Фанетти Сьюзен

Огонь души

Сьюзен Фанетти

«Огонь души»

Серия: Саги о женщинах севера (книга 3)

Автор: Сьюзен Фанетти

Название на русском: Огонь души

Серия: Саги о женщинах севера_3

Перевод: DisCordia

Редактор: Eva_Ber

Обложка: Таня Медведева

Оформление:

Eva_Ber

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления!

Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения.

Спасибо.

Предупреждение от автора

Действие «Саги о женщинах Севера» происходит в жестокие темные времена. И женщины тех времен, к сожалению, часто испытывали на себе эту жестокость. Мои истории — отражение испытаний, с которыми приходилось иметь дело женщинам, живущим в то время. Даже с оглядкой на некоторую суровость предыдущих историй, история Астрид может показаться слишком темной. В течение нескольких глав она жестоко страдает. Я всегда стараюсь не описывать такие вещи слишком буквально и сосредоточиваюсь на их последствиях — что сделано и здесь. «Огонь души» — любовный роман, и история Астрид оканчивается хэппи-эндом, но если «Око Бога» или «Исцеление сердца» показались вам тяжелыми для прочтения, эта книга может оказаться еще тяжелее. Так что будьте готовы.

Книга посвящается моим друзьям, пережившим сексуальное насилие. Наше пламя — это мы сами, и никто не может погасить его в нас.

ПРОЛОГ. ПРАВДА

Главное — быть честным с собой и другими. Говорить правду даже там,

где было бы лучше сказать ложь.

ДЕВА-ЗАЩИТНИЦА

Астрид толкнула дверь материнского дома. Движение потревожило девушку у нее на руках, а та застонала.

— Мама! Ты там?

Из-за запертой двери донеслось:

— Уф! Я здесь. Почему ты кричишь и стучишь, просто открой…

Дверь открылась, и целитель Гетланда, мать Астрид по имени Бирте, появилась перед ней. Ее лицо было красным и волосы прилипли к губам. От нее шел жар, видимо, Бирте варила какое-то новое лекарство.

— Ойм! — воскликнула она, увидев девушку, которую держала на руках Астрид. Она отодвинула свое массивное тело в сторону, и Астрид протиснулась внутрь, неся девушку к кровати в главной комнате дома ее матери. Когда она уложила ее, девушка застонала и схватилась за бок, где кровь пропитала тунику.

Бирте вытерла руки и оттолкнула Астрид с дороги.

— Еще одна? Ты строга к ним, дочь. Если ты не будешь осторожна, то кто-нибудь погибнет на твоих тренировках.

— Если они умрут здесь, значит, они не годились для битвы.

Обратив на мгновения полные неудовольствия глаза на свою дочь, Бирте наклонилась к девушке и потянула ее тунику.

— Дай мне посмотреть, дитя. — Она приподняла грубую ткань и увидела широкую, глубокую рану. Она была нанесена настоящим мечом, заточенным для настоящей битвы.

Астрид готовила Дев-защитниц в течение многих лет и знала, что это ее работа. Мало чему можно было научиться, колотя друг друга палками. Она учила своих подопечных так же, как учили ее саму: с помощью заточенного оружия. Они учились, потому что от этого зависела их жизнь.

Ее мать знала это, а еще знала, что Девы Астрид приносили большую славу себе и ей. Но в этом году было больше раненых. Астрид винила в этом девушек, говорила, что они слабее тех, что приходили раньше. В прошлые года девушки приходили к ней, уже умея держать оружие. Всех мальчиков и многих девочек в их мире учили защищаться, как только они обретали достаточную силу, чтобы держать меч.

Но в последние несколько лет Гетланд купался в лучах процветания, и люди стали мягкотелыми. За последние три лета они совершили набег только один раз. Каждый набег приносил столько сокровищ, что у каждого уже было больше, чем нужно, и страсть к набегам уменьшалась по мере того, как воины богатели и пьянели, и их женщины толстели, как и дети.

Если бы не внезапное зимнее нападение одного из местных кланов, которое потрясло весь Гетланд и пробудило в нем жажду крови, а также лишило их кое-каких ценностей, Астрид вообще решила бы, что набеги окончательно ушли в прошлое.

Но они собирались в набег. Леиф, великий ярл Гетланда, и Вали, ярл Карлсы, добрый друг Леифа и его самый северный союзник, планировали этим летом снова совершить набег вместе, в путешествии на другую сторону плодородной земли, которую они грабили вот уже четыре лета.

Англия.

Для этого нового смелого набега, долгого путешествия по новой воде, к новой земле ее Девам-защитницам следовало набраться сил. Им понадобится весь их ум, вся их сила. Им придется превратить свои сердца и тела в камень и железо.

Как и Астрид, давным-давно.

Она смотрела, как ее мать прижимает пальцы к ране девушки. Когда та захныкала, Бирте заставила ее замолчать, ее голос и дыхание превратились в мурлыканье. Эти мягкие прикосновения и звуки никогда не предназначались Астрид, и она почувствовала укол раздражения, глядя на истекающую кровью девочку.

Затем ее мать ткнула пальцем в рану, и девушка закричала. Астрид поморщилась, услышав этот крик.

Мать лизнула кровь.

— Тебе повезло, дитя мое. Это только порез. Я закрою его, и ты исцелишься. — Она повернулась к Астрид и махнула рукой в сторону двери. — Кыш, дочь! Ты мне не нужна здесь. Ты уже сделала свое дело.

Астрид вышла, не сказав больше ни слова, и направилась в большой зал. Она нуждалась в матери не больше, чем мать в ней. А девушка больше не представляла для нее интереса. Из нее не выйдет никакой Девы-защитницы.

Истинная Дева-защитница не закричала бы от боли.

— oOo~

Зима уходила, и полдень обещал теплое дыхание лета. Дверь и окна большого зала были распахнуты настежь. Ночь, вероятно, снова будет холодной, ведь солнце было еще молодо и его тепло длилось недолго, но сейчас они могли наслаждаться воздухом и светом.

Когда Астрид подошла к главному входу, оттуда, блея, выбежали три молодых козленка. Прямо за ними, смеясь и пытаясь поймать хотя бы одного, бежал Магни, сын Леифа, рожденный от его второй жены Ольги. Ему было пять лет, и с каждым годом он становился все более непокорным. Он был добрым и крепким мальчиком, но слишком избалованным.

Астрид не имела детей, и ей не хотелось. У нее никогда не было мужа или постоянного мужчины, и это ее тоже не волновало. Когда она хотела мужчину, он у нее был. Закончив дело, она уходила.

Она не хотела беременеть. Дева-защитница, которая спала с мужчинами и рожала детей, больше не могла быть защитницей. Она была привязана к очагу, она должна была заботиться о других, отдавая им своим силы. Такая жизнь была не для Астрид.

Однако отсутствие опыта общения с детьми и воспитания детей не мешало ей судить о родителях, которых она знала. Она держала рот закрытым, но тем не менее имела мнение.

Леиф и Ольга, по ее мнению, были мягкотелыми. Материнство Ольги заключалось в сладких песнях и нежных поцелуях. Отцовство Леифа было игрой и смехом.

В свои пять лет Магни был достаточно взрослым, чтобы начать обучаться обычаям их мира, сурового места долгой зимы, холодного железа и стали. Но его родители показывали ему только мир любви, тепла и радости. Без обучения, нужного, чтобы выковать волю, он не станет хорошим ярлом, который однажды сможет занять место своего отца.

Астрид сомневалась, что Леифу когда-либо будет брошен вызов; он был почитаем как ярл, он заслужил это место в битве, и он будет удерживать его до самой смерти. Но он не был бессмертным, но его сыну — если кто-нибудь не бросит вызов самому Магни до этого времени, — обязательно потребуется доказать свое право на место. И он будет убит.

Если только он не найдет камень и железо в своем сердце и теле до этого времени.

Она смотрела, как мальчик бежит за козленком, его светлые волосы развевались на ветру. Он промахнулся, приземлившись в пыльную грязь с радостным криком, затем вскочил и снова побежал. Люди Гетланда уступали место сыну ярла, его единственному живому ребенку.

Леиф похоронил шестерых детей, свою первую жену и еще не родившегося сына, которого она носила. Ольга считала, что не сможет родить Леифу ребенка, пока не забеременела Магни. Возможно, это и была причина, по которой Магни так баловали. Но здравого смысла в этом не было.

Астрид покачала головой и вошла в зал, чтобы обсудить с Леифом предстоящую поездку в Карлсу, где они должны были начать строить планы для летнего набега.

— oOo~

Вали, ярл Карлсы, спустился по пирсу к Леифу, и мужчины крепко обнялись. Хотя Леиф считался крупным среди их народа, Вали был выше и крупнее. Он был самым крупным мужчиной, которого Астрид когда-либо знала. Его размеры и сила, свирепость и умение сражаться, а также выносливость сделали его знаменитым воином. Его твердая рука, острый ум и горячее сердце сделали его, как и Леифа, уважаемым лидером.

Жена Вали, Бренна, известная как Око Бога, которая когда-то была легендарной Девой-защитницей, стояла позади мужа, окруженная тремя детьми. Когда Вали и Леиф поприветствовали друг друга, Леиф подошел к Бренне и обнял ее. Она отпустила руку Илвы, своей младшей дочери, чтобы обнять его в ответ. Вали тем временем обнял Ольгу, которая вместе с Магни присоединилась к ним в этом коротком путешествии на север.

Затем женщины обнялись и принялись ворковать над детьми. Старшей дочери Бренны и Вали, Сольвейг, было шесть лет. Хокон, их сын, был всего на полгода младше Магни, а значит, ему было почти пять. Все трое поприветствовали друг друга, как старые друзья, и побежали в сторону города, и родители кричали им вслед, чтобы они были осторожны, как будто кто-то здесь мог причинить вред детям ярлов.

Младшая дочь Бренны и Вали, Илва, все еще была круглощекой и носила длинные детские локоны, ей было всего три года. Широко раскрытыми глазами она изучала взрослых, пока они разговаривали. Вали взял свою младшую дочь на руки, и она спрятала свою белокурую голову под его темной бородой.

Все еще стоя на корабле, Астрид оглядывала друзей и их семьи. Нельзя было отрицать величие ни Вали, ни Бренны, но легенды появлялись не на пустом месте. Бренна отдалась материнству и не совершала набегов уже много лет, с тех пор как они в последний раз побывали в Эстландии. Там они познакомились с Ольгой, женой Леифа. И там Вали женился на Оке Бога и превратил Деву-защитницу в племенную кобылу.

Она не понимала этого. Дети были хорошо сложены и с хорошими чертами лица, да, и Астрид предполагала, что каждый воин хотел бы оставить свой след на земле. Но она восхищалась Оком Бога как защитницей, и вот Бренна стоит здесь, обвешанная драгоценными брошками и улыбается человеку, который вложил ее меч в ножны, когда наполнил ее своим семенем.

Задумавшись о плотских радостях, Астрид оглядела жителей Карлсы, которые стояли на берегу, наблюдая за встречей ярлов. Она не видела лица, которое хотела видеть. Когда она приезжала в Карлсу, она виделась с Яаном, который стал ее любовником еще в Эстландии. Он был хорошим собеседником, у него было крепкое тело и крепкая голова. Обычно он встречал гостей на берегу, но в этот день его не было.

Она почувствовала разочарование. Неважно, она была уверена, что он покажется.

Вали передал дочь Леифу, затем повернулся и улыбнулся Астрид.

— Ты так и будешь стоять здесь, мой друг, или присоединишься к нам?

Он протянул свою большую руку, как будто хотел помочь ей взобраться на пирс. Она одарила его улыбкой, которую он ждал, и присоединилась к своим друзьям, но руки не приняла.

— oOo~

— Вы хотите сделать из нас мирных фермеров? Разве наша неудача в Эстландии не была достаточным уроком?

Астрид хлопнула ладонью по шкуре перед ними, покрытой тонкими линиями и маленькими картинками. Это была «карта». Она все еще скептически относилась к ним. Ей казалось, что использовать такую штуку для навигации — значит доверить кому-то, кого они не знают, создать образ места, которого они не видели.

Солнце и звезды. Ветер. Ее собственные глаза. Ее собственные ноги. Это были вещи, которым она могла доверять, они могли показать верный путь.

Вали устремил острый взгляд голубых глаз на Астрид.

— Эстландия была потеряна не потому, что мы стали фермерами, а потому что нас предали. Предал ярл, которому ты поклялась в верности.

— Леиф и твоя жена тоже клялись ему.

Ей не следовало говорить об Эстландии. Вали всегда вспоминал об Эйке. Но он хотел устроить на новой земле поселение, и это было глупо. Астрид попробовала зайти с другой стороны.

— К слову, среди нас нет ни одного фермера. Мы не были ими и в Эстландии. Да и зачем нам заселять земли, которых мы не знаем?

— Мы их знаем. Мы хорошо исследовали сушу и привезли много добра из этой Англии. Мы знаем, что земля там плодородная и цветущая, — Вали откинулся назад. — Ты права. Я не хочу быть фермером. Мое владение здесь, в Карлсе. Мой дом, — он протянул руку и взял жену за руку. — Наш дом. Но среди нас есть те, кто хотел бы жить в этом более зеленом и теплом месте. Те, кто лучше бы стал фермером и засеял бы землю семенами вместо того, чтобы обагрять кровью.

Значит, они не были настоящими налетчиками. Независимо от их умения обращаться с клинком.

Астрид повернулась к Леифу.

— А ты? Ты думаешь, это разумно?

— Я думаю, что мы должны принять решение на месте. С каждым набегом сопротивление становится все сильнее, и битвы все тяжелее. Поэтому мы двигаемся на запад, где нас могут и не ждать. Если мы можем захватить землю, которая нам нужна, мы должны захватить ее. Мы захватываем все, что можем. Почему бы нам не захватить и эту землю?

— Потому что мы не люди той земли. Это не наш дом, — слова вырвались из Астрид сквозь стиснутые в отчаянии зубы. Их последняя попытка обрести новый дом обернулась ужасной катастрофой, и она не хотела, чтобы это повторилось.

— Он будет нашим домом, если мы сделаем его таким.

Бренна произнесла эти слова, и Астрид обратила свое разочарование на Око Бога:

— Мы?

Женщина, которая была великой Девой-защитницей когда-то, обратила на Астрид взгляд, который заставил бы трепетать более нежную душу, взгляд, полный огня. Взгляд Ока Бога. Странный правый глаз Бренны вполне мог обладать силой Одина, и Астрид отнеслась к нему с должным уважением. Она не смогла выдержать пристального взгляда Бренны.

— Да, мы. Я пойду с моим мужем, моими друзьями и моим народом.

Око Бога снова станет Девой-защитницей? Но сможет ли она, после стольких лет, проведенных у очага с детьми, сосущими грудь?

Это был не тот вопрос, который задала бы Астрид. Если Бренна не сможет, то погибнет в бою, а это Астрид не волновало.

До тех пор, пока Вали не станет слабеть из-за беспокойства за нее.

Астрид встретилась взглядом с Вали и нахмурилась, когда он согласился с женой.

— Мать Бренны позаботится о детях, а Бьярке, — он кивнул на мужчину рядом с Леифом, — будет править Карлсой в наше отсутствие. Его женщина скоро родит их ребенка, так что он не пойдет с нами.

Настроение в зале тут же изменилось.

— Ага! — воскликнул Леиф и хлопнул Бьярке по спине. — Это хорошая новость, друг мой!

Бьярке ухмыльнулся.

— Мне жаль, что я пропускаю этот набег, но для меня большая честь, что ты доверяешь мне командовать вместо себя, Вали.

И снова Астрид была окружена людьми, празднующими новость о рождении ребенка, не беспокоясь о том, что из-за этого они потеряли сильного воина.

— oOo~

В тот вечер в зале Карлсы, который был гораздо меньше, чем зал Гетланда, жители Карлсы чествовали Леифа, Ольгу и остальных гостей. После нескольких рогов меда Астрид пошла искать Яана. Она была беспокойна и раздражена, и ей хотелось потратить немного сил.

Блуждая по залу, отталкивая пьяные руки, которые искали того же, что и она, Астрид резко остановилась, когда Сольвейг, Магни и Хокон перебежали ей дорогу, держась за руки и хихикая.

Она попыталась вспомнить, играла ли она когда-нибудь так же, как эти дети. Если и так, то ее разум не мог вспомнить этого. Она выросла в доме, который всегда был полон больных. Ее воспитывали, чтобы она была тихой, и она либо помогала, либо ее отсылали. А когда ее отсылали, она помогала отцу в его ремесле — он изготавливал телеги. С ним она научилась тяжелой физической работе и умению переносить усталость и боль.

Родители хорошо заботились о ней, кормили, одевали и согревали. Хотя они были разочарованы тем, что у них был только один ребенок, а кроме того, девочка, но Астрид полагала, что отец и мать по-своему ее любили.

Но нет, она не думала, что когда-нибудь бегала по коридору и смеялась.

Мед сделал ее мысли такими. Ей нужен был хороший мужчина. Но Яана не было в зале, а другие мужчины ее так не привлекали.

Она вышла наружу, в яркий свет почти полной луны. Ночь была достаточно теплой, чтобы дыхание не вырывалось изо рта паром. Это лето может быть долгим. Это было хорошо; в этом году Астрид надеялась не на один набег. Ее суставы одеревенели от безделья.

Астрид сделала долгий, глубокий вдох и выдохнула, направляя дыхание к небесам.

— Астрид.

Она повернулась и увидела Яана в тени вдоль стены здания. С улыбкой предвкушения удовольствия она направилась к нему.

— Яан. Давно не виделись.

— Да, давно. Ты хорошо выглядишь.

Он сделал шаг назад, когда она приблизилась. Удивленная, Астрид вдруг почувствовала, что все может оказаться не таким, как она предполагала.

— Как и ты. Сегодня ты скрывался от меня. Были причины? — она уже поняла это.

— Я женюсь.

Она рассмеялась. Конечно. Почему не он, как и все остальные в ее жизни.

— Тогда это хорошая причина. Я желаю тебе и твоей жене много толстых младенцев. Спокойной ночи, Яан.

Чувствуя в животе какое-то непонятное смятение, Астрид повернулась и сделала шаг в сторону зала. Она найдет одного мужчину с цепкими руками и заберется на него. Один ничем не отличается от другого.

Это, конечно, было неправдой. Но сегодня вечером это будет правдой. Еще немного меда — и будет.

— Астрид, подожди.

Она остановилась, но не обернулась.

— Мне очень жаль, что приходится говорить тебе об этом вот так.

— Не имеет значения, Яан. Надеюсь, ты счастлив.

— Да.

Больше говорить было не о чем, так что Астрид оставила его в тени и вернулась, чтобы найти рог с медом и мужчину, с которым могла бы провести время.

ЧАСТЬ 1. ХРАБРОСТЬ

Быть храбрым не значит ничего не бояться. Это значит поступать верно вопреки страху

1

Ульв бросился на Астрид, высоко подняв меч и целясь ей в плечо. Она вскинула щит и, пригнувшись, ударила его по ноге. Он прервал свой замах, чтобы блокировать ее удар, а затем отшатнулся, тяжело дыша и ухмыляясь.

Астрид сердито посмотрела на него — он не должен был наслаждаться этим — и повернулась к своим ученицам.

— Если вы повернетесь спиной к противнику или слишком сильно замахнетесь, то откроетесь для удара. Как у женщин, у нас есть преимущество: мы меньше. Мужчины думают, что это делает нас более слабым противником, но они ошибаются. Они нас недооценивают. Их размер делает их медленнее. Мы можем быть быстрее. Не сдавайтесь. Клинок и щит — сначала. Обманный маневр — потом. Сделайте себя меньше. Пригнитесь. Сбейте его с ног, а затем нанесите смертельный удар.

Расхаживая вдоль шеренги будущих Дев-защитниц, Астрид придала своему лицу свирепое выражение, которое использовала в бою. Она остановилась перед одной из девушек и нахмурилась.

— Следующий, кто замахнется мечом так безрассудно, что окажется спиной к противнику, будет драться со мной. Без щита.

Она отступила назад.

— В бой. Один на один. Снова.

Когда женщины парами повернулись друг к другу, Ульв подошел к ней и встал позади. Его широкое тело отбрасывало тень на ее плечо.

— Ты слишком строга с ними.

— Я всегда строга с ними. Слабые воины — будущие мертвецы, гниющие на краю поля боя.

— Кажется, с этими труднее, чем с другими.

Возможно, так оно и было. Эти ученицы были слабее тех, что приходили раньше, и если они собирались присоединиться к ним в набеге, то должны были обучиться как можно быстрее. Раздраженная тем, что Ульв, который сам был скорее учеником, чем воином, так много знает о ее проблемах с учениками, Астрид отвернулась от девушек и свирепо посмотрела на него.

Он рассмеялся и отступил назад.

— Я не хотел тебя обидеть, Астрид.

— Что ты знаешь об обучении? Ты, который предпочел остаться, вместо того, чтобы присоединиться к нам?

Как Бьярке займет место Вали в Карлсе, так и Ульв должен был занять место Леифа в Гетланде. И даже это было не совсем так. Пока Леиф будет в отъезде, руководить делами будет Ольга, но поскольку она не чувствовала, что способна справиться со всем, Ульв был назначен ее советником.

Ульв был последним оставшимся в живых взрослым сыном Эйка, ярла, который предал Вали и Леифа, но потом был жестоко наказан. Старшие братья Ульва были обезглавлены во время боя, но Ульв поклялся Леифу в верности и был спасен. Его не только пощадили, но и ввели в большой зал, как верного друга.

Прошли годы после позорной смерти отца, и Ульв, как полагала Астрид, доказал свою преданность и достоинство. Он был хорошим воином, умным, сильным и храбрым, но ему не нравилось сражаться. Он предпочитал пользоваться разумом, а не рукой.

Да и его характер не годился для сражений. Огонь в его крови едва тлел. Астрид не могла припомнить ни одного случая, когда бы видела Ульва по-настоящему разъяренным или возбужденным. Он всегда был тверд и спокоен, и предпочитал смех рычанию.

Поэтому он не обиделся на ее резкие слова. Усмешка превратилась в терпеливую улыбку.

— Я сделал свой выбор. Твоей жажды крови хватит на двоих, — улыбка стала еще шире, и он наклонился вперед. — Но у меня есть другие желания, которые я разделю с тобой.

Ульв был красивым мужчиной, и Астрид нравилось проводить с ним время. В отличие от мужчин, которые думали заполучить ее навсегда, он испытывал к ней тот же интерес, что и она к нему: как к человеку с красивым телом. Его сердце было занято. Ей это было безразлично.

Ульв был влюблен в свою мачеху, Турид. Вдова его отца, Турид, была моложе Ульва. Она покинула Гетланд вместе с другой вдовой Эйка, Хильдой, после поражения и смерти мужа.

Ульву потребовалось больше года, чтобы найти своих мачех и их маленьких детей, своих сводных братьев и сестер. Теперь он ездил к ним раз в сезон и привозил припасы, чтобы они жили спокойно.

Из-за этого Астрид все-таки не доверяла Ульву до конца. Хоть он и поклялся Леифу в верности, его младшие братья и сестры, четыре дочери Хильды и два сына Турид, этого не сделали. Когда они вырастут достаточно взрослыми, чтобы начать мстить за своего отца, их связь с Ульвом и его связь с Леифом могут обернуться неприятностями, хотел того Ульв или нет. Его любовь к матери мальчиков только усложнит проблему.

Дети были еще совсем маленькими сейчас, так что пока это не доставляло хлопот. Но Астрид никогда не позволяла себе забывать об этом. Леиф решительно отверг ее опасения, и это было глупо. Мужчины могут быть такими высокомерными и самодовольными в своем чувстве справедливости и доверия. Поэтому она будет держать Ульва рядом, будет присматривать за ним, а пока будет наслаждаться его телом.

Но сейчас у нее были другие заботы, как и у женщин, сражающихся чуть поодаль.

Положив руку Ульву на грудь, Астрид оттолкнула его.

— Найдешь меня позже. Пока ты мне не нужен.

Ульв положил руку на сердце, демонстрируя притворную обиду, и отступил назад.

— Ты наносишь мне смертельный удар, Дева.

Затем повернулся, взметнув распущенные светлые волосы, и неторопливо пошел прочь.

— oOo~

Пока Астрид обдумывала свой следующий ход, Магни ерзал на коленях отца. Леиф взял фигурку, которую ему удалось отбить у Астрид, и подал ее сыну, и мальчик начал шагать ею вверх по руке Леифа, как будто это был игрушечный человечек. Астрид сосредоточилась на игре и подавила раздражение.

— Смотри, Магни. Ты понимаешь, что пытается сделать Астрид?

Подняв глаза от доски, Астрид посмотрела на своего ярла.

— Она бы смогла это сделать, если бы твой отец не пытался ее отвлечь. Он играет нечестно, Магни.

Леиф усмехнулся.

— А я думал, ты веришь, что победа — это единственное, что важно в битве, в жизни или в хнефатафле (прим. — старинная скандинавская настольная игра. Играют два игрока (сторона короля и сторона врага) на размеченной клеточками доске, в центре которой в начале игры — трон, на котором сидит король. Цель стороны короля состоит в том, чтобы переместить короля в любую из четырех угловых клеточек. В этом случае король убежал, и его сторона выигрывает. Нападающие выигрывают, если они могут захватить короля прежде, чем он убежит). Разве это не твоя великая мудрость?

— Что такое мудрость? — спросил мальчик.

Астрид сделала ход и поставила короля Леифа под угрозу. Она с ухмылкой откинулась назад, но внимание Леифа было приковано к сыну.

— Мудрость — это понимание того, что ты знаешь, и понимание того, что ты не можешь знать всего. Быть мудрым значит видеть так далеко, как можешь, и знать, что кроме этого есть что-то еще. Это знание того, что иногда можно победить одному, а иногда — только с друзьями или союзниками за спиной. Это знание того, кто твои друзья, настоящие или будущие, и понимание того, что некоторые не станут тебе друзьями никогда

Магни на мгновение серьезно взглянул на отца, и в глазах его мелькнуло отражение спокойного, внимательного ребенка, каким когда-то был сам Леиф. На мгновение Астрид увидела человека, которым он мог бы когда-нибудь стать, мужчину, похожего на своего отца. Человека, который дал бы такой ответ, который понял бы мудрость таким образом.

Потом он провел игрушкой по лицу отца, и все исчезло.

Подняв голову, Леиф переместил Магни на колено и сосредоточился на доске. После некоторого раздумья он нахмурился, и Астрид не смогла удержаться от улыбки. Они играли в хнефатафл вместе с тех пор, как Леиф стал ярлом. Часто за игрой они обсуждали городские проблемы или планы на будущее. Хотя Астрид мало интересовали проблемы ярла, Леиф любил обсуждать свои дела с людьми, которым он доверял, прислушиваясь к их мнению. Ольга была его самым надежным советником в городских делах, а Астрид — в набегах и битвах.

Не раз ей казалось, что свои самые верные решения Леиф принимал за игрой

Он выигрывал гораздо чаще, чем Астрид — хнефатафл был стратегией, а она была воином, и стратегия делала ее нетерпеливой, но сегодня ей удалось загнать его в угол. В последнее время она устала проигрывать и решила попробовать стать стратегом.

Он поднял голову.

— Твоя тактика изменилась.

— Ты боишься меня? — она не смогла удержаться от улыбки.

— Смотри, станешь слишком самоуверенной. Я еще не сдался. — Он сделал ход, закрывая своего короля от нападения еще на один ход, возможно, на два, но Астрид подумала, что эту игру она вполне может выиграть.

— Мама! — закричал Магни, спрыгивая с колен отца.

Мальчик побежал навстречу матери, и Леиф встал, улыбаясь. Астрид обернулась и увидела Ольгу, входящую в дом. Одна из служанок вошла следом за ней, но прошла мимо, склонив голову в почтительном поклоне по дороге на кухню.

Астрид считала, что люди должны стремиться быть лучшими в том, в чем могут быть, и очень уважала жену Леифа. Ольга была маленькой, хрупкой женщиной, не воином, но она была сильна по-своему и стремилась преуспеть в своем деле. Она была целительницей, когда Астрид впервые увидела ее, а еще она была рабыней. Ольга оказывала помощь всем, кто нуждался в ней, даже тем, кто пленил ее и посадил на привязь.

Теперь, став женой Леифа, Ольга стала важным советником в делах Гетланда. Все знали, что ярл Леиф никогда не откажет в помощи. Но именно его жена давала людям понимание и сочувствие и исцеляла сердца, помогая советом. Астрид не умела так сочувствовать, но она восхищалась этим умением в Ольге, восхищалась тем, какое влияние она имела на свой народ.

Но это влияние не всегда было благотворным. Присутствие Ольги притягивало Леифа к ней, как маяк.

— Но ведь игра еще не закончена! — возмутилась Астрид, когда Леиф тут же встал и последовал за сыном, хоть и прекрасно знала, что так оно и было. Она оттолкнула доску, сдвинув фигуры с их мест. Но это уже не имело значения.

— oOo~

В тот день Астрид захотелось побыть одной, поэтому она взяла топор и ушла к берегу и уселась на землю в том месте, где лес примыкал к береговой линии.

Пусть Астрид и наслаждалась обществом своих людей, медом и праздниками, бесцельность ей не нравилась. Даже в пиршествах и веселье, даже в близости с мужчинами Астрид видела цель. Снять возбуждение. Радоваться. Но не просто заполнить пустоту. Пустота была признаком безделья.

Когда люди вокруг нее пили и веселились просто потому, что им было нечем больше заняться, Астрид становилась нетерпеливой и искала уединения.

Повернувшись спиной к гулу города, она провела лезвием по точильному камню.

Хотя меч и был главным оружием налетчиков, оружием, которое могло войти в историю и передаваться из поколения в поколение, Астрид в бою предпочитала топор. Она владела мечом ловко, как мужчина, но только с топором в руках чувствовала себя так, словно была сделана из воды и воздуха, текучей и неприкасаемой. Режущая часть была меньше, чем у меча, но она была более точной, а удары — более смертоносными.

Хруст гальки за спиной подсказал Астрид, что кто-то нарушил ее покой, и она оглянулась через плечо. Леиф. Она не произнесла ни слова приветствия, но смотрела, как он приближается. Он тоже не произнес ни слова и сел на бревно рядом с ней.

Она снова принялась точить свой клинок. Леиф посмотрел на гетландскую гавань, и долгие минуты они просто молчали.

— Ты сердишься, — наконец произнес он.

— Вовсе нет.

Он не ответил, но смешок послужил достаточным ответом.

Астрид не считала, что последнее слово должно оставаться за ней, но и была не из тех, кто держит язык за зубами, если разговор будет полезен. Поэтому она убрала камень в кожаный мешочек, положила топор на бедра и повернулась к своему ярлу. К своему другу.

— Я устала от покоя. Мне нужен бой.

— Мы отплываем через несколько дней, Астрид. Грядет бой. Если это будет похоже на другие наши набеги, мы привезем много ценного.

— Меня не волнует добыча. У нас и так достаточно всего, и я бы даже сказала, слишком много. И из-за этого мы становимся слабее. Мы становимся мягкотелыми.

— Мы не были мягкотелыми, когда зимой на нас напали.

— Но мы были достаточно мягкотелыми, чтобы какой-то слабак решил, что может справиться с нами.

Леиф вздохнул и снова повернулся к воде.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал, Астрид? Мы совершаем набеги, чтобы привезти удачу и богатство нашему народу. Ты хочешь, чтобы я назвал наши успехи неудачами?

Конечно, он был прав. Люди хотели процветания. Это было то, к чему они стремились, и было бы безумием со стороны Астрид думать о том, чтобы отнять у своего народа его богатство ради того, чтобы ей было не скучно. Но здесь было гораздо больше, чем ее чувства.

— Нет. Ты великий ярл, Леиф. Ты сделал Гетланд великим. Мы все согреты твоим светом. Но когда ты согрел нас, огонь в нашей собственной крови погас. Сытые воины не испытывают голода. Без желания убивать они будут убиты.

— Ты думаешь, мы не готовы к бою?

— Я думаю, что наши воины хорошо обучены. Я верю, что боги послали того ярла и его войско к нам как искру, которая напомнила нам, что мы не неуязвимы и что мы должны быть готовы сражаться. Но так ли это? Некоторые из нас — да, готовы. Самые опытные из нас. Но я боюсь, что в бою мы будем окружены телами тех, кто сражался без желания убивать.

— Ты хочешь, чтобы мы остались дома?

— Нет. Если нам нужен урок, мы его примем. Но я бы посоветовала тебе приготовиться к большим потерям.

Говоря это, Астрид снова обратила внимание на топор, проводя пальцем по заточенному лезвию и пустив кровь. Она не повернулась к Леифу, но чувствовала на себе его взгляд.

— Ты — моя сильная правая рука, Астрид. Я уважаю тебя как друга и могучего воина. И я знаю, что ты не так холодна, как притворяешься. Ты не готова принести своих братьев в жертву ради какого бы то ни было урока. Но я думаю, что в глубине души ты знаешь, что ошибаешься. Мы не набираем людей в поход. Они приходят по собственной воле. Любой, кто добровольно вызвался идти с нами, имеет огонь в душе, даже если его живот сыт и полон еды. И любая Дева-защитница, которую ты пошлешь в бой, будет свирепой и смелой, как лучший из мужчин. Мы готовы. Мы будем смелыми и принесем домой славу.

Он сказал о том, чего она действительно боялась, о том, что, как она знала, лежало в основе ее тревоги. Астрид повернулась к Леифу и посмотрела в его темно-синие глаза.

— Было время, до того, как мы с Вали принесли тебе домой первый большой золотой щит, до того, как Гетланд стал могущественным, до того, как ты стал могущественным, когда ты говорил о чести, а не о славе. Эйк искал славы. Разве ты не лучше его?

Прежде чем Леиф успел ответить, Астрид взяла свое оружие и камень и ушла, оставила его одного на краю его владений.

— oOo~

В холле Астрид нашла Ульва. Он сидел среди других мужчин своего возраста, попивая мед. Она шагнула вперед, протиснулась между ним и другим мужчиной, выхватила рог из его руки и осушила его. Сегодня вечером ей нужно было перестать думать. Ей хотелось забыться.

Ульв улыбнулся ей и ничего не сказал, когда она забрала его мед. Когда Астрид вернула рог обратно, он подозвал служанку, чтобы та снова наполнила его.

Она была резка с Леифом. Он не был похож на Эйка. В зале Эйка служанки были рабынями, и мужчины могли взять, что хотели от них без их согласия. Пусть в Гетланде и были рабы, сам город от них отказался. Леиф освободил своих рабов еще до того, как женился на Ольге. Как только они поженились, Ольга начала жесткую кампанию против рабства. В городе она одержала верх, но землевладельцы и жители деревень были непреклонны.

По собственной воле, без совета жены, Леиф запретил насиловать женщин и убивать детей и стариков во время набегов. Это был приказ, а не предложение, и воины встретили его не так радостно, как хотелось бы. Люди помнили заветы Эйка и верили, что воин имеет такое же право вонзить свой меч из плоти в тело побежденной женщины, как вонзить меч из железа или стали в тело побежденного мужчины.

Но тех, кто нарушал запрет, жестоко наказывали. Леиф нечасто превращал свое слово в закон, но когда это случалось, он не одобрял неповиновения.

Кроме того, в рабство теперь брали только здоровых мужчин и женщин. Детей делать рабами запретили. Ни детей, ни стариков, ни покалеченных теперь не делали рабами.

Если бы их набеги не были столь успешными, Леиф вполне мог бы столкнуться с притязаниями других желающих стать ярлом. Но все было как было. Он принес Гетланду много богатства и почестей, и люди его уважали.

Он запретил брать насильно и свободных женщин. Мужчина, насильно взявший свободную женщину, нес заслуженное наказание.

Астрид удивлялась женщинам в тех местах, куда они совершали набеги — слабым и бесполезным созданиям. Особенно женщинам Англии, хрупким и вялым, женщинам, которые съеживались и начинали рыдать, когда на них нападали. Столкнувшись с врагом, эти женщины и не пытались сражаться. Они падали на колени и складывали ладони вместе, а потом поднимали глаза к небу или к потолку и несли какую-то тарабарщину, обращаясь к своему странному мертвому богу, чей обнаженный труп висел у них на стенах.

Эти женщины даже не осознавали, как им повезло, что это именно Леиф Олавссон и Вали Грозовой Волк возглавляли набеги, которые сравняли с землей их дома. Любой другой ярл поступил бы с ними суровее. Любой другой ярл взял бы все, что мог взять.

Они могли бы быть счастливее, если бы жили в мире, где нужно было сражаться за себя и быть сильными.

После очередного рога меда Астрид обхватила Ульва за талию и оседлала его. Его глаза широко раскрылись, руки легли на ее бедра.

— Ты возбужден, Ульв Эйкссон.

Он кивнул, но тут же нахмурился.

— Да. Но я бы предпочел, чтобы ты не называла меня так.

Ему не нравилось, что она так часто обращает внимание на его происхождение. Но она не забудет, кем был его отец.

— Разве это не твое имя?

— Ты же знаешь, каково мне быть сыном такого человека, как он. Лучше бы это было не мое имя.

— Тогда заработай себе другое. Грозовой Волк был рожден просто Вали. Он заслужил свое имя. Он, как и ты, человек, который хотел забыть о своем прошлом.

Она расстегнула его бриджи и погладила его плоть, горячую и тяжелую. Их друзья продолжали пить, болтать и смеяться, не обращая на них внимания. Не было ничего особенного в том, чтобы заниматься этим в присутствии других людей. Они все делали в присутствии своего народа.

Он застонал.

— Придержи язык, женщина, — попытавшись развязать шнуровку ее бриджей, он в отчаянии развел руками. — Почему ты не носишь хангерок? Я бы уже был в тебе, если бы смог развязать завязки.

За единственным исключением — когда Вали женился на Бренне в Эстландии — Астрид не носила женскую одежду с тех пор, как впервые взяла в руки меч. И Ульв это знал.

Она укусила его за ухо.

— Возьми шкуру и вынеси меня наружу. Ночь теплая. Мы можем лечь под звездами, и я отдамся тебе, как животное.

Он застонал и встал, увлекая ее за собой. Астрид гладила его плоть, пока он нес ее к двери, захватив по пути шкуру.

Когда он положил шкуру на мягкое место у причала и опустился вместе с ней на него, Астрид резко перевернулась, с рычанием уложив его на спину. Она отдастся ему, как животное, но сначала заставит умолять об этом.

Так было лучше. Ульв не согрел ее и не сделал нежнее — Леиф ошибался, она была именно такой холодной, какой казалась, — но он доставил ей удовольствие. И этого было достаточно.

2

Леофрик поднял лук, прицелился в лежащего перед ним оленя и сделал вдох, сосредотачиваясь на цели. В тот самый момент, когда он выпустил стрелу, Дунстан рядом с ним издал свист.

Олень вздрогнул от звука, и стрела, которая попала бы ему в глаз, вонзилась в дерево.

Вытащив из колчана еще одну стрелу, Леофрик наложил ее на тетиву, натянул и повернулся в седле, глядя на своего ухмыляющегося друга.

— Мне следовало бы убить тебя за это. Человек, который обманывает, не имеет чести, а человек без чести не имеет права дышать.

Без малейшего признака опасения за свою жизнь Дунстан пожал плечами.

— Это не обман, ваша светлость. Предосторожность. Я хочу быть уверенным, что в лесах остались звери, на которых можно охотиться.

Приподняв густую бровь, Дунстан отвернулся от стрелы, нацеленной ему в лицо, к егерю позади них. Его крупная лошадь тащила повозку с тремя тушами. Две из них были заслугой Леофрика.

Герцог Оренширский, второй сын короля Эдрика Меркурийского, снял стрелу с тетивы и положил ее в колчан.

— Полагаю, предосторожность тут ни при чем. И в любом случае я выиграл. Может, вернемся в замок?

Когда Дунстан кивнул в знак согласия, Леофрик вскинул лук и повернул коня. В сопровождении егеря, державшегося на почтительном расстоянии, герцог и граф Таррин отправились домой.

— oOo~

Леофрик рассмеялся, услышав жалобы друга.

— Ну, по крайней мере, она симпатичная девушка. И, я полагаю, ты тоже не огр.

По правде говоря, Дунстан был известен в королевстве своей красотой. Юные фрейлины бросались к его ногам еще до того, как их благородные родители успели задуматься о Дунстане, как о женихе. Он считался еще более выгодной партией, чем сам Леофрик. Родители Дунстана наконец-то договорились о браке с герцогиней Авалийской. Невеста была очень молода, но это была превосходная партия и для него, и для нее тоже.

— Она хрупкая и набожная, и все свое время будет проводить стоя на коленях — и я не имею в виду передо мной.

— Для этого, мой друг, и существуют кухонные девки. И другие женщины.

Оба мужчины рассмеялись, но Дунстан еще не закончил жаловаться.

— Не понимаю, как тебе удается так долго избегать свадебной петли. Тебе уже почти тридцать лет!

— Это благословение второго сына. Внимание моего отца сосредоточено на моем брате.

Дунстан вздрогнул.

— Я сочувствую принцу.

Наследный принц Эдрик, сын Эдрика, женился и похоронил трех жен. Первая — брак, заключенный по любви и политике — умерла в родах и забрала с собой ребенка, сына. Вторая прожила почти два года, прежде чем заболела лихорадкой, она не имела детей. Третья подавилась и умерла на свадебном пиру.

Вокруг старшего брата Леофрика возникла легенда, больше похожая на суеверие, и найти подходящую партию для четвертой жены оказалось непросто, несмотря на то, что он был наследником трона. Аристократы считали, что их дочерям лучше подойдет мужчина, возможно, чуть более низкого положения, но без такой репутации.

Со дня смерти последней принцессы прошло три года. Их отец был поглощен идеей женить своего старшего сына и обрести внука и наследника.

И короля не слишком интересовала судьба Леофрика. Его второй сын был недостаточно благочестив, или серьезен, или что-то еще, и не заслуживал особого внимания. Леофрик был почти уверен, что после появления у Эдрика ребенка он может жениться на одной из кухонных девушек, и отец едва ли заметит это, пока не настанет время крестить его сына.

Он не собирался жениться ни на кухонной девке, ни на какой другой, если уж на то пошло. Он не сомневался, что рано или поздно придется это сделать. Но до тех пор, пока он мог уклоняться от длинных когтей долга, он намеревался оставаться сам по себе.

Дунстан погрузился в угрюмое молчание, размышляя о своей дальнейшей судьбе у алтаря, и мужчины ехали молча через лес.

Они еще не успели приблизиться к стенам замка, когда какое-то движение — быстрое и незаметное — привлекло внимание Леофрика, и он остановил лошадь. Дунстан тоже остановился.

Леофрик взял лук и наложил стрелу, но прежде чем он успел натянуть тетиву, он услышал тихий звук, который сразу узнал. Бросив взгляд на Дунстана, который покачал головой и закатил глаза, Леофрик убрал оружие и спешился. Он слышал, как Дунстан послал вперед егеря и тоже спешился.

Он прокрался в кусты, осторожно выбирая дорогу, пока не наткнулся на заросли цветущего кустарника, из которых доносился звук. Протянув руку, он ухватился за грубую шерсть и потянул.

Девочка, которую он поднял с земли, взвизгнула, а затем захихикала — и это был звук, который он услышал.

Она была грязна, одета в изодранные крестьянские лохмотья, ее длинные медово-каштановые волосы были спутаны и усыпаны листьями и кусочками веток. Леофрик поставил ее на ноги, и она улыбнулась ему.

— Дреда, — упрекнул он сестру. — Когда-нибудь отец выполнит свои угрозы, и ты проведешь остаток своего детства взаперти в башне.

Дреда была намного младше своих братьев; ей еще не исполнилось и десяти лет. Она родилась поздно — слишком поздно для их матери. Ее рождение стало смертью королевы.

Их отец назвал ее в честь матери, которую она никогда не знала, и обожал ее так, как если бы дух его возлюбленной вселился в их дочь. Ей беззастенчиво потакали все мужчины вокруг — и из-за этого она была избалованной и несговорчивой.

Но Дреда была радостью для всех, и в ее глазах всегда тоже была только радость. Так что ее способность ускользать от внимания гувернантки и из-под защиты замка почти не наказывалась, если не считать угрозы провести какое-то время в башне и тревоги гувернантки в том, что когда-нибудь король лично лишит ее головы из-за проказливой девчонки.

Леофрик оглядел лес, но не увидел других людей.

— Неужели ты ушла так далеко от замка совсем одна?

— Никто не захотел пойти так далеко.

Дреда играла с крестьянскими детьми за пределами замка, но ни один из них не был таким бесстрашным, как она.

— А тебе никогда не приходило в голову, что осторожность вовсе неспроста?

— Но ведь ты ушел так далеко.

Он присел на корточки и вытащил веточки из ее волос.

— Я взрослый человек, я вооружен, и я не один.

— Тогда возьми меня с собой. Я буду вести себя хорошо, обещаю.

Стерев грязь с ее носа, Леофрик встал и поднял сестру на руки.

— Охота — не место для такой прекрасной леди, как ты. И откуда у тебя эти тряпки?

Под слоем грязи стало видно, что ее щеки покраснели.

— Они висели на веревке. Я хотела, чтобы меня было труднее найти.

Его восхищение ее хитростью не смягчило удивления.

— Ты их украла? Ты украла у крестьянина? — он вложил в свои слова столько осуждения, сколько смог.

И увидел, что это попало в цель. Дреда моргнула, но быстро собралась.

— Я забыла там платье и туфли! Они стоят гораздо больше, чем эти! В туфлях жемчуг!

Глубоким вздохом Леофрик выразил свое разочарование и понес Дреду обратно к лошади. Дунстан, державший поводья их коня, с трудом сдержал улыбку и поклонился, словно был при дворе.

— Ваша светлость.

— Лорд Таррин, — ответила Дреда, безуспешно пытаясь придать своему голосу царственный оттенок. В тот момент она была просто маленькой девочкой, которую поймали на проказе.

Леофрик посадил сестру в седло и сел позади нее. Ее печальные глаза смягчили ее сердце, поэтому, когда Дреда вдруг вспомнила, ей нужно сесть боком, как подобает настоящей леди, он поднял ее, чтобы она могла усесться, как положено.

Леофрик обнял ее и прижал к себе, а когда она попросила его прокатить ее, пустил лошадь в самый быстрый бег. Дреда рассмеялась, ее спутанные волосы упали ему на лицо, и он крепче прижал ее к себе и засмеялся вместе с ней.

— oOo~

В замке Леофрик оставил Дунстана распрягать лошадей, а сам провел Дреду через черный ход и передал ее обезумевшей от беспокойства гувернантке.

— А его величество знает? — спросил он у женщины.

Она покачала головой.

— Она отдыхала. Я думала, она спит после обеда! Когда я пошла ее будить, ее уже не было. Я искала ее. Я… я как раз собиралась сообщить об этом королю. Пожалуйста, простите меня, ваша светлость.

Леофрик подозревал, что гувернантка прочесала бы каждый дюйм замка, конюшен и двора — дважды, — прежде чем снова навлечь на себя гнев короля. Дреда была беззаботной и далеко не сразу понимала, что ее поступки могут сказаться на других. Но поняв, девочка глубоко переживала.

Он успокаивающе положил руку на плечо гувернантки.

— Не переживайте. Все хорошо. Всем будет лучше, если его величество останется в неведении относительно этого приключения.

— Благодарю вас, ваша светлость, — она присела в реверансе. — У вас доброе сердце, если позволите так сказать.

Он наклонился к сестре.

— Ты должна быть чистой, прилично одетой и красивой к обеду, ты помнишь?

Дреда кивнула.

— Да, Леофрик, — она обвила руками его шею, и он обнял ее. — Пожалуйста, можно мне снова поехать с вами? Это было чудесно! У меня в животе был огонь!

Он не мог сказать ей «нет».

— Когда-нибудь, крошка. А теперь иди и умойся. И будь добра к гувернантке. У нее был тяжелый день, гораздо тяжелее, чем у тебя.

— oOo~

Покинув Дреду, Леофрик крался по служебным коридорам замка, стараясь избегать отца, брата или любого другого, кто мог бы его задержать. Он направлялся в свои покои, чтобы умыться и переодеться к обеду.

Он подошел к двери, ведущей в коридор королевских покоев, когда та открылась, и в коридор вышла юная Эдит. Увидев Леофрика, она чуть не уронила охапку грязного белья, спеша сделать реверанс.

— Простите меня, ваша светлость, — пробормотала она. Сегодня все женщины просили у него прощения.

— Эдит. Это я должен просить у тебя прощения. Я оказался у тебя на пути.

— Нет, ваша светлость. Никогда.

Эдит была прелестной девушкой с прядями мягких светлых волос, выглядывавших из-под чопорного головного убора, и гибким, дерзким телом под платьем служанки. Он знал, как выглядит ее тело. Несколько раз Леофрик задерживал юную Эдит в своей комнате гораздо дольше, чем следовало бы.

Сегодня ни у нее, ни у него времени на это не было, но Леофрик был в приподнятом настроении после удачной охоты и от прогулки верхом с Дредой, не говоря уже о том, что Эдит являла собой образец скромности и благочестия, когда стояла перед ним, почтительно опустив голову. Вполне подходило. Более того, она была бы не против.

Он вырвал у нее из рук простыни и бросил их на каменный пол лестничной клетки.

— Ваша светлость, — мягко запротестовала Эдит, но не смогла выдавить из себя ничего, кроме этого неохотного вздоха.

— Правильно, — сказал он и повернул ее лицом к стене. — Я — твоя светлость.

Одной рукой Леофрик приподнял юбки Эдит, а другой расшнуровал бриджи и высвободил свою плоть. Широко раздвинув ноги девушки, он просунул руку между ее бедер, чтобы убедиться, что войдет легко. Он ухмыльнулся, когда понял, что так и будет, и толкнулся в скользкий вход, заглушив ее вздох стоном.

Он взял ее без нежности и быстро. За мгновение до разрядки он вышел из нее и пролился на бледные полушария ее ягодиц, а затем взял одно из полотенец из выброшенной кучи и вытер ее дочиста.

В конце концов, он был благороден. А еще он милостив и добросердечен.

Леофрик отослал Эдит вниз с бельем и, улыбаясь, пошел в свою комнату переодеваться к обеду.

— oOo~

Вечерняя трапеза в такой ничем не примечательный день, как этот, когда при дворе не было особо знатных гостей, проходила сравнительно спокойно. Не было ни речей, ни громких тостов, ни тщательно продуманных выступлений бардов и трубадуров. Королевские музыканты играли ненавязчиво, создавая приятную атмосферу. Епископ благословил хлеб насущный, король начал трапезу, и придворные вельможи вслед за ним принялись набивать свои рты королевской едой.

При дворе всегда находились люди, которые стремились привлечь внимание короля или избегали его, и Леофрик со своего места во главе стола наблюдал за политической акробатикой. Все выстроились перед ними — и, поскольку главный стол был установлен на возвышении, под ними — и в некотором роде играли свои роли. Никто сидящих рядом с королем не забывал об этом даже на мгновение — и в тех редких случаях, когда какой-нибудь несчастный лорд заходил слишком далеко, он тут же жалел об этом. Если ему удавалось прожить достаточно долго для сожалений.

Его отец был благочестивым человеком, он прислушивался к советам епископа, и эти советы были для него главными. Несомненно, епископ знал, какое влияние имеет на отца, и пользовался этим.

Вот почему Леофрика считали разочарованием, сколько он себя помнил. Он исполнял свой долг перед Богом, регулярно исповедовался и регулярно каялся. Просто его исповеди и епитимьи обычно были… длиннее, чем у большинства. Он наслаждался жизнью, и не собирался проводить ее на коленях. Нет, если только перед ним не было прелестной девичьей попки.

Леофрик был совершенно уверен, что отец Франциск, более известный как Его Преосвященство епископ Меркурианский, не чтит тайну исповеди, как полагается. Король, казалось, знал о приключениях второго сына гораздо больше, чем следовало бы.

Отец Франциск, по мнению Леофрика, был напыщенным болваном, который имел слишком большое влияние на короля. Но королевство уже несколько лет жило в мире со своими соседями, и расстояние и труднопроходимые реки защищали его от варварских вторжений, которым подвергались их более восточные собратья. Когда их союзники просили о помощи, король посылал ее. Эдрик и Леофрик тоже часто участвовали в защите земель.

Однако результатом ослабления их союзников стало укрепление епископата. Не предпринимая никаких наступательных действий, не теряя союзников, король Эдрик стал самым могущественным монархом в Англии. За это он воздавал славу Богу и, следовательно, отцу Франциску.

И вот, толстый священник в богатых одеждах сидел во главе стола вместе с королевской семьей, и Леофрик насмешливо разглядывал его красный нос, говоривший о том, что епископ слишком долго «благословлял» вино для причастия.

Мягкое потягивание за рукав привлекло его внимание к Дреде, сидевшей рядом. Теперь она была одета как юная принцесса — в платье из бледно-голубого кремового шелка с серебряной вышивкой. Ее волосы были заплетены в замысловатую косу с вплетенными в нее крошечными жемчужинами. Намного лучше по сравнению с мальчишкой, которого он тайком провел в замок днем.

— В чем дело, ваша светлость? — они шептались и, вероятно, не нужно было церемониться, но ему нравилось подтрунивать над сестрой, когда она была одета как подобает юной леди.

— Мне это не нравится, — прошептала она, тыча золотым ножом в баклажан, начиненный… чем-то.

Леофрику тоже не нравилось. Но он знал, что слуга, стоящий рядом, найдет, что сказать по этому поводу как самой кухарке, так и о ней. Ему нравилась кухарка. Ее дочь Эдит нравилась ему еще больше.

— Мне это тоже не нравится, но Милдред обидится, если мы вернем тарелки с едой.

— А мы не можем отдать ее собакам? — охотничьи собаки получали объедки от каждой трапезы.

Он покачал головой.

— Посмотри на этих людей, Дреда. Видишь, как часто они смотрят на наш стол? — она посмотрела и кивнула. — Мы — королевская семья. Они смотрят на нас, чтобы понять, что хорошо и что правильно. Поэтому все, что мы делаем, они воспринимают как послание. И ты покажешь им, что Милдред — плохая кухарка, чья еда годится только для собак?

Она повернулась к нему, широко раскрыв глаза. Они были темно-синими, как штормовое море. Глаза их матери. И его собственные.

— Нет. Я не хочу огорчать Милдред. Она делает мне медовые лепешки, когда я прошу.

— Милдред мне тоже нравится. Поэтому мы должны есть пищу, которую она с таким трудом приготовила для нас, даже если мы хотим, чтобы это были медовые лепешки.

Дреда вздохнула, глядя на свою тарелку, затем отрезала маленький кусочек баклажана и положила в рот. Леофрик наблюдал, как она изящно жует и глотает, и видел, что она понимает, хотя ей и не говорили, что она не должна корчить рожи.

— Молодец, сестренка. Когда-нибудь ты станешь прекрасной королевой.

— Я не хочу быть королевой, — прошептала она в ответ. — Я хочу быть пиратом!

Слышать такое от девочки в элегантном платье, с заплетенными волосами, усыпанными жемчугом, с большими синими глазами и крошечным ртом с губками-бантиками было так неожиданно смешно, что Леофрик рассмеялся, громко и открыто.

Дреда улыбнулась неуверенной улыбкой, говорившей о том, что она не совсем поняла, что тут смешного, и это заставило его рассмеяться еще сильнее. Люди внизу тоже начали прерывисто хохотать.

Он презирал это. Они понятия не имели, над чем он смеялся, но были настолько приучены разделять эмоции королевской семьи, что ловили любой знак, который могли получить. Поскольку смеялся именно он, а не его отец, смех никогда не подхватывал весь двор. Через мгновение смешки стихли. По тому, какой была повисшая тишина, Леофрик понял, что когда он повернется к отцу, то встретит хмурый взгляд.

И так и было. Хмурились двое, обоих звали Эдрик.

— Не поделишься ли ты с нами шуткой? — спросил его брат, и Леофрику захотелось пнуть его под столом.

Эдрик был всего на четыре года старше Леофрика, но был послушным сыном, набожным и прилежным. Даже будучи маленьким мальчиком, он никогда не проказничал. И когда это делал Леофрик, именно Эдрик рассказывал обо всем отцу.

Их отец, зная, что на них все время смотрят, не одобрял проявления чувств на публике.

В такие минуты Леофрик скучал по матери. Королева смягчала все жесткие черты их отца. Она была скромной, милой и любящей, и в ее присутствии отец был лучшим человеком на свете. С тех пор как она умерла, король, хороший человек и великий правитель, превратился почти в камень.

— Прости меня, папа, — сказала Дреда. — Я рассказала Леофрику о щенках, которых видела сегодня во дворе, и заставила его рассмеяться.

Леофрик был совершенно ошеломлен. Она солгала ради него. Она интуитивно поняла, что заставило отца нахмуриться и как это исправить.

О, она была бы поистине великой королевой, если бы не забывала об этикете.

На людях они должны были обращаться друг к другу официально. Только между собой они могли использовать имена и неформальные обращения. Но единственной трещиной в камне, которым стал их отец, была Дреда. Его хмурый взгляд исчез, он улыбнулся. Как и Эдрик.

— Отличная история, мой свет. Но давай впредь воздержимся от подобных историй до конца трапезы, хорошо?

Она присела в своем кресле в подобии реверанса.

— Да, папа. Пожалуйста, прости меня.

— Конечно, прощаю.

Все вернулись к еде, и гул в комнате снова возобновился. Через мгновение Леофрик снова почувствовал, как кто-то тянет его за рукав, и наклонился.

— Отведешь меня к отцу Франциску после обеда? — прошептала Дреда.

— Зачем?

— Я сказала неправду. Что, если я умру ночью? Мне нужно исповедаться.

Маленькая девочка, которая хотела быть пиратом, крала крестьянскую одежду, ускользала от своей гувернантки и нарушала правила, боялась лжи, которую сказала, чтобы защитить брата. Он мог бы снова рассмеяться, если бы не искреннее беспокойство на ее лице.

Его захлестнула волна любви к сестре. Она была достаточно храброй, чтобы солгать, хоть грех этого так пугал ее.

— Ты не умрешь сегодня ночью, я обещаю. Ты проживешь долгую и прекрасную жизнь, полную приключений, это я тоже обещаю. И Бог не против лжи, сказанной, чтобы защитить другого человека. Это доброта, а Бог не наказывает доброту. Тебе не в чем исповедаться. Поверь мне.

Только если Дреда сама не захочет провести день в молитвах.

— Правда?

Он прижал руку к сердцу.

— Я торжественно клянусь.

— Тогда ладно, — она вздохнула и вернулась к своим баклажанам. — Жаль, что щенков на самом деле не было.

3

Четыре корабля — четыре великолепных красавца-скейда (прим. большой военный корабль викингов. Название означает «рассекающий воду»), построенных в год рождения Магни, еще для первого набега на запад и с тех пор каждое лето возвращавшихся домой с богатой добычей, были загружены и готовы к отплытию. На берегу воины завершали последние тренировки, готовясь этим утром отплыть в море.

Звуки стали и железа, ударяющихся о деревянные щиты, наполняли воздух, но эта тренировка была больше игрой, чем чем-то серьезным, заметила Астрид. Предвкушение отплытия, праздника, который должен был предшествовать ему, и набега, который должен был последовать за ним, поднимало настроение. Даже те, кто остался ждать в Гетланде, были полны радости и надежды. За три лета ни один налетчик не отправился в Валгаллу (прим. имеется в виду, не погиб в бою), и люди начали чувствовать себя неуязвимыми. Даже новички не боялись плыть в этот поход.

Астрид по-прежнему была обеспокоена, но она высказала свое мнение, и Леиф его услышал. Их приготовления стали более серьезными с тех пор, как она поговорила с ним на берегу, и в этом была его заслуга. Он говорил о чести и о Валгалле, и воины тренировались с большим усердием.

Но сегодня, когда солнце ярко сияло над сверкающей голубой водой, а скейды сверкали на пирсах, звон мечей, топоров и щитов превратился в хор торжества.

Вместо того чтобы поучаствовать в развлечении, Астрид бродила по берегу, наблюдая за своими Девами-защитницами, убеждая себя, что те, кто собирался пойти в море, был готов настолько, насколько она могла надеяться. С каждым последующим налетом на борту кораблей появлялось все больше женщин, и этот год не был исключением. Астрид была в какой-то степени ответственна за них всех — она определенно чувствовала это.

Молодые — да и опытные воины тоже, были изумлены, обнаружив, что с ними идет Око Бога. Бренна была не старше Астрид, но ее почитали выше всех живых и почти всех мертвых Дев-защитниц. Однако прошло уже много лет с тех пор, как она ходила в поход, и у Астрид были сомнения.

Она держала их, по большей части, при себе — и была этому рада, потому что Бренна была почти такой же подтянутой и подвижной, какой Астрид ее помнила. Наблюдая за ней сейчас, когда она тренировалась в паре с Вали, Астрид улыбнулась. Они сражались заточенными мечом и топором, но в их движениях, даже во взглядах было что-то любовное. Астрид спросила себя, сохранила ли Око Бога форму и в постельных сражениях со своим мужем.

Ольга подошла и встала рядом с Астрид. Сначала она просто наблюдала за тренировкой и ничего не говорила, ее глаза были обращены к мужу.

Леиф тренировался в паре с Яаном. Оба они были обнажены по пояс, как и большинство других мужчин, и Астрид старалась не смотреть на бывшего любовника. Яан был не только женат на огненноволосой целительнице Карлсы Фриде, но и вот-вот должен был стать отцом.

Эта новость привела Астрид в ярость, хотя и не по тем причинам, которые можно было бы предположить. Она не хотела ни мужа, ни ребенка, но ей очень нравился Яан, и не только из-за его тела. Он, казалось, не терпел слабостей. Ей было досадно, что теперь он, как и все остальные, был привязан к гнезду

Но он явно был доволен, и она решила, что тоже будет радоваться за него.

Ольга засмеялась.

— Ты еще не ступила на чужую землю, Астрид. Есть ли необходимость выглядеть так свирепо?

Она и не подозревала, что выглядит как-то особенно, но ее спокойное лицо не отличалось особой нежностью. Вместо того чтобы ответить на вопрос Ольги, она просто сказала:

— Мы должны быть готовы.

— Надеюсь, что мы готовы, поскольку вы отплываете уже с рассветом. Леиф сказал, что ты была чем-то озабочена? Это так?

Это было непохоже на Ольгу — вмешиваться в обсуждение подобных вопросов. Она не принадлежала к их народу и никогда до конца не понимала и не ценила их воинственные обычаи. Так что Ольга благоразумно полагалась на мужа и сосредоточивала свое внимание на вещах, которые она действительно понимала и ценила: на людях.

Астрид подозревала, что она спрашивает не о готовности к походу. Она спрашивала, вернется ли к ней ее муж, отец Магни — мальчика, который играл с друзьями во дворе перед залом, размахивая палкой и изображая воина.

— Леиф вернется, Ольга. За него я не беспокоюсь. Он силен, и Вали и он будут сражаться бок о бок с самыми сильными из нас.

Уголок рта Ольги приподнялся в благодарной улыбке.

— Но ты все еще обеспокоена. За остальных.

— Беспокойство — это не так уж плохо. Это путь к бдительности и осторожности. Это будет Великий набег. Возможно, самый великий.

Улыбка исчезла с лица Ольги, когда она обернулась и увидела, как ее муж опрокинул Яана на землю, а затем протянул руку, чтобы помочь своему другу подняться.

— Так много сражений. Больше, еще больше, когда у нас уже есть так много. Я не понимаю.

Астрид привлекала война, борьба и победа. В богатстве она нуждалась не больше, чем в муже. Но для других, для большинства, это был грабеж и нажива. Набив карманы золотом, люди жаждали захвата земель.

— Это наш путь, Ольга.

— Да, я знаю. Таков ход вещей, — пробормотала Ольга и, отвернувшись, направилась обратно к сыну.

— oOo~

Они принесли в жертву богам огромного кабана, прося благословения на набег, о котором будут рассказывать легенды, а затем пировали до глубокой ночи, но даже утром, когда скейды спускались с пирсов и гребли к открытой воде, большинство воинов все еще не собирались ложиться спать. Два корабля несли паруса и щиты Леифа Олавссона, ярла Гетланда, и два — Вали Грозового волка, ярла Карлсы.

Морской путь в Англию был едва ли не самым сложным из всех, по которым удавалось ходить Астрид, и каждый год приносил новые испытания. Тем не менее, они привыкли. Этот путь, в другую часть материка, к той земле, что они видели только на «карте», будет еще более сложным. Но солнце было ярким, а ветер — благоприятным, и в первый день, и во второй, казалось, что боги благоволят им.

На третий день солнце скрылось за тучами. На четвертый на них обрушился шторм, и они сгрудились под парусами, предоставленные прихоти Эгира и его дикого моря. Они потеряли двух мужчин и одну женщину из-за ветра, пока привязывали порванный парус. Первые потери за многие годы, и это они еще не ступили на землю.

Опытные воины бывали и в худших передрягах, и они скрывали свой страх и делали свое дело, и покорялись гневу богов. Когда шторм утих и они снова смогли развернуть паруса, стало легче. Но Астрид видела, что шторм уже успел поколебать уверенность некоторых новичков. Если так пойдет и дальше, они будут помехой в бою.

Когда солнце снова засияло, они внимательно изучили солнечный камень (прим. — разновидность шпата, по нему викинги ориентировались на солнце в облачную погоду) и «карту» — и сориентировали свои корабли, надеясь, что не слишком сбились с курса.

И все же суша сначала не была к ним приветливой. Они не смогли пристать — перед кораблями встала стена из скал. Но вот уже стена разошлась, давая проход, и воины обрадовались. Они были на верном пути.

Путешествие заняло на несколько дней больше времени, чем они планировали, и к тому времени, как налетчики ступили на землю, они были голодны и утомлены.

Но они нашли тот мир, который искали.

Он был зеленым и благоухающим, а недалеко от места высадки они нашли деревню с говорящим символом на крыше: перекрещенные прутья, символ дома, в котором жил христианский бог. Такой дом был в каждой деревне. Там обычно хранились ценности.

По отряду пробежал шорох, послышался сдержанный крик радости, а затем они спустились с пышного зеленого холма, чтобы захватить свои первые трофеи.

— oOo~

Налетчики всегда застигали христиан врасплох, захватывая небольшие города на окраинах — они обычно были беззащитны, — и двигаясь оттуда внутрь. Солдаты королей встречались им уже обычно в глубине страны, на пути к каменным замкам.

Астрид, как и многие из ее народа, находила этих королей и их королевства отвратительными. Они заставляли бедняков ютиться в убогих хижинах, слишком маленьких, чтобы там можно было нормально жить, а сами прятались за высокими каменными стенами в массивных каменных замках, слишком больших для них. То же самое было и в Эстландии. Они бросали своих бедняков на произвол судьбы, а солдатам отдавали приказ защищать только замки и их владельцев.

Но на этот раз все было по-другому. Эта маленькая деревушка, ничем не отличающаяся от всех других, которые они грабили годами, оказалась потрясающе хорошо охраняемой. Налетчики не успели добраться до сокровищницы христианского бога — на них набросились стражники в кольчугах, по крайней мере, дюжина, и сражались они так, словно решили отдать за эти маленькие хижины жизнь.

Этот король усвоил уроки предыдущих королей, тех, кто отдавал огромные сундуки сокровищ, чтобы убедить налетчиков убраться прочь. Этот король защищал даже своих бедняков. Впрочем, скорее, он защищал дом своего бога, а не жителей, но это не имело значения. Здесь были сильные солдаты, готовые сражаться.

Астрид была рада. Было мало удовольствия воевать, когда самым сильным воином оказывался кузнец, а остальные сражались вилами и косами. Здесь были солдаты, обученные бою и вооруженные, и это зажигало в ее сердце пламя.

Стражники у края деревни сражались упорно, но налетчиков было много. Отряд двинулся к центру города, убивая всех, кто поднимал оружие, и замечая, где можно будет поживиться после того, как с боем будет покончено.

Но когда они добрались до центра, то обнаружили, что сокровищница бога окружена стражниками: в полном вооружении, с мечами и щитами наготове.

— СТОП! — почти в унисон отдали команду Вали и Леиф, и Астрид приблизилась и встала рядом с ними и Бренной.

Они внимательно огляделись вокруг. За исключением звуков страха и страдания на оставленных позади улицах все было тихо.

Не говоря ни слова, все четверо — Вали, Бренна, Леиф и Астрид — они знали, что думают об одном и том же, — кивнули.

Леиф сделал жест, и остальные повторили его движение. Налетчики, не сводя глаз с воинов, окруживших дом христианского бога, и прислушиваясь к тому, что происходит позади, стали выдвигаться вперед, растягивая ряды. Это не позволило бы им выставить стену из щитов, но, похоже, этого бы не понадобилось.

Налетчики высадились на огромных скейдах и оставили на берегу минимум людей — только чтобы хватило разбить лагерь. Десятки воинов и Дев-защитниц штурмовали деревню, и в этой битве не погиб ни один из них. Воинов, охранявших дом бога, было по меньшей мере вчетверо меньше, и теперь, когда налетчики окружили их, они стояли спиной к стенам дома, и им некуда было отступить. Они загнали себя в угол.

Но они готовы были защищаться так, как если бы их бог действительно был в доме за их спинами, и они защищали его жизнь. Астрид спросила себя, а что, если это на самом деле так.

Солдаты настороженно переминались с ноги на ногу, наблюдая за чужими воинами. Астрид это показалось странным: она лучше атаковала бы воинов, которые еще не заняли позицию, чем стала бы дожидаться, пока они это сделают.

Дверь в дом бога отворилась, и оттуда вышел человек в длинном платье — их провидец, совсем молодой мужчина. Он широко раскинул руки, превратившись в идеальную мишень, и начал что-то говорить на христианском языке.

Для Астрид это был просто лепет. Она выучила язык Эстландии, ведь провела в этой стране почти год, но так и не смогла выучить христианские слова. Ее отвращение к этим диким людям, чьи женщины были беспомощны, как дети, к людям, чьи короли без сожаления отдавали своих людей врагу, к тем, кто преклонял колени перед богом, который предпочитал блестящие безделушки горячей крови, не знало границ, и вкус их языка обжигал ее язык. Леиф за эти годы усвоил несколько слов, и Вали тоже, но они, похоже, понимали этого провидца не лучше, чем она сама.

Астрид была уже готова потерять терпение, когда грудь провидца пронзило метко брошенное копье, и ей не нужно было даже оглядываться, чтобы понять, что это был Вали. Он взревел, когда от удара тело провидца влетело обратно через все еще открытые двери, и налетчики бросились вперед.

Астрид бросилась к ближайшему воину и взмахнула топором. Он не выказал ни малейшего удивления или колебания, как многие из этих христианских мужчин, которым впервые приходилось иметь дело с женщиной-воином, и ловко блокировал ее удар. Он был больше ее и, вероятно, сильнее, но она смогла использовать это против него. Воин взмахнул мечом, более узким и острым, чем знакомое ей оружие, и Астрид блокировала его своим щитом, одновременно ударив топором по ногам.

Воин был одет в доспехи с головы до ног, так что ее удар не смог сбить его с ног, но топор был тяжелым и острым, и металл глубоко вдавился в его икры. Колени воина подогнулись ровно настолько, чтобы заставить его отшатнуться, запрокидывая голову, и Астрид высоко замахнулась и рассекла подставленное горло. Кровь хлынула ей в лицо; она закрыла глаза и позволила себе один удар сердца, чтобы насладиться этим.

Затем яростный крик другой Девы-защитницы ударил в нее, и она обернулась к новой схватке.

— oOo~

Они потеряли в сражении двух Дев-защитниц и двух воинов, семеро было ранено — их будут держать на корабле, пока не настанет время отплытия. Пока налетчики уносили убитых и раненых в новый лагерь, остальные во главе с Вали и Леифом, Бренной и Астрид вошли в дом бога, чтобы посмотреть, что же там было такого ценного, что его так тщательно охраняли.

Ничего.

На стене даже не было золотого креста. Если бы не деревянный крест на столе в дальнем углу, церковь была бы пуста.

— Пол, — сказал Леиф, и Яан с двумя другими мужчинами сдвинули стол.

Они уже знали, что в большинстве этих домов были двери в полу и темные дыры под ними, в которых христиане хранили сокровища. И кости. Много костей, в коробках с крестами.

Такие странные люди.

Но дыра была пуста, если не считать костей.

Они стояли посреди дома, за который так упорно боролись, совершенно пустого, в котором не было ничего ценного. Во всей деревне не было ничего ценного, но ее защищали так, словно здесь жил сам король.

— Я не понимаю, — сказала Бренна, уперев руки в бока. — Зачем отдавать свои жизни за это?

— Это ловушка, — Вали подошел к двери и выглянул наружу, сжимая в руке топор. Грозовой Волк сражался без щитов, двумя топорами, с обнаженной грудью, как положено Ульфенару. Его спина и грудь были испачканы кровью и потом.

— Нет, — сказал он чуть погодя, и вернулся к остальным. — Никого нет.

— Они не могли знать, что мы причалим в этом месте. — Леиф подошел к дыре в полу и нахмурился, глядя вниз. — Даже дозорный не смог бы привести сюда солдат раньше, чем мы пришли к деревне. Они уже были здесь. Ничего не охраняя.

— Значит, они ждали нас. Они не охраняли. Они ждали, — предложила Астрид.

— Но зачем? — спросил приблизившийся Яан.

Она пожала плечами и отошла от него. Ее тело горело после боя, так же как и его. Она не брала мужчин, которые ей больше не принадлежали, но сегодня вечером могла бы, если не будет осторожна. Лучше держаться от Яана подальше.

— Чтобы прощупать наши силы и ослабить нас, — тон Бренны был решительным; она видела смысл этого непонятного развития событий. — Кто-то успел убежать? Крестьяне? Солдаты?

Поскольку они не убивали всех, кто попадался им на пути, было вполне вероятно, что кто-то успел уйти. Бренна знала это и не стала дожидаться ответа на свой вопрос.

— Мы потеряли одиннадцать бойцов, и это небольшое сражение даст им немного времени, чтобы собрать против нас войско. Этот король приготовился.

Леиф кивнул:

— Ты права. Мы должны вернуться в лагерь и приготовиться защищаться.

— oOo~

В лагере царило странное ощущение поражения, смешанного с победой. Воины были возбуждены. Они захватили деревню и разграбили ее, но не получили ни добычи, ни удовлетворения. Они захватили несколько рабов — и это было все.

И теперь они спешили укрепить лагерь, который только что разбили. Вернувшись, Леиф и Вали поделились с воинами своими догадками и разочаровывающими новостями насчет деревни, и настроение налетчиков омрачилось — это был обман, их вынудили сражаться и терять кровь за то, что не имело смысла.

Это было опасное настроение, и воины уже ссорились друг с другом. Еще чуть — и могло дойти до боя.

Когда дневной свет начал тускнеть и зеленые поля засияли золотом, Астрид вышла из лагеря по нужде. Она шла с топором и кинжалом, внимательно следя глазами и ушами за лесом вокруг, чтобы не пропустить разведчиков.

Ночная атака была бы маловероятна; эти леса были густыми, слишком густыми, чтобы даже армия, знакомая с ними, могла передвигаться в глубокой темноте, и сегодня ночью вдобавок не будет луны. Но разведчики — придет ли один или много — могли получить данные о войске. Астрид знала, что сегодня ночью в лесу их будет много, и ей очень хотелось бы найти их и заставить замолчать.

Когда она закончила и поправила бриджи, то услышала вдалеке шорох. Низко пригнувшись, она выхватила кинжал и поползла в направлении звука.

Астрид почти сразу поняла, что это не разведчик — или худший разведчик из всех, кто ей попадался, — потому что он не делал никаких попыток скрыться. Однако она все же прокралась вперед и увидела за дрожащим кустом спину воина.

Как только она поняла, что означает это зрелище, раздался мягкий, тяжелый бум. Налетчик дернулся, схватившись за голову, и Астрид сразу узнала его: Видар.

Опытный воин, Видар давал клятву верности еще Эйку. Он был одним из последних людей Эйка, принявших указание Леифа насчет набегов. Видар отмечал каждое убийство, делая на груди надрез, и его грудь была покрыта этими отметинами. Он не мог жить без насилия.

Теперь же он взревел и поднял камень, которым его только что ударили, обрушив его на тело под собой.

Астрид быстро вышла из-за куста и приставила кинжал к его горлу, прежде чем до конца осознала увиденное. Инстинкт заставил ее напасть на своего, чтобы защитить врага, христианина, — и она чуть было не отшатнулась в шоке от самой себя, но в следующее мгновение уже осознала происходящее.

Под Видаром лежала девушка — почти девочка. Ребенок. Крестьянка, одетая в рваные лохмотья, вот только теперь лохмотья были сорваны с нее, и голое тело было покрыто кровью. Живот и бедра — и Астрид не сразу поняла, что это не ее кровь, а кровь Видара. Маленькая девочка ударила его камнем, судя по количеству крови — несколько раз.

И он ударил ее в ответ тем же камнем. Кровь лилась из вмятины на голове девочки, окрашивая длинные спутанные медово-каштановые волосы в коричневый цвет.

— Леиф оторвет тебе голову, — прошипела Астрид на ухо Видару.

— Она ударила меня! — Видар зарычал, а потом крякнул, когда Астрид воткнула острие своего клинка ему в кожу, пока не выступила кровь.

— Ребенок. Ты хочешь сказать, тебе пришлось защищаться от ребенка? И почему ты сидишь на ней верхом?

Единственным ответом было ворчание. Затем Видар дернулся назад и оттолкнул ее. Резко повернувшись, он вскочил на ноги и вытащил кинжал — единственное оружие, которое у него было. Бриджи были застегнуты, так что он еще не вынул из ножен другое оружие, то, которое точно собирался использовать.

Астрид вскочила на ноги и повернулась к Видару лицом, снимая со спины топор.

— Если мне суждено умереть, тебе придется убить меня, Астрид. Я умру в бою. Я не собираюсь падать на колени перед ярлом и просить прощения за то, что и так было моим! Что еще я мог тут взять?

Он неуверенно отступил в сторону; удар камнем, казалось, серьезно его дезориентировал.

Малышка была настоящим бойцом. Когда-нибудь она могла бы стать Девой-защитницей, если бы родилась среди людей, знающих силу женщин.

Видар замахнулся, и Астрид упала и ударила его по колену обухом топора. Когда он с криком рухнул на колени, она еще одним ударом сломала ему руку.

— Ты встанешь на колени, Видар. И умрешь трусливой смертью.

Еще один удар — на этот раз по голове, рукояткой меча, и он потерял сознание. Со вздохом, все еще оглядываясь вокруг в поисках разведчиков, Астрид потащила Видара обратно в лагерь.

Она оставила тело девушки там, где оно лежало. Вряд ли кто-то стал бы беспокоиться о таком маленьком бледном существе.

ЧАСТЬ 2. ЧЕСТЬ

Иметь честь — значит держать обещания и поступать с людьми так, как хотелось бы, чтобы они поступали с нами

4

— Среди них есть один, — воин запнулся. — Ваше высочество, он не может быть сыном человека.

Леофрик усмехнулся. Его брат бросил на него предостерегающий взгляд, а затем снова обратил свое внимание на молодого человека — по правде говоря, мальчика, — который вернулся из разведки. Тревога была поднята задолго до того, как он пробрался через лес, и Эдрик с Леофриком, а также Дунстан и другие господа уже успели разбить за стенами замка военный лагерь. Они не собирались подпускать варваров ближе, чем на расстояние полета стрелы, но были готовы позволить дикарям разбить лагерь.

— Он не мог родиться ни от кого другого, юноша, — сказал Эдрик. — Может быть, он и не лучше зверя, но мы знаем, что это человек. Чем он напугал тебя?

— Он… — и снова воин запнулся, и вскинул руки вверх, высоко и широко, как будто описывал гору. — И он не носил доспехов! Стрелы отскакивали от его обнаженной груди, а мечи не могли его ранить! Он ревел, как лев! И это не все! Там было много гигантских мужчин — и женщин, ваше высочество! Там были женщины с раскрашенными лицами, и они кричали, и летали над воинами, и резали их на куски! Их мечи проходят сквозь броню, как сквозь воздух!

Эдрик оттолкнулся от стола и подошел к воину, который съежился в тени своего господина.

— Ты богохульствуешь, рассказывая такое, юноша. Мы знаем силу Господа Бога нашего, и такого просто не может быть. Скажи мне правду или потеряешь голову.

— Ваше высочество, — вмешался Леофрик. — Мальчик просто напуган. Мы не можем винить его в том, что он испугался.

Его брат повернул голову ровно настолько, чтобы Леофрик мог видеть, что ему не понравилось, что его прервали. Но все же сделал шаг назад.

— Уходи, — скомандовал он, и мальчик чуть не полетел на землю, торопясь покинуть палатку.

— Ничего стоящего, — пожаловался Эдрик, возвращаясь к карте. — Мы потеряли отряд и священника, и ничего не получили.

Леофрик наблюдал через отверстие палатки, как бедный мальчик, отойдя от палатки на безопасное расстояние, опрометью бросился бежать. Он повернулся к брату.

— Я не согласен. Мы знаем, что стратегия работает. Потеря священника достойна сожаления, но он понимал, на что идет. Как и наши солдаты. Мы получили именно то, на что надеялись, именно потому что не пошли на поводу епископа и короля и увезли из церкви все ценное.

Между Эдриком, Леофриком, их отцом и епископом разгорелся тогда жаркий спор. Эдрик командовал королевской армией и разработал оборонительный план на случай, если варвары проберутся в эту часть страны.

Отец Франциск был потрясен мыслью о том, что церковь должна быть лишена своих регалий, и долго доказывал, что поклоняться господу в лачуге — это настоящее богохульство. Эдрик цитировал ему Священное Писание, напоминая, что господь присутствует везде, где есть верующие в Него.

Их отец, казалось, больше волновался о «бесполезной трате» целого отряда воинов, которые должны были просто сидеть и ждать, не нагрянет ли откуда-то призрачная угроза. Викинги всегда приходили морем, а берег Меркурии был не самым подходящим для того, чтобы к ней здесь причаливали корабли.

Эдрик и Леофрик убедили своего отца, что в это мирное время нет ничего плохого в том, чтобы послать отряд в Гармвуд. Они высказали свои доводы как королю, так и епископу, настаивая на том, что если варвары все-таки прибудут, они смогут их победить, став единственным королевством, которому это удалось. Меркурия еще не подвергалась нападению варваров, но земли, прилегающие к королевству, на востоке и севере, были захвачены.

Король уже обдумывал способы захватить земли соседей и объединить королевство под своим собственным знаменем. Победа над викингами укрепит его авторитет. Если король Эдрик остановит их, то никто не осмелится выступить против него, когда он предложит союз на своих условиях.

Викинги уже расправились с некоторыми соседями Меркурии, и теперь о неистовых полчищах диких людей, пришедших с моря, ходили целые легенды.

Варвары-язычники обрушились на берег, пронеслись по суше, забирая все, а часто и всех, кто представлял для них ценность, и уничтожая все, что могли уничтожить. Они оскверняли церкви и проходили сквозь обороняющиеся армии, как будто кольчуга на воинах была сделана из бумаги, а потом подъезжали к стенам замков верхом на украденных лошадях и ждали, когда им отдадут в качестве откупа сундуки с золотом и драгоценностями. И уходили — до следующего набега.

Неудивительно, что разведчик видел чудовищ в людях, захвативших церковь в Гармвуде. Леофрик и сам с трудом принимал мысль о том, что эти люди — такие же, как он сам.

Он слышал рассказы о том, как дерутся женщины, но представить себе это было трудно. Он не знал ни одной женщины, которая могла бы владеть мечом.

Что за дикари подвергают своих женщин опасности? Неужели у них вообще нет ни чести, ни чувства ответственности, даже перед себе подобными? Даже самые большие животные уважали друг друга. Да, это было бы кощунством — верить в то, что они порождения зверей, но не легче было поверить в то, что они люди.

Эдрик внимательно рассматривал лежащие перед ним карты. Через мгновение он кивнул.

— Что ж, тогда приступим к выполнению плана. Они наверняка растеряны после атаки, так что мы позволим им разбить лагерь и нападем ночью.

Они намеревались пойти к лагерю в полной темноте, посылая первыми разведчиков и стрелков, а затем, придя с факелами, поджечь лагерь.

Если враг не понимал понятия о кодексе чести, то и самому не было смысла сражаться, соблюдая этот кодекс.

Леофрик искренне верил в это, но он знал, что его более благочестивый и благородный брат испытывает смятение из-за того, что принял решение сражаться тайком и игнорировать правила боя.

Эдрик вздохнул и посмотрел на Дунстана.

— Приготовьте людей.

Дунстан кивнул.

— Ваше высочество. — Он выбрался из палатки и пошел делать то, что было велено.

Прежде чем Леофрик успел придумать, что бы такое сказать, чтобы успокоить брата, Дунстан вернулся. Он вбежал в палатку, забыв о вежливости, лицо его было смертельно бледным. Не говоря ни слова, он уставился на Леофрика совершенно безумным взглядом.

В руках он держал какой-то сверток, и Леофрик не смог разобрать сразу, что это. Неужели из-за этого свертка его друг нарушил все правила вежливости и ворвался в королевский шатер?

— Что? Дунс… О, нет! Господи, нет, этого не может быть! — закричал Эдрик и выхватил сверток из рук Дунстана.

Из свертка выпала грязная, окровавленная прядь длинных волос.

Леофрик моргнул.

Сквозь рыдания брата он услышал тонкий, слабый звук, похожий на хныканье. Сверток еле заметно пошевелился.

— Она жива? — Эдрик ахнул и упал на пол, откинув покрывало — офицерский плащ, плащ Дунстана, — и открывая милое личико с искривленным болью ртом.

Ноги Леофрика подкосились, и он рухнул на колени.

— Дреда?

— Она жива! — Эдрик перевел взгляд на Дунстана. — Целитель! Приведи целителя сейчас же!

Дунстан выбежал из палатки.

Когда Леофрик подполз к брату и сестре, Эдрик уже держал Дреду на коленях и повторял:

— Теперь ты в безопасности. Теперь ты в безопасности, сестренка.

— Дреда? — повторил Леофрик. В голове было пусто.

Она снова захныкала, и ресницы на глазу затрепетали. Только на одном. Второй глаз был вдавлен внутрь, глазница была раздроблена, как и щека девочки.

Не было целителя, который мог бы это исправить.

Она все-таки открыла глаз — голубой в красном море крови.

— Лео… Лео…

— Я здесь, малышка. Я здесь.

Он распахнул плащ и нащупал ее руку. Дреда была обнажена, ее тело было покрыто кровью, и гнев и ужас наполнили его грудь. Но он нежно взял вялую руку сестры и наклонил голову, чтобы поцеловать ее пальцы, а потом лоб и губы. Ее кожа уже была прохладной.

— Было… плохо… нужно… ис-с-с… испов…

Слезы хлынули из его глаз. Она знала, что умирает, и хотела исповедаться.

— Тебе не в чем каяться, малышка. Ты не делала зла. Господь ждет тебя. Он возьмет тебя за руку, и ты встретишься с нашей матерью на небесах. Она так долго ждала встречи с тобой.

Эдрик яростно заворчал, протестуя, но ничего не сказал. Дреда задрожала, но это была дрожь тела Эдрика, которая ей передалась.

— Я… хотела… увидеть…

— Я знаю, милая. Я знаю.

Они молча ждали, что еще она скажет, но Дреда затихла. Ее глаз не закрывался. Ее рука оставалась вялой. Спустя какое-то время они поняли, что она умерла.

— oOo~

Дунстан вернулся с целителем через несколько минут, но было уже слишком поздно, и, позволив ему убедиться в этом, Эдрик отослал его прочь.

— Возьми ее, — сказал он и протянул Леофрику сверток, который раньше был их сестрой. Когда брат встал, Леофрик остался на земле и прижал Дреду к своей груди.

— Расскажи мне, что ты знаешь, — приказал Эдрик Дунстану.

Леофрик не хотел слышать подробностей того, что он уже знал и мог видеть. Дреда снова ускользнула от своей гувернантки и сбежала. Возможно, она каким-то образом подслушала разговор насчет варваров и захотела их увидеть. Маленькая девочка, которая хотела приключений и не знала страха, который мог бы ее защитить.

Он обещал ей долгую и полную приключений жизнь.

Леофрик прижался щекой к ее разбитой голове.

Дунстан откашлялся и ответил принцу:

— Ее принесли разведчики. Они нашли ее в лесу, рядом с лагерем викингов.

— В каком состоянии?

Пауза.

— В каком вы ее и видите, не считая моего плаща. Они принесли ее мне, завернутую в тряпки, которые нашли поблизости, но я не мог показать ее вам такой.

Эдрик бросился обратно к Леофрику и сорвал с Дреды плащ, обнажив безжизненное тело. Брызги крови покрывали ее тело: на животе, на ногах, между бледными бедрами.

Принц зарыдал и отвернулся. Ошеломленный горем, Леофрик снова накрыл сестру плащом и прижал к себе.

— Если позволите, ваше высочество, — спокойно начал Дунстан, — мы уже готовы. Вы можете отвезти тело вашей сестры королю. Оставьте нам приказ, и мы справимся сами.

— Нет, — в голосе Эдрика не было и намека на слабость. — Брат, забери ее отсюда и уезжай. Но я должен быть в войске, которое разобьет этих дикарей.

Прижимая Дреду к груди, Леофрик встал.

— Как и я. Но мы не можем просто отправить тело Дреды отцу. Мы нужны ему, это мы должны сообщить ему о том, что случилось.

Это был личный разговор, но Дунстан был одним из самых близких к ним людей.

— Тогда мы оставим ее здесь. Под стражей. И позовите отца Франциска.

— Нет, — Леофрик отнес Дреду к скамейке и уложил на нее.

— Брат?

— Франциск сразу же начнет строить козни и обязательно расскажет обо всем отцу. Он не должен узнать об этом раньше короля.

— Значит, один из младших священников.

— Нет. Они подчиняются Франциску.

— Ей нужны обряды!

— Она уже мертва. Обряды не облегчат ей путь.

Глаза Эдрика сузились.

— Ты балансируешь на грани, Леофрик.

— Да. Но я совершенно прав.

Принц подошел к скамейке и присел рядом с сестрой. Легонько провел пальцем по ее дерзкому маленькому носику.

— Она была великим даром, рожденным в горе. Светом, который освещал наш путь с тех пор, как ушла мать.

— Да, — Леофрик сморгнул навернувшиеся слезы. Он почувствовал чью-то руку на своем плече и удивленно обернулся. Он совсем забыл, что Дунстан был с ними в палатке. По щекам его друга тоже текли слезы.

Эдрик встал и резко повернулся, его лоб прорезала глубокая складка.

— Я хочу увидеть этих грязных варваров при свете дня. Леофрик, ты поедешь со мной?

— Да.

— oOo~

Несмотря на решительные протесты Дунстана и всех остальных, видящих их намерения и имеющих смелость возражать, Эдрик и Леофрик, единственные наследники королевства, оделись в обычную солдатскую одежду и в тот же день отправились верхом через лес к Гармвуду и лагерю разбойников.

Они ехали молча и настороженно, двигаясь так быстро, как только позволяли осторожность и тишина. Приблизившись к лагерю врага, братья спешились и оставили своих лошадей ждать их возвращения.

Леса Меркурии славились своим густым подлеском и скоплениями деревьев, что значительно затрудняло быстрое продвижение вперед. Но если не торопиться и знать дорогу, то можно было стать почти невидимым.

Эдрик и Леофрик знали дорогу, и им потребовалось столько времени, сколько позволяли их взволнованные сердца.

Чем ближе они подходили к лагерю, тем больше Леофрику хотелось отыскать в кустах признаки того, что именно там лежала Дреда. Разведчики нашли ее одну под кустом неподалеку от лагеря. Одинокую и голую, окровавленную и искалеченную. Оскверненную. Изуродованную.

Это была его вина. Он потворствовал ее побегам и помогал ей скрывать их от отца. Он защищал гувернантку, которая не справлялась с обязанностями. Если бы он сделал то, что должен был сделать, то, что сделал бы Эдрик, и сказал бы их отцу, Дреда была бы сейчас жива, сидела бы в своей комнате, одетая в прекрасные шелка, поставив маленькие ножки на атласную подушечку, и училась бы вышивать.

А не лежала бы мертвой в палатке, голой, окровавленной, завернутой в плащ Дунстана.

Он потакал ее глупым фантазиям, и теперь она умерла.

Принцы услышали лагерь раньше, чем увидели. Они вошли наискось и выбрались на открытое место на возвышении над лагерем. Когда очертания палаток появились между стволами деревьев и ветвями кустарника, братья пригнулись и замерли.

Даже в онемении горя Леофрик не мог не признать, что никогда не видел такого лагеря или таких людей, как эти. Он не мог различить, кто здесь главнее. Все палатки казались одинаковыми или почти, и лагерь был построен, насколько он мог судить, почти хаотично.

Палатки были грубые, сделанные из шкур и мехов, и люди, казалось, были одеты в те же шкуры и те же меха. Почти у всех были длинные волосы, заплетенные в косы, даже у мужчин, многие из которых носили внушительные бороды. Бороды тоже были заплетены. Он заметил бритоголовых людей, людей с наполовину выбритыми головами. У многих на коже были черные рисунки, а на лицах — следы краски.

И женщины. Женщины были одеты так же, как и мужчины: бриджи, сапоги и кожаные нагрудники. Воины — именно так, как рассказывали легенды.

— Глянь, — Эдрик дернул Леофрика за руку. — Должно быть, это тот самый человек, о котором говорил разведчик. Он и в самом деле гигант. Но это все-таки человек.

Леофрик нашел взглядом того, кого имел в виду его брат — самого большого мужчину, которого он когда-либо видел, с такой широкой спиной и такими рельефными мускулами, что казалось, будто под кожей его тело набили валуны. У него были и длинные волосы, и бритая голова, а на плечах, руках и спине виднелись темные пятна. Он был гол по пояс.

Конечно же, мальчик-разведчик, наблюдая за тем, как этот огромный обнаженный до пояса воин легко побеждает воинов без доспехов, легко мог принять его за порождение моря.

Гигант стоял рядом с другим крупным мужчиной и двумя женщинами, светловолосыми, с волосами, заплетенными в косы. Рядом с ним они казались маленькими, но Леофрику показалось, что обе они выше знакомых ему женщин. У одной женщины на спине висели меч и щит. У другой под щитом был топор.

Это были женщины-воины. Это они кричали и летали над войском во время боя.

— Я хочу, чтобы одна из этих женщин была доставлена мне живой, — тихо прорычал Эдрик. — Я хочу, чтобы она почувствовала то же, что чувствовала Дреда.

— Эдрик? — Леофрик не был уверен, что правильно понял своего тихого благочестивого брата.

— Одна из них, — Эдрик кивнул в сторону группы людей, разговаривавших внизу. — Они очень важны для этого гиганта, и я думаю, что он их предводитель. Я хочу, чтобы одна из этих женщин была жива. Мы отвезем ее к нашему отцу и позволим ей ответить за его потерю. И за нашу. Всех остальных мы сожжем сегодня ночью, но одна из этих беспородных сук ответит за смерть нашей сестры.

Пока они наблюдали, гигант обхватил рукой шею одной из женщин и притянул ее к себе. Этот жест был нежным и одновременно собственническим, и Леофрик понял, что она — его женщина.

— Вот эта, — сказал Эдрик, тоже это заметив. — Я хочу ее.

— oOo~

Они вернулись в лагерь и приготовились к нападению. Тело Дреды лежало в палатке, поэтому Эдрик встретился с капитанами снаружи. Стражник у входа не знал, кого он защищает, но ему не требовалось никаких разъяснений, чтобы исполнить свой долг. Принц сказал, что его задача священна, и он не сдвинулся с места.

План был прост: они должны были выдвинуться к лагерю в самое темное время ночи, держась на расстоянии, пока не наступит полная темнота. Оттуда отряды стрелков двинутся вперед, посылая пылающие стрелы в лагерь, а всадники и пехотинцы бросятся в атаку, чтобы воспользоваться хаосом, который создаст огонь. Лагерная стража, если таковая попадется на пути, должна быть убита быстро и тихо.

Когда план был изложен воинам, по отряду прошел тихий ропот отвращения. Благородные люди не должны были сражаться так. Люди чести встречались друг с другом на поле битвы и сражались только там. Враги викинги или нет, но не было никакой чести в том, чтобы пробраться в лагерь, где спят безоружные люди и убить их, пока они не приготовились защищаться.

Это было убийство, а не война.

Но эти северяне не были людьми чести. Они попирали даже законы Божии. Они вообще почти не были людьми.

Так что благородная армия Меркурии совершит это убийство и отправит этих дикарей прямо в ад.

5

— Хорошо, что ты привела его живым, — сказал Леиф, глядя стоящего на коленях и привязанного к столбу Видара.

— Правда? — спросила Бренна, и по ее голосу было ясно, что ответ на ее вопрос «нет». — Сколько лет было девочке?

Астрид пожала плечами.

— Совсем юная. Маленькая, но эти люди вообще меньше, чем мы. Грудь была еще плоская, как у мальчика.

Вали зарычал и угрожающе шагнул к Видару. Астрид потянулась и перехватила его за руку. Она удержала его — но только потому, что он позволил.

— Его судьба не в моих руках, и не в твоих тоже. Ее должны решать все. — Она повернулась к Леифу. — Разве нет? Ведь это ты имел в виду, когда сказал, что хорошо, что я привела его живым?

— Да, Вали, мои воины не будут рады тому, что их мнение не учли. Если бы добыча была хороша — да, но если многие так же недовольны, как и Видар, нам нужно разобраться с этим до следующей атаки.

— Ты бы оставил его в живых, если бы так захотели люди? — Вали принял поступок Видара близко к сердцу, как и Бренна. Их старшая дочь, Сольвейг, была примерно того же возраста, и они наверняка думали о своей дочери, когда слушали о том, что случилось в лесу.

— Мы можем попытаться убедить их в том, что Видару лучше умереть. Если они решат казнить его за то, что он сделал, мы примем это решение. Неудача в той деревне может сломить нас, если мы не сможем объединиться. Пусть нас объединит Видар.

Таков был стратегический ум Леифа в действии. Астрид думала только о том, что ярл не должен действовать сам, если у него нет другого выбора. Их народ не подчинялся королям, они были свободными людьми, которые решали сами, кому их вести. Леиф обладал властью, потому что заслужил ее. Если он возьмет на себя больше, чем положено, их вера в него пошатнется.

Но он думал о другом и видел здесь как опасность, так и возможность. Они вернулись из первой вылазки почти с пустыми руками и потеряли воинов. Многие никогда прежде не сталкивались с неудачами. Если другие чувствовали тоже, что и Видар — то бишь считали, что любая добыча, даже невинные дети, лучше, чем ничего, а Леиф казнит его без суда и следствия, то в лагере мог вспыхнуть бунт.

Воины Вали были совсем другими. Карлса была другой, меньше и скромнее, и ярл, правивший до Вали был похож на него. Они всегда держали свои низменные инстинкты в узде. Но те, кто знал Эйка, помнили времена, когда Видар мог бы принести тело девушки обратно в лагерь и гордиться тем, что он сделал.

Леиф был прав, позволяя воинам Гетланда решать. Если он верно поставит вопрос, то воины примут во внимание и волю людей Карлсы, и решение Леифа будет утверждено всем его народом.

Астрид усмехнулась: ее впечатлил ум Леифа.

— Да. Так и должно быть.

— Только если ты сможешь подействовать на них своим даром убеждения. И он тоже получит возможность высказаться.

Бренна скрестила руки на груди и сердито посмотрела на Видара. Астрид увидела, как мужчина склонил голову, отводя глаза от легендарного Ока Бога.

Леиф улыбнулся и положил руку на плечо Бренны.

— Я почти так же хорошо владею словом, как и твой муж, и гораздо лучше Видара. Давайте сделаем это так, как должно, и вернемся к нашей задаче. Здесь есть добыча, и она буквально у нас под ногами.

У них под ногами. Астрид посмотрела себе под ноги. Все это было не так уж и чудесно. Она бы предпочла родную землю.

— oOo~

За исключением тех, кто ушел в караул, все воины собрались у главного костра для импровизированного совета, на котором они должны были решить судьбу Видара, обвиненного в нападении на ребенка в лесу.

Леиф и Вали стояли рядом, плечом к плечу, но заговорил именно Леиф.

— Мы собрались вместе, потому что Видар Арвидссон обвиняется в нападении на ребенка. Обвинение выдвигает Астрид.

Астрид шагнула вперед и оглядела собравшихся, пытаясь понять, что скрывается за этими взглядами, но по большей части воины казались просто заинтересованными. Она знала, что пользуется их уважением, и это ей поможет. И она заговорила.

— Я наткнулась на Видара там, в лесу, — она указала в сторону, — под ним была маленькая девочка. Он раздел ее догола. Ее тело было таким незрелым, что все еще походило на тело мальчика, и Видар ударил ее камнем по голове. Я нашла его и привела обратно в лагерь, чтобы вы все решили его судьбу.

Наконец она повернулась лицом к Видару и впилась в него своим пристальным взглядом. Он посмотрел на нее в ответ и зарычал прежде, чем она успела закрыть рот.

— Эта девчонка набросилась на меня и ударила камнем!

Гул удивленных смешков встретил утверждение, которое, к слову, Астрид считала ложью. Она верила, что если девочка и схватила камень, то только чтобы защитить себя. Услышав смех, Видар понял, что выбрал неверную тактику. Защита от ребенка — это не то, чем должен оправдываться воин.

Кто-то из собравшихся высказал это вслух:

— Ты не мог справиться с ребенком иначе?

Раздался еще один голос.

— А почему она была раздета?

Видар моргнул и оглядел окружающих его мужчин и женщин. Надо было изменить тактику.

— Какое это имеет значение? Это была деревенская девчонка! Мы обыскали всю деревню и не нашли ничего ценного! Это мое право воина — брать добычу, которую я найду! — он ударил себя в грудь кулаком не сломанной Астрид руки.

— Это и есть твое оправдание, Видар? Что изнасилование и убийство ребенка — это право?

— Это мое право. И ты не король, Леиф Олавссон. Ты не бог. Ты ведешь нас. Но не правишь нами.

Видар не стал отрицать изнасилование, хотя Астрид знала, что он не зашел так далеко. Она даже удивилась этому, но потом поняла — он решил, что для его репутации будет лучше признать изнасилование, чем позволить Астрид лишить его еще и этой «заслуги».

Мужчины. Они вели себя так, как будто их разум, сердце и душа жили в одном месте, и это не была голова. С Видаром, вполне возможно, так и было.

Когда Видар закончил, воцарилась долгая тишина. Леиф позволил Астрид сесть на место, прежде чем снова шагнуть вперед.

— Видар признал обвинение. Он не отрицает, что Астрид сказала правду, и утверждает, что изнасиловать и убить ребенка было его правом. И было время, когда это было правдой. Он напоминает мне, что я не король и не бог. Я знаю, что и это правда. Я не хочу править вами. Но я надеюсь, что заслужил ваше доверие, как ярл Гетланда. Как Вали заслужил доверие Карлсы, поскольку мы вместе возглавляем этот поход.

Он обошел собравшихся по кругу.

— Теперь нам всем предстоит решить судьбу Видара. Честна ли его защита? Справедливы ли его слова? Должен ли он — должен ли кто-нибудь из нас — иметь право брать все, что можно брать?

Он остановился и оглядел собравшихся.

— Или должно быть больше, чем просто право силы? Разве честно отнимать жизнь у кого-то просто потому, что он слаб? Неужели боги смотрят на Видара сейчас и говорят друг другу, что он силен и могуч? Неужели они гордятся им? Может, сегодня вечером они провозгласят в Валгалле тост в его честь? Я спрашиваю себя — довольны ли боги кем-нибудь из нас? Рады ли той легкости, с которой все дается нам в последнее время? Или они видят, что мы толстеем и теряем свою силу в этом довольстве и хотят преподать нам урок?

Задав этот неожиданный для многих вопрос, Леиф отошел назад, чтобы встать рядом с Вали, затем повернулся и замер.

— Как ярла Гетланда, меня ежедневно просят дать совет. Я даю его сейчас. Сегодня мы все испытали разочарование. Мы взяли деревню, которая не принесла нам добычи, и потеряли в этой битве сильных воинов. Но наш враг упорно сопротивлялся, и эта победа принесла нам честь. Мы столкнулись с достойным противником. Чтобы этот поход принес нам славу, мы снова встретимся с этим сильным врагом до того, как покинуть эти земли. Если мы хотим вернуть благосклонность богов, то должны заслужить нашу добычу. Мы должны вырвать ее из могучих рук короля, а не из хрупких рук ребенка. Таков мой совет. Так я думаю. Но это решение принимаю не я. Мы должны решить вместе. Если вы хотите, чтобы Видар был наказан смертью, поднимите браслеты.

Почти никто не колебался. С того места, где стояла Астрид, казалось, что решение, за единственным исключением самого Видара, было единогласным.

Видар в шоке оглядел своих соплеменников и союзников.

— Вы хотите сказать, моя голова стоит меньше головы христианского ребенка?! — в толпе было тихо. Видар сплюнул на землю. — Вы думаете, боги будут довольны вами? Тем, что вы посчитали меня менее ценным, чем эта жалкая кучка костей и плоти? У меня почти двадцать лет набегов!

Гетландский воин по имени Карл вышел из группы и ударил Видара кулаком в лицо. Когда тот упал на колени, другие мужчины приблизились и остановили его.

Леиф повернулся к Астрид.

— Эта честь принадлежит тебе, если ты этого хочешь.

Она совершенно не хотела. Вытащив из-за спины топор, она подошла к Видару.

— Ты можешь преклонить колени и смириться со своей судьбой, и надеяться на милость богов, которые примут тебя в память о твоей былой чести, или я могу привязать тебя к пню, как животное, и ты умрешь, как животное. Делай свой выбор.

Он пристально посмотрел на нее, пытаясь найти в себе мужество прогнать ужас из взгляда. Потом замер, и через мгновение его соплеменники отступили назад.

— Благородный выбор.

Астрид встала перед Видаром и посмотрела ему прямо в глаза, а потом взмахнула топором и нанесла точный удар.

— oOo~

Когда солнце начало клониться к закату, и воины поужинали мясом, медовухой и печенным на костре хлебом, Астрид уселась рядом с ярлами, Бренной и несколькими близкими к Вали и Леифу воинами. Среди них был и Яан, но настроение Астрид подавляло ее телесные желания, так что его присутствием она раздражена не была.

Они обсуждали, что делать дальше. Разведчики обнаружили замок и лагерь за его стенами. Это была еще одна странность. Короли обычно прятались за стенами и посылали солдат на верную смерть через ворота группами, пока не вынуждены были сдаться и предложить в качестве выкупа свои сокровища.

Но этот король устроил большой лагерь далеко от замка, на краю леса.

— Я не могу понять, в чем смысл устраивать лагерь далеко от замка, — сказал Яан. — Это только делает их более уязвимыми, разве нет?

Яан был эстландцем, воспитанным под защитой замковых стен. Он не мог представить себе ничего более надежного, даже после многих лет походов с Вали.

Вали наклонился к нему, но ответил всем присутствующим.

— Стены ограничивают возможность атаки и позволяют врагу сфокусироваться. Мы знаем, что нужно посылать стрелков наверх, а воинов — к воротам, потому что воины короля придут только оттуда. Этот король тоже усвоил этот урок.

— Но они еще одеты в свой блестящий металл, — возразил Яан. — Они носят свои шелковые флаги и спят в шелковых палатках. Разведчики обнаружили их лагерь в лесу на расстоянии мили. Этот король еще не усвоил всех уроков.

— Мы захватили деревню, — напомнила им Астрид. — Они пошлют человека для переговоров. Если этот король такой же, как остальные.

— Пока в этом короле нет ничего, что позволило бы нам думать, что он такой.

Бренна, которая никогда раньше не совершала набегов на эти земли, молчала во время разговора, но ее слова прозвучали веско.

Мгновение ее друзья и ярлы молчали, обдумывая эту истину.

— Бренна права, — сказал Леиф, озвучивая их общие мысли. — Мы не должны ждать. Мы знаем, где находится замок, и мы знаем, где находятся воины. С первыми лучами солнца мы выдвигаемся дальше. Мы будем сражаться так, как если бы они были воинами нашего народа и могли дать нам отпор. На бегу. Лучники на переднем краю. Щиты и мечи следом.

— oOo~

В ту ночь, когда лагерь погрузился в полную темноту и большинство воинов улеглось спать, Астрид сидела одна у затухающего костра. Она чувствовала себя неуютно, но не понимала причины. Смерть Видара ничего для нее не значила. Он заслужил эту смерть. Маленькая девочка в лесу — да, она подумала о ней пару раз, не более того. Она даже не считала эту жизнь загубленной. Только не здесь, где у девушки не было шанса устроить себе другую судьбу, где ее ждали только тяжкий труд и подчинение. Астрид уже достаточно насмотрелась на этих христиан, чтобы понять, что быть крестьянкой здесь ничуть не лучше, чем быть рабыней среди ее народа. Ни прав, ни воли, ни голоса, ни жизни, кроме той, которую разрешает мужчина — король, отец или супруг.

Леиф сотворил настоящее чудо. Он объединил воинов в трудную минуту, сделал даже больше — он заставил их увидеть свою честь и найти свой огонь. Он напомнил им о Валгалле, где честь была величайшим сокровищем, а сила и мужество — величайшим оружием. Он превратил последних воинов Эйка в своих.

Так что дело было не в событиях дня, но все же что-то ее тревожило. Волосы у нее на затылке зашевелились, и дело было не в легком ветерке. Снова и снова Астрид замирала, напрягая слух, прислушиваясь к чему-то, чего не было. Ни звука не доносилось со стороны ограды из копий. Ночь в этих краях всегда была безопасна.

Эти христианские короли нападали только днем, на широких полях, выстроившись ровными рядами. Снова и снова, король за королем, они шли в атаку и встречались со стеной щитов.

Этот король не был похож на других, и все же ночь должна была быть безопасной. Особенно сейчас, когда не было ни луны, ни звезд. Лес здесь был густой и неприступный, и пусть этот король и усвоил урок, преподанный его соседям, он вряд ли научился сражаться иначе. В этих лесах не было места, где могли бы выстроиться в ряд рыцари в доспехах.

И все же она не могла успокоиться. Тяжело дыша от волнения, Астрид встала и прошлась по периметру лагеря, щурясь в темноту за угрожающе ощетинившейся границей копий. Но ничего не было. Она посмотрела на крутой подъем к югу, где лес вырисовывался как стена самой темной черноты в уже чернильной ночи.

Но там ничего не было.

Или…

Астрид снова прищурилась. Неужели в воздухе над землей что-то сверкнуло? Отойдя подальше от костра, встав спиной к лагерю и немногочисленным факелам, которые все еще горели, Астрид замерла и уставилась в ту сторону. Она позволила себе моргать, но застыла на месте.

Да. Слабое колебание света. Очень слабый свет. Она решила подождать еще чуть-чуть, прежде чем поднять тревогу, но тут свет обрел цвета.

Красновато-золотое. Огонь.

— ТРЕВОГА! — она повернулась обратно к лагерю и побежала за топором и щитом. — ТРЕВОГА! ЮГ! ТРЕВОГА!

Когда Астрид уже схватила свое оружие, а Вали и Бренна бросились к ней, огненная стрела вонзилась в верхнюю часть палатки рядом с ними. Она прилетела почти сверху.

Они спускались с холма. В полной темноте. Когда огненные стрелы дождем посыпались на их деревянные щиты, Астрид поняла, что людям короля хватит света, чтобы увидеть дорогу в лагерь.

— oOo~

Леиф был прав, посчитав, что эти солдаты будут сражаться как воины его народа. Но они не ожидали, что воины короля нарушат свои же священные правила, не ожидали, что кто-то рискнет пересечь этот лес черной ночью. Они рискнули бы сделать это только крошечным отрядом и на своей собственной земле. Но по крутому склону скакала целая кавалькада лучников, и они вмиг подожгли половину лагеря и убили десяток воинов.

Копейная ограда приняла на себя первый натиск конников, и лучники Леифа и Вали тут же осыпали врага стрелами. Но тела мертвых и умирающих коней помогли пешим солдатам короля перелезть через забор и напасть на налетчиков в их собственном лагере.

Воины ярлов бросились вперед: мужчины и Девы-защитницы, закаленные и неопытные, и солдаты были встречены яростью тех, кто сражался за свой дом.

Отбиваясь и нападая, снова и снова вонзая свой топор в кольчуги и пластины доспехов, Астрид услышала рев Вали и увидела, как он, купаясь в пляшущем свете костра, перепрыгнул через груду тел с высоко поднятыми топорами и вонзил их в тело последнего всадника, который каким-то образом еще остался в седле. Всадив топоры в доспехи солдата, Вали сбросил его с коня и оказался в самой гуще схватки.

Астрид сбила шлем с атакующего солдата и следующим ударом снесла ему скальп. Воин удивленно вскочил и попытался сделать выпад мечом, но упал вперед, и Астрид снова повернулась к тому месту, где, как она видела, сражался в гуще воинов Вали. Она увидела, что Бренна уже бежит в том направлении, не обращая внимания на опасность вокруг. Астрид выдернула копье из мертвого солдата и метнула его, ударив в того, кто собирался напасть на Бренну.

Она не очень хорошо владела копьем, и удар пришелся в плечо — но этого было достаточно, чтобы привлечь внимание Бренны и отвлечь солдата, и Око Бога полоснула его мечом, вскрыв живот. На нее напал еще один воин короля, но рядом уже был Яан, и Астрид вернулась к своей битве.

Если Вали падет, налетчики проиграют. Если он будет жив, они справятся с любым врагом. Он был больше, чем ярл, больше, чем вождь, больше, чем великий воин, даже больше, чем легенда. Он был символом, как и его жена. Грозовой Волк и Око Бога. Эти двое были воплощенной силой и доблестью. Их честью в глазах богов.

Она подбежала к Вали, но тут первая палатка рухнула в огненном облаке и взметнула в воздух искры. Астрид вдохнула огонь и упала на колени в агонии. Боль во рту, носу и горле была так сильна, что бой вокруг перестал существовать. Она чуть было не выронила топор и щит, чуть не схватилась за лицо, но вовремя спохватилась и с трудом поднялась на ноги.

Ее собственная боль не будет иметь значения, если воины захватят лагерь. Поэтому Астрид с трудом втянула воздух в горящие легкие и снова взмахнула топором, но прежде чем она успела найти нового противника, в затылке взорвалась новая боль, и для нее ночь закончилась.

6

Леофрик никогда раньше не сражался с воинами, подобными этим. И никогда не сражался с женщинами. Он никогда даже не поднимал руку на женщину, и меч в его руке на мгновение странно отяжелел, когда визжащая женщина с растрепанными рыжими волосами и лицом, усыпанным веснушками, бросилась на него. Он едва успел отразить удар ее меча, и она блокировала его ответный удар так легко, словно отогнала муху.

Леофрик моргнул и взял себя в руки. Она не была женщиной. Она была воином-варваром, его врагом, и она убьет его, если она не убьет ее первым. Он блокировал ее следующий удар, закрылся от клинка щитом, развернулся и вонзил свой меч ей в грудь.

Он не позволил себе проследить за тем, как она упала на землю у его ног. Вместо этого Леофрик повернулся, ища следующего противника.

Воздух вокруг него раскалился и был наполнен красноватым светом, зловонием паленой кожи, дерева и плоти, грохотом и глухим стуком стали о сталь и дерево, треском и свистом огня, пожирающего все, что может пожрать.

Их атака была проведена точно по плану, и они застали врага врасплох. И все же это был не разгром. Дикари сражались как звери — нет, свирепее зверей. Они сражались так, будто вовсе не боялись смерти, будто искали ее. Большинство даже не успело одеться, но сражались они без всякой осторожности и опаски.

Дважды Леофрик замечал, как оружие вылетало из руки вражеского воина, а потом тот просто вцеплялся в противника зубами и руками. Были те, кто сражался, охваченный пламенем, сжигая противника вместе с собой.

Они не останавливались, пока не умирали.

Неудивительно, что о них ходили такие легенды. Неудивительно, что неопытные разведчики считали их чудовищами. Неудивительно, что они забирались так далеко вглубь страны и брали все, что хотели.

Но больше этого не будет.

Гигант, который, похоже, был их предводителем, сражался почти голым, в одних бриджах и сапогах. С ним билось сразу пятеро воинов, и когда Леофрик бросился в ту сторону, чтобы помочь, то увидел, как трое из них были убиты почти мгновенно. Четвертый пал следом, а когда Леофрик оказался рядом, голова пятого воина слетела с плеч.

Глаза варвара обратились к Леофрику, и на мгновение ему стало страшно. Он был воином с тех пор, как стал достаточно взрослым, чтобы сражаться. Он сражался против других королей и за союзников в их войнах. Он был полон мужества и чести. Он мог быть подвержен низменным инстинктам, но трусом не был.

И все же он знал, что такое страх. Варвар был огромен, на целую голову выше Леофрика, и весь был залит явно чужой кровью. В свете пожара бледные глаза на диком лице сверкали, с густой длинной бороды капала кровь.

Леофрик только что видел, как он зарубил пятерых хорошо обученных солдат так легко, словно это были дети, играющие мечом.

На короткий миг, когда Леофрик столкнулся лицом к лицу с истиной своей надвигающейся смерти, мир остановился и погрузился в тишину. Затем варвар поднял руки — в каждой из них он держал боевой топор — и заревел. Это был нечеловеческий звук, и все же ярость и ненависть в нем были чисто человеческими.

В этом звуке Леофрик услышал победу Меркурии. Они уже победили этих дикарей, пусть те и продолжали сражаться. Не в эту ночь — эта стычка, пусть даже с преимуществом внезапности, закончится ничьей. Единственным способом победить викингов в эту ночь было бы убить их всех, и Леофрик видел, что они потеряли слишком много своих воинов, чтобы продолжать наступление.

Но дикари соберут оставшихся в живых, заберутся обратно на свои странные корабли и покинут берега Меркурии, — и сделают это побежденными и с пустыми руками.

Ни одному из английских королевств такое доселе не удавалось.

Эти мысли промелькнули в разуме Леофрика мгновение ока, а затем предводитель варваров бросился в атаку. Он крутанул в руке топор и замахнулся, целясь в Леофрика обухом. Он хотел ранить, прежде чем убить. Леофрик блокировал удар, но все же сила его была настолько велика, что удар сбил его с ног, отбросив в сторону и назад. Он тяжело ударился о землю, и дыхание выбило из груди.

Этот варвар убьет его. Это было время его смерти. Но Меркурия все равно победит.

— Леофрик! — голос Дунстана перекрыл шум боя, и спустя мгновение друг оказался рядом, закрывая его от дикаря. Дунстан нанес удар — меч звякнул о лезвие топора — и Леофрик вскочил на ноги. Вдвоем они встали перед врагом.

Внезапно в ночи раздался крик:

— ОТОЙТИ! ОТСТУПАЕМ! ОТСТУПАЕМ!

Эдрик отзывал отряд. В тот же миг рухнула еще одна палатка, и вверх полетела туча искр. Варвар, должно быть, увидел что-то позади нее, потому что он просто пронесся прямо сквозь них, отбросив Дунстана в одну сторону, а Леофрика — в другую, так легко, будто он даже не почувствовал их.

Леофрик обернулся и увидел, как варвар бросился на горящую женщину, повалил ее на землю и накрыл своим телом.

Женщина. Это была та женщина, которую они должны были взять. Он сделал шаг к ним, но Дунстан схватил его за руку.

— Мы отступаем, ваша светлость.

— Женщина.

— У нас есть женщина. Ее схватил ваш брат, и ее уже везут в замок.

Они находились в самом центре вражеского лагеря, и Леофрик не стал спорить. Он кивнул, и они с Дунстаном побежали, отбиваясь от последних нападающих.

Они добились, чего хотели.

Теперь пришло время отвезти сестру домой.

— oOo~

На рассвете, все еще испачканный кровью своих врагов и пропахший дымом, Эдрик внес в замок тело Дреды, завернутое в плащ Дунстана. Леофрик шел рядом с ним. Они пронесли ее через ворота, пересекли двор и вошли в замок. Они несли Дреду к своему отцу, в королевские покои, и у них не было желания скрывать ее тело, будто в ее смерти есть какой-то позор.

В ее смерти не было позора, и Леофрик убил бы любого, кто скажет обратное. Она была юной, невинной и прекрасной. Она была хорошей, веселой и доброй. Что бы с ней ни сделали, это был не позор.

За ними тянулся след тишины. Люди, мимо которых они проходили, солдаты, крестьяне и лорды, провожали их в молчаливом почтении. Некоторые уже знали, кого несет Эдрик. Другие узнавали сейчас. Они стояли, склонив головы и прижав руки к сердцу, потому что в смерти Дреды не было позора.

Да, слухи обязательно пойдут, но Леофрик позаботится о том, чтобы они не опорочили чести его сестры.

Они вошли в замок, и управляющий с поклоном выступил вперед, заставив их остановиться.

— Ваше высочество, ваша светлость, король… — его взгляд упал на сверток в руках Эдрика, и он замолчал.

— Милостивый боже, это же не… — он пришел в себя и снова поклонился. — Прошу прощения, ваше высочество, но король потерял принцессу. Она спала не в своей спальне, — его дрожащая рука потянулась к свертку и тут же упала. — Пусть это будет не она!

Не обращая внимания на нарушение этикета и вопрос, Эдрик прошел мимо управляющего и первым поднялся по главной лестнице в семейные покои.

— Он сейчас в своих покоях? — спросил Леофрик, прежде чем последовать за братом.

— Да, ваша светлость. Ждет вестей.

Они поднялись по лестнице и молча прошли по коридору к двойным дверям, у которых стояли по стойке смирно два стражника. Леофрик заметил, как один из них сначала растерялся, а потом остолбенел, увидев сверток, который нес Эдрик.

Стражники открыли двери, и братья вошли в покои короля.

Король Эдрик в тяжелом шелковом одеянии мерил шагами комнату. При появлении сыновей на его лице отразилось облегчение. Два его сына ушли сегодня в лес, и даже учитывая тревогу за Дреду, король бы рад их возвращению.

Но затем его глаза остановились на ноше в руках Эдрика.

— Нет, — слово прозвучало как приказ. — Нет.

Эдрик остановился.

— Отец… — его голос дрогнул.

— Нет! — король отшатнулся, ужас исказил его черты. — Нет!

Он споткнулся и упал в одно из огромных кресел у камина, затем соскользнул на колени.

— Нет! Господь милосердный, пожалуйста! — он уткнулся лицом в ладони. — Нет!

Эдрик стоял на месте, держа окоченевшее тело Дреды, его плечи тряслись от рыданий.

Леофрик подошел к отцу и опустился перед ним на колени. Он попытался обнять его, но король оттолкнул его и пополз к старшему сыну.

Он полз. Вид короля, ползущего по полу и отчаянно рыдающего, был так ужасен, что Леофрик подумал, что сейчас он сойдет с ума. Он согнулся пополам, обхватив себя руками, его борода намокла от слез.

— Отдай ее мне. Дай ее мне! — их отец вырвал Дреду из рук Эдрика, сдернув плащ и обнажив ее грязное, окровавленное тело, окоченевшее и посеревшее после смерти.

Их отец закричал. Он попытался прижать тело дочери к своей груди, но Дреда окоченела и сделать это было невозможно. Наконец, крича снова и снова, отец взял ее на руки, как держал ее Эдрик. Стоя на коленях, он принялся укачивать тело своей дочери.

У Леофрика хватило силы духа выглянуть за пределы покоев и убедиться, что двери закрыты. К счастью, так и было. Никто не нарушал их уединения.

Эдрик поднял с пола плащ Дунстана и снова накинул его на тело сестры.

Рыдания короля стали тише.

— Ты не можешь оставить меня, свет мой, — зашептал он в спутанные волосы дочери. — Ты — последнее, что у меня осталось от твоей матери. Ты для меня все. Пожалуйста, Отец небесный, я умоляю тебя, пожалуйста, не забирай ее!

— Отец, — мягко сказал Эдрик. — Уже поздно.

— Нет, не поздно! Нет ничего, что он не мог бы сделать. Франциск! Нам нужен Франциск!

Леофрик начал было протестовать — он не хотел, чтобы этот жирный боров был рядом, пока горюет их семья, — но Эдрик прервал его, покачав головой.

— Нам он нужен. Он должен провести обряд. Я позову его.

— oOo~

Отец Франциск не умел творить чудеса, но мог совершить последний обряд. В конце концов Эдрик и Леофрик уговорили отца отпустить Дреду, и Франциск позвал двух младших священников — завернуть тело и отнести в часовню, чтобы подготовить к бдению.

А потом Леофрик просто наблюдал, как солнечный свет движется по комнате по мере того, как день подходит к концу, а король Эдрик стоял там, где стоял, на коленях на полу, где в последний раз держал свою дочь. Леофрик и Эдрик сидели тихо и ждали.

Леофрик подумал о гувернантке Дреды, его чувства менялись от вины к ярости и обратно. Она должна была приглядывать за Дредой. Это и была ее работа. Но Леофрик тоже был виноват — и в побегах сестры, и в безнаказанности гувернантки. Он должен был сказать отцу. Ему не следовало быть таким веселым и нежным с сестрой, когда она начинала проказничать.

Он видел в ней себя и не хотел запирать ее свободный дух в клетку. Он гордился тем, что она вырвалась на свободу.

А теперь она умерла.

— Как это случилось?

Это были первые слова, произнесенные отцом за последние несколько часов, и произнесены они были совершенно бесстрастно. Леофрик обернулся, но король не двинулся с места.

Эдрик встал.

— На нее напали варвары в лесу.

— Ты уверен?

— Ее тело нашли недалеко от их лагеря. Она была… такой, какой ты ее и видел. Да, мы знаем, что это так.

— И она была одна в лесу.

— Да.

— Схватить гувернантку.

Леофрик чуть было не возразил, но вовремя прикусил язык и позволил Эдрику выйти из комнаты, чтобы выполнить приказ отца.

Когда он ушел, король встал. Он отряхнул колени и поправил одеяние, затем подошел и сел в кресло, в которое упал раньше. Глядя на Леофрика, все так же бесстрастно, он заговорил:

— Расскажи мне, что случилось прошлой ночью. Я послал вас подготовиться к обороне, а вместо этого вы вернулись ко мне, пропахшие дымом и несущие на руках тело своей сестры.

Вернулся король Меркурии. Он отбросил отцовское горе и снова поднял на свои плечи долг и власть короля.

Леофрик описал произошедшее. Когда он закончил, отец уставился на пустой камин.

— Вы оставили кого-то в живых — значит, это не победа. То, что они сделали с твоей сестрой… это искупит только их полный разгром. Вы должны вернуться и прикончить их.

Они нанесли сокрушительный удар по лагерю врага, но и сами понесли тяжелые потери во время нападения прошлой ночью. Сейчас для атаки не было сил. В безрассудной ярости они могут превратить победу в поражение. Но у мести их отца был выход. Эдрик позаботился об этом.

— Если позволите, отец… мы схватили одну из их женщин-воинов. Она — их лидер. Сейчас она в подземелье. Эдрик хочет, чтобы она искупила смерть Дреды.

В глазах короля вспыхнул огонек интереса.

— Таково желание Эдрика? А твое?

Леофрик не ответил. Варвар или нет, но женщина не могла изнасиловать Дреду. Он предпочел бы, чтобы они нашли того, кто это сделал. Но отец молча смотрел на него, ожидая ответа.

— Я вижу в этом определенный смысл.

— Но тебе это не нравится.

— Она — женщина.

Его отец усмехнулся.

— Не больше, чем сука, рожающая щенков. Я хочу увидеть эту девку. — Он встал. — Идем. Мы оденемся и пойдем в подземелье.

— oOo~

Самая нижняя часть замкового подземелья, известная как Черные Стены, была местом, где происходили страшные вещи. Невыразимые. Неописуемые. Никогда больше не видел солнца попавший сюда. За всю свою жизнь Леофрик видел только двоих осужденных королем на пребывание здесь.

И теперь эта женщина.

Ее раздели догола и связали руки и ноги и обвили веревкой шею. Женщина лежала на каменном полу пустой камеры. Ее светлые волосы были грязными, а тугие косы, прежде тщательно заплетенные и странно неженственные, были расплетены так, что волосы напоминали птичье гнездо.

Когда он, его отец, брат и начальник тюрьмы вошли в камеру, женщина сердито посмотрела на них и зарычала.

В ее глазах не было страха. Ничего, кроме ненависти и угрозы. Лежа на грязном полу у их ног, обнаженная и связанная, она угрожала им

Забинтованное лицо начальника тюрьмы говорило о том, что угроза это не пустая. Она откусила ему нос — а потом разжевала его, выплюнув хрящ, прежде чем стражники снова лишили ее сознания. Она ранила и трех других стражников, хоть ранение и не были столь… запоминающимися.

Ее тело не было похоже на тела женщин, виденные доселе Леофриком. Живот бугрился мускулами, а еще руки и ноги, плечи, спина — каждая часть ее тела была очерчена, как у сильного мужчины, хоть и была меньше по размеру. Если бы не грудь и гладкий, почти безволосый лобок, ее тело могло бы показаться мужским.

И как и у тех мужчин, которых он видел, у этой женщины на коже была картинка — что-то извивающееся, ползущее по ее бедру.

«Дракон», — подумал Леофрик.

Она снова зарычала, и на этот раз все закончилось кашлем.

Король был прав. Она была больше животным, чем человеком, больше мужчиной, чем женщиной.

— Мы хотим, чтобы она страдала за Дреду, — наконец произнес король, используя «мы» в качестве выражения королевской воли. — Мы хотим, чтобы она страдала очень долго. Делайте, что хотите, но не убивайте ее и не ускоряйте ее смерть, пока мы этого не пожелаем.

Начальник тюрьмы поклонился.

— Как пожелаете, ваше величество. Мужчины уже взяли бы ее, если бы не ваш приказ.

Без носа у него был гнусавый, слабый голос, который мог бы показаться смешным, если бы в их мире еще оставалась хоть капля смеха.

Стоя рядом с отцом, Леофрик заметил, как судорога горя пробежала по его лицу.

— Да, пусть они пользуются ей. Но не наполняйте ее семенем. Нам не нужны дети.

— Неужели она прожила бы так долго, что смогла бы выносить ребенка, сир? — удивленно спросил Эдрик.

Король уставился на фигуру на полу.

— Может быть. Она будет страдать, пока не пройдет наша скорбь.

Он вышел из камеры. Леофрик встретился взглядом с братом. Если их отец намеревался сохранить жизнь этой женщине до тех пор, пока не перестанет оплакивать Дреду, то она будет страдать очень долго.

— За мной! — позвал король, и Леофрик последовал за Эдриком в другую комнату, где их ждал отец.

Надзиратель захлопнул дубовую дверь и повернул железный замок, и Леофрик понял, что пленница осталась в полной темноте.

— Где гувернантка? — спросил король.

— Она на другом уровне, сир, — ответил смотритель. — Не под землей.

— Отведи нас к ней.

Они поднялись на уровень, где содержались другие пленники — не аристократы, но близкие к ним люди. В этих камерах была скромная, но удобная мебель и маленькие, но все же окна.

Надзиратель открыл окно в двери камеры, и король заглянул внутрь. И снова Леофрик увидел, как судорога исказила его отца.

Он спросил себя, не обратился бы на него отцовский гнев, если бы король узнал, что он защищал служанку и прикрывал побеги Дреды.

— Вызовите палача. Ее голова оказалась слишком пустой, поэтому мы снимем ее с плеч.

Он развернулся, затем остановился и развернулся обратно.

— Она блондинка.

— Да, сир, — надзиратель склонил голову набок, услышав странные слова короля.

Леофрик, не имея возможности заглянуть в камеру, спросил себя, а помнит ли он цвет волос этой женщины. Он всегда видел ее с покрытой головой, как и было положено женщинам ее положения.

— Ты говоришь, что эта дикая сука — их лидер?

Леофрик посмотрел на брата, который, казалось, был так же озадачен этими словами отца, как и он сам.

— Леофрик, ты говорил так?

— Да, ваше величество. Мне так показалось.

— Значит, ее хватятся. И придут за ней.

— Возможно, сир, — ответил Эдрик. — Но их осталось совсем немного. Мы заставим их повернуть назад задолго до того, как они доберутся до замка.

— Нет.

— Сир? — спросил Эдрик.

— Отец? — одновременно спросил Леофрик.

Но их отец повернулся к начальнику тюрьмы и захлопнул окошко.

— Заплетите ей волосы, как были заплетены волосы этой суки, прежде чем отрубите ей голову. Потом вырвите глаза и изуродуйте лицо так, чтобы ее не узнали.

Он резко повернулся на каблуках и посмотрел на своих сыновей. Леофрик никогда раньше не видел такого выражения в глазах своего отца. Это было больше, чем горе или ярость. Это было похоже на безумие — и это казалось безумием: осквернять тело христианской женщины, хоть и была она неблагородна и осуждена на смерть.

— Вы отнесете голову обратно в лагерь разбойников и бросите ее им. Пусть они знают, что мы убили их женщину, и пусть думают, что она мертва. Пусть они это почувствуют. А потом дайте им уйти. Не давайте им боя. Заставьте их бежать.

— oOo~

Они ехали под золотым и синим знаменем своего отца, а следом шел целый отряд солдат. Эдрик забрал топор дикарки, решив вернуть его варварам вместе с изуродованной головой. Это помогло бы сделать обман более правдоподобным.

Усталый и павший духом, Леофрик не испытал никакого удовлетворения, когда они подошли к все еще тлеющим остаткам лагеря разбойников. Зловоние смерти наполняло его нос и легкие. Тела их собственных солдат и лошадей все еще лежали по земле.

Трупы дикарей были свалены в кучу, как дрова. От лагеря мало что осталось. Но когда Эдрик, Леофрик и Дунстан подъехали, враг подобрал свое оружие и двинулся вперед, готовый снова вступить в бой.

По сигналу Эдрика конные лучники рассредоточились, образовав вокруг них дугу. Они натянули тетивы и стали ждать.

Эдрик спешился, и Леофрик последовал за ним. С кожаным мешком на плече и топором за спиной его брат шагнул вперед. Положив руку на рукоять меча, Леофрик прикрывал его спину

Гигант был жив, как и его женщина. Рука и грудь женщины были обмотаны повязкой, но она встала рядом со своим спутником и светловолосым воином, который тоже был перевязан.

Великан казался неуязвимым.

— Кто-нибудь из вас говорит на нашем языке?

В ответ на вопрос Эдрика светловолосый воин шагнул вперед, и гигант последовал за ним, держа в руке топор. Когда женщина тоже подошла к ним, гигант остановил ее, положив руку ей на плечо.

Им ответил светловолосый:

— Некоторые говорят.

— Я пришел с посланием от Эдрика, короля Меркурии. Вам здесь не рады. Вы меня понимаете?

Никто не ответил. Они только свирепо смотрели на него. Но Леофрику показалось, что они все поняли.

— У короля очень много солдат, намного больше, чем приходило с нами. Если вы не покинете нашу землю до завтрашнего рассвета, то эта участь постигнет вас всех.

Он открыл мешок и вытащил голову, ухватив за заплетенные светлые волосы. Она была грязной и окровавленной и едва ли походила на человеческую. Эдрик швырнул ее в того, кто заговорил. Рефлекторно он поймал ее — и только потом увидел, что поймал.

Воин снова поднял глаза, широко раскрытые, полные шока и ярости.

Эдрик шагнул вперед, оказавшись всего в нескольких шагах от этих огромных, разъяренных, свирепых людей. Он вытащил из-за спины топор женщины и бросил его на землю.

— Вы уйдете на рассвете. Вы меня понимаете?

И снова ответа не последовало. Но Эдрик повернулся на каблуках, спиной к врагу, и спокойно пошел обратно к своему коню.

Воздух наполнился ревом, и гигант бросился в атаку. Первые лучники выпустили свои стрелы. Все три стрелы попали великану в грудь, и он упал.

В конце концов, он оказался не неуязвимым.

ЧАСТЬ 3. ВОСПИТАНИЕ

Чтобы стать лучше, нужно много учиться

7

Ребенком Астрид боялась темноты. Ночами ее мучили ужасные кошмары, они проносились в ее сознании, цеплялись за нее, пока она не просыпалась с криком и плачем. Даже в часы бодрствования, когда темнота накрывала дом, страшные, необъяснимые существа из снов ползали вокруг и скользили по краю ее зрения.

В их мире тьма всегда была рядом. В течение долгих зимних месяцев, особенно в ближайшие к солнцестоянию недели, темнота была почти постоянной. Страх Астрид был источником стыда и гнева для ее отца и раздражения и озабоченности для матери.

Ей исполнилось семь лет, и она все еще не могла спать ночами одна, и как-то ясным днем отец взял ее за руку и отвел в лес, подальше от Гетланда, под предлогом, что они ищут особую ночную траву для матери.

Когда город скрылся из виду и звуки его затихли, а солнце начало опускаться под землю, отец Астрид привязал ее к дереву и ушел, глухой к ее крикам, плачу и мольбам.

Та ночь была самым ярким воспоминанием Астрид.

Она кричала до хрипоты, кричала до тех пор, пока что-то не разорвалось у нее в горле и она не почувствовала вкус крови. Она плакала до тех пор, пока в ней не осталось слез, а потом уже плакала без слез.

Она обмочилась и не только. Ее несколько раз вырвало.

Хотя та ночь была всего на несколько часов короче зимних ночей, это была самая долгая ночь в жизни Астрид. Лесные звери пришли поиграть с созданиями ее воображения, и она провалилась в черную бездонную пропасть, с каждым мгновением все глубже погружаясь в пучину ужаса.

А потом она упала на дно.

А потом ужас оставил ее.

Отец вернулся к ней на рассвете. Он развязал ее, и она встала. Когда ее тело взорвалось болезненными покалываниями, Астрид выдернула свою руку из руки отца и ухватилась за дерево. Покалывание утихло, и она пошла впереди отца через лес и вернулась домой, где привела себя в порядок и занялась своими делами.

Ее любовь к отцу больше не была прежней, но он сделал то, что должен был. Она больше не боялась темноты.

С той ночи она никогда не испытывала страха.

И его не было в ней и теперь.

Астрид лежала связанной в этой темнице, и час шел за часом, но ее взгляд не нашел ни намека на крошечный источник света. Не было слышно ни звука, даже капели. Только звуки, которые она издавала сама, когда двигалась, и когда кашляла, справляясь с болью в легких, которую оставил в ней огонь, убеждали ее в том, что она не оглохла.

Она могла бы решить, что ослепла, если бы не тюремщик и еще трое мужчин, которые навестили ее однажды. Они уставились на нее сверху вниз и заговорили на своем странном языке, а потом ушли. Тюремщик принес факел, и когда боль от вспышки яркого света прошла, Астрид разглядела троих мужчин в сверкающих нарядах, которые говорили об их богатстве и власти.

И тюремщика — в скромной шерстяной одежде и с ненавистью в глазах. Его нос был отвратителен на вкус, но вид его забинтованного лица принес ей удовлетворение.

Они пока ничего с ней не делали — только избили, раздели, связали и бросили в темноту. Они связали ее максимально неудобно. Ее руки и ноги соприкасались за спиной, а веревка чуть сжимала шею при малейшем движении. Если захотеть, она могла бы покончить с собой, вытянув руки и ноги, чтобы веревка на горле ее задушила. Но это был не тот путь в Валгаллу, который выбрал бы воин. Так что она будет жить, пока не сбежит или не будет спасена, или пока ее не убьют. Рано или поздно она освободится.

Почему они схватили ее, она еще не поняла. Астрид сомневалась, что они собирались допрашивать ее; даже если бы она была трусихой, она не знала их языка и все равно ничего не смогла бы рассказать, и теперь они, должно быть, поняли это. Они схватили ее по какой-то другой причине.

Они ухмылялись, когда раздевали ее и щупали ее тело, щипали и мяли. Астрид не плакала от боли, и они становились более настойчивыми и грубыми, засовывали пальцы куда только могли, кусали ее, шлепали ее. Она сопротивлялась, и каждый сильный удар, которым они отвечали на ее попытки вырваться, стоил того, чтобы заставить их истекать кровью.

Эти люди, казалось, хотели, чтобы ей было стыдно. Астрид видела это по их глазам, они думали, что каким-то образом унижают ее. Она видела это, но не понимала. Ее тело не было источником стыда, и то, что другие люди делали с ним, не могло вызвать стыда у нее самой.

У этих христиан были странные понятия о морали. Казалось, они противны сами себе почти так же, как и ей.

Однако они причиняли ей боль, и она это помнила. И однажды они заплатят за ее мучения.

Астрид не знала, чем кончился бой, но очень надеялась, что они победили. Она представила себе, как Леиф и Вали открывают дверь камеры и развязывают ее, и позволила этому видению заполнить пустоту.

А потом она представила себе свое возмездие.

Но если христиане победили, она наверняка умрет здесь. Они замучат ее до смерти либо оставят здесь, и она умрет с голоду. Да, Астрид понимала, что они убьют ее.

Она понимала это, но в этом понимании не было ни страха, ни жалости к себе. Если это будет ее конец, то она встретит его с открытыми глазами и закрытым ртом.

И будет бороться до конца.

— oOo~

Используя сигналы своего тела — потребность в опорожнении и потребность в еде — чтобы отметить время, Астрид посчитала, что оставалась одна в кромешной тьме и совершенной тишине почти два дня, когда услышала оглушительный лязг открываемого замка. Дверь камеры со скрежетом открылась, и она закрыла глаза от обжигающего света факела.

Астрид не открывала глаз до тех пор, пока золотое сияние, пробивавшееся сквозь веки, не перестало их резать. Сделав это, она увидела перед собой лицо тюремщика. Он сделал жест свободной рукой, и двое других мужчин протиснулись в камеру мимо него.

Она узнала в этих мужчинах тех, кто раздевал ее и ощупывал. На их лицах и руках все еще были видны следы, которые она оставила, когда боролась.

Она улыбнулась и заметила, что удовлетворение на лице одного из мужчин на мгновение сменилось сомнением.

Будучи связанной, она не могла сопротивляться, поэтому лежала неподвижно, пока они шли к ней. Один из них демонстративно глубоко вдохнул и что-то сказал своему товарищу. Астрид не понимала слов, но решила, что они просто издеваются над грязью, в которой она лежала. Они ожидали, что она почувствует стыд, но потребность тела в опустошении не была постыдной, и ее вины в том, что у нее не оказалось другого выхода, кроме как опорожнить себя прямо здесь, тоже не было.

Один из мужчин взмахнул кинжалом, и Астрид напряглась. Но он протянул руку и перерезал ее путы. Затем, когда другой начал разматывать веревку, первый мужчина наклонился ближе и подтолкнул лезвие под ее подбородок, позволяя острию погрузиться в плоть.

Он что-то грубо говорил ей, и от него несло старым мясом и плохим элем. Она сердито посмотрела на него в ответ.

В ту же секунду, как Астрид почувствовала, что ее руки свободны, она дернулась, не обращая внимания на боль в подбородке, где кинжал разрезал кожу, и ударила ладонями по ушам человека, который держал его. Он взревел от шока и боли и упал назад, приземлившись на ягодицы.

Онемевшее от долгого нахождения в одном положении и ослабевшее от голода и жажды, тело Астрид не слушалось ее. Она увидела, как кулак другого мужчины приближается к ее голове, но не смогла увернуться. Она почувствовала взрыв боли в виске и обмякла, а потом в ее тело врезались чужие кулаки и ноги.

— oOo~

Астрид очнулась в такой ярко освещенной комнате, что ей даже показалось, будто она находится снаружи. Но нет, она была в другой камере, тоже сырой, грязной и без окон, но освещенной висящими на стене факелами.

Они привязали ее к какому-то столу, широко разведя руки и ноги. Она могла бы поднять голову, чтобы оглядеться, но не стала этого делать, а сосредоточилась на своем теле и прислушалась к ощущениям.

Судя по тому, как воздух — затхлый и прохладный — скользил по ее коже, она лежала на столе, устроенном специально так, чтобы шире развести ее ноги. Что-то вроде христианского креста, только с расколотым низом.

Ее окружали мужчины, по меньшей мере, шестеро. Все они были грязными, с презрительно ухмыляющимися гнилыми ртами. Среди них был и тюремщик. Его повязка была грязной, а на месте раны казалась желтой. Астрид, дочь целительницы, знала, что желтый цвет — плохой цвет для раны.

Хорошо. Ей хотелось увидеть, как сгниет его лицо.

Оглядевшись по сторонам, она увидела мужчину в платье, похожего на одного из их священников. Толстый, с большим красным носом. Его руки были скрещены на большом животе. Он отступил назад, поближе к двери. Остальные мужчины, казалось, подчинялись ему.

Их глаза встретились, и выражение его лица было странным. Сначала он улыбнулся ей, недоброй, но довольной улыбкой. Затем улыбка дрогнула и превратилась в насмешку, как и у всех остальных мужчин вокруг. А потом его лицо стало совершенно пустым. Только глаза сверкали хищным интересом.

Священник заговорил, затем заговорил тюремщик, а потом все мужчины, кроме священника, прикоснулись к ней.

Сначала они просто прикасались к ней. В прикосновениях не было никакой мягкости, но и не было явного намерения причинить ей боль. Как будто они решили, что она не похожа на их собственных женщин, и проверяли ее тело, чтобы убедиться, что это так.

Затем один из них схватил ее за грудь и яростно вывернул сосок, и это придало смелости остальным.

Астрид тут же все поняла. Она должна была стать их игрушкой. Это и была пытка, которую они придумали для нее.

Глупцы. Да, даже безоружными они могли причинить ей боль, но они не могли заставить ее страдать по-настоящему, не говоря уже о том, чтобы сломить ее.

Она лежала неподвижно и терпеливо, отбросив боль в теле и сосредоточившись на образе Леифа и Вали, открывающих дверь камеры.

Мужчины болтали и смеялись, но слова, которые она не могла понять, были бессмысленны.

Когда они по очереди стали совать в ее своих червяков, она только смотрела в их лица и даже не моргала.

Когда они стали кусать ее за грудь, Астрид нашла взглядом лицо их священника и смотрела на него. Этот молчаливый наблюдатель казался ей еще хуже, чем бессловесные животные, насилующие ее плоть.

Когда они стали брызгать на нее семенем, на ее лицо, на ее грудь, на ее ноги, Астрид смотрела в грубый потолок и думала о доме.

Когда один из них попытался всунуть свою плоть ей в рот, она сжала зубы и глотала кровь, наслаждаясь криками, пока удар по голове не заставил ее разжать челюсти и не лишил чувств.

— oOo~

Снова и снова они приносили ее в эту комнату. Снова и снова мужчины сменяли друг друга. Иногда они привязывали ее к столу. Иногда она приходила в себя, лежа на животе, со связанными запястьями и лодыжками, и мужчины брали ее сзади. Снова и снова. И пусть она презирала их и не стыдилась себя, ее телу было все больнее.

Но вскоре Астрид начала даже чувствовать облегчение, когда они приходили. Их насилие был наименьшим из мук.

Когда они не издевались над ней, они держали ее связанной в черной тихой камере. Они давали ей воду, выливая ее на лицо, и еду, запихивая в рот маленькие кусочки хлеба, раз в день, как она догадалась, после того, как с развлечениями были покончено.

Они разговаривали, но почти никогда не обращались к ней и не ждали, что она ответит. Она не понимала их речь, но понимала их цель. Их единственной целью было причинить ей боль, как можно более сильную, но не убивая ее. Это быстро стало очевидным.

Они хотели, чтобы она страдала, и они хотели, чтобы она страдала до тех пор, пока им это не надоест.

Иногда окно в двери открывалось. Астрид знала, что кто-то наблюдает за ней, кто-то, кроме священника, который всегда наблюдал за ней. Однако она могла видеть только темноту.

Они делали с ней много всего, и Астрид понятия не имела, как долго все это продлится.

Иногда, после того как мужчины покидали камеру, в нее входил другой мужчина, всегда один и тот же. Мужчина и священник, который всегда его сопровождал. И это было хуже всего. Этот мужчина, одетый во все черное, знал способы причинить боль, которые произвели бы на Астрид впечатление, конечно, если бы она стояла рядом с ним, а не лежала перед ним обнаженная.

У него было что-то вроде плети, сделанной из множества хвостов из мягкой кожи. На конце каждого хвоста был металлический крючок. Человек в черном поднимал руку и наносил удар, и металлические колючки рвали ее кожу, иногда на груди, иногда на спине. Снова, снова и снова он наносил удары, и Астрид чувствовала, как кровь течет по ней ручьем. Затем он втирал в раны что-то вроде мази, которая превращала ее плоть в огонь.

Человек в черном мог хлестать ее несколько дней подряд, и каждый удар по уже опустошенной плоти все глубже погружал ее в бездну боли.

Еще была длинная тонкая металлическая нить. Иногда Астрид привязывали лицом вниз к столу, и эта нить пела на ее плоти. Иногда этой нитью били ей по подошвам ног.

Это была самая страшная боль, если не считать еще одной.

Самой худшей мукой было, когда они подвешивали ее за запястья в железных кандалах и уходили. Они оставляли ее там на бесконечную вечность. Астрид висела над полом, и каждая ее рана, каждая мышца, каждый сустав, кричали в агонии. Раны, которые уже затягивались, вскрывались снова.

Астрид знала, что если она сломается, то только тогда, когда будет висеть в цепях. Это было время, когда ее разум не мог отрешиться от боли, и мог только кричать и чувствовать каждый ее миг.

Она пыталась вспомнить Леифа и Вали. Хотя Астрид больше не могла отмечать время — слишком много времени она проводила без сознания, а когда ей было больно, она слишком старалась отвлечься, — она уверяла себя, что прошло немного времени. Боль и одиночество делали время бесконечным. Она вспомнила ту бесконечную ночь в лесу, когда часы казались годами, и сказала себе, что когда будет свободна, это время окажется лишь мгновением в ее жизни.

Леиф и Вали обязательно придут за ней. Если бы они могли, они бы уже пришли. А если они не смогут, если их убьют, тогда она увидит их в Валгалле, когда умрет с честью. Главное, чтобы она сама не сломалась.

Когда она была юна, и у нее только-только появилась первая кровь, ярл Эйк казнил предателя. Этот человек был доблестным воином и предводителем союзного народа. Его очень любили в своем владении, да и в Гетланде тоже — до его предательства. Чтобы отдать ему честь, Эйк приказал казнить его через Кровавого Орла (прим. — несмотря на то, что казнь описывается во многих художественных источниках, ее реальное применение ставится под сомнение. Современные историки считают, что таким образом викинги уродовали тела уже умерших врагов).

При таком способе казни спину осужденного вскрывали острым лезвием. Затем его ребра отделяли от позвоночника и выворачивали наружу, а легкие вытаскивали. Казненный мучительно умирал, пока его легкие пытались наполниться воздухом. Это был мучительный и кровавый способ, и человек, который смог бы выдержать такую казнь, не закричав, сохранил бы свою честь и свое место в Валгалле.

Тот мужчина даже не вздрогнул. Астрид, стоя между матерью и отцом, внимательно наблюдала за его лицом, выискивая любые признаки того, что он чувствует боль. Но он только изредка надолго закрывал глаза. Когда его легкие наконец сдались, он просто опустил голову. Тело даже не обвисло.

Для Астрид это было воплощением достойной смерти. И пусть этот воин предал своего друга, никто никогда не смог бы сказать, что он не был доблестным и храбрым.

Если человек способен выдержать такую сильную боль, то, сказала себе Астрид, выдержать те мелочи, которые придумали эти невежественные христиане, она уж точно сможет.

Поэтому она никогда не кричала. Настоящая Дева-защитница не кричит от боли.

Когда они приходили, чтобы взять ее, она отчаянно боролась, но все же с каждым днем у нее оставалось все меньше сил для борьбы. Она была слаба и больна. Раны начали гнить, и тело отказывало ей. Она не сможет бороться вечно.

Но сломить ее они не смогут никогда.

8

В течение нескольких недель после смерти Дреды, а особенно после ее похорон, в замке царил мрак.

Горе почти лишило короля разума. Он отказывался обедать, и Леофрику казалось, что и на ужин он ест очень и очень мало. Он едва ли утруждал себя тем, чтобы одеться, встав с постели, и не выносил ничьего присутствия.

Только самые близкие видели короля в эти дни. Самые близкие и хранители подземелья. Люди, работавшие в Черных Стенах, видели короля каждый день.

Большую часть дня он проводил, деля свое время между двумя местами: часовней и подземельем.

Большая часть знати покинула двор, так никаких причин оставаться здесь не было. Варвары ушли, надевать доспехи больше не приходилось. Кроме того, король не давал аудиенций с тех пор, как была убита его дочь, и за обедом королевский стол был пуст, так что в интригах не было смысла.

Даже Дунстан уехал, чтобы подготовиться к свадьбе.

Принц Эдрик взял на себя самые насущные дела. Их было немного; вне войны и походов простым людям не так уж и была нужна королевская помощь. Так что семья короля была предоставлена самой себе и своему горю.

Леофрик и его брат большую часть времени проводили в своих покоях. Их отец не хотел иметь ничего общего ни с ними, ни с кем-либо еще, но ни Леофрик, ни Эдрик не стремились к уединению. Они не нуждались в компании слуг или придворных лизоблюдов, но в эти недели их тянуло друг к другу сильнее, чем когда-либо.

Пока Эдрик занимался неотложными делами, Леофрик бродил по залам и комнатам, одинокий и покинутый, похожий на призрак. Он часто сидел в комнатах Дреды — их не трогали со дня, как арестовали гувернантку. Он брал в руки что-то из вещей сестры и представлял себе, что Дреда рядом.

Ее запах все еще витал повсюду, и он чувствовал его. На ее куколках и неумелом рукоделии. На ее золотых расческах и заколках с перламутровыми зубчиками. На шкуре лошади-качалки, которая все еще стояла возле ее кровати, хотя Дреда была уже далеко не в том возрасте, чтобы кататься на ней. Она обожала эту лошадь.

Дреда была прекрасной юной девушкой. Она сочетала в себе так много достоинств. Красота, рассудительность и сила духа. Живой ум и открытое сердце.

Леофрик понимал жажду мести своего отца. Он чувствовал ее в своем сердце. Но с каждым днем он все яснее видел то, чего не мог видеть его отец, — что яд заразил их, проник в них, и когда они поддадутся ему и умрут, Меркурия тоже погибнет.

— oOo~

— Конечно, он несчастлив. Дреда была для него не просто дочерью, и ты это прекрасно знаешь. Она была воплощением нашей матери. Как ты можешь думать, что он так быстро примирится с ее потерей?

Эдрик с грохотом опустил нож на стол и поднял кубок. Они обедали одни, как обычно, и стол был слишком большим для них двоих. После смерти Дреды отец ни разу не присоединился к ним за обедом. Леофрик даже не был уверен, ест ли он вообще.

— Он более чем несчастлив, — возразил Леофрик. — Это больше, чем просто горе. Это зло.

Глаза Эдрика опасно сузились.

— Следи за словами, брат. Воля нашего отца не может быть злом, и ты рискуешь прослыть изменником, говоря это.

Даже зная, что ступил на тонкий лед, Леофрик все равно сделал еще шаг.

— Как это может быть добром — позволять, чтобы с женщиной обращались таким образом?

Эдрик предпочел не отвечать на этот вопрос.

— Она — дикое животное. Какое тебе до нее дело?

— Мне нет до нее никакого дела. Я переживаю за короля. Наш отец сошел с пути истинного. То, что делают с женщиной, — это месть, а месть — не наше право. Эдрик, ты единственный из нас, кто понимает эти вещи. Ты знаешь свой дух. Ты чувствуешь в себе Бога. Спроси свое сердце. Правильно ли, справедливо ли то, что мы делаем?

Но Эдрик тоже потерял свой путь. Созерцательный и осторожный брат Леофрика полностью оградился от происходящего в Черных Стенах. Ему было невыносимо думать об этом, но расстояние позволяло принять происходящее. Эдрик принес тело их сестры их отцу, и ему тоже хотелось, чтобы варвары пострадали.

Только у Леофрика были сомнения. Он был более импульсивным, более склонным к дракам и играм, к греху, но именно его совесть проснулась и заговорила о происходящем в Черных Стенах. Он видел, что в отца проник этот грех. Эдрик же видел только горе.

Но Леофрик бывал в Черных Стенах. Он все видел. Если бы Эдрик рискнул испачкать свои сапоги, спустившись по ступеням подземелья, он бы тоже все увидел.

— oOo~

Надо было что-то делать. Эдрик ошибался: они не могли ждать, пока господь очистит душу их отца. Он должен что-то сделать. Эти недели скорби и мести только убивают их сердца.

Леофрик отправился на поиски короля.

Он знал, где его можно найти.

В разгар яркого теплого дня Леофрик покинул свои покои и зашагал по замку. Каменные стены эхом отражали его шаги. Казалось, замок превратился в склеп.

Его отец проявлял живость или интерес только когда шел в подземелье. Иногда он часами стоял у двери камеры в Черных Стенах и наблюдал, что происходит с пленной женщиной. Время от времени он подзывал к себе надзирателя и приказывал ему сделать с ней что-то еще.

Король был одержим ею. Что-то глубокое и первобытное внутри него питалось болью этой женщины.

Но Леофрик знал, что это неправильно. Как иначе объяснить, почему, покинув темницу, бледный и покрытый потом король бежал в часовню и часами стоял на коленях на каменном полу перед алтарем?

Леофрик часто находил его в Черных Стенах. Он стоял в тени, дрожа от шока и смятения, и смотрел, как его отец, король Меркурии, заглядывает в дверь камеры, словно похотливый мальчишка, заглядывающий в комнату леди.

Когда он пытался увести отца, на него не обращали внимания. Или отсылали прочь.

Леофрик тоже был одержим — стремительным грехопадением своего отца. Его собственное горе было вытеснено тревогой и бессилием. Он не знал, что можно сделать, чтобы вернуть отца к жизни.

А епископ? Человек, на которого король возлагал самое большое доверие, который мог бы облегчить его сердце и ум? Он проводил большую часть своих дней в камере с пленницей, под видом «наблюдения» за теми муками, которым они подвергали ее.

Леофрик, который сам был грешником и знал много способов удовлетворить похоть, понимал, какие именно страсти движут епископом, наблюдающим за страданиями женщины. Он был болезненно зачарован ей и уж точно был не в состоянии дать совет или утешить короля, который, впрочем, не искал ни совета, ни утешения.

Ну а если бы епископ излечился от своей порочной страсти и исполнил свой долг перед королем? Нет, Леофрик не верил, что отцу помогли бы молитвы, даже если бы они длились день и ночь. И ничто не помогло бы осознать ему ужас происходящего в Черных Стенах.

Леофрик приходил в ужас от того, что они делали с этой женщиной. Никогда в своей жизни он не видел, чтобы с заключенными так обращались. Даже те двое мужчин, что содержались здесь раньше, не испытывали таких мук, а ведь для них пытка была не просто пыткой. У их мучений была цель. Осознание или исправление — но была цель и, следовательно, конец.

Если целью мук, которые испытывала эта женщина, было исцеление разбитого сердца короля, излечение его от горя, то выбор метода был неверным. С каждым днем король все больше, все глубже погружался в черный омут печали, такой тяжелой, что это лишало его разума.

И эта женщина — Леофрик не видел никого похожего на нее. Что бы они ни делали с ней, как бы ни мучили, она молчала. Он видел это сам, хотя редко заглядывал в то окошко в ее камере.

Он не мог себя заставить смотреть на это долго. Но не нужно было видеть, чтобы знать. Черные Стены отражали эхо ударов хлыста, прута или плетки с девятью хвостами, кряхтение насилующих ее мужчин — но женщина молчала. Мужчины обсуждали это, они были разочарованы своей неспособностью заставить ее кричать, и каждый раз пытались сделать что-то, что могло бы сломить ее стальную решимость.

Только когда женщина лишалась чувств, она стонала. Когда теряла сознание под пыткой или когда ее оставляли в камере, и она засыпала — да, тогда она стонала.

Однажды Леофрик заглянул к ней, когда она спала. Темнота в камере была почти непроницаемой, но ему было достаточно. От звуков, которые она издавала во сне, ему становилось плохо, он чувствовал злость и восхищение и даже что-то большее.

Благоговение. Он почувствовал благоговение.

Эта женщина перенесла так много и не потеряла своей внутренней силы. В звуках, которые она издавала, Леофрик слышал огромное страдание, сильнейшую агонию. Боль, которая сломила бы самых сильных людей его мира. Сломила бы и его самого.

Но когда женщина просыпалась, она всегда молчала, во всяком случае, пока могла сжимать зубы.

Они больше не связывали ее — через несколько недель она уже не могла бороться. Тело отказывало ей. Но воля — никогда.

Леофрик никогда не знал никого, будь то мужчина или женщина, обладающего такой силой воли. Сломить ее, такое же создание бога, как и они все, казалось самым тяжким грехом. Женщина не сделала — и не могла сделать с Дредой того, за что ее наказывали. Она расплачивалась за чужое преступление.

Да, эта женщина была его врагом, варваром, безбожницей, она была в войске, которое захватило город и убило много людей, так что она не была невинной. Она была побежденным врагом. Она заслуживала смерти, а не мук, не бесконечного страдания.

После нескольких недель молчаливого ожидания — и наблюдения за тем, как его отец падает в бездну безумия, а епископ всячески этому способствует — Леофрик спустился в Черные Стены.

Он ожидал увидеть там отца — и не нашел его, но прежде чем успел повернуться и уйти в часовню, дверь камеры пыток открылась, и оттуда вышел отец Франциск. За ним следовал тюремный надзиратель, а затем палач, в чьи обязанности, конечно же, входили далеко не только обезглавливание и повешение.

Он нес женщину, перекинув ее через плечо. Она была без чувств, и ее тело дрожало и раскачивалось в такт его шагам.

Леофрик уже несколько недель не видел пленницу при дневном свете и был потрясен до глубины души. Ее светлые волосы были черными от копоти. Ее лицо было бледным, покрытым синяками. Ее кожа была испачкана кровью и грязью. От ее гладких мускулов не осталось ничего. От женщины остались кожа да кости.

Но больше всего его поразило не это. Ее раны — вот, что вызвало у Леофрика тошноту. Ее спина, ноги, руки — на них были резаные и рваные раны, результат многократного избиения без малейшей попытки залечить. И, что еще хуже, раны были покрыты тем, что люди называли «черный огонь» — смесью, которая выжигала и поедала плоть.

Леофрика что-то словно дернуло вперед. Ему захотелось выхватить женщину из рук палача, прижать ее к своей груди. Защитить ее от этих людей.

Но он взял себя в руки и замер на месте.

Палач бросил женщину на пол камеры, и Леофрик услышал, как она застонала.

Почему она все еще жива? Из чего она сделана?

Ее страдания наполнили его тревогой даже более сильной, чем тревога за душу своего отца, горечью, более сильной, чем горечь от потери Дреды. Месть, тлевшая в его сердце, та самая, что заставила его молчать, когда отец поднялся с пола и приказал бросить пленницу с Черные Стены, та самая, что сделала Леофрика соучастником этого ужаса, исчезла. И теперь он чувствовал… что-то, чего не знал.

— Хватит, — сказал он безумно. — Достаточно.

Все трое мужчин посмотрели на него. В сотый раз Леофрик отметил про себя, как странно хорошо епископ чувствует себя в этом месте страданий и мук.

— Ваша светлость? — спросил епископ, и Леофрик не услышал в этом обращении никакого уважения.

То, что здесь происходило, делалось по приказу его отца. Короля. Леофрик не мог отменить этот приказ и сделал глупость, бросив этот вызов. Но он не отступил. То самое желание, что почти заставило его вырвать женщину из рук ее мучителей, все еще двигало им.

— Я пришлю к ней целителя. Еду и питье. Вы поиграли в свои игры, и теперь с ними покончено.

Епископ склонил голову.

— Ваша светлость, я бы повиновался вашей воле, но не могу. Мы подчиняемся приказам короля, вашего отца.

— Я поговорю со своим отцом. Прежде всего, вам следовало бы предостеречь его от этого греха.

В глазах епископа блеснул жесткий огонек.

— Думаю, что не вам судить, что есть грех, а что нет, ваша светлость. Господь использует меня как свое орудие.

Объяснение, которому было нечего противопоставить. Леофрик сжал зубы.

— Оставьте ее в покое.

Отец Франциск поклонился, но почтения в поклоне не было.

— Я тоже поговорю с королем, и мы все решим.

Спорить было бессмысленно, так что Леофрик повернулся и побежал вверх по ступенькам. Ему придется убедить отца, что время этого ужаса прошло.

— oOo~

Направляясь в часовню, Леофрик не знал, что будет говорить. Отец, которого он знал всю свою жизнь, не сделал бы того, что было сделано. Он наверняка приказал бы убить женщину, раз она не знает их языка и не может дать никакой информации. Он никогда бы не стал так долго мучить кого-либо, будь то мужчина или женщина, только для того, чтобы причинить боль.

Но тот человек был придавлен к земле горем, и оно было вдвойне глубоким, потому что потеря была двойная.

Королева умерла, едва успев взять Дреду на руки в самый первый и единственный раз. Леофрик не знал, что именно произошло, но роды были опасными, и женщины часто умирали, принося в мир новую жизнь.

Его родители поженились по политическим соображениям, чтобы укрепить союз между королевствами. Они едва знали друг друга до того, как стали мужем и женой. Но королева была прекрасна лицом и душой, а король был храбр и добр, и они познали глубокую любовь.

Леофрик очень хорошо помнил день рождения Дреды и смерть их матери. Он уже был взрослым, но рыдал, как ребенок. Он все еще переживал эту смерть и знал, что Эдрик тоже ее переживает. Безусловной, безоговорочной любви и преданности их матери всегда будет не хватать им обоим.

Но из самого сердца этой зияющей потери на свет появилась крошечная, прекрасная девочка. Их отец вышел из покоев королевы с глазами, полными печали, и руками, полными надежды.

— Она не ушла насовсем, — сказал он им дрожащим голосом. — Она с нами в нашей дочери. Познакомьтесь со своей сестрой. Ее зовут Дреда.

Так звали их мать.

Новорожденная принцесса была спокойна, широко раскрытые глаза с любопытством глядели на мир, и Леофрик поверил словам отца. Дух их матери окутал ее дочь и остался с ними.

Их горе стало чуть менее сильным. Все в Дреде — ее улыбка, ее смех, ее дыхание во сне, каждая ее привычка и бездонная синева глаз — все напоминало о матери, которую она никогда не знала.

Потеряв Дреду, они окончательно потеряли королеву.

Леофрик знал это. Он и сам это чувствовал. Но никто не смог бы избавиться от своей боли, причинив ее другому. Это было бы правдой, даже если бы женщина в Черных Стенах была убийцей их сестры. Никакое ее страдание не помогло бы им пережить горе быстрее.

Король стоял на коленях в конце прохода, перед алтарем, под золотым распятием. На нем были только бриджи и льняная туника, камзола не было. Его серебристо-седые волосы растрепались. Он вполне мог показаться крестьянином, зашедшим сюда по ошибке.

Леофрик омыл руки в купели и пошел по проходу, топая по каменному полу, и его шаги эхом отдавались в святилище с высоким потолком.

Король не подал виду, что заметил чье-то присутствие. Подойдя к алтарю, Леофрик преклонил колени, а затем опустился на колени рядом с отцом. Он не произнес ни слова, только сложил руки и попытался помолиться.

Поначалу слова не приходили ему в голову, но когда его мысли закружились вокруг их бед, горя, гнева, мести, ужаса, он понял, что молится. Он открыл свой разум и ждал, когда же до него дойдут слова, которые помогут его отцу понять.

Леофрик не хотел, чтобы эта женщина умерла. Он знал, что это было бы самым разумным решением: сказать отцу, что нужно поступить с ней, как с вражеским воином, лишить ее головы. Это было правильное решение. Ее страдания закончатся, месть свершится, и они снова смогут вернуться к жизни.

Но он не хотел, чтобы она умерла. Стоя на коленях рядом с отцом, Леофрик понял эту истину — он хотел спасти ее.

Почему? Леофрик не знал. Как? Но он и этого не знал. Конечно, это было безнадежно. Ничто не заставит короля спасти жизнь женщины, которую он мучил больше месяца. Да и зачем? Ее народ ушел, и они больше не нуждались в сведениях о них. И она не могла говорить на их языке, так что даже если бы что-то знала, не смогла бы им сказать.

Тем не менее, мысль, что поднялась в нем, та, что росла, пока не заставила замолчать все остальные, была о том, что он хочет, чтобы эта женщина жила. Освободилась из Черных Стен, снова стала той сильной, могучей женщиной, которой была.

Это было глупо. Это было безумие.

Король тяжело вздохнул и встал. Леофрик тоже встал. Отец посмотрел на него усталыми глазами.

Человек перед ним был сломлен горем, и Леофрику было больно видеть это.

— Отец, я хотел бы поговорить с тобой, если можно.

Король склонил голову, и Леофрик принял это за разрешение продолжать.

— Я хотел бы поговорить о плененной женщине. Я думаю, она может быть полезна. — Эти слова были произнесены быстро, и он произнес их сразу же, как только они пришли ему в голову. Словно сам Бог пришел на помощь. — Она была лидером среди своего народа. Она знает их обычаи. Она — настоящий воин. Она может объяснить нам, как они сражаются.

— Мы прогнали их, — сказал король, но Леофрику показалось, что он заметил в его глазах проблеск интереса. — И она ничего не говорит. Она никогда не говорит. Она никогда не кричит. Я не понимаю, почему она не кричит.

Не обратив на лепет отца внимания, Леофрик продолжил:

— А если они вернутся? Может, она научится говорить с нами и подготовит нас?

Король моргнул.

— Она — варвар. Животное.

Он не собирался сдаваться.

Леофрик вдруг понял, что король был готов к подобному разговору. Возможно, он и сам искал выход из этого круга. Что-то такое, чего не мог видеть из-за слабости своей отчаявшейся души.

Леофрик со злостью подумал о епископе — или мысли снова были направлены выше? Душа короля должна была быть первой заботой епископа, и он позволил ей угасать, пока удовлетворял свою извращенную похоть. Любой из младших священников королевства был бы лучшим проводником и стражем для души короля.

— Отец, она не животное. Она — женщина, язычница или нет. Она — дитя Бога, как и все мы. И она достаточно умна, чтобы руководить и сражаться. Она достаточно сильна, чтобы выжить. Ее можно научить.

Отвернувшись от него, король посмотрел на золотое распятие.

— Я велел сделать это распятие, чтобы я и твоя мать могли обвенчаться под ним. Ей оно не нравилось. Мы были женаты уже много лет, у нас родилось два сына, прежде чем она сказала мне, что Господь вряд ли хотел бы, чтобы его отливали из золота. Плотнику бы подошло дерево, сказала она (прим. — в Библии говорится о том, что отец Иисуса, Иосиф, был плотником, и часть исследователей считает, что и сам Иисус мог заниматься плотницким делом). Но она не хотела его снимать, потому что мы дали друг другу клятвы под этим распятием. — Он подошел к алтарю и провел ладонями по его гладкой поверхности. — Дреда была последним, что осталось у меня в память о ней.

— Не последним, отец. — Леофрик шагнул ближе и положил руку на плечо отца. — Она живет в Эдрике и во мне. Она живет в твоем сердце. Она живет в нашей любви. Дреда тоже там. Здесь. С нами. — Он положил руку себе на грудь, на сердце. — Маме не понравилось бы то, что мы делаем в Черных Стенах.

После долгого напряженного молчания король кивнул.

— Ей бы не понравилось. — Он снова повернулся к сыну, и Леофрик с облегчением увидел, как в глубине его глаз вспыхнула жизнь. — То есть ты хочешь, чтобы я освободил ее?

— Не освободил. Позаботился о ней. Предложил ей утешение. Вылечил. Теперь она одна в нашем мире. После всего, что она пережила, доброта может быть бальзамом для ее души. А если от нее не будет никакой помощи или пользы, тогда убьем ее как нашего врага.

— И кто же будет ее наставником? Кому мы могли бы доверить пленницу, которая зубами с удовольствием вырвет мое сердце из груди?

— Я бы мог, сир. Я буду учить ее. Я бы завоевал ее доверие.

Призрачная улыбка промелькнула на губах короля и исчезла.

— Не меняй один грех на другой, сын мой. Ты бы лучше сохранил свое доверие к кухаркам и горничным.

Леофрик покраснел и улыбнулся. В этом намеке проявился его прежний отец — благочестивый человек, который переносил похождения своего сына терпеливо и одновременно с досадой.

— Нет, отец. Я хочу только сделать ее полезной. Вылечить ее раны и наши тоже. Исправить нашу ошибку. Вот и все.

— Ну что же, очень хорошо. Помести ее в комнату для прислуги. Держи под охраной. Если она может исцелиться — вылечи ее. Если сможет заговорить — научи ее. Если у нее есть знания — добудь их. Но если она окажется глупа или упряма, если не хочет быть полезной, она умрет.

9

Бренна Око Бога была рабыней, когда Астрид впервые встретилась к ней. Она продала себя в рабство ярлу Эйку, когда была совсем юной, еще девочкой. Астрид, тоже тогда почти девочка, была заворожена тем, как люди боялись Бренны, простой рабыни.

Но она была Оком Бога. Ее правый глаз был полон цвета и света и, как говорили, принадлежал самому Одину. Даже положение рабыни не могло умалить силу ее ока.

Эйк очень гордился своей силой и могуществом, и тем, что Око Бога принадлежала ему. Астрид помнила, с каким боязливым почтением жители Гетланда — воин ли, ремесленник ли, фермер ли или раб — оглядывались на Бренну, когда она появлялась на улицах города. Рабы обычно не привлекали внимания, но Бренна Око Бога одновременно и притягивала, и отталкивала взгляды. Она была постоянно на виду.

Астрид тогда завидовала Бренне, завидовала по-настоящему — ей, бесправной рабыне. Она хотела, чтобы ее боялись, как боятся Ока Бога. Она хотела, чтобы мужчины дрожали от страха, глядя на нее.

Затем, примерно через два года после того, как Бренна появилась в Гетланде, город был атакован и почти захвачен. Эйк и его воины победили предводителя — того, кого казнили Кровавым орлом за предательство — а Око Бога, которая храбро сражалась и убила воинов, напавших на семью ярла, получила свободу и стала тренироваться в качестве защитницы.

В силе Ока Бога и в ее судьбе Астрид увидела свой собственный путь. Она тоже станет воином. Она сразу же взялась за меч.

Впервые в жизни отец посмотрел на нее не только со снисходительностью в глазах. Впервые он осознал, что его Астрид может стать великим воином.

Но для Астрид это уже не имело значения. Стоило ей поднять меч и замахнуться им по-настоящему — и она ощутила, как сила наполнила ее вены. Она познала свое призвание, нашла свой путь. Она впервые в жизни поняла, кто она. Не дочь ремесленника. И не дочь целителя. Не единственный ребенок, который должен был родиться мальчиком.

Дева-защитница. В тот день, когда она отправилась в свой первый налет, она отказалась от имени своего отца и перестала назваться Ханссдоттир. Она стала просто Астрид. И когда-нибудь она надеялась заслужить имя, которое будет великим. Как Вали Грозовой Волк.

А может быть, она останется просто Астрид. Просто Брунгильду запечатлели в сагах и почитали среди всех северных народов.

Как и великая Брунгильда, как и великое Око Бога, Астрид была Девой-защитницей. Она была сильной, храброй и отважной.

Настоящая Дева-защитница никогда не кричит от боли.

Настоящая Дева-защитница никогда не кричит от боли.

Настоящая Дева-защитница никогда не кричит от боли.

— oOo~

Ее тело умирало. Где-то далеко, на полу темной камеры, ее тело заканчивало свой земной путь. Она чувствовала, как оно горит и пульсирует, чувствовала, как гниение проникает в него, глубоко, до самых костей. В этом теле не было места, которое не болело бы и не умирало — от разбитого лица до искалеченных ног. Ее голова горела огнем, живот словно был полон расплавленного свинца, а суставы и мышцы казались сделанными из зазубренных камней.

Боль была такой острой и такой сильной, такой постоянной, что она стала ее собственным «я», отделенным от ее сознания.

Ее мысли уносились прочь. Иногда в прошлое, иногда в будущее. Никогда в настоящее. Никогда.

Она видела холмистые зимние холмы Гетланда, чувствовала запахи, слышала и ощущала на языке вкус своего дома. Она могла наблюдать за тем, как ее мать лечит больных. Она видела Ольгу и Магни.

Она видела Леифа. Своего друга. Он сделал ее своей правой рукой, когда занял место ярла, и она помогала ему увидеть то, что он упускал. Он смотрел вперед, а она смотрела под ноги, и вместе они удерживали Гетланд на верном пути.

Она могла видеть огромные врата Валгаллы, сверкающие впереди.

Леиф не пришел за ней. Они с Вали не сломали двери камеры и не вытащили ее обратно на свет. Значит, они мертвы. Они бы пришли за ней, если бы остались живы.

Они уже были в Валгалле. Скоро она будет пировать с друзьями.

Как скоро, она не знала. Время потеряло всякий смысл. Жажда, голод и все остальное затихло по мере того, как ее тело постепенно умирало. Оставалась только черная камера и плохая комната. Человек в черном и священник. Боль.

Все, что ей оставалось, — это молчать и ждать.

Она умрет с честью и присоединится к своим друзьям.

Настоящая Дева-защитница никогда не кричит от боли.

Настоящая Дева-защитница никогда не кричит от боли.

Настоящая Дева-защитница.

Не кричит.

Не кричит.

Не кричит.

— oOo~

Скрип двери камеры вырвал Астрид из полусна-полубреда о доме и вернул ее обратно в черную камеру. Тихий голос где-то внутри призывал ее бороться, и она попыталась пошевелить руками и ногами. Вот только они уже давно перестали прислушиваться к ее приказам, и Астрид пришлось смириться и остаться лежать неподвижно, даже не пытаясь разглядеть что-то в темноте.

Ей не нужно было ничего видеть. Они схватят ее. Поднимут ее на ноги. Отнесут ее в плохую комнату и сделают все, что захотят.

Казалось, что прошло больше времени, чем обычно, с тех пор как они в последний раз приходили за ней, но время превратилось в разорванный круг, спиралью уходящий в небытие. Она закрыла глаза и попыталась вернуться в лес над Гетландом.

Что-то твердое и прохладное прижалось к ее губам, и Астрид почувствовала, как влага растекается по ним, проникает в трещины кожи. Чья-то рука скользнула ей под голову — надавливание на раны было болезненным, — и она собрала все силы и сосредоточилась, чтобы полностью погрузиться в ужасное настоящее. Дернула головой, но только ударилась о пол — сил удержать ее не было.

Раздался мужской голос. Он был тихим и мягким, но слов она не знала. За время, проведенное в темноте, Астрид выучила несколько слов из языка своих мучителей, но ни одно из них не было хорошим, и ни одно из них не было тем, что произнес этот человек.

Он снова приподнял ее голову, на этот раз обеими руками, и что-то произошло — он переместился и поднял ее выше. О, это было больно, больно, больно, и она попыталась не закричать, но голова была полна искр и вихрей. Образы родного леса вспыхнули в ней вместе с вратами в Валгаллу и ударами хлыста, и Астрид уже не понимала, что из этого — настоящее, и где она находится.

Она почувствовала, как ее обнимают чьи-то руки, нежные и сильные. Это было не по-настоящему. В том, что было настоящим, не было ничего нежного. Нежность была просто сном. Но именно этого она и хотела. Сколько времени прошло с тех пор, как кто-то был нежен с ней?

Снова твердое, прохладное прикосновение к губам, влажное прикосновение. Чашка. Это была чашка. Это тоже не могло быть правдой. Никто не предложил бы ей чашку в этом темном месте.

Мягкий, глубокий голос у ее уха произносил слова, которых она не знала. Но это уже не имело значения. Здесь, в этом сне, у нее во рту была вода, и мягкие руки на ее измученном теле, и нежные звуки голоса у ее уха. Астрид сделала глоток, и вода, превратившись в битое стекло, хлынула ей в горло, но она была прохладной и приятной. Это было очень хорошо. Здесь было что-то хорошее.

— Ш-ш-ш, — сказал глубокий голос. — Ш-ш-ш.

Она это понимала. Были еще какие-то слова, но они были не нужны. Только эти тихие звуки. В этом сне Астрид прислонилась к теплой груди, и сильные руки нежно обнимали ее, и у нее была вода. Даже если она причиняла боль, это была вода, холодная и блестящая.

Женский голос. Никогда еще женщина не была в этом черном месте. Что это было за место? Неужели ее разум унес ее куда-то еще? Не в прошлое или будущее, а куда-то в другое место?

Мужчина ответил ей. Они заговорили. Слова — новые слова. Не понимая и не желая понимать, Астрид сосредоточилась на том немногом хорошем, что нашла здесь, в этом новом нереальном месте. Она повернула голову и почувствовала прохладную кожу у своей щеки. Услышала низкий рокочущий мужской голос. Он затих, и она почувствовала легкое, как шепот, прикосновение пальцев к своей щеке.

Потом появились другие руки, маленькие и острые, ощупывающие ее ноги, руки, спину. Забирающиеся в ее раны, разрывая их на части.

Значит, это просто была новая пытка. Он просто поиздевались над ней, предложили напоминание об утешении, а затем вырвали ее из этого сна. Астрид собрала последние остатки своей воли и силы и стала отбиваться, выбрасывая вперед руки и ноги, уворачиваясь от нежных прикосновений мужчины, царапая все руки, мягкие и жесткие.

Через мгновение последние силы покинули ее, и она сдалась.

Голоса продолжали звучать — мужской и женский — но они были уже далеко. Астрид позволила своим мыслям покинуть это черное место. Она не могла сопротивляться. Они сделают с ее телом все, что захотят.

Время провалилось в пустоту. В голове у нее все кружилось, образы растворялись, воспоминания и сны сменяли друг друга, и она не пыталась сопротивляться.

На нее навалилась какая-то тяжесть, мягкая и плотная. Она не понимала, что это такое. Это причиняло боль, но легкую боль — давление на раны. Но что-то здесь было новым, не болью, и она почувствовала… облегчение.

Тепло. Она почувствовала тепло. Она так долго была голой, что даже не помнила, каково это — быть в тепле.

Руки мужчины снова нежно касались ее. Он поднял ее, и боль пронзила ее мышцы. Астрид попыталась сопротивляться, боясь снова оказаться в плохой комнате, но у нее уже не осталось сил бороться.

Мужчина прижал ее к своей груди. Она почувствовала, как его голос громыхнул у ее уха. Он не отнял у нее это тепло. Он переложил ее удобнее, прижав к себе. Она чувствовала теплый запах его кожи, такой приятный и чистый, такой не похожий на отвратительную вонь черного места, что у нее защипало в носу.

Он вынес ее из камеры. Он нес ее все дальше и дальше.

Он вынес ее на свет.

— oOo~

Комната была слишком яркой, ярче, чем могли вынести ее глаза. Они болели, горели, и Астрид подумала, не вынесли ли ее на солнце.

А может, это Валгалла? Неужели именно так Девы-защитницы попадают в Валгаллу? Их переносят не валькирии, а их братья? Она никогда о таком не слышала.

Снова разговоры, снова голоса. Целая толпа, все женщины. Но мужчина все еще держал ее, и она успокоилась, услышав его ровный и твердый голос.

Затем послышался шум воды. Плеск и бульканье.

Нет. Нет, только не это. Только не ледяная вода, льющаяся на ее голое, избитое тело. У нее не осталось сил, чтобы не кричать. Где же Валгалла?

Неужели она закричала? Неужели она оказалась так слаба? Может быть, он нес ее в Хельхейм (прим. согласно скандинавской мифологии в Хельхейм попадают все умершие, кроме героев, которые попадают в Вальгаллу)?

Да, так и должно быть. Она чувствовала, что падает, падает, падает…

Астрид попыталась бороться и обнаружила, что краткие мгновения покоя — как долго она была на свету? — вернули ей немного сил.

Мужчина крепко держал ее, шепча ш-ш-ш-ш, но она сопротивлялась. Она попыталась издать боевой клич, но из разорванного горла вырвался лишь хриплый стон.

А потом падение прекратилось. Она попыталась что-то разглядеть, но глаза ее болели от света.

Мужчина спорил с женщиной — женщиной с жесткими руками. Астрид услышала в его голосе настойчивость.

Он пошевелился, и она снова стала падать, и снова услышала плеск воды, но сопротивляться уже не могла. Чтобы подготовиться к боли от ледяной воды, она попыталась освободить свой разум.

Но вода была теплая — очень теплая. И мужчина не отпустил ее. Она чувствовала его под своим телом, под водой вместе с собой. Вода впивалась в ее раны, но боль не мучила ее. Она давала облегчение. Давала надежду.

Это была полезная боль. Исцеляющая боль. Неужели они ее лечат?

Его голос у самого ее уха, непонятные слова, призванные успокоить.

Руки у ее головы — маленькие, но нежные. Они трогали ее за волосы, но очень медленно. Расплетали косы, которые давным-давно превратились в узлы.

Неужели ее моют?

Неужели ее спасли?

Неужели она дома?

Астрид снова попыталась что-то разглядеть, и снова ее глаза застил белый свет.

— Леиф? — прохрипела она.

Или это целитель? Ее мать. Неужели это были руки ее матери? Неужели так нежно прикасается к ней ее мать?

— Мама?

Тихие, странные слова у ее уха. Глубокий голос. Прикосновение бороды к щеке. Губы — губы на ее коже.

Нет, не ее мать. Она не знала никого, кто мог бы так нежно прикоснуться к ней. Она жила не ради нежности. Она не хотела такой жизни.

Но теперь ей так сильно была нужна нежность.

Валгалла или Хельхейм, дом или просто еще одна камера — ей было все равно. Она будет принимать это мягкое спасение так долго, как только сможет.

Астрид позволила своему телу расслабиться в обнимающих ее руках. Она повернула голову и почувствовала спокойную силу того, кто держал ее.

На ее губах появился странный соленый вкус, но она не понимала, что это.

— oOo~

Мужчина вымыл ее, касаясь тела мягкой тканью. Он касался ее ран, что-то шепча, и прикосновения были осторожными.

Руки в ее волосах все еще расплетали ее волосы, а потом появилась еще одна теплая вода, и ее волосы вымыли.

Она чувствовала, как часть боли смывается теплой водой. Какие-то раны стали болеть сильнее, но эта боль ее не раздражала. Постепенно все стихало.

Время все еще бесцельно кружилось вокруг, но разум Астрид немного успокоился. Хотя он все еще был полон огня и смятения, теперь ей хотелось быть в этом настоящем, и теперь она попыталась понять, где она и что происходит. Комната погрузилась в полумрак, как раз когда мужчина поднял ее из воды и завернул во что-то теплое и мягкое, как овечья шерсть.

Затем появился отблеск огня, и Астрид почувствовала тревогу. Неужели она все-таки оказалась в плохой комнате?

Ее глаза распахнулись, и она смогла видеть — не очень хорошо, но достаточно, чтобы различить предметы обстановки. Кровать. Стулья. Канделябры на стенах. Камин. Она находилась в комнате, похожей на те, что были в замках Эстландии. Там были окна, из которых виднелась темнеющая синева ночного неба.

Она посмотрела на мужчину, своего спасителя. Она не могла разглядеть его лица, но он был темным — темная борода, темные волосы.

Неужели она все еще в Англии? Наверняка. Боги, нет. Она не была спасена.

Неужели ее продали? Неужели она стала рабыней?

Он отнес ее на кровать. Воспользуется ли он ею сейчас? Но это уже не имело значения. Мужчины были меньшим из зол, уж она-то теперь это знала.

Он натянул мех на ее обнаженное тело, произнеся несколько странных слов. Затем провел пальцами по ее лбу, повернулся и что-то кому-то сказал.

Астрид было все равно. Она чувствовала себя усталой и больной, кожа головы горела, а перед глазами плясали звезды. Боль терзала ее тело, но впервые за целую вечность она почувствовала себя спокойно, укрывшись мехом, лежа на мягком белье.

Она перекатилась на бок и обняла мужчину за плечи. Если он купил ее, она будет только рада. Он забрал ее из темного места, и все остальное не имело значения. Если он будет нежным, она позволит ему использовать ее, как ему захочется.

Она не поддалась боли.

Она сдалась нежности.

10

Леофрик провел рукой по влажным волосам женщины, снова ставшим светлыми после купания и заботы Эльфледы. Чисто вымытые и распущенные, они оказались длинными и слишком светлыми, чтобы их можно было назвать золотистыми. Волосы чуть заметно вились, даже после мытья.

Женщина перекатилась на бок и обвила руками руку, на которую он опирался, и у Леофрика не хватило духу отстраниться. В своем беспокойном сне она тихо всхлипывала при каждом тяжелом выдохе.

Она была в бреду с тех пор, как он вошел в ее камеру, переходя от бесчувствия и ленивой апатии к горячему, яростному безумию, снова и снова. Она говорила на своем языке; Леофрик жалел, что не понимает ее. Иногда это звучало так, будто она выкрикивала имена, словно умоляла друзей помочь ей. Здесь у нее не было друзей. Ее друзья уже были далеко.

Однажды она позвала «мама», и он это понял. Казалось, его сердце разорвется на части.

Его сердце не было спокойным с тех пор, как он вошел в ее камеру, с тех пор, как он уселся на пол, чтобы помочь ей напиться. Господи, как же ему было тяжело! Возможно, даже еще тяжелее, чем когда он увидел Дреду.

Они делали все это с ней — с женщиной, с воином, которая когда-то была могучей и сильной, а теперь почти ничего не весила. Когда он поднял ее, она казалась легче, чем Дреда.

Леофрик провел кончиками пальцев по ее полным, потрескавшимся губам. Старый шрам тянулся по ним от носа до подбородка — тонкая, прямая, бледная линия. Это был шрам воина. Так странно видеть его у женщины.

— Она слишком горячая, — пробормотал он. Теперь, когда она была чиста, ее раны казались еще более ужасными, а кожа — то немногое, что не было покрыто ранами, не гноилось и не было черным из-за синяков, — стала ярко-красной.

Эльфледа фыркнула. Лекарка вела себя с ним едва ли не грубо из-за того, что он настоял на том, чтобы лечь в ванну вместе с женщиной.

Но она так запаниковала, когда он попытался уложить ее в воду, и он не мог вынести ее страха. Поэтому он снял ботинки и забрался в ванну, полностью одетый, а ее обнаженное, израненное тело лежало на нем.

После мгновения безумного сопротивления она успокоилась и повернулась в его объятиях.

Его объятия.

Вот во что это превратилось: в объятия. Когда она начала плакать, он даже поцеловал ее в щеку и в голову, снова и снова, не задумываясь о том, что делает.

Эльфледа увидела и строго посмотрела на него.

— Ее раны ужасны, ваша светлость, — сказала она. — Она вся горит от лихорадки, потому что яд в ее ранах питается ею.

— Тогда сделай припарку.

— На все тело? — она покачала головой и отмела все его возражения до того, как он заговорил. — Это не поможет, ваша светлость. Заражение засело слишком глубоко.

Откинув мех — женщина застонала, лишившись тепла — Эльфледа обвела рукой ее тело.

— Видите этот цвет? Ее раны сочатся, видите? Простыни уже грязные. Мало что можно сделать.

Нет. Он не мог смириться с мыслью, что она умрет по их вине.

— Мало что можно сделать — это не значит, что нельзя сделать ничего. Чем ты можешь помочь?

Лекарка набросила на женщину мех и выпрямилась.

— Это причинит ей ужасную боль. Может быть, даже большую, чем она уже испытала.

Он посмотрел вниз, на женщину рядом с собой. Она была намного более спокойной сейчас, и все еще была раздета — они не могли одеть ее, потому что ее раны были слишком глубокими и их еще не обработали. Она все еще не поела — ее стошнило водой несколько раз, и пока она могла только пить маленькими глотками. Она казалась слепой или почти слепой — следствие нескольких недель без солнца, в темноте, изредка освещаемой факелами. Но сейчас она спала почти умиротворенно, ее тело было расслабленным, а лицо спокойным. Только неглубокое прерывистое дыхание говорило о том, что она страдает.

И ее руки, которые обвились вокруг его руки в поисках утешения.

— Так что ты можешь сделать? — повторил Леофрик. Он не позволит ей умереть. Если исцеление причинит ей боль, он будет здесь, чтобы предложить ей утешение.

— То, что гниет, должно быть вырезано, а то, что останется, должно быть перевязано. Клинок и пламя, ваша светлость. На каждой из этих ран. Представляете, какую боль она испытает? Лучше было бы помочь ей уйти с миром.

— Ты можешь дать ей снадобье?

— Она слишком больна, ваша светлость. Это может убить ее.

Альтернатива была не страшнее.

— То есть мы поможем ей уйти, так? И она будет спокойна, когда умрет.

Эльфледа вздохнула и кивнула.

— Я разыщу брата Томаса. Он ловко владеет целебным клинком.

— Нет. Никаких мужчин. Я не хочу, чтобы в этой комнате были другие мужчины.

Эта женщина слишком долго подвергалась насилию. Кроме самого Леофрика и стражника за дверью, за ней ухаживали только женщины.

— Брат Томас не стал бы… — Лекарка была явно шокирована даже самой мыслью о том, что ему это пришло в голову.

— Не имеет значения. Важно, что она будет бояться. Никаких мужчин, Эльфледа. Ты сделаешь для нее все, что должна.

Она посмотрела на него долгим многозначительным взглядом.

— Ваша светлость, если позволите…

— Говори.

— Разве эта женщина не враг вашего отца?

Он ответил на ее вопрос другим вопросом.

— Что ты думаешь о том, что мы с ней сделали, Эльфледа?

Она наклонила голову, впервые по-настоящему проявив уважение за эту ночь.

— Это не мое дело, ваша светлость.

— Ты много говоришь, не используя слова, женщина. А теперь используй их и ответь на мой вопрос. Что ты думаешь о том, что видишь перед собой?

— Я думаю… я думаю, что если раньше она не была врагом короля, то теперь будет им.

Леофрик был с ней согласен. Женщина искала у него утешения в бреду, но если к ней вернутся силы и рассудок — да, он не сомневался, что такого приема ему уже не видать. Возможно, она даже не вспомнит, что именно он забрал ее из Черных Стен.

Но это уже не имело значения. Он делал это не ради ее благодарности или дружбы. Он делал это, потому что так было правильно.

— Приготовь все необходимое, чтобы промыть ее раны. Приведи помощников, сколько нужно, главное, чтобы это были женщины. Дай ей снадобье, чтобы уснуть. Сделай это сейчас. И принеси мне сухую одежду.

Эльфледа кивнула.

— Да, ваша светлость.

Она вышла из комнаты, и Леофрик уселся рядом с женщиной, позволив ей держать его за руку.

— oOo~

Эльфледа дала женщине достаточно снадобья, чтобы она заснула, но не столько, чтобы она совсем не почувствовала боли.

Они положили ее на живот, и Эльфледа с помощницей широко раскинули ее руки и ноги на кровати. Женщина протестующе застонала, но сопротивляться она уже не могла. Леофрик сел на кровать и обнял ее за плечи.

Он не раз сражался в битвах, видел мужчин с оторванными руками и ногами и наблюдал своими глазами работу полевых лекарей, но даже ему стало плохо при виде того, что делали Эльфледа и ее девушка.

Острый, горячий клинок срезал воняющую и сочащуюся плоть. Десятки гниющих ран на спине, руках, ягодицах, ногах, ступнях. Затем на каждую рану на короткое время клали тонкий стержень, нагретый в огне и раскаленный докрасна. Воздух наполнялся запахом и шипением жареной плоти.

Женщина всхлипывала и вздрагивала с каждым прикосновением клинка, с каждым ожогом, отчаянно бормоча что-то на своем родном языке. Слезы стекали по ее носу и мочили простыни, на которых она лежала, и Леофрик сходил с ума от отчаяния. Он хотел знать слова, которые могли бы ее утешить. Он хотел, чтобы она выздоровела — не только ее тело, но и сердце.

Когда Эльфледа закончила с ее спиной, они перевернули ее, чтобы очистить раны на ее животе, груди, бедрах. Женщина испустила тонкий крик, когда стержень накрыл широкую рану на ее животе.

Леофрик соскользнул с кровати и опустился рядом на колени. Когда он пошевелился, ее рука крепче сжала его пальцы.

— Я здесь, я здесь, я здесь, — он снова и снова повторял слова, которые произносил сотни раз за эти часы. — Я не позволю тебе больше страдать. Я буду защищать тебя. Прости. Прости меня. Прости нас. О Господи, прости нас.

Он понял, что молится, и, склонив голову к ее рукам, все еще сжимающим его руки, стал молиться по-настоящему.

— oOo~

Несколько дней после того, как Эльфледа очистила раны, женщина провела в лихорадке. Ее мучила сильнейшая боль — и она была сильнее после очищения, чем до него, как и предупреждала лекарка — и время, когда она теряла сознание, было благом для нее и для всех остальных.

Леофрик сидел с ней почти каждый день, прерываясь только на трапезу с отцом и братом, умывание и нужду. Через несколько дней он едва держался на ногах, и тогда Эльфледа вытолкала его из комнаты, заметив, что, видимо, он хочет тоже заболеть.

Оставить ее было очень трудно. Хотя она еще не пришла в себя, у нее случались моменты ясного сознания, и она всегда искала его прикосновения. Ее глаза тоже искали его, и когда он наклонялся ближе или обнимал ее, она расслаблялась. Она хотела, чтобы его руки касались ее — держали ее, гладили по волосам — как будто само его прикосновение облегчало ее боль.

И она исцелялась. Каждый день она приходила в себя — ненадолго, чтобы выпить воды и съесть немного жидкой каши, и ее дыхание с каждым днем успокаивалось и становилось глубже. Каждый вдох был по-прежнему странным, грубым, но дышать ей становилось легче, и это помогало ей исцеляться.

Каждый день Эльфледа меняла свои многочисленные повязки, и поначалу сочившаяся кровь с каждым днем пропитывала их все меньше. Когда повязки перестали мокнуть, ее кожа начала остывать. Она выздоравливала.

Однажды утром, почти через две недели после того, как он вынес женщину из Черных Стен, Леофрик вошел в ее комнату и увидел, что она сидит в постели. По-прежнему замотанная бинтами, но с расчесанными светлыми волосами и чашкой в руке, она повернулась и посмотрела прямо на него ясными и спокойными голубыми глазами.

Ее лицо хорошо зажило. Большая часть синяков исчезла, а порезы превратились в тонкие красные линии. Ее красота сияла сквозь новые шрамы. Ее тело потребует больше времени, но он уже видел, что она наконец выздоровеет. И снова станет сильной.

Леофрик улыбнулся.

— Здравствуй! Хорошо выглядишь!

Она, конечно, не могла понять его, но слова эти прозвучали без особого намерения — он просто был рад видеть, что она поправляется. И она поймет его тон, надеялся он, и его улыбку.

Но ответной улыбки она ему не подарила. Он хотел бы увидеть, как она улыбается, но женщина только пристально смотрела на него, и Леофрик понял, что потребность прикасаться к нему, которую она испытывала в болезни, прошла.

Он больше не был ее спасителем. Теперь он снова был ее врагом.

Она поставила чашку на поднос, и служанка Эльфледы взяла ее и вынесла из комнаты, сделав реверанс на ходу. Он и женщина остались одни.

Возможно, еще не слишком поздно. Леофрик подошел к кровати и сел на край, как делал уже много раз за эти недели. Когда он потянулся к ее руке, она отдернула ее.

И все же что-то в этих голубых глазах говорило, что она помнит, как нуждалась в нем и как он был рядом. Как он поддерживал ее своей силой.

Рукой, которую она отвергла, он похлопал себя по груди.

— Меня зовут Леофрик, — затем он указал на нее и изобразил на лице вопросительное выражение. — Как тебя зовут?

Она молча смотрела.

Он снова похлопал себя по груди.

— Ле-оф-рик. Леофрик.

Он знал, что она не глупа, и знал, что она не глухая. Женщина явно поняла, о чем он спрашивает. Ни один языковой барьер не был настолько высоким, чтобы нельзя было обменяться именами.

Она была упрямой. Своенравной. И недоверчивой.

На столе стояла маленькая ваза с фруктами; девушка, которая всегда суетилась вокруг, должно быть, забыла ее, торопясь покинуть комнату. Он потянулся за яблоком.

— Яблоко. — Он протянул ей фрукт, но она не взяла. — Яблоко.

Леофрик вытащил из-за пояса маленький нож, и женщина тут отреагировала, напрягшись и отодвинувшись.

— Я не причиню тебе вреда. — Он отрезал кусок яблока и съел его, затем отрезал еще один и протянул ей на лезвии.

Она долго смотрела на нож. Леофрик держал его так же долго. Наконец женщина протянула руку и схватила кусочек яблока.

Пока она ела его, он видел восторг в ее глазах, ей нравился вкус, нравилась сладость. Ее лицо оставалось бесстрастным, но в глазах плясали огоньки удовольствия.

Она сказала какую-то длинную фразу. Он ничего не понял. Ее голос был хриплым и прерывистым от истощения и редкого использования в последние недели, но язык ему понравился.

— Мне очень жаль. Я не знаю твоих слов. — Он пожал плечами. — Я хочу, чтобы ты научила меня, и я научу тебя.

Она посмотрела на яблоко, и Леофрик отрезал ей еще кусочек. Протягивая его, он повторил:

— Я научу тебя. Яблоко.

Женщина съела кусочек яблока и легла, забравшись под одеяло и повернувшись к нему спиной.

Он наклонился и положил руку ей на голову, заметив, как она закрыла глаза, когда он коснулся ее. Но она не отодвинулась от прикосновения.

Сопротивляясь желанию поцеловать ее в щеку, он сказал:

— Отдыхай. Я навещу тебя чуть позже. Я рад, что ты набираешься сил.

Она не понимала его слов, но это не имело значения. Он надеялся, что она поймет его тон.

— oOo~

Понимала она его тон или нет, но для него она была как камень. Она не сказала ему своего имени и после того единственного потока слов в первый день вообще больше ничего не говорила. Она позволила Эльфледе и слугам ухаживать за ней, но принимала уход молча.

Она ела и пила. Она исцелялась. Она становилась сильнее. Но через несколько дней Леофрик уже оставлял ее с прислугой, заглядывая лишь раз или два в день. Он делал совсем не то, что ожидал от него отец. Он не завоевывал ее доверие и не учил ее их языку. Каждый день за вечерней трапезой отец и брат спрашивали о женщине, и каждый день он сообщал, что она все еще выздоравливает, но уже скоро он сможет работать с ней всерьез.

Его отец вернулся к своим делам. В их доме не было счастья, но пелена горя рассеялась. Леофрику казалось, что эта женщина тоже сыграла свою роль. Под ногами у них больше не творилось ужасное, а без этого мысли короля о мести ушли, сменившись более печальными, но более спокойными воспоминаниями о Дреде и королеве. И в них было достаточно места для света.

Но женщина продолжала сопротивляться ему, и очень скоро ему придется сказать отцу, что она бесполезна.

Когда она полностью исцелится, — сказал себе Леофрик, — когда она не будет нуждаться в уходе, тогда он поговорит с ней. Он заставит ее делать то, что нужно. Он найдет какой-нибудь способ сообщить ей, что ее единственный выбор — смерть.

Но он не хотел ее принуждать. Он хотел, чтобы она помнила, что он спас ее. Он не думал, что ему нужна ее благодарность, но теперь оказалось, что нужна. Она не испытывала к нему ни благодарности, ни уважения, и это причиняло боль.

Однажды, спустя почти месяц, Леофрик вернулся в замок из конюшни, куда ходил, чтобы взглянуть на недавно купленного жеребца. Он направился в комнату прислуги, чтобы заглянуть к женщине впервые за два дня, но Эльфледа встретила его в коридоре, уперев руки в бока. Вооруженный стражник, как всегда, стоял прямо за дверью.

— У нас проблема. — Ему не нужно было спрашивать — поза лекарки была полна отчаяния.

— Да, ваша светлость. Я сняла повязки. Она исцелилась. Все раны закрыты и хорошо зажили.

— И в чем проблема?

— Она не хочет одеваться! Повязки больше не закрывают ее, и она совсем голая, но не хочет одеваться! Я пыталась ее заставить, а она вырвала платье из моих рук и разорвала его пополам! Она и впрямь дикарка, ваша светлость, раз не стыдится своего тела!

— Я поговорю с ней.

— Нет! — Эльфледа тут же склонила голову, так же удивившись самой себе, как и он. — Прошу прощения, ваша светлость. Но она совершенно голая. Совсем. И не стыдится этого.

— Я видел ее тело, Эльфледа. Ты была со мной, когда я забрал ее из Черных Стен. Я держал ее в ванной. Я сидел рядом с ней, пока ты промывала ее раны.

— Но… ваша светлость…

Собрав все свое терпение, Леофрик тяжело вздохнул.

— Что?

— Она исцелилась. Она стала сильнее. Она больше не больная женщина.

Ему показалось, что он наконец все понял, и он рассердился.

— Ты думаешь, я возьму ее? После всего этого?

— Нет, ваша светлость. Пожалуйста… я… она может вас соблазнить.

Лекарка в самом деле думала, что эта женщина попытается его соблазнить? Теперь она почти не смотрела на него. Леофрик окончательно разозлился, но заставил себя рассмеяться.

— Покрытая шрамами дикарка? Эльфледа, ты унижаешь меня.

Она склонила голову.

— Простите, ваша светлость.

— Я прощаю. Ты хочешь, чтобы она что-нибудь надела? Я постараюсь убедить ее в этом.

— oOo~

Он принес ей аккуратно сложенное простое платье служанки и — пару простых кожаных туфель.

Женщина сидела на кровати, совершенно голая, как и предупреждала Эльфледа. Одна нога была согнута, и место между ее ног было на виду. Если не считать волос на голове, она почти везде была безволосой. Между ее бедер было только немного шелковистых волос.

Леофрик думал, что они шелковистые. Он часто представлял себе это. Но он был очень осторожен и никогда не прикасался к ней.

Когда он задержался у двери, которую только что закрыл, держа одежду, женщина встала.

Ее тело было покрыто ужасными шрамами, от головы до пят, но особенно от плеч до колен. Замысловатый рисунок на бедре был испещрен шрамами. Он знал, что самое худшее — это ее спина. Она была покрыта красными рубцами.

И она все еще была тощей. Ее плечи казались острыми углами. Ребра словно прорезали плоть. Он вполне мог бы повесить на ее бедра платье, которое держал в руках.

Но она стояла высокая, совершенно прямая, и яростный огонь в ее глазах обжигал.

Ее груди… даже покрытые шрамами, они были прекрасны. Мягкие, округлые, с едва заметными розовыми сосками.

Она и в самом деле соблазняла его.

Леофрик приблизился, и женщина замерла, и только дерзко вздернула подбородок, когда он подошел.

— Ты должна одеться. Эльфледа уверяет меня, что платье тебе подойдет. — Он подал ей платье, и она отбросила его, удар был достаточно сильным, чтобы платье упало на пол в нескольких футах от нее. Маленькие туфли улетели еще дальше.

Она произнесла целую тираду. Слова были полны презрения, но даже так ее язык был как музыка.

Оставив платье на полу, Леофрик улыбнулся и попытался снова.

— Жаль, что я ничего не понимаю. Жаль, что я не знаю твоего имени. Твое имя.

Как уже много раз бывало, он похлопал себя по груди.

— Леофрик. — Он указал на ее грудь и вопросительно поднял глаза.

Она скорчила гримасу чистого отвращения и вернулась на кровать, снова усевшись в эту явно не подобающую леди, явно соблазнительную позу.

Его пронзило острое ощущение, когда он представил, как ложится рядом с ней на кровать и касается рукой того места, которое она, казалось, предлагала ему.

Но он знал, что она ничего ему не предлагает. Она просто сидела и, может, даже не понимала, как это выглядит.

Эльфледа была абсолютно права, когда предупреждала его, чтобы он не заходил сюда. Он хотел ее. Он безумно хотел ее.

А она даже не назвала ему своего имени.

Чтобы хоть как-то отвлечься, Леофрик подобрал платье и принес его обратно.

— Ты должна одеться. Ты достаточно здорова, чтобы встать с постели, и ты не можешь… — чувствуя себя глупо, он обвел рукой ее обнаженное тело и покачал головой, затем протянул ей платье и кивнул.

Она уставилась на платье. Затем взяла его. Встряхнула его и положила ткань на кровать. Встала.

Удалось ли ему убедить ее?

Женщина подняла платье и поднесла его к своему телу. Леофрик с улыбкой кивнул, надеясь подбодрить ее.

Повернувшись к нему лицом, она улыбнулась — и он был прав. Это было очень красиво. Она потеряла два зуба во время своего пребывания в Черных Стенах, но спереди зубы остались целы. Они были прямые и белые.

А затем женщина схватила платье за вырез и дернула, разрывая его посередине. Отбросив испорченное платье, она произнесла на своем музыкальном языке еще одну вереницу слов, таких же пламенных и яростных, и хлопнула его ладонями по груди.

Она сделала это снова и сказала что-то еще. Потом опустила руки и похлопала его по бедрам, по ногам. Больше слов, которые он не понимал.

Леофрик не думал, что она пытается причинить ему боль. Она что-то ему говорила. Она снова хлопнула его по бедрам, кожа его бриджей скрипнула под ее ладонями.

Затем она хлопнула себя по бедрам. Снова его бедра, потом ее бедра. Ее грудь, потом его грудь.

Она хотела иметь такую же одежду, как у него. Бриджи. Туника.

Его отец пришел бы в ярость. Ее единственный шанс выжить — стать частью этого мира, а в этом мире женщины не носят бриджи. Они не владеют оружием и не сражаются в войнах. Женщины этого мира скромны и покорны. Они знают свое место. Она никогда не сможет выйти из этой комнаты в мужской одежде. Это означало бы конец всего и ее немедленную смерть.

Не имея возможности объяснить все это, он сказал все, что мог ей сказать.

— Нет. — И покачал головой.

Женщина совершенно очевидно это понимала. Она снова толкнула его, на этот раз намереваясь причинить боль, и Леофрик сделал несколько шагов назад, чтобы сохранить равновесие.

Затем она побежала к двери. Совершенно голая.

Далеко она не ушла бы; сразу за дверью стоял стражник, но Леофрик не хотел, чтобы он видел ее раздетой. Это неудержимое желание — держать ее подальше от посторонних глаз — вытеснило все остальные, и он прыгнул к ней, обхватив ее за талию.

Он двигался слишком быстро, с слишком большой силой, и они упали на пол.

Женщина оказалась под ним, сражаясь в диком исступлении, хотя ее дыхание тут же сбилось.

Но прошло всего лишь несколько недель с момента, как она вернулась из Черных Стен и начала исцеляться от последствий постоянных пыток и голода, и ее сил для борьбы было недостаточно. Леофрик схватил ее за руки, которые пытались ударить и оцарапать его, и прижал к земле.

К полу. Ее обнаженное тело извивалось под ним, и он ничего не мог поделать со своим телом.

Он увидел, что она почувствовала его твердую плоть через бриджи, плоть, которая прижималась к тому месту, где он так отчаянно хотел бы сейчас оказаться. Ее глаза сузились. Потемнели. А потом потускнели. Женщина обмякла. В этот момент он мог бы взять ее, если бы захотел. Она не стала бы сопротивляться ему.

Но в ее потемневших глазах он увидел не признание поражения, а боль предательства.

Если бы он сейчас взял ее, он бы убил те остатки доверия, которые она к нему еще хранила.

Леофрик заставил себя встать на колени, а затем и на ноги. Когда он встал, женщина перекатилась и поднялась на ноги. Не глядя на него и не говоря больше ни слова, она подошла к кровати и села на нее, натянув на себя мех.

— Прости меня, — сказал он, прежде чем выйти из комнаты.

В коридоре его ждала Эльфледа.

— Пусть она остается голой. Ей запрещено покидать комнату, но пока она там, пусть будет голой.

И он ушел прежде, чем лекарка успела ответить.

ЧАСТЬ 4. УВЕРЕННОСТЬ

Быть уверенным в себе значит сохранять независимость и иметь свою точку зрения.

11

Астрид стояла у окна и разглядывала окрестности. Люди были заняты своей работой — крестьяне и ремесленники завозили припасы во двор и выезжали обратно на пустых телегах; работницы несли корзины и ведра; конюхи и скотники и другие люди — много других людей — проходили мимо нее в странном искаженном обличье.

Окна в этой комнате были высокими и узкими, даже не по ширине ее плеч. Они были расположены не высоко от земли, как и окна в замках Эстландии, и были не такими высокими, как окна комнаты, в которой она раньше жила. Больше похоже на комнату для прислуги. Если бы Астрид смогла выпрыгнуть, то уж точно бы ничего себе не сломала бы.

Но эти окна были заполнены каким-то гладким, полупрозрачным материалом, похожим на рог, но более чистым и прохладным, как зеркало. Его было слишком много, и оно было слишком прозрачным, не похожим на знакомое ей стекло. Что-то вроде частей, которые соединялись и образовывали узор. Они открывались — женщина, которая ухаживала за ней, Эльфледа, несколько раз открывала их и впускала в комнату свежий воздух и звуки, — но Астрид так и не поняла, как.

В любом случае они слишком узкие, — подумала она. Ее тело стало меньше, чем раньше, но она все равно не была уверена, что сможет пролезть в окно и спрыгнуть на землю.

Окна не были хорошей идеей для побега.

Как и очаг — Астрид заглянула в трубу и обнаружила черную дыру. Да, сбежать было можно, но что бы она делала на крыше замка, почти голая и безоружная? Нет, это тоже было бесполезно.

Значит, дверь. Это был единственный выход. Они не запирали ее, но снаружи всегда стоял стражник. Она сосредоточилась и вскоре кое-что узнала. Три стражника: один большой, почти такой же высокий, как Леиф, и коренастый, охранял ее ночью; другой маленький, ниже ее ростом на целую голову, стоял у двери днем, и третий, ростом примерно с саму Астрид, стоял на страже по утрам.

Каждый раз, когда открывалась дверь, один из них оказывался рядом. Однажды Астрид сама открыла ее посреди ночи, и большой стражник бесшумно переступил порог, закрыв своим копьем проход. Он не произнес ни слова, просто смотрел на нее, его глаза задержались на ее обнаженном теле, прежде чем снова подняться к ее лицу. Он стоял так, пока Астрид не закрыла дверь. Она слышала, как он вернулся обратно на свой пост.

Когда приходили и уходили женщины, Астрид часто замечала, что стражники оборачиваются и разглядывают через открытую дверь ее обнаженное тело. Но только когда приходили женщины.

Если она сбежит, ей придется справиться с охранником. С большим мужчиной, дежурившим в темное время суток, ей ни за что не сладить, так что придется делать это днем, когда стоять на страже будет кто-то поменьше.

При условии, что у нее хватит сил. Но она этого не знала. У нее не было возможности проверить свои силы или навыки. Ни оружия, ни тренировок. Ничего, кроме этой комнаты.

Ее тело казалось совсем другим. Да, оно было меньше и к тому же слабее. Более того, Астрид чувствовала себя совсем другой. Ее руки и ноги, ее тело — все словно стало другим, словно кто-то заменил ее, пока она лежала на полу темной камеры.

Это была проблема куда более серьезная, чем мог решить ее все еще затуманенный и не совсем ясный разум.

Астрид тревожилась. Все было не так, как раньше. Она часто не понимала, что происходит, и все вокруг иногда казалось ей неправильным.

И к ней вернулся страх темноты. Она заставляла себя смотреть ему в лицо, терпеть его, лежать ночью в темноте и позволять созданиям тьмы расхаживать перед ее мысленным взором, но это было совсем не похоже на ту ночь в лесу, где ее ужас достиг своего предела, а затем исчез. Теперь же предела ему не было. Была только ее воля, отказывающаяся поддаваться страху. Но страх был здесь, и она презирала это.

Страх и слабость — вот что она знала теперь, и она презирала себя за это.

Дверь открылась, и Астрид отвернулась от окна. Вошла Эльфледа, неся сверток с одеждой и обувью. Каждые несколько дней она приносила одежду — и Астрид ее игнорировала.

Она не будет носить одежду их женщин. Тяжелые юбки, неудобные рукава, покрывало на волосах — нет уж. Пусть лучше она останется голой. Эти люди обращались со своими женщинами, как с рабынями, как с вьючными и племенными животными, и им придется убить ее, прежде чем она согласится на это. Или снова посадить ее в то темное место…

Дрожь, пробежавшая по телу, прервала эту мысль, и Астрид ударила себя кулаком в бедро. Ее сломали. Боги, так оно и было. После всего, что она пережила, им все же удалось сломать ее.

Потому что она наденет это проклятое платье и станет служить им, если они снова пригрозят посадить ее туда. Она могла бы противостоять смерти, но не этому. Только не сейчас.

Но пока они не начали ей угрожать, она будет стоять на своем. Они не давали ей мужскую одежду, поэтому она отказалась от одежды вообще.

Он не хотел давать ей мужскую одежду. Леофрик.

Если не считать туники, которую Астрид теперь носила, — он принес ее на следующий день после того, как сбил ее с ног и прижал к своей твердой плоти. Он принес ей тунику, и она согласилась ее надеть. Ей нужны были сапоги, бриджи и нагрудник. Или мягкая, тяжелая туника, как те, что носил Леофрик, сделанная из ткани более мягкой, чем шерсть, и более прочной, чем лен. Но она согласилась на белую льняную тунику.

Она заканчивалась на бедрах, а вырез был достаточно широк, чтобы позволять одежде спадать с плеч, когда Астрид двигалась, и это было совсем не то, чего она хотела. Она хотела быть одетой как настоящий воин. Но Леофрик, казалось, испытал облегчение, когда она согласилась надеть хотя бы мужскую рубашку.

И она почувствовала что-то странное в улыбке, которой он одарил ее, когда она натянула рубашку через голову. Она не осознала этого, но почти улыбнулась ему в ответ.

Это Леофрик делал ее слабой. Он спас ее от этого черного места. Он был с ней, пока ее кровь горела, а тело болело, и разум метался между реальностью и бредом. В те дни он был единственным человеком, который не пугал ее и не причинял боль.

Когда она видела его сейчас, — а он приходил каждый день, — какая-то часть ее снова пугалась темноты и уговаривала ее броситься в его объятия и снова почувствовать его руки.

Она никогда в жизни не бросалась в объятья мужчины.

Леофрик был нежным с ней — а Астрид уже забыла, что это такое. Он заставил ее чувствовать себя в безопасности, когда всем, что она помнила, были страх и боль. Она хотела снова почувствовать его нежность, хотела снова почувствовать себя в безопасности. Она хотела его.

Ей никогда не был нужен кто-то другой, чтобы успокоиться и перестать бояться, но теперь, казалось, только Леофрик мог подарить ей этот покой.

И она ненавидела его за это еще больше.

Эльфледа вошла в комнату, чтобы прибраться и забрать поднос с завтраком. Она ничего не сказала, потому что знала, что Астрид не станет ей отвечать. Она просто проверила ночной горшок, наполнился водой кувшин, взбила подушки, сменила один сверток одежды на другой, взяла поднос и вышла из комнаты.

Одинокая и безоружная, Астрид опустилась на стул и попыталась заставить свой затуманенный разум сосредоточиться на возможности побега.

— oOo~

Леофрик пришел после полуденной трапезы, и Астрид с отвращением отметила, как затрепетало ее сердце. Маленькое слабое существо, живущее у нее внутри, так сильно хотело подойти к нему.

Теперь она знала несколько слов из этого языка. Несколько. И эти несколько слов позволили ей кое-что понять. Теперь она знала, что Леофрик — сын короля.

Это означало, что он мог поместить ее в то черное место и забрать ее оттуда в любое время. Или оставить ее там на все то бесконечное время, что она там пробыла.

Это означало, что он убил ее друзей или приказал убить их, или был каким-то образом причастен к этому нападению.

Это означало, что он был ее врагом. Не только ее тюремщиком и хозяином, но и врагом на поле боя.

И все же ей хотелось улыбнуться, когда он вошел в ее комнату. В комнату, где ее держали под охраной. По его приказу.

Почему он держит ее здесь? Чего он хочет?

Он хочет, чтобы она служила ему? Но он не пытался взять ее, хотя, казалось, хотел этого — и Астрид почти ждала, что он возьмет ее в тот день, когда сбил ее с ног.

Он не пытался заставить ее работать, даже прибирать в комнате. Другие служанки убирали в комнате, приносили ей еду и обеспечивали ее всем необходимым. Весь день она только и делала, что сидела и пыталась найти способ снова сделать свое тело сильным.

Леофрик пытался только поговорить с ней. Каждый день — и Астрид знала, что он хочет научить ее своему языку. Она кое-чему научилась, да, вот только не собиралась учить его в ответ. Она не станет. Там, где можно не сдаваться, она не сдастся.

Она не встала, когда он вошел в комнату и закрыл за собой дверь. На страже стоял маленький стражник — значит, была уже вторая половина дня.

Когда Леофрик вошел в комнату, стражник даже не обернулся.

Он подошел и сел в кресло напротив нее.

— Здравствуй.

Она молча посмотрела на него.

Его взгляд скользнул по ее голым ногам, и Астрид возненавидела чувство неловкости, которое ее охватило. Ее ноги были тощими и покрытыми шрамами, но это с ней сделали Леофрик и его отец, так что ей не за что было стыдиться. Стыдиться — нет, но злиться бы стоило. Ей следовало злиться на него за то, как она выглядит и что чувствует. Но сейчас Астрид чувствовала стыд. Эти шрамы она заработала не в бою, а в плену. Это были не следы силы, а отметины слабости — и Леофрик и его люди сделали ее такой.

Она не помнила, чтобы он когда-либо был в черном месте — она не видела его там до дня, когда он вынес ее оттуда — но тем не менее это был он, она знала. Он и его отец, король.

Но почему? Какую цель могла иметь их жестокость? Если только эта жестокость не была направлена на то, чтобы сделать ее их оружием.

Астрид пыталась обдумать такую возможность, но ее мозг никак не мог связать эти кусочки воедино. Она подумала о хнефатафле, об игре, в которую играла с Леифом, и о том, как он загонял ее в ловушку, обманывал ее, а потом нападал на ее короля.

Стратегия. Думай наперед. Нет, даже в лучшие дни у Астрид было плохо со стратегией. Она попыталась представить себе, что черное место было частью плана — и не смогла.

Леофрик заговорил с ней, произнося слова, которых она не понимала, но она услышала «отец», «брат» и «язык» и предположила, что он говорит ей, что хочет, чтобы она училась. Возможно, его отец хотел, чтобы она научилась их языку. И у него есть брат. Он сказал что-то о «времени», но она не знала, что именно.

Затем он наклонился вперед и взял ее за руки. Руки у него были большие и сильные, хорошей формы, с длинными пальцами. На них были шрамы воина. Это были хорошие руки, и она знала их прикосновения. Она хотела их.

Астрид убрала руки. Если он прикоснется к ней снова, этот испуганный ребенок, который так сильно хотел его, может взять над ней верх.

— Пожалуйста, — сказал он. Она знала это слово. Он часто это повторял. Это было похоже на snälla. Он просил ее.

Он похлопал себя по груди.

— Леофрик. Леофрик.

Он указал на нее и поднял брови. Астрид точно знала, чего он хочет. Ее имя.

Но она только сжала губы и смотрела на него, и после недолгого ожидания он покачал головой.

Потом вздохнул, снова поглядел на ее руки и встал.

Уже в дверях он сказал:

— Прости меня.

Это она тоже поняла.

Но она поняла и еще кое-что. Что-то в его поведении, в его быстром уходе, заставило ее насторожиться. Сегодня он не очень старался и казался совсем другим.

Он сдался. И это было в некотором роде важно.

Пора было уходить. Была ли она достаточно сильна, чтобы сделать это, она не знала, но что-то изменилось, и ей пора было бежать. Если она не будет достаточно сильна, чтобы убежать, они убьют ее. Она сама об этом позаботится. Она никогда не вернется в это черное место.

Крошечная надежда трепетала в ее сердце — что Леиф, Вали, Бренна и все остальные все еще живы, все еще в Англии, что прошло не так много времени с тех пор, как они видели друг друга. Та часть ее мозга, что могла мыслить разумно, осознавала, что это была лишь мечта. Но по крайней мере, лагерь был местом, которое она знала, местом, откуда она могла начать, где она могла найти силы. И возможно, они все еще будут там, будут ее ждать. Крошечные искорки надежды разжигали в ее душе огонь.

Она обязательно попытается.

Еще бы только понять, как.

— oOo~

Идея пришла ей в голову, когда служанка, Оди, забирала поднос с ужином и разлила бульон. Она вытерла его краем своего платья, а затем просто оторвала испачканную часть.

Астрид вспомнила, как легко рвутся эти платья.

Когда Оди уйдет, она останется одна — на всю ночь, до самого утра, когда принесут завтрак.

Ей нужна была одежда — не то дурацкое платье, в котором невозможно бегать, и нормальная одежда. Ей нужно было оружие.

Стражник, который придет утром. Он был примерно ее роста. У него было копье, и пусть Астрид не умела обращаться с копьем, это было лучше, чем руки.

Она знала, как получит все это. Его оружие и его одежду.

Если будет достаточно сильной.

Если будет достаточно храброй.

Было время, когда она была и сильной, и храброй. Ей нужно было только вспомнить, каково это.

Она схватила сверток с одеждой и принялась за работу.

— oOo~

Астрид провела всю ночь, разрывая платье на полоски и заплетая их в косу. Ткань была непрочной, поэтому она заплетала полоски, а потом заплетала косу, пока не получилась прочная веревка длиной примерно с ее рост. Достаточно, чтобы обернуть вокруг руки.

Она немного отдохнула — ей понадобится много сил, — но даже в недолгом сне мысленно обыгрывала свой план.

Это был ужасный план, основанный на куче предположений. Но это было единственное, что Астрид смогла придумать.

Когда небо посветлело, она услышала шорох, стук и тихий разговор, означавший смену стражи. Большой мужчина, с которым она не смогла бы справиться ни за что на свете, уходил, а мужчина ростом с Астрид вставал у двери.

У двери, которую они никогда не запирали.

Она подождала несколько минут — не слишком долго, потому что ей нужна была тишина рассвета, чтобы уйти, но достаточно долго, чтобы большой стражник ушел.

Астрид не знала о том, что находится за дверью. В трех футах от порога начиналась неизвестность, и она была в руках богов.

Всю ночь она молилась Тюру (прим. бог войны и чести в скандинавской мифологии), прося бога помочь ей обрести мужество и силу и понять правильность своего плана.

Решив, что время пришло, Астрид стянула с себя тунику и бросила ее на кровать. Она заплела волосы в длинную простую косу и завязала ее обрывком платья, потом взяла плетеную веревку, которую сделала из платья служанки, и обернула ее вокруг предплечья, положив руку на талию.

Потом подошла к двери и открыла ее.

Стражник повернулся, выставив копье, чтобы преградить ей путь. Она видела, как его глаза впиваются в ее тело, и видела, как они загораются тем особым светом, который означал, что он думает о том, что может сделать с ней.

Астрид собиралась улыбнуться, но у нее не вышло, так что ей пришлось изобразить желаемое другим способом. Она медленно отступила назад, к кровати. Медленные, маленькие шаги — она не хотела быть слишком далеко от него, когда он поддастся похоти.

Стражник огляделся. То, что он увидел — или не увидел, — удовлетворило его, и он вошел в комнату, закрыв за собой дверь.

Астрид позволила ему приблизиться. Позволила ему обнять себя. Она подняла одну руку, потом — осторожно — другую и обняла его за шею.

Когда он наклонился, намереваясь поцеловать ее, она размотала веревку и быстро накинула ее ему на шею.

Схватившись за концы и обмотав их вокруг своих кулаков так быстро, как только могла, пока он боролся с ней, Астрид дернула — и собственная сила приятно удивила ее. Мужчина сопротивлялся и брыкался, но она скрестила руки на груди, перекинув веревку через его горло, а затем сделала выпад и вывернулась, оказавшись с ним спина к спине. Расставив ноги и согнув колени, она наклонилась вперед и дернула так сильно и резко, как только могла.

Треск был таким громким, что она на мгновение испугалась, как бы его не услышали в коридоре.

Мужчина перестал сопротивляться. Она отпустила его.

Он все еще дышал. Интересно. Она сломала ему шею, но не убила его.

Он моргнул, глядя на нее снизу вверх, его челюсть двигалась как у рыбы, когда он пытался втянуть воздух.

Двигаясь быстро и осторожно, Астрид сняла с него сапоги и бриджи. Она хотела взять и нагрудник, но не могла разобрать, как он застегивается, поэтому схватила тунику, которую дал ей Леофрик, и оделась сама. Она оказалась меньше, чем думала. Бриджи были свободными, и ей пришлось затянуть пояс так туго, что кожа собралась в большие складки на бедрах. Сапоги оказались слишком велики и быстро натрут ноги, но Астрид знала куда более сильную боль, так что мозоли были просто неприятностью.

Все, что имело значение, — никогда не возвращаться в черное место, никогда.

Она схватила копье мужчины — оно было тяжелым, и она не смогла бы точно метнуть его, но могла использовать его в ближнем бою.

Мужчина лежал на полу, все еще задыхаясь, моргая, его тело изогнулось под странным углом. Было бы милосердно убить его копьем, ударив в сердце.

Она оставила его там, где он лежал.

— oOo~

Коридор был темным и пустым, он напомнил Астрид часть замка, где жила прислуга в Эстландии. Теперь, когда она вспомнила об этом, комната, в которой она жила, показалась ей далеко не такой роскошной, как ее покои в Эстландии. В том замке у нее были изысканные ковры и драпировка, мебель, выкрашенная золотом, и куча всего, что нужно богатым.

Значит, тут живет прислуга, предположила Астрид. Это было хорошо — обычно выходы из таких мест были маленькими и незаметными, чтобы господа не видели, как слуги выносят из дома их собственную грязь.

Но прислуга вставала рано. Она не могла долго ждать. Астрид бежала так тихо, как только могла, позволяя своему инстинкту вести себя.

Она подошла к наружной двери, не встретив ни души, и осторожно открыла ее.

Улица. Мир. Свежий воздух. Ее сердце запело.

Напомнив себе быть спокойной и внимательной, она осмотрелась. Во дворе уже хлопотало несколько мужчин и женщин, и Астрид вдруг поняла, что была бы менее заметна, если бы надела платье служанки с дурацким покрывалом на волосы и потрепанными туфлями.

Но она не смогла бы двигаться быстро.

Во всяком случае, теперь было уже слишком поздно. Лес был прямо впереди, по другую сторону крепостной стены. В стене, в нескольких ярдах справа, виднелась маленькая дверь.

Надеясь, что дверь не заперта и за ней не следят, Астрид побежала.

Она была заперта, но изнутри, и ее никто не охранял. Астрид проскользнула за стену и оказалась в десяти футах от густого леса.

Уже несколько дней она рисовала в уме карту, по которой они планировали набег. Она знала, где они высадились. Она знала, сколько времени потребовалось воинам, чтобы напасть на них с того дня, как они захватили маленький городок. Обладая этими знаниями, Астрид предположила, что найдет берег, если пойдет на запад, и если будет двигаться быстро.

Она повернулась и побежала.

Найдет ли она своих друзей?

Ее сердце надеялось.

— oOo~

Солнце уже было далеко на западе, когда она наконец нашла лагерь. Усталость превратила ее мышцы в кашу, а колени дрожали при каждом шаге. Но ее цель была ясна, и Астрид ни разу не заблудилась. Солнце вело ее весь день.

Лагерь исчез. Тела лошадей были разбросаны по периметру, гниющие в лужах внутренности валялись там же, но кроме костей и клочков шерсти ничего не было. Прошло гораздо больше времени, чем она думала.

Обгоревшие остовы палаток все еще тянулись к небу, в нескольких местах сохранилась копейная изгородь, но лагерь исчез.

Ее друзья погибли. Она знала, что так и будет, и все же ее сердце пронзила боль.

Но горя не было. Что-то в ее разуме мешало ей принять их смерть. Вопрос, который она пока не смогла себе задать.

Астрид стояла в центре лагеря, который помогала строить, и пыталась понять, что же не так.

Лошади. Вокруг лежали только тела лошадей. Тел воинов не было. Так же как и тел налетчиков.

Люди этого короля были из тех, кто оставляет своих лошадей гнить в лесах. Разве они стали бы хоронить своих врагов? Или они забрали бы только их головы и оставили бы тела на съедение зверям?

Астрид внимательно осмотрела местность, заставляя себя идти вперед. Она нашла в траве железный шлем. Помятый стальной щит. Руку в кольчуге, сгнившую почти до костей.

Останки воинов короля.

В лагере ничего не осталось. Ни сломанного щита, ни клочка меха, ни медового рога.

Их не убили.

Они ушли.

Они бросили ее.

Нет. Нет. Леиф никогда бы не оставил ее в этом черном месте. Ее друзья никогда бы ее не бросили. Если бы они были живы, то пришли бы за ней. Она мысленно видела, как Леиф и Вали выламывают дверь ее камеры.

Она уже видела это. Много, очень много раз. Она привыкла к этому видению. Она знала, что так и было бы.

Астрид побежала от лагеря к берегу, пробралась сквозь высокую траву и спустилась по склону к воде.

Ни одного обгоревшего остова корабля. Ни следа четырех больших скейдов.

Они уплыли.

Они бросили ее.

Колени Астрид подогнулись, и она упала на песок.

Они бросили ее.

Она осталась одна.

12

Дунстан вернулся ко двору со своей женой, новой графиней Уинифред, и они теперь присоединялись к королевской семье на большинстве обедов и даже появлялись в покоях короля. Его величество казался покоренным молодой женщиной, так скромна и сдержана она была.

Или это были просто застенчивость и наивность. Уинифред была совсем юна.

Ее первая кровь пришла всего несколько месяцев назад, девушка была совсем ребенком. Возможно, даже глупым, хотя трудно было судить: юная графиня почти все время молчала. Утром, когда они вместе завтракали, Леофрик часто прятал ухмылку за куском хлеба, наблюдая за тем, как его друг безуспешно пытается втянуть свою жену в разговор за столом.

Этот брак был заключен с благословения короля по политическим соображениям, а не по любви. Дунстан был достаточно взрослым, чтобы годиться своей жене в отцы, и гораздо более опытным во всех отношениях. И гораздо менее благочестивым, хоть и проявлял благочестие, когда это требовалось.

Но король души не чаял в молодой графине и улыбался ей и с удовольствием с ней говорил. Она была всего на шесть лет старше Дреды и невысока ростом, из-за чего казалась младше своих лет. Видимо, решил Леофрик, королю она напомнила о дочери, которую он потерял. Это, казалось, успокаивало его, так что Леофрик и Эдрик были рады, что маленькая графиня пришлась ко двору.

Однако Дунстан был несчастлив. За кружкой эля накануне вечером друзья пожаловались друг другу свои невзгоды: на пустую постель Дунстана после первой брачной ночи, на боль, которую он причинил своей молодой невесте, и неспособность Леофрика завоевать доверие северной женщины. Он был гораздо более откровенен со своим другом, чем со своей семьей, но они с Дунстаном всегда хранили секреты друг друга.

В любом случае это мало что значило. Король хотел, чтобы эту женщину привели к нему как можно скорее. Он хотел посмотреть, как продвигается ее исцеление и чему она уже научилась. У Леофрика осталось не так много времени.

По правде говоря, у него совсем не было времени, потому что женщина не желала уступать. Не имело значения, вызовет ли ее король сегодня, на следующей неделе или в следующем году. Результат будет тот же самый. Она будет казнена.

И он даже не узнает ее имени.

Переживая за своего друга и желая чем-нибудь занять себя, чтобы отвлечься от мыслей о женщине в комнате прислуги, Леофрик прервал тишину за столом:

— Не хотел бы ты прокатиться верхом, Дунстан?

Его друг встретил это предложение широкой улыбкой.

— Да, ваша светлость, это прекрасное предложение. Прокатимся, пока греет солнце.

— oOo~

Они уже были в конюшне, когда помощница Эльфледы — Леофрик не помнил ее имени — подбежала к ним и чуть не врезалась в него, ибо даже на бегу держала голову почтительно склоненной.

— Ваша светлость! — проговорила она, задыхаясь.

Он уже знал, что что-то неладно с женщиной. Прежде чем спросить, он взял девушку за руку и отвел подальше от лошади и конюхов.

— Что такое?

— Там… Эльфледа просила… Вы придете?

Рядом с ним уже стоял Дунстан.

— Что-то случилось?

— Похоже, что так, — вздохнул Леофрик. — Если подождешь, мы сможем прокатиться чуть позже, когда я со всем разберусь.

— Я пойду с тобой.

Отказ вертелся у Леофрика на языке, но полные ужаса глаза девушки сказали ему, что неприятности более чем серьезные, и ему точно понадобится поддержка. Поэтому он кивнул, и они последовали за девушкой вместе.

— oOo~

Леофрик уставился на лежащего на полу стражника. Эльфледа опустилась на колени рядом с ним и стянула с кровати простыни, чтобы накрыть его, потому что ниже пояса мужчина был голый. Стоящий в воздухе запах сказал им о том, что мужчина испачкал себя, но Эльфледа, похоже, уже успела все убрать.

Он был жив, но бледен и сер, пот блестел на его лбу и над верхней губой. Все, что он мог делать, это моргать и тяжело дышать.

Женщина сломала ему шею и отобрала сапоги и штаны. Веревка, с помощью которой она это сделала, все еще висела у него на шее.

Нет, не веревка. Шнур. Она разорвала на полосы платье, которое ей принесли, и сделала из него шнур.

Она сбежала. Она едва не убила своего стражника и сбежала.

Пешком.

— Все кончено, ваша светлость. — Дунстан стоял рядом с Леофриком и тоже смотрел на мужчину. — Король прикажет казнить ее тотчас же.

Леофрик знал, что это правда, и его внутренности от этой мысли скрутились в узел. Она сделала то, что сделал бы любой воин. Она нашла способ вырваться из плена. Все еще слабая, без оружия, положившись только на собственную смекалку, она справилась с тренированным воином и сбежала. Она была образцом воли и упорства.

Он не хотел, чтобы она умерла.

Но женщина, вне всякого сомнения, доказала, что не принесет пользы королевству.

Эльфледа подняла голову.

— Я ничем не могу ему помочь, ваша светлость. Кажется, он не может говорить, но я не думаю, что ему больно.

— Почему он в этой комнате? Стражникам строго-настрого приказано не переступать порог.

Никто не ответил, потому что никто не мог знать. Но Леофрик мог догадаться. Возможно, женщина привлекла его внимание своим телом; он замечал, как стражники пытались подглядеть за ней, когда думали, что он не видит.

Она заманила его внутрь и свалила с ног — почти голая, покалеченная женщина против вооруженного охранника.

— Его присутствие здесь — нарушение моего приказа. Насколько я помню, у него нет семьи.

На лице Эльфледы отразилось безмолвное смятение, когда она поняла, что собирается сделать ее хозяин.

Дунстан тоже все понял.

— Ваша светлость, вы уверены? Неужели ваша варварская женщина так важна?

Его варварская женщина. Да, она была его — и в этом были суть всех его чувств к ней и смысл каждого его поступка. Она не покидала его мыслей с тех пор, как он поднял ее с грязного пола камеры, и раньше — с того самого первого дня, когда он вошел в Черные Стены и увидел, как его отец наблюдает за ее мучениями. С тех пор, как увидел ее решительность и стойкость и неподчинение.

Она была его.

И хотя она не разговаривала с ним, не называла своего имени, он помнил ее доверие и нужду в нем, и уже немного знал ее.

Леофрик знал, куда она убежала. Это было единственное место в их мире, которое она знала.

Но знает ли она, как туда добраться?

Он ответил на вопрос своего друга, присев рядом со стражником. Чувствуя неодобрение Эльфледы, Леофрик обхватил руками шею стражника и закончил то, что начала женщина. Его женщина.

Когда стражник был мертв, Леофрик пристально смотрел в глаза Эльфледы, и лекарке пришлось покорно опустить взгляд. Потом он сказал:

— Я убил его. Так, Эльфледа?

— Да, ваша светлость, — пробормотала она, глядя на свои руки.

— Когда я обвинил его в нарушении долга, он напал на меня, и я убил его. Разве не так все было, Эльфледа?

Длинная пауза. Леофрик ждал. Наконец, голосом гораздо более мягким и покорным она сказала:

— Да, ваша светлость.

— Женщина сейчас находится в этой комнате, верно?

Эльфледа посмотрела на него широко раскрытыми от удивления глазами. Встретившись с твердым взглядом Леофрика, она кивнула.

— Да, ваша светлость.

Он оглянулся через плечо и так же пристально посмотрел на девушку.

— А ты? А как тебя зовут?

Девушка присела в реверансе.

— Оди, ваша светлость.

— Оди, ты понимаешь, что произошло в этой комнате?

— Да, ваша светлость. Вы хотите помочь тихой леди, поэтому вы скажете, что стражник напал на нее, а потом на вас, и вы остановили его.

Она была умна, эта маленькая Оди.

— И ты тоже так скажешь.

— Да, ваша светлость. Но… — она оборвала себя.

Леофрик встал.

— Спрашивай.

Она снова присела в реверансе.

— Прошу прощения, ваша светлость, но как мы можем сказать, что она здесь, когда ее нет? Что, если она бродит по коридору или попала в беду?

Действительно, умница. Но Леофрик ни на секунду не поверил, что женщина все еще в замке. Она наверняка сбежала.

— Предоставь это мне. А пока вы с Эльфледой приведете комнату в порядок и оставите ее закрытой. Продолжайте день как обычно. — Он повернулся к Дунстану. — У меня есть догадка насчет того, куда она могла пойти. Может, ты пока приглядишь за охраной? Я не хочу, чтобы король понял, что что-то не так, пока я не верну ее.

— Я в вашем распоряжении, ваша светлость. Но Леофрик… зачем это тебе? Разве ты можешь спасти ее? И зачем?

Он не знал, как ответить, поэтому просто встретился с Дунстаном взглядом. Через мгновение выражение лица его друга изменилось.

— О, мой дорогой друг. Ребенок-невеста или даже кухонная девка и то были бы предпочтительнее.

Но это не имело значения.

— Ты мне поможешь?

— Конечно. Иди и найди свою дикарку.

— oOo~

Когда он подбежал к конюшне, из тени навеса нему навстречу вышел тюремный надзиратель.

— Прэшу прэшения, ваша свтлость, — сказал он, и голос его звучал гнусаво из-за кожаного ремешка, закрывавшего дыру на месте носа. И хоть слова были правильными, в голосе не было уважения.

Леофрик резко выпрямился и пристально посмотрел на мужчину.

— Что?

— Если вы ищте ту суку, то она убжала через запдную стену. Я иду предэпредить стражу.

Женщина убежала несколько часов назад. Если надзиратель видел, как она бежала, он знал, что именно случилось. Он ждал. Почему?

Потому что он ждал этого — прихода Леофрика. Он знал, что Леофрик пойдет за ней и ничего не скажет королю.

— Чего ты хочешь? — спросил он, переходя к сути дела.

— Нмного, ваша свтлость. Плату за мою рану. — Он постучал по кожаному ремешку на лице.

Леофрик вздохнул и оглядел двор. На них никто не обращал внимания; рабочая суета не оставляла времени для безделья и обеспечивала хорошее прикрытие. Он кивнул, затем показал жестом, чтобы они отошли в тень навеса. Надзиратель ухмыльнулся и направился туда.

Когда они отошли в дальний угол, Леофрик протянул руку, словно собираясь достать кошелек. Вместо этого он взял кинжал и вонзил его в мягкую плоть дряблого подбородка мужчины.

Он пронаблюдал за тем, как надзиратель испустил последний вздох, затем вытер кровь с рук и клинка туникой мужчины, и оставил тело лежать в углу. А потом развернулся и пошел в конюшню за лошадью.

У надзирателей обычно был длинный список врагов, и по этой причине на эту должность брали только мужчин без семьи. Леофрик знал, что никто не будет оплакивать его, и даже порадовался, что оказал своим людям такую услугу.

Он даже почувствовал, что в какой-то мере отомстил за боль, которую этот ублюдок причинил его женщине.

— oOo~

Он ехал через лес на своем сером скакуне, двигаясь так быстро, как только мог, попутно оглядывая кустарник и невысокую поросль в поисках следов. Женщина шла пешком и не знала здешних мест, но у северян была репутация искусных мореплавателей. День был ясный и солнечный, теплый, с легким ветерком, предвещавшим конец лета. Если она знала, что они высадились на западном берегу, то легко нашла бы запад, просто посмотрев вверх. Даже в полдень прохладный ветерок подсказал бы направление.

Поэтому, вместо того чтобы искать ее в лесу, Леофрик поехал прямо к берегу. К тому, что осталось от лагеря варваров.

Когда он приехал, солнце уже стояло низко и светило ему в глаза. Ветер доносил запах гниющей лошадиной плоти. Леофрик спешился и натянул поводья. Его лошадь встряхнулась, радуясь, что хоть на мгновение избавилась от всадника.

Но женщины не было. Неужели он ошибся насчет ее способности находить дорогу? Неужели она заблудилась в лесу? А может, она ранена? Она еще не совсем оправилась, хоть и была уже достаточно сильна. Но, может, путешествие оказалось ей не по силам?

Он повернулся и посмотрел на начинающий темнеть лес позади. Если он отправится обратно прямо сейчас, то возвратится в замок уже в темноте. Но вчера было полнолуние, и небо было ясным, так что он не волновался. Не за себя.

Но ночь обещала быть холодной, и если женщина не найдет что-нибудь потеплее штанов стражника и его старой туники, то замерзнет.

А может быть, и нет: она пробыла несколько недель без тепла — и выжила.

Он должен был вернуть ее до утра. Он мог бы найти способ выиграть больше времени, если бы она снова оказалась в своей комнате и о ее побеге никто бы не узнал.

Возможно, в ее попытке, в этой вспышке надежды, он сможет найти путь к ее сердцу.

Но где же она? Он был уверен, что найдет ее здесь.

Поглядев на запад, Леофрик увидел лишь серо-голубое море. Берег начинался у подножия крутого холма, покрытого густым песком и высокой травой, и лагерь был разбит прямо там.

Взяв лошадь под уздцы, Леофрик пересек разрушенный лагерь и поднялся на вершину холма.

Женщина была там. Она стояла на коленях у кромки воды и смотрела на море. Приближался прилив; он видел, как вода плещется вокруг нее. Ее льняные волосы были заплетены в простую косу, свисавшую на спину. Морской бриз взметал вокруг нее пряди волос.

Его туника сползла с худого плеча, и даже с такого расстояния Леофрик мог видеть следы только что заживших ран.

Каждая частичка его тела, от сердца до плоти, откликнулась на ее присутствие.

Леофрик натянул поводья, оставил лошадь на вершине холма и спустился вниз. Он не пытался скрыться, но она, казалось, не заметила его приближения. Он подошел вплотную, его ботинки намокли в приливной воде, а она даже не пошевелилась. Копье стражника лежало рядом с ней.

Он опустился на колени рядом.

Ее лицо ничего не выражало, но Леофрик видел блестящий прямой след на ее щеке и мокрый круг на тунике, на груди, где сквозь прилипшую ткань просвечивала бледная, покрытая шрамами кожа.

Женщина плакала. Молча, беззвучно.

Ему показалось, что он понял причину. Она осталась здесь одна, и только теперь осознала это. Но неужели она не понимала раньше? Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как они прогнали ее народ.

И они сделали все, чтобы ее люди не ждали ее и не искали. Его отец и Эдрик убедили их в том, что она мертва.

Ее не бросили здесь.

Он помнил шок и возмущение на лицах ее друзей, помнил, как самый большой из них в ярости бросился на них, не обратив внимания на лучников, натянувших тетивы.

Нет, ее не бросили. Она осталась здесь, потому что погибла для них.

Но Леофрик не мог сказать ей этого, потому что она отвергала его язык. Поэтому он сделал все, что мог сделать — мягко, осторожно, как будто касаясь дикого существа, положил руку на ее плечо.

Она была такой худой — и все же оказалась достаточно сильной, чтобы справиться со стражником в замке.

Женщина повернулась и посмотрела на него. В ее голубых глазах не было ни презрения, ни ярости. Никакого чувства вообще. Она казалась пустой.

— Прости меня, — сказал он, не уверенный, поймет ли она даже эти слова. — Если бы ты знала, как я сожалею.

Глупо было чувствовать угрызения совести за их вражду, но Леофрик не мог припомнить, испытывал ли он когда-нибудь что-либо, кроме угрызений совести, когда дело касалось этой женщины.

Она встала и подняла копье, и Леофрик тоже настороженно встал. Единственным оружием, которое он взял с собой, был маленький кинжал. Но женщина уткнула конец копья в песок и подала оружие Леофрику, держа за древко. Смущенный, он взял его.

Затем она отступила назад и широко развела руки.

— Aldrig igen, — произнесла она. — Den svarta platsen — aldrig igen (прим. «Больше никогда. Черное место — больше никогда», шведск.)

Он не понял ни слова из сказанного, но тем не менее понял, что она имела в виду. Она хотела, чтобы он убил ее.

Уронив копье на песок, он покачал головой.

— Нет. Я не причиню тебе вреда.

— Snälla! Snälla! Aldrig igen! (прим. «Пожалуйста! Пожалуйста! Больше никогда!», шведск.).

Женщина рванулась за копьем, но он поймал ее и притянул к себе, и она обвисла в его руках. совсем не сопротивляясь

— Со мной ты в безопасности. Я позабочусь о тебе. Безопасность. — Он взял ее за подбородок и приподнял лицо так, чтобы видеть ее глаза. — Ты понимаешь? Со мной ты в безопасности.

Леофрик лгал, но не потому, что хотел ее обмануть. Если бы только она открылась ему, хотя бы чуть-чуть, это могло бы быть правдой. Он смог бы защитить ее. Но пустые глаза, взгляд которых разрывал его на части, не давали ему надежды. А может, и не могли.

— Леофрик, — снова сказал он. — Я — Леофрик.

Его большой палец скользнул по едва заметной линии старого шрама на ее губах.

— А как тебя зовут? Пожалуйста, скажи свое имя.

И снова женщина не ответила.

Через мгновение опустила голову и положила ее ему на грудь. Она позволила ему обнять себя, а когда он взял ее за руку, позволила ему увести ее обратно на холм. Он оставил копье лежать на песке.

Она позволила ему усадить себя в седло. Она позволила ему сесть позади себя.

Она ехала тихо, прислонившись спиной к его груди, а он обнимал ее, возвращаясь в замок.

Как ни больно было его сердцу видеть ее капитуляцию, Леофрик ощутил в душе первый признак надежды. Когда она отдохнет и поймет, что наказывать ее за побег не будут, возможно, она снова начнет ему доверять.

Быть может, ей нужно было потерять всю свою надежду, чтобы увидеть надежду, которую предлагал ей он.

— oOo~

Луна ярко светила над замком, стены отбрасывали резкие тени во двор. Леофрик въехал в конюшню, спешился и снял женщину с лошади, прежде чем передать поводья сонному мальчику-конюшему. Оставив лошадь на его попечение, он взял женщину за руку и повел ее в замок, войдя через черный ход.

Она шла, куда он хотел, совершенно покорная ему. Когда они добрались до коридора, ведущего в ее комнату, он мягко толкнул ее в темный угол и чуть прижал, показывая языком своего тела, чего хочет.

Затем подошел к стражнику у ее двери и отпустил его. Как второй сын короля и герцог Оренширский, Леофрик не нуждался в одобрении таких приказов. Стражник почтительно кивнул и направился прочь, к дальнему коридору, который вел в комнаты стражи.

Когда Леофрик вернулся, женщина была именно там, где он ее оставил.

Он повел ее в комнату. На пороге она остановилась, слегка неуверенно, и оглянулась на пустое пространство сбоку от двери, где несколько мгновений назад стоял стражник.

— Больше никакой охраны, — сказал Леофрик, не надеясь, что она его поймет. Но ему нужны были эти слова. — Ты больше не пленница.

Она явно ничего не поняла, но ступила через порог.

Он вошел вместе с ней и закрыл за собой дверь. Никаких следов происшедшего утром уже не было. В комнате было тепло и уютно: зажжены факелы, горит небольшой камин, на столе стоит поднос с хлебом, сыром и кувшин. Эльфледа и Оди сегодня хорошо поработали. И Дунстан тоже.

Женщина повернулась и встала перед ним, опустив руки.

Бриджи стражника были слишком велики для нее; они топорщились на бедрах и коленях. Кожа от колен и ниже потемнела и покрылась пятнами соли от прилива, в котором она стояла. И сапоги тоже. Его туника порвалась и снова сползла с ее плеча, демонстрируя ее бледную кожу и шрамы.

Он не мог вот так просто оставить ее после этого странного, долгого дня, не попытавшись еще раз. Леофрик шагнул к ней — женщина отпрянула, ее взгляд снова стал настороженным, но он был рад видеть эту настороженность, даже если это означало, что она все еще чует в нем угрозу. По крайней мере, это была не покорность. По крайней мере, в ее глазах снова появилась жизнь.

Встав прямо перед ней, он похлопал себя по груди.

— Я — Леофрик. — Он похлопал ее по груди, поглаживая большим и указательным пальцами выпирающую ключицу. — А ты кто? Я так хочу знать твое имя.

Когда она не ответила, он обхватил ладонями ее лицо и поцеловал в лоб.

— Спи. Завтра мы попробуем еще раз, но у нас мало времени. Пожалуйста, помоги мне спасти тебя.

Он повернулся и вышел из комнаты.

Дверь была не заперта, и стражник ушел. Если она захочет сбежать, ей не придется никого убивать.

Он уже собирался повернуть за угол, когда услышал скрип тяжелой двери на железных петлях.

Леофрик живо обернулся. Женщина стояла в дверях, глядя в другую сторону коридора. Потом повернула голову и наткнулась на его взгляд.

Они уставились друг на друга.

Когда Леофрик шагнул к ней, она не отступила. Не сводя с нее глаз, он пошел назад, и она не отступила ни на шаг.

Он подошел к двери и остановился перед женщиной. А потом просто ждал. Она сделала этот шаг, каким бы он ни был, и он будет ждать, пока она сделает следующий.

Женщина внимательно изучала его глаза, прищурившись, как будто для того, чтобы лучше разглядеть. Он постарался думать о том, что чувствует к ней, о том, что намерен заботиться о ней, надеясь, что она прочтет это в его взгляде.

После долгого молчаливого раздумья женщина похлопала себя по груди и открыла рот.

Сердце Леофрика сбилось.

— Астрид. — Она снова похлопала себя по груди. — Астрид.

Леофрик ни за что на свете не смог бы остановить себя; его сердце и тело не дали разуму и шанса. Он снова обхватил лицо своей женщины ладонями и поцеловал в губы.

13

Астрид попыталась вспомнить хнефатафл, подумать об игре и о том, как Леиф заставлял ее поверить в победу, а затем вырывал ее у нее из рук. Леиф уступал ей, сдавал свои позиции, но потом заманивал в ловушку, заставляя поверить, что совершил ошибку, и она оказывалась уязвимой для нападения с самой неожиданной стороны — и все потому что позволяла себе поверить в победу, которой не было.

Она всегда играла так, бросалась без оглядки к тому, что было прямо перед ней.

Ее тело отзывалось на то, что было прямо перед ней сейчас — губы Леофрика на ее губах, его нежные и теплые руки на ее лице, его борода, касающаяся ее подбородка. Она нуждалась в этом; на физическом, инстинктивном уровне, она нуждалась в этой нежности. Ее сердце было полно боли о прошлом, которое она потеряла, душа — полна страха за будущее, но в этом настоящем его руки были сильными, а губы мягкими, и он был добрым с тех пор, как нашел ее у воды.

Он всегда был добрым.

Астрид не понимала. Она никогда этого не понимала.

Сегодня утром она убила одного из его людей, и теперь, ночью, она снова была в той же комнате, но без охраны. Что он задумал? Был ли это трюк, была ли это хитрость, подобная той, с помощью которой обманывал ее Леиф? Неужели ее заманят и сделают еще более уязвимой?

Может ли она быть более уязвимой, чем сейчас? Одна в этом мире, слабая, безоружная, отданная на милость врага, которого не понимала?

Нет, она не могла.

Но этот мужчина был добр и просил у нее только слов. Он забрал ее из черного места. Он мог бы вернуть ее туда, если бы захотел. Только он стоял между ней и этим ужасом.

Она умоляла убить ее, только бы не попасть обратно в черное место. Она не сможет пережить это снова. Впервые в жизни она попросила его об этом. У нее не было его слов, и у него не было ее слов, но она верила, что он понял.

Но он не сделал того, о чем она просила. Вместо этого он обнял ее, а потом привел обратно в эту комнату. Он убрал охрану и оставил в покое.

Казалось, ему нужны были только ее слова.

И это тоже. Он хотел и ее тело. Астрид чувствовала это желание в его руках, в прикосновении губ, и в плоти, прижимающейся к ней через бриджи.

Отстранившись, она увидела желание и в глазах цвета пасмурного вечернего неба, темно-синих с серыми прожилками. И она увидела что-то более глубокое в этих глазах, что-то слишком глубокое для слов.

Она хотела того, что видела в нем, даже того, чего не понимала.

Глядя на нее сверху вниз, он отпустил ее лицо и положил одну руку ей на грудь, обхватив большим и указательным пальцами ее шею.

— Астрид, — произнес он шелковистым, глубоким и нежным голосом.

Затем он поднял ее руку и положил себе на грудь, над сердцем. Обеими руками он прижал ее руку к своему тяжелому мягкому нагруднику.

Он хотел, чтобы она произнесла его имя.

Нет, больше — казалось, если она скажет это, то даст понять, что готова на все. Если она назовет его имя, это будет значить, что она готова дать ему то, что он хочет.

Но Астрид не знала, чего именно он хочет. Неужели только ее слов. Ее тела? Чего-то еще? Неужели все это было уловкой? Она ничего не понимала.

Но разве у нее был выбор? Ее народ бросил ее. Она была одна в этом месте, где ей предстояло умереть — возможно, скоро, а возможно, и нет. Если нет, и если ее не вернут в черное место, то ей придется идти своим путем.

Если то, что Леофрик отослал стражника, означало, что Астрид больше не пленница, значит ли это, что она больше не рабыня?

Она не сможет узнать. Нет, если только не научится его языку и не спросит.

У нее не было выбора. Мужчина, обнимавший ее сейчас, был всем, что у нее было. Пока она не поймет, что происходит, ей придется давать ему то, что он хочет.

В его глазах она не увидела угрозы, только желание, доброту, надежду и что-то более глубокое, чего она не понимала.

— Леофрик, — сказала Астрид, стараясь, чтобы ее голос звучал ровно и ясно.

— Да, да! — он улыбнулся и поднес ее руку к губам, поцеловал ее пальцы, касаясь губами каждого из них. — Спасибо. Астрид.

Его губы двигались по ее коже, пока он говорил. Он сказал еще что-то, снова повторил слово «безопасность», но больше она ничего не поняла.

Он говорил те же самые слова и раньше; она узнала их звучание, если не смысл. Она надеялась, что он говорит ей, что она будет в безопасности.

Астрид ненавидела себя за то, что больше не может чувствовать себя в безопасности. Это была одна из многих вещей, которые она потеряла в том черном месте.

Она даст ему все, что он захочет, если он даст ей безопасность.

С этими мыслями она взяла его за руки и сделала шаг спиной вперед в комнату, ведя его за собой.

Остановившись посреди комнаты, Астрид отпустила его руки и начала снимать с себя одежду: сапоги стражника, его штаны и пояс, рубашку, которую дал ей Леофрик.

Когда она приподняла край рубашки, чтобы стянуть ее через голову, он положил руки ей на плечи и покачал головой. Он произнес слова, которых она не знала, затем погладил ее руки.

— Астрид, — пробормотал он.

Рубашка сползла с ее плеча, и Астрид увидела, как его взгляд упал на ее обнаженную кожу.

Он хотел ее. Он был добр, но он хотел ее.

Это было только ее тело. Инструмент, не более того. Не она сама; не то, что делало ее собой. Она могла отдать свое тело Леофрику и ничего не потерять.

Более того, она хотела его прикосновений. Это успокаивало. Когда он обнимал ее, она чувствовала себя защищенной.

В безопасности.

Высвободив руки из его хватки, она стянула рубашку через голову и отбросила ее прочь. Она стояла прямо и неподвижно, пока его взгляд скользил по ее изуродованному шрамами телу, потерявшему большую часть своих сильных мускулов. Но жар в его глазах не погас.

Он снова встретился с ней взглядом.

— Ты хочешь этого?

Астрид поняла эти слова. Она хотела того, что он мог дать ей, что он мог бы дать ей, если она была ему нужна. Если она даст ему то, что он хочет.

Она кивнула.

— Ты понимаешь?

Она снова кивнула. Она поняла достаточно: и эти слова, и то, что он хотел, и то, что ей было нужно.

Он отошел от нее, но только для того, чтобы закрыть дверь. Потом вернулся и провел кончиками пальцев по ее щеке.

— Астрид.

На этот раз без его подсказки она положила руку ему на грудь и сказала:

— Леофрик.

Его лицо озарилось широкой улыбкой, и он обнял ее за талию, одновременно наклоняясь, чтобы поцеловать. Это было похоже на присвоение, мужчины никогда раньше не вели себя с Астрид так. Это она всегда искала партнера, она была той, кто делал первый шаг, превращая флирт в близость.

Она закрыла глаза и попыталась остановить свои мысли, просто почувствовать силу рук, держащих ее, мягкость рта, жар языка, тепло дыхания. Леофрик был выше ее на несколько дюймов и гораздо шире в плечах. В этом не было ничего необычного; она всегда предпочитала высоких, сильных мужчин, а мужчины ее народа, насколько она смогла судить, были выше большинства мужчин этого места.

Необычным было то, что она чувствовала себя присвоенной мужчиной, с которым была. Леофрик наклонился вперед, держа ее в своих объятиях, и Астрид почувствовала, как он распускает ее волосы.

Ей это не нравилось, она не могла подчиниться, даже когда пыталась дать ему то, что он хотел. Ее сердце билось быстро и громко, она оторвалась от его губ и уперлась его в грудь, заставляя отпустить ее и отступить.

Смятение отразилось на его лице. Астрид почувствовала что-то странное и вдруг поняла, что дрожит.

Она была напугана. Она дрожала от страха. Боги, как же она презирала то, во что превратилась.

Нет. Она не поддастся страху. Она была Девой-защитницей. Она участвовала во многих битвах и убивала людей, которые были крупнее и сильнее ее. В близости она брала то, что предлагали мужчины, а не давала им то, что они требовали.

Собравшись с силами, она сделала несколько шагов к Леофрику, и, протянув руку, ухватила его за темные волосы. Они были такими мягкими в ее руках. Она резко дернула его, заставляя наклонить голову к себе, и поцеловала, сильно и жестко, как целовала Яана, Ульва и любого другого мужчину, которого хотела. Поцелуем, который говорил, что все, что случится, будет на ее условиях — и мужчина должен быть благодарен за то, что Астрид выбрала его, но не иначе.

Стон горячего удивления заполнил ее рот, и его руки снова обхватили ее, сжали ее ягодицы, прижимая ее сильнее. Астрид чувствовала возбуждение Леофрика, его твердую и толстую плоть в бриджах.

Не прерывая поцелуя, она отпустила его волосы и принялась за нагрудник, ища застежки. Ей не удавалось справиться с ними, и его руки отпустили ее и переместились между ними, снова перехватывая инициативу. Леофрик расстегнул застежки и стянул с себя нагрудник, затем потянул вверх тунику. Когда он поднял руку, чтобы стянуть тунику через голову, Астрид прикусила его нижнюю губу и втянула ее в рот.

Он застонал, как будто она причинила ему боль, но когда она отпустила его и он снял одежду, она увидела огонь в его глазах и ошеломленную улыбку на губах.

Он был… он был прекрасен, и на мгновение Астрид забыла обо всем остальном. Ее страх и отвращение к себе, ее душевная боль и тоска по дому, ее тревога за будущее, ее слабое тело и растерянный ум — все ушло. В одно прекрасное мгновение она видела только голый торс мужчины. Мощный. Гладкий, мускулистый. Покрытый боевыми шрамами. И этот мужчина хотел ее.

Она положила руку ему на грудь.

— Леофрик.

— Астрид, пожалуйста, — отозвался он и заключил ее в объятия.

Огонь, казалось, вспыхнул в месте, где ее обнаженная грудь коснулась его, и Астрид приподнялась на цыпочки, чтобы снова завладеть его губами. Чтобы заявить на него права. Леофрик снова застонал — звук почти боли или капитуляции, — и вспышка силы вновь зажглась в ее сердце.

Она не собиралась сдаваться. Она не собиралась отдаваться ему. Она не стояла на коленях у его ног и не умоляла. Она была с ним лицом к лицу и брала столько же, сколько отдавала.

Осознавая этот прилив силы, Астрид ухватилась за бриджи Леофрика и потянула их. Он помог ей, наклонившись так, чтобы она могла опустить их вниз по его бедрам и освободить его плоть.

Но когда ее рука обхватила его плоть, ее разум взбунтовался, и комната, в которой она находилась, исчезла.

Леофрик исчез.

Все вокруг нее, внутри нее стало черным и холодным.

Она затрясла головой, и Леофрик и теплая золотистая комната вернулись, но было поздно. Астрид отскочила назад, подальше от него, чувствуя, как глубокое отчаяние и агония черного места снова сводят ее с ума. Она обхватила себя руками и присела на корточки, пытаясь взять себя в руки.

Вот что ее погубит, ведь так? То, что эти мужчины делали с ней? Это? Ни плеть, ни огненная мазь, ни тонкая нить, жгущая ноги, ни ледяная вода, льющаяся на нее, ни крошки черствого хлеба, запихнутые в рот, не смогли. Ни кандалы. Ни темнота, безжалостная темнота.

Изнасилование было наименьшим из зол. Сколько бы раз это ни случалось, как бы жестоко это ни было, это было наименьшей болью. Не может быть, чтобы это сломало ее сейчас.

— Астрид? — она почувствовала, как Леофрик подошел ближе, увидела, как его тень скользнула по ней. Она покачала головой, но он не прикоснулся к ней.

Он сказал что-то, длинную цепочку слов, которых она не поняла, и снова отступил. Она услышала шорох кожи и стук сапог, упавших на пол. Он разделся и собирался взять то, что она собиралась ему дать. Даже сейчас, перед лицом ее страха, он собирался взять ее.

Значит, это была игра, ход, которого она не предвидела. Она была его собственностью, и он ничем не отличался от остальных.

— Астрид, — сказал он умоляющим тоном. Всего несколько мгновений назад она назвала бы его добрым.

Когда она не ответила, он повторил ее имя.

— Астрид.

Она подняла голову.

Леофрик стоял голый посреди комнаты. Он не был твердым; его плоть тяжело свисала из темного гнезда волос между мускулистыми бедрами. Когда она встретилась с ним взглядом, он улыбнулся, но не в предвкушении, а печально.

Затем он раскрыл руки. Она сделала то же самое на берегу, когда хотела, чтобы он проткнул ее копьем, когда умоляла его не брать ее обратно в черное место. Она раскрыла перед ним руки и стала совершенно беззащитной. Отдала свою жизнь в его руки.

Так же, как он делал для нее сейчас.

Она встала, но Леофрик не сдвинулся с места. Она подошла к нему, и он все стоял там, широко раскинув руки. Только его глаза двигались, следя за ней.

Встав перед ним, глядя ему прямо в глаза, Астрид сжала кулак и ударила его в живот.

Леофрик закашлялся и согнулся от удара, но руки его оставались широко раскинутыми, и восстановив дыхание, он снова выпрямился. Не сводя с нее глаз, он кивнул, и она все поняла.

Он предлагал себя. Он искупал свою вину.

Искупление — не путь ее народа. Ее народ искупал вину с помощью мести. Но смысл был не совсем чужд, и Астрид поняла

Она снова ударила его, и он снова выпрямился, когда смог, и стал ждать следующего удара.

Она ударила снова — и мысли покинули ее, и месть взяла верх. Не имело значения, что Леофрик предлагал себя по собственной воле. Не имело значения, что он спас ее из черного места и заботился о ней. Все, что имело значение, — это ненависть, ярость и боль, наполнявшие ее кровь огнем.

Она била его, царапалась, кусалась и лягалась, а он принимал каждый удар. Она трижды опрокидывала его на пол, и каждый раз Леофрик вставал и раскрывал объятья. Она била его до тех пор, пока ее руки не начали трястись от напряжения, а тело не покрылось потом.

И только тогда, устав и остановившись, она услышала, что плачет. Рыдает, громко и отчаянно.

Астрид закрыла рот руками и отшатнулась.

Она была Девой-защитницей. Она не плакала. Слезы были слабостью.

Леофрик опустил руки. Его тело было покрыто ярко-красными пятнами, переходящими в синяки. Из носа у него текла кровь, глаз распух. Он подошел к ней и протянул руки, намереваясь обнять — и она знала, что он хочет утешить ее.

— Нет! — закричала Астрид, упираясь в его грудь и отталкивая от себя. — Нет!

Она снова толкнула его. И снова, пока его ноги не коснулись кровати. И снова толкнула, и Леофрик упал обратно на матрас, и тогда Астрид запрыгнула на него, оседлала его, сжав руки в кулаки и снова и снова ударяя ими в его грудь.

Но он не сопротивлялся. Он снова раскинул руки и просто принял ее ярость и боль.

Она не могла перестать плакать, и слезы катились по ее кулакам и его груди, пока она била и била его, разъяренная своей слабостью.

Он отвердел под ней, его плоть прижалась к ее, и ее тело инстинктивно отшатнулось, что еще больше разозлило ее. Она не будет этого бояться. Она не станет. Это было ничто — ничто!

— Нет! Это ничего не значит! Ничего! — закричала Астрид, хватая его плоть и резко и жестко опускаясь на нее

Леофрик издал глухой рык удивления, но она не хотела слышать его голос. Она обхватила руками его горло, душа его, глубоко вдавливая большие пальцы в плоть, чувствуя, как замедляется его кровь и дыхание. А потом стала двигаться на нем так яростно, как только могла, загоняя его плоть вглубь себя снова, и снова, и снова.

Астрид говорила себе, что ищет боль, хочет найти ее, познать ее границы, овладеть ею — но не чувствовала боли, не в своем теле. Ее сердце и разум страдали, но тело не болело. То, что он делал — то, что она заставляла его делать — не причиняло боли. С каждым сильным толчком к ней возвращались ощущения того, как это должно быть на самом деле.

Лицо Леофрика стало темно-красным, а затем багровым, но он не сопротивлялся. Она поняла, как только первое чувство того, что могло бы стать удовольствием, замерцало внутри нее, что он действительно позволит ей убить его и не будет бороться.

Он подчинился ей. Он дал ей то, в чем она нуждалась. Он ничего не брал взамен.

Она отпустила его горло, и в то же мгновение, когда он сделал свой первый глубокий, отчаянный вдох, его накрыло освобождение. Бедра дернулись так сильно, что Астрид едва не слетела с кровати.

Слишком поздно осознав, что он изливает свое семя в нее, Астрид отскочила, и семя брызнуло Леофрику на живот и ноги. Она никогда не позволяла мужчине изливаться внутрь. Она не хотела иметь детей.

Она была Девой-защитницей и не хотела, чтобы что-то связало ее с этим новым миром.

Да, она была Девой-защитницей. Но кем стала теперь, Астрид не знала.

14

Леофрик лежал на кровати, раскинув руки и втягивая воздух горящим горлом. Его тело пульсировало.

Он не мог понять, что именно чувствовал.

То, что произошло в этой комнате, с этой женщиной, не было похоже ни на что, что он когда-либо испытывал в своей жизни. Он позволил ей избить себя, взобраться на него, почти убить — никогда прежде он не позволял женщине брать над собой контроль.

Да и кто бы мог его себе подчинить? Он был Его Королевским Высочеством, герцогом Оренширским, вторым сыном короля Меркурии, вторым в линии престолонаследия. Женщины преклоняли перед ним колени и давали ему то, что он хотел. Он никогда не был ни жесток, ни груб, не брал того, что не предлагалось добровольно, но и не отступал. Однако он понимал, что получить даже то, что предлагалось добровольно, он не смог бы, если не имел власти.

Но эта женщина не давала ему того, чего он хотел. До этой ночи.

Астрид. Леофрик наконец-то узнал ее имя, и это было прекрасно. Она произнесла его имя, прикоснулась к нему сама, будучи в ясном разуме. Она предложила ему себя.

Леофрик не был уверен, что полностью понимает ее мотивы, но думал, что она сдалась — и он этого не хотел. Она стояла там, предлагая ему себя, но он не хотел этого — не так, не потому что она сдалась. Он хотел, чтобы она захотела его, предложила себя по-настоящему, по своей воле.

А потом Астрид поцеловала его — дико, почти неистово, захватывая и кусая его губу, ее язык требовательно проник в его рот, — и Леофрик снова почувствовал в ней силу и волю. Почувствовал желание. Никогда еще женщина не вела себя с ним так. Когда она прикоснулась к его плоти, обхватила ее рукой, как будто она принадлежала ей, пламя его собственного желания вспыхнуло с адской силой.

А потом она отшатнулась. Прикрыла себя руками, спряталась. Даже в черных стенах она не пряталась.

Судорожное замешательство на мгновение затуманило его мысли, когда его тело и разум попытались прийти к согласию, а затем Леофрик осознал ужасную правду. Коснувшись его, Астрид вспомнила Черные Стены.

Он мог сделать только одно, чтобы показать ей, что с ним она в безопасности.

Хотя она была слабее, чем когда-то, она все еще была воином, и в своем гневе и ярости она помнила это. Он будет носить на себе следы ее воспоминаний. Он будет чувствовать каждый удар.

И все же Леофрик никогда в жизни не испытывал такого экстаза, как в тот момент, когда она вернула его к жизни. Отчаянное удовольствие все еще пело в его костях и заставляло дрожать руки и ноги.

Он никогда прежде не проливал свое семя в женщину. Он надеялся, что не сделал Астрид беременной; это повлекло бы за собой неприятности.

Тихий голос внутри него кашлянул и предположил, что, несмотря на все сложности, если она родит ему ребенка, он сможет защитить ее по-настоящему. Более того, он сможет дать ей спокойную жизнь. Если бы ему удалось убедить отца, он мог бы дать ей еще больше. Даже сделать ее благородной.

Если он сумеет убедить ее согласиться на крещение, то сможет уговорить и отца. Королевство нуждалось в наследнике. Если Эдрик не мог обеспечить его, то, возможно, Леофрик сможет.

Женился бы он на этой женщине? На язычнице, чье имя он только узнал? На женщине, которая отказывается даже носить приличествующую представительницам ее пола одежду?

Да, он бы это сделал.

Он думал, что это был бы союз, основанный на чувствах.

Леофрик нашел в себе силы поднять голову и подавил стон, когда боль в горле усилилась от этого движения. Астрид сидела в дальнем углу кровати, скрестив руки на животе, и смотрела на него.

Астрид. О, как он любил форму и звучание ее имени!

Сев, он острее ощутил всю боль, которую она причинила ему. Он не чувствовал себя пристыженным оттого, что его била женщина. Астрид была необычной женщиной, и это была необычная ночь.

То, что произошло между ними, было самым страстным переживанием в жизни Леофрика, но в то же время и очень жестоким, и она, как он знал, не испытала от этого никакого удовольствия. Так много в ее облике заставляло его сердце болеть, но сейчас, когда ее взгляд бы настороженным, а поза — закрытой, самой большой болью было то, что она не чувствовала того, что чувствовал он — освобождения, экстаза. Любви.

Он хотел забрать у этого воина, у этой женщины воспоминания, которые заставили ее в страхе отшатнуться от его прикосновений. Если бы только она позволила ему показать ей удовольствие. Не удовольствие от жестокости, а удовольствие от нежности.

Он потянулся к ней, но она напряглась.

— Nej, — прошептала она, качая головой. — Det är inget (прим. швед. — Нет. Это не значит ничего).

Она выкрикивала те же самые слова, кричала их, когда оседлала его. Они были единственными словами, которые она произносила. Он не понял ничего, кроме первого.

«Nej» — это «нет», — подумал Леофрик.

Опустил руку.

— Астрид, — его голос был хриплым, и слова словно продирались наружу, раня горло, но Леофрик сглотнул и продолжил. — Я хочу доставить тебе удовольствие. Я хочу унять твою боль, если смогу. Ты понимаешь?

Она покачала головой. Хотя она, казалось, понимала больше слов, чем он предполагал, между ними было еще слишком много того, чего не объяснить. Он хотел иметь возможность поговорить с ней. Она должна была научиться — потому что он не знал, как иначе сможет успокоить ее или завоевать ее доверие.

— Как я могу заставить тебя понять?

Он не ожидал, что она ответит, и Астрид не ответила: она изучала его, ее глаза скользили по его лицу, вернулись к его глазам. Потом она повернулась на кровати и свесила ноги, встала и пошла прочь. Леофрик сидел на своем месте и наблюдал за ней.

Она подошла к кувшину и налила в него воды. Пока она брала тряпку и мочила ее, он изучал ее спину — прямые плечи, стройные бедра, длинную, растрепанную светлую косу, спускающуюся вдоль позвоночника.

Красные шрамы пересекали ее алебастровую кожу.

Слова или нет, но как ему завоевать ее доверие? Он позволил ей избить себя, но эти побои были ничем по сравнению с тем, что она перенесла. Ничем.

Астрид отжала тряпку и вернулась к кровати. А потом снова села рядом с ним, ближе, чем раньше, и протянула ему ткань.

Ничего не понимая, Леофрик взял ее. Он склонил голову набок, надеясь, что она поняла его жест.

Астрид поняла. Она постучала себя по носу и кивнула в его сторону, потом произнесла на своем родном языке какую-то фразу и снова кивнула.

Леофрик приложил пальцы к носу и нащупал что-то липкое и мокрое; когда он отнял их, они оказались окровавленными. О. Он вытирал лицо тряпкой до тех пор, пока не убедился, что стер всю кровь. Оказывается, лицо тоже пострадало. Проводя тряпкой по щеке, Леофрик морщился. На следующий день глаз станет фиолетовым, если уже не стал.

Эта женщина хорошо знала, как бить.

Эта мысль вызвала у него улыбку — и чудо из чудес, она ответила на нее легкой улыбкой. Какое прекрасное зрелище! Астрид протянула руку и провела пальцами по его воспаленной щеке.

Прикосновение было нежным и собственническим, и это дало ему новый прилив надежды. Леофрик схватил ее за руку, и сердце его забилось так сильно, что едва не разорвало грудь. Он поднес руку Астрид к губам и поцеловал ее ладонь.

— Ты можешь простить меня?

— Прости, — произнесла она с очаровательно сильным акцентом и низким, но не неуверенным голосом. — Förlåt.

Это слово было достаточно похожим, чтобы Леофрик подумал, что она поняла его и сказала ему, как звучит прощение на ее родном языке.

Он прижал ее руку к своей груди.

— För-låt? — он попытался и был вознагражден еще одной скупой улыбкой.

— А ты можешь, Астрид? Простить?

Она долго смотрела на их соединенные руки.

— Jag förlåter dig. Bara dig (прим. швед. — я прощу тебя. Только тебя).

Она подняла на него взгляд, чтобы проверить, понимает ли он, но хотя Леофрик внимательно слушал, он не понял.

— Ты, — попробовала она на его языке. — Простить тебя.

В ее тоне, и в ее глазах, он увидел, что она имела в виду. Ее прощение было для него одного. Что это будет значить для ее жизни за пределами этой комнаты, он не знал, но сейчас, в эту ночь, Леофрик был достаточно рад, что она может простить хотя бы его.

Но когда он наклонился к ней, намереваясь поцеловать, она высвободила руку и отстранилась.

Возможно, он должен был позволить этому закончиться, но он не мог… После шокирующей жестокости их совокупления у них был этот момент понимания, и он хотел, чтобы его стало больше. Леофрик хотел, чтобы она познала его нежность. Он хотел подарить ее ей.

Поэтому он потянулся к ней, поймав ее руку прежде, чем она успела снова спрятать ее. Когда он потянул ее, несмотря на сопротивление, огонь вспыхнул в ее глазах, и она потянула сильнее. Он крепче сжал ее, не причиняя боли.

— Астрид. Позволь мне доставить тебе удовольствие. Ты понимаешь, что такое «удовольствие»?

Она покачала головой.

Вместо того чтобы прижать ее к себе, Леофрик отпустил ее руку, встал на колени и наклонился к ней. Настороженно сморщив лоб, Астрид смотрела, как он приближается. Когда он взял ее за подбородок и провел большим пальцем по линии шрама, пересекающего ее губы, она не отстранилась.

— Позволь мне показать тебе, — сказал он и приблизил свои губы к ее губам.

Она не сопротивлялась, но и не ответила на поцелуй. Леофрик медленно накрыл ее губы своими губами, пробуя ее на вкус едва заметным касанием языка. Через мгновение она отстранилась — не резко и не слишком далеко. Ровно настолько, чтобы между ними осталось расстояние для вдоха.

— Det är inget, — снова прошептала она.

Он жалел, что не понимает этих слов; Астрид повторяла их снова и снова с тех пор, как они оказались голыми в этой постели, и они казались важными. Но, хотя он и изо всех сил старался разобрать каждый слог, он не мог понять их значения.

— Ingenting (прим. швед. — ничего).

— Я не понимаю, Астрид.

Но Леофрик думал, что понимает, немного. Это было похоже на выражение сопротивления или нежелания — в ее позе и тоне, как ему показалось, он увидел именно это. Она говорила так, словно пыталась убедить себя в чем-то, во что сама не верила.

Она не отстранилась, и он снова поцеловал ее. Если она сражалась с чем-то, он хотел помочь ей в этой борьбе. На этот раз он целовал ее настойчивее, взяв ее голову в свои руки, разжимая языком ее губы.

Ее руки взметнулись вверх и обхватили его за плечи, и Леофрик подумал, что у него, наконец, получилось, но она оттолкнула его. Ее глаза вспыхнули огнем, и она произнесла несколько слов, слишком быстро, чтобы он мог разобрать что-либо, кроме их музыки.

Затем Астрид наклонилась и поцеловала его — жестко, требовательно, яростно, как целовала раньше, до того, как он полностью разделся. До того, как она отскочила от него и свернулась в клубок у его ног.

Хотя это было страстно и очень эротично, Леофрик не хотел, чтобы это жестокое совокупление повторилось. В этом было слишком много боли — для них обоих. Когда она попыталась толкнуть его, чтобы он снова лег на кровать, он схватил ее за руки.

То, что он сделал дальше, было рискованно, но Астрид, казалось, с большим подозрением относилась к его нежности, чем к его силе. Он крепко обнял ее, превозмогая внезапное напряжение в ее теле, и опрокинул на кровать, подмяв под себя.

Она отреагировала именно так, как он и ожидал — борьбой, напряженным выражением лица.

— Nej! — она зарычала и выплюнула еще одну цепочку яростных слов.

Устав от ударов, он схватил ее за запястья и не отпускал.

— Я не причиню тебе вреда, Астрид. Я хочу быть нежным. Ты в безопасности. — Она замолчала, услышав его последние слова, и он подумал, что она, по крайней мере, поняла это, поэтому повторил еще раз. — Безопасность.

В напряженном молчании Леофрик наклонился к ней и слегка коснулся губами уголка ее рта. Проложил дорожку из поцелуев по ее щеке к уху, где снова прошептал «ты в безопасности» и втянул в рот мягкую мочку ее уха.

Астрид осторожно вздохнула, и он почувствовал, как с ее тела спадает напряжение. Эта маленькая победа пронзила его тело, словно сквозь него прошла молния. Он поцеловал ее в шею, позволив своему языку почувствовать вкус ее кожи. Лизнул ее плечо, длинный шрам. Выемку у основания ее горла, глубокий след.

Ее грудь. Каждый раз, натыкаясь на шрам, он внимательно изучал его, пробуя на вкус его длину, проводя языком по гладкой выступающей плоти.

К тому времени, когда он добрался до ее груди, дыхание Астрид было глубоким и медленным, и Леофрик подумал, что если он отпустит ее руки, она не будет сопротивляться. Он поднял голову и увидел, что она настороженно смотрит на него.

— Успокойся, любовь моя.

Ее единственным ответом было спокойствие, которое пришло с очередным вздохом, и он воспринял это как разрешение продолжать.

Несмотря на пересекающие их шрамы — он подумал о трости и плети, разрывающих нежную плоть, и не позволил себе уклониться от этого образа — ее груди были прекрасны. Ни большие, ни маленькие, они были круглыми и полными, а их вершины были розовыми, настолько бледными, что ее кожа казалась опаловой. Вся ее кожа, за исключением шрамов, была светлой и нежной. Такой разительный контраст с ее воинственностью.

Ее соски были маленькими и острыми, и под его пристальным взглядом они сжались и напряглись. Это был первый явный признак ее возбуждения, первый настоящий отклик, который помог Леофрику убедить себя, что они делают все правильно.

Склонив голову, он коснулся этого сморщенного соска языком. Астрид резко втянула воздух, и еще раз, когда он взял ее сосок в рот. Леофрик провел языком по ее коже и отпустил ее руки, подхватив Астрид одной рукой за спину, а другой обхватив ее грудь.

Ее руки легли ему на голову; он почувствовал, как ее пальцы скользнули в его волосы, и улыбнулся, уткнувшись ей в грудь. Она была с ним. Она позволит ему доставить ей удовольствие.

Леофрик сосредоточился на ее груди, неторопливо, нежно лаская ее, наслаждаясь тем, как ее тело постепенно расслабляется в его руках. Астрид почти ничем не выдала своего удовольствия — только расслабилась, глубоко вздохнула и чуть сжала его волосы пальцами.

И все же Леофрик знал, понимал, что дает ей что-то важное. Каждый ее вдох был отрывистее предыдущего, он чувствовал, как бьется ее сердце, заставляя кровь бежать быстрее и быстрее. Ее соски приобрели более глубокий розовый оттенок, а кожа покраснела.

Его рука скользнула ниже по ее животу, к местечку между ног, но Леофрик удержался. Он хотел сначала попробовать ее губами. Он не знал, знала ли она такую ласку — немногие женщины, с которыми он спал, и даже простолюдинки, были шокированы, когда он пытался ласкать их так, — но он знал, что в Черных Стенах ее точно так не ласкали.

Отпустив ее грудь, он продолжил путешествие губами по выступающим ребрам, впалому животу, задерживаясь на каждом шраме, до которого добирался. Самый страшный из ее шрамов пересекал живот чуть ниже линии ребер. Гниль глубоко вошла в эту рану, и Эльфледа вырезала большой кусок плоти, а затем прижгла то, что осталось. Астрид закричала только раз — когда обрабатывали эту ужасную рану. Она была в бреду из-за боли и лихорадки, и этот тонкий, жалкий звук разбил сердце Леофрика.

У этого шрама Леофрик задержался. Под нежным прикосновением его губ и языка ее плоть подергивалась и дрожала.

— Теперь я буду оберегать тебя, клянусь, — прошептал он, прижавшись губами к коже.

Он оставил шрам и двинулся вниз, не чувствуя никакого сопротивления. Прижавшись губами к шелковистым золотистым кудряшкам, он опустил руки, раздвинув бедра Астрид и подхватив ее под ягодицы. Он легко провел языком по ее складкам, по жемчужине между ними, пробуя ее самый интимный вкус.

— О, — выдохнула Астрид и приподняла бедра, прижимаясь к его лицу.

Плоть Леофрика, твердая и пульсирующая с того момента, как она впервые откликнулась на его ласку, дернулась от этого звука, и он застонал и втянул ее жемчужину в рот.

Астрид не была шокирована или унижена такой лаской; она знала ее, и это означало, что он не был первым, кто пробовал ее таким образом и доставлял ей удовольствие. Это его не удивило; за эти месяцы она совершенно ясно дала понять, что ее люди относятся к своим телам иначе, чем его люди. Ни одна женщина — или мужчина, если уж на то пошло — в этом мире не была бы так равнодушна к собственной наготе, как Астрид.

Это его не удивило, но вызвало вспышку досады. Он хотел, чтобы она принадлежала ему, только ему. Он хотел быть единственным источником наслаждения, которое она познает. Но если он не может быть единственным для нее, он будет ее последним.

И самым лучшим.

Леофрик хотел, чтобы она поняла это. Ему хотелось, чтобы она закричала. Он хотел услышать ее крик наслаждения. Пусть эта женщина не показывает своей боли, но он заставит ее кричать от удовольствия.

Он скользнул руками под нее, положив бедра Астрид себе на плечи и обхватив ее грудь руками, пока его губы и язык погружались глубоко в ее самое нежное, самое уязвимое место. Сохраняя каждое прикосновение нежным, медленным и ясным, он нашел ритм, который пробудил ее желание, и вскоре ее тело начало извиваться под ним.

Его собственное желание было так велико, что он не мог больше оставаться неподвижным, его бедра задвигались, вжимаясь в мех и шкуры. Леофрику хотелось обнять ее, взять ее, наполнить ее знойное, влажное от желания тело собой, но он хотел, чтобы сначала Астрид получила удовольствие. Когда ее кулаки резко сжались в его волосах и стон огласил комнату, он чуть не упал. Ее бедра отчаянно прижимались к нему, и он ощутил вкус ее освобождения, когда оно омыло его язык.

Господи, как прекрасно это было! Доставить ей наслаждение. Познать его. Почувствовать его. Пробовать.

Изнывая от желания, Леофрик скользнул по ее телу своим, пока они не оказались лицом к лицу — и увидел в ее глазах потрясение. Не тем, что он сделал, а тем, что он дал ей. Ему не нужны были слова, чтобы понять это — все было написано на ее раскрасневшемся лице, в ее блестящих глазах, слышалось в ее тяжелом дыхании. В улыбке, которая расцвела на ее губах.

— Knulla mig. Knulla mig (прим. — шведск. «возьми меня»).

Что бы ни означали эти слова, голос, произнесший их, был хриплым и задыхающимся, и ее рука протиснулась между ними и схватила его. На сей раз она не испытывала страха при прикосновении. На ей раз, встретившись с ним взглядом, она прижала его плоть к своей и вздохнула.

Она хотела его.

Глядя в эти прекрасные голубые глаза, Леофрик двинулся вперед и наполнил ее собой.

Когда она оседлала его в их первый раз, он был слишком удивлен и смущен, чтобы почувствовать что-то большее, чем шок и искаженный, странный взрыв ощущений. Он вовсе не хотел этого, каким бы сильным ни был его экстаз. Он не хотел страха и ярости в ее глазах, он не хотел боли для них обоих. А потом она чуть не лишила его жизни. Нет, в тот раз он не чувствовал ничего из того, что хотел бы чувствовать.

Теперь же он наполнил ее — и почувствовал, как ее тело скользит по его телу, как скользит его плоть в ее бархатной влажности, почувствовал шелк ее кожи, покрытой шрамами, почувствовал, как она обхватила его, притягивая ближе. Он почувствовал, как она выгнулась в его руках, как прижались к его груди ее груди. Он почувствовал ее руки — господи, ее руки, скользящие по его спине, ее ногти, легко царапающие ее кожу.

Но он видел только ее глаза.

Они не отрывали друг от друга взгляда, двигаясь в унисон — и Леофрик видел ее душу, по крайней мере в тот миг, он видел ее целиком. Знал, чего она хочет, в чем нуждается. Кто она есть.

Он любил эту женщину.

Доставляя Астрид удовольствие, он и сам возбудился до предела, и теперь чувствовал, что теряет контроль. Но как только он начал сопротивляться своему финалу, ее глаза вспыхнули.

— Ja. Леофрик, — прошептала она, — ja.

При звуке своего имени — и чувства в нем — Леофрик резко дернулся, войдя так глубоко, как только мог, и Астрид снова освободилась, вонзая ногти в его спину.

Он толкнулся еще дважды, помогая ей получить удовольствие, но стоило ему отпустить себя самого, как Астрид ухватилась за его бедра и попыталась оттолкнуть его.

Она хотела, чтобы он пролился вне ее тела, не внутри него.

Но он решил, что хочет от нее ребенка. Это был лучший способ обеспечить ей место подле себя — теперь, когда он позволил этой идее укорениться в своем сознании, он хотел от нее ребенка. Он просто хотел этого. Он снова дернулся, хрипло застонав, когда его семя поднялось вверх.

— Nej! Snälla! (прим. — шведск. «Нет! Пожалуйста!»)

Теперь это была мольба. Леофрик больше не мог сдерживаться и вышел из нее. Он не станет, не будет ее заставлять. Опустив голову на грудь Астрид, он помог себе рукой, содрогаясь с каждым толчком семени.

Когда он снова смог думать ясно, то обнаружил, что глядит прямо в ее ясные голубые глаза.

Астрид качнула головой и заговорила на своем языке. Несколько предложений. Ни одно из этих слов, кроме nej, не имело для него смысла. Он предположил, что только что она рассказала ему о том, как неосмотрительно он чуть было не поступил.

Ему понадобится много слов ее языка, чтобы убедить ее в том, что его идея с ребенком хороша. А сейчас он сказал то, что, как он знал, она поймет — слово на ее языке, которому она научила его этой ночью.

— Förlåt?

Как и прежде, эта попытка вызвала у нее улыбку — и на этот раз прощение в ней было явным.

— Förlåt, — ответила она. Ее произношение было другим, гораздо более деликатным. — Gör det inte igen. Нет… опять.

— Нет, больше не стану, обещаю.

Она кивнула.

— Обе-щаю.

Леофрик видел, как она пробует слово на вкус.

Он был безмерно доволен, видя, что она пытается использовать язык, которому он должен был ее научить. В этой ночи было так много надежды, а ведь когда утром он вошел в эту комнату и обнаружил охранника на полу, то подумал, что для Астрид все кончено.

Факелы потухли, и огонь превратился в тлеющие угли. Холод поздней ночи, близкой к осенней, прокрался в комнату. Леофрик перекатился на спину и натянул мех, увлекая за собой Астрид. Когда он попытался потянуть ее за руку, чтобы она могла положить голову ему на грудь, она оттолкнула его и нахмурилась, глядя на него сверху вниз.

Хотела ли она, чтобы он ушел? Это была горькая мысль, но он уйдет, если она захочет. Однако в лице ее не было ничего такого. Оно было полным подозрения, как будто она пыталась понять, чего он хочет.

Неужели она никогда раньше так не спала? Нет, он обнимал ее, когда она была слишком больна, чтобы осознать это. Но разве она никогда этого не делала? Неужели она никогда не была достаточно близка с другим мужчиной, чтобы спать с ним?

Он похлопал себя по груди, показывая, что хотел сделать, и Астрид наконец поняла его и улеглась.

Леофрик заснул, ощущая, как она водит рукой по его груди и животу, прикосновением, похожим на шепот.

— oOo~

Он проснулся в бледном солнечном свете от скрипа открывающейся двери. Ночью Астрид откатилась от него и, кажется, крепко спала, повернувшись к нему спиной. Он оказался между ней и дверью, перекатился и приподнялся на локте, загораживая ее от того, кто нарушил их покой.

Но, казалось, только он смутился, когда в комнате появилась Эльфледа — ее глаза выражали неодобрение, губы были поджаты.

— Доброе утро, Эльфледа, — сказал Леофрик надменно.

— Ваша светлость, — ответила она с едва заметным реверансом. — Если я мешаю, я вернусь позже.

Он почувствовал, как Астрид зашевелилась и села позади него.

— Нет, — сказал он. — Входи и исполняй свой долг.

Леофрик почувствовал удовлетворение, когда Эльфледа посмотрела на него — она четко поняла, что господин сейчас напомнил ей о месте, которое она занимала.

Ему нужно быть осторожным с ней. У нее была власть среди слуг. Она была не только целительницей, но и присматривала за женщинами, служившими в замке, за кухонной обслугой и горничными, и если бы она хоть словом обмолвилась о том, что произошло в этой комнате, Леофрик и Астрид оказались бы в крайне затруднительном положении.

Особенно после вчерашнего.

Теперь они полагались на молчание слишком многих людей. Как только все узнают об убийстве охранника — Леофрик надеялся, что в их историю поверят, — о пленнице наверняка заговорят. У людей, знающих правду, не должно быть причин делиться ею.

Кровать зашевелилась; Астрид поднялась. Леофрик увидел, что Эльфледа посмотрела на нее — и взгляд этот был покровительственным, но не осуждающим. Интересно. Несмотря на упрямство Астрид и жалобы Эльфледы, целительница явно прониклась сочувствием к «бесстыдной дикарке».

Он наблюдал, как Астрид, совершенно голая, подошла к Эльфледе и положила руку на плечо целительницы. Эльфледа вздрогнула от неожиданности, но не отстранилась.

— Спа-сбо. Спасибо. Эльф-Эльфледа. Спасибо. — Астрид явно было трудно выговорить имя, но она справилась неплохо.

Удивление появилось на лице Эльфледы, и Леофрику показалось, что ее глаза наполнились слезами. Она кивнула и похлопала Астрид по руке.

— Не за что, милая. Думаю, теперь все будет хорошо.

Она бросила на Леофрика взгляд, который предупреждал, что если все не будет хорошо, она найдет способ заставить его пожалеть.

Он улыбнулся в ответ. Их секреты были в безопасности с Эльфледой — и, следовательно, они сами были в безопасности.

Затем целительница взяла сверток с одеждой — она была очень настойчива — и протянула его Астрид.

— Пожалуйста, милая. Ты должна одеться. Леди не годится выглядеть так.

Леофрик знал, что это слишком много слов, чтобы Астрид поняла их все, но поняла она достаточно. Они хотели заставить ее надеть платье, которое она ненавидела.

На этот раз она не отшвырнула одежду в приступе раздражения, а повернулась к Леофрику. Она похлопала себя по ногам и заговорила на своем языке. Потом тяжело вздохнула.

— Ты. Как ты.

Он хотел бы объяснить ей, что его народ — а теперь уже ее народ — относится к своим телам иначе, чем она. Тела должны быть прикрыты. Адам и Ева были изгнаны из сада; они познали свою наготу, и с тех пор обнаженное тело считалось грехом.

Особенно женское тело. Женщина в бриджах — нечто большее, чем просто скандал. Женщина в бриджах была бы оскорблением, оскорблением Бога. Ноги женщины не должен был видеть никто, кроме ее мужа и слуг.

Или ее любовника, но такие вещи не произносились вслух, а значит, не существовали. В этом мире так много приличий состояло в том, чтобы хранить секреты, а не веру. Леофрик уже не в первый раз думал об этом.

Однако это не отменяло фактов. Внешность имела значение.

— Мне очень жаль. Иначе никак.

Он встал; Эльфледа ахнула и отвернулась при виде его нагого тела. Похоже, беспечность Астрид подействовала и на него тоже. Леофрик схватил свои бриджи и натянул их. Астрид наблюдала за ним. Затем он подошел к ней и взял ее за руки.

— Если ты наденешь это, — он указал на сверток с одеждой, который Эльфледа все еще держала в руках, — мы можем выйти вон туда, — он указал на окна, ярко освещенные солнечным светом.

Астрид долго смотрела на окна. Затем снова повернулась к одежде и Эльфледе, которая улыбалась и кивала, как мать, подбадривающая своего ребенка.

Она повернулась к нему с вопросом в глазах. Он видел, что это платье означает что-то важное, что она откажется от чего-то важного, если согласится. Но другого выхода он не видел.…

В его голове промелькнул призрак идеи, но ему нужно было время, чтобы все обдумать, так что сейчас Леофрик просто сжал ее руки и сказал:

— Пожалуйста.

Астрид изучала его с минуту, прищурив глаза, а затем медленно выдохнула, кивнула и взяла сверток из рук Эльфледы. Ее плечи поникли, выражение несчастья на лице было таким глубоким.

— Я дам тебе одеться. Я должен добраться до своих покоев прежде, чем мой отец и брат позавтракают. Я вернусь, как только смогу, и мы сегодня же выйдем на улицу. Пойдем в лес, если хочешь.

Он бормотал слова, которые она не могла понять, но он хотел успокоить ее, и ему не хотелось уходить. Он хотел, чтобы она знала. Наконец он поцеловал ее в щеку и сказал:

— Скоро.

Астрид кивнула, как будто поняла, и он наконец оторвался от нее и оделся так быстро, как только мог.

Он должен был добраться до отца и брата и придать жизни истории об убитом стражнике и женщине-воине, которая начала сотрудничать с ними.

И еще ему нужно было навестить хранителя королевского гардероба.

ЧАСТЬ 5. ТРУДОЛЮБИЕ

Работать тяжело, но только с помощью тяжелого труда мы способны создать что-то великое.

15

Астрид казалась отвратительной одежда, которую носили женщины в замке. Она не понимала, как женщины могут работать, когда они закутаны в столько слоев ткани. Рукава были тяжелыми и закрывали руки, горловина нижнего платья завязывалась у горла, а слои юбок обвивались вокруг ног и делали ходьбу почти невозможной.

Она по-прежнему отказывалась покрывать голову. Женщины ее народа тоже прикрывали головы, но это был вопрос эффективности в битве. А эти головные уборы были тяжелыми, как крылья больших птиц, свисающие с плеч.

Ей не нужно было понимать много слов на этом уродливом языке, чтобы осознать: эти люди верят, что женщины — источник стыда, потому что у них есть грудь — и делают все возможное, чтобы скрыть ее.

Но не богатые дамы, которые наоборот, выставляли грудь напоказ. По-видимому, только простые женщины несли этот стыд: и за себя, и за богатых.

После того, как Астрид несколько дней промучилась в этих громоздких платьях, Эльфледа принесла ей одно из богатых платьев из тонкого шелка. Оно было еще хуже. Оно сжимало ее грудь и живот и сковывало руки. Если бы ей пришлось сражаться, то пришлось бы просто разорвать это платье и пойти в битву голой.

Так что она носила грубо пошитые платья простых оттенков коричневого и голубого, заплетала волосы в косы и укладывала их так, чтобы не привлекать к ним внимания. Леофрик сказал, что в таком виде ее можно показывать другим людям.

Не то чтобы она хотела, чтобы показывали кому-то из этих людей. Они все таращились на нее, когда она проходила мимо. И они шептались. В своих кожаных доспехах она вряд ли обратила бы на это внимание, но в этой странной, неудобной одежде, без топора или щита в руках, она все слышала и видела. Даже если понимала только отдельные слова.

Астрид знала, что значат этот шепот и эти взгляды.

Эти люди видели в ней прирученного зверя. И они видели в Леофрике того, кто приручил ее. Ее хозяина.

Возможно, он приручил ее — или черное место приручило, и Леофрик просто получил то, что осталось от нее после. Астрид больше не знала, кто она. Кем она была, откуда пришла — все это теперь было для нее потеряно. Этот мир прятал своих женщин и делал их беспомощными. Здесь не было Дев-защитниц, и она была здесь ничем.

В этом мире не было места для таких, как она, но ей больше некуда было идти.

Вот почему она оставалась в своей комнате, когда Леофрика не было рядом, хотя и больше не была под охраной. Ей некуда было идти, она ничего не понимала.

Каждый день, когда приходил Леофрик, чтобы увести ее из комнаты в свой мир, она, прямая и решительная, шла через замок, сад и, наконец, выходила в лес. Только тогда, когда они снова оставались одни, и она оказывалась в мире, который понимала, — деревья, земля и небо, которые, как она почти верила, могли быть ее домом, — Астрид смогла избавиться от ощущения потерянности.

В лесу, наедине с Леофриком, ей становилось чуть легче.

Она доверяла ему. Голос в ее голове говорил не верить, уверял, что здесь есть подвох, но Леофрик был единственным, кому она, как ей казалось, могла доверять. Даже без слов он, казалось, знал, что ей нужно, и даже без слов Астрид верила, что понимает его намерения.

Он отдал себя ей. Полностью, в ту первую ночь. А потом, когда его лицо и шея распухли, а тело побагровело от ударов, которые она на него обрушила, он обращался с ней как с возлюбленной. С тех пор он всегда обращался с ней как с возлюбленной, и не только в постели. Он прикасался к ней, как к возлюбленной, даже взял ее за руку, когда они шли по саду — и, судя по реакции людей вокруг, это был настоящий скандал.

У Астрид никогда прежде не было таких отношений, ни с одним мужчиной. Она никогда прежде не испытывала таких чувств.

Она велела себе быть осторожной, помнить, что именно король, отец Леофрика, посадил ее в черное место, а возможно, и сам Леофрик. Она попыталась заставить себя вспомнить глубокое отчаяние, которое испытала, невыносимую боль, которую перенесла, и напомнить себе, что нежные чувства к тому, кто вернул ее к свету, не означают любви.

И все же она думала, что чувствует любовь. Она чувствовала это в его прикосновениях, в его взгляде, в его голосе, и ее сердце отвечало тем же. Это была любовь — или безумие. Астрид никогда раньше не испытывала ни того, ни другого.

Но каждый раз, когда он входил в комнату и улыбался ей, ее разум успокаивался, а сердце и тело радовались. С каждым мгновением, проведенным с ним, она чувствовала себя спокойнее.

Астрид не знала, кто она такая, кем может стать и будет ли у нее вообще такая возможность, но она знала, что Леофрик важен для нее, и верила, что и она тоже важна для него.

Возможно, однажды окажется, что ей этого достаточно. Возможно, она сможет найти себя в его глазах.

Возможно, она сможет принять это место и эту одежду, и руки, в которых больше не будет оружия.

— oOo~

Когда Оди убирала утренний поднос, вошла Эльфледа с дневным платьем. С тех пор как Астрид согласилась носить эту одежду, старуха каждый день приносила что-нибудь новое, а каждую ночь давала Астрид еще и чистое и легкое спальное платье.

Астрид нравились эти женщины, старая и молодая. Они выполняли свою работу и ничего не спрашивали, и обращались с ней как с человеком, а не как с диковинным зверем.

Они были пока единственными людьми, кроме Леофрика, с кем она могла попытаться поговорить. Их манера говорить сильно отличалась от манеры Леофрика, более грубоватая и резкая, как разница в говоре Карлсы и Гетланда. Слова были те же самые, но звучали они иначе. Казалось, она учит не один язык, а сразу два.

Они всегда были вежливы, но как только Астрид начала учить язык, стали по-настоящему добры. Эльфледа обращалась с ней как мать — не ее мать, а с той нежной добротой, которая, казалось, была у других матерей. Оди, казалось, все еще немного боялась, но ее любопытство и доброта были сильны и превратили этот страх в благоговение. Оди, однако, было труднее всего понять, поэтому они все еще общались в основном жестами.

Как только Астрид приняла решение учиться языку, она поняла, что решение это правильное. А вот ношение одежды было уступкой, и это было похоже на слабость. Поэтому она не удержалась и скорчила гримасу при виде нового свертка одежды. Она знала, что это будет шерсть. В последние дни заметно похолодало. Еще больше ткани, чтобы ей стало совсем трудно ходить

Эльфледа, однако, широко улыбнулась, демонстрируя желтые зубы и дырку на месте передних двух.

— Сегодня у нас кое-что особенное, милая.

Астрид нахмурилась. Ей нравилось, когда ее называли «милая», но она не поняла больше ни слова.

— Особенное? — середина слова прозвучала совсем не так, как была произнесена Эльфледой.

— Да, особенное. Это значит, тебе понравится. Пойдем посмотрим. — Она подошла к кровати и положила сверток.

Одежда была завернута в кусок простого полотна, и это было необычно. Обычно это была просто аккуратная стопка сложенной ткани. Эльфледа начала разворачивать ткань, а Астрид подошла посмотреть.

Там была кожа. Наверху лежала кожа. Она протянула руку и провела по ней ладонью. Не дубленая, мягкая. Так что не доспехи. Но тем не менее кожа. Она подняла ее.

Бриджи. Боги, это были бриджи! Астрид хлопнула себя ладонью по рту, чтобы подавить звук, который сорвался с губ.

Там была еще кожа — нагрудник или что-то похожее. Украшенная узорами, мягкая, но все-таки кожа. Цвет соответствовал бриджам: глубокий, насыщенный коричневый, как опавшие листья.

Под этими великолепными предметами одежды была ткань, много ткани, яркого синего цвета. Она отличалась от постельного белья и шерсти, которые она носила, или шелка, который она тоже пробовала носить. Она положила на нее руку — это была шерсть, но такая мягкая. Как нагрудники Леофрика. То, что он называл дублетами.

Эльфледа подняла одежду и встряхнула. Платье. Обычно платье. Астрид была разочарована, но тут старуха ухватилась за юбку и приподняла кусок ткани.

Она была разделена надвое спереди.

Эльфледа положила платье на кровать, аккуратно расстелила и взяла бриджи из рук Астрид. Она положила их на платье, под разрезом, показывая, как их носить. Затем она сложила складки платья — и бриджи уже не было видно. Нагрудник тоже лег на платье спереди.

— Его светлость заказал его специально для тебя, милая.

Леофрик дал ей что-то, что она могла носить — и чувствовать себя, по крайней мере, хотя бы частично, той, кем она была. Он действительно знал ее — и не ожидал, что она откажется от себя. Он не думал, что она позволит приручить себя.

— Особенное, — пробормотала Астрид и провела руками по платью. — Особенное.

— Да, — улыбнулась Эльфледа. — Ну, давай одеваться.

— oOo~

В комнате стояло зеркало. Астрид никогда особенно не любила смотреть в зеркало, за исключением тех случаев, когда заплетала волосы в косы, но сейчас она не могла оторвать взгляда.

Она позволила Эльфледе заплести ей волосы, и та сделала что-то почти в стиле Астрид, но более элегантное. Косы были не так туго стянуты на голове и, казалось, сплетены в узор сзади. Она не очень хорошо это видела. Но она видела свою одежду.

Платье было мягкое, шерстяное, как облако, подчеркивающее голубизну ее глаз так четко, что казалось, из них исходит свет. Кожаный нагрудник поверх него — Эльфледа называла его корсетом — был тесным, но не неудобным, и он закрывал сзади ее шею. На коже был вырезан витиеватый узор из завитков. Само платье было простым. Его широкий вырез закрывал V-образный вырез корсета — совсем скромно, повторяла Эльфледа.

Это было слово, которое, казалось, имело отношение к женскому стыду, но ничто не могло испортить удовольствие Астрид от ее новой одежды.

Бриджи облегали ее, как кожа. Откуда Леофрик знал ее размеры? Его руки, как бы хороши они ни были, не могли бы дать такое точное представление. Если бы Астрид лучше знала язык, она бы спросила, имеет ли Эльфледа какое-то отношение к этому подарку.

Но она довольствовалась тем, что ходила по комнате в бриджах, и платье не мешало ей при ходьбе.

Было бы обидно надеть на ноги под бриджи эти дурацкие тонкие туфли, но у нее не было ботинок. Вся одежда, которая была на ней, когда ее схватили, наверняка была выброшена или сожжена.

Отогнав эту мысль, Астрид вздохнула и опустила взгляд на туфли

Но прежде чем она успела сесть и надеть туфли, дверь открылась, и мысли ее исчезли. Леофрик застыл на пороге — и, казалось, его мысли вдруг тоже его покинули.

Он стоял и смотрел на нее, разинув рот. Потом моргнул и вошел. Когда он закрыл дверь, Астрид увидела, что он держит в руке пару черных сапог. Они были очень похожи на его собственные, только меньше. Ее размер.

Возможно, она сумеет найти свой путь в этом месте, если Леофрик будет ее направлять. Возможно, ей удастся найти свое место здесь.

Она все-таки верила, что это любовь, а не безумие.

Улыбка осветила лицо Леофрика, когда он пересек комнату, направляясь к ней.

— Ты прекрасна. Очень красивая. — Он взял ее за подбородок и провел большим пальцем по губам. Это был его обычный жест. Прикосновение любовника.

Астрид знала слово «красивая» и улыбнулась.

— Спасибо, — и, вспомнив правильную фразу, она повторила: — благодарю.

Астрид похлопала себя по груди, ощущая приятное прикосновение кожи.

— Это я.

— Я знаю. И я думаю, что и меня здесь достаточно. Понимаешь?

Как и в Эстландии, изучение нового языка во многом заполняло пробелы между словами, которые она знала, контекстом разговора. Значит, Астрид думала, что понимает. Он нашел для нее способ чувствовать себя комфортно в его мире. Хотя бы с помощью одежды.

Она кивнула, и он протянул ей сапоги. Астрид тут же надела сапоги, и они оказались немного великоваты, но она не упомянула об этом.

Леофрик сел рядом с ней.

— Сегодня я хочу отвести тебя к отцу. Мы не можем больше откладывать.

Надев один сапог, а другой все еще держа в руке, она замерла и повернулась к нему. Неужели он только что сказал ей, что она сегодня встретится с королем?

— Одец? Корол?

Он прищурился, словно решая, понял ли ее слова.

— Да. Король, мой отец.

Астрид покачала головой. Король поместил ее в черное место и оставил там, как она теперь знала, на несколько недель. Она не встретит этого человека без топора в руке.

Ее рука сжалась в кулак, и Леофрик тут же положил на нее свою руку.

— Да, Астрид. Мы должны. Чтобы ты была в безопасности, ты должна показаться перед ним. Он должен видеть, что ты стараешься. Понимаешь?

Она поняла достаточно. И покачала головой.

Он закрыл глаза и глубоко вздохнул.

— Мы должны показать ему, — он указал на нее. — Показать тебя.

Он провел рукой по ее одежде.

Неужели он нарядил ее, чтобы выставить напоказ, как товар? Астрид подняла юбку в сжатом кулаке.

— Это… он? Не я?

— Нет. Для тебя, — он повернулся к Эльфледе, словно ища помощи.

Астрид тоже посмотрела на старуху. Она не понимала, и ей не нравился холодный страх, который она снова почувствовала. Но Эльфледа только пожала плечами, как будто сожалела.

Леофрик снова повернулся к Астрид.

— Пожалуйста. Важно. Для тебя.

Важно для нее. Почему? Потому что король все еще держал ее жизнь в своих руках. Хотя она не могла вспомнить его лицо, она ненавидела этого человека больше всех, если не считать еще одного.

— Нет прости короля. Только ты. Для короля… — Астрид не знала слова, обозначающего месть на этом языке, поэтому дала ему свое. — Hämnd.

В подтверждение своих слов она сжала кулак и подняла его вверх.

— Hämnd.

Леофрик накрыл ее кулак ладонью и опустил к себе на колени.

— Пожалуйста. Для меня. Я знаю твою ненависть. Но ты нужна мне — ты нужна мне в безопасности. Пожалуйста, Астрид. Snälla. Для меня.

— Нет прости. — Но да, она встретится с этим королем и узнает лицо своего врага. Она кивнула. — Для тебя.

Его облегчение наполнило комнату.

— Спасибо.

— oOo~

Она была готова к тому, что ее проведут в большой каменный зал, похожий на тот, что был в замке в Эстландии, где принц Владимир пытался устроить засаду, но Леофрик привел ее в комнату — не маленькую, по любым меркам, но меньшую, чем представлял ее разум, и к тому же теплую. В камине потрескивал огонь, а каменные стены были задрапированы толстыми тканями с изображениями людей, растений и животных. Некоторые, казалось, рассказывали какую-то историю.

Король сидел в массивном кресле за резным столом. С одной стороны от кресла были аккуратно сложены рулоны вещей. Даже сидя, король казался достаточно внушительным и хорошо сложенным. Волосы у него были длинные и седые с редкими черными прядями, волнами ниспадавшие на плечи. Борода была седая и ухоженная. У него были глаза и нос ястреба.

Даже в этом кресле, в богатой одежде, расшитой золотом, он выглядел как король-воин. Но он был стар. Он не вызывал в ней ни страха, ни беспокойства. Только ненависть. Отец Леофрика или нет, король или нет, Астрид хотела, чтобы он умер от ее руки.

Рядом сидел мужчина, тоже царственно одетый. Когда Леофрик ввел ее внутрь, держа за руку, он поднялся. Сходство между двумя молодыми людьми было сильным, и Астрид поняла, что они братья.

Леофрик подвел ее к центру комнаты, и оба мужчины, отец и брат Леофрика, король и принц, один сидя, другой стоя, уставились на нее. Даже в своей чудесной новой одежде она чувствовала их любопытство и презрение.

— Отец, Эдрик, я представляю вам Астрид из племени викингов. — Он высвободил свою руку из ее руки и положил на поясницу. — Астрид, это мой отец, Эдрик, король Меркурии, и мой брат, Эдрик, наследный принц.

Она достаточно часто видела, как мужчины и женщины падали на колени в присутствии Леофрика, чтобы знать, что теперь от нее ждут того же. Но она этого не сделала. Не хотела. Вместо этого она расправила плечи и просто кивнула каждому мужчине.

— Здравствуйте.

Брат ответил ей кивком. А король — нет. Он встал и обошел вокруг стола. Он был не так высок, как его сыновья, но Астрид оказалась права — даже в преклонном возрасте он все еще нес в себе силу.

Он подошел прямо к ней и пристально посмотрел ей в глаза, почти нахмурившись от сосредоточенности. Его взгляд скользнул вниз, по ее телу, до самого пола. Затем он обошел ее кругом, изучая.

Она стояла неподвижно и позволяла ему это делать. Леофрик отодвинулся на шаг, чтобы освободить место, но, казалось, оказался где-то на другом конце света.

Обойдя ее, король остановился перед ней.

— Как много слов нашего языка ты знаешь? Если мы скажем, что ты — дикарка, ты поймешь, что мы сказали?

Леофрик дернулся, но ей не нужно было видеть его даже краем глаза, чтобы понять, что ее оскорбили. Дикарка — это слово она часто слышала в черном месте. Это было одно из первых слов, которые она узнала.

— Да. И я знаю «жестокий». Для тебя.

Его глаза широко раскрылись, и Астрид почувствовала триумф. Мужчины рядом с ней тоже отреагировали на это — один встревоженно, другой сердито. Но после первого удивления в глазах короля промелькнуло что-то темное, какая-то тень.

Он повернулся к младшему сыну и долго говорил. Астрид мало что поняла, кроме:

— Она не может быть для тебя ничем.

Она повернулась к Леофрику и увидела его гнев. Он долго говорил с отцом, а потом заговорил его брат. Они яростно спорили, и никто не обращал на нее внимания. Слова, которые она понимала, были неприятными — дикарка, шлюха, умереть; все слова, которые она выучила в черном месте — поэтому она перестала пытаться понять. Вместо этого Астрид осмотрела комнату в поисках оружия. Его было много, в том числе большой палаш на стене над огнем. Пока мужчины ругались, она двинулась к нему, спрашивая, как быстро сможет схватить его, если понадобится.

Она не вернется в черное место.

Дверь открылась, и Астрид повернулась в ту сторону, спиной к огню и оружию.

Вошедший мужчина заставил Астрид забыть о мужчинах рядом с ней и о палаше за спиной. Он был одет в белое платье, а его волосы были причудливо подстрижены кольцом вокруг головы. Он был единственным человеком, которого она ненавидела больше, чем короля, и единственным, чье лицо она запомнила со времени своего пребывания в черном месте. Их провидец, который стоял в черном месте и наблюдал за всем, что с ней делали. Смотрел и наслаждался.

Не раздумывая ни о чем и не видя ничего, кроме мужчины перед собой, Астрид испустила боевой клич и прыгнула на него.

16

Пронзительный вопль расколол воздух, и Леофрик развернулся, инстинктивно потянувшись к тому месту, где у него обычно висел меч, как раз вовремя, чтобы увидеть, как Астрид прыгнула — налетела — на отца Франциска, ударив его всем весом и свалив на пол.

— Астрид, нет!

Ее руки вцепились в жирную шею епископа и ударили его головой об пол. Леофрик подбежал к ней, но не раньше, чем стражники, всегда стоявшие у дверей королевских покоев, ворвались в комнату и попытались стащить ее.

Она сопротивлялась изо всех сил, визжа, как дикое животное, и Леофрик закричал:

— Нет! Нет! Нет! — когда один из стражников ударил Астрид кулаком в лицо. Она упала на спину, потеряв сознание, а Леофрик бросился на пол и поднял ее.

Рана на виске кровоточила. Он прижался щекой к ее губам и не дышал, пока не почувствовал, как ее дыхание ласкает его кожу. Она была жива.

— Отведите ее в темницу, — приказал отец позади него.

Стражники тут же двинулись к ним, и Леофрик отпрянул назад, крепче сжимая руки Астрид и закрывая ее своим телом.

— Нет! Отец, нет!

Отец и сын пристально смотрели друг на друга, и Леофрик чувствовал смущение стражников, но знал, что они не будут долго колебаться.

— Ваше величество, пожалуйста. Она только начинает понимать нас. Вы знаете, почему она напала на отца Франциска.

Он бросил быстрый взгляд на епископа. Эдрик помог ему подняться, и теперь этот жирный святоша притворно охал, ощупывая свою шею.

Он снова переключил внимание на отца и увидел, что король тоже смотрит на своего духовника.

— Ты знаешь, отец, — повторил Леофрик. Он снова выдержал каменный взгляд отца.

— Тогда верните ее в ее комнату. Под охраной. Пока мы не примем решение о ее судьбе.

— Спасибо, отец, — Леофрик встал, держа Астрид на руках.

— Только не ты. Ты останешься.

Король кивнул стражникам, и те двинулись, чтобы отнять ее у него.

Он не позволил им схватить ее.

— Осторожно! Вы будете нести ее бережно.

Мужчины снова посмотрели на короля, который снова кивнул. Один из стражников с совершенно пустым выражением лица, но с осуждающим взглядом протянул руки, и Леофрик положил на них неподвижное тело Астрид.

— Бережно, — повторил он.

Он смотрел, как Астрид уносят прочь. Двое новых охранников уже заняли посты за дверью, и дверь снова закрылась.

Теперь Леофрик остался наедине со своей разгневанной семьей — и епископом, — а Астрид осталась наедине с разгневанными стражниками. Следующие мгновения могли решить ее судьбу — а, возможно, и его…

Бросив последний напряженный взгляд на Леофрика, король подошел к епископу.

— С вами все в порядке, отец?

Франциск жалобно застонал и схватился за голову.

— Вы должны понять, сир. Она — животное. Никакая забота не может сделать ее человеком.

— У нее есть все основания ненавидеть тебя, Франциск! — крикнул Леофрик, отступая от остальных. — Никто в этой комнате не имеет сомнений насчет того, почему она хотела причинить тебе боль. Отец, я знаю, что ты это видишь.

Король опустил голову, совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы Леофрик понял — он снова чувствует вину за страдания Астрид.

Однако епископ еще не закончил. Он перестал причитать, сел прямо и уставился на Леофрика.

— Я выполняю дело Господа, ваша светлость. Ни мне, ни вам не пристало подвергать сомнению его пути.

— Но есть ли тот, кому пристало подвергать сомнению твои дела? Есть, и это король. — Леофрик подошел к отцу. — Отец, я знаю, ты чувствуешь, что это неправильно. Я стоял на коленях рядом с тобой в часовне. Я стоял рядом с тобой в Черных Стенах. Ты это чувствуешь.

Он знал, что это правда. Он видел вину и досаду отца, и это было единственным объяснением той снисходительности, которую он проявлял до сих пор. Король не видел Астрид, но снова и снова думал о ней, об их пленнице — и если бы он действительно верил словам епископа, то Астрид была бы убита, в Черных Стенах или на плахе, давным-давно.

Отец Франциск тоже знал, что это правда. Когда он снова посмотрел на Леофрика, его глаза были холодны и темны, но, повернувшись к королю, он смягчил взгляд.

— Я говорю правду во имя Господа, сир, и творю дело Господне. Я отдал бы свою жизнь во имя этой цели. И я говорю вам, что дикарь всегда останется только дикарем.

— Но, ваше преосвященство, — нахмурившись, ответил Эдрик. До сих пор он молча наблюдал. — Она ведь человек, не так ли? И одна из нас? Разве апостол Павел не завещал нам нести свет темным людям? Неужели Господь откажет ей в спасении?

Леофрик увидел свет, ведущий из этой внезапной темноты. Его брат нашел в словах Франциска трещину, нашел ошибку в его священной логике. Король должен был ее понять.

И действительно, король понял.

— Отец, вам нужно позаботиться о своей голове.

Осознав свое поражение, епископ занервничал:

— Я в порядке, сир, клянусь. Она дикая, но не настолько сильная, чтобы причинить вред слуге божьему.

— Оставьте нас. — Король отошел к своему столу и больше не обращал на епископа ни малейшего внимания.

В его молчаливом отрицании было больше, чем уже сказали слова, и отец Франциск понял это. Он побледнел и приоткрыл рот, его взгляд перебегал с короля на принца Эдрика, на Леофрика. Наконец он собрал все свое достоинство и поклонился.

— Ваше величество.

Он попятился и вышел из комнаты, и королевское семейство осталось в одиночестве. Отец Леофрика повернулся к нему.

— Правда в том, что ты не можешь заполучить эту женщину. Она не может быть для тебя ничем, и что бы я ни решил для нее, я хочу, чтобы ты в ее судьбу не вмешивался.

Вот о чем они спорили, когда Франциск вошел в комнату. Король с присущей ему проницательностью увидел то, что Леофрик в себе только подозревал: он любил Астрид. Но король не видел того, что видел Леофрик: возможности для брака.

— Она не доверяет никому, кроме меня, отец. Ты сам это видел. Только я могу помочь ей стать частью нашего мира. Может быть, она примет крещение.

Отец вздохнул.

— Ну а дальше? Ты не можешь жениться на дикарке. Что хорошего в этом союзе для королевства?

Леофрик пошел на страшный риск.

— Возможно, она уже носит моего ребенка.

Он не знал, правда ли это; он излился в Астрид только один раз, в ту первую ночь, и она отстранилась, прежде чем он закончил. Но она могла быть беременна. Он надеялся, что она беременна.

В комнате, казалось, стало нечем дышать. Отец и брат уставились на него, широко раскрыв глаза и рты. Они явно не разделяли его надежд.

Наконец король вздохнул.

— Твои распутства должны прекратиться, Леофрик. Ты уже не мальчик. У тебя есть обязанности, ты должен думать не только о себе. И почему ты решил, что я решу помиловать ее из-за ее беременности? Лучше покончить с ней сейчас, пока об этом ребенке не стало известно.

— Отец! — вмешался Эдрик, его голос был полон шока. — Она может нести в себе семя этого дома. Нам нужен наследник.

— И ты обеспечишь его — и не одного. Ты — наследный принц. Мы найдем тебе принцессу, и ты дашь королевству наследников.

Эдрик покачал головой.

— После того, как я похоронил трех невест, даже дикарка Леофрика будет для меня отличной партией. Ни один отец не заключит союз, который обернется смертью его дочери. А так считают все. Я слышал достаточно, чтобы сказать, что это так. Так почему бы нам не заключить союз с дикаркой и не показать этим, что она покорена и приручена? Разве это не было бы еще одним доказательством победы над варварами? Разве это не даст нам преимущество над ними, если они вернутся?

Астрид разъярилась бы от таких слов, если бы могла услышать и понять их. Но для ушей и разума Леофрика это означало надежду. Это было то, чего он хотел. Была ли это победа его отца или нет, он хотел, чтобы Астрид была рядом с ним, в его руках, в его постели, в его стране. Это была его и ее победа над всеми остальными.

Отец часто ругал Леофрика за «распутство», и он полагал, что такое порицание вполне заслуженно. Но с тех пор, как он вытащил Астрид из Черных Стен, он не знал ни одной другой женщины. Он пытался, в те дни, когда она была достаточно сильна, чтобы ненавидеть его, но не смог. С того момента, как она прижалась к нему в той ванне, ища утешения, он не хотел никакой другой женщины.

Если в чем и заключалось сейчас его распутство, то только в любви к этой женщине, не похожей ни на одну другую, которую он когда-либо знал.

— Отец… — начал он, не зная, как продолжить.

Но в этом не было необходимости; доводы Эдрика были убедительны. Король повернулся к Леофрику, его глаза блестели другим блеском.

— Но можно ли наставить ее на праведный путь? Можно ли доверять ей, можно ли быть уверенным, что она не станет больше нападать на Франциска или кого-то еще? На меня? Отречется ли она от языческих богов и примет ли Единого Истинного Бога как своего Господа и Спасителя?

— Да, — подтвердил Леофрик со всей уверенностью, на какую был способен. — Я клянусь тебе, отец.

Король вздохнул.

— Если ты ошибаешься, то вы оба понесете наказание.

Отец никогда раньше не угрожал ему так, но это его не поколебало.

— Я понимаю.

— Очень хорошо. А теперь иди к своей женщине и успокой ее. И мы посмотрим, можно ли сделать из нее подходящую партию.

— oOo~

У двери стояли два стражника, те самые, что оттащили Астрид от епископа. Леофрику пришлось сказать, что это приказ короля — только тогда стражники отошли от двери и удалились.

Посвященная во многие важные дела, стража замка давала клятву абсолютной секретности, но сплетни, особенно самые непристойные, редко оставались тайной. Леофрик знал, что весь замок, а вскоре и все королевство будет знать, что женщина-дикарка, которую он сопровождал под руку по замку и лесу, пыталась убить епископа. Не только отца он должен был убедить в том, что Астрид изменилась. Ему нужно было убедить весь мир.

Включая саму Астрид. Она не хотела этого, но разве у нее был выбор? Она могла жить как одна из них — как член королевской семьи — или умереть как пленница. Вариантов не было.

Стражники ушли, и Леофрик открыл дверь. Астрид сидела у огня и сразу встала, ее поза была напряженной. Она все еще была одета в одежду, которую он приказал сшить для нее, и была прекрасна, как королева воинов, в этом кожаном корсете и бриджах, выглядывающих из-под синей юбки. Она или кто-то другой смыл кровь с ее лица и обработал рану.

Леофрик приблизился и потрогал синяк вокруг пореза. Она слегка вздрогнула, когда его пальцы коснулись опухшей кожи, в глазах застыло понимание.

— Теперь я умру, — сказала она, как будто это просто было ее судьбой. В этих словах не было страха, только уверенность.

— Нет, любовь моя. Ты в безопасности.

Она нахмурилась.

— В безопасности?

Леофрик наклонился, чтобы поцеловать ее, но Астрид дернула головой.

— Не понимаю.

Он закрыл глаза и попытался придумать, как все объяснить ей теми немногими словами, которыми она знала. Когда он снова взглянул на нее, Астрид все еще пристально смотрела на него, будто пыталась проникнуть в его мысли.

— Будь со мной, Астрид. Больше не надо… — Леофрик попытался вспомнить слово, которое она произнесла днем. Ее слово. Он только догадывался о значении, но Астрид произнесла его, сжав кулак. Это означало что-то жестокое. Возмездие, подумал он. — Больше не надо hämnd. Живи. Будь со мной.

Она покачала головой и начала говорить, но почти тут же раздраженно фыркнула, обрывая себя, и сказала:

— Взял меня. Сделал мне больно. Сделал меня… — Астрид снова замолчала, и он увидел, как работает ее разум, подбирая слова. Очевидно, их на нашлось, поэтому она просто свела руки вместе, а потом разжала кулаки, будто что-то отпустив или выбросив.

Леофрик понял. Она говорила ему, что они сделали ее никем.

— Нет, любовь моя. Не никем. Всем. Я люблю тебя и буду беречь. Если ты разрешишь мне.

— В моем месте, — она резко постучала себя в грудь, — сама заботится о своей безопасности.

Она сама заботилась о своей безопасности в своем мире.

— Я знаю. Прости меня. Пожалуйста, Астрид.

После долгого мгновения тишины она спросила:

— Любовь?

— Да. Любовь. — Он положил ее руку себе на грудь и накрыл обеими своими. — Любовь.

Она кивнула.

— Любовь.

Впервые он подумал о том, что Астрид тоже может любить его. Леофрик подхватил ее на руки. Когда он наклонился, чтобы поцеловать ее, она была готова и ждала.

— oOo~

В ту ночь Леофрик проснулся задолго до рассвета, продрогший до костей и дрожащий. Сильный холодный ветер обдувал кровать, и он, забравшись под меха, протянул руку в поисках Астрид. Она всегда отодвигалась от него в какой-то момент ночи, обычно сворачиваясь калачиком спиной к нему, но, если он просыпался и притягивал ее к себе, она не сопротивлялась объятиям.

Но в постели ее не было вовсе; она даже уже успела остыть. Леофрик сел, и легкий ветерок ударил ему в лицо. В эту ночь зима постучала в окна и объявила о своем приходе.

Он схватил мех и набросил его на голые плечи.

Комната была залита ярким, прозрачным светом полной луны. Астрид стояла у одного из окон; она распахнула его настежь и стояла перед ним, обнаженная. Ее светлые волосы были распущены и при каждом порыве ветра откидывались назад. Глаза ее были закрыты, лицо обращено к ветру и луне, руки вытянуты вдоль тела, ладони подняты вверх, пальцы растопырены.

Казалось, будто она молится ветру. Предлагает себя стихиям. Леофрик мог только сидеть и смотреть, ничего не понимающий, но зачарованный.

В лунном свете она казалась чем-то большим, чем человек. Блестящая, бледная и дикая, как нимфа ночи. Даже ее шрамы, казалось, исчезли.

Но в комнате было холодно, и огонь в камине потух, оставив красные угли. Закутавшись в мех, Леофрик подошел к Астрид. Ее соски превратились в камешки, а тело покрылось мурашками от холода. Он попытался завернуть ее в мех, но она отмахнулась.

— Астрид, с тобой все в порядке?

Она слегка повернула голову, не настолько, чтобы оглянуться на него, но достаточно, чтобы показать, что услышала.

— Одиноко. Для холода.

Волосы падали ей на лицо, но она не обращала на это внимания. Она просто снова повернулась к окну, створка его хлопнула со следующим порывом злого ветра.

Конечно же. Ее народ был с севера. Там холоднее. Интересно, насколько? Он слышал от торговцев рассказы о зимах, длящихся большую часть года, снегах глубиной в человеческий рост и ночах, пожирающих дни. Неужели она из таких мест? Что она должна думать об этом месте, где редко выпадал снег, а зима была лишь более холодной и мягкой версией любого другого сезона?

Тоска по дому. Она тосковала по дому. Конечно, так и было.

Он хотел спросить ее, поговорить с ней о ее одиночестве, облегчить его, но пока думал, как сделать это, чтобы она поняла, Астрид заговорила снова.

— Я… пленник здесь.

Неужели она верит, что король все еще намерен бросить ее в тюрьму за нападение на епископа?

— Нет, Астрид. Больше нет.

— Ja, — возразила она. — Всегда.

Леофрик положил руку ей на плечо и слегка потянул. Она без сопротивления повернулась к нему. Ее глаза были ясными, но печальными.

— Ты не пленница. Ты можешь приходить и уходить, когда захочешь. Куда хочешь. Со мной или в одиночку.

— Не домой. Не ходить туда.

— Нет. Прости. Но теперь это место может стать твоим домом. Со мной, — он притянул ее ближе. — Позволь мне сделать тебе ребенка. Мы создадим семью, и ты увидишь, что это твой дом.

Леофрик положил руку на ее плоский живот, чтобы убедиться, что она поняла.

— Пожалуйста.

Как обычно, Астрид заставила его пролиться вне ее тела ранее ночью; она не хотела быть беременной. Но он хотел, чтобы она носила его ребенка; любые сомнения, которые его отец мог впоследствии высказать по поводу пригодности Астрид в качестве супруги, могли быть отброшены при мысли о наследнике — законном наследнике. Более того, он верил в то, что только что сказал ей: если у нее будет ребенок, она сможет пустить здесь корни. Это успокоит ее и поможет найти смысл жизни.

Кроме того, он просто хотел, чтобы она родила ему ребенка.

Но она покачала головой.

— Никакого ребенка. Пленник.

— Нет, Астрид, это не так.

Ее улыбка была печальной и решительной.

— Ja.

Она положила голову ему на грудь. С болью в сердце Леофрик обнял ее — и не стал возражать.

Пока.

Если она будет продолжать изучать их язык и их обычаи, если она будет принадлежать ему, и если примет их веру и они поженятся — да, возможно, даже лучше будет подождать, пока они поженятся, и только потом заводить ребенка. В любом случае, она не была готова к этому шагу. Так что, если Астрид еще не беременна, он хотя бы поможет ей подготовиться к тому, чтобы это принять.

Он поможет ей увидеть, что она дома.

— Возвращайся в постель, любовь моя.

Он почувствовал ее кивок у себя на груди и потянулся закрыть окно, но Астрид схватила его за руку.

— Держи. Пожалуйста.

— Открыть?

— Ja.

Леофрик улыбнулся ей и убрал шелковистые светлые пряди с ее глаз.

— Ты меня согреешь?

Улыбка, которой она одарила его, была искренней и любящей и немного успокоила его. Астрид скользнула рукой по его груди, вниз по животу и крепко обхватила его набухшую от прикосновения плоть.

— Ja. Сделать горячо.

Он поднял ее, и она обвила ногами его талию. Мех спал с его плеч, но на кровати были и другие — и его женщина была с ним. Они сами создадут свое тепло.

Он уложил ее и укрыл их обоих одеялом, и когда зимний ветер снова подул на них, Леофрик решил, что сделает все, чтобы Астрид почувствовала себя свободной.

17

Леофрик предпочитал спать, прижавшись к ней всем телом, но Астрид редко спала с кем-то так близко. Более того, после черного места — он называл его Черными Стенами, и это было уместно, но она никогда не думала о нем иначе, как о черном месте, — она не могла засыпать, если чувствовала себя несвободной.

Поэтому в те ночи, когда он спал с ней — а это было почти всегда, теперь, когда у нее была комната в гостевых покоях, ближе к его собственной, — Астрид лежала, пока он не засыпал, в его объятьях, а затем высвобождалась и легко засыпала сама.

Часто в предрассветные часы Леофрик снова находил ее и обнимал, и она позволяла ему снова притянуть себя ближе, даже если это означало, что сон для нее закончился.

В прежней жизни, когда она была Девой-защитницей, ей и в голову не пришло бы уделять мужчине такое внимание. Теперь же ей и в голову не приходило отказать Леофрику.

Неужели любовь всегда так сильно меняет человека? Или она уже изменилась там, в черном месте, и просто полюбила мужчину, который ее спас? Она никогда раньше не чувствовала любви и понимала это чувство меньше, чем мир, в котором теперь приходилось жить. И то и другое, казалось, управляло ею так, что Астрид не могла этого понять.

Леофрик часто говорил о ее безопасности — что она в безопасности, что он будет охранять ее, что он поклялся в этом своей собственной жизнью — как будто это был его долг. Он спас ее, так что, конечно, он всегда будет думать о долге. В этом мире Леофрик был в своем праве. В этом мире Астрид не могла спасти себя. Без топора или щита, без друзей, без статуса она была в безопасности только до тех пор, пока он был рядом, чтобы защитить ее.

Она любила его, но ненавидела это.

И она ненавидела это место.

Пришла зима, а вместе с ней — холодные северные ветры и одиночество, от которого мерзло ее сердце. Астрид никогда раньше не знала ничего подобного. Даже в черном месте она не скучала по дому так сильно. Тогда она надеялась, что когда-нибудь снова увидит Гетланд. Теперь она знала, что не вернется туда никогда.

Снега здесь не было. Никакого белого покрывала, накрывающего мир в сверкающей, чистой тишине. Никакого уютного костра в яме длинного дома, где люди собирались вместе, чтобы согреться весельем, медом, мясом и смехом. Здесь люди прятались в своих бесцветных одеждах от туманного дождя и уныния, кое-как проживали лень, а затем запирались от других людей на ночь.

Будучи в отряде ярла, Астрид восхищалась густой листвой и буйством разнообразной зелени. Она считала этот мир красивым. Но все эти цвета исчезли, когда подули северные ветры.

Зима дома была ослепительно белой и голубой, а ночное небо часто танцевало дикими красками. Здесь зима была просто серой. Серой, промозглой и мертвой.

Размышляя об этом в постели и наблюдая за безразличным рассветом, пробивающимся в окна, Астрид вздохнула.

Это был мир, в котором она жила сейчас, и если она хочет жить здесь и дальше, то должна научиться делать это здесь. В этом мире не было места для Дев-защитниц, поэтому ей придется стать кем-то другим. Найти новую силу.

Леофрик хотел жениться на ней. Он хотел сделать ее беременной и возложить на ее голову корону. Для него это был ответ на все.

Он был разочарован, когда пришла ее кровь, что значило, что его семя не пустило корни в ту первую ночь. Астрид почувствовала облегчение. Она не могла придумать более явного свидетельства тому, что потеряла себя, чем рождение ребенка. За все годы, что она была Девой-защитницей, она ни разу не подумала о том, чтобы завести ребенка. Это было для нее самой ясной истиной: нельзя быть одновременно и защитницей, и матерью.

Бренна Око Бога была и тем и другим, или, по крайней мере, пыталась быть и тем и другим. Может, если бы она совершала набеги каждый год, а не сидела дома с детьми, может, если бы они с Вали не защищали друг друга, как родители своих детей, они оказались бы способны дать отпор войску отца Леофрика.

Дева-защитница путешествовала по миру. Мать была привязана к очагу. Женщина, которая пыталась быть и тем, и другим, раскалывалась надвое.

Но здесь Астрид не могла быть Девой-защитницей. Должна ли она тогда стать матерью? У нее нет выбора, а значит, она все-таки пленница? И ей предстоит жить в мире, где женщины считались рабынями и племенными кобылами.

Нет, это была такая же тюрьма. Но другого выхода действительно не было — либо она выйдет замуж за Леофрика, либо умрет.

Знает ли она, как показать ребенку свою любовь? Или нежность? Или она станет такой же матерью, как ее собственная?

Астрид посмотрела на сильную руку, лежащую у нее на животе. У Леофрика были такие хорошие руки. Не мягкие руки того, кто не знал ни работы, ни борьбы. Руки воина. Покрытые шрамами, грубые и большие. Красивые руки, они касались ее с такой любовью и нежностью, какой она никогда прежде не испытывала.

Леофрик точно знал, как быть любящим и нежным отцом. Возможно, она могла бы научиться у него, как училась всему остальному в этом мире.

Возможно, он мог бы показать ей, как полюбить эту новую жизнь.

Теплая и расслабленная под мехом и в объятиях Леофрика, Астрид повернулась к нему лицом. Он пошевелился и вздохнул, но не проснулся, и она положила голову ему под подбородок, чувствуя, как темные волосы на его груди щекочут ее щеку.

Сердце его отбивало сильный, ровный ритм. Устойчивый. Ясный. Леофрик и был таким. Казалось, он всегда знает, что делает, и действует, не подвергая сомнению свой выбор. Она была такой же в своем собственном мире.

Он выбрал ее и не колебался. Он понимал ее; даже когда между ними не было слов, он, казалось, понимал. Он дал ей то, в чем она нуждалась. Он спас ее, исцелил и полюбил. Теперь он хотел подарить ей корону.

Если бы только она могла это все принять! Как женщина своего народа.

Народа, который покинул ее здесь.

Астрид вознесла молитву Скади, богине силы и зимы, подарившей Одину много детей: Скади, прошу тебя. Покажи мне мою силу. Позволь мне увидеть мой путь в этом месте.

Она поцеловала сильную грудь Леофрика, позволив своему языку пробежаться по волосам, пока не нашла его сосок. Ее рука скользнула вниз, по его бедру, по животу, и одновременно Астрид втянула его сосок в рот и провела по нему языком.

Леофрик вздрогнул и напрягся, а когда она завладела его плотью, он уже был тверд. Его рука поднялась и сжала ее затылок, крепко держа ее, пальцы вцепились в ее волосы.

— Астрид, — простонал он, выговорил ее имя в ее губы.

Его рука в ее волосах сжалась в кулак, и он потянул выше, притягивая ее голову к своей. Пока она ласкала его плоть, проводя сжатым кулаком по всей ее длине, он завладел ее ртом.

До Леофрика Астрид была равнодушна к поцелуям. Она обнаружила, что большинство мужчин были ужасны в этом, засовывая толстые языки далеко в рот, оставляя слюни по всему лицу. Поцелуй мужчины был способом привлечь его внимание и сигнализировать о ее намерениях, не более. Редко она по-настоящему наслаждалась мужскими губами на ее собственных губах.

Совсем другое дело — мужские губы на другой части ее тела. Таким образом она находила достаточно удовольствия.

То ли из-за чувств к Леофрику, то ли из-за того, что он был более ловок в этом деле, но его поцелуи вызывали в Астрид самые разные ощущения. Он мог довести ее до жаркой безумной потребности просто касанием губ к губам, бороды к коже, языка — к языку.

И то, как он обнимал ее, когда целовал. Это было присвоение, обладание, и все же ничто в ней не хотело сопротивляться этому. Временами их тела так переплетались, что Астрид казалось, что она может вплести его в себя.

Он с рычанием оторвался от ее губ и перекатился на спину, увлекая ее за собой.

— Сядь на меня, любовь моя. Покажи, чего хочешь ты.

Она так и сделала. Откинув меха, чтобы почувствовать прохладу воздуха, Астрид оседлала Леофрика и устроилась на его горячей, возбужденной плоти, со стоном откинувшись назад, когда он наполнил ее. Он ответил своим грубым от желания стоном, и его руки сжались на ее бедрах.

Сначала Астрид двигалась медленно, наслаждаясь тем, как он скользит по ее гладким стенкам. Приподнявшись, она позволила остаться в себе только кончику его плоти, а потом медленно села, напрягая ноги, чтобы почувствовать его целиком, каждую вену, каждый дюйм, полностью. Снова и снова она двигалась в этой решительной манере, слегка изгибая бедра, когда плоть скользила внутрь и обратно. Расплавленный жар начал плавить ее суставы и скапливаться в животе, и все же Астрид двигалась медленно, и каждое восклицание болезненного желания Леофрика только помогало ей удержать темп.

А потом жидкий огонь наполнил ее настолько, что она не могла больше думать ни о чем, кроме собственной похоти, и Астрид начала двигаться с большей скоростью, с большей силой. Она наклонилась вперед и вцепилась руками в его грудь, вгоняя его в себя все сильнее и сильнее, чувствуя, как похоть пульсирует в цветке болезненного огня, разрывающегося в ее естестве. А потом Леофрик обхватил руками ее груди и ущипнул за соски, и она упала в блаженство, мгновенно, задыхаясь от изумления от такого внезапного экстаза.

Когда она снова смогла думать и видеть, то увидела под собой Леофрика, его лицо исказилось от сдерживаемой похоти. Он удерживался, сдерживал себя, чтобы она могла прийти в чувство и отстраниться, пока он не пролил свое семя.

И Астрид сделала выбор. Она не позволила себе больше раздумывать. Она видела его перед собой — и решение было принято.

— Давай, Леофрик.

Его глаза широко распахнулись, хоть на лбу и осталась крошечная морщинка.

Она наклонилась вперед и снова начала двигаться на нем, и, целуя его, прошептала:

— Давай.

Но он все еще не решался, и она снова повторила:

— Давай. Дай мне.

Наконец убедившись, что она понимает, чего просит, Леофрик обхватил ее руками, поменял их обоих местами и вошел в нее с дикой страстью. Он кончил быстро, с ревом полного экстаза и удовлетворения, и Астрид почти почувствовала, как его семя наполняет ее.

Что значит для нее родить его ребенка? Кем она станет?

Когда он в изнеможении упал на нее, она отогнала эти мысли и крепко прижала его к себе. Этот новый мир требовал нового «я». Она должна найти свой путь и найти в себе силы.

Когда Леофрик отдышался, он притянул ее к себе и поднял, усадив к себе ее на колени. Глядя ей в глаза, он убрал волосы с ее лица, а затем просто посмотрел на нее.

В его глазах было столько эмоций — любви, облегчения и надежды, — что она почти увидела свой путь в их свете.

— oOo~

Астрид склонила голову набок, разглядывая маленькую хижину с соломенной крышей. Она напомнила ей дома в маленьких деревушках в Меркурии, где жили крестьяне, и крестьянские дома в Эстландии. Но эта хижина находилась глубоко в лесу, стояла одиноко, и вокруг не было ни возделанной земли, ни животных.

— Это место, это что?

Леофрик соскочил со своего пегого коня и улыбнулся ей.

— Уединение.

Она не знала этого слова.

— Что это?

— Мы будем здесь одни.

Он взял под уздцы ее лошадь, небольшую гнедую кобылу, которую он называл палфри (прим. — в то время так назывались дамские верховые лошади), и протянул руку. Она проигнорировала его и спешилась. Он всегда протягивал ей руку, чтобы помочь слезть с лошади, но она всегда игнорировала его и справлялась сама. Астрид пришлось научиться грациозно спешиваться с кучей юбок, завивающихся вокруг ног — теперь у нее был целый гардероб платьев с разрезными юбками и кожаными бриджами, чтобы носить их под юбками, — но сейчас она справлялась с этим легко.

Она поправила отороченную мехом накидку, которую носила, чтобы спрятаться от того, что здесь называли холодом. Но здесь не знали настоящего холода.

— Это дом?

— Охотничий домик. Место, где будет тепло и сухо, и мы будем далеко от замка. Ни слуг, ни охраны, никого, кроме нас. Иди и осмотрись, пока я поставлю лошадей.

Сбоку от хижины, в глубине рощицы, стояло небольшое строение. Леофрик оставил Астрид у дверей хижины и повел лошадей в небольшую конюшню.

Она схватилась за железный засов и открыла дверь. Дверь скрипнула на жестких петлях; казалось, в этой хижине давно никто не бывал.

Внутри эта догадка стала более очевидной. Легкая пелена пыли покрывала все вокруг, и в воздухе чувствовался сырой запах места, слишком долго остававшегося без жизни. Но рядом с большим каменным камином была приготовлена поленница, и когда Астрид сняла покрывала с мебели, то обнаружила, что она удобная и прочная. Перед камином стояли четыре глубоких кресла, в дальнем углу — кровать, а у двери — массивный стол и четыре стула. На стене и на потолке над столом висели разнообразные кухонные принадлежности.

В отличие от замка с его позолотой и парчой, обстановка этой хижины была более скромной и более приятной для Астрид.

Она открыла окна и впустила свет и воздух. Терпимость Леофрика к холоду была совсем не такой, как у нее, поэтому она знала, что скоро будет жарко, и он захочет закрыть окна, но сейчас она улыбалась, глядя, как пылинки танцуют в солнечных лучах, бегущих по грубому дощатому полу.

Дверь со скрипом отворилась, и вошел Леофрик с сияющим от самодовольства лицом. Он поставил на стол корзины с вином, хлебом и сыром, а потом подошел к ней и обнял.

— Ты осмотрелась?

Она повертела головой туда-сюда и увидела, казалось, все, что могла.

— Ja. Еще?

Он вздернул брови и отпустил ее. У одной стены стоял большой сундук из тяжелого темного дерева. Она приняла его за какое-то хранилище, возможно, там лежало постельное белье. Леофрик подошел к нему и открыл, затем потянулся в ее глубину. Со своего места Астрид могла видеть только еще больше темного дерева.

Леофрик поднялся — и в его руках она увидела два ненатянутых изогнутых лука и два колчана, полных аккуратно оперенных стрел.

Он развернулся к ней на каблуках, с широкой улыбкой, нелепо самодовольной.

— Если ты хочешь мяса сегодня вечером, нам придется поохотиться. Ты умеешь стрелять?

Не каждое сказанное им слово было ей знакомо, но за эти месяцы Астрид научилась заполнять пробелы и возвращаться от понимания контекста к пониманию самих слов. Он спрашивал, умеет ли она стрелять, и говорил, что сегодня они охотятся. Все ее тело начало вибрировать. Астрид приблизилась и дрожащей рукой взялась за один из луков.

Это был первый раз, когда она держала оружие с того дня, как убила стражника и украла его копье.

— Астрид? Если ты не умеешь, я научу тебя

Заглянув в сундук, она увидела моток веревки из кишок и корзину с инструментами и всем необходимым. Она собрала все это и подошла к столу, села, сняла кожаные перчатки и принялась натягивать тетиву.

Она покажет ему, как хорошо умеет стрелять.

С неугасаемой улыбкой на лице Леофрик присоединился к ней и стал готовить к охоте свой собственный лук.

— oOo~

Ее плащ был сшит из темно-красной шерсти, но платье было темно-зеленым и служило хорошей маскировкой, поэтому она оставила плащ и пошла в лес так. Леофрик протестовал, говорил, что ей будет холодно, но Астрид только покачала головой и пристегнула колчан к спине.

Лук. Не ее боевое оружие, но то, которым она пользовалась всю свою жизнь, даже до того, как взяла в руки щит. С тех пор прошло уже несколько месяцев, и ее тело дрожало от возбуждения, а руки тряслись.

Она сделала пробный выстрел, прицелившись в сучок на дереве примерно в сотне шагов. Стрела с глухим стуком попала точно в цель, и Леофрик удивленно поднял брови.

— Может быть, я подожду здесь и разожгу очаг, а ты принесешь нам еду.

Чувствуя, как счастье вот-вот прорвется сквозь ее кожу, Астрид наклонила голову и улыбнулась.

— Если пожелаешь.

— Пощады! — он рассмеялся и заключил ее в объятия. — Моя воительница стала застенчивой. Нет, любовь моя. Я бы не упустил случая увидеть, как ты свалишь огромного рогача сердитым взглядом и одной стрелой.

Она не знала, что значит «застенчивой» или что такое «рогач», но это не имело значения.

— oOo~

В тот вечер, после ужина, состоявшего из вина, хлеба, сыра и жаркого из подстреленного ею оленя, — и Леофрик даже не пытался стрелять, за что получил от нее тычок в плечи, — они лежали, обнявшись, на полу перед очагом, голые, задыхающиеся и греющиеся в лучах, более теплых, чем сам огонь.

Леофрик вытащил все меха и подушки из другого сундука, а также подушки из кресел и устроил для них уютное гнездышко. Теперь Астрид откинулась на его грудь, прижимая его руку к своей груди. Свободной рукой он лениво водил по ее распущенным волосам.

— Адвент (прим. — название предрождественского периода, принятое в среде христиан Католической церкви и некоторых протестантских деноминаций) начинается уже в это воскресенье, — пробормотал он и поцеловал ее в макушку.

Она посмотрела на него.

— Что это?

— Это священное время подготовки. Время поста перед празднованием Рождества Христова.

— Пост?

— Мы мало едим и не собираемся на пиры. Я не смогу быть с тобой по ночам. Мой отец часто делает вид, что не замечает нас, но он не позволит мне игнорировать этот обычай.

Король. Хотя она все еще ненавидела его и не доверяла, Астрид понимала его силу и свою необходимость, и поэтому училась терпеть его в тех редких случаях, когда Леофрик говорил, что она должна, и оказывать ему знаки уважения, хотя у нее не было к нему никаких чувств.

Они, в свою очередь, научились держать епископа подальше от нее. С этим мужчиной она не станет любезничать. Об этом человеке она не хотела думать до того дня, когда сможет убить его. Но Леофрик заговорил о своем боге, и вместе с ним в ее сознании появился епископ. Она закрыла глаза и отогнала этот образ.

Леофрик подарил ей этот прекрасный день и ночь, потому что у него были плохие новости. Астрид сосредоточилась на этом, понимая, что будет совсем одна, пока Леофрик будет стоять на коленях и молиться своему богу.

Вздохнув, она снова обратила внимание на огонь.

— Твой бог не очень-то любит жизнь.

— Что ты имеешь в виду?

— Он хочет, чтобы ты всегда стыдился и нуждался в чем-то.

Долгое мгновение он молчал, глубоко дыша и проводя пальцами по ее волосам.

— Может, и так. А каковы ваши боги?

Он никогда не спрашивал об этом раньше, и этот вопрос вызвал у нее укол одиночества. Это было его время адвента, но в ее мире почти наступило солнцестояние, и значит, настал jul. Это было время веселья и надежды, знак того, что самая темная часть зимы подходит к концу и солнце скоро вернется.

— Наши боги… мы не убиваем их и не вешаем на дереве. Они живут. Они дерутся и… пир… пируют? — она оглянулась, и он кивнул. — Пируют и… knulla.

Не зная этого слова на его языке, Астрид шлепнула ладонью между ног и с ворчанием толкнула бедрами, и Леофрик усмехнулся, понимая.

— Они любят и ненавидят, — продолжала Астрид. — Решают, когда будет война, а когда мир. Они живут.

— Чем же они тогда отличаются от нас?

Она подумала об этом, а затем пожала плечами, найдя простой ответ.

— Они лучше.

Он снова замолчал, а потом крепко обнял ее и притянул к себе.

— Возможно, так и есть.

— oOo~

Люди Леофрика тоже праздновали что-то вроде jul. В конце поста, ближе к солнцестоянию, они пировали, празднуя рождение сына своего бога, который также был их богом. Тот же самый бог, чей сын висел голый и истекающий кровью на крестах.

Астрид находила это странным и извращенным, но ее собственные боги тоже делали необъяснимые вещи, поэтому она отбросила это как странные дела странного бога.

Казалось, все, кто не был занят работой — как она — всегда были заняты молитвой и покаянием во время этого адвента, поэтому она видела Леофрика только несколько раз в день, и редко кого-либо еще, кроме Эльфледы, которая взяла за правило навещать ее каждый день. В новой комнате, расположенной выше в замке, Астрид была с другими слугами, и Эльфледа приходила как гостья, которая могла сидеть и разговаривать с ними.

Она привыкла выезжать в лес одна, верхом на гнедой кобыле. Леофрик сказал, что хотел бы, чтобы она не ходила одна, но он не пошел с ней, и она поехала сама. Он дал ей кинжал, чтобы она держала его на поясе, для безопасности, и это было первое оружие, которое она могла назвать своим в этом месте.

Астрид с нетерпением ждала праздника и окончания этого дурацкого поста, когда все они по нескольку дней в неделю обходились без еды, хотя кладовые замка были переполнены. Астрид тоже должна была поститься, хотя бы потому, что в эти дни не готовили ни еды, ни питья.

Несмотря на недели голодания в черном месте или, возможно, из-за них, пост сказывался на ней, и иногда по утрам она чувствовала себя почти такой же слабой, как в темноте. Шли недели, и Астрид злилась, что слишком устала, чтобы ехать верхом, и потому просто бродила по залам замка, пока не уставала и не ложилась спать.

К утру праздника, когда ее разбудил Леофрик, скользнувший к ней в постель обнаженным, Астрид была грустна, измучена и больна.

Он притянул ее к себе и поцеловал в макушку.

— Эльфледа сказала мне, что ты плохо себя чувствуешь.

Она зашевелилась в его объятиях, пытаясь стянуть просторную ночную рубашку — и скрыть потрясшие ее саму слезы, выступившие на глазах, когда он обнял ее. Неужели она настолько слаба, что одно его присутствие вызывает у нее слезы?

— Просто устала. Слишком много дней без еды.

Однако мысль о еде не слишком ее привлекала. Астрид вздрогнула. Слюна заполнила ее рот, и она проглотила ее, чувствуя себя странно.

Он усмехнулся и крепче сжал ее.

— Мне очень жаль.

В его голосе не было сожаления, и она фыркнула.

— Астрид, Эльфледа сказала мне, что у тебя не было крови во время поста.

Она пришла из мира, где уединения было мало, где люди ели, пили, спали, занимались любовью на глазах друг у друга. Но никогда еще никто не был так глубоко вовлечен в ее личные дела. Другие люди знали о работе ее тела столько же, сколько и она. Это было так странно — люди, которые укрывали себя с головы до ног и притворялись, что у них вообще нет гениталий или нужды, так свободно делились подобным.

Очевидно, слуги знали ее тело лучше, чем она сама, потому что в последнее время Астрид не думала о своей крови. С тех пор как Леофрик начал оставлять в ней свое семя, она была у нее дважды, и Астрид позволила себе не думать об этом. И теперь вопрос снова возник в ее голове.

Она беременна?

Ее мать была целительницей, но не повитухой, и в любом случае, у Астрид не было с ней такой близости. Как у женщины, у нее не было интереса искать познаний о таких вещах. Она видела роды, и они были кровавыми и полными криков. Но она мало что знала о том, что происходило раньше, за исключением того, что кровь женщины останавливалась, когда ребенок был внутри — и, казалось, выходила вместе с ним.

Ее рот снова наполнился слюной, и она вырвалась из рук Леофрика. Комната закружилась, Астрид рванулась к ночному горшку и опорожнила в него желудок. Вчерашний день был голодным, так что ее вырвало одной слюной.

Леофрик стоял позади нее, склонившись над ней, поглаживая ее спину, откинув ее волосы назад и удерживая их.

— Любовь моя, любовь моя, любовь моя, — бормотал он, осыпая поцелуями ее плечи и шею. — Любовь моя.

Она была беременна. Она станет матерью и никогда больше не будет Девой-защитницей.

Когда эта правда окончательно утвердилась в ее сердце, слезы, которые она едва удержала ранее, снова хлынули из глаз. Астрид уронила горшок, положила голову на кровать и заплакала.

— oOo~

Позже в тот же день, когда Астрид почувствовала себя лучше и взяла себя в руки, она впервые вошла в большой зал. Он очень отличался от больших залов Гетланда, Карлсы или любого другого дома, это не было длинным уютным зданием, заполненным людьми и животными. Зал был даже просторнее, чем зал в эстландском замке, и казался ей холодным и суровым, несмотря на огромные костры и гирлянды темной зелени, длинные столы, заваленные яствами и окруженные красивыми людьми в красивых одеждах.

Под руку с Леофриком, одетая в новое платье из тяжелого рубиново-красного шелка, без кожаного корсета, но все же с бриджами и сапогами, скрытыми под ним, она держала спину прямо и голову — высоко поднятой. Целая армия богато одетых мужчин и женщин стояла и смотрела, как она идет через зал к его более высокой части, похожей на помост, где был приготовлен меньший и гораздо более величественный стол. Она стоял лицом к остальной части зала.

Астрид видела, что многие из этих людей шепчутся и стараются это скрыть. Она знала, что была источником непристойных сплетен — диким существом, которое присвоил и которого приручил сын короля. Она была чужда всем их обычаям — дикарь, зверь, монстр, которого пытали в темнице, а теперь он был одет в шелка и рубины и шел к королевскому столу под руку с принцем.

Теперь она хорошо владела языком и с каждым днем все лучше. Она знала достаточно слов, чтобы понять сказанное. Поэтому она улыбнулась, когда Леофрик подвел ее к стулу, и принялась искать лица тех, чье осуждение не было так хорошо скрыто. Она постаралась встретиться с ними взглядом и удержать его. Все отвели глаза.

Заиграла музыка — струны, без ритма и мелодии, переливы, которые звучали для нее как плач кошек.

У стола уже стояли Эдрик, друг Леофрика Дунстан и его молодая жена Уинифред. Астрид нравился Эдрик, и он, казалось, принял ее. Он терпеливо беседовал с ней и помогал ее обучению.

Она несколько раз встречалась с другом Леофрика и его женой, но не знала их хорошо. Дунстан произвел на нее хорошее впечатление — он был красив и обладал хорошим чувством юмора. Его жена всегда молчала. Как и многие богатые женщины здесь, она, казалось, умела только носить одежду.

Астрид не очень хорошо умела носить одежду. Лиф платья совсем не позволял дышать, а руки были почти привязаны к бокам. И голова у нее от всех этих булавок чесалась.

Эльфледа настояла на том, чтобы вплести ей в волосы темные листья и рубины. Астрид подумала, что это глупо, и уступила только потому, что ее новая подруга казалась очень настойчивой, но теперь увидела, что все женщины были одеты и украшены так же.

У стола стоял епископ. Леофрик подготовил ее к встрече с ним, настояв на том, что в этот день необходимо и его присутствие. Поэтому Астрид решила, что будет держаться на другом конце стола и не вонзит свой кинжал ему в глаз на их пиру, перед людьми короля. Но она не станет терпеть его.

Астрид пристально смотрела на священника, пока он не отвел взгляд.

Музыка изменилась, стала более торжественной, и в комнату вошел отец Леофрика, одетый в замысловатый камзол поверх бриджей и дублета, с высокой короной на голове. Леофрик и Эдрик тоже носили короны, но, хотя и были одеты элегантно, плащи из золотых нитей и пятнистого белого меха не носили.

По всему залу женщины и мужчины преклонили колени. Даже Леофрик и Эдрик. Леофрик легонько потянул ее за рукав, и Астрид попыталась сделать то, что должна.

Эльфледа пыталась научить ее этому реверансу, но это оказалось сложнее, чем она думала. От мужчин требовалось лишь опуститься на одно колено. Это она могла бы сделать — не по своей воле, но, по крайней мере, с некоторой грацией. Но женщин заставляли крутить ногами и чуть ли не сидеть на них.

Это было выше ее сил, она пошатнулась и упала бы, если бы не поддерживающая рука Леофрика.

Король заговорил, приветствуя всех за трапезой, а епископ, одетый в золото, почти такой же величественный, как и король, заговорил об их боге. Затем, наконец, король сел, и все остальные тоже.

У этих людей было так много способов показывать превосходство над всеми кроме мертвого, но не мертвого, сына и его собственного отца, висящего на кресте. Все искали, перед кем бы унизиться.

Она никогда не поймет.

Когда подали еду, живот Астрид скрутило от запаха мяса, и она положила на него руку, будто могла успокоить.

Леофрик сразу это заметил и положил свою руку поверх ее руки, лежавшей на столе. Он ничего не сказал, только поглядел на нее. Астрид нашла в себе силы улыбнуться; ей не хотелось сейчас думать о том, что происходило внутри, только не когда она была в жестком платье, а на нее смотрело столько народу.

— Ты в порядке, дитя?

Голос принадлежал королю, и Леофрик повернул голову так быстро, что волосы его взметнулись. Астрид наклонила голову, чтобы посмотреть на короля. Он никогда еще не обращался к ней так.

— Ja. — Она вспомнила, чему ее учили, и добавила: — Ваше Величество.

В этот момент служанка положила ей на тарелку какое-то темное мясо и полила его соусом, и Астрид стало совсем нехорошо. Она вцепилась в стол и заставила свои органы вернуться на свои места.

Когда ей это удалось, она снова посмотрела на короля.

— Хорошо, сир.

Король улыбнулся. Он никогда раньше не улыбался ей. Он перевел взгляд на Леофрика. Астрид не могла видеть, что произошло между ними, но улыбка короля стала шире, и он снова обратил свое внимание на нее и вежливо кивнул.

Она поняла, что он только что все узнал.

Леофрик повернулся к ней, сияя, и на глазах у всех в зале поднял ее руку и поцеловал.

Похоже, она дала им всем то, что они хотели. Все были счастливы.

Если бы только она могла найти способ тоже почувствовать это счастье.

18

— Ребенок растет, ваша светлость, — Эльфледа протянула руку, словно собираясь погладить Леофрика по плечу, но вспомнила о разнице в их статусе и передумала. — Скоро она уже не будет так больна, а потом и вовсе поправится. Когда она почувствует, что в ней зашевелилась жизнь, она изменится. Вот увидите.

Леофрик печально вздохнул, глядя на дверь, которую только что закрыл. За ней осталась женщина, которую он любил с такой силой и глубиной, что иногда это пугало его. Внутри нее рос его ребенок, и вот уже несколько недель он заставлял ее страдать.

И она была так несчастна.

Он точно знал почему. Он бы все равно узнал, он понимал свою женщину, но Астрид была не из тех, кто кривит душой. Она была совершенно откровенна: она хотела быть той, кем была в своем мире. Она не знала, как быть кем-то в его мире. Она не знала, как быть матерью.

Она хотела быть воином. И она никогда не хотела детей.

Единственными женщинами, которых Леофрик знал и которые, казалось, не хотели иметь детей, были девки для утех, но у многих из них все же были дети. Он считал, что это заложено в женскую натуру: с грудью и чревом приходит желание питать жизнь.

Но даже если бы это не было естественным желанием, рождение детей вообще не было чем-то, что можно было выбирать, особенно в его положении. Королевские сыновья производили наследников. Это было целью их брачных союзов — наследники и альянсы.

Но ее мир был другим. В ее мире, казалось, женщины могли идти своим путем, как мужчины, и делать все, что хотели. Когда-то казалось ужасающе жестоким, что существует мир, где мужчины подвергают своих женщин такому риску, дают им в руки мечи и позволяют им стоять рядом с ними и сражаться.

Но теперь он знал Астрид, и такого сильного волевого воина было еще поискать.

Он одел бы ее в доспехи и дал бы ей меч, если бы мог. Но в его мире женщины не сражались. В его мире… который теперь был и всегда будет ее миром. Женщины здесь были матерями и супругами. Она была его избранницей, и она будет матерью его детей. Другого выбора просто не было.

Обессиленная женщина все еще лежала в постели за закрытой дверью, но если она проведет эти долгие месяцы в болезни, от нее может ничего не остаться, ни как от матери, ни как от воина, ни как от женщины, которую он любил.

— Я молюсь, чтобы ты оказалась права, Эльфледа.

— Вот увидите, ваша светлость. Вот увидите.

— оОо~

Король отложил свиток и кивнул на стул перед столом. Когда Леофрик уселся напротив, его отец заговорил:

— Ты клялся, что сможешь сделать ее одной из нас, Леофрик.

Леофрик точно знал, что у отца на уме, когда получил приказ явиться в покои, но осознание ненамного облегчало разговор.

— И я это сделаю. Я уже сделал. Она носит моего ребенка. Она обедала за королевским столом и в общем зале, и вела себя хорошо. Она знает наш язык и наши обычаи. Она сильно изменилась за эти месяцы.

— И все же она остается не спасенной. Она скоро располнеет от твоего ребенка, но ты не женился на ней. Даже крещения она не приняла. Вокруг вас и так много скандала. Сделай ее своей женой.

Астрид не соглашалась креститься, и они не могли пожениться, пока она не согласится. Он не мог жениться на язычнице. Но она не отказывалась от своих богов, а бог, которого представлял отец Франциск, был ей абсолютно противен. Она никогда не позволит епископу прикоснуться к ней — еще одно препятствие в вопросе о браке, если они смогут преодолеть препятствие крещения.

Леофрику не удалось найти аргумента, который мог бы убедить ее. По правде говоря, он был согласен с Астрид больше, чем признавал. Так и было: отец Франциск был отвратительным слугой своего бога и не внушал доверия.

Когда Леофрик не ответил, король продолжил:

— Ты обещал мне идейную победу над ее народом. Победу для Господа Бога нашего. Она должна быть крещена. Должна стать твоей женой. Приведи в этот род наследника, которого он не имеет, Леофрик. Я дал тебе свое одобрение и дал возможность действовать так, как ты хотел. Но время похоти и распущенности прошло. Сделай ее одной из нас.

— А если я не смогу?

— Она не первая женщина, которой придется лить у алтаря слезы и стоять на коленях без ее на то воли. Но если ты не сможешь заставить ее, ты забудешь о ней. Мы найдем тебе подходящую жену, а твою любовницу и бастарда отошлем подальше от двора.

Леофрик откинулся на спинку стула, разинув рот. В течение нескольких мгновений, пока до него дошел смысл слов отца, он мог только моргать.

— Я полагал, что ты не настолько безразличен к Астрид.

— Я не безразличен. Она прелестна, и я вижу, как она изменилась с тех пор, как я впервые увидел ее. Я восхищаюсь силой ее воли, — он улыбнулся. — Я думаю, Дреда была бы очарована ею.

Леофрик тоже улыбнулся, подумав о сестре.

— Она бы была. Она хотела стать пиратом.

Король грустно усмехнулся и вздохнул.

— Я признаю свою собственную вину в том, как с ней обращались. Из-за горя и неверных советов я забыл лицо бога.

Это было почти осуждение Франциска, и Леофрик тут же ухватился за него.

— Если бы Бог не был так тесно связан с епископом в ее сознании, я мог бы убедить ее, отец. Она презирает Франциска. Она помнит, что он наблюдал за всем, что с ней делали. Она помнит, как он улыбался и… — Леофрик замолчал, зная, что отец не поблагодарит его за то, что он облек в слова ужас Черных Стен.

Но Астрид подробно рассказала о своем отвращении к епископу, и его отцу нужно было знать.

— Он улыбался, тяжело дышал и трогал себя, отец. Вот что она видела, когда ее насиловали и пытали почти до смерти. То, что с ней сделали в Черных Стенах, возбуждало Франциска. Так, как не должно возбуждать священника и слугу Бога.

Лицо короля потемнело, желваки задергались от напряжения. Леофрик ждал, пока отец обретет самообладание.

— И я поверю обвинениям язычницы в адрес епископа этого королевства, человека, который много раз служил за святым престолом?

Леофрик ничего не ответил. Он просто выдержал взгляд отца и позволил этой выдержке быть достаточным ответом. Король хорошо знал Франциска. Епископ выдавал себя. Даже Леофрик, который проводил с Франциском не так много времени, видел это. Епископ Меркурии был человеком многих пороков, многих грехов.

Наконец король вздохнул.

— И что же я могу сделать?

Отец небесный уже дал им ответ, и Леофрик принял его с покорностью.

— Отправьте его в Рим, ваше Величество. В паломничество. Весна уже близко. Его не будет несколько месяцев. — Идея расцвела в его голове. — Может, он и не вернется. Может быть, его Святейшество оставит своего друга Франциска поблизости и назначит нового епископа. Если вы попросите.

Астрид хотела убить Франциска и считала это своим планом, но такой поступок закончился бы и ее смертью, независимо от того, была бы она замужем или нет. Выдворение Франциска из Меркурии решило множество проблем, и его отец тоже это знал.

— Франциск много лет был моим ближайшим советником, — задумчиво произнес отец.

— Да. И он культивировал власть все эти годы. Укреплял силу за пределами замка. Силу, которой он злоупотребляет. Отец, когда-то он был хорошим человеком, но теперь уже нет. — Леофрик знал: король не признавал недостатков того, кому доверял больше всего, но все же решил рискнуть. — Может быть, Рим вернет ему его добродетельность.

Король размышлял долго.

— Астрид откажется от своего сопротивления и присоединится к Вере, если епископ покинет нас?

Леофрик совсем не был в этом уверен. Для этого ей все еще требовалось отказаться от своих богов, и она цеплялась за них, как за спасательный круг. И, конечно, так оно и было. Мало того, что ее вера в них была последним, что она все еще хранила в себе, но они были ее богами. При всем скептицизме Леофрика по отношению к таким людям, как Франциск, и при всех его собственных грехах, он не мог себе представить, что откажется от веры в Господа.

— Да, откажется, — заверил он отца.

— оОо~

Когда он вернулся, Астрид спала. В последнее время она спала большую часть каждого дня. Взволнованный и расстроенный, Леофрик поцеловал ее в лоб и оставил отдыхать.

Но ему покой пока был недоступен. Он не мог решить, решил ли он свою дилемму с отцом или только усугубил ее. И он отправился на поиски Дунстана. Ему хотелось прокатиться верхом и поговорить со своим другом.

Зима, более чем обычно полная серых туманов и проливных дождей, отступила, оставив после себя взъерошенный, но яркий мир. На деревьях появились нежные молодые листья, и сквозь них уже пробивалось водянистое солнце. Это был хороший день для долгой поездки.

Ни один из двоих мужчин не был особенно разговорчив в этот день, поэтому они ехали почти молча, сосредоточившись вместо этого на том, чтобы пустить лошадей быстрым ходом — не шагом, но и не бегом. Как всегда, когда он был верхом, напряжение начало покидать Леофрика, и тело сосредоточилось на том, чтобы найти с конем единый ритм.

Они уехали далеко за пределы замка, в деревню, и остановились у скромной придорожной гостиницы. Оба были одеты для долгой прогулки верхом и выглядели обычными путниками из числа знатных особ. Устроились поудобнее за угловым столиком, где никто не мог подглядывать им через плечо, и заказали эль и сытную похлебку с ржаным хлебом.

Они почти молчали, пока пили принесенный эль, обмениваясь лишь комментариями о погоде, поездке и месте, где остановились. Но, когда на столе появился ужин, а с ним — вторая кружка эля, Дунстан осушил ее залпом, поставил на стол и громко застонал.

— Господь свидетель, мне нужен был этот день.

— Да, и мне. — Леофрик поднял свою кружку, и Дунстан стукнул по ней своей.

— Вы и я, ваша светлость, кажется, запутались. Вы не можете заставить женщину, которая носит вашего ребенка, выйти за вас замуж, а я не могу заставить женщину, на которой женился, родить ребенка мне. Где-то между всем этим должен быть образец настоящего мужчины.

Леофрик усмехнулся. Дунстан был женат уже несколько месяцев, но с первой брачной ночи ему было отказано в супружеском долге. Не отказано, если точно. Но слезы испуганной жены тоже не способствовали страсти.

Леофрик прожевал ломоть хлеба, пропитанный мясным соусом.

— Так и не вышло?

Его друг закатил глаза.

— Она невосприимчива к моим чарам, а я не могу заставить рыдающего ребенка спать со мной. Она не хочет пить вина, поэтому я не могу сделать ее более податливой. Я уже даже сдался и предложил ей самой сделать все, как она хочет, но она ужасается при одной мысли об этом. Она только и делает, что плачет, молится, заказывает одежду и драгоценности. Она оставит меня без гроша раньше, чем родит мне ребенка.

— Ты женился на единственной женщине в королевстве, которая тебя не хочет, — засмеялся Леофрик, качая головой. — Разве мать не приходила поговорить с ней?

Дунстан с театральным стуком уронил голову на стол и поднял глаза.

— Да, она приходила, и все, чего добилась своим разговором, — еще больше слез и тоски по дому. И еще больше молитв. Тебе повезло, мой друг. У тебя может не быть жены, но в твоей постели есть женщина, которая желает тебя и уже носит твоего ребенка.

При мысли об Астрид, лежащей в его постели, Леофрик почувствовал возбуждение. За несколько месяцев, прошедших с тех пор, как он забрал ее из Черных Стен, ее тело вернуло былую стать и немного мышц. Теперь, с тех пор, как ребенок начал менять ее фигуру, Астрид приобретала женственные очертания и мягкость, которыми наслаждались его руки и губы.

Он поерзал на скамье и отхлебнул большой глоток эля.

— Ты же знаешь, что мне нужен этот брак.

— Да, я знаю. Прогресса нет?

— Она выйдет за меня замуж. Но креститься не будет. — Дунстан знал это; Леофрик уже не в первый раз рассказывал ему о проблеме с Астрид.

— А одно без другого невозможно.

— Нет, но… — он огляделся, чтобы убедиться, что поблизости нет чужих ушей. Жена трактирщика встретилась с ним взглядом и спросила, не нужно ли им чего. Он покачал головой, она кивнула и продолжила свою работу. — Сегодня я говорил с королем.

Брови Дунстана поползли вверх, и он поставил кружку на исцарапанный стол.

— И что?

Леофрик снова огляделся, стараясь не выглядеть человеком, у которого есть тайна.

— Я думаю, он пошлет епископа в Рим. Может быть, навсегда.

У Дунстана отвисла челюсть.

— Правда?

— Да, я так думаю.

— И как же тебе удалось совершить такое чудо?

Леофрик пододвинулся на скамье, поближе к столу, и Дунстан тоже. Между ними витал пряный аромат недоеденного мяса.

— Король сам подал мне эту идею, когда потребовал, чтобы я привел Астрид. Астрид не подпускает к себе епископа, и мой отец прекрасно знает почему. Я рассказал ему подробности о пребывании в Черных Стенах, которыми она поделилась со мной — и нет, я не стану делиться ими с тобой. Но Франциск — отвратительный претендент на благочестие, и я думаю, что сегодня король полностью осознал это.

— Ну, мы оба знаем, что епископ живет не совсем так, как требует от своей паствы.

— Да, знаем.

— И ты думаешь, если Франциск покинет королевство, Астрид откажется от своих богов?

Энтузиазм, с которым Леофрик говорил об отъезде священника, поутих после вопроса Дунстана.

— Не знаю, — честно ответил он. — Она не находит особой привлекательности в нашем.

— А должна?

Леофрик склонил голову набок.

— Что ты имеешь в виду?

Их кружки были пусты, и Дунстан жестом подозвал жену трактирщика. Она, в свою очередь, помахала кому-то еще, кто стоял за стеной.

К столу подошла пышнотелая молодая женщина с копной огненных кудрей, неся кувшин с элем, — похоже, дочь трактирщика. Она одарила Дунстана кошачьей улыбкой и низко наклонилась, чтобы наполнить его кружку, демонстрируя широкую ложбинку между грудями, едва не вывалившимися из лифа нескромного платья.

Леофрику досталось такое же зрелище, когда она наполнила его кружку, но на него это почти не подействовало. Однако Дунстан, казалось, испытывал настоящую боль.

Когда девушка отошла, развязно покачивая бедрами при каждом шаге, Дунстан застонал.

— Мы должны были захватить и вторую дикарку. По одной на каждого из нас.

Леофрик не нашел ничего смешного в шутке друга.

— Ты так раньше не считал.

Дунстан поморгал.

— А. Разрешите мне сказать ересь, ваша светлость?

Любопытствуя, не особенно заботясь о грехе и понимая, что вопрос был задан, по крайней мере частично, с иронией, Леофрик кивнул.

— Неужели она действительно должна отказаться от своих богов? Так много из того, что мы делаем при дворе, — это притворство. Видимость. Мы с тобой знаем это так же хорошо, как и большинство — не так давно, если бы мы признались во всем, что сделали за неделю, мы бы до конца жизни лишились возможности грешить. Мы бы стояли на коленях весь день, каждый день в наказание. Даже твой отец понимает это, иначе он не стал бы закрывать глаза на твои отношения с Астрид. Если не Франциск, а другой священник опустит ее в воду, позволит ли она себе просто искупаться?

— Дать клятву и не иметь ее в виду?

— Ты действительно полон раскаяния за каждую горничную и кухарку, которых склонил к близости? За каждую шлюху, с которой спал? За все азартные игры, в которые играл? Я ни в чем не раскаиваюсь. И все же мы произносим эти слова. Мы совершаем покаяние. И мы выходим из церкви и делаем это снова, — он усмехнулся. — Ну, делали. Слова — это не наша вера. Они — видимость веры. Это представление для других.

— Ты — циник, мой друг.

— А ты — нет? Разве Астрид не цинична по отношению к нашей вере? Если она согласилась бы на это представление, она могла бы продолжать верить в то, во что хочет. Разве ты был бы против?

Он любил Астрид такой, какая она есть. Он дал бы ей меч и щит, если бы мог… Нет, он дал бы ей топор. Это было ее оружие. Ее боги интриговали его. Их было так много, и они так сильно отличались от его единственного Господа.

— Нет, не был бы.

— Тогда вот тебе и решение. Не пытайся убедить ее отказаться от своей веры и принять ту, которую она ненавидит. Уговори ее принять ванну и сказать несколько слов на языке, который ей все равно незнаком.

Даст ли Астрид клятву, зная, что это ложь? Возможно, это был выход. Он кивнул, обдумывая вопрос.

Дунстан рассмеялся.

— Вот твоя проблема и решена. А мне нужна женщина, — он сжал свой пах. — Еще немного — и он сгниет от безделья.

Усмехнувшись, Леофрик махнул рукой, отпуская своего друга. Он уселся поудобнее и заказал еще кружку эля.

Сделает ли это Астрид? Сделает ли ложь все проще?

— оОо~

Когда в сумерках он вошел в комнату, Астрид не спала, сидела за столом у окна и равнодушно ковырялась в мясном пироге. Когда он закрыл дверь, она отложила ложку и пронаблюдала, как он идет к ней через комнату.

Леофрик поцеловал Астрид в щеку, и она одарила его слабой улыбкой, которая ему не понравилась. Она отлично умела скрывать свои эмоции и притворяться — что могло серьезно осложнить претворение идеи Дунстана в жизнь. А идея прочно засела в мыслях Леофрика. Это было бы хорошее, лучшее из возможных решение проблемы.

Астрид едва притронулась к ужину, и по виду пирога Леофрик мог сказать, что тот остыл. Он придвинул стул поближе к ней и сел.

— Ты должна поесть, любовь моя. Ты не поправишься, если будешь морить себя голодом.

Она сморщила нос.

— Запах отвратительный, — указывая на маленькую пустую тарелку, она добавила: — Я ела хлеб с… фруктовым супом?

— Джем?

— Ja. Жем. Я это ела.

Но этого было недостаточно. В последнее время она питалась хлебом и молоком, но Эльфледа настаивала, что ей нужно мясо. Но у них уже была ссора из-за еды. Леофрик не хотел начинать вторую.

— Астрид, мы должны поговорить.

Ее глаза сузились, превратившись в узкие лезвия, сверкающие синие линии меж длинных светлых ресниц.

— Никаких разговоров о епископе. Больше не надо.

— А если у меня есть решение?

— Что такое «решение»?

Он подумал, как бы объяснить это слово.

— Способ… выход из ситуации.

Она нахмурилась. Он попробовал еще раз.

— Способ сделать так, чтобы проблема ушла.

— А. Ja?

— Ja — да. Возможно. Ты будешь слушать?

Она кивнула.

Он взял ее руки в свои. Ее руки не были прекрасными; они показывали, как она прожила свою жизнь. У знатных женщин были мягкие, бледные, вялые руки; это был признак богатства и статуса — руки, которые не знали работы. Держать руку аристократки было все равно что держать дохлую рыбу. Руки Астрид знали топор и щит, и каждая битва, казалось, отражалась на них. Они были покрыты шрамами, грубыми и более темными на костяшках. Ногти у нее были острые и плоские. Держать ее за руки было все равно, что держать саму жизнь.

Люди при дворе часто говорили, что Астрид была бы потрясающе красивой женщиной, если бы не все ее шрамы. Леофрик думал, что она была потрясающе красивой женщиной именно из-за них.

— Многое из того, что происходит при дворе, делается для вида. Понимаешь, что я имею в виду?

Она внимательно посмотрела на него.

— Ты хочешь сказать, что люди — это два лица. Одно, красивое, они носят для короля, но настоящие их лица уродливы.

Он был поражен. Ее понимание не только их языка, но и их идей было метким, даже если ее речь была не совсем беглой.

— Да. При дворе главное — поступать и выглядеть красиво.

Ее ответом было насмешливое фырканье.

— Подожди. Возможно, это сработает для нас. Ты любишь меня, Астрид?

Теперь она что-то заподозрила.

— Почему?

— Любишь?

— Ja. Я люблю тебя.

Она редко говорила это, а когда говорила, слова казались более чуждыми ей, чем любые другие, но он верил, что это правда. Иначе она бы их не произнесла.

Что также усложняло его план. Ложь не давалась ей так легко.

— А я тебя. Ты будешь моей женой?

Она нахмурилась и нахмурилась.

— Никакого епископа.

— Если бы не это, ты стала бы моей женой?

Он удивился, когда она нахмурилась. Она пристально смотрела на него, заглянула в его глаза.

— Нет, — она сделала жест, который он не уловил, — нет воды?

А, крещение. Настало время для самой трудной части этой дискуссии. Но сначала он хотел получить ответ на свой вопрос.

— Если бы между нами не было всего этого, ты бы вышла за меня замуж?

Ободренный ее легким колебанием, он двинулся дальше.

— Астрид, ты бы согласилась креститься, если бы тебе не пришлось менять то, во что ты веришь?

— Не понимаю.

Как бы хорошо она ни улавливала его намерения, иногда донести важные вещи словами, которые она могла понять, казалось почти невозможно.

— Ты бы смогла сказать эти слова для вида и сохранить при этом веру в своих богов?

— Поклясться во лжи?

— Да.

— Если врать так легко, откуда ты знаешь, когда слово — правда?

Отличный вопрос, но у него был ответ.

— Доверие. Ты знаешь правду о тех, кому доверяешь, и веришь их словам.

Астрид встала, отошла к дальнему окну и уставилась в сгущающуюся темноту. Леофрик остался на месте и ждал, что она скажет или сделает.

— Ты забираешь у меня все. Дом. Свободу. Силу. Теперь еще и правду.

Ее слова с таким же успехом могли быть осколками стекла, так глубоко они ранили.

— Не я, Астрид.

— Отец. То же, что и сын.

Леофрик встал и подошел к ней, но когда Астрид скрестила руки на груди, он не прикоснулся к ней.

— Я хочу оставить тебе то, что могу оставить. Прошлое нельзя отменить, каким бы несправедливым оно ни было. Теперь это твой дом. Ты свободна. Ты жива, и ты со мной. И, Астрид, есть и другие способы быть сильной. Не только война. Здешние женщины тоже сильны, хотя и не владеют оружием. Моя мать была одним из самых сильных людей, которых я когда-либо знал, и она была нежной. Ты погрязла в своей ненависти. Мне это кажется слабостью. Нужна воля и сила, чтобы отпустить месть. Прощение — это сила.

Он разжал ее руки и притянул к себе. Астрид не сопротивлялась ему, хотя выражение ее лица едва ли можно было назвать радостным.

— Скажи эти слова, любовь моя. Ты сможешь сохранить своих богов. Они мне нравятся. Между нами всегда будет доверие и правда, и это все, что имеет значение. Мой отец отошлет Франциска, и он никогда не вернется, если ты скажешь эти слова и устроишь представление для народа.

— Он уйдет?

— Он уедет, да.

— Если я совру.

— Разве у тебя есть другой выбор?

Она долго думала, глядя на его грудь. Он держал ее в объятьях и ждал. Наконец Астрид глубоко вздохнула: он почувствовал, как приподнялась и опустилась ее грудь.

— Выбора нет, — пробормотала она. — Никакого.

ЧАСТЬ 6. НАСТОЙЧИВОСТЬ

Каждый раз терпя поражение, мы чему-то учимся. Из поражений соткан путь к победе.

19

До своей собственной Астрид участвовала только в двух свадьбах: Бренны Ока Бога и Вали Грозового Волка в Эстляндии и Леифа и Ольги в Гетланде. И та, и другая проходила по традициям ее народа, и она понимала назначение каждой ее части.

Здесь же помимо крещения, совершенного в ручье возле замка, когда Астрид, одетая в платье, похожее на тяжелую ночную сорочку, погрузилась в воду в сопровождении почти незнакомого священника, все казалось пустым, по крайней мере, для людей, вступающих в брак. Леофрик сказал ей, что церемония будет проходить в основном на другом языке, и что большую ее часть они будут стоять на коленях и слушать.

Преклонить колени перед священником. Поклясться пустыми клятвами их богу. Снова.

Если бы она могла дать клятву только Леофрику, она смогла бы сказать правду. Она любила его. Он был всем в этом мире, что имело для нее смысл. Она будто летала, когда он был рядом. В его объятиях она узнала себя.

Все, чем она была сейчас, было создано благодаря ему.

В день их свадьбы, в комнате, которая больше не будет принадлежать ей, пока Эльфледа заплетала ее волосы в искусные косы, Астрид смотрела в зеркало и пыталась узнать женщину, которой она стала.

Мать. Герцогиня. Женщина в шелках, драгоценностях и лени. Женщина, которая носила шрамы на теле, в сердце и в душе. Все одновременно.

Стоя позади нее, Эльфледа похлопала ее по плечу и, наклонившись, ласково улыбнулась в зеркало.

— Ну вот. Ты просто прелесть. Вставай, милая, и давай наденем это платье. Будем молиться, чтобы ты не поправилась снова с момента последней примерки.

Астрид встала и провела руками по груди и животу, ладони скользнули по мягкому льну нижнего белья. Хотя у нее еще не набух живот, ее тело менялось вместе с ребенком, растущим внутри нее — и делало это почти ежедневно вот уже две недели. Пока изменения коснулись только ее груди и бедер, которые стали больше и округлее. Увеличивались они, правда, как назло в то время, когда очередное платье уже было готово.

Астрид без конца изводила швей.

Были и другие изменения, хотя и не в размере. Прикосновения — ее кожа ощущалась по-другому. Такая чувствительная везде, и особенно в самых нежных местах. Об этих переменах знал только Леофрик.

В одном месте еще ничего не изменилось: в ее сердце. Или, возможно, это был ее разум. Она не чувствовала ничего к ребенку, который рос внутри нее. Изнурительное недомогание уступило место равнодушному оцепенению. Когда она была вдали от Леофрика, самым сильным чувством, которое она испытывала к своему ребенку, да и то редко, было любопытство. Неужели именно так чувствовала себя ее мать, когда была беременна ею?

Если так, неудивительно, что Астрид не получила от нее почти ничего.

Когда Леофрик был с ней, она все-таки ощущала к ребенку что-то теплое, настоящее. В своей любви к Леофрику, в его любви к ней, в его преданности и восхищении жизнью внутри нее она чувствовала что-то похожее на надежду. Видя его счастливым, она чувствовала облегчение. И тоже хотела быть счастлива.

Возможно, любовь к Леофрику породит в ней и любовь к ребенку.

Астрид вздохнула, и Эльфледа заворчала у нее за спиной.

— Успокойся, дорогая, — и туго затянула шнуровку платья.

Платье сидело как надо. В нем было неудобно и неловко, но оно был прекрасно, а у женщин здесь было только две роли: красота и воспитание. Астрид не могла сравниться по красоте с окружавшими ее женщинами, но она могла носить красивое платье.

Оно было красивым, даже на ее скептический взгляд. Сшитое из шелка самого бледно-голубого цвета, который она когда-либо видела, и самого кремового белого, оно плотно облегало ее грудь, а затем грациозно спадало к полу, чтобы растечься у ее ног и протянуться шлейфом позади. Вырез декольте был широким, почти доходя до плеч, а рукава из двух составных частей облегали ее руки до самых ладоней и расходились, обрамляя руки наподобие крыльев. Вырез, лиф и рукава были оторочены широкой, замысловатой строчкой из серебряных нитей, плетеный пояс из серебряных нитей обвивал талию Астрид и бедра, а потом спускался по всей длине платья спереди.

В вырезе платья было видно несколько ее шрамов, большинство из которых были следами ран, полученных в черном месте. Швеи были встревожены и смущены тем, что увидели. Они кланялись, суетились и обещали новый покрой, который скроет шрамы.

Но Астрид не хотела их прятать. Она вышла бы замуж совсем голая, если бы знала, что свадьба состоится. Ни один из ее шрамов не был ее позором. Они были либо знаками чести, заслуженной в битве, либо позором короля, обрушившимся на нее в черном месте. Она носила их, как та, что выжила.

Она будет носить и эти струящиеся шелка как знак.

Под таким платьем не было места для бриджей и сапог. Астрид подняла одну за другой ноги и позволила одной из своих служанок помочь ей надеть легкие туфли из светлой кожи.

Когда она оделась, Эльфледа отступила назад и окинула ее критическим взглядом. Потом захлопала в ладоши.

— Ах, ты прелестна, милая. Настоящая герцогиня. В следующий раз, когда мы встретимся, я уже буду называть тебя на вы и присяду перед тобой в реверансе.

Эта мысль ужаснула Астрид.

— Нет, Эльфледа.

— Да. Ты станешь Ее королевским высочеством, герцогиней Оренширской, и тебе будут оказаны все почести, которые полагаются.

Резкий стук в дверь прервал протест Астрид. Эльфледа пошла открывать дверь. Сделав это, она присела в реверансе, более глубоком, чем Астрид когда-либо видела, и склонила голову.

— Ваше величество.

Дверь широко распахнулась, и на пороге появился сам король, облаченный в сверкающие одежды. Три девушки, которые помогали Астрид и Эльфледе с приготовлениями, упали на пол.

Астрид тоже присела в реверансе, хотя и не так таком изящном, как Эльфледа. Ей еще предстояло отточить это движение. Она склонила голову.

— Так, очень хорошо. Ты очень хороша. — Все встали и вернулись к работе, стараясь не смотреть на короля. Он подошел прямо к Астрид с улыбкой на лице. — Я пришел проводить тебя в часовню, если ты примешь мою руку.

Шепот, разнесшийся по комнате, сказал Астрид, что предложение короля было в высшей степени необычным и большой честью.

Леофрик говорил ей о силе прощения. Он дал ей понять, что, возможно, она может быть сильной по-другому. Если так, то она не набралась сил, чтобы простить короля. Он обязал ее терпеть самые ужасные муки ежедневно, неделя за неделю — пытку ради пытки. Ему не нужна была информация. Он не взял других пленников. Он хотел только ее боли. Особенно ее боли. Только ее. Без всякой причины. Она не могла этого понять, а значит, и простить.

Но он был отцом Леофрика и правителем этого королевства. Ему принадлежала ее жизнь, и от этого не избавиться. Поэтому она приняла его присутствие и научилась выносить. И король относился к ней по-доброму с тех пор, как Леофрик сделал ее своей, особенно с тех пор, как она забеременела. Астрид не собиралась рассказывать ему о своем прощении, но в ее намерениях сохранить ненависть к нему в сердце на всю жизнь появилась крошечная трещина.

— Я приму.

Его улыбка на ее ответ была теплой, и она невольно почувствовала волнение.

— Во-первых, у меня есть для тебя подарок.

Он щелкнул пальцами, и в комнату вошел мальчик в церемониальной одежде, неся кожаную шкатулку на бархатной подушке. По кивку короля мальчик открыл крышку.

На мягком ложе из темного шелка лежал серебряный обруч из камней, сверкающих, как звезды, сотканные из молний. В центре обруча был голубой камень, более крупный, чем тот, что был в кольце, которое Леофрик подарил ей во время ритуала помолвки.

Корона. Король дарил ей корону.

— Это Диадема Эбби. Моей бабушки. Твое кольцо тоже когда-то принадлежало ей. — Он поднял диадему с шелкового ложа. — Теперь ты присоединишься к нашей семье, Астрид с Севера. Ты носишь нашего наследника. Для меня было бы честью, если бы ты надела эти фамильные драгоценности, когда станешь женой моего сына перед Господом, и если бы ты приняла их в дар.

Астрид кивнула, и он водрузил корону ей на голову. Он предложил ей руку, она приняла ее, и король Меркурии повел ее через замок в часовню, где она должна была обвенчаться с его сыном перед его богом.

— оОо~

Длинная полоса золотой ткани разделяла часовню надвое. Все скамейки — для них было какое-то слово, но Астрид не могла его вспомнить — были заполнены людьми в богатых одеждах, и все эти люди сидели и смотрели на нее. В самом конце, отдельно от остальных, стояли слуги замка, которых она знала: Эльфледа, Оди и другие. Эльфледа улыбнулась и ободряюще кивнула.

Остановившись в начале прохода, король поднес руку Астрид к губам, а затем отпустил ее и пошел один по золотому проходу к алтарю. Когда он проходил мимо, по толпе прокатилась волна: люди кланялись и делали реверансы своему королю. Потом все снова выпрямились и уставились на нее.

Она стояла одна и чувствовала себя маленькой и слабой. На другом конце длинного прохода был Леофрик — она видела его, стоящего во весь рост, одетого в темные кожаные штаны и темный камзол, носящего на плечах плащ из золотой и голубой парчи, отороченный мехом. Он тоже надел корону, гораздо более высокую и изысканную, чем та, что была на ее голове, но более маленькую и более простую, чем у отца или брата.

Он улыбался ей.

Но она не могла пошевелиться. Между ними были все эти люди, которых она не понимала, люди, которые считали ее в лучшем случае дикаркой, а в худшем — животным, люди, которые шептались, шутили и надеялись, что она сделает что-то достойное насмешки. Она ненавидела себя за то, что ей придется пройти через них, чтобы добраться до единственного человека во всем этом мире, которому она доверяла.

Стоя там одна и не двигаясь, она слышала шепот толпы. Она уже давала им повод для насмешки.

Это называлось стыдом, так? Она отвергала стыд. Эти люди не могли заставить ее чувствовать стыд, она не могла этого допустить.

Как раз в тот момент, когда Астрид собралась с духом, чтобы сделать первый шаг — как нелепо, что ей нужно мужество, чтобы просто пройти по прямой, — друг Леофрика Дунстан поднялся со своего места в передней части часовни и направился по проходу прямо к ней. Его улыбка была яркой и лукаво-веселой, но адресованной не ей.

Подойдя к ней, он протянул ей локоть.

— Могу я проводить миледи к алтарю?

Это было похоже на спасение, каким бы глупым оно ни было, и она была рада этому.

— Ja. Спасибо. — Она взяла его под руку и пошла, выпрямив спину и расправив плечи, по золотому проходу.

У алтаря Леофрик протянул руку, и Дунстан вложил в нее руку Астрид. Потом он отступил назад, и остались только Астрид и мужчина, которого она любила. Она даже не заметила нового епископа.

— Ты прекрасна, — пробормотал Леофрик, подводя ее к перилам, обитым шелком. — Ты будешь счастлива, любовь моя. Клянусь.

Держа его руку в своей, Астрид почти поверила в это.

— оОо~

Той же ночью, раздевшись до бриджей, Леофрик расстегнул шнуровку на спине платья Астрид. Только сначала запер дверь от вторжения гуляк. Все-таки было что-то общее у их людей: веселье после свадьбы, а затем шутливые попытки вломиться в супружескую спальню

Слуга забрал их короны и плащ Леофрика, и он, не теряя времени, сбросил большую часть своей одежды и пошел за своей женой.

Они находились в комнате самого Леофрика, в месте, которого Астрид никогда прежде не видела. Это была целая анфилада огромных комнат, каждая из которых была намного больше, чем комната, в которой Астрид жила до этого. Кровать представляла собой гигантское сооружение, задрапированное тяжелой черно-красной тканью. Она была так высоко от пола, что к ней вели ступеньки. Камин напротив кровати был достаточно высоким, чтобы Астрид могла в нем встать во весь рост.

Стол был заставлен роскошными яствами и винами; казалось, они могли бы оставаться здесь несколько недель и не переживать из-за еды и питья.

Теперь у Астрид были и свои комнаты, примыкающие к его. И у них обоих были личные покои, в которых могла бы разместиться половина жителей Гетланда.

Когда Леофрик расстегнул платье и стянул с ее плеч, она поочередно опустила руки, все еще занятая поиском тех неудобных булавок, что удерживали ее косы и украшения. Наконец, распустив волосы, Астрид помогла Леофрику спустить платье ниже, и ткань растеклась по полу.

— Ты была великолепна сегодня, — промурлыкал Леофрик, убирая волосы Астрид в сторону. Он прижался лицом к ее шее и провел бородой по ее коже. — Спасибо.

Она вздохнула и повернулась в его объятиях, скользнув руками в его волосы, позволяя прохладному шелку его волос обвиться вокруг ее пальцев.

— Теперь я твоя.

— А я — твой. — Он отстранился, и ее руки легли на его обнаженную грудь. — Ты сделала меня счастливым, Астрид. Я помогу тебе найти твое собственное счастье. Клянусь.

— Между нами доверие и правда, ja?

— Всегда.

День оказался не таким ужасным, как Астрид ожидала. В отличие от крещения, слова, которые ей пришлось произнести у алтаря, были в основном о Леофрике, и эти слова были правдой. Она закрыла свой разум от слов о его боге. Это было намного легче, чем когда она клялась любить бога, который не был ее собственным богом и никогда не будет.

Остальная часть ритуала была произнесена на языке, далеком от ее понимания, и не требовала от нее ничего, кроме присутствия, поэтому она отвлеклась и стала разглядывать мужчину рядом с собой. Красивого мужчину. Хорошего человека. Любовника. Единственного, к кому она когда-либо испытывала чувства.

Она бы все равно выбрала его, если бы могла выбирать.

Потом были пир и праздник, и Астрид наслаждалась и радовалась. В основе ее радости лежала одна простая истина: она любит этого мужчину, и теперь они по-настоящему связаны. В этом было нечто большее, чем безопасность. Была уверенность. Твердая почва под ногами в этом чуждом мире, сквозь который она шла, спотыкаясь.

— Я счастлива с тобой, — сказала она и, наклонив голову, поцеловала его в грудь, в то место, где было сердце.

Его руки обхватили ее лицо, и он приподнял ее голову. Заглянул ей в глаза.

— Ты счастлива, любовь моя?

— Ja. С тобой.

— Я рад. И дам тебе еще больше счастья.

Он наклонился и поцеловал ее, крепко прижимая к себе, заключая в объятия, и Астрид почувствовала, как ее тело и разум покинуло все — кроме него. Так было всегда — в его объятиях она принадлежала ему. Она была дома и чувствовала себя собой.

Если бы она могла оставаться такой, закрытой от всего остального мира, только с ним, то могла бы вообразить, что она — та женщина, которой должна быть.

Его губы оторвались от ее губ и двинулись вдоль ее подбородка, оставляя на коже легкое покалывание. Астрид вздохнула и выгнулась еще теснее, прижимая свое естество к его плоти, вдавливаясь в него через бриджи, разделяющие их тела.

Леофрик застонал и опустил руки ей на бедра.

— Я хочу отвезти тебя утром в нашу хижину, — прошептал он ей на ухо. — Поживем там несколько дней. Сможем поохотиться, побыть друг с другом, позаботиться о себе сами, чтобы нас не беспокоили. Наш собственный праздник.

Их единственная ночь в хижине была самой счастливой для Астрид. Если бы она могла жить там всегда, она бы жила. Астрид обхватила его голову руками и потянула назад, чтобы видеть его лицо.

— Правда?

— Да, правда. Мы можем взять карету.

— Нет, я поеду верхом!

О, одна только мысль об этой поездке, о ветре, бьющем в лицо, о ногах в стременах, о скачущем рядом Леофрике, о залитом солнцем лесе, сквозь который они помчатся!.. Астрид не собирается сидеть в этом ящике, который они называют каретами.

— Но ребенок. Астрид, ты должна думать о нем.

— Я здорова. Я езжу верхом. — Ее живот был еще небольшим. Он не помешает.

Леофрик снисходительно улыбнулся.

— Женщины не должны ездить верхом, когда носят ребенка, любовь моя.

Это было абсурдно.

— Я еще не большая. Я езжу верхом.

— Но…

Она топнула ногой.

— Ваши женщины бегут в кровать и плачут там от малейшего тычка. Мой народ силен. Женщины ездят верхом до тех пор, пока живот не станет слишком большим. У нас большие, сильные малыши. Я еду!

— Ты заставишь Эльфледу волноваться. И мой отец тоже будет беспокоиться.

Вместо того чтобы повторить свое требование еще раз, она выгнула бровь. Но она уже победила.

Он рассмеялся.

— Очень хорошо. Ты поедешь верхом — рядом со мной. Только тогда. — Его улыбка стала шире, он схватил ее и снова притянул к своему телу, прижимая к ней свою твердую плоть. — Если только ты не хочешь прокатиться на мне. Тогда ты можешь быть сверху.

Чувствуя себя свободнее и счастливее, чем когда-либо с тех пор, как они в последний раз были в хижине, Астрид рассмеялась.

— Господь всемогущий, какое наслаждение слышать этот звук, — сказал Леофрик. — Ты так редко смеешься. Но когда ты смеешься, я вижу наше будущее.

Выражение его лица стало сосредоточенным и серьезным, когда он развязал завязку на ее нижней рубашке.

— Сегодня я хочу, чтобы ты была снизу. Позволь мне ласкать тебя, моя жена. Ложись под меня и позволь мне дать тебе все удовольствие, которое я сумею. Позволь мне дать тебе наслаждение.

Астрид редко занималась любовью пассивно. Она любила схватки и любила побеждать. Но когда рука Леофрика скользнула по ее боку, и он подхватил ее на руки, чтобы обнять, она вспомнила, как ее несли вот так, из темноты, на свет, прочь от черного места, где она боролась со смертью, в мир, в котором она могла научиться жить.

Так что Астрид обвила руками его шею и поцеловала в щеку, уткнувшись носом в темную бороду. Это был импульсивный и нежный жест, но в этом не было ничего странного. Леофрик наклонил голову в ответ на ее прикосновение и крепче обнял ее, и она почувствовала, что доставила ему удовольствие.

— Я люблю тебя.

Ему понравились ее слова, улыбка стала почти сияющей.

— Я всегда буду любить тебя, Астрид с Севера.

Астрид с Севера. За последние недели она не раз слышала, как ее так называют, но впервые услышала это от Леофрика. Внезапно, находясь в его объятьях посреди своей великолепной спальни, Астрид поняла, что обрела имя — собственное имя, настоящее. Она отказалась от имени отца, чтобы найти свое собственное имя и славу — и теперь обрела его. Она была Астрид с Севера, и носила имя, которое имело смысл только здесь.

Теперь она тоже была герцогиней, но таков был титул Леофрика. Но имя Астрид с Севера принадлежало ей. Она пришла в этот мир как Дева-защитница. И вдруг ее осенило: каждый раз, когда эти люди называли ее дикаркой или зверем, монстром или варваром, они называли ее Девой-защитницей — просто в их языке не было этого слова. Слова для женщины, которую они боялись. Она была чем-то, что находилось за пределами их понимания, за пределами их языка, за пределами их способности осознать.

Поднимет ли она когда-нибудь снова топор или щит, Астрид не знала, но она всегда будет той, кем была. Она всегда будет Девой-защитницей.

Она понимала себя так, как они никогда не поймут, и теперь понимала и их тоже, с каждым днем все больше. Она могла теперь ходить среди них, она имела над ними власть, они кланялись ей, — это была победа.

Она победила.

Когда Леофрик забрался вместе с ней в их королевскую постель и уложил ее на толстые груды мягких шелковых покрывал, Астрид улыбнулась и растянулась под ним. Она позволит мужу ласкать себя и доверится ему, чтобы он доставил ей все удовольствие.

Должно быть, он видел, что она покорилась. Ее имя прозвучало в его устах, как молитва.

Встав на колени, он навис над ней, затем отстранился, чтобы, стоя на ступеньках и не отводя от нее взгляда, расстегнуть бриджи.

Желание захлестнуло Астрид при виде его тела. С того момента, как ее глаза снова привыкли к свету, им постоянно хотелось смотреть на него. Его вид успокаивал ее, даже когда ее собственный разум казался чужим и странным.

И его прикосновение… его прикосновение дало ей ощущение дома.

Хотя среди своего народа Леофрик считался высоким, ее народ посчитал бы его мужчиной среднего роста — на несколько дюймов выше Астрид, но не настолько, чтобы они не могли встретиться лицом к лицу. Ему не хватало словно высеченной из камня ширины плеч, которой обладали Леиф, Вали или Ульв. И все же он был прекрасен. У него было красивое лицо, темно-синие глаза, прямой нос, сильный лоб, обрамленный темными волосами, и коротко подстриженная темная борода. Губы у него были полные, а улыбка добрая и искренняя. Он был худощав и хорошо сложен: сильные плечи, узкие бедра, гладкие мускулы, перекатывающиеся под кожей. Легкие завитки темных волос покрывали его грудь и живот, ноги и предплечья.

И его возбужденная плоть гордо стояла перед ней. Ни один мужчина до Леофрика не доставлял ей такого удовольствия.

Увидев, куда устремлен ее взгляд, Леофрик усмехнулся и взял свою плоть в руку, мягко поглаживая. Астрид улыбнулась в ответ и потрогала себя, скользя пальцами по уже влажным складкам. Даже ее собственные прикосновения чувствовались сильнее, чем обычно, и она застонала и облизнула губы.

Леофрик зарычал, как зверь, и упал на кровать, оказавшись сверху и отталкивая руку Астрид, чтобы освободить место для своей. От прикосновения его больших, грубых пальцев Астрид ахнула и приподняла бедра. Она была рада ребенку хотя бы по этой причине — то, что она носила его, заставило ее хотеть Леофрика еще больше, сделало его прикосновения еще более чувственными.

— Сегодня я буду доставлять тебе удовольствие.

Он скользнул в нее пальцем, и Астрид закрыла глаза и на эту ночь отдала ему власть над своим телом.

Пока его палец исследовал ее, находя места внутри, которые заставляли ее стонать от желания, он осыпал ее поцелуями, покрывая ими шею, плечи, грудь, бока, живот… Каждый поцелуй был как молитва, мгновение преданности, мгновение наслаждения. Леофрик ласкал ее грудь, его палец — теперь уже пальцы — погружался в нее, и Астрид металась на кровати. Горячие заряды неуправляемых ощущений пульсировали в ней и заставляли извиваться. Она обхватила его голову руками и прижала к себе, ее пальцы сжали его волосы.

Снова и снова он подводил ее к пропасти финала, и снова и снова тянул назад, замедляя движения и смягчая прикосновения губ, пока она не приходила в себя. И вот уже Астрид стонала, практически рычала от неистовой страсти, не могла дышать, не могла думать ни о чем, кроме своего отчаянного желания — и вдруг его пальцы вышли из нее, заставив закричать в знак протеста.

Она попыталась схватить его за руку и вернуть обратно, но Леофрик только усмехнулся.

— Закрой глаза, любимая, — сказал он. — Успокойся и позволь мне вести тебя.

Сделав то, что он ей велел, Астрид почувствовала его бороду между ног, а затем его язык у себя внутри. Она едва успела обхватить его голову руками — и почти сразу пришла к финишу, потрясенная силой экстаза, и еще больше — звуком, вырвавшимся из ее рта. Она кричала. Кричала. И кричала до тех пор, пока волны экстаза наконец не затихли в ней. Он не отпускал до тех пор, пока она не потеряла контроль над своим телом и даже волю к контролю, и ее руки не упали с его головы.

Судорожно глотая воздух, Астрид открыла глаза и посмотрела вниз, чтобы увидеть, как он улыбается ей, все еще прижимаясь к ее бедрам. Леофрик легко рассмеялся, его глаза блестели от счастья.

— Я долго ждал, когда это случится, любовь моя.

— Что случится?

— Когда ты закричишь в экстазе. Теперь я знаю, что так глубоко проник в твою душу, что коснулся ее огня.

Она улыбнулась и провела пальцем по его влажной бороде, по горячим губам.

— Ты говоришь красивые слова.

Он приподнялся и поцеловал ее живот, задержавшись на широком шраме, пересекавшем его.

— Ты подарила мне прекрасную жизнь. — Его дыхание ласкало ее кожу, пока он говорил. — Я буду боготворить тебя и нашего ребенка — наших детей — каждый день, пока буду дышать.

Ее живот дрогнул под его обожающим ртом. Астрид потянула его за волосы и вернула его внимание к своим глазам.

— Knulla mig.

Понимая, чего именно она хочет, Леофрик ухмыльнулся и накрыл ее тело своим, погружаясь в ее лоно, когда Астрид подняла ноги и обхватила его бедра. Он наполнил ее со звериным стоном и прижался губами к ее губам. Ощущая свой вкус на его губах и языке, она впилась руками в его спину и почувствовала, как напряглись его мышцы, когда он взял ее с дикой яростью.

И вот Леофрик запрокинул голову и зарычал, и вид его напряженного, темного освобождения привел Астрид к еще одному экстазу.

В ту ночь она заснула, уютно устроившись в объятиях своего мужа, его пальцы переплелись с ее. Почувствовав, как тело Леофрика расслабилось позади нее, Астрид улыбнулась.

Наконец она все поняла. Она пыталась определить себя с помощью того, что знала, но она была чем-то новым.

Она была Астрид с Севера, женщиной более сильной, чем этот мир мог себе представить. Она пережила самые ужасные страдания, какие только можно себе представить, и поднялась на ноги, чтобы стать правительницей. Она была Девой-защитницей. И была принцессой. Она была воином. И была женой. Она была любовницей. И была матерью.

Она нашла свой путь в каждом мире, в каждой жизни, в каждой части себя.

20

Леофрик потянулся к повозке, и Астрид взяла его за руку. Когда она наклонилась к двери, он обхватил ее за талию и осторожно опустил на землю рядом с собой.

Она сердито посмотрела на него.

— Я вылезаю из повозки. Не слишком большая.

Улыбнувшись ее раздраженному выражению лица, Леофрик положил руку на увеличившийся живот жены. Астрид еще не была большой, это правда, но когда началось лето, она, наконец, начала казаться беременной. Он едва мог заставить себя не касаться ее.

Более того, она начала ощущать движение внутри себя: шевеление, предсказанное Эльфледой. Похоже, старуха была права. Часто он видел, как Астрид прикладывала руку к животу, словно чтобы почувствовать жизнь внутри себя. И она улыбалась. Часто. Едва заметная улыбка, только для нее и ребенка.

За несколько недель, прошедших с тех пор, как они поженились, Астрид переменилась — во всем, чего так хотел Леофрик. Она стала более спокойной и открытой. Вместо того чтобы просто отвечать на вопросы, которые задавали ей отец или брат, она сама начинала разговор. И пусть раньше она сопротивлялась всему, что он предлагал ей, теперь, когда она получила это, она, казалось, наконец нашла свое место здесь.

Она делала этот мир своим домом.

И ребенок. Леофрик подождал, пока Астрид сама не захотела завести ребенка, но беременность с самого начала раздражала ее, и он начал беспокоиться, что она никогда не испытает счастья от того, что родит его ребенка, и не полюбит его. Ей по-прежнему не хотелось говорить о ребенке и что-то планировать, но те маленькие мгновения, которые он улавливал, эти маленькие, тайные улыбки — они давали ему надежду.

Они мало говорили о жизни Астрид в ее мире; воспоминания причиняли ей боль, и он не хотел напоминать ей о том, что она потеряла. Но она рассказала ему кое-что о своих родичах, и Леофрик знал, что они не особенно ее любили. Видимо, Астрид переживала, сможет ли она дать ребенку любовь.

А вот он больше не волновался. Правда, Астрид не была щедра на проявление чувств. Она редко показывала свою любовь или привязанность и чаще хмурилась, чем улыбалась. Но ее чувства горели ярко и глубоко внутри нее. Она любила, а когда любила, то любила неистово. Она станет матерью-воительницей, и ее любовь будет щитом, закрывшим их ребенка.

Взяв Астрид за руку, Леофрик повел ее прочь от повозки. Она вертела головой из стороны в сторону, рассматривая место, куда он привел ее: Олдем, город на южном побережье королевства. В гавани Олдема сейчас стояли два торговых корабля, и обычно оживленный рыночный городок казался неистово оживленным. Не только местные торговцы предлагали свои товары, но и жители города и окрестностей. Артисты и музыканты, привлеченные известием о большом скоплении людей с деньгами в кошельках, прибыли сюда из дальних уголков королевства.

Астрид не знала покоя с тех пор, как у нее вырос живот и она перестала ездить верхом. Она спорила с Леофриком, настаивая, что может ехать на лошади, но он и так позволил ей зайти слишком далеко. В замке разгорелся настоящий скандал из-за герцогини, которая носила в себе единственного наследника королевского рода, но сидела в седле, как мужчина, и рысью скакала по лесам. То, что Леофрик был рядом, только усиливало возмущение, потому что он пренебрегал своим долгом перед женой, ребенком, семьей и королевством.

Он сражался в этой битве, чтобы выиграть, и он победил. С тех пор Астрид снова пребывала в плохом настроении, но настроение ее не было больше таким апатичным, как в первые недели беременности, или настороженным, как в первые дни после освобождения. Она была раздражена, и он был мишенью ее раздражения. Леофрик предпочитал вспыльчивость оцепенению Астрид. Если бы на него надавили, он мог бы даже признать, что ему нравится спорить с ней.

Тем не менее, он предпочитал всему прочему хорошее настроение своей жены, и потому, когда пришло известие о торговцах, предложил отправиться на юг, где Астрид еще не была. Рынки могли быть опасными — грабители и воры чувствовали себя в толпе как рыба в воде, — и было крайне необычно ехать на рынок с беременной женщиной, но Леофрик женился на крайне необычной женщине. На женщине, которая хорошо знала, как пользоваться клинком, который носила на боку. Он будет рядом с ней, и у них будет приключение.

Чтобы не привлекать особого внимания, они взяли самую простую повозку и оделись тоже просто: он — в одежду из кожи, а она — в легкое шерстяное платье голубого цвета, которое так ему нравилось. Из-за цвета казалось, что в глазах Астрид сияет небо. Ребенок был уже большим, и она не могла больше носить бриджи, которые предпочитала, но понемногу привыкала носить платья и теперь почти не жаловалась на наряды.

Леофрик радовался интересу Астрид к городу и его хаосу. Они останавливались у каждой повозки, у каждого стола, у каждой корзины, у каждого окна, и слуга, следовавший за ними, вскоре был нагружен всевозможными покупками, ни в одной из которых они не нуждались. И все это еще до того, как они увидели гавань.

Они остановились и посмотрели кукольный спектакль, и красивое лицо Астрид озарилось детским удивлением. Леофрик никогда раньше не видел у нее такого взгляда, и его сердце заколотилось от любви.

Он наклонился и прижался губами к ее щеке, прямо у уха.

— Тебе нравится?

— Никогда раньше не видела такого. Как они заставляют их двигаться?

— Там есть веревочки, видишь? — он ткнул пальцем, и она прищурилась.

— А. Но как?

— Наверху, за занавесом, люди двигают кукол. Они разыгрывают истории. Это марионетки.

— Марионетки. — Люди вокруг них смеялись и аплодировали, а Астрид переключила свое внимание на публику. — Чтобы посмеяться.

Он рассмеялся. Астрид проникла в самую суть.

— Да. Они смеются. — Поднеся ее руку к губам, он поцеловал костяшки пальцев. — Ну что, пойдем дальше?

Астрид кивнула, но когда Леофрик повел ее прочь, ее голова оставалась повернутой к кукольному театру, пока тот не исчез из виду.

Когда они наконец подошли к докам, где предлагались настоящие сокровища, привезенные издалека, Астрид остановилась и нахмурилась, глядя на корабли. Заметив, что корабли полностью завладели вниманием жены, Леофрик тоже принялся изучать их. Он не был моряком и плохо разбирался в морском деле. Он видел только мачты и свернутые паруса торговых судов, одного похожего на другое. Да, корпуса отличались друг от друга, но отвернувшись, он бы не смог сказать, чем именно.

— В чем дело, Астрид?

— Я знаю этот корабль.

Позже Леофрик вспомнит этот момент и подумает, что это был миг, когда он мог все изменить. Если бы только он понял значение этих четырех слов. Но когда она их произнесла, он просто растерялся.

— О чем ты?

Вместо того чтобы ответить, она стряхнула его руку и зашагала вперед длинными и быстрыми шагами.

— Астрид! — он поспешил следом, но доки были переполнены продавцами и покупателями, и она быстро смешалась с толпой.

Леофрика охватила паника. Его беременная жена была одна в доках, полных преступников.

— Астрид! — он почти бежал вперед, пытаясь разглядеть ее.

Она была выше почти всех женщин, но не выше большинства мужчин. Он был выше, да, и всматривался поверх голов людей, пытаясь разглядеть ее светлые волосы, красиво заплетенные в косу на затылке.

— Астрид!

Он догнал ее на пирсе, где был пришвартован корабль, о котором она говорила. Прежде чем она успела подойти к трапу, он схватил ее за руку.

— Астрид!

Она остановилась и повернулась к нему. С улыбкой.

— Я знаю этот корабль! Этот… kapten? Я не знаю слова.

— Капитан? — слова были похожи.

— Да, капитан. Он брат моего друга. Этот корабль останавливался у меня дома. Торговал у меня дома.

Первая волна ужаса захлестнула сердце Леофрика. Неужели она собирается оставить его? Нет. Она не бросит его — она любит его и носит его ребенка. Она не бросит его. Она не станет.

Это беспокойство так переполняло его разум и сердце, что он не мог думать ни о чем другом.

Но он не остановил ее, когда она бросилась вниз по пирсу и задержалась, чтобы поговорить с грубоватым на вид матросом в конце трапа. Леофрик следовал за ней по пятам, готовый уберечь от опасности.

Моряк явно был потрясен тем, что такая красивая дама подошла к нему одна. Она заговорила на своем языке, и удивление стало еще сильнее. Но он кивнул и крикнул на корабль:

— Эй! Капитан!

Леофрик посмотрел на трап, стараясь подавить желание выхватить из ножен меч.

Наверху показался человек с короткими темными волосами и бородой, с румяной кожей, как у человека, живущего на море. Он, казалось, не узнал Астрид, но она очень легко узнала его. Она подошла к трапу и поставила на него ногу. Леофрик схватил ее за руку и потянул назад. Когда она попыталась высвободить руку, он удержал ее.

— Останься со мной, Астрид.

Она нахмурилась и снова повернулась к мужчине, который, по-видимому, был капитаном корабля.

Мужчина медленно спускался, нахмурив брови. Примерно на полпути вниз сжатые губы превратились в широкую улыбку.

— Астрид?

— Ja. Ja! Михкель!

Она заговорила на языке, который Леофрик не понимал, и он явно не был ее собственным. Капитан ответил на том же языке. А потом Астрид выдернула руку и побежала навстречу другу. Они обнялись, и Леофрику еще сильнее захотелось обнажить меч.

Отступив назад, они снова заговорили на этом особенном чужом языке. Вскоре на лице Астрид отразилось волнение, злость… Леофрик пытался понять, почему.

Затем она развернулась и обратила на него взгляд, полный потрясения и ярости.

— Астрид? — он подошел к ней, протянул руку, и она отпрянула.

— Что ты сделал? — спросила она. В ее голосе прозвучал шок. Обвинение. Осознание предательства.

— Не понимаю, о чем ты. Я не понимаю.

— Ты сделал меня мертвой. Для моего народа. Они бросили меня.

Теперь, слишком поздно, он понял реальную опасность.

— Астрид, пойдем. Нам нужно поговорить.

Капитан что-то сказал, и Астрид повернула голову и внимательно посмотрела на него. И снова заговорила.

Леофрик многое бы отдал, чтобы узнать, о чем они говорят.

Как бы то ни было, разговор продолжался долго, и Леофрик был не в силах что-либо предпринять. Затем Астрид кивнула капитану и спустилась по трапу. Когда Леофрик потянулся к ней, она выдернула руку и прошествовала мимо.

Капитан проводил ее взглядом, затем повернулся к Леофрику и сказал на его языке:

— Они не спустят тебе с рук то, что Астрид была твоей пленницей, даже если ты надел корону на ее голову и сделал ей ребенка.

— Тогда не говори им. Назови свою цену.

Капитан не ответил. Некоторое время мужчины молча смотрели друг на друга, потом он повернулся и пошел обратно по трапу. Леофрик не последовал за ним; у него были более неотложные дела. Астрид снова скрылась в толпе.

Он отправился на поиски жены. Его жены. Его.

— оОо~

Леофрик долго искал Астрид и уже почти совсем обезумел от страха, когда один из слуг нашел его и сказал, что она ждет у повозки. Ему и в голову не приходило, что она могла просто вернуться туда. Он не был уверен, стоит ли ему надеяться на это, но, по крайней мере, она не была мертва — и не стояла на палубе корабля, готовясь отплыть на север.

Он пробежал сквозь толпу к повозке. Астрид сидела в ней, глядя в окно.

— Я сходил с ума от беспокойства, любовь моя. Хорошо, что ты в безопасности.

Она не ответила и вообще не обратила на него внимания. Когда он попытался взять ее за руку, она отстранилась.

Леофрик сел напротив нее, чувствуя себя подавленным и потерянным.

— Астрид. Поговори со мной.

Они говорили о ее пребывании в Черных Стенах, потому что он задавал ей вопросы, а она на них отвечала. Но она никогда не задавала никаких вопросов. К тому времени, как она узнала слова их языка, ее внимание, казалось, было обращено к настоящему, а не к прошлому — или будущему, если уж на то пошло.

Теперь у нее, должно быть, были вопросы, и были слова, чтобы задать их. Но она только смотрела в окно, опустив руки на колени.

Леофрик постучал в стенку повозки и сказал трогать.

— оОо~

Поездка длилась несколько часов, и всю дорогу они сидели в напряженной тишине, даже когда остановились, чтобы напоить лошадей и перекусить. Астрид снова обрела свой безмолвный стоицизм, который говорил о глубокой боли — боли сердца, а не тела.

Зная, что она не услышит ни единого его слова, Леофрик позволил ей молчать. Всю дорогу он был погружен в собственные думы и страдания.

Когда до замка осталось около часа дороги, она наконец заговорила.

— Я не понимаю. Я думаю и думаю, но я не вижу игры.

— Что, любимая? Что за игра?

— Твоя игра. Твоего отца. Я не понимаю, почему вы играете со мной.

Он наклонился вперед, и она отстранилась.

— Я не играю с тобой, Астрид. Я никогда не играл. То, что ты видишь во мне, — правда.

Она покачала головой.

— Зачем вы схватили меня? Вы не задавали вопросов. Только делали больно. Всегда больно. Почему? Вы забрали меня и сделали так, чтобы никто никогда за мной не пришел. Потом вы делали мне больно, столько, сколько хотели. Потом сохранили мне жизнь, чтобы дать еще больше боли. Зачем?

Он дал ей ответ, который, как он надеялся, она могла понять.

— Месть.

Наконец она посмотрела ему прямо в глаза.

— Месть за кого? За кого я плачу?

— Моя сестра. — Он сказал ей, что у него есть младшая сестра, которая умерла, но не более того. Это было слишком болезненно, слишком близко к правде. Но теперь этого было не избежать. — Ей было всего девять лет, и ваши люди убили ее и осквернили.

— Нет. Нет!

— Да. Я держал ее тело в своих руках. Она лежала у меня на руках голая, окровавленная и покрытая ранами, и умерла, переживая, что оказалась плохой. Вот почему тебя заставили страдать. Мой отец хотел, чтобы ты взяла на себя грехи своего дикого народа.

Его голос дрогнул, когда он вспомнил о мучительной боли, вызванной смертью Дреды.

Астрид смущенно наморщила лоб.

— Там только крестьянская девушка.

— Это была Дреда. Она часто убегала в лес, чтобы поиграть. Она была очарована вашим народом и хотела посмотреть. А вы разорвали на части маленькую девочку. Изнасиловали ее. Будь она крестьянкой или принцессой, только животные способны на такое.

— Нет.

— Да, Астрид. Я никогда не хотел того, что случилось с тобой, но я это понимал. Потеря Дреды чуть не убила моего отца. Это чуть не погубило нас всех.

— Ее не насиловали.

— Я видел ее. Она была обнажена. С ее бедер и живота капала кровь, — его кулаки сжались при этом воспоминании.

— Нет! Я остановила его! Его кровь! Его! — Астрид стукнула кулаками по бедрам. — Я нашла Видара на девочке. Мы не берем детей и не насилуем, но Видар злой. У деревни нет сокровищ. Он хочет взять что угодно. Девушка сражалась — сильно. Она ударила его камнем. Заставила его истекать кровью. Он бьет ее по голове прежде, чем я успеваю вмешаться. Его бриджи все еще застегнуты. Я приставила клинок к его горлу и вела его обратно. Его судили и приговорили к смерть! Мы не обижаем детей! Я отрубила его голову! Мой клинок дарует ей справедливость!

По мере того как Леофрик понимал значение всех ее гневных слов, искаженных акцентом, усиленным эмоциями, вина за ее страдания росла в нем, пока не загремела громом в голове.

— Астрид. Боже мой!

— Твой бог жесток и ничтожен! Его священник наблюдал за тем, как меня мучили и… и… Вот почему вы взяли меня? Почему я потеряла все? Почему мои кости всегда болят, а ночь слишком темна? Вот как вы свершаете месть? Там нет чести! Скажи моим людям, что я мертва, и оставь меня в покое! Ты забираешь все! Ты же знаешь, я думаю, что они меня бросили! Ты говоришь, что у нас есть доверие и правда, но ты лжешь! Ты делаешь меня своей и знаешь, что все это ложь!

— Это не ложь! То, что между нами, — не ложь! Астрид!

Леофрик не мог больше находиться напротив нее. Он знал, что она успокаивается, когда он обнимает ее. Он переместился на другую сторону и схватил Астрид, пытаясь заставить ее позволить ему держать ее. Позволить ему любить ее, утешить, найти способ разобраться во всем. Заставить ее простить его еще раз.

Но она боролась изо всех сил, брыкаясь, кусаясь и нанося удары. Затем, каким-то образом ухватилась за кинжал, который он дал ей для безопасности, взмахнула им перед его лицом, и Леофрик отпустил ее и откинулся на спинку сиденья.

— В этом месте нет правды. Только красивые слова.

Прежде чем он успел даже вообразить, что она на такое способна, Астрид открыла дверцу и выскочила из повозки.

Его жена, беременная его ребенком, только что выпрыгнула из движущейся повозки. Держа в руке кинжал. В мгновение ока Леофрик осознал этот ужас, и Астрид уже скрылась из виду за бешено стучащей дверью.

Он постучал по стенке кареты.

— СТОЙ! СТОЙ!

Еще до того, как повозка остановилась, Леофрик выскочил за дверь вслед за Астрид, тяжело упав на колени. Она бежала через поле к опушке леса, задрав платье почти до талии.

Никогда в жизни он не бегал так быстро. Если она доберется до леса, то ей хватит опыта и хитрости, чтобы скрыться.

— АСТРИД! НЕТ!

Она была дикой и отчаянной, но ее скорости и грации мешал их ребенок, и Леофрик, столь же дикий и отчаянный, смог сократить расстояние между ними. Он догнал ее как раз в тот момент, когда тени леса заняли поле. Кинжала у нее больше не было; должно быть, она выронила его, когда выпрыгнула из повозки.

— Астрид! Пожалуйста!

Астрид обернулась и увидела, как близко к ней находится Леофрик. Она сердито вскрикнула и удвоила свои усилия, чтобы ускользнуть от него, добавив несколько дюймов к расстоянию между ними, как раз когда он мог бы протянуть руку и поймать ее.

А потом она, казалось, споткнулась, но, насколько мог видеть Леофрик, путь перед ней был свободен. Она не упала и пробежала еще несколько шагов, затем снова споткнулась, согнувшись пополам с криком, а потом все-таки упала, а когда приземлилась, то свернулась в клубок, схватившись обеими руками за живот.

«Ребенок. О Боже, не забирай нашего ребенка».

— Астрид!

Леофрик опустился на колени рядом с ней, но когда он попытался поднять ее на руки, Астрид ударила его, пытаясь отползти прочь. Ее снова охватила боль, и она рухнула на землю. На этот раз, вместо того чтобы закричать, она прикусила нижнюю губу. Когда он схватил ее, она не сопротивлялась.

— Это ребенок? — спросил он, прижимая ее к груди.

— Ja, — выдохнула она. — Я думаю.

Крепко прижимая ее к себе, он поднялся на ноги.

— Не сопротивляйся мне, жена. Давай я отвезу тебя домой, к Эльфледе.

— Здесь нет дома, — сказала она, но не стала сопротивляться.

Он поспешил обратно к повозке. Астрид еще трижды напряглась в его объятиях, но больше не вскрикнула. Она начала дрожать, дрожать с такой силой, что ее тело сотрясало его.

Слуги подбежали при его приближении.

— Одеяла! И побыстрее! — он повернулся к кучеру: — Спешите в замок. Ее светлость ранена!

Он принял помощь слуги, чтобы усадить Астрид в повозку и завернуть в легкие шерстяные одеяла, и велел закрыть окна.

Потом их заперли, и они остались одни в полумраке.

Астрид снова напряглась, и Леофрик наклонил к ней голову.

— Прости меня, любовь моя.

— Больше нет прощения, — пробормотала она.

Ее глаза были закрыты, и хотя она сильно дрожала, лоб был влажным от пота. Боль, которую она чувствовала, должно быть, была очень сильной. Но она была спокойна в своих муках, как всегда. Его могучий воин.

Повозка раскачивалась и дребезжала, двигаясь с большой скоростью, и Леофрик держал свою жену, пока она страдала, не зная, что еще может сделать. Затем, когда они уже были совсем близко к дому, она вскрикнула, ее руки вцепились в него, а тело сжалось.

Через руку и бедро, сквозь кожу и одеяла он почувствовал теплую влагу, а вскоре после этого — медный запах крови.

— О, любовь моя, — прошептал Леофрик, прекрасно понимая, что происходит, — прости меня. Пожалуйста, прости меня.

Астрид не ответила. Она лежала в его объятиях без чувств.

— оОо~

Эльфледа присела в реверансе, затем отступила назад, возвращаясь к своей пациентке. Леофрик тяжело опустился на стул, с которого встал, когда она вышла из спальни Астрид.

Ребенок умер.

Отец сжал его плечо и вышел из комнаты.

— Ты должен пойти к ней, брат, — сказал Эдрик через некоторое время.

Леофрик забыл, что он не один в комнате. Он сидел, уставившись в пустоту, в его голове не было ничего, кроме одной мысли: в этот день он потерял все.

— Я не могу. Она презирает меня. Всех нас. Мы все потеряли ее прощение.

Пока он ходил и сидел, ходил и сидел, ожидая новостей о жене, и отец и брат не отставали от него и заставили его рассказать, что случилось.

Теперь рядом с ним сидел Эдрик.

— Она твоя жена. Я видел в ее глазах любовь к тебе, и я знаю, что ты любишь ее. Ей больно. Оставь ее в ее боли, и ты действительно потеряешь то, что имел. Твоя любовь росла, когда ты утешал ее. Утешь ее сейчас. Вырасти новую любовь, и скоро у вас появится еще один ребенок.

Леофрик не думал, что ребенок был самой серьезной болью Астрид. Она только начала привыкать к мысли о том, чтобы стать матерью, и еще не говорила об этом. Он не сомневался, что его горе по поводу ребенка было гораздо острее, чем горе жены. Ее боль была в предательстве, которое она видела.

— Она думает, что все это ложь. Я не могу предложить ей утешения, потому что потерял ее доверие.

Ему давно следовало сказать ей, что ее народ не бросил ее. Он не собирался скрывать это. Но пока эта боль была для нее самой острой, между ними не было слов, чтобы объяснить. А потом были другие вопросы, которые требовали ответов. Он был сосредоточен на том, чтобы сделать ее своей женой, помочь ей принять настоящее, а Астрид молчала о своем прошлом. Но как заставить ее поверить в эту правду сейчас?

Леофрик знал, что в ее сознании все, что произошло в Черных Стенах, произошло потому, что ее бросили. Астрид верила, что ее люди придут за ней, если выживут — и, вероятно, была права. Независимо от того, спасли бы они ее или погибли, они бы пришли.

Именно по этой причине они устроили представление для северян. Чтобы легче было отбросить их назад. Чтобы у ее людей не было причин оставаться.

Чтобы дать им повод для скорби.

А ей — для мук.

Она приняла этот мир, эту жизнь, хотя и неохотно, потому что верила, что ее бросили. Леофрик и его семья сделали вид, что это так.

Но ее оплакивали.

Она не потеряла свой дом. Они украли его у нее.

Как она могла это простить?

— Подумать только, она пыталась спасти Дреду, — пробормотал Эдрик почти про себя. — И убила того, кто это сделал.

— Господи! — охваченный отчаянием, Леофрик закрыл лицо руками.

Он почувствовал руку Эдрика на своей спине.

— Что я могу сделать, брат?

— Ничего. Уже ничего.

Его брат встал.

— Иди к ней, Леофрик. Теперь она твоя жена. Не позволяй ей почувствовать себя брошенной снова. Мы не можем изменить прошлое, а будущее наше в руках Господа. Только то, что мы делаем сейчас, принадлежит нам.

— оОо~

Горели только две свечи, и комнату заливал слабый золотистый свет. Было тихо. Эльфледа и молодая служанка собирали окровавленное белье в корзины. Леофрик отвел взгляд.

Они обе присели в реверансе.

— Ваша светлость, — сказала Эльфледа, подходя к нему. — Сейчас она спит. Я дала ей отвар, чтобы она успокоилась, — старуха подняла глаза, смело поймав его взгляд. — Она была в таком состоянии, ваша светлость…

Большего к чувству вины она бы добавить не могла — Леофрик и так все это чувствовал.

— Я знаю. — Он подошел к кровати. — Она бледная.

— Да, это так. В таких вещах всегда теряется много крови. Ей нужно хорошенько отдохнуть и набраться сил. Но она скоро поправится и созреет для нового ребенка. Нет ничего необычного в том, чтобы потерять первое дитя. И она столько перенесла до беременности.

Эльфледа не знала, как случилось, что Астрид потеряла их ребенка. Леофрик ожидал, что слуги разнесут эту историю по всему двору, и она скоро прокатится по деревням: герцогиня-варварка выпрыгивает из движущейся повозки, дико и безрассудно убегает от мужа.

— Кто это был? Ребенок?

— Ваша светлость…

Взглядом он потребовал ответа, и Эльфледа опустила глаза.

— Девочка.

Его отец, возможно, испытает облегчение от того, что Астрид потеряла не сына, но Леофрик мог думать только о своей любви к Дреде, о той радости, которое она принесла им всем, и оплакивать потерю дочери.

— Я хочу побыть с ней наедине.

— Конечно, ваша светлость. Мы заберем эти вещи, и я вернусь к ней позже ночью.

С этими словами слуги удалились.

Леофрик подошел к ее кровати. Астрид была почти так же бледна, как постельное белье; ее прекрасные губы казались серыми. Ее волосы были спутаны. Но ночная рубашка была чистой и хрустящей, как и постельное белье, на котором она лежала. Ее руки покоились по бокам на небесно-голубом шелковом покрывале.

Он специально приготовил ей комнаты в качестве свадебного подарка, надеясь, что они придутся ей по вкусу. Выбрал разные оттенки синего, чтобы подчеркнуть ее глаза. Он выбрал для нее драгоценности Эбби по той же причине: сапфиры напоминали ему о ее глазах.

Эта кровать была меньше, чем его собственная, но все же могла более чем удобно уместить их обоих — и умещала. Она была ниже и без лестницы. Но Леофрик не лег с Астрид в постель. Он не хотел нарушать ее покой. Вместо этого он опустился на колени рядом с подушками и взял ее руку — теперь холодную и сухую — в свою.

Она пошевелилась, рука ожила в его руке. Когда Леофрик посмотрел ей в лицо, то увидел ее глаза.

Взгляд был туманным, но Астрид смотрела на него, и Леофрик воспользовался моментом.

— Я люблю тебя, Астрид. Моя клятва тебе неизменна и непоколебима. Я буду любить тебя всю жизнь и сделаю тебя счастливой. То, что между нами, — это больше, чем слова.

Она снова закрыла глаза, не говоря ни слова, но ее пальцы сжались вокруг его большого пальца.

Он надеялся, что это знак того, что в ее сердце все еще живет любовь к нему.

21

Астрид проснулась и, прежде чем открыть глаза, поняла, что не одна. В своей прежней жизни, жизни, которую у нее отняли, она всегда сначала доверяла инстинктам и пыталась понять, где находится, до того, как все узнают, что она проснулась.

Ее комната в замке. Ее кровать. Все как обычно. Но матрас прогнулся под чьим-то весом.

Она открыла глаза. Яркий лунный свет лился в окна, создавая голубое сияние и длинные тени. Леофрик сидел на кровати, наблюдая за ней. Его грудь была обнажена, и она опустила взгляд ниже. На нем были только брэ (прим. нательное белье в Средние века, широкие штаны до колен) — одежда, которую редко надевал под бриджи. Она спросила себя, как долго он сидит здесь.

— Астрид, — сказал он, увидев, что она проснулась. — Пожалуйста.

За те недели, что прошли с тех пор, как они побывали в торговом городке, и она повидалась с Михкелем, с тех пор, как она обнаружила обман Леофрика и потеряла ребенка, Астрид старалась держаться от него подальше, и Леофрик уважал это желание. Его отец и брат тоже понимали ее и не слишком давили. Так что Астрид почти каждый день оставалась наедине со своими мыслями, запертая в этих комнатах, которые якобы принадлежали ей.

Они примыкали к комнатам Леофрика и располагались в покоях королевской семьи, так что она не могла все время избегать его или кого-либо из его семьи. Но Леофрик оставлял ее, как она и хотела, спать каждую ночь в одиночестве.

До этой ночи.

Он протянул руку и накрыл ее ладонь своей. Она не отстранилась.

— Я скучаю по тебе. Я схожу с ума от того, что происходит между нами.

Она тоже скучала по нему. Она была одинока и печальна и переносила потерю ребенка тяжелее, чем могла себе представить. В последние дни беременности Астрид уже чувствовала внутри себя движение, легкий трепет, и смысл происходящего дошел до ее разума. Другая жизнь растет в ней. Ее тело растит эту жизнь и лелеет ее. Она чувствовала себя даже как будто зачарованной. Обнаружила, что разговаривает со своим животом, когда почувствовала движение.

Но теперь все это ушло, и она снова осталась одна в своем теле, в этом замке, в этом мире.

Астрид скучала по Леофрику. Она любила его. Но сейчас она смотрела на него и вспоминала, как стояла на коленях в приливе, раздавленная сознанием того, что ее бросили в этом ужасном месте, что ее друзья даже не попытались ее спасти.

Ее любовь к Леофрику выросла в этом опустошении. Эта новая жизнь, которую она вела, была построена в этой пустоте. И эта пустота оказалась ложью. Ее не бросили. Та жизнь, которая у нее была, все еще оставалась там, в ее настоящем доме. Леофрик знал это и скрывал от нее. Он заставил ее остаться здесь, в месте, где ее тело и дух были разорваны на части.

Жить здесь, чтобы питать собой месть, которую она не заслужила. Все, что Астрид пережила, все, что потеряла — все это было местью за зло, которого она не совершала.

Все эти месяцы она ничего не понимала. Способность этих людей к жестокости превосходила все, что она могла понять. Даже Эйк не был таким жестоким, как люди в этом черном месте. Чудовищность происшедшего была настолько за пределами ее понимания, что ей пришлось закрыть его так далеко и так глубоко в своем разуме, как только она могла. Но каждый день память об этом была с ней, в ее теле и сознании.

Теперь Астрид поняла, но понимание не принесло никакого смысла. Понимание сделало все еще хуже.

Как она могла любить человека, который был частью этого? Как она могла стать частью его семьи?

Но она любила его, и теперь она была его семьей. Леофрик позволил ей оставаться в черном месте так долго, но он спас ее. Он был добрым и нежным. Он любил ее. Но он заставил ее принять эту жизнь, позволил ей поверить, что она брошена на произвол судьбы. Ее разум не мог примирить столько противоречий. Мысли кружились в нем, заставляя ее чувствовать себя больной и потерянной. И такой печальной.

— Любовь моя. Я сделаю все, что ты попросишь, чтобы заслужить твое прощение.

— Я не знаю, что просить. Не знаю прощения.

Несколько мгновений они просто смотрели друг другу в глаза. Астрид поверила боли и сожалению, которые увидела в его взгляде. Прощение — это сила, сказал он ей однажды. Казалось, больше всего на свете Леофрик хотел бы, чтобы она обрела такую силу.

— Ты позволишь мне обнять тебя?

Она знала, что почувствует в его объятиях, и знала, что и он это знает. С тех пор как Леофрик поднял ее с пола в черном месте, Астрид чувствовала себя в безопасности в его объятиях, всегда. Его прикосновение успокаивало ее, и она искала его снова и снова, пытаясь найти свет в этом мире.

Она знала, что простит его, если позволит обнять себя сейчас. Она чувствовала, как ее тело и сердце жаждут этого, как разум ищет успокоения, которое принесет это прикосновение. Она уже представила ощущение своей щеки у его груди, своей головы, прижатой к его подбородку, обнимающих ее рук. Почувствовала теплый пряный мужской запах. Она помнила, какое спокойствие охватывало ее, когда она прижималась к Леофрику.

Она простит его и не потребует от него ничего, кроме этого спокойствия. Потому что она любила его, а любовь сделала ее слабой.

Астрид откинула одеяло и приняла Леофрика в свою постель.

Когда он оказался рядом, притянул ее к себе и крепко обнял, она положила голову ему под подбородок, почувствовала щекой волосы на его груди, глубоко вдохнула его запах. Когда спокойствие окутало ее, как дым, она простила.

— оОо~

— Не согласитесь ли вы прогуляться со мной в Плезанс после ужина, герцогиня?

Астрид подняла глаза от тарелки, где безуспешно ковыряла тушку какой-то странной птицы, уложенной во фрукты и слишком маленькой, чтобы аккуратно вытащить из нее мясо. Она хотела бы есть руками, но это было запрещено за королевским столом, даже за этим, в частных покоях.

С ней говорил король. Астрид с трудом удержалась от того, чтобы повернуться к Леофрику и проверить его реакцию. Вместо этого она посмотрела прямо в лицо его отца.

За те месяцы, что Астрид жила в комфорте, как его гостья, а затем в роскоши, как его невестка, ненависть к королю остыла и стала чем-то сродни неохотной привязанности. Он был добр к ней, пока она носила его внука, и продолжал быть добрым — возможно, даже больше — с тех пор, как ребенок умер. Но она так и не простила его. Это он приказал ее пытать. Даже зная, что он горевал о своей дочери, Астрид не могла найти в себе силы простить его за то, что он сделал с ней.

Однако с тех пор, как она поговорила с Михкелем, ее ненависть не стала сильнее. Только Леофрик встретился с жаром ее потрясения и боли. Только у него была ее любовь, и только он предал ее.

— Зачем? — спросила она, и все сидевшие за столом — Леофрик, Эдрик, Дунстан, Уинифред и отец Томас, новый епископ, — замерли и притихли. Она знала причину их потрясения: она обратилась к королю без соблюдения этикета.

Король же только моргнул, но, казалось, не обиделся.

— Думаю, нам с тобой есть что обсудить. — Он улыбнулся улыбкой, которая, казалось, предназначалась только ей. Она часто видела ее. В ней было что-то отеческое.

— Не я… — осознав ошибку, которую часто совершала, Астрид остановилась и попробовала снова. — Я не понимаю. Ваше величество.

Она испытывала его терпение.

— Ты присоединишься ко мне в саду после нашей трапезы, Астрид.

Сидя за семейным столом с распотрошенной птицей на тарелке, одетая в легкое шерстяное платье, с серебряными нитями, вплетенными в косы, и большим голубым камнем, сверкающим на пальце, Астрид остро осознала пределы своей свободы. Даже бриджи и сапоги, которые она снова стала носить, не могли защитить ее от острых взглядов.

Она выдержала взгляд короля еще несколько секунд, а затем, кивнув, согласилась.

— оОо~

Плезанс представлял собой большое зеленое пространство на южной стороне замка, где цвели растения, выращиваемые только ради их красоты. Длинные дорожки из мелкой сверкающей белой гальки пересекали зеленые пятна лужаек. На некоторых растениях были яркие цветы, на других — только зеленые листья, десятки и десятки разных оттенков зеленого. В некоторых местах вдоль дорожек росли деревья и стояли деревянные скамейки, и гуляющие могли сидеть и любоваться красотой, чувствовать солнце и вдыхать витающие в воздухе яркие ароматы.

Это было одно из первых мест, которые Астрид посетила, знакомясь с замком. Леофрик привел ее в Плезанс вскоре после того, как она согласилась одеться в одежду здешних женщин. Ей понравилось это место; оно было тихим и красивым, и, хотя природа в нем была искусно устроена человеческими руками, это было самое естественное место на территории замка.

Ее рука лежала в руке короля, а другая его рука лежала на ее руке, так что Астрил чувствовала себя почти связанной. Они прошли по белой дорожке, по шуршащей гальке, и добрались до самой уединенной части сада, прежде чем король заговорил.

— Я хочу рассказать тебе о моей Дреде, — сказал он, не глядя на Астрид.

Но Астрид посмотрела на него. Она напряглась, встревожено думая о том, куда их может завести этот разговор.

Король похлопал ее по руке.

— Не волнуйся, дитя. Я не причиню тебе вреда. Я и не думаю об этом. Я думаю, нам с тобой надо поговорить начистоту.

Он все еще не смотрел на нее. Так и не сводил глаз с тропинки перед собой.

— Королеву, мою любимую жену, тоже звали Дреда. Она умерла, родив нашу дочь. Эдрик и Леофрик были уже достаточно взрослыми, а Дреда уже была зрелой женщиной, и не собиралась рожать еще одного ребенка. Мы не думали, что это возможно, иначе были бы более осторожны. Ее беременность была трудной, но она перенесла все с безмятежностью и кротостью, которые были присущи ее натуре. Она была женщиной глубокой веры — не показной и не для чужих глаз. Просто любила Господа. Я верю, что Господь позволил ей жить в нашей дочери, которую я назвал в ее честь. В то мгновение, когда я увидел ее глаза, точно такие же, как у ее матери, я почувствовал, что смогу найти покой в своем горе. Я знал, что моя жена, безжизненно лежащая на кровати, останется со мной и с нашей дочерью.

Он вздохнул и некоторое время молчал. Астрид пыталась понять, зачем король с ней так откровенен.

— Когда Дреда выросла, я понял, что был прав. В ней было так много от матери. Такое же доброе сердце и добрый дух, такая же жизнерадостность. И уже у такой юной, у Дреды была истинная вера. Не та, которой учат, а та, что приходит сама. Со дня своего рождения моя дочь освещала мне путь и оберегала меня от тьмы жизни без ее матери.

Они подошли к скамье, и король жестом предложил Астрид сесть. Она послушалась, и он сел рядом и взял ее за руку. Рассеянный солнечный свет пасмурного дня падал на камень в ее кольце и отбрасывал на них мягкие лучи света.

— Когда я потерял дочь, я потерял и жену. Мое горе… пусть оно останется во мне, я не буду тебе описывать свои чувства. Но я будто начал терять разум. Я чувствовал только горе. И ее смерть… Мне нужен был кто-то, кто познал бы ее боль и мое горе. Этим кем-то стала ты.

Астрид попыталась отнять руку, но король сжал ее, и ей пришлось бы бороться, чтобы освободиться. Она была готова сделать это; она не хотела говорить о черном месте с человеком, который поместил ее туда.

Прежде чем она успела это сделать, он сказал:

— Пожалуйста.

Она смягчилась, но все равно проговорила:

— Я не знаю, почему ты говоришь мне это.

— Потому что я ищу прощения, на которое не имею права. То, что я сделал с тобой, было неправильно. Леофрик показал мне это, но теперь, узнав тебя, я это понимаю. Это было оскорбление Господа, это было против здравого смысла, и больше всего это было оскорблением памяти моей жены и ребенка, во имя которых я это сделал. Я знаю, как ты страдала, и глубоко сожалею.

— Не ты… ты не знаешь. Ты не можешь знать.

— Ты права, Астрид. Я не могу. Но я могу сожалеть. Еще до того, как я узнал, что ты пыталась помочь Дреде и что ты наказала человека, который причинил ей боль, я сожалел. А теперь я раскаиваюсь. Мои колени кровоточат от молитв. Господь простил меня. В своей щедрости он просит только покаяния. Чего бы ты от меня хотела?

О, как она ненавидела этого бога, который просто прощал людям зло, которое они причиняли друг другу, бога, который не искал мести!.. Как будто никто в мире не имел значения, кроме него самого. Ее боги одобрили бы месть. Потребовали бы возмездия.

— Ничего.

Плечи короля поникли.

— В твоем сердце нет прощения для скорбящего отца?

— Почему ты… тебя это волнует? Ты — король. У меня нет над тобой власти.

— Ты знаешь, Астрид. Ты жена моего сына. Ты — моя семья. Леофрик любит тебя так же, как я любил его мать. Он любит тебя душой и телом. Он единственный из нас, кто обрел любовь. Ты обладаешь огромной властью над всеми нами, Астрид с Севера.

Прежде чем она успела ответить, к ним подбежал стражник. Он остановился перед ними и низко поклонился, тяжело дыша.

— Прошу прощения, ваше величество, но пришло известие из Гармвуда. На западном берегу высадились налетчики. Восемь кораблей.

— Восемь! — воскликнул король.

— Да, сир, — голос стражника дрогнул. — У них те же паруса. Это они.

Восемь кораблей. Они пришли за ней. Михкель рассказал Леифу, и ее люди пришли за ней. Астрид знала это наверняка. И они привели с собой не только отряд налетчиков.

Они принесли с собой войну.

— оОо~

По приказу короля Леофрик попросил Астрид поехать вперед и вступить в переговоры с варварами, прежде чем те приблизятся к замку. Он знал, чем рискует, прося ее об этом, очень хорошо знал. Мысль о том, что ее народ снова оказался здесь, что они никогда намеренно не бросали ее на произвол судьбы и сразу же пришли за ней, — эта мысль притягивала ее и заставляла тосковать о том, что она потеряла. Она не знала, поедет ли в лагерь в качестве переговорщика ради своего мужа и его людей или чтобы присоединиться к своим друзьям.

Но король понимал, что у него нет другого выбора, кроме как послать Астрид. В замке было меньше людей, чем привезли с собой северяне. Если он пошлет к ним того, за кем они пришли, они не нападут.

Если только Астрид не нападет на короля, как только доберется до лагеря.

Леофрик надеялся, что она этого не сделает, но Астрид и сама не знала, что будет делать. Она чувствовала верность обеим сторонам, но ее тянуло к дому.

Она знала, что солдаты короля следуют за ней чуть поодаль. Она не видела их, но слышала. Они не доверяли ей до конца.

Одетая в голубое платье из легкой шерсти, кожаные бриджи, сапоги под разрезанной юбкой и корсет из кожи поверх лифа, Астрид выехала на своей гнедой кобыле из леса на поляну возле Гармвуда. У нее не было оружия; с тех пор как она потеряла кинжал в день ярмарки, у нее не было ничего, что можно было бы назвать своим. Но у нее была защита: армия спереди, армия сзади.

Звук рога возвестил о прибытии всадника.

Лагерь налетчиков, вдвое больше первого, был разбит на том же месте, где оставались сожженные палатки. Астрид понимала почему — видеть это напоминание означало поддерживать огонь мести. Она видела щиты людей Вали и Леифа, а также ярлов-союзников Ивара и Финна.

Налетчики собрались у входа в лагерь, и она увидела, как Леиф пробирается сквозь толпу. Он выглядел так же, как всегда. Ее сердце забилось так сильно и быстро, что она услышала его бой в ушах. Леиф. Ее друг. Боги, как же она скучала по нему.

Она не видела ни Вали, ни Бренны, но они должны были быть там. По крайней мере, Вали. Некоторые из налетчиков несли щит его народа с красным глазом.

Там был Яан. И Ульв. На этот раз пришел даже Ульв, который не любил набегов. Ради нее.

Астрид спешилась за пределами лагеря и натянула поводья. Леиф, широко раскрыв глаза и посерьезнев, направился к ней. У него не было ни оружия, ни щита. Он подошел прямо к ней и, не говоря ни слова, заключил ее в объятия.

— Мы думали, ты в Валгалле, — проговорил он ей в волосы.

Она крепко прижала его к себе и сердце ее сжалось.

— Я знаю. Я думала, вы меня бросили.

Он отпустил ее.

— Никогда, Астрид. Мы бы умерли, чтобы вернуть тебя домой. — Он повысил голос, чтобы его услышали в лагере. — А теперь мы убьем тех, кто разлучил нас!

И ее народ взревел.

Она увидела Вали, пробирающегося сквозь толпу. Он остановился у края лагеря, оставив Астрид и ее лучшего друга наедине. Но он улыбнулся ей, и она кивнула в ответ.

— Армия короля идет за мной. Не знаю, сколько их, но, наверное, столько же, сколько у вас. Король боится, что я предам его и расскажу вам все, что знаю об армии.

— А ты предашь? — он отстранился и осмотрел ее. — Не похоже, чтобы с тобой плохо обращались. Михкель сказал, что ты замужем и ждешь ребенка. Я не мог в это поверить, и сейчас, видя тебя, я не понимаю, где правда. Ты обрела дом среди этих людей?

— У меня не было выбора. Я был одна, они мучили меня. Я покажу тебе шрамы, если тебе нужны доказательства. Теперь я замужем за сыном короля. И я потеряла ребенка до того, как он родился.

Леиф пережил потерю многих детей.

— Мне очень жаль это слышать. Похоже, нам есть о чем поговорить, друг мой.

Он обнял ее за плечи своей большой рукой и повел в лагерь.

Когда она подошла к Вали, он широко раскинул руки, и Астрид подошла, чтобы обнять его. Его массивные руки сомкнулись вокруг нее и сжали.

— Астрид, друг мой. Боги велики, они решили вернуть тебя нам.

Она не думала, что когда-либо обнимала Вали раньше — или Леифа, если уж на то пошло.

А потом ее обнял весь лагерь, все старые друзья и даже люди, которых она не знала, столпились вокруг нее, празднуя ее возвращение.

Неужели она вернулась к ним? Это ее дом? Если это так, то почему она не чувствует восторга, о котором мечтала? Почему не чувствует себя в безопасности?

Почему она не чувствует себя дома?

Люди все еще осыпали Астрид радостными вестями, когда раздался звук рога, возвещающий о приближении королевской армии. Все затихли и рассыпались в стороны в поисках оружия и щитов. Безоружная и беззащитная, Астрид стояла одна у входа в лагерь и наблюдала за приближающимися солдатами: всадники впереди и пехота позади.

Серый скакун ехал в самом центре кавалькады. Астрид хорошо знала лошадь и ее всадника. Леофрик. Рядом с ним, верхом на вороном коне, сидел Эдрик.

Леиф и Вали подошли к ней. Леиф держал в руке ее топор. Ее топор. Ее рот наполнился слюной, а глаза защипало.

Ее топор.

Он протянул ее ей, и Астрид подняла руку. Ее ладонь зудела от ощущения кожи и дерева. Ей хотелось провести кончиками пальцев по заточенному лезвию и поднести их ко рту, чтобы высосать кровь.

Но если бы она взяла в руки топор, пока Леофрик сидит на коне, а за спиной у него стоит целая армия, она бы сделала свой выбор. Был ли это выбор, который она хотела сделать?

— АСТРИД! КАКИЕ НОВОСТИ? — крикнул Леофрик так, словно привел с собой целую армию только для того, чтобы узнать о переговорах.

Она опустила руку.

Бровь Леифа поползла вверх.

— Астрид?

— Это мой мужчина. Дай мне с ним поговорить.

— Мы пойдем с собой, — прорычал Вали. — Они больше не схватят тебя.

Она любила этих мужчин. Своих друзей. До своего пребывания в Меркурии она не знала чувства любви, но Леофрик дал ей это. Он научил ее любить.

— А где Бренна?

Вали усмехнулся.

— В Карлсе. У нас родился новый сын. Его зовут Агнар.

— Это хорошая новость.

— Да. А у тебя есть хорошие новости?

— Нет. Я потеряла ребенка.

Вали тоже знал эту потерю.

— Ах. Мне жаль.

— АСТРИД! ЖЕНА!

Вали с угрожающей усмешкой посмотрел на Леофрика.

— Похоже, твой мужчина требует тебя.

— Да.

Леиф оглядел армию перед ними.

— Нас больше, чем их. Нам не нужны переговоры. Я предлагаю послать лучников вперед и покончить с ними.

— Нет!

Сердце Астрид пронзила холодная волна страха. Страха за Леофрика. Она не хотела, чтобы он пострадал. В ответ на потрясенное выражение лица Леифа она сказала:

— Позволь мне поговорить с ним.

Леиф и Вали посмотрели на нее так, словно не узнали. Но и сама Астрид не узнавала себя. В ее сердце было так много борьбы и неуверенности. В ней не было желания сражаться. Совсем. Никогда в жизни она не испытывала чувства, подобного этой тяжести в сердце, в животе, в голове. Она хотела, чтобы все были в безопасности. Ей просто хотелось домой.

Но где же ее дом?

Рука об руку с друзьями, идущими по обе стороны от нее, и налетчиками, следовавшими позади, она вышла из лагеря. Леофрик и Эдрик спешились и направились к ним.

Несмотря на требовательные окрики, Леофрик выглядел совершенно отчаявшимся. Как только они подошли достаточно близко, чтобы говорить, не повышая голоса, он сказал:

— Не оставляй меня. Отошли своих людей и оставайся. Здесь, где твое место. Рядом со мной. Умоляю тебя. Мы не хотим сражаться.

— Тогда зачем ты привел армию?

— Таков был мой приказ, — ответил Эдрик. — Леофрик не хотел этого, но это я командую солдатами. Прости, Астрид, но я не мог доверить безопасность королевства женщине, которая никогда не была здесь счастлива.

Она была счастлива. С Леофриком, когда они были одни, она была счастлива. Однако Эдрику она сказала другое.

— А ты был бы счастлив там, где люди снова и снова отрывают плоть от твоих костей?

— Нет, не был бы, — он покачал головой. — И именно поэтому я привел армию.

— Что он сказал? — спросил Вали.

Позади них налетчики забеспокоились. Кто-то крикнул:

— УБИВАЙТЕ ХРИСТИАН!

Кто-то ударил мечом по щиту. Другие подхватили этот боевой ритм, и Леофрик с Эдриком перевели настороженные и пристальные взгляды на людей позади Астрид.

Краем глаза Астрид заметила, как что-то пронеслось мимо нее, направляясь от солдат к лагерю. Она знала, что это была стрела, и не удивилась крику, когда один из налетчиков упал замертво.

Леофрик развернулся:

— СТОЙТЕ! СТОЙТЕ!

Но уже через миг Эдрик упал на землю с копьем в горле.

И началась война.

Астрид мгновенно оказалась зажатой между двумя мужчинами: Леофриком и Леифом, каждый из которых крепко держал ее за руку, таща так, будто намереваясь разорвать ее надвое. Она вскрикнула и вывернулась, освобождаясь из хватки.

Когда Леиф бросил ей топор, она поймала его, и Леофрик, лицо которого превратилось в беспомощную маску горя, закричал:

— Астрид, нет!

Но они были окружены со всех сторон сражающимися мужчинами и женщинами, и время переговоров закончилось.

Астрид не знала, на чьей стороне сражается, и никто не знал. Так что она сражалась только с теми, кто нападал. Она стояла там и просто защищалась, оставаясь на месте.

Леиф и Леофрик были рядом с ней, оберегая.

ЧАСТЬ 7. ПРЕДАННОСТЬ

Быть преданным значит хранить верность своему народу, своей семье, своей вере и самому себе

22

Их было слишком много. Мир, казалось, состоял из варваров, их приходилось, по крайней мере, двое, а может и больше, на каждого из людей короля. Леофрик стоял между неподвижным телом брата и отчаянно дерущейся женой и понимал, что битва проиграна. Возможно, даже само королевство падет, если замок сдастся до того, как прибудет подкрепление.

Люди короля погибали; он слышал их предсмертные крики вокруг. Он знал, что нужно — он должен — двинуться дальше и повести своих людей, собрав их вместе в атаке. Теперь он был их предводителем, а у его ног лежал мертвый Эдрик. Но он не мог оставить жену.

Астрид отчаянно сражалась, нанося удары любому, кто пытался напасть на нее — а на нее нападали со всех сторон. Никто не знал, на чьей она стороне. Леофрик тоже не знал. Он только знал, что она должна выжить, иначе и он не выживет. Он не мог потерять и ее.

Ее друг, огромный светловолосый мужчина, тоже оставался рядом с ней, и даже посреди такого хаоса Леофрик чувствовал неистовую ревность. Светловолосый так же защищал Астрид, как и он сам, отбивая атаки людей короля так же, как Леофрик отбивал атаки налетчиков. Она была его женщиной? Она тосковала по нему?

Леофрик знал, что до него Астрид уже успела познать плотские наслаждения; за травмой, оставленной Черными Стенами, скрывалось глубокое знание того, как мужчины и женщины доставляют удовольствие друг другу и себе. Был ли этот мужчина тем, кто дал ей это знание?

Если так, он намерен убить его до того, как бой закончится.

И бой уже шел к концу. Его люди лежали мертвые или умирающие вокруг, и воздух дрожал уже не столько от звона мечей и щитов, а сколько от звуков страданий. Пришло время объявить отступление, поднять тело Эдрика и вернуться в замок, чтобы держать там оборону, пока не прибудет подкрепление.

Едва Леофрик открыл рот, чтобы отдать приказ, как услышал рядом с собой крик Дунстана — крик боли. Его внимание переключилось с Астрид, и он увидел, что его самый старый и близкий друг лежит на земле, пытаясь защититься поднятым мечом от приближающегося врага.

Леофрик с воплем рванулся вперед и ударил налетчика по спине. Тот взревел и повернулся, и Леофрик снова нанес удар, вонзив длинный меч в голову мужчины и пронзив его насквозь. Верхняя половина тела мужчины разошлась, и он упал замертво.

Леофрик подбежал к Дунстану.

— Ты ранен!

— Ничего серьезного, — выдохнул Дунстан с натянутой улыбкой.

Он лгал. Его буквально вскрыли от груди и до паха. Он умрет, если ему сейчас же не помогут; скорее всего, он умрет, несмотря ни на что.

— ОТСТУПАЕМ! — закричал Леофрик. — ОТСТУПАЕМ!

Он услышал, как люди повторяют этот крик, и почувствовал, как они отступают, радуясь разрешению. Битва была проиграна.

Пригнувшись, чтобы поднять друга, он услышал дикий женский крик, и на него упала тень. Он повернулся и увидел, что Астрид стоит рядом с ним, держа топор обеими руками и блокируя удар гигантского мужчины.

Залитое кровью лицо воина было искажено яростью и ненавистью, а его свирепые голубые глаза смотрели прямо на Леофрика. Удар, который блокировала Астрид, предназначался ему. Она была намного меньше гиганта, но сдержала его нападение.

— Nej! Nej, Вали! — зарычала она, и гигант переключил свое внимание на нее.

Отступил. Они обменялись несколькими словами, которых Леофрик не понял, и гигант зашагал прочь.

Вокруг раздавались крики. Леофрик качал головой, видя, как его люди отступают. Налетчики, казалось, не были против; блондин, так преданный Астрид, казалось, отзывал их.

Астрид присела рядом с ним. Ее голова и платье были забрызганы кровью. Она капала с ее волос и стекала по лицу.

— Иди! Уходи же!

— Пойдем со мной! Вернись домой! — он схватил ее за руку. Она все еще держала в руке топор, который Эдрик бросил к ногам светловолосого воина год назад. Ее топор. — Астрид, пожалуйста!

Она пристально посмотрела ему в глаза.

— Я люблю тебя.

Он услышал в ее голосе прощание.

— Идем домой, любовь моя. Идем домой.

Бросив на Леофрика последний тяжелый взгляд, Астрид встала. Повернувшись к нему спиной, она направилась к лагерю. К светловолосому мужчине.

Дунстан застонал, и Леофрик, забыв о своем горе, поднял друга на ноги и потащил его к лесу. Возле лагеря уже оставалось совсем мало воинов. У него не было другого выбора, кроме как бросить тело брата.

Этот день нес так много горя.

— оОо~

Король принял известие о смерти Эдрика и потере королевства с каменным спокойствием, а затем послал всадников в соседние королевства с просьбами о помощи. Отряды, размещенные вдали от замка, охранявшие гавань и границы, были отозваны и уже прибывали, но потери были настолько велики, что солдат королевства все равно будет недостаточно.

И налетчиков нельзя было обвинить в атаке. Один из приближенных короля нанес первый удар, прервав переговоры. Даже варвары, казалось, понимали святость переговоров и позорили бесчестие их нарушения.

По правде говоря, они не были варварами. Теперь, зная Астрид, Леофрик не мог видеть в них тех дикарей, какими считал. У них была честь, похожая на ту, которой он дорожил сам, и они были тесно связаны между собой узами преданности. Теперь эти узы разрывали его на части.

Дунстан был в замке, еще живой, но уже на грани смерти. Уинифред стояла на коленях в часовне, исполняя свой супружеский долг и молясь о его выздоровлении. Настоящая жена, которая должна быть рядом с мужем.

До этого дня Леофрик верил, что и Астрид осталась бы рядом с ним, если бы он был ранен. Но она повернулась к нему спиной. Она ушла от него.

Если бы он позволил черным мыслям завладеть его разумом, он был бы беззащитен. Поэтому он сосредоточился на своих обязанностях и запер потери подальше, чтобы осознать их в другое время. Леофрик должен был собрать силы, которые могли бы защитить замок от нового нападения. Он сосредоточил свое внимание на карте перед собой, пытаясь предугадать движение налетчиков через лес.

Их будет сопровождать Астрид, а Леофрик показал ей все тайны леса во время их прогулок. Эти поездки так радовали ее….

— Ваше высочество! — окликнул его один из офицеров. Когда никто не ответил, он снова позвал: — Сир!

Вспомнив, что это он теперь наследный принц, что его брат мертв, Леофрик почувствовал холодок в сердце. Он поднял глаза на офицера — молодого человека благородного происхождения, третьего сына дворянина, с честью носящего свое звание.

— В чем дело?

— Приближается всадник. Это ее све… ее высо… Это Астрид с Севера, ваше высочество.

Он бросился к мужчине прежде, чем осознал, что делает, и схватил его за руки.

— Она одна? Она привела с собой налетчиков?

Офицер моргнул.

— Я… она…

— Отвечай!

— Она едет одна, сир! Но она везет носилки. Она везет принца Эдрика домой.

Мужчины вокруг них притихли. Леофрик посмотрел на запад, в сторону лагеря налетчиков, и увидел приближающуюся Астрид. Она ехала на его сером коне, так и не смыв кровь с лица.

Мужчины выстроились в шеренгу, когда она проезжала мимо. Они не нападали, но и не кланялись. Мужчины, участвовавшие в битве, видели, как она сражалась только за свое выживание. Никто не знал, кому она теперь предана, никто не знал, заслуживает ли она уважения как член королевской семьи. Но когда носилки проехали мимо, воины опустились на одно колено, приветствуя своего павшего принца и командира.

Леофрик вышел на тропинку, и Астрид поскакала прямо к нему. Остановила его лошадь. Он взял поводья, когда она спешилась.

Она пришла безоружная и одна. Он не знал, было ли это самонадеянностью или доверием.

Он не знал, останется ли она.

— Ты вернулась? Ты пришла домой?

Она коснулась пальцами его щеки с такой редкой у нее лаской.

— Я привезла Эдрика домой. Другие мертвецы ждут, когда вы придете за ними. Мы не остановим вас. Если вы не нападете, мы не нападем.

Мы. Боль, которую он сдерживал, вырвалась изнутри.

— Астрид, ты вернешься домой?

— Я не знаю, где дом. — Она опустила глаза, и Леофрик увидел, что ей почти так же больно, как и ему.

— Со мной. Он со мной.

Астрид повернулась и посмотрела на мужчин, уставившихся на нее; их лица старательно отражали безразличие, но руки лежали на рукоятях мечей.

— Правда? — спросила она, повернувшись к нему.

Леофрик обхватил ее за шею и притянул к себе. Сначала она сопротивлялась его поцелую, но он не позволил ей отстраниться.

И через мгновение, замерев в его объятиях, она сдалась и ответила на поцелуй. Она была на вкус как кровь и пот, и воспоминания о битве кружились вокруг них, заставляя его чувствовать отчаяние.

— Да, — прошептал он ей в губы. — Правда. Если ты и сомневаешься, то это потому что боишься сделать выбор. Теперь здесь твой дом. Со мной.

В ее глазах была боль, и сердце Леофрика обливалось кровью. Он знал, что сердце Астрид предано и тем, и другим. И своему народу, и ему, Леофрику.

Она не была связана с его миром; в его мире она ужасно страдала и все еще, даже с короной на голове, была источником сплетен и осуждения.

Но Астрид любила его.

В своем мире она была лидером, и ею восхищались. Там было все ее прошлое. Ее друзья. Ее жизнь. Она потеряла все это навсегда, а потом оно вернулось к ней.

Но она любила его.

Леофрик же никогда не жил нигде, кроме замка. Он никогда не знал другого мира. Его семья, друзья, воспоминания — вся его жизнь — были частью земли, на которой он стоял. Он не мог себе представить, как разрывает Астрид между домом и любовью, но по ее глазам видел, что это так.

Решение состояло в том, чтобы сохранить и любовь, и дом.

Если бы он мог поехать с ней… Но нет. Теперь он был наследным принцем. Даже если Леофрик и раньше думал об этом, даже если бы ее народ позволил ему отправиться в их мир, теперь он не мог. Он был единственным наследником своего отца. Он не мог покинуть Меркурию.

Так что это было невозможным решением.

— Пойдем со мной в замок. Мы привезем Эдрика домой вместе.

Она кивнула, и Леофрик счел это маленькой победой. Пока она была с ним, у него было время найти решение. Оно должно было существовать.

— оОо~

Уинифред выбежала из часовни, как только увидела, что в замок внесли тело принца. Когда король вошел и медленно пошел по проходу к телу своего сына, Леофрик и Астрид последовали за ним.

Он бесконечно долго смотрел на окровавленное лицо Астрид, а Астрид молча стояла, не сводя с него глаз. Леофрик попытался истолковать этот молчаливый взгляд. Он не видел никакой злобы ни со стороны отца, ни со стороны жены. Только печаль и неуверенность.

— Ты наша единственная надежда, Астрид, — наконец сказал отец. — Ты дала обет перед Богом и вышла замуж. Я знаю, что ты чувствуешь себя разрываемой напополам, но ответ здесь может быть только один. Ты выбрала этот дом. Ты выбрала эту семью. В этом месте, где мы сейчас стоим, ты дала священное, нерушимое обещание.

— Здесь нарушено много обещаний. Красивые слова здесь ничего не значат. Ты много лжешь.

Ее речь утратила некоторую точность, которой она достигла за последние недели, как будто она перестала быть герцогиней, которой была еще утром.

— Ты солгала, Астрид? Когда ты поклялась любить и чтить моего сына и быть с ним, пока смерть не разлучит вас?

Леофрик затаил дыхание. Он знал, что при крещении она произнесла пустую клятву, но он не верил, что слова, которые они сказали друг другу, были пустыми, пусть даже клялись они Богу, в которого Астрид не верила. Если она сейчас скажет, что солгала, он поймет, что она решила, где ее дом.

В другом месте.

Она не ответила отцу. Вместо этого Астрид перевела взгляд на Леофрика, и он увидел ее муку. В глубокой боли в ее прекрасных глазах он увидел, что ее любовь к нему так же глубока, как и его к ней. Она дала ему истинное обещание у этого алтаря.

Но чтобы быть верной ему, ей придется отказаться от этого великолепного дара, который появился на их берегах: от ее прошлого. От друзей. От всего того, что она так горько оплакивала весь год с тех пор, как Эдрик схватил ее и увез в замок.

Леофрик повернулся и внимательно осмотрел тело брата. Налетчики обошлись с ним хорошо, расположив кольчужный нагрудник так, чтобы зияющая рана на горле не казалась такой страшной. Лицо его было умыто, глаза закрыты.

Все это сделала Астрид, и он знал это, не спрашивая. Она хорошо относилась к его брату. С любовью и заботой. И сейчас, пока он вздыхал, глядя на тело брата, думая обо всем, что потерял, что все еще может потерять, Астрид подошла к нему и взяла его руку, переплетя их пальцы.

Он чувствовал на пальце ее кольцо с сапфиром.

— Я не знаю, как я покину свой народ. Или тебя. Я не знаю, как выбрать, — пробормотала она, глядя на Эдрика.

— Я знаю, любовь моя. Я тоже не знаю.

Король подошел и встал с другой стороны от Леофрика, рядом с головой Эдрика.

— Ты — все, что осталось от моей семьи. Ты — все, что осталось от моей надежды. Астрид, я знаю, ты чувствовала себя здесь беспомощной пленницей. Но понимаешь ли ты, что будущее королевства в твоих руках?

Она повернулась и посмотрела мимо Леофрика на его отца.

— Если нет, ты убьешь меня, ja?

Леофрик поморщился. Это было холодное заявление, особенно здесь, перед телом Эдрика — и это была правда.

— Да, мудрый король скорее убил бы тебя, чем позволил бы уплыть и обречь свой народ на гибель. Но я этого не сделаю. Ты не простила меня. Возможно, это и есть цена искупления — конец для моего королевства. — Он улыбнулся. — Мне бы сейчас хотелось побыть в тишине с моими сыновьями. Ты подождешь Леофрика снаружи? Я бы попросил тебя не уезжать без надлежащего прощания, если ты намерена покинуть нас.

— В любом случае уже почти ночь. Останься на ночь, Астрид. Хотя бы на одну.

Леофрик сжал руку, которую все еще держал.

Она сжала его руку в ответ, но покачала головой.

— Они придут, если я не вернусь. Я должна идти, или они придут сражаться.

И тогда он потеряет ее. Казалось, все внутри Леофрика сразу умерло.

— Астрид…

Другой рукой она обхватила его щеку.

— Любовь. — Именно этим единственным словом она сказала ему, что любит его в первый раз. И, казалось, в последний.

Астрид моргнула, слезы потекли из ее глаз. Затем она высвободила свою руку из его и пошла прочь.

Когда он хотел было последовать за ней, отец остановил его, положив руку ему на плечо. Леофрик стоял и наблюдал за каждым ее шагом. Когда двери часовни закрылись с глухим эхом, он закрыл глаза и позволил слезам пролиться.

— Еще не все потеряно, сын мой. Как бы много мы ни потеряли, теперь, когда Эдрик ушел от нас и его холодное тело лежит перед нами, Господь озаряет мой разум светом и дает мне надежду. Оставим священников и женщин заниматься приготовлениями к похоронам. Мы с тобой должны поговорить и подумать.

— оОо~

Поздно вечером, чувствуя головокружение и боль в сердце, Леофрик отправился в покои Дунстана. Эльфледа открыла дверь и сделала глубокий реверанс. Уинифред нигде не было видно.

— Где графиня?

Он увидел презрительную гримасу прежде, чем старуха успела стереть ее с морщинистого лица.

— Вид страданий огорчает ее, ваше высочество. Она в своей комнате, молится.

— А. Как он?

— Бог хранит его, сэр. Рана была недостаточно глубокой, чтобы разорвать внутренности. Часы, потраченные на то, чтобы доставить его обратно в замок, были тяжелыми, и рана затянется еще нескоро, но у него есть шанс снова выздороветь. — Она похлопала Леофрика по руке — более фамильярный жест, чем следовало, но Леофрик тем не менее оценил его. — У него бывают периоды просветления, и ему не хотелось бы оставаться одному. Если это будет угодно вашему высочеству, он будет счастлив увидеть лицо друга, когда в следующий раз проснется.

Повинуясь внезапному порыву, он поймал руку Эльфледы и сжал.

— Ты хорошая женщина, Эльфледа. Всю мою жизнь ты была здесь, чтобы заботиться обо всех нас, и делала это более чем умело. Спасибо.

Щеки старухи покраснели, а в глазах заблестели слезы.

— Для меня большая честь служить этой семье, ваше высочество. — Когда он отпустил ее руку, она добавила: — Могу я спросить о ее высочестве?

— Мне кажется, Астрид нас покинула.

Она сглотнула и глубоко вздохнула.

— А. Мне очень жаль это слышать. Бедняжка.

— Ты не злишься на нее?

Эльфледа быстро изучила его лицо, прежде чем ответить.

— Могу я говорить откровенно, ваше высочество?

— Как я уже говорил, ты говоришь своим лицом яснее, чем большинство людей при дворе говорят своими языками, так что, пожалуйста. Чувствуй себя свободно.

Она еле заметно улыбнулась.

— Она любит вас по-настоящему, но я не думаю, что она сумела по-настоящему освободиться от Черных Стен.

— О чем ты?

— Она была здесь не по своей воле, так что ничего из того, что произошло потом, не было ее выбором. Я знаю, что говорю далеко не так, как подобает говорить с вашим высочеством…

— Я даю тебе разрешение. Говори свободно.

Она склонила голову в знак благодарности.

— Я вижу это по тому, как она изучает себя в зеркале. Она до сих пор видит себя пленницей. Ее народ отличается от нас. Даже изучая наши обычаи, она не понимала их. Там, откуда она была родом, она могла делать то, что хотела. Она могла выбирать. Здесь даже мужчины мало что выбирают в своей жизни, а женщины вообще лишены выбора.

В последних словах Эльфледы прозвучала зависть. Но Леофрик услышал в них и что-то еще, и внезапно обрадовался тому, что Астрид не осталась. Он знал, что ее люди не отплывут раньше, чем на следующий день. У него было время. Слова Эльфледы и ошеломляющая уступка отца вселили в него надежду. Теперь она сияла перед ним, как маяк.

Возможно, он еще не потерял ее.

Но она должна была сделать выбор, чтобы остаться.

— Спасибо за откровенность, Эльфледа.

Услышав слова благодарности, она присела в реверансе и удалилась.

Прежде чем сесть рядом со спящим другом, Леофрик подошел к двери, ведущей в комнату молодой жены Дунстана. Когда он без стука вошел, Уинифред стояла у окна на коленях на подушке, сцепив руки и подняв их к ночному небу.

Она вскочила на ноги и повернулась к нему лицом, обхватив руками свое хрупкое тело, как будто километры спального халата, покрывавшего ее от подбородка до пола, все еще оставляли взору что-то неприличное. Господь всемогущий, она была так юна. В этом смехотворно скромном наряде ему легче было представить ее хихикающей с Дредой, чем занимающейся любовью со своим диким мужем.

Она присела в реверансе, почти опустившись на пол.

— Ваше высочество.

— Простите за вторжение, миледи, но у меня есть к вам важный вопрос.

— Да, сир?

— Если бы вы могли навсегда покинуть замок и уйти в монастырь, вы бы сделали это?

Она побледнела и нахмурилась.

— Мне очень жаль, сир. Я знаю, что была плохой женой…

Он отмахнулся от извинений.

— Я прошу вас выбрать, Уинифред. Вы уже замужем, поэтому ваш выбор ограничен двумя альтернативами. Тремя, но я не думаю, что вы предпочли бы смерть остальным. Поэтому я хочу, чтобы вы сказали мне искренне, перед Богом. Если бы у вас был выбор, вы предпочли бы быть хорошей женой своему мужу и лечь с ним в постель, как положено хорошей жене, любить его телом и сердцем и дать ему детей, или предпочли бы посвятить свою жизнь Господу?

— Вы… я… моя мать сказала…

— Уинифред. Ответьте на вопрос.

Ее голос был очень тихим, когда она ответила:

— С тех пор, как я была ребенком, я хотела отдать свою жизнь Господу. Но мои мать и отец…

Он снова отмахнулся от нее.

— Если вы так хотите, я поговорю с вашими родителями. И с вашим мужем. И с моим отцом. И с епископом, чтобы добиться аннулирования брака. Но если вы выберете, постарайтесь сначала увериться, что это именно та жизнь, которую вы хотели бы вести. Мы не можем отменить наши решения. Во всяком случае, не больше одного раза.

Улыбка девушки была самой широкой и искренней, какую он когда-либо видел на ее лице.

— Да, сир. Да! Я выбираю! Я выбираю Бога! — она захлопала в ладоши, как маленькая девочка, получившая угощение.

Он улыбнулся.

— Очень хорошо. Возвращайтесь к своим молитвам.

— Вернусь, сир! И буду каждый день благодарить Господа за вас!

— Не забудьте помолиться о скорейшем выздоровлении графа.

— Нет, сир. Не забуду.

Он закрыл дверь перед очень счастливой молодой женщиной и сел рядом с ее мужем. Он знал, что Дунстан тоже будет рад. По крайней мере, здесь он смог что-то исправить.

Сможет ли он исправить свою собственную жизнь, будет ясно завтра.

«Ах, Астрид. Выбери эту жизнь. Выбери меня». Он сложил руки и уткнулся в них лбом. «Пожалуйста, Господи, помоги ей выбрать будущее, а не прошлое».

23

Астрид стояла в центре лагеря и смотрела, как мужчины и женщины разбирают палатки и несут сундуки, узлы и корзины к берегу, где стоят восемь тяжелых скейдов. Она сняла свое пропитанное кровью прошлого дня платье и сейчас была одета в бриджи, сапоги и тунику, которую нашел для нее Леиф.

Черная пелена беспокойства нависла над лагерем; налетчики были разгневаны тем, что покидают землю, на которой у них было явное преимущество. Они плыли много дней, потеряли почти два десятка людей в битве накануне и возвращались ни с чем, если не считать Астрид.

Все они бросали на нее сердитые взгляды, когда проходили мимо, и никто, кроме ярлов, не заговаривал с ней — потому что все знали, что именно из-за нее они уйдут отсюда ни с чем.

Накануне вечером, вернувшись в лагерь, она села за стол с Леифом и Вали, а также с Гуннаром и Толлаком, лидерами отрядов ярла Ивара и ярла Финна, и стала говорить — так решительно и отчаянно, как только умела. У нее не было веской причины предлагать им уйти, не взяв трофеев или не уничтожив войско, которое напало на них во время переговоров — то же войско, что напало на них год назад и почти уничтожило лагерь, войско, которое захватило ее и надругалось над ней.

Ее единственной причиной было то, что она любила Леофрика и не могла смириться с мыслью о том, что его дом будет захвачен. Наблюдая за удивлением и замешательством на лицах Леифа и Вали, она осознавала, что стала совсем другой. Женщина, которую они знали, ни за что на свете не предложила бы отказаться от победы.

Женщина, которую они знали, никогда не знала любви. Теперь, когда она знала ее, когда ее саму любили, мысль о том, что этой любви придется лишиться, разрывала надвое.

В конце концов, именно эта перемена в ней убедила ее друзей, а уже их гораздо более уверенная речь убедила Гуннара и Толлака. Леиф сказал, что они уходят домой не с пустыми руками. Они пришли за Астрид и возвращаются вместе с ней.

Налетчики были глубоко недовольны, и утреннюю весть встретили криками и рычанием. Астрид стала среди них изгоем.

Неужели она потеряла и этот дом?

И дело было не только в их злости. Как бы она ни была счастлива воссоединиться со своими друзьями, Астрид чувствовала себя не в своей тарелке в лагере с тех пор, как отвезла тело Эдрика обратно в замок. Она убила одного налетчика и ранила другого во время боя. Да, они напали на нее, и Леиф видел это, но это поставило под сомнение ее преданность, пусть даже в битве она убила и солдата короля.

Никто не знал, где ее место. Она не знала, где ее место.

Мысль о том, чтобы увидеть, как друзья всей ее жизни уплывают прочь, разбивала Астрид сердце. Мысль о том, чтобы уплыть от Леофрика, разбивала ей сердце.

Стоя посреди остатков лагеря, лицом к западу, где море казалось синим и спокойным, Астрид вдруг почувствовала желание, которого не чувствовала даже в черном месте. Да, там она часто размышляла о смерти, но никогда всерьез не думала о том, чтобы убить себя. Она умоляла Леофрика убить ее, потому что сама не могла.

Теперь же мысль о том, чтобы просто пойти в море и утонуть там, загипнотизировала ее. Она не могла ни плыть, ни оставаться. Море было единственным местом, куда она могла пойти.

— Астрид.

Тяжелая рука потрясла ее за плечо, и она обернулась. Это был Вали. Он собирал палатку, обнаженный по пояс торс блестел от пота. Грудь его покрывали новые шрамы — остатки рваных ран от нескольких стрел. Его спина была покрыта шрамами, которые, вероятно, и спасли его в тот, последний раз. Если бы стрелы застряли внутри, Вали бы наверняка умер. А может, и нет; этот человек казался почти бессмертным.

Астрид знала, что он получил эти новые шрамы во время той встречи, когда королевские сыновья объявили ее людям о ее смерти. Теперь она знала все. Она знала, что Бренна чуть не погибла во время нападения на лагерь, и что сам Вали чуть не погиб, когда Леофрик и его брат принесли им изуродованную голову женщины и назвали ее Астрид.

Теперь Яан был мертв, погиб вчера в бесславно начавшейся битве. Ульв может потерять ногу. Многие были убиты и ранены. Вторжение в Меркурию обошлось очень дорого, во многих отношениях.

— Астрид, — повторил Вали.

Она моргнула и сосредоточилась на мужчине перед ней, и он улыбнулся.

— Они забудут об этом. Ты будешь дома, где тебе и место. Мы снова совершим набег до конца сезона и привезем с собой добычу. Все будет хорошо.

Астрид кивнула, но это был пустой жест, лишенный убежденности.

Крепко похлопав ее по плечу, Вали оставил ее и вернулся к своей работе. Астрид искала способ помочь, но никто не хотел ее помощи. Поэтому она бродила вокруг, погруженная в молчаливое беспокойство, думая о море.

Когда лагерь почти разобрали, возвещая о появлении всадника, прозвучал рог.

В лагере никого не ждали. Налетчики уходили. Люди короля задолго до рассвета успели забрать своих павших солдат. Прошлой ночью налетчики сожгли своих. Астрид почувствовала тошноту при мысли, что это она ослабила свое войско, убедив людей собрать скейды и отплыть, и теперь они могут быть застигнуты врасплох неожиданным нападением.

Налетчики, все еще находившиеся в лагере, собрали свое оружие и сгруппировались у входа в лагерь, ожидая от короля чего угодно. Астрид держала свой топор наготове.

Но это был одинокий всадник. Астрид узнала большую серую лошадь еще до того, как она выехала из леса.

Леофрик остановился за пределами досягаемости стрелы. Оставив лошадь, он спешился и пошел вперед. Он был безоружен и без доспехов, не надел ни оружия, ни щита, на нем не было ничего, кроме парчового камзола поверх мягких кожаных штанов, все черное — цвета траура. Траура по брату.

Вали подошел к Астрид.

— Это твой мужчина, да?

— Да.

— Тогда это какая-то ловушка. Он не пришел бы сюда один. — Он осмотрел лес.

Астрид не сводила глаз с Леофрика, который смотрел только на нее. Он остановился вдаль от группы вооруженных налетчиков и протянул руку. Хотя он и был в пятидесяти шагах или даже больше, и хотя он не повышал голоса, когда он произнес ее имя — только это, ничего больше — Астрид услышала его.

Никакой ловушки не было. Он пришел к ней совершенно беззащитный. Она вспомнила ночь их первой близости, когда он увидел ее страх и полностью подчинился ей, не остановив ее, даже когда она хотела его убить. Он делал это снова, понимая ее смятение и предлагая себя ей.

— Он один.

Она почувствовала Вали рядом с собой, почувствовала его недоверие, и почувствовала, как Леиф встал между ними. Она почувствовала его голову у своего уха и увидела, как Леофрик вздрогнул и опустил руку, когда увидел Леифа так близко к ней.

Он ревновал. Он думал, что она осталась ради любви к Леифу.

— Было время, — прошептал Леиф ей на ухо, — когда ты могла бы стать ярлом Гетландским. Когда я был в Карлсе с Ольгой, я бы остался, если бы она отказалась ехать. Потому что я знал, что мой настоящий дом — с ней. Я бы отказался от власти и дома, где родился, потому что знал, что мне нужно больше всего в жизни. Это было не мое прошлое — это было мое будущее.

Астрид повернула голову и встретилась с ним взглядом. У нее не было слов, чтобы ответить, но она и не нуждалась в них. Они уже поняли друг друга. Леиф улыбнулся.

Она протянула ему свой топор и пошла через свой народ, прочь от лагеря, к своему мужу.

Леофрик наблюдал за ее приближением, в его глазах плескалась настороженная надежда. Когда она подошла достаточно близко, чтобы они могли коснуться друг друга, он просто сказал:

— Выбери меня.

Она ответила ему тем, что обвила руками его шею и поцеловала со всей неистовой любовью, которую испытывала.

Его любовь встретила ее с той же силой, и он крепко обнял ее, когда их губы встретились. В этот момент Астрид поняла, что именно здесь ее место. Ничто другое не имело значения: ни ее прошлое, ни его прошлое, ни черное место, ни ложь и недомолвки, ничего, кроме покоя, который она чувствовала в его объятиях, покоя, который она всегда чувствовала в его объятиях, с тех пор как впервые познала их.

Он повернул голову, разрывая поцелуй.

— Дай мне слова, Астрид. Мне нужны слова.

— Я остаюсь. Дом с тобой.

Даже когда она произнесла эти слова и почувствовала облегчение от их правдивости, часть ее сердца, казалось, надорвалась. Она отвернулась от всего, что когда-либо знала. Она отвергала милость богов — ее друзья и жизнь, которые вернулись к ней.

Боль была острой и глубокой, но она не могла жить в своем прошлом. Слишком многое в ней изменилось за этот год. Несмотря на то, как началась эта часть ее жизни, она получила больше, чем потеряла.

Руки Леофрика скользнули по ее спине и зарылись в волосы. Он схватил ее за голову и снова поцеловал, забирая власть над поцелуем. Она ухватила его за волосы и ответила тем же.

Он снова отстранился и нежно поцеловал ее в уголок рта.

— Я хочу переговорить с твоими людьми. С твоим светловолосым мужчиной и великаном.

— Не мой мужчина. Только мой друг. Всегда.

Новая грань счастья блеснула в его глазах.

— Да?

— Ja. Я люблю только тебя. Единственного тебя.

Он улыбнулся и крепче сжал ее.

— Мы можем спокойно пойти к твоим друзьям?

Леиф и Вали никогда не причинят ей вреда, и Леофрику будет достаточно этой защиты. Только если он не нападет сам.

— Ja. Но почему?

— Я пришел не только в надежде, что ты выберешь меня. Я пришел, потому что мой отец хочет сделать предложение вашему народу. Это может означать, что сегодня вы ничего не потеряете.

Астрид не могла понять, что он имеет в виду. Когда она смущенно нахмурилась, он рассмеялся.

— Познакомь меня со своими друзьями. Вы все поймете.

— оОо~

Верхний зал был комнатой, в которой король делал большую часть своих дел. Тронный зал предназначался для пиршеств, танцев и других торжеств, и хотя Леофрик рассказывал ей, что там часто происходят встречи между королями Англии, Астрид ни разу не видела этих встреч. За год, прошедший с тех пор, как Леофрик забрал ее из черного места, она не видела в зале ничего, кроме приемов пищи.

Верхний зал был немного меньше и обставлен в стиле, больше отражавшем вкус самого короля — роскошный, но не показной. Тяжелое дерево, темные ткани, драпировки, демонстрирующие его любовь к богу, и оружие, демонстрирующее его мощь — включая великолепный палаш над камином.

Когда Леофрик взял ее за руку и повел Леифа, Вали, Гуннара, Толлака и еще нескольких избранных из ее народа, включая Бьярке, одного из самых доверенных людей Вали, вглубь замка, в верхний зал, Астрид почувствовала вокруг себя напряжение. Король не раз действовал вероломно, и теперь все были настороже.

Леиф шел твердой походкой, его рука то и дело дергалась, готовая вытащить длинный меч. Астрид вспомнила тот день в Эстландии, когда тамошний принц заманил их в замок для переговоров и вместо этого поднес им на подносе отрубленную голову сына Леифа.

Это был первый налет Эйнара. Астрид помнила, что мальчик подавал большие надежды. Он был большим и сильным, как его отец, и к тому же серьезным. Он был в разведке с другим молодым налетчиком, когда их захватили.

Эйнар был шестым из умерших детей Леифа — седьмым, если первая жена Леифа и ее нерожденный ребенок тоже считались. Он был последним из детей Леифа, и только много позже Ольга подарила ему Магни.

У Леифа дома были Ольга и Магни. У Вали была Бренна и четверо детей. Яан, который не вернется уже никуда, оставил дома беременную жену и маленькую дочь. Его жена теперь стала дважды вдовой.

Они оставили все это и пришли за ней. И они были готовы вернуться с пустыми руками, если это означало, что она будет с ними. Только из-за нее.

Но Леофрик убедил их, что переговоры в замке пойдут им на пользу. А Астрид убедила их доверять ему.

Теперь восемь налетчиков, Астрид, Леофрик и король сидели вокруг тяжелого стола в зале. Стол был уставлен едой и напитками, и Леиф резко вздрогнул, увидев в центре накрытый поднос. Но на этом подносе не было головы его сына, только жареное мясо.

Как бы ни была велика комната, и как бы ни была тяжела мебель, все пространство, казалось, сжалось, когда Леиф и Вали вошли внутрь. Король, который никогда не видел налетчиков, кроме Астрид, на краткий миг, казалось, был ошеломлен. Но сразу же взял власть в свои руки, сев во главе стола. Леиф, ярл самого большого из присутствующих владений, сел на другом конце, Вали — справа от него, а Гуннар — слева.

Астрид исполняла роль переводчицы, что, казалось, было ей не по силам. Ее понимание языка Леофрика было достаточным для их общения, но для перевода требовалось умение, которого у нее на самом деле не было. Однако она делала все, что могла, и считала, что достаточно хорошо передала слова короля своему народу.

Но Леиф хмуро посмотрел на Астрид.

— Я не понимаю. Неужели ваш принц не понимает, что мы ушли бы сегодня?

Она сказала Леофрику, что останется с ним. Он видел собранный лагерь.

— Он понимает. Но, кажется, это не имеет значения.

Вали со стуком поставил чашку и наклонился вперед.

— Значит, это ловушка. Они хотят заманить нас и убить, пока мы стоим к ним спиной. Вот как они сражаются. Не лицом к лицу, а исподтишка.

Его губы резко вздернулись, и он зарычал на короля.

— Они видят ловушку, — перевела она Леофрику и королю. — Они думают, что ты снова нападаешь, теперь, когда наши люди не могут сражаться.

Король кивнул и перевел взгляд на Вали.

— Мы понимаем, почему вы не доверяете нам. Мы были врагами и нанесли друг другу серьезные потери. Наш старший сын сейчас лежит в часовне, ожидая всенощного бдения. Наша маленькая дочь была убита одним из ваших людей в прошлом году. И все же мы предлагаем вам это, потому что у вас есть кое-что, что мы глубоко ценим. Кое-кто. Вы пришли к нашим берегам в прошлом году с намерением отвоевать землю у нашего королевства. Вместо этого мы отняли у вас Астрид с Севера.

Его взгляд переместился и задержался на Астрид.

— Мы хотели бы, чтобы она осталась с нами, как одна из нас. Мы полюбили ее, и она, как нам кажется, любит нас. Но вы — ее народ, и ей больно снова быть оторванной от вас. Мы в долгу перед ней и просим у нее прощения. Вы хотите покоя, а мы желаем мира в нашем королевстве и во всей Англии. Поэтому мы предлагаем вам сделку. Пять тысяч плодородных акров вдоль северо-западного побережья Меркурии. Вы станете частью королевства, и мы будем рады новому герцогу при нашем дворе. В свою очередь, вы поможете нам и нашим союзникам в борьбе с другими вторжениями людей Севера. Здесь нет никакого подвоха. Только единство.

У Астрид кружилась голова, пока она пыталась перевести все это. Она надеялась, что, по крайней мере, сохранила суть — что поняла суть. Ее смутило, когда король сказал: «мы», а не «я». Он уже не в первый раз повторял предложение, и она надеялась, что правильно его поняла.

В самый первый раз они прибыли в Меркурию с намерением захватить землю, король предлагал им то, что и привело их к его берегам. У Астрид возникло ощущение, что круг замкнулся.

Толлак заговорил первым, когда она закончила.

— Значит, мы будем подчиняться этому христианскому королю? Уш! Мы — свободные люди! Нам не нужен его дар — мы возьмем то, что хотим! — он стукнул кулаком по столу.

— Поселение, которое мы захватили силой, будет уязвимо для нападения со стороны любых соседних королей, — задумчиво произнес Леиф. — Это было бы защитой для наших поселенцев-фермеров и их семей. Вали?

Вали повернулся к Астрид.

— Что ты думаешь об этом короле? У меня нет причин доверять ему. А у тебя?

Она с минуту изучала короля, потом перевела взгляд на мужа. Он кивнул. Она полностью доверяла Леофрику. Ее боль из-за его обмана была такой глубокой именно потому, что она полностью ему доверяла. Но это был не его обман. Он не насиловал ее. Он не мучил ее. Он спас ее. Он любил ее. Он дал ей то, в чем она нуждалась.

— Они хотели бы доверять вам. Они спрашивают, доверяю ли я. Я доверяю тебе. Если ты скажешь, что королю можно доверять, я буду доверять.

Леофрик слегка улыбнулся ей и повернулся к отцу.

Король потянулся через стол и взял ее за руку.

— Я даю эту клятву перед Богом, Астрид с Севера. Я хочу, чтобы это было моим искуплением перед тобой. Если ты можешь простить меня, пусть твои люди поселятся здесь и сделают нас всех сильными.

Астрид отдернула руку и посмотрела на короля, затем снова повернулась к Леофрику. В его глазах она видела будущее. Здесь, в этом замке, в его любви. В предложении короля она увидела шанс для своего разделенного «я» стать целым. Она знала, что Леиф и Вали никогда не останутся здесь, но если два мира ее жизни будут объединены, то она не потеряет ни одной части себя.

Она доверяла своему мужу, а он — своему отцу. Астрид поняла, что тоже доверяет королю. Она простила его. Еще до этого предложения она его простила.

Она повернулась к Леифу и Вали.

— Он — правда. Мы можем ему доверять. Клянусь своей жизнью.

24

В ту ночь предводители северян вернулись в свой лагерь, чтобы обсудить с остальными предложение короля. Астрид осталась с Леофриком. Когда она попрощалась с друзьями, и они удалились в свои покои, король уже ждал их в общих комнатах.

Он протянул руки к Астрид, и после минутного колебания она позволила ему обнять себя.

— Спасибо, дочь, — сказал отец Леофрика, отпуская ее. — Ты наполняешь меня надеждой. Помнишь, я говорил тебе, что Дреда давала мне свет в темное время?

— Ja. Я помню.

— Теперь ты — мой свет. Мы проводили Эдрика в последний путь сегодня. Я потерял двоих детей всего лишь за год. И все же я храню надежду и радость в своей печали. Теперь я вижу будущее. Ты даешь мне этот свет.

Ее глаза встретились с глазами Леофрика, и он увидел в них неуверенность и беспокойство. Он улыбнулся. Астрид не привыкла к таким проявлениям эмоций. От короля и Леофрик не ожидала такого. Только Дреда знала мягкость их степенного отца.

Подняв руку для поцелуя, король пожелал им спокойной ночи и удалился в свои покои.

Леофрик обнял жену.

— Сегодня ты была великолепна.

— Как? Я только плохо говорила на двух языках.

— Нет, ты делала гораздо больше, чем просто говорила. Ты свела вместе два мира. Потому что ни один из этих миров не мог потерять тебя.

— Если другие согласятся.

— А они согласятся?

Она поиграла с верхними застежками его черного камзола. Ее пальцы, скользнувшие по его шее, послали по теплую дрожь.

— Леиф умеет хорошо говорить. Вали тоже. Они уговорят Гуннара и Толлака. Так что, я думаю, ja. Так и будет, — ее глаза встретились с его. — Я остаюсь, если им нужна земля и если нет. Я остаюсь с тобой.

Он застонал и схватил ее руки, прижимая их к своей груди.

— Ах, Астрид. Сколько я молил Бога о том, чтобы услышать это. Узнать, что ты любишь меня и хочешь жить со мной. Я так надеялся, что ты простишь нас.

— Я простила. Больше никакого прошлого. Теперь мы создаем будущее.

Она потянула его за руку и повела в его комнату.

— оОо~

Как только они сбросили одежду, и Астрид забралась в постель, Леофрик задернул тяжелые шторы — не для уединения, в эту ночь их никто не потревожит, — а для иллюзии уединения. Он хотел, чтобы мир исчез; он хотел разделить эту ночь только со своей женой.

Когда он раздвинул шторы и присоединился к ней, она лежала на спине, опершись на локти, жемчужные кончики ее грудей выступали вперед, как две спелых ягоды. Он прополз по шелку и навис над ней, взяв одну эту ягоду в рот и тут же отпустив ее, когда потянулся за другой. Астрид выгнулась от удовольствия, запрокинув голову, пока он сосал ее, но когда его рука потянулась к золотистому треугольнику волос между ее бедер, изогнулась и толкнула его, и он оказался на спине прежде, чем смог сообразить, что происходит.

Она оседлала его, и он застонал.

— Да. Оседлай меня. Господи, да.

Но Астрид не приняла его в себя. Вместо этого она наклонилась и легко всосала кожу его шеи, затем двинулась вниз, по груди, засасывая его плоть в рот и покусывая его, так, чтобы укусы не причиняли боли, но ощущались и после того, как она спустилась вниз. Она сосала его соски, пока они не стали тугими и болезненными. Потом зарылась носом в волосы на его груди. Провела кончиком языка линию по центру его живота, вокруг пупка и дальше вниз, облизывая его, словно сладость.

С каждым касанием ее языка, с каждым укусом, с каждым прикосновением ее носа, губ или груди, скользящих по его коже, Леофрик чувствовал новый поток тепла, собирающийся глубоко внутри. Все его мышцы превратились в камень, и он изо всех сил пытался вдохнуть, чтобы разогнать по телу кровь.

Ему нужно было быть внутри нее, но когда он попытался взять верх, схватить ее, прижать ее бедра к своим, она оттолкнула его и продолжила соблазнять.

Одна из ее грудей коснулась головки его плоти, и он подумал, что освободится прямо сейчас. Она сделала это снова, на этот раз намеренно, наслаждаясь ощущением, а затем взяла его плоть руку и стала водить ей по соску. Леофрик поднял голову, чтобы посмотреть, и вид ее собственного удовольствия — глаза Астрид были закрыты, зубы прикусили губу — свел его с ума. Он уронил голову на постель со стоном отчаянного экстаза.

— Пожалуйста. Астрид, пожалуйста.

Она ответила, взяв его в рот. Облизала языком головку и глубоко втянула его, чтобы выпустить, отстраняясь каждый раз, когда его бедра поднимались вверх в надежде освободиться. В четвертый или пятый раз — он сбился со счета, — когда она отказала ему в освобождении, Леофрик громко застонал в отчаянии:

— Астрид!

Она рассмеялась — этот смех никогда не надоест ему.

— Не так. Внутри меня. Скоро.

Он снова поднял голову. Она уютно устроилась между его бедер, улыбаясь ему, ее руки обхватили его плоть, улыбающиеся губы были совсем рядом.

Когда-нибудь он перестанет думать о ее улыбках и смехе как о редком удовольствии. Когда-нибудь она познает такую радость, что все узнают музыку ее смеха. Он знал, что это правда, потому что теперь у них была целая жизнь, которую они могли разделить.

— Ребенок? — спросил Леофрик. — Ты хочешь еще одного ребенка?

Она кивнула.

— Я воспитаю ее воином.

Он приподнял бровь, но ее это не переубедило.

— Я думаю, что изменю это место так же, как это место изменило меня. Наши дети будут воины. Мальчики и девочки.

Он подумал о Дреде, своей юной, милой, необузданной сестре, которая хотела стать пиратом, чье безудержное любопытство и энтузиазм очаровывали его сердце каждый день ее жизни. Он подумал о дочери, которую они с Астрид потеряли, и задался вопросом, унаследовала бы она светлые волосы своей матери и резкий характер. Были бы у нее глаза ее матери — как были глаза ее матери у Дреды? Он представил себе крошечную Астрид, сосредоточенно нахмурившую брови, размахивающую деревянным мечом и изучающую боевые искусства, словно мальчишка.

Эта картина чуть не заставила его вскрикнуть от радости.

Он сел и, обхватив голову Астрид руками, поднял ее.

— Мне очень нравится эта мысль. Они будут храбрыми, сильными и свирепыми, как их мать.

— И иметь доброту и честь, как отец.

Он взял ее за бедра и притянул к себе. Поняв его, она подвинулась, вытянув ноги вперед и обхватив его бедрами, чтобы сесть ему на колени. Когда он приподнял ее, она обхватила его плоть и направила его в себя, пока он укладывал ее обратно так медленно, как только мог. Они оба ахнули, когда он скользнул в ее влажное лоно и наполнил ее.

— С этого дня, — пробормотал Леофрик, прижимаясь лицом к ее шее и глубоко вдыхая манящий, естественный аромат. — С этого дня мы едины.

— Ja, — прошептала Астрид в ответ, прижимаясь губами к его щеке. — Åh, ja.

— оОо~

Земля, которую его отец предложил северянам — Леофрик теперь старался не думать о них как о разбойниках, — была отличным местом для фермерства. Большая часть западного края королевства была окружена утесами, а береговая линия этого владения была небольшой, но достаточно пологой для того, чтобы высадить два или, возможно, три корабля, те, на которых они приплыли сюда. Конструкция их кораблей завораживала Леофрика. Он мало что знал о них, но знал, что корабль, который мог плавать по мелководью так же легко, как по открытому морю, был действительно необычным. Но, как видно, не для севера.

Их корабли были главной причиной набегов — и успеха северян в Англии и, скорее всего, в других местах. Они могли направить этих монстров из океана прямо в реки, впадающие в него, и сделать это тихо, могли вторгнуться далеко вглубь страны и застать врасплох как крестьян, так и членов королевской семьи.

И потом, конечно, они сражались так, как не сражались люди Леофрика. Никто из них не боялся смерти. Они даже искали ее. Теперь он знал: их народ верил, что истинная жизнь приходит после доблестной смерти, и только тогда их примут в чертоге их богов.

В этом отношении их Валгалла не так уж сильно отличалась от Рая. Но в остальном все было разным. Вечность на небесах была временем покоя. Валгалла мало чем отличалась от жизни, если не считать компании.

Теперь он стоял рядом с отцом и наблюдал за вождями северян. Вали был великаном, Леиф — блондином, снова стоящим слишком близко к Астрид, Гуннар и Толлак были двумя другими мужчинами, но, казалось, чувствовали себя менее комфортно в роли лидеров, и смотрели на Вали и Леифа в поисках указаний. Бьярке — это имя показалось Леофрику странным — был явно связан с Вали. Все пятеро стояли и разговаривали с Астрид на холме, откуда открывался вид на большую часть земли, которую они согласились занять.

Люди Астрид согласились на союз. Они заключат соглашение. Это новое герцогство будет называться Норшир, и Бьярке станет его первым герцогом. Он остался, а Леиф и остальные привезут его семью, а также поселенцев, чтобы построить деревню, может, даже этим летом, если они смогут сделать это до того, как погода изменится, или при первой возможности, когда вернется тепло.

Леофрику нужно будет научиться произносить имя Бьярке. А Бьярке придется научиться быть герцогом при дворе.

При дворе много говорили о том, что северянину достался такой высокий титул. Даже Дунстан, граф Таррин, приподнял светлую бровь. Но король был тверд. И он был прав. Этот союз сработает, потому что северяне будут иметь власть в королевстве и поддержку короля.

Подул легкий ветерок, подхватив подол скромного черного платья Астрид и продемонстрировав надетые под ним кожаные штаны. У Леофрика перехватило дыхание, когда он увидел ее, стоящую на холме; ее платье развевалось, ноги были крепкими и сильными.

Это была его женщина, и она, наконец, по-настоящему принадлежала ему. Она сама выбрала жизнь с ним вместе.

Группа, казалось, пришла к какому-то выводу, и все они вернулись к Леофрику и его отцу. Леиф пошел вперед, прямо к королю. Вали и Астрид следовали за ним.

Леофрику и его отцу пришлось поднять глаза, чтобы встретиться с ним взглядом.

— Земля хорошая зеленая, — сказал Леиф.

Леофрик вспомнил, что Леиф был единственным, кто смог понять их, когда они бросили им голову гувернантки и сказали, что это голова Астрид.

— Да, — согласился король. — И я имею в виду настоящий союз. Это не уловка. Эта земля хороша для земледелия.

Леиф повернулся к Астрид, и она заговорила на своем языке. Когда она закончила, Леиф кивнул и повернулся к королю. Он протянул руку.

— Друг.

Король сжал его руку, как подобает воину.

— Друг.

Леофрик посмотрел на улыбающуюся жену. Да, когда-нибудь — когда-нибудь скоро — ее улыбка не будет считаться чем-то удивительным.

— оОо~

Налетчики отплыли через несколько дней, после похорон Эдрика и празднования нового союза.

Потеря брата ранила Леофрика в самое сердце. Они никогда не были особенно близки, слишком отличались друг от друга темпераментом и мировоззрением для глубокой связи, но и не были особенно далеки. Эдрик был хорошим человеком, они прожили вместе всю жизнь, и Леофрик всегда будет чувствовать его потерю.

И все же облегчение и радость оттого, что Астрид была с ним по-настоящему, потому что любила его и хотела быть с ним, притупили боль от смерти Эдрика. Леофрик искал глубоко внутри себя и пытался найти вину за то, что не горевал сильнее, но вины не было. У него было слишком много покоя для чувства вины.

Он любил своего брата. Его брат был хорошим человеком, благочестивым. Он нашел свое спасение и теперь он на небесах, с их матерью и сестрой, с его женщинами, на первой из которых он женился по любви и которая умерла вместе с их сыном, не сумев разродиться.

Леофрик будет скучать по нему, но он не может оплакивать его.

Теперь он стоял на вершине крутого, поросшего тростником холма, под которым стояли корабли северян, полностью снаряженные и готовые к отплытию. Астрид и Бьярке стояли рядом со своими друзьями, прощаясь. Леофрик не присоединился к ним, ему не было места в их расставании.

Астрид пожимала руки мужчинам и женщинам; казалось, что напряжение, возникшее между ними, было забыто. Ее последнее и самое долгое объятие принадлежало Леифу, и Леофрик не мог сдержать волну ревности, которую чувствовал, наблюдая за этим затянувшимся объятьем и его неохотным окончанием. Ее любовь было так трудно завоевать; он хотел всю ее для себя.

Бьярке и Астрид стояли на берегу, пока корабли отплывали прочь. Ни один из них не махал вслед, и Леофрик не видел, чтобы кто-нибудь на кораблях махал им. Через несколько минут, когда корабли вошли в голубые воды залива, Бьярке и Астрид, как один, повернулись и поднялись к нему. Бьярке кивнул и пошел дальше, к лошадям. Астрид остановилась рядом с Леофриком и взяла протянутую руку.

Он видел, что она невыразимо печальна, но уголок ее рта дернулся в попытке улыбнуться. Он притянул ее к себе и повернул так, чтобы она оказалась спиной к его груди и могла видеть корабли.

— Они вернутся. Может быть, всего через несколько недель.

— Нет. Не раньше нового лета. Нужно время, чтобы подготовиться.

Он обнял ее, как он надеялся, успокаивая.

— Но они вернутся.

— Ja. Так и будет.

— И когда-нибудь мы отправимся к ним, и ты сможешь показать мне мир, который создал тебя.

Она откинулась назад, положив голову ему на плечо.

— Мне это нравится, ja. Но это только часть меня. Этот мир создал меня тоже.

— Я люблю тебя, Астрид с Севера.

— Любовь, — прошептала она, кивая. Однако ее взгляд был прикован к удаляющимся кораблям.

— Мы можем оставаться здесь и наблюдать за ними столько, сколько захочешь.

Она снова кивнула. Леофрик обнял ее и прижался щекой к ее голове. Пока она смотрела, как ее друзья снова покидают ее, он ждал и надеялся, что она чувствует себя окруженной любовью, ради которой осталась.

Они стояли так, пока все восемь кораблей не вышли из бухты и не развернули паруса. Когда океанский бриз наполнил их дыханием, Астрид выпрямилась и повернулась к нему лицом.

— Отвези меня домой, — сказала она, и в ее голосе звучали нежность, грусть и любовь.

ЭПИЛОГ. ГОСТЕПРИИМСТВО

Быть гостеприимным значит быть готовым поделиться с другим тем, что имеешь.

КОРОЛЕВА

Леофрик наклонился к повозке и протянул к Астрид руки. Она намеревалась проигнорировать его и выбраться сама, но когда попыталась встать с сиденья, ей это не удалось.

Он рассмеялся и сделал шаг назад, чтобы помочь ей подняться. Когда она наконец ступила на землю, он драматически застонал и выгнулся, как будто у него болела спина.

— Кажется, с каждым разом ты становишься все больше.

Астрид сердито посмотрела на мужа.

— Король ты или нет, но ты должен быть осторожен со своими словами, или прольется кровь.

Леофрик ухмыльнулся, глядя на двоих детей, таращившихся на них.

— Мы шутим, дети. Ваша мать не имеет этого в виду.

— А мы посмотрим.

Но даже дискомфорт от третьей беременности не смог удержать ее в плохом настроении в этот день, и улыбка появилась на ее лице прежде, чем она договорила. Леофрик рассмеялся и крепко поцеловал ее. Когда он отстранился, у нее перехватило дыхание, но в последнее время это случалось не так уж редко.

Лакеи, кучер и жители деревни, которые остановились, чтобы посмотреть, как королевская семья выходит из повозки, все согнулись в поклонах и реверансах, делая вид, что не слышали этого разговора.

Леофрик был королем, а Астрид — королевой уже год. Его отец умер год назад, во сне, отпраздновав вместе с семьей день, отмечающий второй год жизни Эйры. Народ Меркурии еще только-только начинал принимать более спокойный стиль правления Леофрика. Эдрик был хорошим и справедливым королем, но он был сдержанным и набожным. Леофрик наслаждался жизнью гораздо больше, чем его отец, и не гнушался поддразнивать жену и детей на людях. Или, наклонившись к ней, целовать ее так, словно готов был заняться чем-то большим прямо здесь.

— Годрик, возьми сестру за руку и веди ее в доки, хорошо?

— Да, папа. — Их смуглый и серьезный сын взял Эйру за руку, все еще по-младенчески пухленькую, и направился к докам.

Леофрик предложил Астрид руку.

— Пойдем, моя королева. Мы должны поприветствовать гостей.

Она взяла мужа под руку, и они последовали за детьми к норширским докам, кивая, когда жители деревни кланялись и делали реверансы.

Первые поселенцы прибыли летом после заключения союза, когда Годрик был еще младенцем. За шесть лет, прошедших с тех пор, Норшир превратился в шумную и процветающую общину.

Бьярке использовал эти первые месяцы — почти год — без семьи, чтобы изучить обычаи Меркурии и свои обязанности дворянина. Он также отметил место, где была построена первая деревня владения Норшир. Выходец из народа, живущего на побережье, он хотел, чтобы море было рядом, и потому деревня распростерлась от маленькой бухты вверх, переходя в поля на вершине холма. Они расположили здания на пути со склона. Это было прекрасное место, хотя путь от бухты до церкви для некоторых был непростым.

Церковь. В центре каждой деревни была церковь, и Леофрик с отцом были в этом вопросе непреклонны. Бьярке сопротивлялся и первые поселенцы тоже. Но потом они, наконец, уступили, считая, что им просто удастся проигнорировать присутствие бога в здании, которое они ранее считали сокровищницей.

Но у христианского бога был способ добраться до них, и к этому времени многие поселенцы отказались от богов Асгарда и были крещены. Сначала это было только способом облегчить налаживание отношений, считала Астрид, но с годами, когда северные поселенцы начали создавать с другими жителями Меркурии семьи, вера окрепла.

Годрик и Эйра были крещены в младенчестве и приняли его от отца Томаса, епископа королевства. За эти годы Астрид сражалась и выиграла много битв с Леофриком, но эту вести она даже не пыталась. Его бог жил здесь, и их дети жили здесь, и поэтому они должны были держать этого бога близко.

Но она рассказывала им истории о своем народе — об их чудесных живых богах и о могучих людях, которые добились великих свершений. О воинах вроде Вали Грозового Волка. О великих лидерах, таких, как ярл Леиф из Гетланда. И о Девах-защитницах, таких, как Бренна Око Бога и Астрид с Севера.

И все же, спустя более семи лет после крещения, Астрид неизбежно чувствовала, как ее боги исчезают. Отец Томас ей очень нравился. Он был добрым и мудрым, нес в душе свет, и она часто обращалась к нему, когда у нее возникали вопросы, на которые она сама не могла найти ответов. Она регулярно посещала мессу, потому что от нее этого ждали, и иногда чувствовала себя тронутой.

Что она думала о мире за пределами этого, она уже не знала наверняка. Она сосредоточилась на этом мире и знала, что здесь было истинным и важным: ее муж, ее дети, ее жизнь.

И сегодня ее жизнь была полной и такой, какой должна была быть. На пристани стояли Леиф, Ольга и их сын Магни, который в свои четырнадцать лет превратился в высокого красивого юношу. Астрид сразу заметила, еще до того, как они подошли достаточно близко, чтобы поздороваться, что у него на руке кольцо — значит, он уже мужчина. Вали, Бренна и двое их старших детей, Сольвейг и Хокон, тоже были там и разговаривали с норширцами, которые помогали разгружать корабль.

Этот корабль не принес ни набега, ни войны. Этот корабль принес дружбу, возобновление союза, который укрепился и принес много хорошего за последние мирные годы.

Леиф и Вали навещали их трижды с тех пор, как был заключен союз. Бренна тоже однажды присоединилась к ним. Астрид и Леофрик тоже дважды посещали Гетланд. Это был первый раз, когда они взяли с собой кого-то из своих детей, потому что это был первый раз, когда ехали сюда только для дружеского визита, а не по делам.

Сольвейг в свои пятнадцать лет была так похожа на мать, что у Астрид возникло странное чувство, будто она заглядывает в прошлое. Эти двое даже выглядели одинаково — кожаные одежды, заплетенные волосы. Однако Сольвейг была выше матери, а Бренна была высокая женщина, как и Астрид.

Хокон, похоже, взял от обоих родителей в равной степени. Он был — Астрид прикинула в уме — на полгода моложе Магни, почти четырнадцати лет, и уже выше Магни и шире в плечах. Ростом и более темным цветом кожи он походил на отца, но что-то в его облике выдавало и мать. Возможно, склонность хмуриться — хотя Бренна, как и Астрид, нашла жизнь, благодаря которой стала чаще улыбаться.

Это был первый раз, когда даже Ольга отважилась на путешествие. В последний раз она была здесь еще до рождения Магни — и, честно говоря, казалась измученной поездкой. Было видно, что она нуждалась в отдыхе и твердой земле.

Все три семьи встретились в начале причала и обнялись, и пожали друг другу руки, и были безоглядно рады. Все они говорили на языке северян. Леофрик уже свободно говорил на языке Астрид, и они с самого рождения учили своих детей говорить на обоих языках.

Бьярке с семьей тоже подошел к причалу. Герцог Норширский, одетый торжественно и по протоколу, приветственно поднял руку.

— Идемте! — крикнул Леофрик, перекрывая радостный гул толпы, и подхватил Эйру на руки. — Норшир устроил праздник в честь наших дорогих друзей, и сегодня вечером мы будем пировать в большом зале.

Он встретился взглядом с Астрид, и она кивнула. Она была уже на большом сроке и не смогла бы подняться на Норширский холм пешком, поэтому они продолжат путь без нее. Неся Эйру, Леофрик и Леиф зашагали вперед. Вали подхватил Годрика на руки и последовал за ними, держа за руку Сольвейг. Бренна шла следом за Хоконом, а Ольга, опираясь на сильную руку Магни, шла рядом с Астрид.

Когда они подошли к Бьярке и его семье, Леофрик отступил назад и позволил друзьям обняться. Затем Бьярке и его жена повели группу в город. Астрид держалась позади мужа. Прежде чем Магни успел увести мать слишком далеко, Астрид схватила его за руку.

— Ольга, может, и ты осталась бы здесь? Мы можем посидеть под навесом с Майдой и наслаждаться видом, пока отдыхаем.

Жена Дунстана была почти на таком же сроке, как и Астрид. Она сидела под шелковым балдахином на поросшем травой пятачке с видом на море.

Ольга, все еще бледная от морской болезни, кивнула.

— Иди, kullake, — сказала она сыну. — Я отдохну и скоро буду в порядке.

Кивнув, Магни подвел мать к балдахину и помог ей сесть. Астрид заняла свое место прежде, чем он или Леофрик смогли ей помочь. Король отошел, чтобы поговорить с Дунстаном, а Магни вежливо кивнул женщинам и побежал догонять группу.

Ольга засмеялась, глядя ему вслед. Торопясь ничего не упустить, он больше походил на мальчика, чем на мужчину, его светлые волосы развевались за спиной при каждом торопливом шаге.

— Как будто я заболела, а не просто маюсь тошнотой после путешествия.

Астрид вспомнила дни, когда Магни был маленьким мальчиком, и она думала, что он никогда не станет таким, как отец. Она ошиблась.

— Он беспокоится о своей матери.

— Да, правда. Он хороший мальчик. Хороший человек. Как и его отец.

Поняв, что они разговаривают на языке, которого Майда не понимала, и что леди Таррин никогда не встречалась с Ольгой, Астрид перешла на язык, на котором могли говорить они все. Она представила их друг другу, и они втроем стали болтать о том, о чем болтают женщины вдали от своих мужчин.

Хоть Астрид и немного изменила представления о том, что такое — быть королевой Меркурии, оставался придворный этикет, от которого не имела права отказаться даже королева-воин. Например, обязанность говорить красивые слова.

Леофрик объяснил ей политическую роль королевы, которая тоже имела влияние на жизнь народа. Он убедил ее в силе этих красивых слов.

И теперь Астрид стремилась достичь величия в каждой своей роли.

— оОо~

Застолье в дни, когда в гости приезжали люди народа Астрид, не было таким же, как застолье для гостей из других уголков Англии. Несмотря на их союз и приток поселенцев в Меркурию, культурные различия еще оставались очень велики. То, что произошло, было скорее разделением, чем смешением. Ее народ сохранил свои приземленные взгляды и простоту во всем. Они с подозрением относились к пышности и роскошеству и находили все эти многочисленные сплетения ритуалов и ступеней придворного этикета излишне сложными, но нашли способ сосуществовать без конфликта.

Астрид же и вовсе свыклась.

К их чести, Леиф, Вали и остальные научились вести себя в большом зале. Они ели, пили и разговаривали, подражая придворным аристократам. Отношение Леофрика к пиршествам было значительно более простым, чем у его отца, и между придворной строгостью и подчеркнутой веселостью гостей граница была выражена уже не так сильно.

С годами «Дикари Севера» становились все более привычными для жителей Меркурии и, следовательно, все менее дикими и необразованными. К этому времени между людьми Астрид почти не осталось напряженности.

После еды были танцы, потому что танцы были всегда. Теперь, когда в Меркурии жила целая деревня северян, танцы и музыка, которые Астрид знала в своей прежней жизни, стали частью обычаев королевства, и музыканты играли мелодии обоих миров. Ее народ не так хорошо изучил традиционные танцы этого места, но они были готовы попробовать и посмеяться, когда им не удавалось.

Астрид была слишком большой и неповоротливой, чтобы танцевать, поэтому Леофрик взял с собой Годрика и Эйру и танцевал с ними обоими. Держась за живот, пока ребенок толкался внутри нее, Астрид улыбалась и смотрела, как танцуют ее близкие.

Когда музыканты завершили северную песню и заиграли причудливую английскую мелодию, Леиф поклонился и сел рядом с ней.

— Ты выглядишь счастливым, мой друг, — сказал он на их языке. Леиф положил руку Астрид на живот, и его брови поползли вверх, когда ребенок сильно пнул его ладонь. — Он танцует с нами.

— Да. Сегодня он тоже счастлив. Но во мне уже не так много места, чтобы он мог двигаться настолько свободно.

— Осталось не так долго.

— Да, — вздохнула она. — Каждое утро я просыпаюсь и надеюсь, что сегодня, но, ребенку, кажется, комфортно оставаться в животе. Ему там удобно. Гораздо удобнее, чем мне.

Леиф засмеялся, улыбаясь ее животу, рука все еще поглаживала его. Астрид оглядела танцующих в поисках мужа и нашла его. Их глаза встретились, но он больше не ревновал к Леифу. Он просто улыбнулся и продолжил танец.

— Почему ты смеешься?

— Я подумал о женщине, которую знал в Гетланде. О той, которая так кисло смотрела на Магни, когда тот играл или баловался. Я никогда не думал, что увижу ее такой.

Она улыбнулась. Какая-то часть этой женщины все еще жила внутри нее, но теперь Астрид понимала, что тогда не вполне понимала себя. Она думала, что не нуждается ни в любви, ни в нежности, ни в семье, ни в собственном ребенке. Она думала, что сама идея счастья — это сказка ради сказки, и что сила и воля — это все, что ей нужно, чтобы жить счастливо.

В те дни она думала, что Бренна Око Бога отказалась от части себя, чтобы стать женой и матерью. Теперь Астрид поняла, что, став женой и матерью, она только обрела. Что она могла быть и Девой-защитницей, и матерью. Потому что Дева-защитница была больше, чем оружие, которым она владела. Дева-защитница была Девой-защитницей прежде всего в ее душе. В мирное время или на войне, одна ли она была или среди воинов, огонь Девы-защитницы никогда не угасать.

И так мало стоило что-то, что имеешь, если этим нельзя было поделиться.

— Здесь до сих пор говорят, что король Леофрик приручил свою дикую женщину и сделал из нее королеву. Это стало настоящей легендой.

Он ухмыльнулся.

— И ты оставила их в живых? Сохранила им руки и ноги?

Она улыбнулась в ответ.

— Я позволяю им думать, что они правы.

— oOo~

Несколько дней спустя, когда гости все еще были с ними, Астрид с раздражением оттолкнула от себя суетливую Оди.

— Хватит, Оди.

— Простите меня, мэм. Я просто хочу, чтобы вы выглядели как можно лучше.

— Разве я плохо выгляжу? — она приподняла бровь, глядя на горничную, и пожалела, что поддразнила ее, когда Оди побледнела.

— Вы прекрасны, мэм. Самая красивая…

— Я просто дразнила тебя, Оди. Я выгляжу ужасно. Я только что произвела этого мальчика на свет, и это был тяжелый труд. Сегодня мне не нужно быть красивой. Я сотворила чудо. Так что продолжай… Его величество захочет познакомиться со своим новым сыном.

В мире ее прошлого Леофрик был бы с ней, если бы захотел, но в этом мире мужчинам не разрешалось входить в родильную комнату, а Леофрик выглядел совсем белым при мысли об этом, когда она носила Годрика. Поэтому Астрид рожала в кругу друзей, и Леофрик знакомился с детьми, когда уже все было позади.

Астрид посмотрела вниз, на толстощекое личико своего третьего ребенка, своего второго сына. Те годы ее жизни, когда она думала, что никогда не захочет детей, казались теперь далекими. Как странно, что она считала, что рождение детей означает отказ от силы и власти.

Над камином в другом конце комнаты висел ее топор, и она подумала о разговоре с Леифом в ночь того праздника. В течение многих лет она доблестно сражалась с этим оружием в руках. Теперь, живя более полной жизнью, она поняла, что умение хорошо владеть топором — не единственная сила, которая существует. Жизнь, полная сражений, была одинокой и полной опасностей. Но умение строить будущее — вот что делало жизнь богатой и полной.

Она не была укрощена. Она просто стала взрослой.

В дверь постучали, и Эльфледа, все еще суетившаяся в комнате, открыла ее и тут же присела в глубоком реверансе. Астрид улыбнулась, зная, кто стоит на пороге. Леофрик вошел внутрь, неся Эйру и держа Годрика за руку. Он подвел старших детей к кровати и помог им забраться на нее.

— Будьте нежны, дети. Ваш брат совсем недавно появился на свет, а мать сегодня много работала.

Улыбаясь, она протянула свободную руку и пригласила Годрика и Эйру подойти поближе. Они сели рядом и с любопытством уставились на спеленутого младенца у нее на руках. Когда Годрик осторожно протянул руку, Астрид поймала ее и нежно положила ладонь на щеку брата.

— Видишь, какая мягкая? Всегда будь с ним нежен и осторожен, иначе ты можешь причинить ему вред, сам того не желая.

Годрик улыбнулся, и Эйре тоже захотелось прикоснуться к брату.

— Как его зовут? — спросил Годрик.

— Эдрик, — ответила она, глядя на мужа, который кивнул. Они обсуждали имена еще до появления сына.

Леофрик подошел к кровати и посмотрел на своего новорожденного сына.

— Он само совершенство, любовь моя. Ты в порядке?

— Мы оба. Было совсем легко. С каждым разом все легче.

— Я очень рад. Я ненавижу, когда ты страдаешь.

Он поцеловал ее в лоб и опустился рядом с ней на колени.

Он не мог понять — ни один мужчина на самом деле не мог, — но Астрид обладала огромным знанием боли и страдания и понимала разницу.

— Родить ребенка — это боль, но не страдание. Страдание лишено надежды. Эта боль полна ею. Это радость.

Они долго смотрели друг другу в глаза, прекрасно понимая друг друга. Наконец Леофрик откинул назад ее распущенные волосы и поцеловал в плечо.

— Зал заполнен друзьями, желающими увидеть тебя и познакомиться с нашим сыном.

— Пусть пока подождут. Я хочу, чтобы этот момент разделили только мы.

— Как и я. В этой комнате, прямо сейчас, ты и наши дети — это для меня все, это мое сердце и душа.

Астрид внимательно посмотрела на своих детей. Годрик и Эйра сидели рядом с ней с нехарактерным для них спокойствием, очарованные своим новым младшим братом. Она повернулась к мужу — и он глядел на нее с любовью и преданностью, от которых у нее всякий раз перехватывало дыхание.

— И мои тоже.

Конец

Content

Фанетти Сьюзен Огонь души