просто напишу, что тело несло следы падения с большой высоты, а вы, господин полковник, скажите тем разведчикам, чтобы они это при случае подтвердили. Спрашивать не будут — ибо это как раз моя обязанность — но на всякий случай.

— Не вопрос, — сказал полковник, — я даже припоминаю, что один из них так и сказал, когда отчитывался в устном виде…

— Замечательно, — улыбнулся следак, — тогда мы просто ставим в этой драматической и героической истории точку.

Он пожелал мне поправляться, попрощался и ушел.

Маслов проводил его взглядом и повернулся ко мне:

— И все-таки, это точно Малевич на самом деле уничтожил «Кентавра»?

— Не знаю, господин полковник. Как я только что сказал, и как это записано в моем рапорте, я не видел процесс уничтожения своими глазами. Я точно знаю только то, что Сон и Игнат к тому моменту уже погибли, взорвавшись в своих бронеходах. Больше вроде некому.

Полковник вздохнул, пожелал мне скорейшей поправки и тоже пошел на выход.

Но в дверях я его окликнул:

— А скажите, кавалеру «Звезды» какая доплата к пенсии положена? Просто любопытно стало.

— Большая. Практически удвоение пенсии. Вот только я не уверен, что у Малевича остался наследник, который будет получать эту пенсию. Ян был круглым сиротой.

— Сестра, — сказал я. — У Яна осталась сестра.

[1] Перевод на русский и адаптация под прозу мои

[2] «Проклятая Задрипанная Пехота» — так бронеходчики именуют обычных пехотинцев.

[3] РадиоЭлектронная Борьба

02. Файлы Джиндоша: как все начиналось

Примечание автора.

«Файлы Джиндоша» — это выдержки из исторического труда о бронеходах, написанного примерно в то же время, в которое происходят события книги, то есть примерно в двадцать пятом веке, он же четвертый век Эры Водолея.

Файлы Джиндоша никак не связаны с сюжетом. Более того, в финальной версии романа их, может быть, вообще не будет. То есть, если длинные описания вам скучны — можете пропустить. Но потом не жалуйтесь, если что-то в самом сюжете кажется вам странным:)

Выдержка из первой главы «Истории бронеходов от начала до наших дней», автор Бойл Джиндош.

История бронеходов началась не с бронеходов, а несколько ранее, когда в двадцать втором веке Кеплер и Фудзита изобрели тоннельный привод, названный их именами. Несмотря на крайне низкий уровень тогдашних космических технологий, человечеству открылся какой-никакой, а путь к звездам, пусть даже первым звездолетчикам приходилось ничуть не легче, чем в свое время Колумбу.

Первые звездолеты, использующие подпространственный тоннель для быстрого перемещения на расстояния в десятки световых лет, были неуклюжими, громоздкими и невероятно энергоемкими, что вынуждало экипажи неделями накапливать энергию для «прыжка», а низкая надежность узлов превращала ожидание в сплошную борьбу за живучесть корабля.

Такой корабль в принципе не способен взлетать или садиться на планету, они даже строятся прямо на орбите, а для сообщения с поверхностью используются обычные шаттлы. Дикая потребность шаттлов в топливе делала исследование открытой планеты еще более сложным делом, чем даже межзвездный перелет.

Практически в самом начале космической эпохи стало ясно, что мы во вселенной не одни: уже через двадцать лет после первого прыжка были найдены артефакты внеземного происхождения.

И хотя почти все внеземные устройства работали — или, вернее, НЕ работали — по принципу «черт, да оно и не должно работать, это будет прямым нарушением законов физики!», среди кучи бесполезных вещей, опередивших наше развитие на тысячи, а то и миллионы лет, принцип работы — а часто и назначение! — которых нам непонятен по сей день, нашлось кое-что, давшее огромный толчок человечеству и среди прочего стало началом истории бронеходов.

Загадочная субстанция, в дальнейшем получившая название «полимерно-кольцевая жидкость», оказалась невероятно мощным энергоносителем и стала для человечества прорывом. Усилиями многих ученых удалось воспроизвести это вещество синтетическим путем, и вскоре ПКЖ начала вытеснять иные виды топлива. Ракетное топливо на основе ПКЖ позволило шаттлу без проблем и без огромных топливных баков сесть на планету и вернуться на корабль всего лишь на одной заправке, что сделало возможным полномасштабную экспансию человечества.

Вскоре было открыто еще одно важное свойство ПКЖ: под воздействием слабого электрического тока определенной частоты и силы субстанция изменяет свои свойства, включая объем, используя для этого свою собственную энергию.

И сразу после этого появился «псевдомускульный сустав Роя-Батти», устройство, в котором полимерно-кольцевая жидкость была одновременно и источником энергии, и основным рабочим телом.

Собственно, именно изобретение псевдосустава и стало непосредственной датой рождения бронеходов.

До этого момента идея шагающей боевой машины все еще была фантастикой. Эксзоскелетные костюмы или большие пилотируемые роботы широко использовались в промышленности и строительстве, но в военном деле они были неприменимы, поскольку нуждались либо в кабеле питания, либо в очень громоздком носимом источнике питания, тяжелом и уязвимом, и автономность таких машин была бы минимальной.

Но псевдосустав на основе ПКЖ все изменил. По сути, это устройство питает себя само и нуждается лишь во внешнем сигнале управления, и при этом превосходит любые аккумуляторно-электрические системы и по весу, и по мощности, и по автономности.

Неудивительно, что работы по созданию боевых шагающих машин начались в тот же час, как такая возможность появилась.

За этим типом техники в массовом сознании закрепилось множество названий, обычно некорректных: тут и «боевые роботы», и «экзоскелетные доспехи», и «бронепехота». Но у военных в обиход вошло простое и понятное слово, предельно точно описывающее суть нового оружия — «бронеход», то есть бронированная шагающая машина.

Поскольку нейрошлем, помогающий оператору управлять роботом-строителем, уже был изобретен — до «рождения» первого бронехода остались считанные месяцы.

Еще два года спустя состоялся первый бой с участием бронехода, еще через год — первый военный конфликт с масштабным применением бронеходов с обеих сторон.

Первые же бои показали, что у бронехода, даже такого примитивного, какими были самые первые, потрясающий потенциал. Шагающая боевая машина сочетает в себе мощь, броню и вооружение легкого или даже тяжелого броневика с непревзойденной функциональностью человеческого тела.

Современный бронеход по совокупности характеристик опережает любой иной тип боевой машины. Да, в чистом поле он проиграет огневую дуэль тяжелому танку. Да, он проиграет состязание в скорости колесной бронемашине на ровной дороге. Да, он не умеет атаковать с воздуха, как вертолет или турболет. Но во всем остальном бронеход превосходит всё и способен делать многие вещи, которые недоступны никаким другим видам техники.

Бронеход невероятно маневренный, он способен пробраться через завалы, непреодолимые даже для танка, взобраться на обрыв высотой в три метра или спуститься с него, использовать укрытия так, как это делает человек, а также создать себе укрытие или выкопать его. Бронеход может приседать и залегать, как это делает человек, и выглядывать и прятаться, как это делает человек. И, конечно же, вести огонь из-за угла, выставив лишь одну руку с оружием.

Бронеход сверхуниверсален: танку нельзя заменить орудие в полевых условиях, а бронеход делает это за одну секунду, просто взяв в «руки» другое оружие и при этом изменив свой «тип»: только что был противотанковым снайпером, а теперь противовертолетная зенитка! Бронеход способен мгновенно увеличить свою броню, взяв в руку щит, или огневую мощь, взяв второе оружие. Бронеход способен бросать гранаты, которые по мощности сопоставимы с миной сверхтяжелого миномета, и атаковать врукопашную, например, сломав танку орудие. Еще стоит упомянуть многочисленные модули, вроде гусеничных «ботинок» или «ботинок-снегоходов», дополнительную броню, дополнительное вооружение, дополнительные приборы — и все это бронеход может надеть на себя сам и за считанные минуты или секунды, примерно так же, как надевает свою экипировку человек.

Все эти особенности обеспечили бронеходу уникальную тактическую гибкость и простоту применения. Танк нуждается в прикрытии пехоты, а бронеход — нет. Вертолет уязвим для истребителей и самонаводящихся ракет, а бронеход не имеет явной контрмеры. Любая техника в городе как в мышеловке — а бронеход там король.

И первые же бои показали: на пересеченной местности, в джунглях, болотах и городах бронеходы дадут фору любому другому виду боевых машин. Танки, бронетранспортеры, мобильные артиллерийские установки, даже ударные вертолеты в значительной степени утратили свою актуальность и по сей день остаются в тени бронехода. Даже пехота потеряла титул «царицы полей», потому что противостоять бронеходам обычный солдат не может, ни в атаке, ни в обороне.

С тех самых пор и по сей день наиболее действенной мерой против бронехода остается другой бронеход.

Однако войны развитых государств и фракций не стали войнами бронеходов, остальные виды войск не отмерли и все еще остаются основной мощью армий.

И дело тут было не только и не столько в дороговизне бронехода.

Беда в том, что бронеход, работающий на основе псевдосуставов Роя-Батти, содержит в себе очень много полимерно-кольцевой жидкости. ПКЖ — кровь бронехода, она в нем везде, кроме разве что кабины водителя. И, как было сказано ранее, в силу колоссальной энергоемкости горит так, что напалм тихо курит в сторонке.

И хоть ПКЖ не так легко воспламеняется, как бензин, но уж если загорается, то после себя не оставляет ничего.

В целом, бронеход не то чтоб более пожароопасен, чем танк или бронемашина, и потери водителей бронеходов в целом не выше, чем у танкистов или экипажей бронемашин и вертолетов.

Однако первый же конфликт с участием бронеходов наглядно вскрыл самый большой недостаток: из шестисот погибших с двух сторон пилотов свыше четырех сотен сгорели заживо.

Опыт был учтен при разработке новых моделей, и в них процент заживо сгоревших бронеходчиков значительно снизился, но в массовом сознании бронеход и по сей день остался ходячим огненным гробом для своего пилота.

И это определило всю историю развития бронеходов.

Тут еще следует добавить, что нельзя вот просто взять и определить рекрута в бронеходчики. Для управления бронеходом нужен нейрошлем, подключающийся к имплантированному разъему-нейросъемнику, без него бронеход — лишь груда металла, способная ограниченно передвигаться, не более. И вот как раз операцию по имплантации нейросъемника, к тому же потенциально опасную, провести без согласия рекрута нельзя ни в одном мало-мальски цивилизованном и правовом государстве, что стало безотказным способом избежать службы в бронеходных войсках.

В недемократичных государствах, даже в самых кровавых людоедских диктатурах, внезапно, насильственная операция тоже невозможна. Дело в том, что опора любого диктатора — его бронеходчики. Не пехотные войска, не спецназ, не танки и даже не авиация — но бронеходы. Пока бронеходчики лояльны — они утопят в крови любую революцию, захватить столицу, защищаемую бронеходами, практически невозможно, тут не помогут ни танки, перешедшие на сторону восставших, ни авиация.

Именно поэтому многие диктаторы активно тратят деньги на бронеходы и их пилотов в ущерб иным видам войск. Ко всему прочему, захватить танк и повернуть его против диктатора можно, а захваченный бронеход восставшие использовать не смогут, если у них нет пилота с имплантом.

Именно поэтому для любого диктаторского режима важнейшее качество бронеходчика — его лояльность. Переход всего одного-двух бронеходов на сторону восставших — большая проблема, ибо нет более эффективной в партизанской войне боевой машины, чем бронеход. И потому насильственная операция, которая наверняка приведет к неприязни новоиспеченного пилота к режиму, недопустима.

Таким образом, от самого начала истории и до сегодняшнего дня у бронеходных войск всех армий и государств одна и та же извечная проблема — нехватка пилотов. Желающих перенести опасную операцию, заканчивающуюся гибелью или инвалидностью пациента в двух процентах случаев, мало, желающих сгореть заживо — худшая из всех солдатских смертей — еще меньше. А заставить — нельзя.

Решений у этой проблемы всего два.

Первое — набор «добровольцев», для которых отказ от службы бронеходчиком влечет еще более тяжелые последствия, чем сама служба. Идея крайне плохая, хотя штрафные подразделения, состоящие из преступников, севших в кабину бронехода, чтобы избежать смертной казни или пожизненного срока, местами встречаются.

Второе — повышение привлекательности службы для бронеходчиков, чтобы громадный риск погибнуть в огне уже не казался таким уж страшным на фоне благ, которые сулит мундир бронеходчика.

Оба подхода оказали решающее значение на формирующийся род войск, именно они определили и историю развития техники, и современный облик бронеходных частей и самих бронеходчиков.

* * *

Дорогие читатели, напишите в комментариях, нравится ли вам идея подавать лор и историю мира в виде выдержки из книги, вот как тут.

03. У меня зазвонил телефон…

У меня зазвонил телефон.

Выяснять, слон на том конце или нет, я не стал: слоны народ адекватный, они бы не стали звонить мне в четвертом часу ночи.

— Ты в курсе, который час, мать твою за ногу?!! Пошел нахрен! — и бросил трубку.

— А? Что? Кто звонил? — сонным голосом спросила Дуца.

— Понятия не имею, я его просто послал. Спи, малышка.

— А может, война?

— Была бы война — меня бы вызвали по спецтелефону, а не по стационарному.

Дуца зевнула, прильнула ко мне своим великолепным телом и только-только примостила голову на моей груди, как телефон зазвонил снова.

— Гори в аду, кретин.

Я положил трубку на стол и нажал кнопку отмены вызова. Пусть вся галактика идет нахрен, у меня отпуск.

Стоило мне погрузиться в сон, как снова раздался зуммер. И на этот раз звонил уже не гостиничный телефон, установленный в номере, а мой.

— Черт, неужели и правда война… Только одну закончили — и здрасьте?.. Ковач на связи.

— Здравствуйте, Кирин, — послышался знакомый приятный голос. — Извините, что так поздно, но дело срочное.

Анна-как-ее-там из министерства обороны, мой «пресс-секретарь». Ну то есть формально — пресс-секретарь, на практике же она мой куратор и у нее звание вроде капитанское, то есть повыше моего.

— Здравствуйте, Анна. С кем на этот раз воюем?

Дуца окончательно проснулась и встревоженно прислушивается к разговору.

— Да ни с кем. Тут несколько иного толка дело.

— А, ну тогда я пас, у меня отпуск.

Но так просто отделаться от Анны мне не удалось.

— Видите ли, Кирин, тут дело хоть и не связано с боевыми действиями, но оно серьезное. Даже важнее собственно войны. Вам только что звонил человек, пытался представиться и объяснить, но вы его послали…

— А какой реакции он ждал, звоня в четыре ночи?!!

— От выдающегося бронеходчика и знаменитости, вращающейся в высшем свете, он ждал хотя бы выдержки… Наивный он. В общем, ввожу вас в курс дела. Тут одно карликовое «государство», еще позавчера, ну или там лет двадцать назад — разницы мало — бывшее колонией без намека на государственность, решило создать свои бронеходные войска. Как вы понимаете, фермеры и горняки, сменившие инструмент на оружие — еще не солдаты, нужен кто-то, кто поможет им стать солдатами. Они очень хотят, чтобы этим кем-то были вы.

— М-м-м… Похотят и перестанут. Пусть снова возвращаются к мирному труду и не выдрючиваются.

— Они бы и рады, но пираты не позволяют. Планета на задворках галактики без сил самообороны — лакомый кусок.

Я хотел было посоветовать горнякам и крестьянам купить пару систем противокосмической обороны, но вспомнил, что в таких случаях налетчики частенько высаживаются в стороне и нападают по земле, прикрытие «триста шестьдесят на триста шестьдесят», то есть всей сферы планеты, не всегда по карману даже сильным государствам. Вот зачем им бронеходы, значит…

— Ну мне-то какое дело?

— Вам, конечно же, никакого… Но у нас на самом высоком уровне давно хотят на этой планете базу… и чтоб без репутационных потерь. Политика — дело сложное, нельзя попросить потенциального союзника дать разрешение на постройку базы, если перед этим мы отказали союзнику даже в такой малости, как прислать им одного-единственного инструктора.

— Хренасе малость! — возмутился я. — У меня отпуск, я только-только с войны и из госпиталя!!! Вообще, вот пусть дадут разрешение на базу — база их и прикроет.

— Сочувствую, — сказала Анна голосом без малейшего намека на сочувствие, — но… Понимаете, там все сложно. Мы не сможем прикрыть всю планету своей базой, да и дорого это — чужую планету защищать, нам там база для других целей нужна. А местные не хотят становиться вассалами Содружества, им независимость важна… В общем, там правда все сложно. И решение принято на самом высоком уровне, приказ подписан министром, такие дела.

— Блджад!

— Обратная сторона славы, Кирин, увы. Да вы не расстраивайтесь, все будет куда веселей, чем вы думаете. Отправитесь туда с диппаспортом, будете учить тамошних бронеходчиков и давать советы министрам — никакой черной работы, никаких забот…

— Да-да-да, это я еще от рекрутера в восемнадцать лет слыхал — в армии халява, никаких забот, можно дрыхнуть весь день… Господи, почему я должен лететь на какую-то богом забытую планетку в самую парашу галактики…

— Уверена, человек с вашими талантами в плане повеселиться найдет, чем себя развлечь, и там, — сказала Анна. — Вдумайтесь, знаменитость из центральных миров да на шахтерской колонии — вы же там будете первым парнем на деревне! Тамошние девушки будут в восторге.

Я вздохнул.

— Туземки? Я предпочитаю девушек с обложек самых влиятельных журналов галактики, и обязательно с университетским дипломом. Эх, жизнь моя жестянка… Когда отлет?

— Через четыре с половиной часа за вами приедет машина.

— Понятно. — Я положил телефон на столик у кровати и снова вздохнул: — прости, зайка, накрылись наши планы. Я, конечно, чемпион по посыланию всех и вся, но вот министра я послать не могу, сама понимаешь. Не та весовая категория.

Дуца огорченно кивнула:

— Да, понимаю. Ты хоть выторгуй себе, чтобы тебе там шла выслуга тройная…

Я в ответ только хмыкнул:

— Увы, мне хоть год за три, хоть за десять. Контракт бессрочный, то есть до седин, до которых я вряд ли доживу.

Дуца села и оперлась о спинку кровати.

— Так значит, слухи правдивы и ты на самом деле не доброволец, а «штрафник»?

Я хмыкнул и протянул руку за банкой с пивом.

— Я — доброволец. Просто одно другому не противоречит… скорее, даже способствует.

— Это как? — приподняла брови Дуца.

— А так. Все почему-то боятся, когда в кабину бронехода садится преступник, но забывают, что бронеходчик-доброволец, скорей всего, идеалист, а они куда опаснее. Юношеский максимализм, сидящий в трех-четырех метрах над землей, смотрит на проблемы сверху вниз, просто потому, что угол зрения такой. А сам бронеход позволяет на эту самую проблему взять и наступить. Особенно если эта проблема заключается в конкретном офицере, стоящем перед бронеходом. Ну да не воспринимай серьезно, это я так, философствую вслух. Я, конечно же, доброволец, все остальное — байки.

Дуца чуть помолчала и сказала:

— А ты не думал… перебежать?

— Куда? — не понял я.

— На «другую сторону». На любую, которая на ножах с Содружеством. Попросить политического убежища.

Я вздохнул.

— Знаешь, Дуца, ты подобна бабочке, порхаешь с цветка на цветок, радуя взоры окружающих своей красотой, и видишь только светлую, солнечную сторону жизни. А там, внизу, в тени у самой земли, все немного не так устроено. Перебежчиков никто не любит, понимаешь?

— Тебе это только на руку: не посадят в другой бронеход. И сможешь жить обычной жизнью…

— Есть одна проблема. Дать убежище чужому «штрафнику» значит подать нехорошую идею своим собственным бронеходчикам-«штрафникам», такие дела.

— Хреново. Слушай, Кирин, ну должен же быть выход? Мне безумно не хочется однажды узнать, что ты… погиб.

Я усмехнулся.

— Дуца, мне в тебе нравятся три вещи, и первая из них — твоя доброта, что среди «благородных», скажем прямо, редкость… Но ты не переживай: не узнаешь.

— Завидная самоуверенность.

Я отхлебнул из банки.

— Это не самоуверенность, это понимание, что и как в этом мире работает. Когда настанет мой черед сгореть в бронеходе — ты этого не узнаешь. Тебе не скажут. Когда погибает знаменитый бронеходчик — он просто исчезает из информационного поля и «отправляется на секретное задание», а под вспышки и камеры выходит следующий в «очереди на известность», который будет вращаться в высшем свете, давать интервью и все такое, станет звездой, вызывающей зависть парней и мальчишек. Будь это иначе — где наша славная армия возьмет добровольцев сесть в кабину бронехода? Идеалистов вроде меня, если что, мало.

— Блин, как гнусно… Меня бы жутко бесило быть винтиком пропагандистской машины…

Я усмехнулся.

— Дуца, у меня для тебя плохая новость: ты уже винтик этой машины. Прямо утром по всем каналам прокрутят новость про то, как знаменитый Кирин Ковач пожаловал на светское мероприятие и увел оттуда самую замечательную девушку, да еще и не абы какую, а дочь весьма влиятельного отца. — Дуца немного зарделась от этого комплимента, а я допил пиво и поставил банку у кровати. — Понимаешь, тебе все вокруг твердят с пеленок, что самые крутые парни на свете — бронеходчики. В новостях — бронеходчики. Фильмы — про бронеходчиков. Ибо только они, рыцари нового времени, достойны внимания благородной леди вроде тебя. Результат — ты здесь, в моей постели, а миллионы моих фанатов будут дико завидовать, представляя себе все то, чем мы занимались тут и в ванной. И ты не одна такая, если б это была не ты — ладно, тогда это была если не дочь графа, то баронесса, если не такая красивая — то чуть попроще, но все равно красивая. И после этой новости очередные несколько парней запишутся в бронеходчики в надежде тоже стать знаменитыми, ходить на балы и водить симпатичных дворянок в свои пятизвездочные люксы. Так устроено наше общество, что бронеходы в нем — быстрый путь на самый верх. Правда, чтобы стать знаменитым, нужно участвовать в боях и выживать длительное время, а это уже сложнее.

Дуца вздохнула.

— Слушай, Кирин, а… если бы я убежала вместе с тобой? Куда-нибудь на другой край Млечного Пути, где нет соглашения о выдаче с Содружеством?

Я снова усмехнулся.

— Мне льстит твое предложение, но нет. Понимаешь, Дуца, кто-то идет в бронеходные войска ради статуса, который дает мундир бронеходчика, а кто-то — чтобы получить сверкающий доспех и стать рыцарем. Несмотря на все дерьмо, которое мне пришлось выхлебать, я все еще идеалист, который любит свою родину, такие дела.

Дуца прижалась ко мне, положив голову мне на грудь, и несколько минут прошли в тишине.

— Слушай, Кирин… — сказала она вдруг. — Ты упоминал, что тебе нравятся во мне три вещи. Какие две другие после доброты?

— Детка, ты задаешь такие странные вопросы… Конечно же, речь о твоих сиськах! И это… в той заднице, куда меня собирается отправить министр, почти наверняка не будет никого вроде тебя, а времени поспать до отправки уже нет, потому как насчет того, чтобы ты села сверху и как следует попрыгала?

04. Файлы Джиндоша: о том, почему бронеходчики такие, какие они есть

Примечание автора.

Перед тем, как вы прочтете этот фрагмент, я считаю необходимым дать пару исторических фактов до того, как вы скажете «блин, что за бред, что это за армия такая с такими порядками?».

Был такой замечательный парень — Курт Книспель. Он известен главным образом потому, что является лучшим танкистом за всю историю человечества: на его счету 168 подбитых танков. Но была у этого скромного и порядочного парня и обратная сторона характера: среди воспитанных в духе орднунга немцев он выделялся полным его отсутствием и творил всякую дичь (за которую я его очень уважаю).

Так, однажды Книспель заступился за советского военнопленного, которого избивал эсэсовский офицер, и начистил этому самому офицеру рыло. (по другой версии, он даже угрожал ему пистолетом)

Знаете, что ему за это было?

Ничего.

Кого-то другого расстреляли бы, или даже в самом лучшем случае сослали бы на «восточный фронт», но Книспель и так был на восточном фронте и ему было по барабану.

Он мог спокойно забраться ночью в вагон с эсэсовскими припасами, наворовать там еды, вина и шампанского, все это спокойно съесть и выпить, а остатки спрятать в воздушном фильтре своего танка.

Еще один случай произошел, когда Книспель отказался стрелять по убегающим советским танкам, увозящим на броне гражданских — за это он уже едва не попал под трибунал. Но все-таки не попал.

После сто первого подбитого танка Книспель получил «Немецкий крест в золоте» и умудрился устроить скандал и тут, прицепив награду так, что она закрыла орла со свастикой на его кителе.

Были у него и другие подобные эпизоды, немыслимые в нормальной армии, а тем более в немецкой, а еще тем более на войне — но Курт Книспель вполне себе все это позволял и ни разу не попал под трибунал.

Ну а про то, что он носил бороду и длинные волосы (а ну поищите фотографии, на которых солдаты и офицеры Вермахта ходят с бородой — много ли найдете?), я уже и вовсе молчу.

А все дело в том, что у него была «индульгенция» на все, вплоть до избиения эсэсовского офицера, и называлась она — «высокая личная результативность». Он был лучшим в мире наводчиком, и потому начальство мирилось с его поведением, прощая танковому асу всю ту дичь, что он вытворял. Вот такие дела.

Если быть совсем точным, то нельзя сказать, что Книспелю ну вот совсем-совсем ничего не было: он четырежды представлялся к награждению Рыцарским крестом железного креста, но так его и не получил. Прочие танковые асы щеголяли крестами с дубовыми листьями и мечами за куда меньшие боевые успехи, но Книспель каждый раз перед награждением умудрялся сотворить очередную дичь и его прокатывали с наградой за плохое поведение. По правде говоря, он ему, вероятно, был и не нужен (напоминаю, это был, по словам сослуживцев, очень скромный человек), но факт есть факт.

А мораль сей басни такова: солдат, который хорошо и эффективно воюет, вполне может нарушать приказы, посылать офицеров и даже бить им морду и при этом выходить сухим из воды. Высокая личная результативность на войне оправдывает очень многое, и я уверен, что Книспель был не один такой. Просто он самый известный.

Так что в том, что вы прочтете ниже, нет совершенно ничего странного или невероятного.

Выдержка из первой главы «Истории бронеходов от начала до наших дней», автор Бойл Джиндош.

Важная черта, выделяющая бронеходчиков из общей массы военных — их некая элитарность и вседозволенность. В массовом сознании закрепилось несколько диковатое представление о бронеходчиках как об отдельной касте, считается, что каждый бронеходчик бьет вышестоящего офицера — не бронеходчика, конечно — в среднем раз в месяц, а игнорирует приказы и посылает командование куда подальше чуть ли не каждый день. Разумеется, это совершенно не соответствует истине, поскольку бронеходчики — все-таки профессиональные военные, причем высококлассные. Однако доля правды в этом есть: бронеходчик действительно может позволить себе намного больше, чем кто-либо другой, и выйти сухим из воды. Давно известно, что в ответ на угрозу трибуналом последует железобетонный ответ вроде «а в мой бронеход вместо меня ты сядешь, крыса штабная?», и «штабной крысе» крыть будет нечем. Доводить конфликт до вышестоящего начальства себе во вред, потому что начальству проще заменить одного офицера, чем ссориться со всем подразделением бронеходчиков.

Да, главное обстоятельство, которое делает бронеходчиков такими, какие они есть, заключается в их постоянной нехватке. Успешные действия бронеходов невозможно переоценить, порой они способны выиграть сражение еще в самом начале. Если свои бронеходчики проигрывают столкновение — это непременно деморализует войска: и пехота, и танкисты знают, что вражеские бронеходы будут их бичом, а свои на выручку уже не придут. К слову, подобные бои бронеходов действительно чем-то напоминают древние рыцарские поединки перед битвой, и носят такое же важное символическое значение.

В общем, бронеходчиков очень мало, они очень нужны, а заменить некем. И потому обычный бронеходчик обладает значительной личной свободой, а группа бронеходчиков — а это всегда очень сплоченная братия — так даже определенной властью над своим командованием. Конфликт любого высокопоставленного офицера с подчиненными ему бронеходчиками всегда заканчивается для этого офицера плохо, потому что даже любого генерала можно заменить, в самом крайнем случае повысив способного полковника. Если же упечь в изолятор одного бронеходчика, а остальные откажутся выходить в бой неполным составом — операция сорвана. При этом бронеходчики все равно выйдут сухими из воды в конечном итоге, а конфликтный офицер получит в личное дело «клеймо прокаженного», то есть запись «плохо ладит с личным составом».

Конечно, не стоит думать, что на бронеходчика нет управы: потерявшие берега заканчивают плохо. Но те, которые не вышли за черту профессиональной пригодности, давно считают всякие вольности, недоступные другим, своими законными привилегиями.

Наконец, все, сказанное выше, было усилено стократно средствами массовой информации и «особой информационной кампанией», продолжающейся во всех странах и на всех планетах много десятилетий и аж по сей день.

Кадровый голод в бронеходных частях всегда и везде был чудовищным, да и сейчас остается таким же. Когда первые бои показали, какая ужасная участь поджидает каждого бронеходчика, желающих сесть в кабину бронехода стало не сыскать днем с огнем. Поначалу проблему попытались решить громадными зарплатами, но без особого успеха. Даже наоборот, стало только хуже, потому что в бронеходчики начали записываться люди, остро нуждающиеся в деньгах для семьи и детей и рассматривающие свой поступок как заведомое жертвоприношение себя ради близких. Такие люди часто не имели необходимых для бронеходчика личных данных, в том числе и достаточной воли к жизни и борьбе, но брали все равно почти всех, что и сыграло злую шутку. Этот период, известный как «второй набор», ознаменовался еще большими потерями, чем раньше, еще большее количество погибших пришлось хоронить в запаянных гробах, а профессия пилота бронехода окончательно стала предельно непопулярной.

Ситуацию попытались исправить кардинальными мерами. Пока в одних армиях сажали в бронеходы преступников, в других бронеходчикам предоставили невиданные льготы вроде принципа «день за год». Проще говоря, один боевой день приравнивался к году выслуги, и многие везунчики увольнялись на пенсию с полной выслугой всего за десять-двадцать дней на войне.

Но оба подхода были в равной степени неудачными.

Бронеходчики-преступники оказались совершенно ненадежными и неэффективными, так как тот, кому амнистия гарантировалась за месяц-другой службы, любыми правдами и неправдами пытался избежать активных боев и часто бежал с поля боя, а смертники, которым для амнистии предстояло отвоевать несколько лет, хорошо понимали, что их судьба — сгореть в кабине, и шли вразнос. Именно в этот момент рождается образ бронеходчика, избивающего офицеров и творящего всякую дичь поперек воинской дисциплины.

Что до принципа «день за год», то тут подводный камень заключался в том, что пилот, вначале тщательно подготовленный, а затем отвоевавший десять-двадцать дней, уходил на пенсию и уносил с собой свои таланты и приобретенный бесценный опыт. Отсутствие действительно опытных бронеходчиков приводило к увеличению потерь и дальнейшему снижению популярности профессии — хотя, казалось, куда уж ниже…

Однако в конце концов решение было найдено.

В дело подключили все средства, в том числе пропаганду. Начался настоящий бум популярности бронеходчиков, которых восхваляли как рыцарей нового времени. Парадоксально, но образ бронеходчика, эдакого рубахи-парня, который вначале бьет морду самому гадкому из офицеров, затем посылает матом всех остальных, игнорирует все приказы и инструкции, а в финале фильма идет в бой по своему усмотрению и конце концов побеждает и спасает всех и вся, вначале родился именно в кино. И только потом он перекочевал в реальную жизнь, когда в бронеходчики попали молодые ребята, выросшие на подобных фильмах.

Принцип очень прост. Всякий бронеходчик, совершив подвиг, достойный ордена или хотя бы медали, получает отпуск, сразу или после боевых действий, и возвращается домой, где на него начинает работать государственная медийная отрасль. У него берут многочисленные интервью, он появляется на телевидении, по новостям и в Сети публикуются записи с камер его бронехода. Чем значительнее подвиг и больше героизм — тем больше медиа-ресурсов и эфирного времени. Пилот становится знаменитым в считанные дни, в худшем случае может потребоваться две-три медали, то есть два-три эпизода. Самые рисковые, получающие высокие ордена — с первого раза. Далее начинается все то, ради чего и идут в бронеходчики: слава, достаток, внимание прелестных женщин. Самые знаменитые бронеходчики, имеющие на своем счету много героических эпизодов, вращаются в самом верху человеческого общества и обзаводятся фан-клубами и многомиллионными армиями фанатов и фанаток.

Одновременно появляется и надежное средство контроля: да, бронеходчика сложно отдать под трибунал, но за провинность можно просто «отодвинуть» его в самый низ «списка кандидатов на известность», и это работает почище угрозы трибуналом.

Постепенно образ «рыцаря нового времени» настолько сильно укоренился в массовом сознании всех слоев населения, а сами бронеходчики получили настолько много привилегий, что профессия перестала быть катастрофически непопулярной. Бронеходные войска стали своего рода «социальным лифтом», позволяющим кому угодно подняться из грязи в князи, что, с учетом сильного социального расслоения «Эры Водолея», стало решающим фактором. Парадный мундир бронеходчика открывает своему владельцу практически любые двери и дарует широчайшие перспективы и возможности. Бронеходчик официально приравнивается к рыцарю, то есть становится нетитулованным дворянином низшего ранга, его почтительно встречают где угодно, он вхож в высший свет, он свой на любом приеме. Он не платит ни в ресторане, ни в отеле, в том числе и потому, что визит бронеходчика создает отличную рекламу любому ресторану или отелю. Если богатая независимая женщина решит завести ребенка — биологическим отцом непременно будет выбран бронеходчик, просто потому, что он гарантированно является носителем таких качеств, как отвага, высокий интеллект и железные нервы.

Наконец, можно просто сказать, что эпоха, когда каждая девушка мечтала о принце на белом коне, закончилась: в нынешние времена каждая девушка мечтает о бронеходчике.

И во всей этой великолепной бочке меда тихонько затерялась всего одна ложка дегтя. Самые удачливые и талантливые греются в лучах славы и софитов и наслаждаются обществом красивейших женщин, менее удачливые терпеливо ждут своего часа, но от широких масс тщательно скрывают число тех, кто сгорел, так и не добравшись до красных дорожек и выпусков новостей.

05. Почему не следует пить с незнакомцами

Я с трудом открыл глаза и несколько раз моргнул: свет ярковат, словно только-только выбрался из темноты… Так, а где это я?

— Запускаю стимулятор? — спросил кто-то рядом на эсперанто.

— Запускай, — ответил ему другой голос.

С трудом отрываю голову от подушки и пытаюсь осмотреться. Черт, где я и как сюда попал?

Надо мною склоняется худощавое лицо в очках и с бородкой.

— Приветствую вас, Кирин. Все хорошо, обождите две минуты — подействует стимулятор и вам станет много лучше.

— Я что, попал под машину?

— Хм… Вы ничего не помните?

Я попытался напрячь память — и мне это удалось.

Вот я еду на машине, потом знакомлюсь с тем самым типом, которого посылал по телефону — приятный такой тип, обходительный, седой, но как-то нездорово тощий. Мы садимся уже в его машину — представительского класса, его сопровождающий наливает нам по рюмке чего-то очень дорогого «за знакомство»…

…И все.

— Последнее, что я помню, как я выпил по рюмке с… а стоп, это не ваше дело, с кем я пил…

— Его звали Рамон Меркадо, — сказал худощавый.

— Звали? — насторожился я.

— Ну, может быть, все еще зовут, но четыре дня назад он доживал свои последние дни и сбирался принять яд после завершения операции.

— Что, черт возьми, вы такое несете?! Какая операция? — я попытался привстать на локтях и обнаружил, что прикован к койке наручниками. — Какого хрена?!

— Не волнуйтесь, Кирин. Излагаю вам суть вкратце: мы вас похитили и тайно привезли сюда. Вы четыре дня провалялись в медикаментозной коме на борту космолета.

— Так этот тип, который добился моей командировки — с вами?

— Ну да.

— Вы идиоты или да?! Нахрена меня похищать, если меня и так отправили к вам?!!

Очкастый развел руками.

— Видите ли, Рамон мастерски выдал себя за уполномоченного атташе с Фираксиса, только на Фираксисе вас никто не ждет, там никто и не думал вас приглашать. Мы находимся на Нова Эдемо.

— Где-где?!!

— Нова Эдемо, забытая богом планета в Разломе Орла. Как я и думал, вы даже не слыхали о ней.

Он отошел к стоящему у стены стулу — деревянный, черт возьми, стул! — и сел на него. Пока я следил за ним взглядом, в поле моего зрения попали прислоненная к стене штурмовая винтовка производства Юэнь-Ти и сидящая на диванчике женщина лет тридцати, явно не штатской наружности. Более-менее симпатичная, но с небольшим шрамом на щеке.

— В общем, Кирин, нам есть что обсудить, но вначале давайте познакомимся. Меня зовут Антон Кастильо, а это моя правая рука Дани Рохас.

— Мне вообще похрену, как вас зовут, — ответил я.

— Ну, вы же знаете: «Манеры — лицо мужчины»…

— Это не про меня.

— Да-да, ваше лицо — ваш бронеход. В общем, Кирин, у нас к вам есть деловой разговор.

— Я не имею никаких дел с бандитами и похитителями. Как, впрочем, и любой другой военнослужащий вооруженных сил Содружества.

Тут заговорила Дани Рохас, и я отметил, что голос у нее приятный.

— Мы не бандиты, Кирин. Мы — Движение Сопротивления. То, как именно ты попал на Нова Эдемо — исключение из правила. Мы так не поступаем, но сейчас оказались в отчаянном положении.

— А кому сопротивляетесь-то?

— Гектору Саламанке, единоличному правителю Нова Эдемо, кровавому диктатору, отнявшему у нас свободу и надежду на будущее. Согласись, что это не то же самое, что бандиты.

Хреновый расклад, прямо скажем. Я в руках у повстанцев вдали от дома и в наручниках, и у меня явно большие неприятности. Ладно, потяну время и постараюсь что-то придумать.

— Конечно, — согласился я. — Вы не бандиты, а террористы, восставшие против законной власти. Дани, или как там тебя, повзрослей и пойми: не имеет значения, как вы себя называете. Важно, кто вы для остальной галактики. Это для самих себя вы борцы за свободу, а я — из числа «остальной галактики», и для меня вы террористы. Все свои оправдания приберегите для прокурора и следователей, потому что мое похищение вам с рук не сойдет.

Дани вздохнула.

— Все же, даже если мы вот прямо сейчас раскаемся и тебя отпустим — следующий корабль прилетит только через три недели, так что спешить тебе точно некуда. Как насчет все-таки послушать вначале, а потом уже вешать ярлыки? Антону есть что тебе сказать и что предложить.

Я хмыкнул.

— Зачем предлагать что-то человеку в наручниках? Какую бы вы сделку мне ни предложили — я все равно пересмотрю ее в тот же миг, как буду без наручников.

— Резонно, — согласился Кастильо, — но это просто временная мере безопасности. У вас репутация опасного человека, и прямо сейчас вы очень злы.

— О, это слабо сказано. Вы, уроды, меня не просто похитили — вы почти буквально вытащили меня из постели такой сказочной девушки, которые тут, в Жопе Орла или где там эта Нова Эбено находится, вообще не водятся! Но впрочем, да, мне интересно, как вы умудрились это провернуть — в столице Содружества-то?

Антон вздохнул.

— А это не мы, это Рамон Меркадо. Его заслуга, его план. И то, тут даже не в том дело, как вас вывезли оттуда, а в том, как вас ввозили сюда. Космопорт-то под контролем Саламанки и его «ССОНЭ».

— «ССОНЭ»?

— Силы Самообороны Нова Эдемо, проще говоря — армия. Меркадо — умнейший человек, он очень много сделал для нашего общества и к тому же был на хорошем счету у Саламанки, но тайно поддерживал нас. Когда ему поставили тяжелый диагноз — он получил разрешение отправиться куда-то на более развитую планету на лечение. Меркадо использовал это обстоятельство не для своего спасения, а для спасения своей родины. Он составил и провернул план по вашему похищению, потратив все деньги на это, а не на лечение. Ну а сюда вас ввезли в состоянии комы и по документам Меркадо, с легендой, что лечение не помогло и Рамон предпочел умереть дома. Сам он к этому моменту уже, вероятно, мертв, умер вдали от Нова Эдемо. Его последняя жертва.

Я снова хмыкнул.

— Вот только непонятно, в чем суть плана с похищением меня. Как по мне, вы этим себе усложнили жизнь. Нафига вам я и почему я?

— Почему вы? Вы знаменитость, Кирин. Вы суперпрофи. Вы боец, каких мало, и один стоите взвода. Еще вы владеете эсперанто, а на Нова Эдемо говорят только на испанском, португальском и эсперанто, тут не проходят ни русский, ни английский, ни японский. Видите ли, нам нужен бронеходчик. До недавнего времени мы еще как-то могли противостоятьсилам ССОНЭ, правительственные бронеходчики — просто неумехи и бестолочи, годные только толпы демонстрантов давить. Мы их дурили, как-то раз даже уничтожили один бронеход, заманив на мины, а недавно сумели отобрать у правительственных сил аж четыре бронехода. Верней, три, четвертый мы не смогли увести, кроме меня, Дани и Густаво — это наш инженер — не нашлось четвертого человека, способного запустить и повести бронеход, так что пришлось сжечь. Но вот воевать на бронеходах могут только бронеходчики, с таким имплантом, как у вас. А у Саламанки не так давно появилась наемница-бронеходчица, не местная, естественно, и вот с ее появлением эффективность всего подразделения резко возросла. Мы начали нести критически тяжелые потери и сейчас нас просто прижали, что называется, к ногтю.

Я приподнял бровь: так-так-так, вот оно что, Михаэлыч… Они хотят, чтобы я за них сражался? Окей, я им подыграю. Для вида поломаюсь, потом соглашусь как бы нехотя, чтобы не спугнуть их слишком поспешным согласием… А потом кому-то внезапно настанет звездец.

— И вы решили уравновесить ситуацию, похитив меня, что ли?

— Именно.

— Гениально, блджад. Ге-ни-аль-но! Мне только интересно, как вы сами собираетесь спасаться, когда я сяду в заправленный и заряженный бронеход?

— О, ну вот тут мы доходим до того самого делового предложения, которое я уже упоминал, — сказал Антон. — Мы, конечно же, не рассчитывали, что знаменитость всей галактики будет сражаться за свободу захудалой планеты, о которой даже не слышал, задаром. К счастью, мы можем оплатить ваши услуги, Кирин, намного щедрее, чем вы можете себе представить.

Я криво улыбнулся:

— Антон, а вы знаете, в чем разница между профессиональным солдатом и наемником?

Тот нахмурился, а Дани сказала:

— А это разве не синонимы?

— Нет, разница огромна. Наемник сражается за деньги, а солдат — за родину.

— А то, что бронеходчикам платят колоссальные зарплаты — не считается войной за деньги?

— Нет. Профессиональный солдат — это человек, который сделал защиту родины своей профессией. Работа у него такая — родину защищать. И чем более развито общество — тем больше оно уважает своих солдат и тем больше оно выдвигает к солдату требований, развитому государству уже не нужны рекруты, нужны только профессиональные солдаты, которые посвятили защите страны всю свою жизнь. И это совершенно нормально, что тот, кто много делает и сильно рискует ради родины, родиной любим сильнее, чем другие члены общества. В общем, меня нельзя нанять за деньги, Дани, и сражаться за твою свободу я не буду.

— А мы и не предлагаем тебе сражаться за нашу родину, Кирин, — сказал Антон. — Мы заплатим тебе, чтобы ты сражался за свою.

06. Сад Милосердия

— А мы и не предлагаем тебе сражаться за нашу родину, Кирин, — сказал Антон. — Мы заплатим тебе, чтобы ты сражался за свою.

Я несколько раз прокрутил фразу в голове и не понял.

— А это вообще как?

Антон откинулся на спинку стула.

— Начну немного издали. Нова Эдемо от начала колонизации и до захвата власти Саламанкой была «вольной» планетой, подпадающей под действие так называемого «закона Оноды-Плахова-Лундгрена». Короче говоря, тут поначалу было три города — каждый со своим управлением и своими законами, и куча индивидуальных колонистов. Потом началась интеграция, все такое, но в целом общество Нова Эдемо оставалось вольным, свободным. Как «дикий Запад», но без стрельбы. Райское место, откуда и название. Мирное. Еще пятьдесят лет назад тут было по три ствола на каждые десять тысяч населения, чтоб вы понимали. Потом тут нашли редкие ископаемые, и пришли транспланетные корпорации. Началось стремительное процветание. Всех все устраивало, причем до такой степени, что даже «Тринити» и «Куэй-До» тут соседствовали мирно, заключив соглашение…

— Да ну, они враждуют давно и ни за что не станут заключать соглашение друг с другом.

— Верно, но тут они заключили договоры каждая со своим городом, то есть, мы выступили посредником. Доступ к нашей горнодобывающей промышленности оказался вкусняшкой, которая пересилила их взаимную ненависть. Некоторое время все играли по правилам, и мы процветали. Но потом… Увы, сюда добираться хоть и сложновато, но начали залетать пираты, привлеченные нашим процветанием. Корпорации в ответ притащили сюда свои силы безопасности и снова все было хорошо некоторое время. Но вот двадцать лет назад на Нова Эдемо вернулся Гектор Саламанка, который покинул ее еще за двадцать лет до того, в юности. Вернулся, что характерно, в составе службы безопасности одной из мелких корпораций. Некоторое время он был активным общественным деятелем, сумел создать объединенные силы самообороны, чтобы не зависеть от корпораций, ну а потом… в общем, он создал армию, подчиняющуюся лично ему, и захватил власть, объявив себя «президентом переходного периода». Отец государства хренов.

Я пожал плечами:

— Свято место пусто не бывает. Только это, а каким образом тут я?

— А тут все просто. Придя к власти, Саламанка национализировал всю промышленность, которая принадлежала корпорациям. Вам что-то говорят слова «Армахэм» и «Синергия»?

— Хм… Ну «Армахэм» знаю, конечно, они делают броневое покрытие для наших бронеходов. «Синергия»…

— Это дочерняя корпорация крупнейшего промышленного Дома Содружества. Несколько крупных корпораций вашей родины, защиту которой вы сделали своей профессией, потеряли тут немеряно собственности. Вот я и предлагаю вам принять участие в восстановлении «статус-кво».

Я усмехнулся.

— А, так вы сражаетесь, чтобы вернуть корпорациям их собственность, да? Аж не верится.

Кастильо вздохнул.

— Понимаете, таков был наш образ жизни. Так мы построили процветающее общество. Корпорации принесли с собой промышленность, инструменты и рынок сбыта, а мы, местные жители, владели планетой и продавали эти самые ископаемые и свой труд, получая одновременно высокие зарплаты в шахтах и проценты прибыли от концессий. Мы процветали. Вот, глядите.

Он показал мне планшет, на экране я увидел фотографию двух людей — старого и молодого — на фоне бескрайней равнины, упирающейся одной стороной в море.

— Это кто?

— Мои дед и отец. За ними — главная площадь Просперон, столицы Нова Эдемо.

— Не вижу города.

— На фото и нет города, в то время его не было. Город на четверть миллиона человек вырос менее чем за пятьдесят лет, и Просперон, то есть Процветание, его назвали не от фонаря. У нас был еще более впечатляющий план развития, и прямо сейчас, если бы не Саламанка, Нова Эдемо была бы жемчужиной, главным центром туризма во всей галактике. Сущий рай, в котором возможно то, что невозможно больше нигде. Ну например, где еще вы сможете во время операции под местной анестезией слушать шелест пальм, шум прибоя и наслаждаться бризом и морским пейзажем?

Я скептически усмехнулся.

— У вас странные предпочтения. Я бы предпочел во время операции наслаждаться кондиционером в операционной.

— Хе-хе… Вся планета — одна огромная стерильная операционная, Кирин. Она не просто так называется «Новым Эдемом». Секрет в том, что вся здешняя жизнь хиральна нам.

— Херо… чего?!

— Хиральна. Хиральность — от слова «рука». Ваши руки симметричны, но направлены в разные стороны, несовместимы в пространстве. Зеркальны, понимаете? С цепочками ДНК и всей прочей органикой та же картина: одна и та же молекула может быть «закручена» в двух разных направлениях. Но тут, внезапно, возникает явление гомохиральности, то бишь хиральной чистоты. За редкими исключениями, природные хиральные аминокислоты и моносахариды представлены в виде единственного изомера из двух возможных. Миры, в которых существовали бы оба варианта, пока не обнаружены. Так вот, вся местная органика хиральна земной органике. И это главная причина, почему мы не можем питаться органикой этой планеты… а жизнь этой планеты не может питаться нами. Точнее, кушать можно, многие виды частей растений съедобны и даже добавляются в пищу для вкуса… Но у них нулевая калорийность, они не усваиваются организмом человека. С микроорганизмами та же картина. В наших аптеках нет антисептиков — тут они не нужны, потому что здешние бактерии не способны выжить в наших телах. Здесь кровотечение останавливают, залепляя рану глиной, а воду можно пить без опаски, даже если она грязная. Здешние джунгли кишат смертельно ядовитыми существами — но для нас они не опасны, максимум аллергическая реакция на отдельные компоненты ядов. Здешние хищники не нападают на человека, потому что чуют нашу несъедобность. Здешние москиты практически идентичны земным — эволюция ходит теми же путями везде — но нас не донимают. Они вообще не способны нас обнаружить как свою пищу, мы для них «ходячие камни». Наконец, высаженные в почву земные семена дают всходы без помех. Никакие болезни им тут не страшны, главное — внести в почву нужные земные микроорганизмы, которые вступают в симбиоз с растениями. Ну а если вы обнаружите в своем саду погрызенный плод — поищите, вредитель валяется неподалеку. Даже в тех случаях, когда вредители могут есть земные растения — они все равно погибают от голода или от разрыва пищеварительного тракта, так как не могут насытиться. Знаете, Кирин, если бы я был религиозным человеком — я бы считал, что именно тут и находится рай. Верней, тут действительно находится рай, только не слащавый воображаемый, как у религиозных общин, а настоящий и честный.

— В каком смысле — честный рай?

Антон пригладил бороду.

— В таком, что тут вы ничего не получите даром, без труда. Нельзя даже фрукт с дерева сорвать, потому что он для вас несъедобен. Тут все добывается только своим трудом и никак иначе. Даже в некотором роде тут многое труднее, чем в других местах — выращивание тут земных культур и разведение скота имеет свои сложности. Но главное — все, что вы добыли и заработали — ваше. Планета ничего не даст вам даром, но при этом ничего не отберет. Ваши посевы не сожрут вредители и болезни, здесь никогда не бывает ни засухи, ни потопа, и если случится лесной пожар — то только по вине человека. Здесь толстая кора и минимум тектонической активности, ни вулканов, ни землетрясений, ни цунами. Обвалы в шахтах — только по халатности шахтеров. Стабильная погода без предельных значений, умеренный ветер без ураганов. Здесь вы не заболеете никакой болезнью, которую не наживете себе сами своим образом жизни или не принесете заразу с собой или на себе. Было дело, один приезжий поэт знаете как назвал нашу планету? «Сад Милосердия». В том смысле, что здесь Мироздание сжалилось над человеком и даровало ему защиту от собственных жестокости и произвола. Живущие здесь в полной мере защищены самой вселенной от любой напасти и любого стихийного бедствия…

— Но только не от самих себя, да?

07. Предложение, от которого трудно отказаться

— Но только не от самих себя, да?

— В точку. Возвращаясь к проблеме — корпорации были нашим рынком сбыта, через который мы получили доступ к технологиям, процветанию, комфорту и перспективам. На самом деле, мы были тут хозяевами, а корпорации обслуживали наши интересы, и, конечно, сами оставались в хорошем таком барыше. Когда Саламанка, по сути, ограбил инопланетных предпринимателей, буквально присвоив все на словах народу, а на практике себе — мы в один миг оказались в изоляции. Гектор Саламанка был неплох как лидер военных и организатор, харизматичный такой тип, это правда. Только вот чем он думал, обворовывая корпорации — неизвестно. Вероятно, он ждал, что корпорации утрутся и сделают вид, что все в порядке — но нет. Корпорации, пострадавшие от грабежа, отказались иметь с нами дело, а равно и с любым посредником. Поскольку почти любая мелкая корпорация Млечного Пути вынуждена вести дела или хотя бы считаться с одной из крупнейших — с нами больше никто не имеет дела, кроме мелких торговцев-авантюристов. И началась беда. Двадцать лет деградации и упадка. Что усугубило ситуацию — так это то, что новоиспеченное государство Саламанки никто не признал, поскольку планета, как я уже упоминал, по своему статусу подпадает под действие «закона Оноды-Плахова-Лундгрена», и с точки зрения цивилизованной галактики Саламанка — узурпатор, у него нет права создавать тут так называемое «государство». Нова Эдемо — вольная планета. Как итог — Саламанку никто не признал и по юридическим причинам экономическое взаимодействие с любым государством на высоком уровне проблематично.

— Ладно, я понял расклад, — кивнул я. — А вот вы его не понимаете. Если бы премьер-министр или император Содружества решили силой оружия вернуть своим корпорациям их собственность, то сюда прибыли бы парни вроде меня еще двадцать лет назад. Как вы думаете, почему этого не случилось? Не отвечайте, это риторический вопрос. Потому что все это дело скверно пахнет и чревато репутационными потерями, и никто в этом изгваздаться не захотел из-за каких-то там ресурсов забытой планетки в Жопе Орла. Такие дела. Воевать за свою родину я могу только тогда, когда родина прикажет, а самовольно влиться в ряды террористов… У меня руки скованы, потому давай, Антон, я буду перечислять статьи военного и уголовного кодексов, которые мне инкриминируют дома, а ты загибай пальцы. Итак, дезертирство — раз, участие в террористической организации…

— Стоп-стоп-стоп, — сказал Кастильо. — Кирин, мы как бы не идиоты и все это очень хорошо понимаем. Меркадо заранее предусмотрел, как уладить все ваши юридические проблемы. Вам что-нибудь говорят слова «четырнадцать полотен ван Хелсинга»?

Я, конечно же, знаю это имя, его полгалактики знает. Самый известный художник Содружества, как-никак, и я даже побывал на выставке его картин. Дело было четыре года назад, я вернулся с войны во второй раз с новым орденом и сразу же закадрил на редкость сочную леди. Ну или, скорее, она меня зацапала, опередив всех соперниц. Ей было тридцать восемь, но выглядела на двадцать пять, а ее боди-моддинг стоил, вероятно, миллионы, потому что настолько красивой и совершенной родиться невозможно, если ты не богиня. С ней я впервые попал в действительно высший свет и очутился в местах, куда простому смертному хода нет, даже очень богатому. Деметрия, так ее звали, действительно была утонченной леди и тонкой ценительницей прекрасного, и бурные постельные утехи с ней чередовались с весьма насыщенной, по моим меркам, культурной программой. Деметрия засветилась со мной на полгалактики на зависть миллиардам, ну а я приобщился к высокому искусству.

— Да, я был на его выставке, — сказал я вслух. — Только картин там было ни хрена не четырнадцать, а раз в тридцать больше. Их там было просто дохренища.

Антон кивнул.

— Ну еще бы, все-таки рекордно продуктивный художник. Считается, что он рисовал картину от средней и больше раз в три дня, что при его-то жизни вылилось в громадное наследие. Но когда говорят о «четырнадцати полотнах» — имеют в виду последние его четырнадцать картин. Когда Хелсинг задумал создать серию картин столиц всех планет Содружества — их тогда еще было четырнадцать — ему поставили очень тяжелый диагноз. И он, вместо того, чтобы заняться лечением, сулившим не самые лучшие шансы, бросился в свой «последний круиз». Эти четырнадцать картин считаются вершиной его творчества и самыми гениальными работами. По легенде Хелсинг, закончив последнюю, сел в кресло, позвал своего верного слугу и умер.

— Ладно, и что с того?

Антон улыбнулся.

— А вы знаете, почему Хелсинг так широко известен? Тут недостаточно одного лишь числа картин, чтобы стать настолько культовым художником.

— Почему?

— Потому что ваши премьер и император оба являются дальними родственниками Хелсинга. Только с разных сторон: мать Хелсинга ведет свою родословную от императорского Дома Сабуровых, а отец — от нынешнего премьерского. А тут еще такое дело, что повышать свою популярность, говоря «смотрите, какой я клевый», в политике не самый лучший вариант. Но если у вас есть знаменитый родственник, допустим, художник, вы можете, используя государственный ресурс, всячески продвигать этого родственника и возвести его посмертно на вершину «художественного олимпа». Я не обсуждаю достоинства картин и таланты Хелсинга, просто констатирую. Когда вы продвигаете себя при помощи административного ресурса — некрасиво. Продвигать талантливого человека не зазорно, это же высокое искусство, а не политика. Ну а наличие такого родственника очень повышает престиж и императора, и премьера, и все это без вульгарной саморекламы.

— Ладно, и что дальше?

— Ко всему прочему, поскольку процесс «обожествления» Хелсинга начался еще сто лет назад, то и премьер, и император сами являются его фанатами. Премьер, в частности, дал клятву умирающему отцу, тоже бывшему премьеру, что соберет все наиболее значимые картины их славного предка в единое собрание. И надо сказать, они вместе с императором в этом неплохо так преуспели. Вы были на выставке в столичном Дворце Искусства, верно?

— Ну да, верно.

— Вот там и собраны лучшие работы Хелсинга. Но в этой коллекции не хватает венца — тех самых «четырнадцати полотен». Верней, они там есть — но только двенадцать. А теперь, Кирин, со свойственной вам проницательностью догадайтесь с первого раза, где находятся последние два полотна, отделяющие коллекцию космического значения от полноты и премьера — от исполнения данной отцу клятвы.

Я несколько секунд молча осмысливал услышанное, а затем сказал:

— Вы хотите сказать, что они… здесь?

— Верно, Кирин. Ныне ими владеет Саламанка.

— Серьезно?! Как такая ценность оказалась в самой богом забытой Жопе Орла?!!

Антон вздохнул.

— Элементарно. Саламанка их совершенно честно купил на аукционе пятнадцать лет назад.

— И мои премьер и император это прощелкали?

— Нет, что вы. Содружество отправило агента с суммой в пятьдесят миллионов стандартов.

— Ох ни хрена ж себе! — присвистнул я. — И что, Саламанка перебил?

Антон снова вздохнул.

— Да, перебил. Он купил обе за шестнадцать с половиной миллиардов галактических стандартов.

Вот тут мои глаза, наверное, вылезли из орбит.

— Сколько-сколько?!! Шестнадцать с половиной миллиардов?!! За два полотна?!!

— Да, Кирин, — печально кивнул Антон. — Шестнадцать с половиной миллиардов стандартов. Три годовых бюджета Нова Эдемо.

— Да ну ни хрена ж себе он коллекционер… — протянул я и вдруг в голове мелькнула дикая идея. — Погодите. Если он купил лот за шестнадцать с половиной миллиардов … то должен был быть кто-то, кто предложил просто шестнадцать миллиардов?

— Все верно. Вот тут мы и подходим к самому главному. Картины эти имеют уже не художественную ценность, а политическую. В обмен на них вы можете просить ваших премьера и императора, то бишь само Содружество, о какой-либо уступке или услуге, которая в финансовом отношении может стоить всего ничего, а в политическом иметь колоссальное значение. За картину торговались отчаянно, кроме агента Содружества там были политики и дельцы, тоже с громадными суммами. Когда Саламанка положил всех на лопатки, там буквально мгновенно родился своего рода «союз»: остальные соперники пытались купить картины в складчину. Но у всех их вместе взятых не нашлось при себе трех годовых бюджетов небольшой, но тогда еще процветающей колонии.

— Вот теперь я, кажется, понял… Саламанка хотел в обмен на картины получить признание Содружества?

— Верно. Картины в обмен всего лишь на дипломатические отношения. Которые автоматически делали Саламанку законным правителем Нова Эдемо, пусть даже всего для одного крупного доминиона, но это решало его главные проблемы. И вот тут я должен отдать должное вашим премьеру и монарху, Кирин. Они не пошли на сделку с диктатором-узурпатором, не променяли престиж Содружества на пару полотен… Хотя уверен, им этого очень хотелось. Этим они нас очень выручили, потому что иначе мы просто не смогли бы бороться с диктатором, имеющим легкий выход на галактические рынки сбыта сырья и закупки вооружения. Так что теперь обе картины во дворце Саламанки. И вот наше вам предложение, Кирин. Вы помогаете нам свергнуть диктатора — и одна из картин ваша. Премьер и император не согласились якшаться с диктатором — но своему собственному знаменитому герою они в придачу к награде спишут и дезертирство, и участие в боевых действиях на стороне, и все остальное. А вторая послужит нам для того, чтобы быстро уладить политические проблемы.

Я немного помолчал. Политические проблемы? Ха-ха, кажется, я понял, откуда растут ноги.

— Хренасе… восемь миллиардов стандартов… Только… Понимаете, Антон, картина никак не поможет мне избежать серьезных последствий, если я свяжусь с террористами.

— Но мы не террористы!

— Именно что террористы.

Тут вспылила Дани:

— Да что ты заладил, Кирин! Неужели ты не видишь разницы между восставшими, которые сражаются за свою свободу, и преступниками?!!

Я рассмеялся.

— Господи, из какой шахты ты вылезла, а? Ты террористка по определению, а потому — нет, я не буду работать с террористами. Есть на свете вещи, которые не продаются. Конечно, вы можете попытаться заставить меня силой и угрозами, и я даже соглашусь… Но потом вы посадите меня в бронеход. Как думаете, что будет дальше? Сразу говорю, что в заминированный бронеход я не сяду даже под дулом пистолета, а если он будет не заминированный — то вам хана, а я запишу на свой счет уничтоженную террористическую организацию. Потому вот вам мое встречное предложение, придурки. Вы меня просто отпускаете, я возвращаюсь домой и вы становитесь фигурантами криминального дела о похищении, то бишь персонами нон грата в Содружестве. Ничего страшного для вас, один хрен вам туда путь будет заказан. Если же вы меня убьете… Ну, вот тогда все станет для вас еще хуже. Я уверен, что дома уже разобрались, куда я на самом деле делся, камеры, записи, все такое, и в самом сердце Содружества работают лучшие следаки галактики. И тогда уже император и премьер, скрепя сердце, пришлют сюда бронеходчиков… только не вам на помощь, а Саламанке. С целью меня спасти или отомстить за смерть героя. И тогда вам уже точно трындец.

Антон вздохнул.

— Да нет, мы не террористы и убивать вас не станем. Только ваше возвращение не пройдет так гладко, как вы думаете. Я вроде упоминал, что единственный космопорт под контролем Саламанки?

— Ну и?

— Встреча с его службой государственной безопасности неизбежна, и СГБшники — очень неприятные люди.

— Ну и расскажу им как есть — был похищен, сотрудничать с террористами отказался.

На лице Антона появилась грустная усмешка, и вот она мне мгновенно не понравилась.

— Не тут-то было, Кирин. Видите ли, мы не далее как четыре часа назад организовали группе ССОНЭ засаду, заранее подведя к дороге и замаскировав один из бронеходов, и с него расстреляли конвой. Прямо-таки филигранная операция, сыгранная как по нотам.

— У вас же нет бронеходчиков?! — удивился я.

— Нету, — широко улыбнулась Дани, — там в кабине я сидела. Даже не уверена, что в кого-то попала, мы просто прикрепили два пулемета к корпусу и я поворачивалась всем корпусом кое-как. Но поскольку по конвою стреляли в сумме аж шесть пулеметов — то от остальных четырех потери были немалые. И тут уже неважно, попадали ли пулеметы на бронеходе, важно, что ССОшники видели в первую очередь расстреливающий их бронеход.

Я пожал плечами.

— Ну мне-то что? Думаю, в СГБ мне поверят, я все-таки «Призрак» Ковач, а не абы кто, и всем известно, что человек вроде меня в бой ходит только на личном бронеходе.

— Ну так мы и раскрасили бронеход в ваши фирменные цвета.

Я задохнулся от возмущения.

— Ах вы ж мрази поганые…

Антон развел руками:

— Не трудитесь, мы и сами не в восторге от своего поступка. Но поставьте себя на наше место: на одной чаше весов — подлый поступок, на другой — гибель родины. Что выбрали бы вы, Кирин? Мы действительно в отчаянном положении и наше поражение — вопрос времени, если ничего не изменить. В общем, вам и без этого было бы трудно убедить СГБ, они же сразу заподозрят, что вы попали сюда с целью заполучить картины, может быть, даже по приказу своего правительства, а потом что-то пошло не так, и вы решили бросить операцию. Увы, Кирин, но нам без вас не обойтись, и потому нам пришлось применить… принуждение. Но и это еще не все. Вот, послушайте.

И он прокрутил запись телефонного разговора, причем в одном голосе я узнал того самого Меркадо, а во втором — самого себя. И Меркадо обсуждал со мной ничто иное, как мое участие в революции на Нова Эдемо, а я соглашался дезертировать и примкнуть к повстанцам в обмен на картины.

— Это фальшивка, синтезированная нейросетью, не так ли? Ни один суд в галактике телефонные записи не принимает во внимание, как и вообще любые записи непонятного происхождения.

— Да вот не совсем фальшивка. Это — копия разговора. Когда вы уже вырубились, Меркадо позвонил вам на телефон и провел этот разговор. Да, за вас отвечала запись голоса, но следователь, расследующий ваше исчезновение, уже получил эту запись от оператора связи. Через три недели сюда прилетит следователь из Содружества и узнает, что вы уже успели минимум один раз поучаствовать в бою на нашей стороне. Более того… Меркадо позаботился, чтобы через пару дней после его смерти его телефон и эта запись попали к неправительственным, оппозиционным СМИ. То есть, ваши фанаты уже как бы в курсе, и все остальное Содружество тоже. И да, просто между прочим: три недели до прибытия следака вы проведете в неласковых застенках СГБ. Это в лучшем случае, ведь можете и не дожить: когда я называл Саламанку кровавым диктатором — это было не для красного словца.

Я просто молчу, пораженный таким изощренным коварством. Да, вот теперь я в глубочайшей жопе. Что делать? Ну, пожалуй, теперь у меня остается последний вариант: дорваться до бронехода, утопить повстанцев в крови, а затем попытаться объясниться с Саламанкой. Это отнюдь не дохлый номер, поскольку я избавлю его от врага, а к тому же буду говорить с позиций силы, пусть и меньшей. Все же, я-то буду сидеть в бронеходе, и натравить на меня свою бронеходную бригаду значит понести потери и убытки, я ведь не абы кто. Хотя шансов, конечно, маловато…

Так, стало быть, надо как-то соглашаться, но не слишком поспешно.

А Кастильо, видимо, решил меня дожимать.

— Но есть и другой вариант развития событий.

— Другой? — мрачно прищурился я. — После того, как ты облил мою репутацию таким дерьмищем? И нет, вот теперь это не риторический вопрос! Я действительно хочу знать, ты всерьез думаешь, что после такой беспрецедентной подлости я буду за тебя сражаться, кусок ублюдка ты эдакий?!

Антон кивнул:

— Да, думаю. Ведь тот вариант событий, который я тебе предлагаю, все исправит и сделает тебя еще знаменитее, чем ты есть, и, вероятно, намного богаче.

— Ну-ну, я слушаю.

08. Лекция для шахтеров и шахтрис

— Вот смотри. У нас в запасе шесть недель: через три прилетит следак, еще через три второй рейс. Если мы за шесть недель с твоей помощью свергаем Саламанку, объявляем о восстановлении «исходного положения» — то ты становишься героем, который восстановил справедливость, вернул своей родине утраченные предприятия, а заодно сверг кровавого диктатора и стал героем народа Нова Эдемо. Твои премьер и император получают возможность практически задаром вернуть себе последние две картины ван Хелсинга, а престиж бронеходчиков Содружества взлетает до небес. Ну а шутка ли, всего один человек прилетел и сверг планетарного диктатора, да еще и вернул сакральные полотна. Телефонный разговор, который ты только что прослушал, при этом объявляется «обманкой» для отвода глаз, министр обороны и император должны просто подписаться под твоей поездкой сюда и объявить, что разговор был сделан для того, чтобы скрыть спецоперацию по отправке страдающему народу Нова Эдемо помощи в твоем лице. Само собой, что такая спецоперация поднимет престиж также и императора с премьером. Короче говоря, в выигрыше остаются все. План безотказный, потому что ручкаться с узурпатором — стыд и позор, но когда революция победит — такой проблемы не будет. И пусть две картины — малый стимул для риска, но с твоей победой появляется кое-что куда более веское: повышение престижа бронеходчиков. За возможность облегчить кадровый голод бронеходных частей тебе простят все и восславят во все фанфары еще сильнее, чем до этого.

Антон закончил, я храню молчание, сверля его взглядом. Наконец, он не выдерживает:

— Так что? Ты видишь в этом плане хоть какой-то изъян?

Тяжело вздыхаю.

— Вижу, и даже сказал тебе об этом ранее, но до тебя не дошло. Дело в том, что в глазах цивилизованной галактики вы еще хуже, чем Саламанка. Он-то узурпатор, но вы и вовсе террористы. И потому ни министр, ни император не согласятся быть причастными ко всему этому. И потому картины ван Хелсинга не спасут ни тебя, ни меня. С тобой никто не станет иметь дела, в том числе и я. Самое дорогое, что у меня есть — моя репутация, без нее я конченый человек. Я не променяю ее ни на какие блага вселенной. Будь вы нормальными солдатами, хотя бы ополчением каким — план бы вполне сработал, но если я свяжусь с террористами — все, потом уже вовек не отмоюсь, даже если мне удастся избежать трибунала. Эти самые СГБшники выглядят менее пропащим вариантом.

— Да что с тобой не так, Кирин?! — едва не взвыла Дани. — Почему ты так упорно не желаешь понять, что мы — такие же, как и ты?! Мы тоже солдаты, сражающиеся за свою родину!

— Да блин… Слушай, шахтерша… или шахтриса? Ты, верно, из очень глубокой шахты выползла, да? Когда ты поймешь, что всем наплевать на твое самоопределение? Ты преступница — и точка. Ори сколько угодно — ничего не изменится от твоих воплей.

— Неужели кого-то в галактике волнует мнение диктатора Саламанки?! Да, он считает нас преступниками — но по факту мы для всей остальной галактики борцы против тирании!

— По факту для всей галактики вы преступники.

Антон склонил голову чуть набок:

— А ты не много ли на себя берешь, расписываясь за всю галактику?

Я усмехнулся:

— Если вся галактика посмотрит на черного кота — она увидит черного кота. Если вся галактика посмотрит на тебя — она увидит преступника. Террориста. Кот — это кот. Террорист — это террорист. Что тут сложного?

— Так, стоп, у нас явно недопонимание на понятийном уровне, — сказала Дани. — Кирин, кто, в твоем понимании, есть «террорист»?

— Вооруженный человек, участвующий в боестолкновении, но не являющийся солдатом — военный преступник. Конкретно те преступники, которые совершают преступления на политической почве — террористы.

— То есть, любой человек, который не служит в армии, но сражается — преступник?

— Верно. Можно быть или солдатом, или военным преступником. Третьего не дано.

Дани сокрушенно покачала головой.

— Получается, все те люди, которые участвовали в революциях, сопротивлении и прочих славных делах, те, о ком снимают фильмы и пишут книги — все преступники? Так у вас на разных планетах Содружества стоит дохрена памятников различным преступникам, получается?

Я тяжело вздохнул.

— Ну, некоторые из них и правда преступники. Но таких меньшинство. Видишь ли, Дани, деление на солдат и преступников зависит не от того, кто за что сражается, а от того, как именно он это делает.

— Ладно, — сказал Антон, — и в чем, в твоем понимании, разница между солдатом и террористом?

Вот тут я просто расхохотался.

— В моем?! Нет у меня никакого особенного персонального понимания термина «солдат»! Специально для пары шахтеров из самой глубокой шахты в Жопе Орла — новости пятисотлетней с хреном давности! Оказывается, люди еще задолго до начала Эры Водолея, в докосмическую эпоху договорились, кто такой солдат, свой договор записали на бумаге и подписались внизу листа! Вот это поворот!!! И надо же — это определение до сих пор ни разу не менялось!

— Вот как… Так термин «солдат» имеет четкое определение и юридическое значение?

— Вот именно, о чем я вам и толкую. Ты не солдат — значит, террорист. Все просто, как два тумблера включить! И именно поэтому у вас ничего не выйдет. Все вот эти бредни про войну за свободу и будущее не прокатят в Содружестве. Они вообще нигде не прокатят. То есть, простой народ-то схавает, он же тоже не знает толком таких деталей. Но если не дай бог премьер и император с вами попытаются иметь дело — сразу же вылезет оппозиция, у нас ведь конституционная монархия, а не авторитарная. Будет четко и ясно сказано и доказано, что вы по факту преступники. Не потому, что оппозиция что-то имеет против вас — а просто для того, чтобы посадить императора в лужу, а премьера заставить сложить полномочия. У двух самых знатных Домов Содружества, как вы понимаете, врагов тьма, и они вытащат всю подноготную на свет. А премьеру и императору такие проблемы совсем ни к чему. Потому-то Саламанке не помогли картины и потому-то они не помогут ни мне, ни вам. Просто вы в глазах галактики ничем не лучше Саламанки, даже хуже.

— Понятно, — сказал Антон. — Так какое определение у понятия «солдат»?

— Солдат должен соответствовать четырем критериям. Первый — солдат носит форму и ясно различимые издали знаки принадлежности к своей армии. Второй — солдат открыто носит оружие. Третий — у солдата должен быть командир, который за него отвечает. Четвертый — солдат должен соблюдать законы и обычаи войны. Должен ли я вам на пальцах разъяснять, что вы, как типичные партизаны, не соответствуете ни единому из этих критериев?

— Ну у нас немного другие реалии, — заметила Дани. — Нам, к примеру, форма не нужна, потому что мы своих и так всех знаем, и вообще: кто не в мундире, но с оружием — тот повстанец.

Я ехидно ухмыльнулся.

— У меня для тебя поразительная новость, шахтриса. Форму носят не для того, чтобы узнавать своих.

— А для чего?

— Чтобы тебя с первого взгляда узнавал враг.

Они такой новостью немало удивлены.

— Ну так это как-то слегка того… контрпродуктивно, — протянул Антон.

— Ну еще бы, — заржал я. — Ты знаешь, воры тоже возмущены, что нельзя просто так взять и положить в карман чужое. Но тут дело такое: либо ты уважаешь чужую собственность, либо ты преступник. С законами войны то же самое, что и с любыми другими законами. Любой закон — это ограничение. Закон мешает присваивать чужое и трахать любую понравившуюся девку без ее согласия, а также проломить голову ненавистному соседу — блин, сплошной контрпродуктив! Но соблюдать все равно надо. Или соблюдаешь, или преступник, третьего не дано. Так и форма: да, партизанам она мешает, и потому партизаны — это бандиты, а не солдаты. Солдату запрещено скрывать принадлежность к своей армии. Снял форму во время войны — преступник! К стенке без суда и следствия! У меня, чтоб ты знал, даже на трусах написано, что я принадлежу к вооруженным силам Содружества, ну, на случай, если форму сниму постирать. Да-да, если вражеский снайпер с трех километров посмотрел на тебя в оптику и не понял, что ты его враг — ты преступник. Да, а еще солдату запрещено передвигаться на гражданском транспорте. Все, что везет твою задницу, должно нести большие и ясно видимые знаки принадлежности к повстанческому войску. Сел в попутку — военный преступник, расстрел без суда и следствия. И, кстати, вот вам и ответ, почему вся галактика увидит в вас только террористов: автомат есть, а форма где? Ее нет, значит, говорить не о чем. Человек с автоматом без формы — террорист.

— Да, интересный поворот, — признал Антон. — Мы-то люди преимущественно мирные и таких аспектов не знали…

— Теперь знаете. Единственная разница между рыцарем и хорошо вооруженным разбойником заключается в том, что у рыцаря есть герб на щите и сюзерен. Если у тебя ни герба, ни сюзерена, которому ты служишь — ты разбойник и точка.

09. Рыцари, разбойники, диктаторы

— Ну с гербом-то понятно, а вот насчет сюзерена… Нова Эдемо — свободная планета, тут как бы о сюзеренах говорить некорректно…

— И это еще одна причина, почему вы террористы. Солдатом нельзя самопровозгласиться — это звание тебе должен кто-то дать. Кто-то, у кого есть право иметь армию, то бишь суверенное государство. У тебя должен быть командир — без него ты не можешь быть солдатом. Кто там возглавляет вашу банду?

— Насчет банды — обидно, правда. Завязывай обзывать нас шахтерами и бандитами, а? Я сам раньше был администратором, а Дани — помощницей шерифа, если что.

— Окей, с шахтерами проехали. А вот банда есть банда. Кто твой командир, Антон?

— Никто. Лидер восставших — я.

— Нет командира — не солдат. Не солдат, но вооружен — военный преступник. Точка.

Дани скрестила руки на груди.

— Кирин, у тебя нестыковка в логике. Самый главный командир не может иметь командира, ведь в любом случае кто-то должен быть самым главным. Кто командир главнокомандующего твоей армии, а? У него нет командира, а значит, он не солдат, так?

— У главнокомандующего армии Содружества есть командир — Верховный главнокомандующий.

— А у Верховного кто командир?

— Никто.

Дани широко ухмыльнулась:

— Отсюда следует, что Верховный главнокомандующий — не солдат. Парадокс?

— Лучше б ты была шахтрисой, Дани, тогда твоя тупость не вызывала бы удивления. Да, Верховный главнокомандующий — действительно не солдат. Это премьер-министр, и он штатский человек. Так в любом цивилизованном государстве, что Верховный главнокомандующий — не военный. А если он все-таки военный — то это уже хунта. Что в глазах галактического сообщества мало отличается от терроризма.

— Да черт подери, твой император, между прочим — военный офицер! Следовательно, Содружество — хунта?

— Нет слов… Мой император, Кирсан Третий — полковник авиации. Полковник всего лишь. Во время войны он не может менять премьера, ибо это конституционная монархия. И если вздумает лично воевать за штурвалом аэрокосмического перехватчика, как он делал в бытность принцем, то будет подчиняться премьеру, и даже не напрямую, а через кучу генералов и маршалов. Короче, господа террористы, ваш блестящий план — ну или блестящий план того мудилы — не сработает просто потому, что вы террористы и потому с вами дела иметь не будет никто, даже если вы и свергнете Саламанку. Есть еще вопросы?

Антон кивнул.

— Есть один. В истории Содружества полно героев-повстанцев, которые не попадают под определение солдата, поскольку сами были лидерами восстаний против всяких диктаторов. Тут вопрос даже не в том, почему их почитают как героев, а в том, почему к нам будет иное отношение?

Я вздохнул.

— Ну, если быть совсем уж точным и говорить юридическим языком, то есть такое понятие как «законный комбатант». При этом солдат — это законный комбатант, выступающий от лица суверенного государства. Только государство может иметь армию и солдат, которые сражаются от его имени. Однако в ряде случаев законным комбатантом может быть лицо, не состоящее в регулярной армии. Всякие ополчения и восставшие будут признаны законными комбатантами, то бишь уравнены в правах с солдатами, если они соответствуют всем четырем требованиям к солдату, с заменой требования формы на требование всего лишь ясно видимого опознавательного знака, а также контролируют значительную территорию. В таком случае эта территория выступает «заменой» наличию суверенного государства, считается, что эти люди сражаются от имени этой территории и ее населения и таким образом юридически тоже являются солдатами.

— Ну так мы и контролируем восемьдесят процентов территории, — хмыкнул Антон. — Этого хватит?

— А что насчет четырех требований? — снова съехидничал я.

Он чуть помолчал и сказал:

— Ну, до сего момента мы не соответствовали определению солдат, факт. Но что, если мы станем армией?

— У меня есть определенные сомнения в осуществимости этого намерения, — сухо ответил я.

Антон усмехнулся:

— Саламанка тоже сомневался, что у нас что-то получится. У нас получилось много больше, чем он думал, и мы бы справились, если б только Саламанка не притащил сюда наемницу, которая загнала нас в угол за пару месяцев. Так что, если мы вот возьмем и начнем соответствовать этим четырем требованиям — тогда у нас получится?

— Без понятия, получится ли, но тогда вы хотя бы не будете бандитами.

— Ну и что ты тогда скажешь?

Я хмыкнул.

— Я уже сказал. Я слабо представляю, как ты превратишь партизанский сброд хотя бы в нормальное ополчение.

— Да легко. Введение опознавательного знака… Оранжевые или желтые повязки на рукавах сгодятся?

— Вполне. Только я напоминаю, что их нельзя снимать. Ни при каких обстоятельствах. Ты не сможешь сказать бойцу, дескать, сними повязку и сходи посмотри, если ли в деревне противник.

Кастильо вздохнул.

— Да, я понимаю, люди, у кого семья в Просперон, даже не смогут пойти ее повидать. Но раз такие правила войны цивилизованных государств — придется соблюдать. Раньше мы воевали по-партизански и иначе не могли, но с тобой на нашей стороне ситуация меняется в корне.

— Так а я пока еще не на вашей стороне, — усмехнулся я. — Вначале станьте армией. И вообще, я не собираюсь принимать участие в самоубийственной авантюре, если вы и правда в самый угол загнаны — за вашу родину умирайте сами, а у меня своя для этого есть.

— Справедливо. Дани, обрисуй ситуацию.

Дани кашлянула и вынула из кармана планшет с картой на экране.

— Вот, это обжитые земли. Вокруг — либо бескрайний лес, либо открытая степь. Выжить без снабжения там нельзя. Здесь Просперон — четверть миллиона населения. Вокруг еще шесть небольших городов, фермы и деревни. Всего чуть меньше миллиона населения. Процентов восемьдесят оного поддерживают нас как минимум морально. Столица под полным контролем Саламанки, все остальное он контролирует, только пока там находятся его войска. Этих самых войск, если считать и так называемую самооборону, то есть армию, и жандармерию — четыре тысячи человек, из которых половина всегда в Просперон. Армия Саламанки измотана войной, потому в боеготовности у него в лучшем случае треть. По тревоге он может поставить на ноги всех, но в таком режиме долго они не продержатся, армия недовольна затянувшейся революцией. Саламанка вынужден делать вид, что все фигня, и его люди живут по принципу «день на службе — два дома». По факту, вся территория кроме столицы — наша, чтобы заставить какой-то город работать на себя, туда надо пригнать солдат и жандармов.

— В смысле — работать на себя?

— Саламанке нужны деньги. Он продает ископаемые, но чтобы шахты работали — их надо охранять и погонять рабочих. Я же говорю, население на нашей стороне, и по факту наше дело правое. Когда ресурсы добыты — их надо отвезти на комбинат, причем все требует охраны: и комбинат, и конвой с грузом. Рабочие не хотят работать на Саламанку добром, это делают неохотно в обмен на пайку или деньги, жизнь стала тяжелой в последнее время. Многие сбегали на фермы работать, но их возвращают силой или показательно расстреливают.

— Рабочих расстреливают? Мирняк, в смысле?

— То-то и оно. Саламанка превратил население практически в рабов, потому что в самом начале его правления общество оказало пассивное сопротивление. Остановились шахты, фабрики, фермеры сговорились и начали продавать провиант только тем, у кого на руках есть мозоли, то есть жандармерия и военные оказались просто без возможности достать еду. У Саламанки осталось только два варианта: уйти мирно или применить кровавое насилие. Он выбрал второе.

10. Громадная галактика — чертовски тесное место…

— Много жертв?

— Порядка трехсот человек. Расстрелял всех основных организаторов сопротивления, а затем еще тех, кто упорствовал… — Дани кашлянула и продолжила: — в общем, с комбината готовые к продаже ресурсы едут на космодром, там их продают торговцам-авантюристам по смешным ценам, так Саламанка получает свежую звонкую монету, на которую закупает самое необходимое для себя и армии, ну и немного для населения, чтобы хоть как-то держать его в повиновении. В общем, времена тяжелые, в том числе и для Саламанки.

— Насколько я понял из твоих слов, Саламанка не имеет достаточно людей, чтобы держать их круглосуточно на всех важных комбинатах и так далее?

— Да, не имеет. Потому пока в каком-то городе нет военных — там можем находиться и отдыхать мы.

— Что мешает вам просто уничтожить ключевые объекты, раз они не охраняются? Отрою секрет, что бронеходы без обслуживания долго не проработают, нет денег — нет бронеходов, да и армия без пайка разбежится.

— Мы не можем уничтожать наше собственное будущее. Если мы так сделаем — на нас ополчатся все те, которые сейчас на нашей стороне, и упадок, спровоцированный диктатором, сменится настоящей катастрофой. Это все — наше, не Саламанки. Он только столицу контролирует постоянно. И мы бы с радостью дали ему бой в пределах города — но это наш город и наши сограждане. Мы не то что не хотим устраивать войну в населенных пунктах — мы просто не можем этого сделать. Так что все стычки только в безлюдных местах, будь то наши засады на дорогах или его облавы на наши периферийные лесные базы.

— Почему вы не можете просто взять и победить Саламанку, если вас миллион, а его четыре тысячи? Ну если считать одних мужчин, должно набраться за сто тысяч — это же двадцать пять на одного?

Антон вздохнул.

— А помнишь, я говорил, что это была очень мирная планета? Большинство выросло в мире, где никогда не было войны и казалось, что никогда и не будет. Вот, гляди.

И он показал мне фотографию со статуей в виде сидящего толстяка, над головой которого стоит транспарант с надписью «Граждане, голосуйте за Раймонда Чандлера, он слишком стар, чтобы работать!».

— Кто это?

— Памятник Чандлеру, известному больше как Первый Шериф. Он был шерифом первые тридцать пять лет истории Нова Эдемо… единственным шерифом на сто тысяч тогдашнего населения, понимаешь? К старости он стал медленным и толстым, но все равно умер своей смертью: преступников, в перестрелке с которыми он мог бы погибнуть, не было, и мы могли выбирать шерифом старого толстяка, не переживая, как он будет справляться со своими обязанностями. Памятник Чандлеру, по сути — памятник о том, какой мирной некогда была эта планета. Это уже потом шерифов стало больше и добавились службы безопасности корпораций… Но все равно, это было мирное место. Дани была помощником шерифа — Дани, сколько раз за восемь лет ты пускала в ход свой пистолет?

Дани невесело усмехнулась:

— Три раза, все три — в тире. Остальное время пылился в сейфе, ни разу за восемь лет не чищеный. Разок буянившего пьяницу успокаивала электрошокером — и это все.

— Вот. Все мы выросли в мире. Здесь мало людей, готовых брать в руки оружие и убивать других людей. Собственно, тут и оружия кот наплакал, нам нечем было бы восставать, если бы узкоглазые, уходя, не оставили Меркадо несколько контейнеров оружия и кое-какой военной снаряги. Ну, они так отомстили Саламанке за грабеж, вооружив потенциального бунтовщика.

— Ну да, юэньцы такие, они просто так не утрутся… Что по бронеходам?

— Их всего двадцать четыре было. Теперь девятнадцать, потому что мы один взорвали, три угнали и еще один сожгли.

— Их пилоты? Где учились, откуда взялись?

— Все местные. Просто уехали в свое время тридцать парней из лояльных Саламанке, вернулись двадцать девять с имплантами и один в гробу. Бронеходы появились еще двадцать пять лет назад, тогда их было только четыре. Пилоты первого набора, так сказать, их было шесть, все еще живы и они тоже лояльны Саламанке. Есть предположение, что «дворцовый взвод» пилотируют именно они. Но несмотря на большой служебный стаж, боевого опыта у них столько же, сколько и у второго набора, то есть почти нет.

— Эти двадцать девять вернулись через сколько времени?

— Через две недели. То есть, они просто летали куда-то в развитый мир на операцию по имплантации, нигде никто их не учил и не тренировал. И они были полными неумехами, ни черта не могли, и мы научились оставлять их в дураках. Ко всему прочему, бронеходы все старой модели, им по полсотни лет. Короче, мы не считали их чем-то особо серьезным, мы постепенно брали верх, и Саламанке не могли помочь ни бронеходы, ни вертолеты. Но потом появилась наемница — и все поменялось катастрофически для нас. Она натаскала остальных и командует ими.

— Что про нее известно?

— Ничего, кроме того, что она женщина лет тридцати пяти. Носит темные очки. Ну и еще у нее особенный бронеход, довольно новый. Она единственная, у кого бронеход раскрашен в ее личный рисунок.

— Есть фото?

— Ага. Черный бронеход с двумя большими нарисованными зелеными глазами, но не человеческими. Вот, смотри.

Бронеход был заснят чуть сбоку, но я его сразу узнал.

— Это «Черная пантера», — сказал я.

— Ты ее знаешь? — нахмурился Антон.

— Я встретился с ней в первом же своем бою шесть лет назад. Узнал только по бронеходу, так-то я даже не знал, что пилот — женщина. В общем, еще тогда, когда я был зеленым новичком, она уже была командиром звена в четыре машины, неудивительно, что вам пришлось туго.

— Она крута?

— Просто грамотная и опытная. Будь она крутой — я бы ее знал.

— И чем закончилась та встреча? — спросила Дани.

Я чуть помолчал, борясь с нахлынувшими кошмарными воспоминаниями.

— Я тогда лишился своего ведущего и получил свои первые ожоги… Мы завалили двоих, но бой был неравный изначально. Ведущий взорвался, а мой бронеход вспыхнул, как свеча…

— Получается, за тобой должок?

— Да, — мрачно подтвердил я, — за мной должок.

11. Файлы Джиндоша: «Закон о сохранении» и его влияние на историю бронеходов

Выдержка из второй главы «Истории бронеходов от начала до наших дней», автор Бойл Джиндош.

Прежде, чем углубляться в историю бронеходов, стоит сказать несколько слов о том, что не имеет никакого отношения к собственно бронеходам, но сильно на них повлияло.

Речь о «Законе о сохранении и процветании человечеста», известном также по именам его инициаторов и составителей, Норихиро Оноды, Михаэля Плахова и Густава Лундгрена, который, можно сказать, является фундаментальным законом Эры Водолея.

Залогом успеха и процветания любого вида является максимально возможное видовое разнообразие, это вам скажет любой биолог. В случае с видом, который построил техногенную цивилизацию и создал оружие массового поражения, личное разнообразие уже не играет роли, на первое место выступает разнообразие социумов и популяций. Потому для выживания человечества в масштабах галактики, с учетом вероятного наличия «чужих», необходимо обеспечить максимальное разнообразие моделей социума.

Второй фактор — войны. Война двух сверхдержав — это также война и их сателлитов. Если «вторая земная война» унесла жизни более шестидесяти миллионов жизней, то война двух доминионов, насчитывающих десятки планет по много миллиардов жителей на каждой, заберет уже даже не сотни миллионов, там счет пойдет на миллиарды.

Постойте, скажет читатель, но ведь настолько больших доминионов нет и по сей день? Конечно, нет, и все благодаря закону «ОПЛ».

На заре экспансии пять крупнейших сторон подписали закон, который сделал Млечный Путь таким, какой он есть сегодня и каким, вероятно, он будет много поколений спустя.

Закон этот содержит несколько основных принципов.

Первый из них гласит, что ни одна сторона никогда и никак не будет ограничивать частную инициативу в экспансии и освоении вселенной. Иными словами, это сделало возможными частные колонизационные экспедиции и основание независимых колоний.

В самом деле, империи всегда — ВСЕГДА! — распадаются, потому что колонии, развиваясь, стремятся к независимости. Этот процесс чаще всего сопровождается кровопролитием, ведь империи умирать не хотят. И поэтому более конструктивно просто не создавать империй, а сразу оставить колонии независимыми.

Второй принцип ограничил возможности колонизации космоса «суверенных государств»: основывать колонии можно, но там куча сложностей и ограничений, включающих временные лимиты: максимум одна колония раз в сто лет.

Третий принцип провозгласил статус вольных планет для любой колонии, основанной частными лицами, и разделил все населенные людьми планеты на «суверенные» и «вольные».

Суверенная планета — планета, на которой находится одно или несколько суверенных государств космического масштаба, тут все понятно.

В противовес им «вольная планета» — ничейная территория, на которую не имеет права претендовать ни одно суверенное государство. Население такой планеты вольно жить как ему будет угодно, не считаясь ни с кем за пределами этой самой планеты. Данная норма обеспечена тем, что суверенные государства не могут вступать с вольными планетами ни в какие политические отношения, поскольку ни одна структура или институт вольной планеты не имеет прав суверенного космического государства, любые их государственные структуры имеют статус «локальных квазигосударств». Также суверенная держава не может иметь на вольной планете базы и гарнизоны, а вторжение разрешено только в очень малом количестве случаев. Также провозглашен «договор о нераспространении космических технологий», то есть вольная планета не может ни у кого купить космический корабль.

Взамен за свою свободу жители вольных планет обязаны соблюдать принцип невмешательства в галактические дела, а также имеют так называемый «долг гостеприимства», то есть не вправе отказать в помощи беженцам из любого другого места. Ну и декларация прав человека также никем не отменялась.

Фактическую силу закона Оноды-Плахова-Лундгрена обеспечили сами подписанты. Всякая империя и всякий доминион всегда пытается расползаться и увеличивать свое влияние, попутно ограничивая влияние соседних доминионов, это естественно. Все доминионы Млечного Пути превратились в церберов, неусыпно следящих за тем, чтобы оппоненты не расширялись поперек ОПЛ-закона.

Такое положение дел привело к появлению невероятного разнообразия суверенных государств, от феодальных до демократических и от монархий до религиозных держав. Каждый колонист, покидая Землю, на которой его что-то не устраивало, обладал правом занять любую открытую планету и там построить общество по своему разумению. Поскольку среди улетевших были и религиозные секты, и полулегальные кланы — сообщество Млечного Пути стало на редкость пестрым и разнообразным.

В точности, как того и желали Онода, Плахов и Лундгрен.

Вольная планета может получить статус суверенной, если существующее на ней государство или государства выполнит ряд требований, довольно сложных, включая определенный уровень развития и определенное число жителей, не менее миллиарда обычно. Второй способ — если планета сумеет создать собственную космическую программу и построит свои собственные звездолеты, что еще сложнее.

Тем не менее, время шло, многие колонии приходили в упадок и погибали, многие существуют более-менее стабильно. И многие рано или поздно добивались статуса космической суверенной державы. Из тех, которые еще не добились, большинство состоит из более чем одной страны: ну, все то же стремление независимости, от него никуда не деться, как и от принадлежности к роду человеческому.

Ну а где разные государства — там и войны. Любое государство, космическое или локальное, нуждается в оружии как минимум для защиты от соседей, а локальное на малоразвитой планете — также и от пиратов. Собственная адекватная оружейная промышленность — штука порой посложнее даже космической программы, потому почти все вольные планеты и большинство менее развитых суверенных планет вооружены импортным оружием. Торговать-то никто не запрещал, в отличие от политических взаимоотношений.

И вот мы подошли вплотную к теме истории бронеходов.

Оружие требуется всем, но у большинства покупателей денег не фонтан. Тут еще надо учесть, что мало купить оружие — его нужно еще доставить. То есть, к стоимости собственно оружия прибавляется стоимость доставки с поверхности планеты на космический корабль при помощи шаттлов, стоимость транспортировки на десятки световых лет и стоимость выгрузки на планету теми же шаттлами. Как итог — стоимость оружия вырастает значительно, причем дешевое — часто в два-три раза. Ну просто потому, что капитану звездолета все равно, сколько стоит одна тонна доставляемого груза, плата за доставку фиксированная и зависит только от веса и габаритов. И чем дешевле стоит оружие — тем менее выгодно его везти.

И вот из этих предпосылок следует совершенно закономерный вывод: развивающейся планете выгодней всего купить не танки, не бронемашины, не вертолеты и не турболеты, а бронеходы. Во-первых, бронеход способен выполнять максимально широкий спектр задач и бороться с любым противником, при наличии соответствующего дополнительного вооружения и оснащения. Во-вторых, именно в обороне бронеходы особенно сильно превосходят все остальные войска. В-третьих, пираты, которые специализируются на грабеже молодых колоний, сами тоже предпочитают использовать бронеходы из-за высокого соотношения эффективности к весу, а лучшее средство против бронехода — свой бронеход. То есть, вместо нескольких типов техники, каждый из которых может решать ограниченный круг задач, можно купить только бронеходы, способные решать почти все задачи, и чувствовать себя готовым к защите. Вместо покупки нового типа оружия, например, противовоздушных ракетных комплексов, можно просто докупить для своих бронеходов соответствующее вооружение, например, наплечную пусковую установку. Само собой, что пусковая установка с ракетой, пригодная к использованию бронеходом, стоит намного-намного меньше, чем та же установка, смонтированная на бронемашине, потому что не надо эту бронемашину покупать. А с учетом доставки так и вовсе десять наплечных ракетометов обойдутся намного дешевле всего одной такой установки на броневике. Наконец, бронеходы сочетают в себе высокую эффективность, универсальность и относительно малый вес, если сравнивать с танком, и габариты, если сравнивать с несколькими легкими бронемашинами. Ну и вишенка на торте — морально и технически устаревшие бронеходы, если в хорошем состоянии, все еще остаются эффективным оружием, ибо главная боевая характеристика любого бронехода — мастерство его пилота. При этом такие бронеходы стоят обычно весьма разумные деньги и потому их могут позволить себе почти все. Вот где взять искусных пилотов — это уже немного другой вопрос, хотя для колонии, которая не планирует никаких войн, он, как ни странно, решается немного проще, чем для супердержавы. Дело в том, что вышедшие в отставку опытные пилоты, которые хотят заработать денег, но не хотят возвращаться на войну, часто нанимаются в удаленные колонии, где их противником будут только пираты, да и то лишь в худшем случае. Что в итоге очень сильно уменьшает для пилота риск погибнуть, а зарплату он все равно будет получать очень высокую.

В общем, все это привело к тому, что самый ходовой военный товар в галактике — бронеходы. Если у вас есть бронеход — вы сможете продать его без труда. Даже если он совсем уж старый и потрепанный — у вас его все равно купят как учебную машину, чтобы поберечь ресурс более совершенных и дорогих бронеходов.

Ну а закон торговли прост: есть спрос — будет и предложение. Именно поэтому в галактике такое огромное разнообразие моделей бронеходов под любые запросы и любой кошелек.

И всю эту колоссальную оружейную индустрию сдерживает лишь одно «бутылочное горлышко»: проблему нехватки пилотов пытались решать все, но, по большому счету, так никто и не решил.

12. Планы и то, как внезапно они иногда меняются

База, на которой я пришел в сознание, была «резервной», то есть состояла из двух лачуг и гаража, и при ней имелся огород для отвода глаз. Вернее, когда-то тут, вероятно, кто-то жил «на всем своем», но потом в подвале оборудовали клинику и обосновался партизанский врач по имени Диего, тот самый, который говорил про стимулятор.

Я провел тут пару дней, восстанавливая форму после четырехдневной комы, пока Кастильо решал организационные моменты где-то далеко на другой базе.

Эти самые базы, как рассказал мне врач, находятся практически везде по периферии обжитой территории, и найти их все крайне сложно, так как над головой — густые кроны деревьев высотой метров в пятьдесят, с дрона не увидеть. При этом обжитая территория занимает значительную площадь, ее периметр весьма длинный, а по ту сторону периметра — бесконечные леса. Прочесывать эти самые леса очень сложно, так как нужно много людей, а их-то у Саламанки как раз и мало. То есть, партизан еще меньше, всего лишь человек пятьсот, но правительственные войска вынуждены круглосуточно охранять шахты, столицу, космопорт и резиденцию «правительства» особенно, и это при том, что на боевом дежурстве состоит примерно одна тысяча из четырех. Еще надо охранять конвои и обрабатывающие комбинаты время от времени. То есть, занята вся тысяча. Опять же, если провести облаву-прочесывание, то это ставит прочесывающие войска в невыгодное положение, потому что если они найдут партизан, то будут драться с ними в условиях, выгодных партизанам. При этом в лесах крайне сложно применить как бронемашины, так и вертолеты, а бронеходы запросто могут угодить на заранее заложенные вокруг баз партизан мины.

И даже более того: ну прочесали войска полосу в сорок километров — только что, если база в сорок одном километре от границы обжитой территории? А если расположить базу в сотне километров, в девственном лесу — как ее найти? Площадь, которую надо прочесать, становится настолько огромной, что пока Саламанка прочешет всю стокилометровую полосу по периметру периферии — восставшие обустроят пять баз на уже прочесанной территории.

Что до бронетехники, то бронемашин у Саламанки около сорока штук, и это даже не легкая боевая техника, а скорее полицейская. То есть, броня там только от ручного огнестрела и спасает, и на них если и смонтировано оружие — то максимум крупнокалиберный пулемет. Еще имеется несколько машин потяжелее, а именно — обычные «Пумы», произведенные германцами, всего их шесть или семь, там уже скорострельные пушки установлены, но в целом ничего особенного, с моей точки зрения. Притом, все эти машины колесные, то есть их использование вне дорог крайне проблематичное.

А с вертолетами все совсем-совсем печально, ну или весело, смотря с какой стороны смотреть: их у Саламанки всего восемь, из них четыре — альбионовские «Варриеры», полутранспортные-полуударные машины с минимумом брони, турельным автоматическим гранатометом калибра сорок миллиметров и парой крупнокалиберных пулеметов на турелях по бокам, из которых могут стрелять транспортируемые вертушкой пехотинцы.

— А таких длинных труб по бокам от корпуса у этих вертолетов нет? — спросил я у врача.

— Ну я как бы не совсем уж темнота, — усмехнулся Диего, — и знаю, как выглядят противотанковые пусковые установки. Их нет. На всей планете противотанкового оружия как такового нет в принципе, и вы как человек военный уже догадались, почему.

Я, конечно же, действительно догадался: всякий противотанковый гранатомет или ракета — это оружие, которое можно захватить и повернуть против правительственной техники. Саламанка не дурак и никаких средств, с помощью которого можно было бы победить его бронеходы, просто не купил. Кое-какое вооружение для бронеходов, применяемое против танков, других бронеходов и так далее, у Саламанки есть, исключительно на случай пиратского налета, но пока нет пиратов — этот ключевой арсенал хранится прямо в резиденции диктатора. Как итог, восставшим в принципе негде взять оружие, способное поразить бронеход, и единственным действенным способом остаются дистанционно управляемые мины, благо, на шахтерской планете взрывчатки просто валом.

Остальные четыре вертолета — вообще гражданские модели: две летающие «скорые помощи», один пассажирский и один транспортный. То есть, все вертолеты, которые вообще были на Нова Эдеме, диктатор конфисковал и превратил в военные транспортно-десантные. У них вообще всего два пулемета винтовочного калибра.

— Вот такие дела, — подытожил свой рассказ врач. — У нас были даже «летающие парамедики», многие колонии на несчастный миллион населения могут таким похвастаться? Не-а. И при этом потеря медицинских вертолетов — это вообще наименьшая из всех бед, которые случились с нашей медициной за последние двадцать лет.

Постепенно я составил общую картину: повстанцы могут свободно заниматься, чем хотят, везде, где нет правительственных войск. В их распоряжении мастерские, источники снабжения, больницы. Когда колонна ССОНЭ выдвигается куда-то, где сейчас находятся восставшие — последние вынуждены поспешно скрываться. Вообще на планете в принципе отсутствует иная связь, кроме радиостанций различной мощности, от карманных до стационарных. Верней, раньше была еще столичная информационная Сеть, но диктатор с началом восстания ее попросту «упразднил»: остались сайты информационного характера, от кулинарного сайта и до местной онлайн-газеты, но возможность двум людям обменяться через Сеть информацией пропала. Поскольку Саламанка контролирует радиоэфир и способен по пеленгу находить подпольные передатчики, восставшие выработали способы противодействия. Если в городе малая группа занимается своими делами — их оповещают местные жители, которые следят за дорогой, и те поспешно скрываются. Если же группа побольше и скрыться быстро не получится — например, несколько раненых находятся на операции — тогда значительный отряд становится в засаду у дороги и вступает в бой, по радио оповещая товарищей в городе, и те получают гораздо больше времени, даже если заслон не сможет нанести конвою поражение.

В то же время Саламанка контролирует столицу, шахты и космодром, то есть все, что ему нужно для поддержания режима, и обе воюющие стороны не могут навязать друг другу генеральное сражение. Восставшие не способны взять штурмом шахты, поскольку горнодобывающих мест много и они хорошо укреплены. Даже если они возьмут одну шахту, заплатив за это куда большей кровью, чем защищающий гарнизон — дальше что? Удержание шахты ничего не решает, а уничтожение ее резко снизит поддержку населения. Таким образом, восставшие могут только устраивать засады на дорогах, а военные — проводить противопартизанские операции.

Врач также поведал мне, что Саламанка одно время рассматривал даже такой план, как уничтожение частных ферм, а фермеров ждала принудительная «шахтеризация». Кормить население диктатор планировал при помощи привозного продовольствия либо путем строительства централизованных гидропонных ферм. Таким образом он получил бы контроль также и над всем продовольствием планеты, тем самым уморив партизан голодом. Секретные фермы, в отличие от секретных баз, нельзя скрыть в лесу, посевам нужно солнце, а потому они легко обнаруживаются с воздуха.

Но план не состоялся: Меркадо убедил Саламанку, что импорт провианта планете просто не по карману, так как он будет ну очень дорогим, да к тому же поставит Нова Эдемо в зависимость от жадных торговцев. Ну а гидропонные фермы построить не получится, потому что достать оборудование будет ну очень сложно и дорого, миллион населения потребует ну очень много ферм, и сами эти фермы дадут умирающим от голода партизанам шанс утащить за собой всю планету, потому как гидропонная ферма — штука очень уязвимая. Нет, население бы не вымерло благодаря гуманитарной помощи и эвакуации со стороны более могущественных соседей, но удержать власть при ужасных беспорядках не удалось бы, да и самого Саламанку запросто можно будет при этих беспорядках убить. Диктатор без службы безопасности и армии во время смуты — легкая мишень для кого угодно, в том числе для ограбленных ранее корпораций, и это уже не говоря о том, что гибнущая колония утрачивает право на невмешательство со стороны космических государств.

Через два дня появился Антон Кастильо на внедорожнике, а вместе с ним еще три вооруженных человека.

— Ну вот мы и решили все вопросы по поводу соответствия определению законных комбатантов и воюющей стороны, — улыбаясь, сказал он мне после приветствия и гордо продемонстрировал полосы из ярко-желтой клейкой ленты на обоих рукавах.

— Да ладно? — хмыкнул я и двинулся к машине, сопровождаемый взглядами охранников.

Но на ее капоте я действительно обнаружил желтый щит с аббревиатурой «PLA», а на дверках — желтую полосу с надписью «Popola Liberiga Armeo»[1].

— А враг уже знает, что значит желтая полоса на рукаве? — спросил я у Антона.

— Да. Саламанке отправлено уведомление, что мы — воюющая сторона и требуем от него придерживаться законов и обычаев войны. Правда, у всех нас есть очень большое сомнение, что он с нами согласится.

Я усмехнулся.

— Ну так для него ваше самоназвание не имеет значения. Он, конечно же, и дальше будет считать вас преступниками. Но, как вполне справедливо заметила Дани два дня назад, мнение диктатора-узурпатора действительно ничего не значит для галактического сообщества.

…Равно как и для меня ничего не значит мнение похитивших меня террористов. Но вслух я этого, конечно же, не сказал.

Мы с Антоном уединились в доме и обговорили кое-какие моменты. В обмен на одну из картин Хелсинга я согласился помочь новоиспеченной народной армии свергнуть тирана и скрыть факт моего похищения, выдавая его за добровольное участие в освободительной войне.

— Ты только имей в виду один момент, Антон, — сказал я тихо в самом конце. — Я вообще идеалист, который не делит преступников на «своих» и «чужих», но сейчас даже мой идеализм уже не важен. Любая хрень, любое нарушение законов и обычаев войны — все это будет не только предательством по отношению к твоим согражданам и соратникам. Я буду рассматривать это в первую очередь как предательство по отношению ко мне. Любой кретин, просто снявший повязку — это не только дезертир, это еще и бандит, бросающий тень на мою репутацию самим фактом своего существования. Раз ты гарантировал мне соответствие твоего войска стандартам настоящего ополчения — соблюдай этот уговор. Любое отклонение даст мне даже не повод, а необходимость наш уговор пересмотреть. А когда я буду сидеть в бронеходе — любой пересмотр будет не в твою пользу. Надеюсь, ты четко это понимаешь и адекватно оценил свои способности сделать из своих соратников порядочную армию.

Мы вместе с врачом вышли из дома и двинулись к машине. При этом я заметил, что у всех троих охранников круглые глаза и они смотрят то на планшет в руке одного из них, то на меня.

— Ну я просто еще почти никому не рассказал, кто ты такой, — с усмешкой пояснил Антон, — вот парни и удивились, увидев в нашем захолустье знаменитость галактического масштаба.

* * *

Когда мы прибыли на более крупную базу, в данный момент являющуюся главной, партизаны устроили мне очень теплый прием, настоящую овацию. Ничего удивительного в этом, конечно же, нет: мое прибытие с целью присоединиться к их борьбе с их точки зрения значит много больше, нежели просто появление одного опытного бронеходчика. Им кажется, что за моей спиной незримо реет флаг Федеративного Содружества, я для них — рука помощи, протянутая одним из самых могущественных доминионов Млечного Пути.

И этот торжественный момент отравляет только то, что я рад их видеть намного меньше, чем они — меня.

Я сразу кое-как от официоза отмахнулся: дескать, нет времени, я прибыл дело делать, а не речи толкать. Антон и Дани, которая оставалась тут за главную, а также еще четыре человека, с виду люди солидные и серьезные, хоть и в очень малой степени военные, устроили мне осмотр базы, и мне пришлось признать, что хоть база с точки зрения военного искусства и была весьма посредственно обустроена, это все равно оказалось много лучше того, что я ожидал.

— А это все благодаря Меркадо, — сказал Кастильо. — Он заблаговременно, то есть еще до того, как я всерьез задумался о восстании, заказал одному торговцу собрать для него базу данных с учебниками по военному делу, материалами по конкретным случаям и войнам, тактико-техническими характеристиками техники и оружия, все такое прочее. Ну, тот ему и привез четыре накопителя по двести терабайт каждый — просто вагон информации, в том числе видео, чертежи, отчеты, книги… Нам из этого пригодилось менее одного процента — но как раз поэтому Саламанка знатно облажался со всеми своими попытками нас прижать своими силами. У него, конечно, есть в том числе и кадровые военные, прежде работавшие на корпорации, они занимают все ключевые посты в армии, но и мы оказались не так просты. Нам ведь известны основные методы борьбы оккупационных и правительственных войск с партизанами и восстаниями.

Но меня в первую очередь волновали бронеходы: от того, что я увижу, прямо зависят мои дальнейшие действия.

Ангар бронеходов восставшие оборудовали в приземистом здании, некогда бывшем коровником. У входа нас встретил седоусый крупный человек с мозолистыми руками и очками на ястребином носу.

— Знакомьтесь, это наш главный инженер и теперь еще и главный механик бронеходов, Густаво. Ну а это…

— Кирин Ковач по прозвищу «Призрак», — кивнул Густаво и протянул мне руку: — наслышан, весьма наслышан. Когда четыре года назад летал на Новую Померанию в командировку — наслушался и даже фильмов насмотрелся.

— Вы раньше имели дело с обслуживанием бронеходов? — поинтересовался я, пожав ему руку.

— Естественно. Все бронеходы на Нова Эдемо ранее были модернизированы мной, раньше я был главой технической службы сил самообороны… Ну то есть не так чтобы именно мной от начала и до конца: комплекты для модернизации закупались у производителей. Но работы осуществляла моя группа инженеров.

— Ага, — подтвердила Дани, — переход Густаво на нашу сторону создал Саламанке настолько большие проблемы, что месяца два после этого его бронеходы проявляли очень низкую активность. Потом он, видимо, нашел замену.

Мы вошли в ангар и я сразу же увидел три бронехода, из которых крайний был кое-как выкрашен в мою ливрею: черное с оранжевым, красные молнии, а также белые надписи «Кирин Ковач» на русском и эсперанто и японский иероглиф «попытай удачи!»

А вот сами бронеходы оказались древними, как говно мамонта. Классический «Мародер» — едва ли не самая старая модель бронехода, которую все еще можно найти в продаже и которых наштамповали так много, что для них все еще выпускается обвес и модернизации. Секрет успеха машины, морально устаревшей еще лет сорок назад, прост: простота в эксплуатации, огромный потенциал для модернизации и апгрейдов и модульная конструкция с возможностью конфигурации под любые запросы и возможности. Ну и еще один неявный плюс — некоторый перекос в сторону безопасности пилота в ущерб боевым характеристикам. Несколько меньшая пожароопасность, пусть и ценой отсутствия катапульты, сделала «Мародера» привлекательным вариантом в глазах «периферийного» наемного пилота, который больше всего озабочен своим выживанием, а не славой и победой. И как раз поэтому «Мародеры», безнадежно устаревшие и уступающие новейшим машинам «военного времени», все еще пользуются спросом как машины «мирного времени» в местах, где не планируют больших войн.

Меня такое положение дел скорее устраивает, чем не устраивает: да, старье. Но чем допотопней оружие, тем больше мастерства требуется от воина. А мастерство — это как раз то, в чем у меня большое преимущество.

В этот момент сбоку послышался звук уроненного инструмента. Поворачиваю голову и встречаюсь взглядом с хрупкой девчушкой, которая буквально остолбенела, увидев меня, она-то и уронила инструмент.

В принципе, меня такой реакцией девушек не удивить, а вот что все же удивило, и очень неприятно — так это ее возраст. Лет пятнадцать, не больше.

— Кто это?! — возмущенно спросил я у Густаво.

— Это Сабрина, моя помощница, — ответил он.

— Да мой вопрос про другое! Какого черта она тут делает?! Антон, а ты вообще в курсе, что детям в армии не место?! Это совершенно неприемлемо даже для ополчения!

— Так она же не комбатант, — возразил Антон.

— Какая нахрен разница?! Почему ты притащил на военную базу ребенка?!

— Так она как бы сама… — вяло возразил он.

— Охренеть аргумент. Нет никаких «сама» на твоей базе, отвечаешь за все ты как командующий. Особенно за несовершеннолетних, которые тут оказались! Вот что, детка, — повернулся я к девочке, — ты не обижайся, но ты маловата, чтобы участвовать в революции. Честно. Война не для детей, так что собирайся и дуй домой, к родителям. Сейчас тебя кто-нибудь отвезет.

Девчушка сжала кулачки, одарила меня крайне недружелюбным взглядом, рывком развернулась и убежала куда-то во внутренние помещения.

— У нее нет ни дома, ни родителей, — медленно проговорил Густаво. — Мать умерла при родах, а отец погиб во время разгона демонстрации.

— Блин, — вздохнул я. — Нехорошо вышло, жестоко… Но могла бы и сказать, что такое дело…

— Не могла бы, — все так же медленно ответил Густаво. — С того момента, как во время демонстрации бронеход наступил на ее отца в шаге от самой Сабрины, девочка больше не разговаривает.

И я понял, что мои планы меняются.

[1] «Народная Освободительная Армия» (эсперанто)

13. Хуже нет врага, чем союзник-идиот…

— Блин, — вздохнул я. — Нехорошо вышло, жестоко… Но могла бы и сказать, что такое дело…

— Не могла бы, — все так же медленно ответил Густаво. — С того момента, как во время демонстрации бронеход наступил на ее отца в шаге от самой Сабрины, девочка больше не разговаривает.

— Как это, черт возьми, случилось?

Густаво пожал плечами:

— Ну как-как, а как бронеходы ходят? Поднял ногу и шагнул. Полтора года назад в столице случилась демонстрация. Все было мирно: ну оно понятно, что если люди берут с собой детей, то насилие в их планы не входит… Правда, нашлись молодчики, которые забросали полицию, мешающую пройти к центру города, гнилыми фруктами, полиции пришлось ретироваться…

— Храбрая полиция, ничего не скажешь, стойкая, — мрачно заметил я.

— Ну так тут дело такое, что какое-то силовое противостояние, а тем более драки протестующих с полицией, как это бывает на «больших» мирах, у нас тут в диковинку, — ответил Густаво. — Саламанка уже был при власти восемнадцать лет, и у полицейских все еще не было тяжелой экипировки и средств разгона демонстрации. Мы ведь и саму полицию даже не воспринимали как врага или пособника режима: а полицейский что? Просто порядок охраняет, какие к нему претензии? Политическими репрессиями-то СГБ занимается… Но, в общем, «атака» гнилыми плодами на полицию была воспринята не вполне адекватно, и против демонстрации вышли бронеходы. Их тоже начали забрасывать, и тогда «нольпервый» просто взял и прошелся по толпе. Задавил шестнадцать человек и еще некоторых затоптала толпа при паническом бегстве. Такие вот дела.

Я этот момент осмыслил быстро. Бронеходы против мирного населения — это просто за гранью зла. Что-то невиданное на просторах галактики.

— А видеозапись этого события есть? — спросил я.

— Есть, — кивнул Антон. — Дани, у тебя на планшете?

— На компьютере в моей комнате. Принести?

— Ага.

Парой минут спустя я собственными глазами убедился, что это не вымысел: бронеход зашел в толпу мирняка.

Я кивнул на планшет в моей руке:

— Антон, не возражаешь, если я это оставлю себе?

— Да пожалуйста. А зачем тебе?..

— С этого видео и надо было начинать, а не с каких-то там картин.

Он почесал затылок.

— Ну, я просто следовал плану Меркадо, а Рамон как-то не учел, что знаменитости такого масштаба может быть какое-то дело до драм на планете, про которую он даже никогда не слышал…

Я хмыкнул.

— Да тут дело даже не в том, есть мне дело или нет, а в том, что на бронеходе по мирняку ходить — это просто ни в какие ворота, и вот это видео, правильно раскрученное через оппозицию, заткнет рот всем, начиная от ссаного военного прокурора и до премьера. Ну, то есть, на деле все не так просто, как я вот сказал, и под трибунал я все еще попасть могу — только вот осудить меня трибунал не сможет, даже если захочет, потому что тогда оппозиция смешает с говном и министра обороны, и премьера, и императора. Не потому, что сильно любит меня, а просто оттого, что есть повод смешать провластные Дома с говном. Но и в трибунале тоже сидят люди, некоторые из них даже совесть имеют… А если оппозиция начнет шевелиться — то подаешь через провластные СМИ и уже оппозиция закрывает рот, потому что ее смешают с говном все, кому не лень: ну, знатные Дома они такие, только этим и живут. Еще может быть международный скандал с вмешательством Содружества в дело вольной планеты, но с таким видео это не проблема, потому что премьер просто скажет «а это не мы, мы ни при чем, но там в Жопе Орла мирняк давят бронеходами, вот Ковач взял да поехал, ну а что, он же в отпуске». Вас это вот все еще не обеляет и ваши собственные проблемы не решает, там все сложно, но я, короче говоря, в любом случае весь в белом да на сверкающем бронеходе буду. Кстати, а известно, кто пилотировал тот бронеход?

— Нет, — сказал Густаво, — иначе с ним нашли бы способ поквитаться. Но, скорей всего, это из «первого набора», они все ярые сторонники Саламанки.

Как мне рассказал позднее Антон, неизвестный пилот-злодей этим своим злодеянием подложил большую свинью режиму, потому что инцидент стал переломным моментом. Полицию покинула половина личного состава, причем некоторые примкнули к восстанию, а население массово начало поддерживать революцию. События почти двадцатилетней давности, связанные с репрессиями и расстрелами в самом начале правления Саламанки, давно потеряли остроту и значительные массы населения — около сорока процентов — более или менее сочувствовали Саламанке.

— Я и сам, когда был юным, частично поддерживал Саламанку, — признался Антон, когда мы — я, Дани, Антон, Густаво и еще пара революционных командиров устроились в кабинете Антона на чаепитие. — То есть, я осуждал его кривые методы, но в целом мне импонировала идея превращения из вольной и дикой планеты в цивилизованное суверенное государство. Это уже много позднее я осознал, что этот процесс невозможно провести политическими методами, государство должно родиться в трудах и развитии, его нельзя просто провозгласить… Однако у Саламанки было много больше сторонников, а революционная борьба была еще предельно вялой и с нами не могли справиться лишь потому, что ССОНЭ имели столь же мало опыта, как и мы. После такого буквального "подавления" демонстрации диктатор себя окончательно дискредитировал и потерял половину тех сторонников, что у него еще были, а революция приобрела много новых бойцов и колоссальную народную поддержку.

14. Файлы Джиндоша: что такое бронеход и как умирали тираннозавры

Выдержка из третьей главы «Истории бронеходов от начала до наших дней», автор Бойл Джиндош.

Несмотря на то, что бронеходы появились давно, их малочисленность и редкость привели к тому, что многие люди хоть и знают, как они выглядят, но имеют весьма туманное представление об устройстве бронехода.

Итак, бронеход как транспортное средство является механическим подобием человеческого тела и управляется, по сути, «силой мысли»: при помощи нейросъемника и нейрошлема мозг пилота подключается к управляющей системе бронехода, пилот управляет своей машиной почти как своим телом.

Вопреки ошибочному мнению, будто тело пилота безучастно сидит, пристегнутое к креслу, и пытается совершать те же движения, что и бронеход, а сознание пилота переносится в бронеход, на самом деле пилот в кабине бронехода ведет себя точно так же, как пилот самолета или вертолета. Помимо управления бронеходом при помощи нейрошлема, пилот также имеет множество приборов, кнопочек, рычагов и педалей и с их помощью управляет множеством систем, помимо собственно двигательной.

Как же можно управлять одновременно и бронеходом, и собственным телом, спросит читатель. Ответ прост: тренировка. Как показывает статистика, одновременное управление и собой, и своей машиной способен освоить каждый, кому имплантировали нейросъемник. Еще не было такого, чтобы человеку операцию провели, а управлять бронеходом он так и не научился. Да, это не самая легкая задача, но на подготовку пилота бронехода уходит примерно полгода — то есть, быстрее, чем подготовка военного летчика.

Самые первые строительные роботы повторяли пропорции человеческого тела и имели «голову» — надстройку над плечами, в которой устанавливались камеры. Делалось это для максимального подобия механического тела живому. Вскоре выяснилось, что оператор-строитель легко привыкает, если его робот имеет иные пропорции тела, нежели сам оператор, и конструкция строительных роботов стала более рациональной.

Бронеходы изначально отличались в пропорциях от человека сильнее, чем строительные роботы, и никогда не имели «шеи». Над плечами бронехода возвышается бронекупол кабины, у большинства моделей в нем же находится люк, если бронеход оборудован катапультой, то этот купол еще и отстреливаемый. Сама кабина у бронехода располагается там, где у человека находится грудная клетка, это самое защищенное место.

Бронеход зачастую имеет высоту от четырех до пяти метров и выглядит намного тяжелее, чем на самом деле весит. «Закон тираннозавра» ограничивает базовый вес бронехода десятью-двенадцатью тоннами, и модели, весящие больше, крайне редки.

Что это за такой закон и при чем тут тираннозавры? Ну, название несколько шуточное, в отличие от самого закона: бронеход в базовой комплектации не может превысить вес в десять-двенадцать тонн. Да, самый большой недостаток бронехода проистекает из его силы: он передвигается на двух ногах, и это жестко ограничивает его предельный вес.

«Тираннозавр рекс» — один из крупнейших сухопутных хищников в истории Старой Земли. На некоторых планетах есть хищники даже побольше него, но есть кое-что, в чем тираннозавр удерживает первенство: человечество открыло сотни планет Млечного Пути, обладающие жизнью, но «тирекс» по-прежнему остается как самым крупным из известных бипедальных хищников, так и самым крупным бипедальным животным вообще. Почему же при всем разнообразии животной жизни тираннозавр остается крупнейшим двуногим? Да потому, что еще более крупные двуногие существовать не могут просто по законам природы.

Крупнейший из известных тираннозавров, «Сью», оценивается примерно в девять-девять с половиной тонн веса. Вероятно, «Сью» не была самой большой из тирексов, должно быть, были и больше, но не намного. И даже самые оптимистичные оценки дают тирексам максимум двенадцать тонн, что вряд ли.

Тиранозавриды обладают уникальной особенностью: у них обнаруживаются «усталостные» переломы ног. Что такое «усталость» металла, понятно любому, так вот, у костей тоже бывает усталость. Усталостные переломы случаются у перетренировавшихся спортсменов или солдат на длительном марш-броске, но для животных это нечто необычное.

Восемь и более тонн — это очень много для двух ног. Да, были динозавры и побольше, вплоть до двадцати и даже более тонн — но они двигались на четырех ногах и за один шаг переставляли только одну ногу, а не две, как собака или лошадь, а также предпочитали полуводный образ жизни. Некоторые виды мегафауны на некоторых планетах могут достигать тридцати-сорока тонн, но это всегда травоядные животные, имеющие по шесть-восемь ног и очень медленные. Тираннозавр же ходил и бегал на двух — то есть, вся его масса опиралась то на одну ногу, то на другую. Что приводило к банальному износу костей от постоянных чудовищных нагрузок.

Именно по этой причине тираннозавр не имел шансов дожить до старости: если тигр или леопард умирают от голода, когда уже не способны охотиться из-за дряхлости, то тираннозавры, растущие всю жизнь, погибали от переломов ног по достижении определенного веса.

Этот любопытный факт и дал название «закон тираннозавра» известному среди конструкторов бронеходов принципу, согласно которому предел оптимального веса бронехода ограничен теми же самыми десятью-двенадцатью тоннами.

У бронеходов, конечно, ноги сделаны из куда более прочных материалов, нежели кости, и причина другая: проходимость.

Танк весит пятьдесят тонн, некоторые образцы весили аж сто восемьдесят девять. Но его масса распределена через множество опорных катков на две широкие гусеницы, что дает низкий удельный вес. Бронемашины имеют шесть-восемь колес, а которые на четырех — те совсем легкие. А у бронехода всего две ноги, и весь его вес при каждом шаге ложится всего на одну ногу.

Если быть совсем точным, то вес бронехода считается «по базе» — то есть, заправленный бронеход без ничего, в том числе без оружия. На практике выражение «десятитонный бронеход» означает, что боевой вес бронехода может достигать даже пятнадцати тонн — ноги не сломаются. Только вот при выходе за черту «закона тираннозавра» начинаются серьезные проблемы с проходимостью. Вся сила бронехода — в его универсальности, в том, что любое поле боя — его поле. Однако когда вес машины выходит за лимит — земля постепенно перестает его держать в буквальном смысле слова. Конструкторы, ясное дело, шли на все возможные хитрости и сейчас каждый год изобретают по десять новых ухищрений, но обычный бронеход остается в пределах ограничения в десять-двенадцать тонн базового веса. Да, на практике он будет весить все пятнадцать и чувствовать себя нормально, но если построить бронеход, весящий пятнадцать тонн «в базе» — то все, что он возьмет в руки или повесит на себя, будет крайне негативно влиять на его проходимость.

Первейшее решение заключалось в увеличении площади подошвы, но у бронеходов они изначально были пропорционально больше, чем у людей, и у еще более гипертрофированных стоп есть свои проблемы вроде снижения подвижности. Вот попробуйте надеть туфли, на два сантиметра длиннее тех, что вы привыкли — и подъем по ступеням превратится для вас в мучение: «набитый» миллионами шагов рефлекс, который поднимает вашу ногу лишь на пару миллиметров выше ступени, чтобы затратить на подъем минимум энергии, начнет давать сбои, если ваша стопа внезапно увеличится, вы будете спотыкаться просто за каждую ступеньку, стоит вам потерять сосредоточенность. С бронеходами та же беда. Есть вариант специальной «обувки» на ноги, но там проблемы те же самые плюс дополнительные: а если выйдет из строя?

Следующим решением стала подсмотренная у природы идея — нужно больше ног.

И вот тут следует упомянуть, что хоть пропорции бронехода отличаются от человеческих, все суставы соответствуют полностью: человеческий мозг, как показала практика, не может управлять суставом, которого нет у самого человека. Также пилот не способен согнуть руку в локте назад, потому что у человека рука так не гнется, мозг не приспособлен отправлять такие команды. Вот какого-то сустава может не быть: например, бронеходы не имеют шеи, их «голова» — то есть купол кабины — жестко закреплена. Но лишних быть не может, а если все-таки есть, то они управляются с приборной панели, а не через нейрошлем.

Ну и само собой, что мозг двуногого существа не смог ничего поделать с лишней парой конечностей.

Еще следует сказать несколько слов об «униках». Уник — это пилот бронехода, способный управлять нестандартной машиной, например, «кентавром». Когда выяснилось, что такие люди очень редко, но встречаются, были приложены огромные усилия по изучению феномена, да только впустую. Пилот четырехногого или трехрукого бронехода оказался попросту не способен объяснить «нормальному» человеку, как он это делает. Единственная польза от исследований — уников научились выявлять, потому как уник не способен самостоятельно определить, что он уник, пока не попробует сесть в «необычный» бронеход.

Вместе с тем, как ни крути, но уников очень мало, и «штучные» бронеходы, сделанные индивидуально под конкретного пилота, хоть и обладают повышенными возможностями, но не могут изменить общую картину.

Таким образом, обычный бронеход имеет массу около десяти тонн или чуть больше, и «запас веса», позволяющий ему брать оружие и дополнительный обвес без заметного снижения маневренности и подвижности. Есть масса нюансов, которые позволяют строить и применять более тяжелые бронеходы, но там уже есть свои оговорки. В целом же бронеходы бывают «обычными» и «тяжелыми».

На этом моменте остановимся подробнее, потому что он контринтуитивен. Очевидно же, что тяжелый танк мощнее легкого или среднего, как и тяжелый космический крейсер сильнее легкого или среднего. А вот с бронеходами это не совсем так.

Обычный бронеход предназначен для «пеших» действий, для него основной режим движения — шаг или бег. Такой бронеход обычно не имеет встроенных в стопы колес или гусениц, потому что это повышает его массу, а если имеет — то маленькие колеса со слабым движком, что позволяет ему ехать по ровной дороге, словно на электророликах, это быстрее, чем бег, но все равно за машиной не угнаться. Чтобы повысить скорость, нужно «надевать» ботинки с колесами, гусеницами и так далее. Как правило, такой бронеход имеет довольно солидный «запас грузоподъемности», который позволяет ему взять более тяжелое оружие, щит, дополнительное оборудование или боеприпасы.

Тяжелые бронеходы было бы правильнее назвать «специальными», потому что они отличаются от обычных не мощью, а спецификой применения. Например, на планете с каменистым грунтом или в супер-мегаполисах, которые стоят на железобетоне, могут успешно применяться «супертяжи», весящие в боевом обвесе тридцать тонн и более. Они используют мощное оружие и обладают прочной броней, что нехарактерно для бронеходов. Но за пределами своего «поля» с твердой поверхностью их использовать практически невозможно, на песке или простом черноземе они будут уходить в землю по колено и моментально увязнут. Для них существуют специальные ботинки с гусеницами, но надев их, супертяж из очень мощного бронехода превращается в самый убогий на свете танк, который стоит вертикально во весь рост и не имеет танковой брони. Само собой, что повреждение такого ботинка приводит к полной потере способности к передвижению.

Существуют «роллеры» — бронеходы, имеющие встроенные средства езды и использующие езду как основной способ передвижения. Но развитые колеса и двигатели для них — это увеличенные размеры ног и возросшая общая масса, потому такой бронеход либо должен пожертвовать чем-то вроде брони и огневой мощи, либо превысить лимит веса со всеми вытекающими последствиями. Тем не менее, бывают обстоятельства, когда «роллеры» находят себе применение.

В общем, можно долго перечислять все «особые» модели, в которых конструкторы попытались как-то обойти лимит веса. Самые массовые — «тяжелые», то есть бронеходы с увеличенными подошвами и увеличенной массой. Они действительно немного мощнее обычных, но жертвуют мобильностью и не могут бегать. Есть «модульные», которые обладают дополнительной броней и огневой мощью, пока действуют на подходящем грунте, и сбрасывают лишний вес, если переходят на слабый. А бывает и наоборот: «легкачи» не имеют серьезной брони, но легче и быстрее обычного бронехода.

Как бы там ни было, девяносто процентов всех бронеходов в галактике очень похожи между собой архетипически. Обычный бронеход имеет высоту в четыре-пять метров, вес около десяти-одиннадцати тонн и стандартный «человеческий» тип. Вооружены они крупнокалиберным пулеметом или скорострельной мелкокалиберной пушкой, а также прочими видами оружия, имеющими свои аналоги среди оружия для людей. Броня бронехода, выполненная из композитных материалов, хорошо защищает от стрелкового оружия и посредственно — от крупнокалиберных пулеметов. Самые важные узлы прикрыты даже от автопушек, но не более того, увидеть, как бронеход переживает несколько попаданий из танкового орудия, можно только в кино.

Впрочем, бронеходы — это все-таки не про броню. Да, название несколько контринтуитивное, но задача бронехода не столько в том, чтобы держать удар, сколько в том, чтобы его нанести.

И именно потому ни для какого иного вида боевых машин мастерство пилота не значит так много, как для бронехода.

15. Закон бронеходчиков

Первым делом после чаепития я двинулся обратно в ангар. Эх-х-х, жизнь моя жестянка, мне вот эту всю громадину предстоит лично перебрать, проверив каждый кубический сантиметр внутреннего объема на предмет установленной бомбы с радиодетонатором… Благо, «мародеры» использовались как учебные машины, когда я сам был курсантом, так что их устройство и обслуживание я знаю… в теории. Но никогда не думал, что мне придется заниматься этим лично.

Густаво вполне резонно поинтересовался, зачем я осматриваю бронеход, обслуженный высококлассным специалистом, так что я немного схитрил.

— Понимаешь, Густаво, мне неизвестны местные стандарты. Когда мой бронеход обслуживает механик, подготовленный в военной академии Содружества — я уверен в его квалификации. С тобой, как говорится — доверяй, но проверяй. Да, вот еще: что в магазинах?

— Тринадцать миллиметров, бофорсовские, срок хранения немного превышен, года на четыре. Знаю это, потому что сам летал закупать. Качество проверял два года назад, ну, когда и закупал. Было две осечки на пять тысяч выстрелов. Ну бофорсовские, эта корпорация плохого не сделает.

— Ну это да. Эпохи меняются, века летят, империи рождаются и умирают — и только одно неизменно в этой вселенной: качество продукции «Бофорс»… Но вообще вопрос был про состав боекомплекта.

— Бронебойный, зажигательно-трассирующий, бронебойный, разрывной.

Я окинул взглядом несколько ящиков со снаряженными магазинами к пулемету и вздохнул.

— Тогда у меня для тебя очень хреновая новость. Тебе придется все это разрядить и убрать из боекомплекта и зажигательные, и трассеры, и разрывные, и пирофорные, и все такое прочее. Только бронебойные и ПОБСы[1], если есть.

— Зачем?! — сделал круглые глаза Густаво.

Я снова вздохнул.

— Потому что любые зажигательные боеприпасы — это табу. Они запрещены, и ты как мой механик своей головой отвечаешь за то, чтобы этого дерьма в моем боекомплекте не было.

Густаво саркастично хмыкнул.

— Запрещены кем? Бронеходчики Саламанки именно таким и стреляют, ты думаешь, чей это боекомплект?!!

— Таким стреляют выродки. За это нет ни прощения, ни милосердия, и самое мягкое наказание — смерть. Если бронеходчик, который стреляет зажигательными, попадает в плен — обычно его обливают полимерно-кольцевой жидкостью и сжигают. Ты не знал?

— Не знал.

— Теперь знаешь. Я тебе больше скажу, Густаво. Ходит бородатая байка-страшилка про бронеходчика, который во время боя обнаружил, что у него в боекомплекте есть трассеры. Он вышел из боя, вернулся на базу и раздавил своего механика. Так вот, Густаво, это не байка. Мой самый первый ведущий, когда сам был зеленым новичком, видел это собственными глазами. И когда я говорил, что ты головой отвечаешь за содержание моего боекомплекта — это нужно понимать буквально. Если механик положит своему бронеходчику в боекомплект зажигательное дерьмо — это в тысячу раз хуже, чем недозаправить и недообслужить. Понимаешь, да?

Густаво кивнул.

— Ага, понимаю. Это такие у бронеходчиков правила войны?

Я кивнул в ответ и взял из ящика с инструментами подходящий электроключ.

— Точно. Такие у нас правила войны.

— Это у всех бронеходчиков повсеместно так?

— Ну, типа того. Чтоб ты понимал, за шесть лет и десяток горячих точек я встретил… дай прикину… Семь… Восемь… Девять выродков, которые стреляли зажигательным дерьмом. Шестеро из них погибли прямо там, где я их встретил, трое — непосредственно от моих рук. А остальных я помню. Все их помнят. Они вряд ли уйдут от расплаты.

Густаво надел рабочие перчатки и помахал рукой какому-то крепкому парню у входа. Тот подошел, и вместе они начали вытаскивать из ящиков магазины.

— Сдается мне, Кирин, тут ты встретишь намного больше людей, стреляющих зажигательными, чем за всю жизнь до этого. Просто потому, что тут про законы войны бронеходчиков никто не слыхивал.

Я усмехнулся:

— Скоро услышат.

Историческая справка.

Война по «особым» правилам, принятым среди узкой прослойки воюющих — не вымысел. Во время первой мировой войны, когда боевая авиация только-только родилась, летчики считались кем-то вроде новых рыцарей и воевали в небе по гораздо более «благородным», «рыцарским» правилам, нежели остальные участники войны. Так, некоторые приемы воздушного боя считались «подлыми», например, атака снизу, а с пленными вражескими летчиками обходились чрезвычайно уважительно. К примеру, после пленения сбитый летчик мог спокойно выпить чаю или чего покрепче у одного костра с теми, кто его сбил, а противнику отправлялось уведомление "ваш летчик у нас в плену, пришлите ему все необходимое".

И было одно очень жесткое правило — запрет на разрывные пули и пули с надпиленными наконечниками, так называемые «дум-дум». Разрывные пули были запрещены и широко не производились, то есть, достать их было сложно, а вот «дум-дум» — самоделки. Берешь ножичек и делаешь на носике надрезы. В виду того, что тогдашние самолеты были деревянными этажерками, обтянутыми тканью, экспансивные пули просто разрывали их в клочья. Если у сбитого летчика находили такие пули — его расстреливали.

Потом немцы — а они были большие любители получить преимущество, найдя лазейку в правилах и конвенциях — стали снабжать своих летчиков письменными приказами использовать разрывные пули. Поскольку тогда не существовало понятия «преступный приказ» (он появится только 20 лет спустя, на Нюрнбергском трибунале) — летчик освобождался от ответственности за запрещенные пули. Французы эту практику переняли, и вскоре экспансивными пулями стреляли все желающие.

Если кому интересна тема — источник «Воздушный казак Вердена», автор Юрий Гальперин.

[1] Подкалиберный Оперенный Бронебойный Снаряд, проще говоря — «дротик».

16. Затишье

Лес на Нова Эдемо показался мне совершенно обычным: ну лес как лес, состоит из высоких деревьев, кустарника и травянистых растений. Цвет растительности преимущественно зеленый, хотя попадаются и более яркие и красочные цвета, чаще красноватые, иногда даже фиолетовые. Стволы у деревьев не коричневые, а зеленые, и вообще, как я заметил, у дерева нет четкого разделения на ветки и листья.

Но сильно вглядываться я не стал: бывал я много где, видал и не такое. К тому же меня как сидящего в засаде бойца больше интересует кустарник — он тут густой — а не деревья с жидковатой кроной. Вот наверху — все равно что потолок, так густо переплетены ветки, тянущиеся к солнцу, а внизу… Ну такое себе. Сложно бронеход за деревьями спрятать, потому что и деревья стоят не сильно густо, и особой толщины у них нет. Если б не кустарник — лес мало подходил бы для засады.

План мы составляли вшестером: я, Кастильо, Дани и еще трое полевых командиров: двое мужчин довольно-таки шахтерской наружности, Хуан и Родриго, и женщина лет сорока с чем-то по имени Карла, некрасивая, но довольно жесткая, как по мне, то поэнергичней Хуана и Родриго. Вскоре я выяснил по паре реплик, что она в молодости работала в службе безопасности одной из корпораций, а потом примкнула к Саламанке. Дальнейшие расспросы натолкнулись на нежелание откровенно отвечать, но Антон намекнул, что имело место определенное событие, после которого Карла пересмотрела свое отношение к режиму.

Основная идея принадлежала, естественно, мне. Я заставил Антона, Дани и всех полевых командиров, кто сталкивался с бронеходами, написать об этом отчеты. Общая картина вырисовалась довольно благоприятная: бронеходчики Саламанки — это бронеходчики лишь условно, потому что заиметь нейросъемник и научиться водить бронеход — не полдела, а в лучшем случае один процент. Появление «Черной пантеры» кардинально поменяло ситуацию лишь потому, что неумелый бронеходчик под командованием опытного командира — уже боевая единица, а восставшие раньше не считали бронеходы большой угрозой.

— Тут дело такое, вы-то попытались стрелять с бронехода, но грамотный бронеходчик заметит, что бронеход управлялся не пилотом. Есть шансы, что бронеход попал на видеокамеру?

— Естественно, — кивнула Карла. — У каждого бойца ССОНЭ есть нашлемная камера.

— Ну вот. Бронеходчики, имеющие хотя бы каплю мозгов, сразу заметят, что бронеход двигался так, словно в кабине сидел механик без нейросъемника, а не пилот. Вы к нему что прикрепили — обычные пулеметы или автоматы бронеходов?

— Обычные, поди прикрепи к нему эти вот бандуры по полцентнера каждая…

Я внутренне перевел дух: ну, хотя бы не дошло до стрельбы зажигательным боекомплектом, иначе это была бы та еще подстава.

— Ну вот. Вывод будет сделан очевидный: восставшие пытаются провести дезинформацию, да еще и раскрасили бронеход в цвета пилота, которого вряд ли смогли бы нанять. Саламанка может заподозрить, что Содружество послало меня добыть картины, но это маловероятно, потому что если бы премьер решил тайно поддержать вас — он точно послал бы менее известных людей и в большем количестве. Потому есть основания рассчитывать, что с конвоями начнут ходить бронеходы: ну просто для того, чтобы законтрить бронеход противника, который простой пехоте или бронемашинам законтрить трудно. И на месте Саламанки я бы постарался вернуть угнанные бронеходы. Поскольку бронеход под управлением механика малоподвижен — что вы и сами заметили — Саламанка предполагает, что новая наша атака с использованием бронехода произойдет в том же районе, что и первая.

— А мы ударим в другом месте! — подхватил Кастильо.

— Нет. Мы ударим там же. Моя первая атака должна произойти на конвой, охраняемый бронеходами, потому что сейчас он еще не знает про меня. Суть в том, чтобы первым же ударом вывести из игры побольше бронеходов, у нас только одна такая возможность. В других местах бронеходов может и не быть, ведь противник не ожидает встретить там наш, так зачем ему зря тратить ресурс ценных машин? Бронеход — штука дорогая в обслуживании, спросите Густаво.

И вот я сижу в открытой кабине и жду. «Мародер» — не самый комфортабельный транспорт, а тесная кабина к тому же не обладает мощным кондиционером, но если бронеколпак поднят — ну, есть некий психологический комфорт в том, чтобы сидеть в четырех метрах над землей и слушать звуки чужого леса, потягивая из пакета кисловатый сок магавы. В лесу тень и прохлада, мошкары нет, поскольку я для нее «ходячий камень» — красота.

Ждать подходящего момента пришлось два дня, за которые я успел полностью осмотреть бронеход на предмет «страховочки» с радиодетонатором. Попутно выяснилось, что все три захваченных бронехода — в базовой комплектации, практически никаких наворотов. Минимальный набор — тепловизор, связь, навигация, ну и все такое прочее, что имеется в бронеходе с конвейера. Предыдущие владельцы немного прокачали бронеходы, я обнаружил кое-какие относительно новые узлы, в частности, очень хорошую оптику и замечательный тепловизор нового поколения с несколькими двухцветными режимами и режимом повышенной чувствительности. Но даже все это устарело лет десять назад, а то и двадцать, потому как последняя модернизация была давно и модернизировались древние бронеходы тоже далеко не самыми новыми апгрейдами. Ни один из трех бронеходов не оборудован ни радаром, ни комплексом активной защиты. Вспомогательного вооружения тоже кот наплакал: слева на поясе контейнер с шестиствольным пулеметом пехотного калибра, то есть шесть миллиметров, на наплечниках установлены мортирки для дымовых гранат — и все. Основное вооружение крупнокалиберный автомат в «бронеходном формате», способный пробивать все, что есть на вооружении у Саламанки, и ограниченно эффективный против бронеходов, и за спиной в креплении такой же, но укороченный в качестве запасного. И все, крутись, как знаешь.

Единственный стоящий апгрейд, как выяснилось, провел сам Густаво силами своей бывшей бригады. То, что я поначалу принял за коробки динамической противокумулятивной защиты, на деле оказалось тонкими пластинками из «слоеного пирога», где снаружи три миллиметра цементированной стали, а внутри — три миллиметра титанового сплава. И все эти пластинки приварены к броне на «ножках» длиной в три сантиметра.

— Противопульные накладки, — пояснил Густаво. — Наша разработка, дешево и сердито. Бронебойная пуля крупного калибра это дело, конечно, пробивает, но у нее при этом сдирается носик, что сильно снижает бронепробитие. Не бог весть что, но усиление. А вот против «дротиков» работает замечательно.

— Да ладно? — недоверчиво сказал я. — Даже подкалибер из тринадцатки это прошьет и не заметит.

— Он-то не заметит, зато заметит его пластинка. Присмотрись, видишь, что они все «гнутые»?

— Хм… И?

— Пластинки стали и титанового сплава выгнуты и спаяны так, чтобы направление напряжения материала было перпендикулярным, — пояснил Густаво. — Спаяны легчайше, ровно настолько, чтобы держать пластинки вместе, но удар пули пайку ломает. Обе пластинки распрямляются с большой силой и скоростью, работая по принципу ножниц. Перерезать БОПС не могут, но выпрямление происходит еще когда дротик прошел пластинку только наполовину. И в результате происходит перекос.

— Вау… и это действительно работает?

Густаво кивнул.

— Да, работает. Мы проверяли — вот эти же «тринадцатки» ловит. То есть, я-то знаю, что это далеко не лучшее решение, есть недостатки, в том числе и одноразовость: одна пластинка может остановить только одно попадание. Но мы пытались «прокачать» бронеходы на случай пиратского налета своими силами, так сказать, потому что новейшая навесная броня стоит дорого и весит много, к тому же ее оказалось почти нереально купить без выхода на серьезные легальные рынки. А тут какой-никакой, а дополнительный слой бронирования на самых уязвимых местах. И общий вес — примерно четыреста килограммов.

Я, конечно, быстро убедился, что броня наварена не оптимальным образом и сама изобилует слабыми местами, но вслух говорить не стал. Все же, броня это хорошо, и если бронеходчики Саламанки тоже думают, что пластинки наварены на самых уязвимых местах — то их понимание плюсов и минусов бронирования «Мародера» далеко от идеала.

Из задумчивости меня вырвал зуммер рации: конвой показался на дороге в нескольких десятках километров дальше. Слева и справа от меня пришли в движение бойцы ПЛА.

— Выдвигаемся на позиции для атаки, — сказал я и опустил бронеколпак кабины.

Ну, начинается.

17. Бой

Разведка сообщила состав колонны: двенадцать грузовиков в середине, шесть бронемашин с солдатами во главе колонны, причем две оборудованы сканерами мин, две — пулеметами. Замыкают четыре бронехода и еще две бронемашины. Скорость невысокая — сорок в час: она и не может быть выше, потому что сканеры мин точно древние и сканируют максимум метра на три перед машиной. Ну и «мародеры», двигающиеся на своих собственных гусеницах, вмонтированных в подошвы, тоже больше не развивают.

Я прикинул расклад: до пятидесяти солдат в машинах, при них четыре крупнокалиберных пулемета — и все. У них-то могут быть противотанковые средства, если чисто теоретически, но на практике сильно вряд ли: Саламанке невыгодно попадание оружия, эффективного против бронехода, в руки повстанцев, а на случай появления бронехода он послал аж четыре своих. С другой стороны, раз их так много, то угрозу диктатор явно воспринял всерьез.

На моей стороне — восемьдесят повстанцев и шесть ручных пулеметов. То есть, по людям силы примерно равные, если считать, что правительственная армия немного лучше по качеству личного состава. Плюс в лесу заложены взрывные заряды и команда взрывников не входит в боевой отряд, их задача остановить противника, если атака провалится и враг начнет преследование. Но это вряд ли, потому что бронеходчики Саламанки будут опасаться снова наскочить на мины.

Что до бронеходов — я один против четверых, но на моей стороне эффект внезапности, плюс есть возможность отступить в лес.

— У нас готово, — затрещала рация голосом Кастильо, — мы перекрыли дорогу впереди и сзади.

— Вас понял, приступаем.

Так, появление машин штатских исключено, можно разгуляться на полную.

Вот гул приближается. Смотрю в сторону дороги в тепловизор и вижу только мелькающие сквозь густые заросли кустарника белые пятна: это едет автотранспорт. Меня же с дороги не видно, потому что бронеход в режиме покоя не производит тепла. Ну, пора.

Я двинул вперед рычаг и пополз вперед на гусеницах, благо, выезд из зарослей на дорогу ровный, место специально выбрали такое. Выезжаю из кустов на скорости в тридцать с гаком, в режиме, оптимальном для стрельбы на ходу, в двадцати метрах позади последней автомашины, и жму гашетку.

Бронемашина, способная выдержать максимум обстрел из ручного стрелкового оружия, но никак не бронеходного, буквально взрывается ярким странным пламенем, не багрово-пурпурным, а красным, и выбрасывает столб черного дыма. Дым в данном случае мне на руку, потому что заслоняет обзор противнику, а я легко поражаю и второй броневик даже сквозь дым и пламя и поднимаю автомат выше и чуть в сторону, не отпуская гашетку. На все ушло две секунды.

Мне не нужно видеть противника, я просто стреляю сквозь дым. Враг занимает всю правую полосу, справа у него лес, слева — чистая встречная полоса, а я просто стреляю в огонь, не прекращая движение вперед, то есть поперек дороги.

Мастерство — сила, особенно смешанная с удачей. Мой расчет в том, что идущий последним бронеход идет «на автомате» в режиме следования за своим ведущим, а его пилот обозревает заднюю полусферу, а его ведущий ведет их обоих в строю. В тот момент, когда появляюсь я, замыкающий орет что-то в радиоканал и начинает разворачиваться, но его ведущий теряет примерно две секунды, которые проходят между тем моментом, когда замыкающий видит меня, и тем, когда ведущий осмысливает вопль своего ведомого. Но я за эти две секунды успеваю пройтись длинной очередью по двум машинам, по ведомому — и в самом конце по ведущему. И если мне немного повезет, то ведущему я попаду в спину, где самая тонкая броня.

И, в общем, мне повезло, ровно настолько, чтобы расчет оправдался и на пути моего мастерства не встало никакое непредвиденное препятствие. И хотя «мародеры» очень редко вот так сразу взрываются от попадания бронебойной пули или двух, но иногда такое случается, что и произошло.

Грохнуло будь здоров, с клубами пурпурного пламени и брызгами горящей ПКЖ.

Как только третий бронеход в строю взорвался, на меня из дыма и пламени выкатился, стреляя прямо вперед перед собой, пылающий замыкающий. Но я уже укатываюсь с дороги в заросли на другой стороне, замыкающий проносится мимо по прямой, не разбирая дороги. Горит на самом деле не бронеход, а полимерно-кольцевая жидкость из взорвавшегося бака его ведущего, но пилот явно в шоке и растерянности.

Стреляю в него сбоку и чуть вдогон. Его левая рука, держащая цевье оружия, вытянута немного вперед, что открывает бок корпуса. Именно там, под руками, у «Мародера» самая тонкая броня кабины водителя, поразить эту уязвимую часть с такой короткой дистанции труда не составило. Кажется, пилот готов, металлические руки взмахивают по воле агонизирующего мозга, но бронеход продолжает катиться вперед на автоходе.

Оказываюсь в лесу и перехожу на бег, перезаряжаясь на ходу. Лес горит, да так, что прямо на глазах исчезает растительность: с ПКЖ шутки плохи.

В наушниках крики и хаос: мало намалевать эмблему на машинах и повязать на руки повязки, чтобы стать настоящими солдатами. Вчерашние шахтеры и фермеры галдят и матерятся, никакого порядка, и я даже не могу уловить, как там у них обстоят дела с головными машинами. Ладно, хрен с ними, у меня еще два противника.

Когда я выскочил обратно на дорогу, оказалось, что последняя пара приняла довольно правильное решение и стали спина к спине, при этом один развернулся налево и вел огонь по моему отряду, а второй повернулся примерно в ту сторону, откуда появился из огня и дыма я.

Я опередил противника и начал стрелять первым, он ответил почти сразу. Неопытный новичок, он принялся бить в геометрический центр цели, то бишь в нагрудную броню, где она самая толстая и «тринадцаткой» не берется, даже подкалиберными в упор. Я всадил несколько коротких очередей в правую руку противника, чуть пониже наплечника, и почти что оторвал ее, затем чуть сместился в сторону и перенес огонь на того, что стрелял по моему отряду. Но он успел каким-то образом развернуться и принял мой огонь на левую руку и нагрудник, причем с доворотом.

Как раз в этот момент у меня снова кончился магазин. Бросаю оружие и несусь вперед. Проскакиваю мимо первого, который как раз пытается достать левой рукой из-за спины запасное оружие, и точным ударом ломаю автомат второго ударом по затвору. Быстрый размен ударами, а потом я отрываю ему поврежденную левую руку и сбиваю с ног.

Разворот к первому. Он уже достал укороченный автомат, но я хватаю его за руку, не давая навестись на меня, а сам выхватываю левой свой запасник и стреляю во второго, который как раз пытался подняться и уже сидел на асфальте. Поскольку я стреляю сверху вниз, то мои пули легко находят слабое место рядом с бронекуполом кабины. Перебита подача ПКЖ к его единственной руке, бронеход вспыхивает. Разворачиваюсь к последнему, который пытается вырвать свою руку из моей, роняю оружие и четким ударом ломаю плечевой сустав, почти вырвав руку, после чего отнимаю его «запаску» из уже безвольных пальцев.

Один взгляд вдоль колонны — и мой взгляд успевает зацепить скрывающуюся за поворотом бронемашину.

— Докладывайте! — ору в рацию.

— Головные броневики удрали, бросили грузовики и просто смылись! — орет в ответ Хуан, перекрикивая шум и гам.

— Вылезай, — скомандовал я через динамик внешней связи последнему противнику, уже лишенному рук.

Как раз в этот момент его горящий напарник взорвался изнутри, да так, что бронекупол кабины сорвался и улетел ввысь метров на десять.

Ну, победа. С почином меня.

18. Передышка

Когда пилот спустился по «аварийной» веревочной лестнице вниз, я велел Хуану его покараулить, а сам проверил отнятое у него оружие. Вопреки ожиданиям, в магазине обнаружились только бронебойные и противопехотные осколочные пули, но ничего зажигательного. Проверка его основного оружия и запасного боекомплекта дала тот же результат. Хм.

Я выслушал доклад Хуана. Победа далась нам не задаром: отряд потерял пять человек. Трое погибли в самом начале, когда отряд открыл огонь по бронемашинам во главе колонны, а те принялись стрелять в ответ. Расклад был не в пользу восставших, потому что они стреляли по бронированным целям, а по ним била пара крупнокалиберных пулеметов. Тем не менее, они убили обоих стрелков, а затем, когда командир конвоя понял, что они атакованы бронеходом и их собственные бронеходы внезапно начали взрываться, бронемашины бросили грузовики и удрали.

Что до самих грузовиков, то их водителей, скрывающихся в кустах, быстро переловили. Оказалось, один из них погиб от шальной пули. Еще паре партизаны уже набили морду как штрейкбрехерам, но в целом особой злобы к ним я не заметил. Интересно девки пляшут, полный абзац.

— Господа водилы, у меня для вас есть очень плохая новость, — сказал я через динамик. — Законы войны таковы, что невоенная цель под охраной военных — тоже военная.

Водители принялись возмущаться, дескать, а они-то тут при чем? Просто работу свою делают и все такое.

Я издал смешок.

— Еще раз повторяю. Любая невоенная цель в сопровождении военных — военная цель, и ее можно уничтожать. Любое мирное здание, в котором находится хотя бы один солдат — военное, и его можно бомбить… Чтоб вам было понятнее, вот реальный случай. Один капитан уничтожил вражеское мирное судно, на борту которого было одиннадцать тысяч человек, в основном, женщин, раненых и детей. Угадайте, что ему за это было?

— Э-э… Судили? — предположил какой-то водила.

— Ему дали высочайший орден, а атаку назвали «атакой века». Дело в том, что «мирный корабль» сопровождался истребителем, а значит, был законной целью. И я знаю не один такой случай. С вами та же фигня: любой транспорт в военной колонне — законная цель. Его можно расстреливать и взрывать, и мы будем это делать. Если военная машина едет впереди в сотне метров или позади в сотне метров — вы законная военная цель и будете уничтожены. Расскажите это другим водилам. Если Саламанка хочет возить грузы — пускай сажает в машины своих военнослужащих. Сядете вы — ну, пеняйте на себя, больше коллаборационизма мы не потерпим. Все, проваливайте. — Затем я указал стальным пальцем на пленного пилота: — а теперь у меня есть пара вопросов к тебе. Кто именно управляет бронеходом с номером «ноль-один»?

Мне в оптику хорошо видно, как он сглотнул.

— Я не знаю.

— А если подумать? У меня очень серьезные претензии к пилоту «нольпервого», и лично тебе не обязательно за него отдуваться.

— Да не знаю я! Первые четыре, с «нольпервого» по «нольчетвертый», закреплены за «старой гвардией», но никто не знает, какой за кем, их вообще пять человек на четыре машины, и ходит слух, что они умышленно «тасуются». Их ангар находится прямо в резиденции, потому посторонние не могут знать, кто в какой борт садится.

— Старая гвардия?

— Первые пять пилотов, «старики». Им всем основательно за сорок.

— Их пять, не шесть?

— Шестой давно ушел по состоянию здоровья, ему сейчас под шестьдесят с гаком.

— Вот оно как… Ну что ж. Раз они, как ты говоришь, «тасуются» — значит, разделяют ответственность. Передай «старой гвардии», что «нольпервый», пройдясь по мирняку на бронеходе, обгадил репутацию каждого порядочного бронеходчика в этой галактике, а это самое ценное, что у нас, порядочных бронеходчиков, есть, и потому я, «Призрак» Ковач, считаю и «нольпервого», и всю «старую гвардию» своими личными врагами. А также передай Саламанке, что он на весь Млечный Путь один-единственный такой гениальный уникум, который додумался вывести против мирной демонстрации бронеходы. Пусть радуется своей уникальности, ему недолго осталось. Запомнил?

Пленник поспешно закивал: ну еще бы ему не радоваться, раз я его отпускаю.

— Все, пшелвон, — сказал я, посмотрел, как он бежит следом за водителями, и ткнул пальцем в переключатель рации. — «Призрак» вызывает «Замок», прием.

— На связи, — протрещал Кастильо в отдельный канал.

— Я там с последним пилотом отправил привет Саламанке, предупреди своих, он и водилы сейчас будут мимо тебя проходить.

— Ага, я слышал в общем канале. Сильно сказано.

Тут в рации затрещала Дани:

— А это для красного словца было сказано про личную вражду или от души?

Я хмыкнул.

— Дани, а ты помнишь, что есть лицо бронеходчика? Его бронеход. Как ты думаешь, как уважаемый бронеходчик, выходящий в бой на узнаваемой машине, относится к безликой мерзости, которая к тому же еще и «тасуется»?

* * *

Нашими трофеями стало некоторое количество боеприпасов и пара уцелевших «тринадцаток», а также потерявший обе руки трофейный бронеход. Через десять минут появилась Дани, чтобы отвести его в безопасное место.

— А где четвертый? — спросила она по рации.

— Вон, двести метров по дороге дальше, догорает.

Бронеход, которого я сделал вторым, укатил на автоходе дальше по дороге после гибели пилота, затем слетел в канаву, а потом просто сгорел: при крушении он где-то как-то повредился, или же пулевые попадания сделали течь, и его ПКЖ, вытекая наружу, загорелась от догорающей ПКЖ, которой машину облило при взрыве его ведущего. В итоге из четырех бронеходов не сгорел только один, да и то битый. На детали пойдет.

Что до грузовиков, то их тоже сожгли: руда в кузове не представляет ценности для того, кто не может ее продать, а сами машины не представляют особой ценности для восставших, в них еще и жучки почти наверняка есть.

Верней, жучок точно оказался в трофейном бронеходе, причем в том же месте, где они были и у трофейных. Да, механики Саламанки ничему не учатся.

Несмотря на потери, в лагере ударную группу встречали торжественно, даже с ликованием: шутка ли, наконец-то первая убедительная и сокрушительная победа, у врага сразу минус четыре бронехода, и остается всего пятнадцать.

То есть, это восставшие думают, что «всего». Им кажется, что еще четыре такие победы — и режим падет за неимением бронеходов. Увы, дальше все будет намного сложнее.

Часом позже, когда мы — я, Кастильо, Дани и прочие командиры, а также Густаво — собрались в штабе, я улучил момент и спросил:

— Антон, а вы бронеходы захватили до появления наемницы или после?

— До. А какое это имеет значение?

Я пожал плечами:

— Да ничего особенного, просто среди захваченных боеприпасов нет ничего зажигательного.

Густаво нахмурился.

— С чего бы это они вдруг сменили боекомплекты?

— Полагаю, что «Черная пантера» заставила.

— А она тут при чем?

Я усмехнулся:

— Кодекс бронеходчиков же. Зажигательное — табу. Никто не хочет замараться в этом дерьме, потому что репутация — штука такая, разок запачкал — и все, конченный человек.

— Думаешь, ей есть дело?

— Есть, ведь она все еще красит бронеход в свой цвет.

Потом, когда мы перебрались в ангар и принялись хлопотать у бронехода, Густаво спросил:

— Кстати… Я давно уже удивляюсь, почему бронеходчики развитых армий красят свои бронеходы, словно космические пираты?

Я отхлебнул из банки с амасеком и ответил:

— Некорректный вопрос. Это не бронеходчики переняли у пиратов традицию, это бронеходчики, ушедшие в пираты, все еще чтут кодекс. А те немногие, которые никогда не были армейскими бронеходчиками, просто следуют кодексу ради собственного благополучия.

— Даже так? Ну и зачем вообще красить боевую машину в демаскирующий цвет?

— А чтобы узнавали и ни с кем не спутали, — сказал я и снова отхлебнул. — Понимаешь, Густаво, выход в бой на узнаваемой машине, на которой как минимум написано имя пилота, равносилен обещанию сражаться по кодексу. Меня и моего противника объединяют две вещи: мы оба хотим дожить до выслуги или хотя бы погибнуть быстро, а не сгореть заживо. Так что пословицу о том, что лицо бронеходчика — его бронеход, следует воспринимать буквально: честные бронеходчики узнают друг друга по раскраске бронехода. А кто катается на машине в стандартной окраске — тут еще большой вопрос, то ли это просто «человек без лица», то ли урод с отвратительной репутацией. Как раз поэтому кодекс бронеходчиков не распространяется на тех, чей бронеход не подписан и не раскрашен в цвета владельца. Лично я ни разу в жизни не вышел в бой в составе отряда с хотя бы одним «человеком без лица».

— Что мешает человеку, запятнавшему репутацию, выбрать себе новую раскраску? Или покраситься «под кого-то»?

Я допил амасек, сжал банку в кулаке и бросил в ящик для мусора.

— Когда появляется неизвестная раскраска, сразу же начинается расследование, кто пилот. Есть куча фанатских сайтов, которые специализируются на сборе информации о бронеходчиках, не говоря уже о правительственных. Мы популярны и знамениты, понимаешь? Лично у меня по всему Млечному Пути миллионы фанатов, от умеренных, которые за меня болеют и следят за моими приключениями, до очень рьяных. Если ты пройдешься по любому крупному городу на любой планете Содружества — увидишь хотя бы пару футболок или курток, имитирующих цвета моего бронехода. Ну и не только моего, на каждую тысячу человек, статистически, приходится порядка пяти-шести фанатов того или иного бронеходчика, такие дела…. И как ты, вероятно, догадываешься, мы, бронеходчики, очень не любим самозванцев, которые красятся в чужие цвета.

* * *

Последствия боя не заставили себя долго ждать.

Весть о том, что на стороне восставших сражается известный на весь Млечный Путь бронеходчик, всколыхнула общественность. Уже на следующий день начались акции пассивного и не очень сопротивления: в столице сожгли пару полицейских машин, а напротив резиденции Саламанки, на «глухом» участке стены расположенного через центральную столичную площадь «банка Нова Эдемо» ночью кто-то сделал крупную надпись. Красной краской нарисовали перечеркнутый крест-накрест номер «01» с имитацией кровавых потеков и чуть ниже добавили надпись «собака, твоя смерть уже идет за тобой». И еще чуть ниже другим почерком и черной краской приписка «как и за твоим хозяином».

— Приятно, когда в тебя верят, да? — спросила Дани, которая и принесла мне в ангар эту новость.

Я только кивнул, поскольку мои челюсти были заняты яичницей с беконом.

Днем прошли облавы и обыски, которые мало что дали: партизана можно вычислить по оружию, а как ты вычислишь человека, сделавшего надпись, если баллончики с красками продаются в шести строительных и бытовых магазинах каждый день десятками? Зато во время одного из обысков, проводимых где-то в столице службой государственной безопасности, из толпы швырнули камень в голову СГБшнику, стоявшему в оцеплении. Судя по тому, что оперативник был в форменной фуражке, но без каски, физическое сопротивление силам правопорядка тут явление действительно новое.

На вторую ночь символ ненависти к режиму окончательно оформился: утром по всему городу появились граффити в виде перечеркнутого номера «01».

Мы эти два дня тоже не сидели сложа руки. Густаво занимался ремонтом моего бронехода: в бою машина почти не пострадала, но многие навесные пластинки были уничтожены. Он вместе с Сабриной откреплял такие же с двух других бронеходов и наваривал на мой. Девочка все еще не простила мне мою выходку и демонстративно слушалась только Густаво.

Я вместе с командирами и Дани занимался изучением местности и планировал, где и как нанести новый удар. В виду того, что первая атака происходила почти в сотне километров от нашей базы, мы ответного рейда не опасались, поскольку при любой активности больших масс войск непременно узнали бы об этом.

Сам Кастильо в собственно планировании почти не участвовал.

— Понимаешь, Кирин, — сказал он мне, — я — не командующий как таковой. Я — лидер и администратор, скажем прямо. Продолжатель дела Меркадо. Моя специальность — организация, логистика, координация. Я скорее идеолог и вдохновитель, нежели собственно командир, по военным вопросам больше на Дани и остальных рассчитываю. Ну ты и сам увидел: как только появляется более компетентный военный — я ухожу на менее важную роль. Воевать-то мне пришлось научиться, но на тактическом уровне надо принимать быстрые решения, жертвуя их совершенством. Так что я предпочитаю стратегический, где можно все выверить многократно.

И на этом своем стратегическом уровне Антон достиг кое-какого успеха: за два дня он спланировал передислокацию удаленных групп поближе к нашему району боевых действий. Благодаря этому ПЛА собрала свои силы в пока еще не сжатый кулак, скрытно рассредоточив отряды по секретным базам вроде нашей, но еще меньше. При том, что общая площадь обжитой территории составляет порядка двадцати тысяч квадратных километров, при наличии всего четырех тысяч солдат максимум Саламанка вряд ли способен быстро отыскать хотя бы один лагерь.

А вот по части дальнейшей борьбы возникли сложности.

Вся обжитая территория при столь большой площади, тем не менее, представляет собой примерно полукруглое пятно на карте, и добраться из столицы на морском берегу до любого края — вопрос примерно шести часов. При том, что пираты всегда вынуждены садиться в джунглях в стороне, чтобы не попадать под огонь установок ПВО и ПКО, у защитников всегда полно времени на реакцию и выдвижение. То есть, единственная база ССОНЭ находится в самой столице, почти что в чертах города, соответственно, все силы противника, не считая вылазок с конвоями, обычно находятся в одном месте и надежды разбить их по частям у нас нет.

— Вариантов у нас несколько, — сказала на военном совете Дани. — Первый — ловить малые силы Саламанки там, куда они выдвигаются, вот как этот конвой. Второй — ловить их в точках интереса, но это уже сложнее. Все точки интереса Саламанки — это шахты на севере и шахты на юге. И там, и там шахты расположены близко друг от друга, горные массивы небольшие и обнесены оградой, есть опорные точки, бункера, доты и прочее. Взять штурмом с наскока не получится. В любом случае обороняющимся придет помощь в течение примерно пяти часов, а вертолеты — так и вообще намного быстрее. Еще есть комбинаты — тут, тут и тут. Но они находятся в городах, воевать в городах мы не можем. Зато можем ловить прямо перед городом, но это все равно, что просто на лесной дороге перехватить. Еще есть космодром, но там войска появляются только при посадке шаттла, воевать возле шаттла мы не можем, потому что тогда сюда вообще перестанет прилетать кто-либо. Я предлагаю и дальше ловить врага на дорогах.

— Есть один неприятный нюанс, — сказал я.

— Какой?

— В следующий раз противник будет готов встречать меня. Это сейчас, когда враг просто не верил в мое присутствие, он послал четыре бронехода с простым оружием, и я смог застать их врасплох. В следующий раз Саламанка оснастит их более эффективным оружием, тем, которое лежало в его арсеналах. А у меня — никчемная «тринашка». Я осилил четырехкратное превосходство за счет того, что я великий «Призрак» Ковач, но если противник будет превосходить меня и числом, и вооружением, а у меня больше не будет преимущества в виде того, что враг не принимал бронеходную угрозу всерьез — ну, тогда я просто погибну. Моим возможностям есть предел. А еще с ними пойдет «Черная Пантера» — тогда бой и вовсе будет предельно коротким. Потому либо мы добываем мне какое-то эффективное оружие, либо надо навязать противнику условия, предельно выгодные нам и невыгодные ему.

— Хм… Есть какие-то конкретные идеи? — спросил Антон.

19. Военный совет

— Хм… Есть какие-то конкретные идеи? — спросил Антон.

— Есть. Нам нужно найти группу противника, с которой не будет бронеходов. Поскольку бронеходчик у ПЛА уже точно известная врагу реальность, то Саламанка будет вынужден оснастить свою пехоту чем-то вроде противотанковых гранатометов. Вот эти-то гранатометы нам и нужны.

— Даже если у нас получится захватить трофейные гранатометы, — сказала Дани, — это еще не решает никаких проблем. Насколько я понимаю, гранатометом надо уметь пользоваться. Нужны тренировки, обучение. Чтобы попрактиковаться, нам потребуется дохрена боеприпасов к ним. А отдельная группа вряд ли будет иметь при себе склад этого добра.

Я кивнул.

— Все верно, но есть один фактор. Если на заборе висит знак «осторожно, злая собака» — ты, скорее всего, не полезешь через забор. Хотя собака на самом деле старая и беззубая. Так вот, сам лишь факт наличия у нас гранатометов — это и есть наша «злая собака». Саламанка больше не сможет посылать малые группы с малым числом бронеходов или даже вообще без них. Это сейчас вы мало что можете сделать против бронемашины — а с появлением гранатометов сможете. И Саламанка окажется перед лицом новой угрозы — угрозы быть разгромленным по частям, ведь его автопарк очень ограничен. Выход — большие конвои с большим сопровождением. Что уже дает нам возможность навязать противнику большое сражение, или…

— Постой. Саламанка будет вынужден отправлять еще больше машин и бронеходов — так это еще хуже, разве нет? Ведь неумелые гранатометчики не уравновесят резкого увеличения сил противника, которые, по твоим словам, и без того слишком сильны? Или я чего-то не понимаю?

Я взял с полки банку амасека и откупорил ее.

— Больше сил в конкретном конвое — меньше сил во всех остальных местах. Если считать только бронеходы — есть «старая гвардия», их четыре бронехода защищают дворец диктатора. Остается еще десять бронеходов плюс «Черная пантера». Что как бы дает противнику возможность отправить не более двух конвоев по пять-шесть машин. Это значит, что во всех остальных местах в этот момент я могу творить, что захочу, противостоять мне будет некому.

— Саламанка не отправит сразу два конвоя, — сказал Хуан.

— И отлично, значит, у нас идет конвой — раз, дворец Саламанки под защитой — два. И еще где-то находятся пять-шесть свободных бронеходов — значит, мы можем нападать туда, где их нет. Поскольку эти пять-шесть будут находиться на своей базе — то у меня развязаны руки почти везде. А если они уйдут с базы — то мы и базу можем атаковать. Далее, больше бронеходов в конвое — выше затраты на их обслуживание. К слову, что с полимерно-кольцевой? ПКЖ привозная или производится тут?

Кастильо вздохнул.

— Привозная. У нас только обычный старый ядерный реактор, так что на синтез ПКЖ просто неоткуда взять энергию. У нас были планы развития, и уже сейчас у нас должен был быть минимум термоядерный реактор, либо даже установка холодного синтеза. Но захват власти Саламанкой все эти планы перечеркнул, и мы вынуждены ввозить ПКЖ. К счастью, ее хотя бы можно достать, хоть она и очень дорогой получается.

Я покачал головой:

— Да уж. Обеспечить топливом миллионную колония, как мне казалось — задача из области фантастики.

— Ну, если б у нас все было на полимерно-кольцевой — был бы мрак. Но нам требуется ПКЖ только для бронеходов, вертолетов и некоторых боевых машин Саламанки. Все остальное у нас работает на бензине.

— Что такое бензин? — удивился я.

— Топливо, производимое из нефти. Колония Нова Эдемо была изначально основана над огромными залежами нефти.

— А, нефть, так бы сразу и сказал. То-то же я думаю, что броневики Саламанки загорались каким-то необычным пламенем… А они, оказывается, на нефти работают. Какой архаизм… Погодите… Вы выкачиваете нефть и изготовляете из нее топливо прямо тут?

— Ну да, — кивнул Антон.

— И для этого используется некий промышленный объект?

— Да, у нас есть нефтедобывающая установка и нефтеперерабатывающий комбинат.

Я ухмыльнулся.

— Кажется, мы выиграли войну. Даже странно, что вы не додумались до этого сами. Издавна говорилось, что нефть — кровь войны, и тут это все еще верно. Если уничтожить один объект или для гарантии оба — у диктатора остановится все, что работает на нефти. Не на чем будет возить солдат, Саламанке даже будет не на чем довезти руду из шахт на комбинаты, а оттуда к космопорту. И режим его падет, когда кончатся деньги и ресурсы.

Кастильо вздохнул.

— Ага. А потом падем мы — вся колония. От голода, потому что наши комбайны и тракторы остановятся тоже.

Я отхлебнул из банки и пожал плечами.

— Мне кажется, Антон, вы все тут не догоняете одну простую вещь. Война — это война. Война никогда не меняется. Это всегда смерть и разрушения, нельзя выиграть войну, не пролив рек крови и не понеся чудовищных убытков. Особенно если ты воюешь на позициях слабой стороны, уступающей в числе и оружии. Нет, серьезно, скажи мне, ты правда думал, что один такой я прилечу и выиграю для вас войну в одиночку на допотопном бронеходе?

— Нет, я не настолько оптимистичен, но…

Я со стуком поставил банку на стол.

— Давай без этих твоих «но». Я солдат, и я знаю, как ведутся войны. Я знаю, как выигрываются войны. Как проигрываются — тоже знаю. Много раз видел. Вот эти твои гражданские сопли, уж прости за резкость, мне бесконечно чужды. Вы все — гражданские люди, однажды вынужденные стать солдатами. Я же за всю свою взрослую жизнь был гражданским лицом менее двадцати четырех часов.

— Это как? — удивилась Дани.

— Я написал заявление в бронеходное училище утром того же дня, как мне стукнуло восемнадцать, то есть на следующий день после того, как отпраздновал день рождения, и уже к обеду был принят. Я солдат, я умею только разрушать. И должен сказать вам одну вещь: когда-то давно исход войны решался в сражении. Встречались два войска — да, войска, армии тогда не существовали — и в генеральном сражении заканчивали войну. Проигравшая армия уничтожалась, ее командующий, а по совместительству и правитель, погибал в битве, и все, конец войне. Но времена изменились: теперь армии выигрывают битвы, но не войну. Войны выигрывают тыл и логистика. Разрушь тыл и сломай логистику — и армия врага падет. А иногда бывает и еще жестче: порой, чтобы победить, нужно уничтожать свое. Слыхали про тактику «выжженной земли»? Так русские победили шведов восемьсот лет назад, так еще за триста лет до того воевода Дракула заставил позорно убраться восвояси турецкую армию, в двадцать раз большую… В общем, Антон, тебе предстоит принять нелегкое решение: либо мы воюем, либо не воюем. Если разбить силы Саламанки в открытом сражении невозможно — нужно подорвать его силы иным путем. Лишить его нефти — простейший способ парализовать его армию и навязать свои правила боестолкновения.

— Такая победа будет страшнее поражения по своим последствиям.

— Зато без Саламанки. Пойми, Антон, войну нельзя выиграть, не понеся потерь и убытков. За победу придется заплатить дорогую цену. Человеческими жизнями ли, благополучием колонии ли — война берет плату в любой «валюте», и порой ты можешь выбирать, чем платить. Таланты полководца и сила армии позволяют снизить цену победы, но не более того. Вот и решай, чем платить предпочитаешь.

Тут Дани кашлянула:

— А что, если мы нефтеперерабатывающий комбинат не взорвем, а просто захватим?

Я пожал плечами:

— Захватить мало, нужно еще и удержать. Что при катастрофическом неравенстве сил будет скорее на руку Саламанке. Вот если бы силы были равны — можно было бы победить относительно легко, задушив Саламанку экономически…

— Взяв космопорт?

— Именно. Но силы не равны. Взять космопорт мы не сможем.

Кастильо задумался.

— Все же, мне больше нравится идея с гранатометами.

И в этот момент в палатку вбежал парень-связист.

— Беда! Саламанка атаковал лагерь Муньеса!

20. Контрмеры и контр-контрмеры

На то, чтобы выяснить, что произошло, ушел весь день.

Лагерь Муньеса был одним из передовых запасных лагерей, ближайшим к столице, и в нем находилось примерно сорок человек. При том, что основные дороги, по которым мог бы подойти неприятель, находились под наблюдением, Муньес и его люди имели как средства обороны в виде неплохого минного поля, так и пути отхода, а посему чувствовали себя в безопасности. К тому же еще утром к ним поступила информация о том, что группа из шести бронеходов под командованием «Черной Пантеры» и с сопровождением выдвинулась в сторону северных шахт, так что Муньес совершенно резонно полагал, что ему ничто не угрожает, потому как выдвинуть две группы сразу значит отправить из столицы и гарнизона почти все механические силы и значительную часть людей. Поскольку об экстренной мобилизации по тревоге всех ССО повстанцы всегда узнавали оперативно, а сейчас ничего подобного не было, у Муньеса не было веских оснований опасаться нападения.

И тем не менее, лагерь был атакован бронеходами, и это застало повстанцев врасплох. Радист слышал на той стороне мощные разрывы управляемых мин, но затем связь прервалась.

Кастильо пошел даже на то, чтобы задействовать дрона. Поскольку весь импорт идет через Саламанку, то такие простые вещи как дроны повстанцам банально недоступны, при всей их дешевизне. Игрушечные дроны, управляемые с телефона, которых можно накупить в как угодно большом количестве по цене три с половиной стандарта за сотню в любом магазине на любой планете, на Нова Эдемо банально не работают в силу отсутствия сотовой связи. Так что повстанцы располагали всего четырьмя самодельными дронами, которые были собраны несколькими умельцами, причем в качестве начинки использовались чипы, привезенные контрабандой, то есть, больше взять неоткуда. Раньше дронов было больше, но постоянные потери привели к нехватке оных, и теперь Кастильо пришлось принимать не самое легкое решение.

Однако дрон, управляемый оператором с замаскированного пункта наблюдения в сорока километрах от нужной точки, сумел благополучно добраться до лагеря Муньеса и передать оператору картинку. По словам этого самого оператора, в лагере не нашлось ни единой живой души, сам лагерь уничтожен, материальные ресурсы сожжены. Несмотря на обилие воронок, не нашлось ни единого указания на то, что атакующие бронеходы понесли какие-то потери.

— Ну а что ты хотел? — задал я риторический вопрос. — Пехота даже при наличии противотанковых средств может бороться против бронеходов только в том случае, если им благоприятствуют позиция и условия боестолкновения. Если лагерь Муньеса такой же, как этот — ну, тут без вариантов.

— Проклятье… Но как же так вышло, что бронеходам удалось подкрасться незамеченными?

Я пожал плечами.

— А в чем тут сложность? Ты же и сам мог заметить, что бронеход производит меньше шума, чем машина. Просто потому, что двигатель внутреннего сгорания, сжигающий ПКЖ, шумит, а псевдосустав Роя-Батти — нет. Когда бронеход идет по бетону или асфальту — львиная доля шума от громыхания. Аккуратное продвижение по лесной почве куда тише. Ну и я держу пари, что подошли они не со стороны дороги, а через лес напрямую.

— М-да… Но как же они успели вернуться так быстро после отправки к северным шахтам?!!

— А что, если это не та группа?

Дани переглянулась с Хуаном и Антоном.

— Погоди… ты хочешь сказать, что в этот раз бронеходы Саламанки действовали не под руководством «Черной Пантеры»? Или же «Пантера» пересела в другой бронеход, а ее собственный с другим пилотом ушел прочь для отвода глаз?

Я хмыкнул.

— Спорю, что нет. Если бронеходчик красит свой бронеход, то явно не для того, чтобы ходить в бой на некрашеном или позволить самозванцу кататься на своем. Напоминаю, что хоть «Пантера» и не ровня мне в плане боевых талантов, у нее все же имеется стаж слегка побольше моего, потому что к моменту моего первого боя в роли ведомого она уже командовала звеном в четыре машины. И я не вижу ничего удивительного в том, что она за не такой уж и короткий промежуток времени натаскала бронеходчиков Саламанки настолько, что они стали способны на самостоятельные действия.

Ближе к вечеру появилось несколько человек из лагеря Муньеса, которым удалось улизнуть живыми, и от них мы узнали, что в действительности произошло. Как я и предположил, четверка бронеходов появилась не со стороны просеки, выводящей на дорогу, а из чащи. Они шли без какого-либо сопровождения, только лишь вчетвером, потому атака застала лагерь врасплох. Попытки подорвать мины ничего не дали, потому что часовой на пункте управления минами попутал триггеры, да и мало было мин с той стороны.

Затем бронеходы метнули по гранате — в каждой примерно по пятнадцать килограммов взрывчатки — и в одно мгновение уничтожили половину лагеря, а затем принялись расстреливать разбегающихся повстанцев из пулеметов винтовочного калибра на поясе и тяжелых автоматов. По словам выживших, это были более крупные образцы, нежели уже известные им «тринадцатки», но более точной информации от них я не получил: узнать тип оружия издали мог бы только я, но не они.

Никто из спасшихся не видел там черного бронехода, но нам стали известны бортовые номера двух машин: «нольпервый» и «нольшестой».

— Ну вот, все сходится, — сказал я. — Саламанка отправил в рейд четырех своих пилотов, командовал звеном один из «старой гвардии». Шесть идут в обманный маневр, четыре в рейд, пять защищали столицу. Грамотно. И сам рейд грамотный. По большому счету, чего-то такого я и ожидал: ты принял контрмеры после появления у Саламанки «Пантеры», а Саламанка принял контрмеры после появления у ПЛА меня. В общем, самое время вернуться к утреннему обсуждению: либо мы изо всех сил пытаемся выиграть эту войну, либо ее выиграет Саламанка. А вот эта твоя недовойна в духе «и то не тронь, и это не разрушь» — путь к поражению.

Кастильо, Дани Рохас и некоторые другие командиры провели несколько часов в весьма напряженных спорах, а я тем временем спросил всю наличную информацию по космопорту и силам, его обороняющим.

— Так у тебя все-таки есть идея, как удушить Саламанку через космопорт? — спросил Антон.

— У меня ее пока что нет, потому что нет никакой информации. Но захват космопорта и прочное его удержание — это, конечно, самый простой способ выиграть войну, ничего не разрушая.

Разумеется, это был очень неправдивый ответ: нельзя захватить кусок бетонного поля, укрепленного только дотами и траншеями, имея менее пятисот человек и один бронеход. Верней, захватить-то можно, а вот удержать против пятнадцати бронеходов не получится совсем никак. Мой план немного в другом: если ситуация повернется совсем худо, у меня останется последний выход. С учетом того, что площадка, занятая чужим шаттлом, является территорией того государства, которому принадлежит шаттл, Саламанка не сможет вести ожесточенные боевые действия вблизи от космопорта. И тут уже неважно, сильно ли уважает диктатор международное право, важно, что нападение на шаттл сделает планету «черной дырой», местом вне маршрутов, запрещенной территорией, куда очень нескоро кто-либо рискнет прилететь, и в результате колонию ждет скорый крах. Если же на шаттле еще и жертвы будут — могут случиться и более тяжелые последствия, нежели изоляция, и крах настанет совсем уж быстро.

Собственно, мой расчет даже не на то, что я прорвусь к шаттлу, а на то, что я, сидя в бронеходе, подойду к космопорту и выдвину простой ультиматум: если я не улетаю на этом шаттле — это будет последний визит невоенного судна в истории Нова Эдемо. Саламанка будет даже рад, если я покину его планету без боя.

И у этого плана всего один изъян: дома мне придется очень многое объяснять, причем отнюдь не с позиций триумфального героя в сверкающих доспехах, а список обвинений будет длиной с мою руку. Тем не менее, все-таки у меня есть запасной выход. Наличие альтернативы — всегда хорошо.

Так что Кастильо придется принимать волевое решение: либо он воюет, либо к черту всю эту затею.

21…план такой зловещий достоин если не Атрея, то Фиеста (с)

На следующий день мы получили дополнительную информацию от одного из местных, который у самой столицы сфотографировал группу из пяти бронеходов. Характерно, что это были все те же четыре бронехода, совершивших налет на лагерь, и с ними еще пятый, под номером «ноль-четыре», весь увешанный тем, что я определил как навесную броню рейховского производства. При этом выжившие этого бронехода не узнали.

— Это комплект типа «Рейтар» четвертого класса или даже третьего, — пояснил я Антону и остальным, — универсальный набор для увеличения бронезащиты бронеходов. Совместим со многими моделями, включая и «Мародера». Обеспечивает защиту от боеприпасов калибра двадцать пять миллиметров и тому подобных, от бронебойных и подкалиберных — до двадцати миллиметров. Моя «тринашка» его не пробьет вообще.

— Ну и что в таком случае делать?

Я пожал плечами.

— Не встречаться с ним. Это не очень большая проблема, так как общий вес бронекомплекта превышает шесть тонн, или минимум четыре, если вешать только на самые важные места. «Мародер» с такой нагрузкой становится крайне медленным и теряет способность ездить.

— Даже так?

— Да. Встроенные в подошву гусеницы от такого веса быстро ломаются, если бронеход попытается на них поехать. Верней, не сами гусеницы, а система подвески. Собственно, потому-то этот бронеход не участвовал в атаке: он просто кое-как ковылял следом за ударной группой и оставался в прикрытии на случай, если бы объявился я. Но, в общем, нам нужен очень агрессивный новый план, потому что при таком обвесе бронеходов Саламанки мы теряем возможность вести оборонительные бои. Я бы еще смог что-то сделать один на один, но при атаке группы бронеходов шансов никаких.

— Вообще-то, у нас уже есть как раз такой план, — сказала Дани.

— Ну-ка, ну-ка.

Она развернула на столе карту-схему.

— Вот. Это скважина и добывающий блок, они находятся в ударном метеоритном кратере, так как там меньше бурить до нефти. Здесь трубопровод, и вот тут, в двадцати километрах, стоит нефтеперегонный комбинат. А вот дороги, и линии электропередач идут как раз вдоль них. Оба комбината питаются прямо от реактора, и линия электропередачи достигает почти полторы сотни километров. Нам не нужно уничтожать комбинаты, достаточно нарушить их снабжение энергией, и они сами остановятся.

— У них нет аварийного источника питания?

— Есть, но он питает только освещение, пожаротушение, вентиляцию и прочие аварийные системы. На то и аварийный.

Я почесал затылок.

— Хм… Только электропроводка чинится так же легко, как и разрушается.

— Ну это если провода перерезать, и только в одном месте. Если мы еще и столбы подорвем, да по всей длине — ремонт займет не один день. Но главное не это, а то, что наше покушение на линию электропередачи вынудит Саламанку защищать еще и их… По всей длине, понимаешь?

Я скрестил руки на груди.

— И мы сможем атаковать разрозненные группы противника?

— Верно. Мы сможем также атаковать и охрану ремонтных бригад, после чего прогоним рабочих и уничтожим их технику. А если Саламанка как-то все же починит линию — мы разрушим отремонтированное в самом начале до того, как он закончит ремонт в конце.

Пристально вглядываюсь в карту.

— Допустим. Какой у Саламанки запас топлива? Сколько он протянет без нефтеперегонки?

— Зависит от активности его действий, — ответила Дани. — Но в любом случае недолго. Мы планируем за несколько дней скопить оперативный запас топлива, а потом можно будет начинать. Я предлагаю уничтожить вот эту ветку электропередачи, отсюда и до сюда.

— Мало по длине, всего семьдесят километров.

Вмешался Антон.

— Но именно эта ветка питает только нефтеперерабатывающий комбинат и ничего больше. Уничтожение других линий оставит без света находящиеся рядом фермы и поселки, что чревато сильным недовольством населения.

— На войне как на войне.

— Да, — кивнул Антон, — только ты упускаешь один момент. Вот смотри, человек передал нам фотографии от самой столицы на попутках, и потому мы их получили и узнали про усиленного «Мародера». Если бы хоть один из этих людей был настроен против нас — не получили бы мы этих данных, и ты повстречался бы с бронированным противником нежданно-негаданно.

— Хм…

— Вот-вот. Потому-то я и говорю, что поддержка населения для нас играет важнейшую роль, мы не можем вызывать недовольство людей, если хотим победить.

— Резонно. Как вы умудряетесь получать топливо у Саламанки?

Антон ухмыльнулся.

— А это не мы. Это все фермеры, которые тоже за нас. Если фермер берет топлива чуть больше, чем ему нужно для себя — как это заметить? Никак. Когда Саламанка пытался ввести квоты, чтобы фермеры просто не могли отдавать нам лишку — перекрутил гайки, и фермеры взбунтовались. Ну как взбунтовались — написали коллективное письмо с кучей подписей, в котором сообщили, что обработают на столько меньше земли, на сколько меньше им дадут топлива. Ну а Меркадо, мир его праху, на совещании у Саламанки немного с цифрами подшаманил и показал, что производство продовольствия уйдет в минус, а покрывать нехватку импортом не получится, слишком дорого.

Я хмыкнул.

— Саламанка не догадался еще раз расстрелять нескольких фермеров?

Антон покачал головой:

— Принципиально иная ситуация. В первом случае фермеры отказывались продавать провиант, требуя отставки диктатора. Во втором — банальный закон причин и следствий, и Саламанка прекрасно понимал, что причина — он сам. Нет топлива — трактора стоят, поля не обработаны. Отказ кормить армию — это одно. Физическая невозможность производить еду — это физическая невозможность, и тут уже расстрелом ситуацию не исправить. Так что оставить нас без топлива у него не получилось. Правда, нам приходится пускаться на ухищрения, собирая с фермеров понемногу. И тут уже никак нам не помешать, потому что как ты отследишь использование топлива фермером? Особенно если отслеживающие сами в фермерстве нули? Вот так вот. Кстати, это еще одна ситуация, в которой мы опираемся на народную поддержку.

Я еще раз окинул карту взглядом.

— Нитки и булавки есть? Кажется, у меня появилась идея.

* * *

Мы выжидали дня три, выверяя все, что можно, и готовили бронеход, наваривая на него дополнительную защиту из титановых и синтолитных[1] пластин на кронштейнах. Получилась такая себе разнесенная броня, несколько увеличившая стойкость против оружия малых и относительно малых калибров. Не «Рейтар», конечно, но лучше, чем ничего, да и полегче ощутимо, всего-то тонны две. При том, что бронеходы Саламанки еще и вооружены тяжелее — я буду на несколько тонн легче и не превышу лимит, на котором случается поломка гусеничного движителя.

Общее настроение в городах осталось прежним, Саламанке не помогла видеозапись, на которой его бронеходы громят лагерь Муньеса, более того, по рукам среди народа пошла видеозапись с моего бронехода. Дошла она и до Саламанки, и со слов «своего человека внутри», который не имел власти и доступа, но мог наблюдать то да се, правительственные бронеходчики слегка приуныли, по крайней мере, молодые. Вероятно, им стал понятен разрыв в мастерстве. Как итог, встретить группу из четырех бронеходов стало и вовсе проблематично, минимальный состав вырос до шести машин, при этом в группе обязательно либо кто-то из «старой гвардии», либо «Черная Пантера».

Вредительство со стороны населения на качественно новый уровень не вышло, оставшись преимущественно моральным, но приобрело размах, и каждую ночь перечеркнутый номер «ноль-один» появлялся в удвоенном количестве взамен закрашенных по всей столице. В довершение всего муниципальные службы официально известили мэра, что не справляются с уничтожением граффити и более не намерены этим заниматься в ущерб своим прямым обязанностям. Ну а от мэра это узнал и Саламанка.

Вскоре к символике сопротивления — то есть перечеркнутому «нольпервому» — добавилась и символика ПЛА. И Саламанка оказался в окружении, пусть пока только символов восстания, а не восставших — но сейчас ему точно очень неуютно.

Антон провел еще больше работы: теперь отряды ПЛА буквально кочуют с базы на базу, и каждый день закладывается новая. На вооружение взяли методику ставить в покинутых или только построенных лагерях скрытые видеокамеры: теперь, прежде чем «вселиться» на новое место, малая группа приезжает первой и смотрит записи на камерах, не появлялись ли в лагере разведчики противника.

Результат не заставил себя долго ждать: на третий день на записи попался элитный отряд спецназа, который обнаружил лагерь и осмотрел на предмет следов.

— Так у Саламанки есть даже спецназ? — спросил я.

Дани кивнула.

— Есть. Вся верхушка ССОНЭ, все ключевые посты — все сплошь старые дружки Саламанки. Ну не то чтоб друзья, просто люди из силовых структур корпораций, которых он переманил на свою сторону. Само собой, что в основном они — спецы грамотные, в транспланетных корпорациях других не держат.

— Удивительно… Как это вообще возможно — переманить спеца из корпорации в задрипанную колонию в Жопе Орла?

Она пожала плечами.

— Ну, я когда-то задала этот вопрос Рамону. И он ответил, что некоторые люди предпочитают быть первыми в деревне, а не вторыми в «риме». Это город такой, да?

Я кивнул.

— Это была столица величайшей в то время империи. А слова принадлежат Юлию Цезарю, тому самому, в честь которого назван земной месяц июль.

Тем не менее, спецназ нам не докучал: они только засветились в одном лагере, который так и остался брошенным. Судя по всему, этот спецназ передвигается по лесу пешком, малыми группами прочесывая лес в поисках баз. План понятен: тихо найти базу и позже нагрянуть бронеходами. Видимо, с лагерем Муньеса это и случилось, по причине близости к столице.

Мы прикинули так и сяк: если спецназ будет прочесывать по принципу «от столицы» пешком, даже несколькими группами, то до нас на периферии доберется через пару месяцев, если не лет, с учетом площадей, которые нужно прочесать.

Так что пока спим спокойно. Ну я, по крайней мере, сплю спокойно: прямо у ноги бронехода.

[1] Синтолит, то есть синтетический текстолит — композитный материал, обладающий значительными прочностью и вязкостью. Изобретен в 23-м веке.

22. Толстая полярная лисичка и ее привычка подкрадываться внезапно

Наконец, мы улучили момент, когда шесть бронеходов двинулись в конвое за рудой: теперь они надолго выбыли из оперативного резерва, потому как через несколько часов окажутся в нескольких сотнях километров от нас, далеко на юге, в то время как мы спланировали нашу акцию на севере.

По сигналу две машины с командой подрывников помчались вдоль линии, закладывая взрывчатку под каждый столб, а две группы заслона перекрыли трассу в начале ответвления и в конце, у самого комбината. Ну просто для того, чтобы никто из посторонних не оказался у заминированного столба в момент взрыва. Часом спустя прозвучали взрывы.

Я, сидя в кресле, надвинул на глаза кепку и попытался подремать: предыдущие два дня я провел в кабине бронехода большую часть времени. Чтобы провести акцию на севере, нам пришлось перебазироваться из нашего лагеря в запасной, проделав двести километров по лесу, по кое-как обустроенной дороге. И то, дорога — сильно сказано. Тропинка, по которой проехала пара грузовиков, давя растительность и расчищая грунт. То есть, визуально полоса земли видна, но это почти не укатанный грунт. По ней я продвигался медленно, шагом, главным образом чтобы поберечь ресурс гусеничных приводов. Да и к тому же, дорога проложена между деревьев — семь изгибов на сто метров, тут на в режиме автохода не прокатишься.

Так что потрястись пришлось немало. Благо, хоть по вечерам, в промежуточном и конечном лагерях, мне не пришлось возиться с бронеходом: этим занимались Густаво и Сабрина, которые ехали комфортно, на машине с водителем. Так что мы поменялись ролями: теперь уже я покачивался в гамаке и присматривал, как они вкалывают, словно соленые зайцы, обслуживая бронеход.

Я зевнул и поерзал в кресле. В этом странном лесу тихо и спокойно. Как-то необычно ухает-квакает какая-то зверушка, а жужжание комара звучит почти один в один как у земного. Машинально поднимаю руку, чтобы хлопнуть по щеке — но москит пролетел рядом с моим ухом и улетел дальше. Ну да, я ведь для него все равно что камень…

Шелест сбоку, слишком легко для крадущегося человека. Из кустов выползает нечто круглое и пушистое, размером с крупную собаку, с широченным ртом от края до края, так сказать, как у Колобка. Над ртом длинный ряд глаз, сам рот шевелится, из него торчат какие-то побеги.

— Что это? — спросил я у бойца, который сидит к бронеходу ближе всех.

— Это бомбалоно, — беззаботно ответил тот.

Я пару секунд пытался вспомнить в эсперанто такое слово, а потом переспросил и узнал, что «бомбалоно» образовано склейкой слов «бомбо» и «балоно». Получается, на русском будет то ли бомбарик, то ли бомбошарик.

Зверь посмотрел на нас сначала левыми глазами, затем повернулся, чтобы посмотреть центральными и правыми, а потом скрылся в зарослях, передвигаясь совершенно невиданным способом. Имея шесть ног, расположенных, если смотреть снизу или сверху, по кругу, бомбалоно начал движение бочком, одновременно разворачиваясь вокруг своей оси. Вероятно, он может свободно двигаться, как ему захочется.

— Не похоже, чтобы он нас испугался. Хотя мне говорили, что местные звери людей избегают.

— Хищные — да, избегают, пока могут, — кивнул боец. — Моя бабушка иногда повторяла, что здешние животные нападают на человека только по указке всевышнего, если человек настолько плохой, что по нему черти в аду плачут и дождаться не могут. Это, конечно, сказки, но чтобы стать жертвой нападения — это еще крепко постараться нужно, таких случаев было точно меньше десяти за всю историю. А что до бомбалоно, то он никого не боится. У него нет врагов.

— Оно не выглядит грозным. Голова на ножках.

— Бомбалоно не опасен, если его не трогать. Но если его ранить — взрывается.

Вот тут я уже всерьез удивился.

— Взрывающееся животное??? Такое вообще возможно?!

— Угу. Бомбалоно, которого схватил глупый хищник, напряжением внутренних мышц рвет свои внутренности и смешивает желудочный сок и особый секрет специальной железы. Эта смесь почти сразу взрывается. Откуда и название.

— Сильно?

— Есть мнение, что тротиловый эквивалент равен десяти процентам массы тела, но это на глазок, никто не измерял. Конкретно этот весит килограммов сорок — рванет ого-го. Малыши содержат взрывчатки примерно на двести граммов тротила, но этого хватает с головой любому хищнику. Потому у бомбалоно врагов в природе нет.

Интересная и очень действенная видовая стратегия: для существа, находящегося в пищевой пирамиде внизу, выгодно размениваться с хищником «один к одному», потому что хищников в десятки раз меньше, чем их добычи. Итог мне только что озвучили: бомбалоно, будучи травоядным, находится на вершине своей личной пищевой пирамиды. Просто все те хищники, которые были выше, взорвались в незапамятные времена.

И тут у меня затрещала рация, и сквозь помехи я услышал крики, грохот и чей-то членораздельный, но непонятный вопль. Ему в ответ на том же языке заорал, пытаясь перекричать взрывы, Антон.

— Какого хрена у вас происходит?! «Башня», отвечай, прием!

— Это вертолет! — перевела на эсперанто Дани. — Вертолет неожиданно атаковал группу взрывников! Все погибли, кроме одного!

Да растуды вашу мать, селюки хреновы! Неожиданно, блджад?!! Мать его в бога душу, да именно вертолет и является нашей второстепенной целью, у нас план составлен с учетом почти стопроцентной вероятности атаки с воздуха!!! И вот теперь вы говорите мне, что цель, которую мы все ждем, атаковала, блджад, неожиданно?!!

— Всем внимание, говорит «Горнило»! План два, «Тукан» — в воздух! «Сыр» — на дорогу! — сказал я в эфир, опустил бронекупол кабины и потянул за рычаг, сбрасывая маскировочную сеть и поднимая «Мародера» в боевое положение.

23. О пилотах и стрелках

Да, что-то где-то у нас пошло не по плану, но тут уж ничего не поделать: война — процесс двусторонний. Мы пытаемся заставить несчастных ублюдков с «той» стороны сдохнуть за свои идеи, цели, зарплаты и родину, они заняты строго тем же самым, и порой у «них» получается лучше, чем у «нас».

— Дани, с какой стороны зашел вертолет?!

Дани что-то кричит взрывнику, тот, заикаясь и плача, пытается отвечать, и я не понимаю ни слова, разговор то ли на испанском, то ли на португальском.

— Со стороны завода он зашел! Пронесся вдоль дороги и в один момент накрыл группу!

Все понятно.

— «Тукан», следи за северным направлением, — командую оператору дрона, который тихо и незаметно завис на метры выше крон деревьев. — «Сыр», ставьте манекены и бегом в кусты! Времени в обрез, вертолет близко!

Я вывожу «Мародера» почти на самую дорогу. И место, как назло, выбрано неудачно, у поворота, вертолет-то зашел с неожиданной стороны. В спешке выкатываюсь на асфальт и несусь, верней, ползу во все мои сорок «кэмэчэ» к повороту. Там, имея обзор в две стороны дороги, у меня будет шанс подловить вертолет на маневре…

И в тот момент, когда я выкатился на поворот, вертолет открыл по мне огонь.

Закладываю маневр и вскидываю оружие, пока по броне колотят взрывы гранат. Сманеврировал я вовремя: дымные струи проносятся мимо, мне вдогонку летят комья земли, камни и обломки деревьев.

Вертолет как шел по прямой, так и пересекся с потоком стали и карбида вольфрама из моего автомата. «Тринашка» пусть и снаряжена исключительно бронебойными боеприпасами, но легкому вертолету хватило с лихвой. Разлетаются осколки металла, пластика и стагласса[1], вспышка, превратившаяся в огненно-пупурную комету — и несколькими секундами спустя пылающий вертолет рухнул в джунгли в полусотне метров от дороги, после чего сразу же взорвался боекомплект.

— Какого черта там творится?!! «Горнило», прием!! — заорал в канал Антон.

— Он его сбил! Он его сбил!!! — закричал оператор дрона.

Я перешел с гусениц на шаг и поспешно скрылся под деревьями.

— Говорит «Горнило». Сворачиваем операцию, «Сыр» — забирай машину, к черту манекены, вертолет был один, но вдруг это не так. И отправьте кого-то за тем выжившим, но осторожно, можно напороться на наземные силы.

* * *

Двумя часами позже мы начали подводить итоги сорванной операции.

Основная задача, как бы там ни было, выполнена, линия уничтожена, и нам осталось только по возможности помешать ремонтной бригаде ее починить.

А вот потеря трех опытных взрывников оказалась серьезной утратой. Команда состояла из четырех человек, которые приходились друг другу родней или друзьями — и вот от нее остался всего один человек, да и тот водитель.

Молодой парень был в таком шоке, что врачу пришлось вколоть ему психоделик, причем такую дозу, от которой мать начала бы смеяться на похоронах своего ребенка. Оно и понятно: парень в один момент потерял дядю, брата и друга детства.

Когда препарат подействовал, он поведал нам, что произошло: старший вручил племяннику пачку тротиловых шашек и отправил нести это добро к следующему столбу, и тут появился вертолет. Трех человек разорвало в клочья: автоматический гранатомет филигранно всадил в каждого тридцатимиллиметровый кумулятивно-осколочный заряд. Машина получила несколько таких и взорвалась, и только отошедший под дерево водитель избежал смерти.

— Каналья появился совершенно беззвучно, — всхлипывая, сказал бедолага. — Они даже ничего не поняли, выстрелы успел услышать только я… Ничто не предвещало беды — и тут раз и вертолет…

— А как вертолет должен был появиться? — спросил я. — Бибикая клаксоном? Вы не следили за небом — вот он вас и застиг врасплох.

— Мы думали, что услышим его!

Я вздохнул.

— Парень, ты что, никогда не видел вертолета? Как ты собирался его услышать?

— Да видел же, причем вблизи — от него исходил свист — прямо вой!

— Воют лопасти винта, но этот шум слышен только вблизи, вот в чем дело. Военные вертолеты работают на принципе Роя-Батти, точно так же, как и бронеходы. Винт крутится от десяти-двенадцати псевдомускульных суставов, это тебе не двигатель внутреннего сгорания, он работает почти бесшумно.

— Дева Мария, как же глупо они погибли… По дурости нашей…

Я с сочувствием похлопал его по плечу.

— Не знаю, утешит ли это тебя, но это обычное дело, на войне примерно сорок процентов погибших умирают по собственной дурости, глупо. И я говорю о профессиональной армии. Увы, война есть война, не вини себя.

Мой бронеход получил множественные попадания, но тридцатимиллиметровые кумулятивы особого вреда нанести не смогли, тем более что большинство попаданий пришлось по самопальной защите Густаво. Броня обзавелась несколькими неглубокими выбоинами, срезало к чертям антенны и разбило одну из камер. К счастью, мультиспектральный поисковый прибор не пострадал, остальное Густаво взялся заменить и починить за вечер и ночь.

— А неплохо вертолетчик-то отстрелялся, — заметил Кастильо на совете. — Он отработал по взрывникам с умопомрачительной точностью, да и по тебе первый огонь открыл. Хорошо хоть, ты от ракет увернулся… Слушай, Кирин, может, ты сбил какого-то сильного аса? Как бы это проверить, Дани?

Я шумно отхлебнул амасека и сказал:

— Не надо проверять, я и так знаю, кто сидел в том вертолете.

— И кто же? А главное, откуда ты знаешь?

— Пилот — капитан Ноль, стрелок — лейтенант Автоприцел. Мои старые знакомые, я их практически на каждой войне встречаю.

— В смысле? Я не врубилась, — сказала Дани.

— А что там понимать? — хмыкнул я. — Пилот — просто нулячий ноль, бездарь без малейшего боевого опыта и без мозгов. Он не выполнял даже простейший противозенитный зигзаг. Когда вертолет идет зигзагом, постоянно появляясь над деревьями и скрываясь за ними же на другой стороне — это может быть проблемой. Но этот идиот знай себе пер аккурат над дорогой, и я его просто срезал. Самое забавное, что у него был автоприцел, ему для точной стрельбы не требовался хороший заход на цель. Но все, на что его хватило — это идти по прямой над дорогой с зажатой гашеткой. В общем, пилотирование уровня дрессированной мартышки.

— Что за автоприцел? — спросил Хуан.

— Автоприцел — это автоприцел. Компьютер сам ищет цели, наводится и стреляет. От пилота требуется только включить автоприцел и зажать гашетку, тем самым разрешая автоприцелу стрелять самостоятельно. Прямое попадание в каждого из трех человек — это и есть работа автоприцела. Потому-то он и по мне начал стрелять раньше, компьютер соображает во множество раз быстрее мозга.

— А мы и не знали, что у Саламанки появилось такое чудо техники, — забеспокоился Антон.

Я сплющил пустую банку и бросил в ящик для мусора.

— Автоприцел-то? Не-а, Антон, они появились еще на Земле, до выхода к звездам. Это чертовски простая штука, которая учитывает относительные скорости машины и мишени и выбирает угол, под которым нужно запустить снаряд, чтобы он попал в цель.

— Никогда не слышал, честно говоря.

— Потому что они редко используются. Чтоб ты знал, мелкокалиберный пулемет на поясе бронехода тоже имеет автоприцел. Иногда помогает, но редко. Понимаешь, автоприцел легко обнаруживает людей и транспорт, но не способен их различать. Автоприцелы не могут отличать бойца ПЛА от солдата ССОНЭ. Машину от танка — еще так-сяк, но своих от чужих — никак. Потому автоприцелы применяют с ограниченными параметрами или в ситуации, когда рядом заведомо нет никаких союзников.

— А как же системы опознавания «свой-чужой»?

— Ненадежно. Опять же, а с людьми как? Было дело, некоторые пытались оснащать своих солдат личными маячками, дорогими и ненадежными. И не раз такое бывало, что противник бахнул ЭМИ-зарядом, выжег противнику маячки — и тут «свой» вертолет начинает косить свою же пехоту пачками. Просто потому, что перестал отличать своих от чужих. Потому вот так… Только знаешь что, Антон? В данном случае это признак, что Саламанка тебя переиграл по части планирования. Ну как переиграл… Просчитал.

— Что ты имеешь в виду?

— Пилот просто зажал гашетку и пер над дорогой. Автоприцел несущегося вертолета не способен различить мирного жителя и партизана по желтой повязке, там даже не будет видно это повязку в вертолетную оптику. Саламанка просек нашу привычку делать на дороге засады и заворачивать прочь мирняк. Другими словами, пилот заранее знал, что мы дорогу перекрыли и никто посторонний не появится, а раз так, то можно просто зажать гашетку и разрешить автоприцелу стрелять во все, что движется или светится теплом. Так что на этапе планирования Саламанка этот эпизод выиграл, просто реализация подкачала. Не столько моя заслуга, сколько бездарный пилот все запорол.

Антон забарабанил пальцами по столу.

— Учтем.

[1] «Стеклосталь» — высокопрочный материал, сочетающий характеристики металла и прозрачность стекла. Изобретен в Рейхе, потому самое распространенное название — калька с германского.

24. Бронеходчики и церковные мыши

На ужин — консервированный тулокк с тушенкой, все равно что бобы с тушенкой, но слегка вкуснее, хоть и на любителя. Бывало, конечно, и похуже, но это дело уже немного поднадоело даже мне. Хотя тулокк был назван «даром вселенной» за то, что его можно культивировать везде и получать обильные урожаи там, где хрен вообще вырастишь что-то иное, я таким дарам не очень рад. Нет спору, тулокк стал важным фактором, позволившим покончить с голодом практически повсеместно, только вот порой такая диета надоедает.

— А что, больше ничего, кроме тулокка с тушенкой, нету? — спросил я у парня, который принес нам ужин.

Тот развел руками: питаемся по-походному. Само собой, что сублимированными пайками партизан никто не снабжает.

— Эх, на войне как на войне, — вздохнул я и принялся за еду.

— Должно быть, военные лишения особенно сильны в контрасте с жизнью, которую ведут самые богатые бронеходчики вне войны? — полюбопытствовал Густаво, вскрывая свою банку.

Я проглотил порцию и заметил:

— Да вот лишения лишениям рознь. Рационы полевого питания для бронеходчиков вообще-то очень даже хороши, вполне на трехзвездочный ресторан потянут. Ну это у нас, в Содружестве. Рейховские пайки и того получше будут, а военные повара, которые обслуживают германских бронеходчиков, зачастую получше тех, которые работают в дорогих ресторанах.

— Германские бронеходчики богаче, чем бронеходчики Содружества?

Я хмыкнул.

— Густаво, ну что ты заладил про богатство? Бронеходчики в своей массе зачастую беднее других военных. Вот те, которые выходят в отставку, часто богатеют, это да, но вот лично я немногим богаче церковной мыши. У меня на счету осталось где-то стандартов двести, полагаю.

От такого откровения брови Густаво поползли вверх, а сидящая рядом с ним Сабрина просто замерла, забыв жевать.

— Да ладно?! А говорят, что у бронеходчиков астрономические зарплаты!

Я меланхолично доработал челюстями очередную порцию и пожал плечами.

— Ну зарплаты большие, да. Только это все замануха для новичков, потому что бронеходчиков мало волнуют деньги. Честно, я даже не знаю точно, какая у меня зарплата. За последние четыре года ни разу не интересовался. Деньги, которые оказываются у меня на счету, спускаю быстро и не считая. Частью на себя, частью на других. Так-то они мне и не нужны особо, я ведь не плачу ни в отелях, ни в ресторанах, разве только чаевые официантам дать. Все бронеходчики так делают. У кого есть семья — что-то семье, а что себе — то спускается очень быстро. Бронеходчики не делают сбережений на завтрашний день, потому что он для них может и не настать.

— Вот уж никогда бы не подумал, — признался Густаво. — Мне всегда казалось, что заманить на такую опасную профессию можно только очень большими деньгами…

Я быстро доел, облизал ложку и бросил банку в ящик для мусора.

— В принципе, так оно, да не совсем. Все бронеходчики делятся на две категории, из которых первая вообще не считается бронеходчиками. Это такие, одноразовые чуваки, которые служат по принципу «день за год», им один день боевых действий засчитывается за год выслуги. Повоевал двадцать дней и не сыграл в ящик — потом всю жизнь работать уже не нужно. Но их держат так, для массовки, чтобы говорить «у нас тысяча бронеходчиков!!!». Хотя на деле их пара сотен… ну, в смысле, пара сотен таких, как я. Настоящих бронеходчиков. И вот для меня и таких как я деньги утратили значение еще до того, как мы стали настоящими бронеходчиками.

— Как так-то?!

Я подложил руки под голову и принялся слегка раскачиваться в гамаке.

— В общем, объясняю, как все устроено. Понимаешь, чтобы заманить человека в бронеходчики, нужно предложить ему что-то ценное. Что-то, что он может понять. Большая сумма денег — это понятно и просто. Ты можешь заранее подсчитать, что на них купишь. Но каково на самом деле быть бронеходчиком, заранее представить нельзя. Потому предлагают поначалу деньги и минимальный контракт — «день за год». И поначалу почти каждый думает, что он только отслужит двадцать боевых дней и больше до конца жизни не будет работать… А как только ты соглашаешься — тебе открывается истинное положение дел, и деньги внезапно становятся ерундой. Вот смотри, в первый же день после совершеннолетия я подал документы в бронеходное училище и сдал тест, а уже в обед был принят. И ближе к вечеру того же дня в моем родном городке в самое рейтинговое время по всем каналам экстренные новости о том, что славный парень Кирин Ковач принят в бронеходчики. Все, я уже знаменитость, самый известный человек, пусть и в масштабах города на пятьдесят тысяч населения. И эта новость подана так, как будто одно лишь попадание в бронеходное училище — это трындец какое достижение, словно лишь избранные могут туда попасть. А между тем единственный тест, который мне пришлось сдать — психологический, по которому определяют, есть ли у меня воля к борьбе и получится ли из меня боец. Его сдаст любой, кто не идет в бронеходчики как на заклание, только чтобы семья получила большую пенсию. Но — я уже все равно что герой, без пяти минут самый знаменитый уроженец города. Вечером того же дня мне позвонила девушка, которая за полгода до того довольно жестко отшила меня, посчитав, что посредственный я для нее плохая пара, и прозрачно намекнула, что готова провести с таким замечательным мной ночь. Ясен пень, я не отказал себе в удовольствии послать ее к чертовой матери. Причем не в ущерб себе, так как в тот момент уже находился в постели у другой девчонки, получше первой, о которой даже и не мечтал до того. Вот так ничем не примечательный Кирин стал первым парнем в городе, просто потому, что его приняли в бронеходчики. За один день из посредственности в альфачи. Деньги, говоришь? Уже за одну возможность объяснить заносчивой красотке, как сильно она ошиблась, отшив меня, я бы бросился в огонь и воду. О том, что я чувствовал себя просто королем города, уже молчу. Но наперед я не мог бы себе этого представить. Это можно сравнить только с тем, как если бы прямо сейчас сюда вошли послы, надели тебе на голову корону, провозгласили своим королем и увезли куда-то, где тебе предстоит царствовать.

— Даже не представлял себе, что у вас так, — признался Густаво. — Мне-то известно, что на больших мирах нравы посвободней, но чтоб до такой степени… Бронеходчиков так все обожают, что любая девица готова под них лечь?

Я пожал плечами.

— С их стороны — и той, с которой я переспал в тот вечер, и той, которая запоздало пыталась — это была сознательная покупка лотерейного билета с очень большим призом, ну или попытка купить. Ведь, в теории, у первой красавицы школы были очень хорошие шансы на длительные отношения или даже замужество. Так думала и она, и я сам. Половина девушек мечтает выйти замуж за бронеходчика и получить в придачу к замечательному мужу еще и кучу всяких бонусов, недостижимых для простой девушки иным способом. Ты вообще в курсе, что любая женщина, с которой я несколько раз появляюсь на людях, становится знаменитой в масштабах как минимум Содружества?

— Ну это теперь, оно и понятно, ты же сам знаменитость первой величины.

25. Разрозненные события, складывающиеся в…

— Ну это теперь, оно и понятно, ты же сам знаменитость первой величины.

— Вот то-то же и оно. Женщина, на которой женился бронеходчик, имеет шансы вознестись на самую вершину социума, если ее муж окажется достаточно живучим и получит пару-тройку медалей или орден. Шансы, правда, маленькие, потому что если новоиспеченного рекрута-бронеходчика готова пустить в свою постель лучшая девушка небольшого городка в глубокой провинции, то на героя с орденом, которого знает в лицо все Содружество, начинают охоту умопомрачительные женщины с самой-самой верхушки общества. И уже против таких какая-то там простушка из провинции шансов не имеет. Моя пассия после первого ордена была подобна богине, и ее пластика и бодимоддинг стоили больше, чем тот бронеход, в котором я едва не сгорел. С ней я впервые заглянул туда, наверх, где крутятся самые сливки общества, высший свет. Ну а она со мной засветилась на полгалактики.

— Понятно…

— В общем, после учебки была первая война, первые бои и первые ожоги, первый орден. В тот момент, когда я еще валялся в ожоговом отделении, на меня принялась работать вся медиа-машина Содружества. Война была не очень удачной, героических эпизодов было мало, так что на этом фоне выгодно выделялись два героя — я и мой ведущий. Только он погиб, и все внимание СМИ и общества досталось выжившему мне. И когда я выписался из госпиталя — уж поверь, меня лечили не там, где обычных солдат — и вышел в отпуск, уже каждая собака Содружества знала в подробностях детали моего первого неравного боя. Я просто шел по улице, и у меня заболела шея от того, что я кивками отвечал на приветствия совершенно незнакомых людей, потому что меня уже знали в лицо миллионы. Ну а потом была туча приглашений на разные мероприятия, шоу, интервью, ну и та самая леди, о которой я только что рассказал… В общем, деньги… деньги для тех, кто не в теме, каково это на самом деле, быть знаменитым бронеходчиком. Людей в бронеходчиках редко держат деньги. Чаще это слава. Деньги — это только первая приманка. Как только ты сдаешь тест и тебя принимают — тебе сразу дают почувствовать себя очень важным и очень знаменитым. И все, это как наркотик, вызывающий моментальное привыкание.

Густаво дожевал свой ужин и сказал:

— Но теперь, когда ты настолько знаменит, ты же вполне можешь уйти и все равно остаться знаменитым, нет?

Я покачал головой.

— Понимаешь, тут замануха еще не кончилась. Когда ты получаешь первую награду и первый отпуск, то в придачу с ними идет и еще некоторое эфирное время. Некоторый медийный ресурс. Тебя прославляют по телевидению и в глянцевых изданиях, все такое, дают почувствовать вкус настоящей славы. А потом тебе предлагают подписать дополнительное соглашение к контракту… И по нему ты обязуешься служить не меньше определенного времени, а взамен твой «медийный ресурс» умножается. Если ты подписал контракт на десять лет и получил орден — тебя будут прославлять многократно интенсивнее, чем другого парня с такой же наградой, но обычным контрактом. В общем, у меня был выбор: отслужить еще четырнадцать боевых дней и уйти, канув в безвестность на пенсии и так и не став настоящим рыцарем современности, или подписать контракт. Вот примерно так это работает. Не все такие, как я, и не всем везет так, как мне. Большинство либо погибает, либо так и остается величиной в своем родном городе и не более. Многие получают свои пять минут славы и погибают позднее. Еще некоторые получают и славу, и деньги, и уходят, отслужив несколько лет.

— И ты выбрал подписать…

Я покачал головой.

— Нет. Выбор был сделан еще до поступления, из идейных и принципиальных соображений. Даже имея туманные представления о том, каково быть знаменитым, я все равно заранее знал, что иду не на двадцать дней.

— Хм… И сколько тебе осталось служить?

Я зевнул.

— «Призрак» Ковач уже никогда не станет гражданином Ковачем. Пожизненный контракт.

* * *

Три дня прошли в тишине, не случилось ничего интересного. Правительственные войска не предпринимали никакой видимой активности, бронеходы практически не высовывались из столицы, конвоев не было.

Почему не было конвоев, удалось узнать от «своих» людей в правительственных учреждениях: бункера практически полны готовым к продаже сырьем, Саламанка ждет торговый корабль, чтобы провернуть крупную сделку, и затишье ему на руку больше, чем нам. Пока нет боев и стычек, проще делать вид, что все чудесно и партизаны — ну так, мелкая заноза в заднице. Ну а служба безопасности не дремлет, копает потихоньку. Правда, тоже без видимых результатов: арестовали пару парней за граффити и на этом все.

При этом Саламанка после фиаско с вертолетной атакой больше не предпринял никаких действий по восстановлению работы нефтяной промышленности, словно его это не особо и тревожит.

— Я чувствую себя дураком, — признался по этому поводу Антон. — Наша успешная операция привела нас не к успеху, а к провалу: Саламанка отправил всех работников обоих комбинатов в неоплачиваемый отпуск, свалив вину за это на нас. Примерно пятьсот человек остались без работы, и злы они на нас…

Я проводил время за тренировками, восстанавливая форму после госпиталя, и гонял тесты на стабильность систем «Мародера», Густаво и Сабрина — мелкая все еще дуется, как мышь на крупу — возятся с каким-то хитрым планшетом для бронехода. В общем, скукота.

А на четвертый случилась стычка между бойцами засады и проезжавшим мимо вооруженным бронеавтомобилем.

Куда и зачем держал путь экипаж бронемашины, неизвестно, но факт есть факт. Группе удалось благополучно подорвать машину на заложенной на обочине управляемой мине, у «Пумы» оторвало два колеса из шести и едва не перевернуло. Но когда партизаны бросились к автомобилю, его экипаж внезапно оказал сопротивление. Группа потеряла одного человека и отошла. Завязалась перестрелка.

Командир партизан решил произвести обходной маневр и подобраться к машине с той стороны, на которую она накренилась, но когда четверо бойцов перебегали дорогу в сотне метров впереди, орудие «Пумы», которое до этого в бою не использовалось, дало три быстрых выстрела, и один снаряд, фугасный, попал по обходящей группе. Одного буквально разорвало в клочья, второму оторвало руки и он почти сразу скончался, а остальных двоих жестоко посекло осколками.

Видя, что дело обернулось худо, командир принял решение отходить. Дорогу забросали самодельными дымовыми шашками из целлулоида и под прикрытием вытащили обоих раненых. Экипаж бронемашины воспользовался этим обстоятельством для собственного отступления и таким образом тоже спасся.

Итог стычки оказался сильно не в нашу пользу: у нас трое погибших и двое покалеченных, которые уже не смогут воевать никогда. Противник же потерял только бронемашину: когда к ней прибыла группа побольше, то нашла только брошенный броневик и еще кое-какое имущество внутри: немного оружия и боеприпасов, в основном. Ну и немного следов крови: у врага тоже был минимум один раненый. При том, что «Пума» — машина шестиместная, правительственные солдаты вышли из этого боя победителями, хоть поле боя и осталось в конечном итоге за нами.

— Какой провал! — сокрушалась Дани. — Такие жертвы — и напрасно! Всухую нас сделали, хоть у нас была инициатива и двойное преимущество в числе!

Я пожал плечами:

— У этого провала очень простая причина, и называется она — «профессиональная армия». Это нормально, что вчерашние работяги проиграли тем, чья работа — война. Толковый сержант, явно толковее давешнего летчика, и выученные солдаты, не теряющие головы — вот и все.

— Да уж, с пушкой они нас подловили, — печально согласился Кастильо. — Признаться, я даже не знаю, что мне теперь с командиром группы делать?

— Ничего, — посоветовал я. — Он как бы не военный, броневик вблизи, может быть, ни разу и не видел. Тут дело в том, что броневик накренился на правый борт, наши бойцы атаковали слева. То есть, даже поверни наводчик башню, пушка все равно смотрела бы поверх голов. Вот командир группы и решил, что пушка выведена из строя… Понимаешь, опыт бывает двух типов: свой и чужой. Чтобы получить чужой, нужно иметь того, кто им поделится. То есть, военного инструктора. Но у вас с этим туго, значит, приходится учиться на своем горьком опыте. Как по мне, то командир, сделав ошибку, принял верное решение с учетом новых обстоятельств. Если бы он продолжил бой — раненые не выжили бы, и наши потери стали бы еще больше. То есть, раненые уже и так невозвратно потеряны, но, понимаешь, своих бросать нельзя. Чисто по-человечески и с точки зрения морального состояния войска все правильно. К тому же, главная потеря Саламанки — именно бронемашина. Сколько там у него этих «Пум»? Шесть или семь?

— Семь.

— Осталось шесть. Он потерял семнадцать процентов своего парка тяжелых машин, в то время как экипаж — лишь полпроцента его личного состава. А где сам броневик?

— Мы отбуксировали его в лес и спрятали, — сказала Карла, — чтобы Густаво взглянул, можно ли его починить. А что?

— Меня интересует его орудие.

Мы с Густаво обсудили, возможно ли снять пушку и переделать в оружие для бронехода. Инженер заверил меня, что в теории ничего сложного, у него есть нужное оборудование. Что ж, если получится — у меня появится очень серьезный козырь калибра сорок миллиметров.

— Только я плохо представляю себе, как совместить прицельные системы пушки с системами бронехода, — признался Густаво. — Надо будет разбираться.

— Не нужно никаких систем, — сказал я. — Мне хватит мушки и целика. Ну и лазерную указку присобачь.

— Хм… На бронеходе можно целиться мушкой и целиком?

Я усмехнулся.

— Угадай с первого раза, почему бронеходчиков тренируют в рукопашном бою и стрельбе, если они не участвуют в боях как пехотинцы.

* * *

На следующий день произошло сразу несколько примечательных событий.

Рано утром в столице какой-то парень бросил в машину службы безопасности самодельное взрывное устройство. Один служащий СГБ погиб, остальные получили ранения, а парня, ясен пень, арестовали часом позже, ибо конспиратор из него оказался куда хуже, чем взрывник. Но для Саламанки это очень неприятный сигнал: впервые вооруженную борьбу начал человек, не входящий в число повстанцев.

За этим эпизодом скрывалась некая предыстория, включавшая личную месть, выбор цели для атаки был не случаен, потому что у горе-террориста имелись личные счеты с кем-то из тех, кто ехал в машине. Ну да, ну да, о том, что эсгэбэшники — люди нехорошие, мне уже говорили. Я далек от того, чтобы безоглядно верить Антону на слово, но, видимо, чтобы на планете, где так много времени царил мир и насилие было не в чести, кто-то взялся за бомбу в личном порядке, и вправду надо постараться.

А в полдень произошло еще одно событие: в космопорте с интервалом в час сели шаттлы двух разных космолетов. Последнее прибытие двух кораблей в один день было, по словам Дани, где-то сто с хреном стандартных лет назад.

Один корабль прибыл из германского доминиона, второй приписан к космопорту Светозара. То бишь практически из самого сердца Содружества, только не из столичного космопорта, а из другого, на соседнем континенте.

— Мне кажется, я знаю, кто прилетел из Светозара, — сказал я.

— Мы уже в курсе, — кивнул Антон. — Следователь.

— И какой у нас план?

26…очень хреновую картину

— И какой у нас план?

Кастильо неопределенно пожал плечами:

— А это зависит от того, кому и когда ты хочешь докладывать о том, что привело тебя сюда, то ли следаку сейчас, то ли министру и императору по возвращении. Если второй вариант для тебя предпочтительнее, то мы можем просто проигнорировать прибытие следователя из Содружества.

Дани, сидя у окна с планшетом, заметила:

— Только есть один моментик… Я уверена, что Саламанка даст следователю Содружества «зеленый свет» и какие-либо полномочия, возможно, что очень широкие. Ему ведь выгодно, чтобы следак избавил его от проблемы в твоем, Кирин, лице. И в любом случае, он точно не будет чинить препятствий, просто потому, что ему нечего скрывать, он-то против Содружества ничем не погрешил. И этот следак, как нам сообщили — полковник, лет за пятьдесят. То есть, прислали явно кого-то из лучших. Копая под нас, он может сильно нам навредить и тем самым помочь Саламанке.

— Если ты вдруг подумала, чтобы его убрать — то это просто до невозможности хреновая идея.

— Упаси бог, я прекрасно понимаю, что это даст достаточный повод для законного вторжения. А что, если Саламанка додумается его убить и свалить на нас?

Я хмыкнул: в Жопе Орла отстали от жизни даже больше, чем я думал.

— Дани, а такой набор звуков как «детектор лжи» имеет для тебя какой-то смысл или это просто странный бессмысленный шум? — мои слова прозвучали с изрядной долей сарказма.

— Конечно, имеет, что я, по-твоему, совсем дикарка? Если что, на Нова Эдемо таких есть три штуки. Правда, им всем более десяти лет. Остались после корпораций…

— Ну вот. После вторжения последуют массовые допросы, следаки легко докопаются до того, кто на самом деле убил или приказал убить этого полковника. Так что это не вариант ни для кого, а особенно для Саламанки. Напротив, Содружество сейчас фактически на его стороне, потому что оно хочет вернуть меня и наказать виновных в моем похищении, и Саламанку это полностью устроит. Его бы устроило даже вторжение, потому как тогда экспедиционный корпус с легкостью подавит восстание, чем исчерпает свои законные причины находиться тут и свалит, оставив Саламанку безраздельным хозяином планеты. Так что да, Дани права, он будет всячески сотрудничать со следаком, надеясь, среди прочего, еще и завести хоть какое-то подобие дружбы с Содружеством.

Антон задумчиво потер переносицу:

— Ну и какие у нас тогда варианты?

Я пожал плечами:

— Чем быстрее следак со мной встретится — тем быстрее выполнит свою задачу и с радостью свалит из этой глухомани докладывать начальству, вероятно, даже самому императору, о выполненном задании.

— Следак будет задавать вопросы, — напряглась Дани.

— Ну так я на них отвечу, в чем проблема?

— У следака может быть с собой детектор, он легко умещается в чемодан, максимум в два.

— Не «может быть», а «будет». Так в чем проблема-то?

— А допрос под детектором не вскроет ли то, что все мы хотим оставить нашим секретом? — забеспокоился Антон.

Я криво усмехнулся и взял с полки банку амасека:

— Нет, не вскроет, если следак получит правдивые ответы на свои вопросы. Понимаешь, о чем я?

— Это точно матерый следователь, стажа там лет двадцать или тридцать, он умеет просекать подобные трюки, — сказала Дани.

— А я — «Призрак» Ковач, и у меня за плечами шесть лет службы и одиннадцать точек одна горячее другой. Я только и делаю, что выкручиваюсь из таких ситуаций, в которых девяносто девять из ста погибают. Поглядим, кто кого. Да, кстати… А другой корабль, видимо, торговец?

Антон кивнул.

— Вроде бы да. Надеюсь, он не принес нам неприятных сюрпризов.

* * *

Но уже на следующий вечер на базу приехала машина, в которой, помимо четырех бойцов, сидел человек с завязанными глазами, и его сразу же увели в штаб.

Но я готов поклясться, что это не следак: не носят военные следователи Содружества таких вычурных пиджаков. И мне хорошо известно, где именно такие в моде: типично германский покрой, в подобных имеет обыкновение щеголять знать Рейха.

Антон и его помощница ушли беседовать с ним, и когда я начал подумывать, как бы мне подслушать, появилась сама Дани и позвала меня внутрь.

— Что-то ты выглядишь обеспокоенной, — заметил я.

— Сейчас и ты будешь.

27. Консультация и один древний русский анекдот

— Что-то ты выглядишь обеспокоенной, — заметил я.

— Сейчас и ты будешь.

Мы вошли.

— Знакомьтесь, — сказал Антон, — это герр Равенсхофф, а это…

— Фрайгерр Ковач, — сказал Равенсхофф, — надо же, какая честь для меня встретить вас лично. Я, признаться, не поверил, когда по прибытии узнал о вас.

— Ага, и вам здравствовать, герр Равенсхофф. И какими же судьбами вас занесло на такую глубину Жопы Орла?

— Работа, фрайгерр Ковач, что ж еще.

— Можно просто «сэр», потому как в Содружестве бронеходчики — нетитулованная знать, а не как у вас. А кем вы работаете?

— Юридический и коммерческий консультант, специалист по межпланетной и корпоративной политике среди прочего. «Равенсхофф и Ко», ведущая компания на Нойес-Дойчланд[1]. Прилетел консультировать господина Кастильо.

Я перевел взгляд на Антона:

— Однако же…

— А это не я. Это, как сам герр Равенсхофф сообщил, Меркадо. Я не знал до сего момента, что Рамон даже умудрился нанять консультанта, да еще и не абы кого. И, в общем, герр Равенсхофф сразу же нас крепко огорчил…

Я откинулся на спинку стула и обменялся взглядами с Антоном и Дани.

— И чем же? — спросил я у германца.

— Сэр Ковач, сразу же по прибытии я узнал, что на стороне революции сражается военнослужащий Содружества… То есть вы, и это очень все усложняет. Могу я узнать, в каком порядке вы оказались здесь?

— А в чем вообще дело? — осторожно спросил я.

— В симметричном ответе остальных участников ОЛП-пакта. Проще говоря, Содружество, как мне видится, нарушило принцип невмешательства в дела вольной планеты. И когда о вашем участии на стороне революции станет известно в остальной галактике — а это случится через несколько дней, когда два корабля, которые сейчас на орбите, вернутся обратно — есть опасность, что кто-нибудь, например Рейх, пришлет своего бронеходчика на помощь законной власти. Или не одного. И не с пустыми руками, а на современном бронеходе. Вот потому я и спрашиваю, что привело вас сюда и каков ваш статус.

Вздыхаю.

— Я дезертировал, чтобы принять участие в борьбе как частное лицо. Второй корабль, если вы не знаете, привез следака, который собирается расследовать мое исчезновение. А причины… Знаете, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать… Одну минуту, господа.

Я сходил к своему шкафчику в ангаре бронеходов и принес планшет с той злосчастной записью.

Равенсхофф смотрел ее молча, едва заметно помрачнев, а затем отодвинул от себя планшет, словно ему физически неприятно, когда подобная вещь лежит рядом с ним.

— Вопросы сняты, сэр Ковач. Что ж, как минимум мы можем считать вероятность прибытия рейховского айзенриттера стремящейся к нулю…

— Кого-кого? — переспросила Дани.

— Айзенриттер — германское выражение, обозначающее бронеход с сидящим внутри пилотом, а также просто германского бронеходчика, — пояснил я.

Антон поправил очки на носу.

— Герр Равенсхофф, почему вы считаете, что Рейх не пришлет бронеходчика? Только что вы говорили обратное.

— Только что я увидел видеозапись, которая в корне меняет ситуацию. Теперь мне без лишних слов понятно, почему сэр Ковач здесь, и любой германский бронеходчик будет с ним солидарен в этом вопросе.

— Ну так бронеходчики — это один разговор. Но мне сдается, что вашему кайзеру, скажем прямо, плевать на человеческие драмы далекой планеты, его волнуют вопросы политики. Ваши слова о симметричном ответе Содружеству настолько очевидны, что я прямо сейчас задаюсь вопросом, почему мне самому это не пришло в голову.

Консультантусмехнулся.

— Насчет кайзера вы правы, он бы и был рад послать, но… Я готов поставить весь гонорар, полученный от господина Меркадо, против дырявой карточки с нулевым балансом, что ни один германский бронеходчик, увидев эту запись, не согласится помогать Саламанке.

— А как же субординация и ваш хваленый германский орднунг?

Равенсхофф пожал плечами.

— Орднунг для рыцаря не может быть сильнее чести.

Тут я хмыкнул.

— Спорное утверждение. Честь — штука такая, есть не у всех. Аккурат на последней войне я повстречал рейховского бронеходчика, который ничтоже сумняшеся стрелял бронебойно-зажигательными. Собственно, из-за него-то я и попал в госпиталь с очередными ожогами… Конечно, мразота эта давно в аду, но мы же понимаем, что где была одна сволочь без чести, там может найтись и другая.

Германец вздохнул.

— Спорное утверждение, сэр Ковач. Я никак не стану комментировать этот эпизод, только замечу, что кодекс ваш — он, как бы, того, неписаный. А где законы неписаные — там бескрайний простор для недопониманий, личных мнений, разных точек зрения, в том числе и на зажигательные боеприпасы… В общем, неблагодарное это занятие, комментировать неписаные кодексы, потому я и не буду. Только вот ситуация с прогулкой на бронеходе по невооруженным гражданам — это уже совсем-совсем-совсем другое дело. Просто представьте, что это вы прошлись по мирной демонстрации на бронеходе. Даже если у вас совсем нет ни чести, ни совести — что скажут вам остальные бронеходчики Содружества? Как отнесутся ваши фанаты и фанатки?

Я хмыкнул.

— Ну тут и обсуждать-то нечего.

— То-то и оно. И по секрету я вам скажу, что кайзер не посмеет даже заикнуться о том, чтобы отправить сюда своего бронеходчика. Любой айзенриттер сочтет приказ помогать правителю, который давит людей бронеходами, личным оскорблением, а кайзер, видите ли, до усрачки, да не зачтется это мне как оскорбление величия, боится обидеть своих бронеходчиков.

— Да ладно? — удивилась Дани. — Мы-то думали, что бронеходчики все-таки военные, которые исполняют приказы…

— Исполняют, но не такие. Хотите, я расскажу вам древний русский анекдот, который лет двадцать назад приобрел новое германское звучание? В общем, к старому бронеходчику подходит внук и говорит, дескать, дедушка, а расскажи, как ты со своими боевыми побратимами уничтожил великую империю? Старик отнекивается, но внук наседает, расскажи да расскажи, как ты великую империю сокрушил. Бронеходчик вздыхает и отвечает, мол, внучок, сколько раз тебе повторять? Не сокрушали мы империю… просто отказались сражаться за нее.

— Хм… Я не совсем уловил юмор, — признался Антон.

— О, простите, к вам же сюда новости доходят медленно… Лет двадцать назад был казус, когда кайзер и канцлер задумали ввести полицейские бронеходы. Германские бронеходчики сочли это унижением для себя…

— А что тут такого?

Я хмыкнул.

— Антон, понимаешь, мы, бронеходчики — рыцари в сверкающих доспехах. Нас любят и почитают за то, что мы делаем и как мы делаем и за то, какую платим цену, какие жертвы приносим. Сам факт наличия импланта — это золотой ключик, открывающий передо мною любые двери. И я вполне заслуживаю того, чтобы передо мною открывались двери и устилались красные дорожки. А кто такие эти гипотетические полицейские бронеходчики? Легашня — это легашня, хоть на мотоцикле, хоть на бронеходе. Никто и нигде не любит полицейских. Полицейские-бронеходчики? Серьезно? Это будет плевок в лицо настоящим бронеходчикам сам по себе. Сейчас, когда я вхожу куда-либо, все сразу видят — о, глядите, да это же бронеходчик! Даже неизвестный бронеходчик, узнанный по импланту, а не в лицо, окутывается ореолом почитания и обожания. А что будет, если импланты появятся у легашни? При взгляде на меня будет первая мысль «а это настоящий бронеходчик или легавый?». Мне что после этого, носить на груди табличку «я не легавый»?!! И я уже молчу о том, что неприязнь к полицейским бронеходчикам полюбому начнет перекидываться и на нас, подрывая всеобщее уважение и обожание. Ну да нашим властям хватило мозгов даже не заикаться о подобном, и хвала им за эту мудрость. А что там было дальше у вас, герр Равенсхофф?

— Ну как что… «Общество германских рыцарей», то есть профсоюз бронеходчиков, спланировал ответную акцию. Когда канцлер давал пресс-конференцию, в зал вошли все бронеходчики, которые были в тот момент в столице, и по очереди стали подходить к канцлеру, и…

— Простите, а это вообще в Рейхе возможно — просто так взять и подойти к главе государства? — удивилась Дани. — Там что, не было охраны?

Германец усмехнулся.

— В Рейхе дворяне для простолюдина неприкосновенны. Даже для полицейского или служащего службы безопасности. При высоких чиновниках имеются охранники благородного происхождения — на случай инцидента с дворянами. Только при канцлере таких было всего двое, а бронеходчиков вошло человек восемьдесят. Так что они спокойно подходили к нему и вручали рапорт об увольнении. Это видел весь Нойес-Дойчланд, а вскоре увидела и вся галактика. Рейх буквально уничтожался в прямом эфире, на глазах потрясенных зрителей. Что пережил в тот момент сам канцлер — не знает никто, потому что он до самой смерти отказывался с кем-либо говорить об этом эпизоде.

Дани и Антон переглянулись.

— Простите, только мы не совсем понимаем… Каким образом уничтожался Рейх? Рапортами об увольнении, что ли?

Равенсхофф усмехнулся:

— А вы представьте себе на месте нашего старого канцлера вашего врага, Саламанку. Что с ним будет, когда его оставят его бронеходчики?

— И правда… трындец будет, и очень скорый.

— Вот и с Рейхом то же самое могло случиться. Эти восемь десятков айзенриттеров на тот момент составляли половину всех бронеходчиков Рейха, и нет сомнений, что вторая половина, вернувшись с войн и дежурств и узнав о происходящем, полностью поддержала бы остальных. Германские бронеходчики — чертовски солидарный и сплоченный класс. И когда к тебе друг за другом подходят все твои айзенриттеры и, так сказать, молчаливо говорят «все, мудила, у тебя больше нет бронеходчиков!» — ну, должно быть, это очень страшно. Всего через пятнадцать минут сам кайзер уже давал пресс-конференцию, на которой клялся и божился, что не будет у Рейха никогда до самого скончания вселенной никаких полицейских бронеходов и тому подобной ерунды… В общем, вот поэтому я уверен, что приказ помогать диктатору, который использует бронеходы против собственных граждан, да еще и цинично давит мирных людей, любой айзенриттер воспримет как оскорбление. А кайзер и нынешний канцлер, как я только что сказал, очень боятся обидеть своих бронеходчиков. Насчет других доминионов гарантий не дам, а вот у нас в Рейхе дела обстоят именно так. Так что если вы снабдите меня копией записи — я по возвращении позабочусь, чтобы видео прокрутили по всем каналам, и вопрос будет закрыт.

Антон кашлянул.

— Такое дело, герр Равенсхофф, тот гонорар, который вам заплатил Меркадо… Это были наши последние средства.

— О, не беспокойтесь. Я бы с радостью помог вам в этом деле и бесплатно, но знаете, хорошие дела редко остаются без награды. Я продам запись новостным каналам, они возместят мне сторицей любые усилия по этому поводу и сами сделают для нас все остальное.

— Замечательная новость, мы вам весьма признательны. Только мне все же в этой истории одно неясно: неужто Рейх бы не устоял без полутора сотен бронеходчиков? У вас, насколько я знаю, армия насчитывает два миллиона человек?

Германец улыбнулся.

— Понимаете, основное мерило силы любой армии — в бронеходах и их пилотах. То, насколько совершенны ваши бронеходы и какое количество бронеходчиков вы можете обеспечить привилегиями и богатством — мерило могущества любой державы. Массовая отставка бронеходчиков — свидетельство тяжелейшего внутреннего кризиса. От правителя, потерявшего самый цвет своей армии и своей нации, сразу же отворачивается остальная элита. Вчерашние союзники, которые примкнули к вам ради защиты, начинают понимать, что вы отныне уже не то что их, а и себя защитить не сможете. Покоренные провинции задумываются о независимости. Ну а враги, которых вы до того победили, видят возможность реванша, и они нападут на вас все вместе и одновременно, даже не сговариваясь. Армию в два миллиона, потерявшую своих бронеходчиков и крайне деморализованную этим, ждут очень нелегкие времена, когда ей придется противостоять пусть намного меньшим армиям, но с бронеходами. Просто представьте себе, что сэр Ковач сражается не за вас, а против вас. Не знаю, каковы ваши силы, да и не нужно мне этого знать, но когда я уеду, спросите его, сколько соратников его уровня ему понадобилось бы, чтобы подавить революцию. Думаю, он назовет совсем небольшое число. Ну и если вам все еще не верится… Разве то, что кайзеру пришлось в прямом эфире чуть ли не на коленях просить прощения у своих бронеходчиков — недостаточный признак серьезности той ситуации?

— Да, это вполне красноречиво, — согласилась Дани.

Антон осмысливал услышанное, германец достало из кармана фляжку, чтобы промочить горло, и тут у меня мелькнула внезапная мысль.

— Постойте, герр Равенсхофф… А как вы объяснили свой визит властям?! Саламанка не догадывается, кого вы консультировать прибыли?

Он улыбнулся:

— Так элементарно же. Я — бизнес-консультант. Прибыл сюда по поручению компании «Тотал Крафтсверк», вот путевой лист… Цель визита — простите, господа таможенники, это конфиденциально… Деньги любят тишину. А поскольку этот ваш диктатор, как я сразу понял, мучительно нуждается в хоть какой-то коммерции, то он был счастлив узнать, что у какой-то компании появился бизнес-интерес к его планете. О том, что «Тотал Крафтсверк» принадлежит мне и существует только для того, чтобы выдавать мне путевые листы туда, куда я хочу попасть, он, конечно же, не знает… В общем, как я уже сказал, вопрос с германским бронеходчиком закрыт однозначно. Вопрос с другими доминионами не так благоприятен. Юэнь-Ти, как мне кажется, не рыпнутся, корпорация «Куэй-До» просто не позволит своему правительству помочь Саламанке, они известны своей злопамятностью и мстительностью. Что там будет с остальными подписантами пакта ОЛП — тут все может оказаться хуже. У меня нет причин сомневаться, что сэр Ковач прибыл как частное лицо, а не по поручению своего командования, но другие вполне могут и не поверить.

Я криво усмехнулся.

— А то, что на втором корабле прилетел военный следователь, разыскивающий меня, не наводит ни на какие мысли?

Консультант развел руками:

— Ну, это показатель, но не особо надежный, с точки зрения соперников Содружества. Вот вкупе с видеозаписью все уже куда серьезней, а она к ним, конечно же, дойдет вместе с информацией об участии сэра Ковача в революции. Я могу гарантировать, что данное видео везде вызовет бурю негодования как среди бронеходчиков, так и среди мирных обывателей, и общественное мнение совершенно точно будет на вашей стороне. Но стопроцентной гарантии, что на помощь Саламанке не прибудет какой-нибудь бронеходчик из какого-нибудь доминиона, дать нельзя. К тому же, это вполне может быть и «штрафник», не обремененный высокими стандартами морали, у доминионов послабее порой еще встречаются так называемые «бронеходчики в ошейниках»…

— В ошейниках? — переспросила Дани.

— С взрывчаткой. Ну вы понимаете. В общем, учитывайте такую вероятность.

Затем беседа Кастильо и Рохас с гостем перешла на политические и коммерческие темы, то бишь на способы возвращения корпораций на Нова Эдемо, так что я откланялся.

* * *

Рано утром, когда я проснулся, Густаво уже возился в кабине одного из бронеходов, а Кастильо, Дани и германец все еще болтали в палатке. Это я сразу заметил благодаря повару, который понес туда очередные чашки с кофе. Ничего так себе консультация, и можно только догадываться, сколько стоит нанять такого специалиста, чтобы он еще и прилетел хрен знает куда, в самую Жопу Орла с такими экстремальными условиями, как гражданская война.

Пока я ходил умываться и бриться, визит консультанта как раз подошел к концу: его с завязанными глазами посадили в машину и увезли обратно.

— И как, полезной была консультация? — спросил я, проходя мимо Антона.

Он тяжело и устало вздохнул.

— Очень полезной. И в равной степени неприятной.

— В каком смысле?

Антон вздохнул еще тяжелее.

— Когда ты во время нашей первой беседы рассказал нам некоторые неприятные вещи — я думал, что ты прямо квинтэссенция вестника с очень дурными вестями. Теперь я понял, что ты, на самом деле, еще большой оптимист.

[1] «Новая Германия» — главная планета и столица доминиона Рейх.

28. Хитрый план

— Все настолько хреново?

— Угу. Я думал, что свержение Саламанки — это большая часть дела, и потом останется ерунда. Теперь картина уже иная и победа над Саламанкой — не решение главных проблем, гребаный диктатор наделал дел куда более серьезных, чем кто-то мог бы подумать. Когда ты с триумфом улетишь домой — для нас все только начнется.

Я нахмурился.

— А в чем эти самые проблемы, если с падением диктатуры все вернется на круги своя?

Антон в ответ печально усмехнулся.

— В том, что ни хрена ничего никуда не вернется. Корпорации уже обожглись, понимаешь? Раньше они тут работали в режиме околонулевого риска, и потому «страховая маржа» была также очень низкой. Она учитывала незначительные вероятности аварии в шахтах и крушения шаттлов — но никак не смену режима и грабеж планетарного масштаба. Понимаешь, да?

— То есть, если корпорации и вернутся, сотрудничество больше не будет таким же выгодным?

Антон помрачнел еще сильнее, хотя только что казалось, что дальше уже некуда.

— Слабо сказано. Мне герр Равенсхофф привел цифры, как корпорации закладывают свои риски в «страховую маржу» и я просто ужаснулся. Самое неприятное, что «страховая маржа» — штука справедливая, от этого никуда не деться. Либо ты сам все добываешь, перерабатываешь и везешь на галактические рынки, либо даешь адекватную скидку тому, кто сделает это за тебя и понесет все риски. Весь секрет нашего процветания, как я понял этой ночью, заключался в том, что корпорации оценивали свою работу на Нова Эдемо как чрезвычайно низкорисковую, как оно и было. Громадные средства, сбереженные на безрисковых операциях, делились между нами и корпорациями, и это было замечательно для всех. Теперь… теперь просто беда. Ты еще учти, что корпорации вкладывали немалые средства в развитие данного «операционного пространства». Строили новые заводы, комбинаты, прочую инфраструктуру, призванную сделать бизнес еще более эффективным и выгодным. Расширяли масштабы. А когда Саламанка все это украл — многое пришло в упадок. Оборудование выходит из строя без продвинутых специалистов, надлежащего ухода и запчастей. Все это требует средств на амортизацию — но все эти издержки должны были быть распределены на срок в двадцать лет. Ну, я про срок правления Саламанки… И вот теперь получается, что Саламанка украл, скажем, продвинутый комбинат, а он уже пришел в упадок и не работает, там теперь наше собственное примитивное оборудование… Нам нечего вернуть, мы этот самый комбинат просто угробили. Какую-то пользу нам он принес, но… В общем, чтобы вернуть все на круги своя, нам придется выплачивать колоссальные компенсации, но за двадцать лет изоляции мы не то что сами ничего не скопили — мы в глубокой рецессии…

Я кивнул.

— Понимаю. И радуюсь, что моя работа закончится, когда Саламанка сдохнет.

Антон тоже кивнул.

— Угу. В общем, сегодня, скорей всего, мы установим контакт со следователем, Равенсхофф подсказал, как… Ты уверен, что готов с ним встречаться?

— Хоть сию секунду.

— Сию секунду не выйдет, а вот вечером — вполне вероятно. Эх, пойду сосну несколько часиков, наконец.

* * *

Аккурат в обед появились тревожные новости: Саламанка перешел к активным действиям.

Началось все с облавы, под которую попал засадной пикет. Бойцы ПЛА своевременно заметили противника и сумели уйти через джунгли пешком, врагу достался только их автомобиль и оборудование, включая заложенные у дороги мины. Командир группы сообщил, среди прочего, о бронеходе с бортовым номером «ноль-один».

Не прошло и часа, как под аналогичную облаву попал второй пикет, находящийся в сотне километров от первого. Второй группой руководила «Черная Пантера», так что последствия были тяжелее: два повстанца погибли. Правда, командир сумел частично отыграться: успешный подрыв мины повредил один из бронеходов. Правда, повреждения были незначительными: нам передали снимок из города, через который возвращалась группа «Черной Пантеры», на котором был запечатлен потрепанный бронеход. Густаво по нему оценил повреждения в три-четыре дня ремонта плюс кое-какие дефицитные запчасти. Негусто за двух бойцов, но лучше, чем совсем всухую.

У нас по этому поводу состоялся совет.

— Клин клином вышибают, — сказал я. — Раз Саламанка решил перейти в наступление, то почему бы нам не ответить ему тем же?

— При соотношении примерно один к восьми наступать сложно, — возразила Карла.

Я ухмыльнулся.

— А мы не скажем Саламанке об этой сложности. Вкратце, идея в том, чтобы несколько боевых групп обстреляли силы ССОНЭ примерно в одно и то же время. Блокпосты, караваны, оборонительные периметры у шахт и так далее. Суть замысла в том, чтобы в штаб противника с короткими интервалами поступили сообщения о нападении из кучи мест одновременно. Причем обратите внимание, что я сказал «обстреляли», а не что-то еще. То есть, наши атакующие группы на самом деле не должны что-то захватывать или наносить противнику ущерб, а просто обстрелять, и сделать эти таким образом, чтобы это было без риска для них самих. Подготовить план отхода, все такое. Если противник не понесет никаких потерь — ерунда, не в том замысел. Важно, что условная стратегическая карта во вражеском штабе внезапно вспыхнет огоньками от края до края. Что Саламанке доложат о множественных атаках. Что командование противника будет думать и гадать, в чем наш замысел и куда пойдет настоящая атака. Что будет поднят по тревоге крайней степени весь личный состав правительственных войск. И сделать все это нужно ночью, конечно же, чтобы находящиеся дома военные вскакивали, словно ошпаренные, и мчались на пункты сбора под слезы перепуганных жен и детей.

— Хм… Не совсем понятно, что мы тут выиграем, кроме испуга врага, — заметил Хуан.

Тут сразу же вклинился Кастильо.

— Ну, как минимум в моральном отношении выиграем. Все население заметит обострение борьбы, ССОНЭ напрягутся, а мы продемонстрируем способность нападать сразу везде и перехватим инициативу. Возможно, даже где-то что-то захватим, если нащупаем у врага какую-то слабину. Я-то о таком давно подумывал, но раньше мы не могли вести операции разрозненными силами из-за бронеходов. Но теперь Саламанка не сможет провести контратаку без подготовки, потому что теперь и у нас есть бронеходчик, которого противник боится. Я так думаю, что потеря еще пары-тройки бронеходов и их пилотов будет для Саламанки смерти подобна, не в военном смысле, но в моральном, а потому его бронеходы побоятся пойти в контратаку, не зная, где именно находится наш собственный бронеход.

Я покачал головой.

— Думаю, ты недооцениваешь Саламанку. Он вполне может не бояться меня, разделив свои силы на две части, непобедимые для меня. Семь-восемь машин, включая старую гвардию, охраняют его дворец, пока еще семь-восемь под командованием «Пантеры» идут в контратаку. Именно поэтому я говорил именно «обстрелять». Ударные группы должны навести шороху, в первую очередь заботясь о своем выживании, и быстро отойти, не дав противнику шанса опомниться и перейти в контратаку. Идеальные цели для атаки те, у которых личный состав заведомо не сможет преследовать наших бойцов. Например, солдаты в оборонительном доте или другом укреплении, будучи обстрелянными, не смогут покинуть это самое укрепление, потому что потеряют свое преимущество и поставят под угрозу охраняемый объект. Тут сгодится даже просто обстрелять конвой из бронемашин, потому что солдаты не побегут в лес преследовать наших людей. Каждый командир и каждый сержант будет думать, что подвергается полномасштабной атаке и вопить в рацию, прося подмоги немедленно и побольше…

— И таких воплей в штаб понесется вагон и малая тележка с короткими интервалами, — подхватила Дани, — и у штабистов уйдет время, чтобы понять реальную картину. Их ждут очень неприятные несколько часов, пока они будут подозревать худший вариант из всех возможных. Черт возьми, мне нравится эта идея.

— Это еще не вся идея, — сказал я.

— Что еще?

— Я действительно буду сидеть где-то в засаде и ждать, чтобы ударная группа бронеходов куда-то выдвинулась на подмогу. Если они выдвинутся не туда, где я нахожусь — тогда я действительно иду развивать наступление. Именно поэтому важно, чтобы у всех ударных отрядов был план безопасного и быстрого отхода. И пусть бронеходы Саламанки прогуляются впустую, а я где-то наломаю дров. Вопрос только в правильном выборе места для атаки.

Вечером Густаво и два его помощника закончили возиться с плазменным резаком и сваркой и позвали меня осмотреть то, что у них получилось.

А получилась у них конструкция предельно простая и при этом настолько же предельно уродливая: они сварганили нечто, по габаритам похожее на гроб, неуклюжее и не эргономичное. С одного торца точит ствол пушки, с другого — приварена рукоятка со спуском от обычной «тринашки», которых у нас имеется в достатке после моего первого боя. Ну и пара рукояток для хвата левой рукой, одна снизу, другая сбоку.

Быстро осмотрев это произведение кустарного гения, я задал закономерный вопрос:

— Слушай, Густаво, а как тут перезаряжать?

— А никак, — отозвался инженер. — Тут, понимаешь, вариант, предназначенный для броневика, у него боепитание из автомата заряжания, беззвеньевое. Снаряды в автомат укладываются заряжающим, в бою пушка перезаряжается автоматом заряжания, пополнение снарядов возможно только вне боя. Ни о какой магазинной перезарядке нет и речи, поскольку магазин к такому калибру никакой заряжающий не сдюжит. И переделать в магазинное боепитание не получится, потому что автоматика орудия работает от электропривода, и там наворочено так, что ой-ой-ой. То есть, если б я был в своей мастерской в столице и со своей командой инженеров — у меня получилось бы, но все равно не быстро. Тут у меня ни цеха, ни инженеров. Потому вот тут сбоку есть люк, через который заряжающий сможет дозарядить автомат подачи вне боя… теоретически.

— Теоретически? — переспросил я, предчувствуя подвох.

— Ага. Потому что на практике автомат вмещает двадцать восемь снарядов, а боекомплект «Пумы» — сто двадцать выстрелов, из которых несколько было потрачено. Бронебойно-подкалиберные, бронебойно-зажигательные — по тридцать, фугасно-осколочные — шестьдесят. Ну а ты только первыми стреляешь, так что в твоем распоряжении тютелька в тютельку двадцать восемь снарядов. Один полный боекомплект, и дозарядить попросту нечем.

— Ну ладно, двадцать восемь подкалиберных «ломиков» мне на один бой должно хватить. Ты еще не испытывал?

— Еще нет, но так как в конструкцию изменений не вносилось, то должно все работать. Мы просто упаковали пушку в этот вот «кожух» и смонтировали внутри систему электропитания. Электропитание как раз проверено, Сабрина три часа кряду сидела и клацала — ни единого сбоя в подаче напряжения на электроспуск и автоматику. Так что нам осталось только испытать.

— И пристрелять.

Густаво неопределенно пожал плечами:

— А вот это вряд ли. Прицельные приспособления настроены идеально, «мягкая пристрелка». Я просто сделал в ствол «патрон» с лазерной указкой, под ствол смонтировал вторую, а затем крутил подстроечные болты до тех пор, пока точки обоих лазеров на пятьдесят метров легли строго на том же расстоянии друг от друга, на котором находятся оси указок. Идеальная соосность. Потом так же крутил винты целика и мушки, пока ось прицеливания не стала строго соосной лазерам. Осталось сделать несколько пробных выстрелов и проверить, не попустились ли винты. Сейчас они закреплены термокомпаундом, как только ты проверишь — я их запаяю намертво «холодной сваркой».

Я проследил, как именно Густаво и его помощники заполняют автомат бронебойно-зажигательными и готовят систему к стрельбе, затем залез в кабину и запустил системы «Мародера» в состояние готовности.

Тут появился Кастильо, а с ним еще куча любопытных.

— Антон, вокруг лагеря посторонних нет? — спросил я.

— Можешь палить, у нас пикеты и камеры на много километров вокруг. Мы сами на стрельбище немало постреляли, когда готовились.

— Ага, сравнил свой автомат с моим, — усмехнулся я.

— Один хрен до ближайшего шоссе тридцать километров, проселочных дорог нет. Мы по факту за пределами обжитой территории, пусть всего на пару десятков километров.

На стрельбище, куда забрело почти все население лагеря, я немного приноровился управляться с новой моделью оружия, прочувствовал, где у нее центр тяжести, проверил, не цепляет ли угловатый корпус «гроба» за выступающие элементы корпуса «Мародера» — вроде все путем. Да, эргономика хромает, да, штука слишком громоздкая по сравнению с лучшими — да и с худшими тоже — моделями современных стволов для бронеходов. Но если все пойдет хорошо — мне этот «гроб» только на один бой и нужен, дальше я разживусь теми стволами, что сейчас Саламанка дал своим бронеходчикам. Ну и за спиной в держателе запасные укороченные «тринашки» на крайний случай. Эх, жаль, нет пробойника…

Мишенью мне послужил корпус ржавого трехосного грузовичка, на котором и раньше немало так поупражнялись в стрельбе. Я сделал несколько выстрелов прицельно — все попадания куда целился. Оружие подкидывает, но не сильно, привык с первых же выстрелов, я и с более норовистыми стволами накоротке. Затем от пояса «отработал» быстрой серией, выбив из корпуса движок, еще несколько раз всандалил в то, что от этого двигателя осталось, а последними выстрелами отстрелил все три колеса с ближнего борта.

В принципе, ничего так ствол. Мушка и целик по форме скопированы с нормального оружия, Густаво не стал пороть отсебятину. Целиться легко, сложнее только делать быстрые серии прицельных выстрелов, но это если стрелять на большие дистанции. Если до полусотни метров — то все просто, лазерная указка мощная, пятно от луча очень хорошо видно.

Моя стрельба вызвала у зрителей заметное одобрение: шутка ли, так быстро и точно из такого-то калибра. Я-то и из «пятидесятки» выдам в два раза лучший результат — но из нормальной «пятидесятки», созданной отличными оружейниками. Только эти люди, никогда не выбиравшиеся из своей Жопы Орла, сроду не видали нормального бронеходчика, им не с чем сравнивать. Попадаю в грузовик из пушки — я крут. А то, что это сравнимо со стрельбой нормального бронеходчика из хорошего ствола, им невдомек.

Впрочем, корявый «самопал» — не проблема, поскольку отнюдь не стрельба моя сильнейшая сторона. На свете полно бронеходчиков, стреляющих лучше меня, но самый живучий и знаменитый бронеходчик Содружества все-таки я, а не они.

И да, надо отдать должное Густаво: у него получилось много лучше, чем я ожидал. Я рассчитывал на куда более скромный результат, и он меня все равно устроил бы.

Высовываюсь из кабины и показываю инженеру большой палец:

— Отличная работа, Густаво. Я думал, будет хуже.

Густаво улыбается, рядом с ним Сабрина так и вовсе почти что светится от гордости, будто это она самолично этот ствол собрала. Правда, как только я попытался нащупать зрительный контакт, девочка моментально стерла с лица улыбку и сделала вид, что вообще смотрит куда-то мимо меня.

Заведя «Мародера» обратно в ангар, я спустился на землю и сказал Антону:

— Вот тебе дополнительная тактическая возможность: если удастся разделить бронеходы Саламанки хотя бы на четыре группы, чтобы в группе не более четырех машин, то я готов встретиться с такой группой при условии отсутствия у противника иных преимуществ, кроме численного. Самый простой способ — перехват возвращающейся группы. Но для этого нам нужна база ближе к столице.

— Угу. И еще куча всего, в том числе заблаговременное знание, где и когда окажется нужная нам группа. Ясновидец-предсказатель нам бы не помешал, да.

— Можно справиться без ясновидца, если удастся имитировать хотя бы три мощные атаки на три разных важных объекта одновременно. Тогда Саламанка будет просто вынужден делить бронеходы на четыре группы, у него не хватит яиц остаться в столице без защиты. Пятнадцать на четыре — хоть тресни, но не более четырех машин в группе.

Тут подошла Дани и с ходу заметила:

— Можно разделить на три по пять и отправиться с одной из них. Правда, если Саламанка так сделает, то мы его очень сильно недооценили… Кроме того, он может разделить на неравные группы, например, три по три и шесть. И если получится так, что наша засада будет на объекте, куда пойдут шесть — усилия и жертвы будут напрасны.

— Значит, надо вынудить противника делить группы так, как нужно нам, — сказал Антон. — Мы можем как-то подгадать с расстояниями. Если одна атака будет ближе к столице, а две дальше, то подмога на ближний объект не будет самой сильной, ведь подвести наши силы так близко к столице труднее и отступать оттуда будет труднее, а значит, мы всерьез атакуем какую-то из двух дальних… Так должен подумать Саламанка.

Я покачал головой:

— Не должен. Очевидно же, что у нас только один бронеход, так? Мы пытаемся создать себе идеальные условия для атаки, так? Один атакующий бронеход и одна цель из трех, отличающаяся от двух других. Тут интуитивно понятно, что мы собрались атаковать ближнюю цель.

Антон нахмурился:

— Ты всерьез полагаешь, что Саламанка догадается?

29. Допрос

Антон нахмурился:

— Ты всерьез полагаешь, что Саламанка догадается?

— Даже если не догадается он — догадается «Черная Пантера». Слишком долго выживает в этой профессии, это полностью исключает любые шансы, что она дура или даже просто среднего ума. У нее точно есть опыт противодействия партизанам, это и так ясно.

— Тогда как?

— Две ближние и одна дальняя. Дальняя цель, разумеется, ложная.

— Ну, тогда Саламанка подумает, что мы атакуем дальнюю, это удобнее для нас, — сказала Дани. — Однако есть шанс, что на ту из двух ближних, которая будет основная, пойдет по какой-то причине группа, непригодная для атаки. Снова усилия и потери впустую.

Я улыбнулся:

— Два варианта. Первый — две ближние цели относительно рядом и наша база между ними. Можно догадаться, что мы собрались сделать засаду именно там, но есть шанс, что все-таки дальняя — наша цель. То есть, неочевидно, какие варианты тут вероятнее. В то время как истинной целью может стать военная база, на которой вообще не останется бронеходов, ибо последние три будут охранять дворец Саламанки.

— От дворца до базы на окраине — примерно минут двадцать пять для бронехода.

— Знаешь, чего я там наворочу за это время? В общем, мы можем долго играть в угадайки, но бывают игры, в которых не может быть плана. Камень-ножницы-бумага тому пример. Любые рассуждения о тактике противника в ней равновероятны. И тут та же фигня. Не бывает стопроцентного верняка на войне, разве что стопроцентная смерть в некоторых случаях. Надо рисковать. Потери — да, будут, но я давно уже сказал, что победа стоит жизней, и не заплатить не получится.

В этот момент в палатку вошел радист и сказал:

— Ансельмо сообщил, что у него все прошло по плану.

— Отлично, — обрадовался Кастильо. — Значит, вечером привезут следака.

— Главное, чтобы при нем не было маячка, — заметил я.

Антон ухмыльнулся:

— Не будет. Рамон позаботился, чтобы у нас появились антишпионские штучки.

* * *

Поздно вечером следователь прибыл: высокий тип в форме военной полиции, в руке чемодан с детектором лжи, на голове капюшон, закрывающий глаза. Кажется, я уже знаю, кто это. Его сразу же провели в палатку, усадили напротив меня, после чего сняли с головы капюшон и мы сразу же друг друга узнали: не кто иной, как Григор Собеский, едва ли не самый талантливый и опытный из военных следователей Содружества.

Затем все лишние вышли, кроме нас, остались только Антон и Дани.

— Здравия желаю, господин полковник, — сказал я. — Как прошел полет?

— Замечательно, ведь я же люкс-классом летел, а не в медицинском отсеке, — отозвался он без тени иронии или усмешки и перешел на русский: — мне сказали, что вы собираетесь дать объяснение. Сразу же и приступим?

— Конечно, — согласился я, тоже переходя на русский.

Смена языка общения, конечно, не помешает Кастильо и Дани: у обоих в руках планшеты, будто невзначай, а на них, ясное дело, переводчики запущены.

Следователь поставил свой чемодан на стол и открыл его, вынув кипу проводов и датчиков. На то, чтобы закрепить все это у меня на лбу, висках и запястьях, у него ушло всего минуты три.

Полковник развернул чемодан так, чтобы экран детектора был виден только ему, но не Антону и Дани, щелкнул кнопкой.

— Начинаю калибровку. Сержант Ковач, я задам вам десять вопросов, на каждый из которых вы должны ответить «нет» безотносительно правдивости этого ответа. Вам понятно?

— Нет.

— Что именно в этой инструкции вам непонятно?

— Нет.

Дани захихикала в кулак, Антон улыбнулся в бороду, непробиваемым остался только следователь.

— Гляжу, вы очень буквально выполняете инструкции… Жаль только, что подобная дисциплина у вас проявляется выборочно.

— Я всегда добросовестно выполняю приказы, предписания и инструкции, господин полковник, если они не идиотские и не идут мне во вред. Какой там третий вопрос?

Он задал мне еще семь вопросов, на которые сам точно знал ответы, затем еще десять, на которые велел мне отвечать «да».

— Калибровка завершена, — сказал Собеский и уселся на свой стул. — Начинаем процедуру допроса. Итак, сержант Ковач, я прибыл по приказанию министра обороны с целью расследовать обстоятельства вашего предполагаемого похищения либо дезертирства. Что вы можете сообщить в связи с этим?

— Я, сержант бронеходных войск Содружества Кирин Ковач, нахожусь здесь с целью свержения диктаторского режима Гектора Саламанки и участвую в боевых действиях в составе Народной Освободительной Армии, в которую вступил без принуждения. Что касается так называемого дезертирства, то это совершенно идиотское обвинение. Я в отпуске и подписку о невыезде не давал. Надеюсь, это заявление снимает большую часть вопросов, господин полковник.

— Появляется больше вопросов, чем снимается. Нам удалось установить, что вы прибыли на борт корабля, доставившего вас сюда, в бессознательном состоянии. Это действительно так?

Вопрос, на самом деле, плевый.

— Да, все верно, именно так я сюда и прибыл, в медицинском контейнере аппарата искусственного поддержания жизни. И предвидя ваш следующий вопрос — а как еще я мог бы попасть на планету, если единственный космопорт контролируется врагом? Если бы я въехал как обычный турист — Саламанка вполне сложил бы дважды два и завернул меня обратно. Благодаря капсуле меня провезли по документам Рамона Меркадо, а таможенникам не пришло в голову открыть капсулу и снять с меня дыхательную маску. Кстати, как там у самого Меркадо дела? Он арестован?

— Он скончался еще до того, как мы его арестовали, — сухо ответил Собеский.

— Предсказуемо… Да там невооруженным взглядом было видно, что он на ладан дышит… Следующий вопрос, господин полковник?

— Верно ли я понимаю, что этот Рамон Меркадо прибыл с целью уговорить вас примкнуть к повстанческому движению на Нова Эдемо и вы согласились на это добровольно, а не были похищены?

Так, он начинает «пристреливаться». Стоит ему задать простой вопрос в лоб, например, «вас похитили?» — и все, вывернуться будет туго. Но следак пока только пытается понять общую картину и лишь затем начнет «стрелять прицельно». Моя задача — не дать ему этого сделать, отвечая «на упреждение», до того, как он задаст неудобный вопрос.

— Тут все не совсем однозначно, господин полковник. Термин «добровольность»… не вполне уместен. Последнее, чего я хотел, вернувшись с одной войны — так это угодить на другую. Да, я хотел бы сейчас находиться дома, а не на задрипанной планетке в Жопе Орла. Но увы, есть один фактор, который вынуждает меня находиться тут и делать то, что я делаю, а не то, что хотел бы делать.

Кастильо и Рохас, как мне показалось, напряглись, полковник вопросительно приподнял бровь:

— В чем заключается неполная добровольность, в таком случае?

— Не в чем, а в ком. В Гекторе Саламанке. Дани, покажи господину полковнику видеозапись.

Собеский оказался в душе все же больше военным, чем ищейкой: он смотрел видео, скрывая свое отвращение еще менее тщательно, чем тот же Равенсхофф.

— Теперь вы знаете, что именно меня тут держит, господин полковник, — сказал я, когда тот положил планшет на стол.

Он тяжело вздохнул.

— Да, гнусно, что тут еще сказать. Только это… понимаете, Кирин, Млечный Путь большой, обитаемых планет в нем тьма, и неблагополучных много больше, чем благополучных. Каждый день где-то идут гражданские войны, междоусобные конфликты, протесты, демонстрации. Каждый день и каждый час происходят насильственные смерти, где-то людей забивают дубинками, где-то давят танками. С этим ничего не поделать, ибо люди есть люди, и не все они просвещены и высококультурны. Ваше решение принять участие в борьбе против здешнего диктатора выглядит… странно. «Крестовый поход против Вселенского Зла» — начинание благородное, но бессмысленное. Почему вы решили начать его именно с Нова Эдемо?

Я хмыкнул.

— Нет никакого крестового похода. Я что, похож на Дон Кихота, сражающегося с мельницей? Да, человеку никуда не деться от своей природы. Каждый день тут и там людей забивают дубинками и давят танками. Но скажите, а вы знаете еще хоть одно место в галактике, кроме Нова Эдемо, где мирные демонстрации подавляют бронеходами? Причем в буквальном смысле слова?

Полковник пожал плечами:

— А разве есть разница, переехать человека танком или наступить бронеходом? Один же хрен.

— Задавленному — один. А мне — не совсем. Когда демонстрацию давят танками — ну, ничего необычного, ведь внутри танка сидит обычный выродок. Их, выродков, готовых выполнять любой приказ, в любой армии примерно равная пропорция. Ну потому что сволочей на любой планете и среди любой нации примерно один и тот же процент, люди везде люди. Только эта статистика не работает в случае бронеходчиков. Бронеходчик везде — благородный рыцарь нового времени. Сволочи среди нашего брата — явление редкое, они к тому же и живут еще меньше, чем остальные. Даже пиратские бронеходчики — эдакие современные раубриттеры, то есть хоть и разбойники, а все-таки рыцари, чтящие кодекс и имеющие базовые понятия о чести и о том, что еще так-сяк, а что уже за гранью. И только тут, на Нова Эдемо, как-то так получилось, что бронеходчики — не элита, не благородные люди, не цвет нации. Тут бронеход — не рыцарский доспех, а просто боевая техника, в которую можно посадить такого же урода, как тот, который на танке по толпе катается. Это и есть камень преткновения. Мне, на самом деле, не то чтоб было большое дело до Саламанки лично: в галактике полно жестоких диктаторов, я это понимаю. Проблема в идее, по которой бронеходчик — просто солдат, а бронеход — просто техника. Мне глубоко неприятна даже мысль о том, что однажды я услышу за спиной шепот вроде «а ты слыхал, на Нова Эдемо бронеходчики давят мирные демонстрации? Интересно, а наши на такое способны?». Моя война не только и не столько против здешнего диктатора, сколько против здешней идеи касательно бронеходов и бронеходчиков. Я собираюсь популярно объяснить всем, кому потребуется, что такое «кодекс бронеходчиков», почему он обязателен к соблюдению и что бывает с теми, которые его не чтят. И… знаете, давить мирные демонстрации с детьми — это в любом случае за гранью зла.

Собеский усмехнулся.

— Все-таки, вы похожи на Дон Кихота, Кирин.

— Может быть. Меня облачили в доспехи и назвали благородным рыцарем — я пытаюсь соответствовать. Noblesse oblige, как-то так. Есть еще вопросы, господин полковник?

— К вам — пожалуй, что нет. Вот к самой видеозаписи — да. Вы ведь не видели происходящего собственными глазами, так?

— Ясно что не видел, это произошло еще год с чем-то назад.

— То есть, гарантий подлинности вам никто не предоставил, верно?

— Мой бронеход помогает обслуживать девчонка, которая была там, на той демонстрации. Можем позвать ее, и она вам под детектором расскажет, подлинные это события или подделка.

Полковник проглотил мою наживку со скоростью голодного дунклеостея[1]:

— Ложь!

Я мрачно ухмыльнулся в ответ.

— Конечно ложь, я приврал немножко для красного словца. На самом деле она ничего вам не расскажет, потому что не разговаривает с того момента, как бронеход раздавил ее отца в шаге от нее самой.

Полковник, глядя на экран, убедился, что мое оправдание полностью прошло проверку и вздохнул.

— Только все-таки это не наша война, Кирин.

— Согласен наполовину. Она явно не ваша. А вот за себя я решу сам, без вас.

— А дело-то не во мне, дело в ОЛП-пакте. Это не наша война с юридической точки зрения. Потому вам придется вернуться домой.

— Хрен там, — четко сказал я.

— Это приказ, сержант.

— Засуньте его себе в жопу, Григор.

От такого поворота Антон вытаращил глаза, Дани поперхнулась слюной, у полковника полезли вверх брови.

— Что это вы себе позволяете, сержант Ковач?!

— А дело не во мне, дело в ОЛП-пакте, — передразнил я следователя. — Здесь нет сержантов и полковников. Пять минут назад вы установили, что я участвую в восстании по собственной воле, выполнили свою задачу, с которой были сюда посланы, и тем самым исчерпали юридические основания, на которых должностное лицо суверенного государства может находиться на вольной планете. А потому вы уже пять минут находитесь тут как турист, Григор. Все, здесь вы больше не полковник Содружества. У вас больше нет тут никаких полномочий, ОЛП-пакт лишает вас любой возможности отдавать мне приказы, ибо приказ полковника Содружества, отданный сержанту Содружества на территории вольной планеты, сам по себе есть нарушение ОЛП-пакта.

Собеский пару раз пробарабанил пальцами по столу.

— Ну что ж, вполне себе конструктивная позиция для человека, который не собирается возвращаться…

— Черта с два. Я тут только до победы, а после непременно вернусь.

— Но дома вы снова станете сержантом, а я — полковником. И тогда вам придется отвечать за свои решения.

Я принялся снимать с себя датчики.

— И отвечу. Но уже не перед вами. А теперь мне остается только пожелать вам доброго пути домой, но это не проблема, вы же люксом полетите, а не в медмодуле.

В этот момент в палатку ворвался тот же парень-радист, который еще с прошлого раза ассоциируется у меня с плохими новостями, и принялся что-то шептать на ухо Антону.

— Ударный отряд с бронеходами замечен в сорока километрах, — сказал Антон.

Я подозрительно покосился на Собеского:

— Ведь это же совпадение, да?

— Да, — ответил Кастильо, — потому что противник движется вообще не в нашем направлении. Но нам явно надо готовиться к бою.

— Тогда полковника отправляйте в столицу, но долгим путем. На всякий случай. И вот еще что, — повернулся я к Собескому. — Ваши основания тут находиться исчерпаны, что обязывает вас покинуть вольный мир либо перейти в статус местного жителя. Ну да вы и сами понимаете юридические моменты не хуже меня. Если вы не покинете планету на том же корабле, которым прибыли — мы все сделаем насчет вас вполне конкретные выводы и при следующей встрече по умолчанию будем считать вас сторонником Саламанки и нашим врагом. И если так выйдет, что в момент встречи я буду на бронеходе — возможности сказать что-либо в свое оправдание у вас не будет. Надеюсь, вы поняли намек, Григор. Это не ваша война — так и не делайте ее своей.

— Ну вот, теперь еще и угроза, — хмыкнул полковник. — Семь бед — один ответ, да?

— Угроза — это если я скажу, что приду к вам домой и убью вашу собаку. А вас я предупреждаю. И вас, вероятно, ввели в курс дел по поводу определенного момента моей биографии, так что разницу между пустой угрозой и предупреждением о вполне реальных последствиях вы понимать должны.

С этими словами я побежал в ангар к бронеходу.

[1] Панцирная рыба, жившая около 400 миллионов лет назад, крупнейший хищник своей эры. Дунклеостей открывал пасть за 1/50 долю секунды, в результате чего добычу буквально засасывало внутрь потоком воды.

Пояснение (автора) по поводу паузы в работе

Пояснение по поводу паузы в работе.

Так уж вышло, что в работе над книгой возникла пауза.

Дело в том, что я всю жизнь до ковидной эпохи был журналистом, другими словами, привык работать с малой формой. Написать роман — это не только сам по себе долгий и трудоемкий процесс, я устаю от одного и того же сюжета, одного и того же мира, одних и тех же героев. Переучиться с журналиста на романиста — задача непростая.

Я нашел выход: относительно маленькая история по пропорционально уменьшенной цене, вот как в случае с «Клинком и кольями».

Но с «Колыбельной» получилась осечка, потому что мой друг, который помогает мне в развитии сюжета и героев — романист. У него все происходит по «романным» стандартам и темпам. А я не могу ему сказать «Слушай, дружище, а давай покороче придумаем, чтобы это был не полновесный роман, а укороченный эпизод из жизни «Призрака» Ковача? Я же не романист, как ты».

Дело в том, что я имею надежду уболтать его разрешить мне дописать некоторые из его лучших романов и циклов (да, хитро так набиваюсь к нему в соавторы или хотя бы в межавторский цикл).

Но он резонно спросит: «Владик, а как ты собираешься дописывать мои циклы, если там материала на несколько романов? Ты же сам сказал, что не романист».

И что я ему отвечу? А ничего. Потому увы, приходится смиряться и писать роман, беря паузы в работе.

Но не стоит думать, что я устаю от писательства: нет, я не пинаю буи в то время, когда не работаю над «Колыбельной». Я пишу другие вещи и очень скоро выкачу вам несколько сюрпризов (прям несколько в один день), в том числе продолжения уже готовых вещей.

Такие вот дела.

Поэтому я завершаю первый том «Колыбельной для бронехода».

Это не конец книги — это только конец первого тома. Иногда крупные произведения разделяют на тома (Война и мир — аж четыре тома, например), вот и я решил сделать так же. Второй том начну писать еще в этом же году или в январе следующего.

А вы, кто еще не подписан на меня — подписывайтесь. И мне приятно, и вы ничего не пропустите, ни второго тома, ни сюрпризов, которые я чуть выше пообещал.

К тому же я очень редко пишу в блоге, так что потока уведомлений о том, что я писанул в бложик очередную фигню, от меня не будет J

Content

Влад Тепеш
Колыбельная для бронехода. Том 1

Предисловие, дисклеймер, благодарности

01. Убить "Кентавра"

02. Файлы Джиндоша: как все начиналось

03. У меня зазвонил телефон…

04. Файлы Джиндоша: о том, почему бронеходчики такие, какие они есть

05. Почему не следует пить с незнакомцами

06. Сад Милосердия

07. Предложение, от которого трудно отказаться

08. Лекция для шахтеров и шахтрис

09. Рыцари, разбойники, диктаторы

10. Громадная галактика — чертовски тесное место…

11. Файлы Джиндоша: «Закон о сохранении» и его влияние на историю бронеходов

12. Планы и то, как внезапно они иногда меняются

13. Хуже нет врага, чем союзник-идиот…

14. Файлы Джиндоша: что такое бронеход и как умирали тираннозавры

15. Закон бронеходчиков

16. Затишье

17. Бой

18. Передышка

19. Военный совет

20. Контрмеры и контр-контрмеры

21…план такой зловещий достоин если не Атрея, то Фиеста (с)

22. Толстая полярная лисичка и ее привычка подкрадываться внезапно

23. О пилотах и стрелках

24. Бронеходчики и церковные мыши

25. Разрозненные события, складывающиеся в…

26…очень хреновую картину

27. Консультация и один древний русский анекдот

28. Хитрый план

29. Допрос

Пояснение (автора) по поводу паузы в работе