Пайк Эприлинн

Без Сна

Априлинн Пайк

Без сна

Хроники Шарлотты Вестинг — 1

Перевод для сайта http://vk-booksource.net, http://vk-booksource.online

Переводчики: Яна, Kirochka

Редакторы: Rovena

Оригинальное название: Sleep No More

Номер в серии: 1

0

Десять лет назад

Я сажусь на колючую кушетку и вглядываюсь в глаза матери, надеясь, что вскоре она их откроет. Все говорят мне, что она проснётся, но прошло уже два дня. Тётя Сиерра пообещала, и доктор сказал то же самое.

Но папа уже не вернется. Никогда.

Мне казалось, что Сиерра умерла. Я просто хотела остановить это.

Но вещи не случаются так, как хочу я.

Сиерра жива. А отец нет.

Леди вошла чтобы поговорить с ней. Они уже давно находятся в зале. Я смотрю на мамочку и после сползаю с кушетки и иду к двери. Они очень тихие, но, если я приложу туда ухо, где дверь слегка приоткрыта — я смогу слышать их.

— Это должна была быть я, — сердито шепчет моя тётя и у меня начинает болеть желудок. Я не хочу, чтобы она знала об этом. Теперь она узнает, что я изменила ситуацию.

— Ты?

— Да, это должна была быть я, и я ничего не сделала. Поверьте мне.

— Тогда кто? — спросила другая девушка.

Я скрестила пальцы, но Сиерра всё ещё говорит обо мне.

— Это, должно быть, Шарлотта. Это, наверное, её напугало.

— Вы знаете насколько серьёзно это нарушение, — говорит леди, и я не знаю, что значит нарушение, но её голос звучит не так, как будто это что-то хорошее.

— Ей всего шесть!

— Она нарушила правила, — говорит женщина. — Ты одна из нас, Сиерра. И, надеюсь, когда-нибудь эта девушка тоже будет. Но только если ты возьмёшь её под контроль.

— Я работала с ней с трех лет! — воскликнула Сиерра.

— Тогда тебе придётся больше работать, верно?

Сиерра что-то говорит, но так тихо, что я не могу её понять. Затем я слышу громкий стук высоких каблуков. Леди уходит. Сиерра возвращается.

Я бегу по скользкому полу и снова прыгаю на кушетку, и в это же время Сиерра открывает дверь и просовывает голову внутрь.

— Привет, дорогая, — говорит она. — Ты голодна?

Я не голодна, но вчера, когда я сказала нет, Сиерра рассердилась. Поэтому я киваю.

— Пойдём перекусим, — говорит она, протягивая мне руку.

Но она не ведёт меня в столовую. Она останавливается возле торгового автомата и покупает пачку M&M’s, и мы отправляемся в полутемную тихую комнату с большим крестом спереди. Это похоже на церковь, но кажется странным, что церковь находится в больнице. Думаю, все остальные считают, что это тоже странно, потому что комната пуста.

Может быть, поэтому Сиерра привела меня сюда.

— Шарлотта, — говорит Сиерра, — у тебя было видение об этом, не так ли?

Моя нижняя губа дрожит, и начинают катиться слёзы, и я киваю.

— И ты пыталась предотвратить это.

Я снова киваю, хоть она и сказала так, что это звучит не как вопрос. Это плохо, видеть видения вообще. С самого начала Сиерра учила меня бороться с ними.

Но это трудно.

И иногда это больно. В этот раз было очень больно.

— Я пыталась спасти тебя, — прошептала я, но едва слышу свои слова. Мой подбородок опускается на грудь, и я чувствую, как она тянет меня к себе на колени, где кудрявые кончики её красивых светлых с рыжиной волос щекочут мне лицо.

— Я собираюсь пожить с тобой, — говорит она, и я так удивлена, что мои слёзы катятся с новой силой, — твоей маме понадобится помощь, и… Я собираюсь следить за тобой какое-то время, — говорит она, и это звучит как плохая новость.

Она поднимает моё лицо и поглаживает мои мокрые щёки большими пальцами.

— Твоя мама проснётся, — говорит она, её голос очень серьёзный, — и когда она это сделает, ты не можешь сказать ей, что произошло. Ты ничего ей не скажешь.

— Но ты говорила…

— Я знаю. Я надеялась, что однажды мы скажем. Но эта авария всё изменила. Мы никогда не сможем ей рассказать.

— Почему нет? — спросила я.

— Потому что… потому что она может разозлиться. На нас обеих, — говорит Сиерра после долгого молчания, и у меня побаливает грудь при мысли о том, что мама может злиться на меня.

— Шарлотта, боюсь, пришло время тебе стать гораздо взрослее, чем ты на самом деле. Это будет сложно, но ты должна работать очень, очень усердно, чтобы следовать правилам, начиная с этой минуты. Ты понимаешь?

Я киваю, хотя на самом деле, я этого не хочу.

Сиерра смотрит на дверь, ведущую в маленькое церковное место.

— Расскажи мне правила, — говорит она.

— Ты знаешь правила, — говорю я, потирая глаза кулаками.

— Расскажи мне ещё раз, — говорит она, и её голос сейчас очень мягкий и нежный.

Я смотрю на неё, не уверена почему я делаю это здесь, но я всё равно начинаю пересказывать. — никогда не говори, что ты Оракул никому, кроме других Оракулов.

— Хорошо. Второе?

— Борись со своими видениями не жалея сил. Никогда не уступай. Никогда не сдавайся. Не закрывай глаза.

— Третье?

— Никогда, ни при каких обстоятельствах, не изменяй будущее. — Сиерра кивает, и на её щеке виднеется слеза.

И тогда я поняла.

Я сделала это. Папа мёртв, потому что я не следовала правилам. Я прячу лицо под рубашку тёти и начинаю всхлипывать.

Глава 01

Я отдала бы всё, чтобы жить где-нибудь, где нет снега. Не то, чтобы снег действительно лежал на земле. Просто мёртвая трава и горько-холодные ветра. Отвратительно холодные.

Так было, пока я не открыла входную дверь в школу, меня не окутало смесью тепла, влаги и шума. Зал кишит телами, музыкой и щебечущими телефонами, но я опускаю голову и бреду так, будто это извилистый лабиринт.

Пространство перед моим шкафчиком заполнено людьми, и на мгновение я позволяю себе думать, что они ждут, чтобы поговорить со мной. Но я знаю, что это не так. Роберт Джонс — один из самых популярных парней в школе, и его шкафчик справа от меня, то есть, он привлекает большую часть толпы.

Слева от меня Мишель.

Мы были друзьями. Теперь у нас такая странная разновидность дружбы. Мишель поглядывает в мою сторону, и, хотя я ловлю её взгляд на себе, — у неё слегка расширяются глаза — она жестикулирует двум девушкам, что находятся рядом с ней, и они вместе уходят в столовую.

Всё равно.

Я отталкиваю. какого-то крупного парня, разговаривающего с Робертом, чтобы иметь возможность подойти к своему шкафчику.

К сожалению, когда я касаюсь поцарапанной металлической поверхности, я чувствую в глубине сознания, что-то похожее на щекотку.

Видение.

Зашибись. То, что мне нужно перед самым началом школы.

Теперь моё задание — открыть свой шкафчик, чтобы наклониться и, опираясь на него, выглядеть так, будто я что-то делаю. Что-то другое.

Я кручу последнюю цифру и дёргаю ручку шкафчика. Она не сдвинулась с места.

Черт возьми! Я снова начинаю пробовать комбинацию, но уже слишком поздно. Мне придётся сесть на пол. Мои ноги сгибаются, настолько легко, что я больно падаю на колени. Я опираюсь лбом о холодный металл и медленно дышу, стараясь не привлекать к себе внимания.

Сами видения не так уж важны; они обычно заканчиваются менее чем за минуту. Но я ненавижу их, когда бываю среди людей, потому что в те секунды я слепа к остальному миру. Если никто не говорит со мной, я в порядке, никто не замечает и видение в конце концов рассеивается, мир обретает прежние краски, и жизнь продолжается.

Но если кто-то попытается привлечь моё внимание, немного сложно упустить тот факт, что я вообще не отвечаю. После этого я страдаю от насмешек в течении нескольких дней. Но я привыкла. После перехода в старшую школу стало немного лучше. Люди уже знают, что я странная и просто игнорируют меня. Плюс — это, конечно, то, что все знают, что я странная.

Не могу думать об этом сейчас. Я медленно вдыхаю воздух, словно дышу через соломинку, и смотрю прямо вперёд. Я представляю чёрный занавес и тяну его за мой внутренний глаз — мой «третий глаз», как всегда говорит Сиерра, — чтобы заблокировать видение. Кажется, что психические упражнения действительно помогают.

Я буду поглощена предсказаниями, несмотря ни на что, но, если я замаскирую свой разум, наполню его тьмой, тогда я не увижу их.

И если я не буду видеть, у меня не возникнет соблазна сделать что-нибудь по этому поводу.

В качестве дополнительного бонуса, когда я борюсь с ним, видение, как правило, проходит быстрее. Когда я в школе — это цель номер один.

Сиерра годами пыталась использовать разные методы, чтобы помочь мне заблокировать видения: большая чёрная кисть; выключение вымышленного переключателя; даже покрывая мой третий глаз воображаемыми руками. Чёрный занавес работает лучше всего.

Но никто не видит, что я делаю внутри, они видят только снаружи. А снаружи я — какая-то девушка, стоящая на коленях на грязном полу, голова на моём шкафчике, со всё ещё открытыми глазами.

Я не могу закрыть их. Закрытые глаза — это жест капитуляции.

Я полагаюсь на слова, которые раньше вызывали у меня возмущение?

Никогда не уступай.

Никогда не сдавайся.

Не закрывай глаза.

Я говорю их снова и снова, будто заклинание, сосредоточившись на словах вместо силы видения, борющейся за то, чтобы войти в мою голову.

Входящее видение кажется огромной рукой, сжимающей череп, пытаясь запустить пальцы в мозг. Нужно отталкивать её так сильно, насколько хватает сил, с каждой унцией концентрации, которая у меня есть — или она найдёт слабое место и войдёт. Давление растёт до лихорадки, а затем, как только становится очень больно, начинает исчезать. Вот тогда понимаешь, что выиграла.

Сегодня, как обычно, я побеждаю. Это так нормально, но я не чувствую триумф. Когда чувства возвращаются, моё тело снова принадлежит мне. Мои лёгкие борются за воздух, и, хотя я хочу проглотить его, я дышу словно через соломинку, поэтому я не начинаю учащенно дышать. Сделала эту ошибку один раз в четвёртом классе и потеряла сознание. Не мой лучший момент.

Ещё несколько секунд, и я снова смогу видеть. Прислушиваюсь. Это как будто увеличиваешь громкость радио, и, как только у меня будут силы, я выпрямлю позвоночник и позволю своим глазам осторожно глянуть из стороны в сторону, чтобы увидеть, заметил ли кто-нибудь.

Никто не обращает внимания. Я добираюсь до своего рюкзака, но вместо этого моя рука прикасается к ботинку. Я смотрю, чтобы увидеть Линдена Кристиансена, возвышающегося над моей головой и держащего мой рюкзак.

Ужас и восторг борются, чтобы утопить меня.

Он протягивает руку, и я хочу, чтобы это означало что-то другое, кроме того, что он хороший парень, помогающий девушке подняться. Но как только я встала на ноги, он опустил руку.

— Приступ мигрени? — спрашивает он, передавая мой рюкзак.

Ложь, которая управляет моей жизнью.

— Да. — бормочу я.

Он смотрит на меня, и я позволяю себе встретить его взгляд — и, таким образом, риск превратиться в болтливую дурочку при виде его светло-голубых глаз, которые напоминают мне бескрайний океан. — Сегодня утром я приняла новые медикаменты, — заикаюсь я, — но я думаю, они еще не подействовали.

— Ты не хочешь позвонить своей маме? — нахмурившись спрашивает он. — Пойдёшь домой?

Я заставляю себя улыбнуться и дрожащим голосом говорю:

— Нет, со мной все будет в порядке. Мне просто нужно зайти в класс и сесть. Скоро они начнут действовать.

— Ты уверена? Хочешь, я понесу твой рюкзак или ещё что-то?

Я хочу разрешить ему. Все что угодно, чтобы потянуть время. Но видение прошло — теперь я в полном порядке. И моё эго восстаёт против ложной слабости ради парня.

Даже Линдена. Который начал мне нравиться, когда мой возраст достиг двузначного числа.

Этого никогда не случится. Даже если каким-то чудом он был заинтересован, есть те глупые социальные линии, которые практически как каменные стены разделяют нас. Я нахожусь в категории Творческих-Недо-Ботанов. Линден находится в категории Супер-Популярный-Даже-Не-Пытайся. Несмотря на то, что он такой милый. И иногда разговаривает со мной. В основном в хоровом классе. Когда ему скучно. Он не очень хорошо поёт, ему просто нужна оценка по искусству.

Но он никогда не пригласит меня на свидание.

И что бы я сделала, если бы он пригласил? Я не могу встречаться ни с кем. Что я скажу этому парню, когда он спросит, почему я всегда такая напряжённая и нервная? Что я всегда на страже из-за нежелательных пророчеств? Да, это хорошее начало для отношений.

Как насчёт того, почему я не хочу идти в кино? Никогда. Почему-то рассказать кому-нибудь, что мне не нравятся тускло освещенные места, потому что, закрывая глаза, мне становится труднее бороться с видениями, даже более стыдно, чем лгать, что я боюсь темноты. Это то, что я должна была рассказать друзьям, которые приходили ко мне переночевать — только один раз, конечно, прежде чем они поняли, насколько я странная, когда они спросили, почему я сплю с включённой лампой у кровати.

Не ночник. Лампа.

— Ты уверена? — спрашивает Линден, и я киваю, ненавидя то, что хочу плакать внутри. Он бросает мне улыбку — настоящую, приятную — и говорит: — Тогда увидимся в хоре.

Я машу рукой и наблюдаю, как он уходит. Хотела бы я быть нормальной.

Но я не нормальная. Я Шарлотта Вестинг, и я — Оракул. Те, о которых вы читали, что они когда-то передавали мудрость и давал советы великим королям и королевам и помогали храбрым рыцарям в их приключениях. Но эти Оракулы существовали давным-давно. Когда они могли действительно раскрыть свои предсказания и использовать их, чтобы сделать жизнь лучше.

Мир сейчас другой. И наша роль другая. Оракулы когда-то работали с лидерами цивилизаций, чтобы создавать, формировать и менять будущее во благо человечества. Но коррупция привела к нескольким бедствиям, таким как падение Римской империи и монгольское вторжение в Китай, поэтому Оракулы отреклись от власти. С тех пор и до сегодняшнего дня Оракулы следовали древнему обету, позволяя будущему происходить самому по себе. Теперь, Оракулы считают, что лучше, чтобы никто не видел будущее. Так что никто не будет подвластен искушению изменить его.

И никто не умирает, потому что у Оракула нет сил противостоять этому искушению.

Грусть проникает в мою грудь, и я её прогоняю. Прошлое остаётся в прошлом. Никто, нигде, ничего не может изменить то, что уже произошло.

Но настоящее? Это то, с чем мне приходится иметь дело. Видения — часть моей жизни — и были с тех пор, как мне исполнилось три года. Как только я смогла, тётя Сиерра начала учить меня, как бороться с ними.

Ребёнок не должен быть обременён знаниями о будущем, она сказала мне, и я пыталась ей поверить, хотя в то время я была взволнована тем, что могу «делать волшебство».

Но теперь я усвоила урок.

Глава 02

Я более чем готова к завершению дня, направляясь на последний урок — тригонометрию. Сегодня мы проводим итоговый тест, и у меня не получается собраться. У меня странное приглушённое ощущение внутри, едва уловимое чувство, которое обычно предшествует предсказанию.

Но сегодня утром у меня было одно, два раза в день довольно необычно. И это предсказание мне кажется странным. Никогда не считала это странным. Странно — это непредсказуемо. Обычно, как только я почувствую, видение следует максимум через несколько минут. На этот раз ощущение длилось почти полчаса и до сих пор, ничего.

Урок почти закончился, когда чернота начинает опускаться от уголков моих глаз, лоб касается моих рук и это облегчает давление, чтобы я могла разобраться с видением.

Несмотря на то, что все мои мышцы напряжены и готовы, это похоже на то, что силы покидают меня, и я стараюсь не дрожать, когда болезненный вес оседает в моём теле.

На этот раз все по-другому. Это давление, которое окутывает всю мою голову. Сжатие, сжатие. Стон нарастает у меня в горле, и я отталкиваю его.

«Оракул никогда не теряет контроль», — голос моей тёти звучит у меня в голове, её слова накатывают, как штормовые волны в моём мозгу, как физическая вещь, пробивающаяся сквозь мой череп, пока я не дождусь, что кости сломаются. Что это?! Отдаленно я чувствую, как пальцами хватаюсь за край стола, и держусь неподвижно, прокручивая каждый прием, которому учила моя тётя, и новые, которые я придумывала сама на протяжении многих лет.

Но это видение слишком сильное. Оно отталкивает мою защиту в сторону, как если бы она была бумажной салфеткой, пытаясь сдержать паническое бегство.

Спустя несколько секунд, я ощущаю бесформенное присутствие пульсирующего предсказания вокруг себя. Я все ещё слышу, как миссис Паттерсон отвечает на вопрос о радиусе сходимости, но её голос всё сильнее отдаляется от меня, и я борюсь с силой, похожей на реку, уносящую меня в вихревом потоке. В моём сознании начинают появляться тени. Затем я падаю, вращаясь.

Нет, нет, нет! Я мысленно кричу, пытаясь сильнее схватить свой стол, а дышать ещё медленнее.

Ни один из моих трюков не работает.

У меня никогда не было такого сильного видения. Даже когда я была младше и не знала, как контролировать их, они не подавляли меня так. Какая-то крошечная часть меня знает, что я в школе, нахожусь в классе, окруженная другими шестнадцатилетками, но в разгар видения это кажется фантастическим, как рассказы о принцессах и драконах.

Затем яркая вспышка света, падающее ощущение прекращается, и я чувствую, как мой желудок переворачивается вверх ногами.

Мои ноги стоят на твердой земле.

Я на школьном футбольном поле.

Здесь темно.

Холодно.

Мои руки покрываются гусиной кожей, воздух липкий и влажный, как будто я стою в густом тумане. Видение тянет меня вперёд, заставляя меня ходить, наклоняя меня так, как оно хочет, будто это живое существо.

Я борюсь с каждым шагом, хотя знаю, что уже слишком поздно. Я всё ещё сражаюсь. Потому что я должна. Потому что Сиерра надеется на это.

Потому что я обязана маме и папе, по крайней мере, попробовать.

Сначала я вижу её ноги.

Чётко видно, что её маленькие ножки одеты в бордовые балетки с небольшими бантиками над пальцами. Я сосредотачиваюсь на этих бантиках. Я не хочу видеть остальное.

Но, направление моего взгляда выбирается не по моей воле, и я скольжу глазами вверх по её телу. Ноги, туловище, плечи. Лицо. Кажется, я задыхаюсь, надеюсь, что моё физическое «я» — нет.

Глаза у неё открыты, пустые и небесно-голубые. Брызги крови на её щеках настолько мелкие, что почти похожи на блёстки. Но ярко-красные ручейки у неё под шеей всё ещё текут из неподвижного тела. Лужа растет, и я смотрю на зияющую дыру на её горле, и из-за этого моё тело содрогается.

Убирайся!

Мне нужно бежать, нужно бежать, но видение ещё не закончилось. Я сосредоточена на остальной части её тела, глядя на другие раны, которые я не заметила сначала. Её рубашка разорвана на животе, и длинная, кровавая царапина украшает кожу. Нож? Ногти? Я не знаю. Её лодыжка скручена под неестественным углом, и её рука покрыта кровью, начиная с кончиков пальцев. Её собственной? Кровью нападавшего? Невозможно догадаться.

Шарлотта.

Голос почти поёт.

Ша-а-а-а-арлотта.

— Шарлотта!

Я дергаю головой, и вдыхаю воздух носом. С тусклым дождем искр, мой физический взгляд медленно возвращается.

— Да, миссис Паттерсон, — говорю я, как только моё горло перестаёт конвульсировать достаточно для того, чтобы я могла говорить. Хрипеть.

— Номер двадцать три, — говорит она, положив руку на свои бедра, её голос напряжён от раздражения.

Сколько раз она звала меня?

Я наклоняю шею, не могу сфокусировать взгляд, и числа плавают на бумаге.

— Сто шестьдесят семь точка, шесть восемь, — говорю я, наконец, отыскав ответ. Я смотрю вверх и встречаю её взгляд, надеясь, что она просто пойдёт дальше. Меня даже не волнует, правильно ли я ответила. Она смотрит на меня некоторое время. Слишком долго? Слишком коротко? Я не знаю.

— Джейк? Двадцать четыре.

Спасибо.

Моё дыхание возвращается в норму, но пальцы всё ещё сжимают край стола так сильно, что костяшки побелели. Я заставляю их расслабиться один за другим, но, когда отдёргиваю руки и кладу их себе на колени, они болят от напряжения.

На лбу выступает холодный пот и улавливает ветерок от кондиционера, заставляя меня дрожать. Пот течет по моему позвоночнику, собираясь под мышками я чувствую себя грязной и измученной, и всё, что я хочу сделать, это пойти домой и поспать.

И принять ибупрофена.

И что-нибудь, что заставит меня забыть.

Еще до того, как я стала лучше блокировать предсказания, вещи, которые я видела, не всегда случались — будущее постоянно меняется, и картины, которые Сиерра, и я видим, значат просто что так будущее совершится при текущем развитии событий.

Но мои видения довольно цельные. Потому что, если вы сделать ничего, чтобы изменить будущее, а я никогда больше не буду так делать, оно, вероятно, пойдёт по пути предсказания.

Моё сердце ускоряется, когда я пытаюсь вспомнить каждую деталь. Но мне больно вспоминать. Четкое изображение тягучей, густой крови, всё ещё льющейся вокруг её шеи, вызывает у меня тошноту. Это формально не настоящее тело, но, если ничего не изменится, это произойдет.

Прозвенел звонок — пронзительный и резкий — достаточно громкий, чтобы отвлечь меня на крошечную секунду, которая была мне так необходима. Я отворачиваюсь, глубоко вздыхаю, и тошнота проходит.

Я должна уйти отсюда, думаю я, засовывая книги и тетради в рюкзак. Выйду из класса, и со мной всё будет в порядке. Я могу пойти домой. Посплю. Забуду обо всём этом.

Я застегиваю рюкзак и поворачиваюсь к двери в задней части класса, надеясь, что смогу пройти прямо.

Мне становится холодно.

Бетани смеётся и касается плеча своего друга.

Я не думала о её лице в своём видении. Не пыталась её опознать.

Я видела порез. Кровь.

Она жива.

Сейчас.

Но на ней эти бордовые балетки.

Глава 03

— Я дома, — кричу я, входя в дверь.

— Кабинет, — откликается Мама.

Мне становится страшно, когда я приближаюсь к переделанной спальне, где она делает медицинские процедуры, не выходя из дома. Видно ли по моему лицу, насколько я напряжена? Надеюсь, нет. Я не могу с ней поговорить. Только не об этом.

Она не знает, что я могу. Она никогда не узнает.

Я заглядываю в дверь и улыбаюсь, внимательно разглядывая мамины блестящие каштановые волосы, которые ниспадают идеальными волнами — в отличие от моих, которые того же цвета, но завиваются независимо от того, сколько пенки для волос я использую. Она худая и у неё длинные руки, которые тянутся к папке в одну сторону, к красному карандашу в другую, плавные движения, почти как танец, а не ежедневная работа, которой от неё никто не ожидал.

Она выглядит прекрасно, как всегда. Если не замечать инвалидное кресло, можно предположить, что она собирается вскочить и обнять меня.

Но этого не случалось со времени аварии, которая оставила её парализованной.

Когда я отдала жизнь отца взамен жизни тёти.

Я делаю вдох и отталкиваю эту мысль, так же, как делаю это двадцать раз в день. Как минимум. Но сегодня сложнее, после того, как у меня было видение, в которым я не могла справиться. О другой смерти. Это самое худшее. Людям нравится славить героев. Тех, кто спешат, рискуют своей жизнью, чтобы спасти кого-то. И я не говорю, что они этого не заслуживают; они того стоят.

Но вы знаете, что сложнее? Бездействовать. Просто стоять и позволять плохим вещам происходить. Допускать людские смерти, потому что так должно быть.

Я помню, как однажды спросила Сиерру, вскоре после того, как она переехала, почему мы не действовали. — Мы могли бы быть супергероями, — спорила я с ней. — Мы должны помогать людям. Разве это неправильно?

— Посмотри, что случилось, когда ты пыталась спасти меня, — сказала она так мягко, что я не могла сердиться.

Просто грустно.

В конце концов, это неправильно. В любом случае. И поэтому я отступаю.

До того, как я обрела контроль — когда видела свои предсказания чаще — я предвидела несколько смертей. Обычно это было что-то вроде автомобильных аварий, сердечных приступов, примерно такие вещи. Вещи, которые я, вероятно, не могла остановить, даже если бы я попыталась.

Но убийство? Нужно просто предупредить Бетани. Чтобы она была осторожна. Как сильно это может навредить?

Особенно, когда в обратном случае она умрет ужасной смертью.

— У тебя задумчивое лицо, Шар, — говорит моя мама, возвращая моё внимание в её хорошо организованный офис.

Я заставляю себя улыбнуться.

— Много домашнего задания, — я лгу. Не то, чтобы у меня не было кучи домашней работы. Просто я думала не об этом.

Она делает паузу и смотрит на меня, её лицо настолько мягкое и заботливое, что мне хочется плакать от мысли о всей лжи и полуправде, которую я ей рассказываю ежедневно.

— Ты так усердно учишься, — тихо говорит она.

Я прикусываю кончик языка. Последнее, чего я заслуживаю, это её сострадание. Я занимаюсь усложненной математикой и естественными науками, и беру каждый усложненный курс, на который меня записывают, потому что я слегка заучка, самомотивированная и амбициозная. Я делаю это, потому что, если я достаточно утомляю свой разум, и у меня нет времени думать обо всём. О видениях, о полном отсутствии общественной жизни, о том, что я разрушила жизнь своей матери, и теперь мы состаримся вместе, две одинокие девы.

Три, если Сиерра останется с нами.

— Собираюсь поступить в Гарвард, — говорю я самым лёгким тоном, который могу изобразить. Это ещё одна ложь. Я поеду в штат Роджерс в Клэрмор, примерно в 20 милях отсюда, чтобы иметь возможность жить дома. По миллионам причин. Потому что мама нуждается во мне, и я несу ответственность за неё. Потому что мне опасно ездить в Массачусетс, даже время от времени, на автостраде, где я не могу съехать с дороги после первого знака предвидения.

Потому что я никогда не могла бы жить с соседями по комнате.

Но маме не нужно этого знать. Пока что.

— Сиерра дома? — спрашиваю я, меняя тему. Несмотря на то, что мама в основном справляется сама, Сиерра никогда не уходила.

И хотя я надеюсь, что это не потому, что она думает, что она всё ещё должна присматривать за мной, она всё равно рядом. Я не против. Это означает, что она здесь чтобы убедиться, что мы все хорошо себя чувствуем. Как девочки Гилмор плюс один.

И огромный секрет.

Мама часто напоминает Сиерре, что, хоть мы её и любим, и она может оставаться столько, сколько хочет, мы больше не нуждаемся в ней, и она может уходить и жить «настоящей жизнью».

Но Сиерра и я знаем правду: Сиерра тоже Оракул, и её «настоящая жизнь» находится в её голове. Для Оракулов нет ничего другого. Выйти замуж? Я уверена, что супруг заметит все странности, которые нам нельзя объяснять. Я всегда надеялась, что, может быть, когда-нибудь Сиерра найдет идеального человека, которому она могла бы доверять достаточно, чтобы рассказать всё. Но даже если предположить, что Сиерра захочет пойти против правил, рассказать правду, отпугнет ли его правда? И если нет, сможет ли он держать рот на замке? Скорее всего, нет.

Или, допустим, он поверил бы ей, потребовалась бы огромная сила воли, чтобы не пытаться узнавать о своем будущем. Все думают, что хотят знать будущее.

Все ошибаются.

Поэтому, замужество просто… не получится.

Точно так же в моём будущем нет родственной души. Придётся скрываться всю жизнь. Я этого не выбирала. Я бы не выбрала это. Но это дар, которым меня наградили. Контроль, которому Сиерра научила меня. Некоторые люди невысокие, у некоторых есть веснушки, некоторые видят будущее. Это всё генетика.

— Думаю, да, — говорит мама, и я забыла, что именно я спросила.

Ах, да. Сиерра.

— Но ты знаешь, какая она; она пробирается внутрь, и я ничего не слышу. — Мама улыбается через мое плечо, прежде чем вернуться к своей работе. — Посмотри в её кабинете.

Я закрываю мамину дверь и иду по коридору в комнату, которую мама всегда называет «кабинет Сиерры». Но это действительно её комната-кабинет-работа-жизнь. Когда папа умер, у нас не было денег на то, чтобы жить отдельно — особенно со всеми этими медицинскими счетами, — но мама больше не могла спать в зале, поэтому она отдала её Сиерре. Это большая комната с небольшой зоной отдыха и ванной комнатой… ну, Сиерра почти не покидает свою комнату.

По крайней мере, когда я дома.

Её стол установлен в гостиной, и примерно в половине случаев, я приношу ей еду, чтобы ей не пришлось прерывать работу. Стены забиты книжными полками, наполненными книгами об истории, мифологии и других материалах об Оракулах, которые она постоянно вытаскивает, чтобы использовать в качестве закладок. Когда мне было двенадцать лет, я спросила, что она будет делать, если бы мама вошла и действительно взглянула на её книги, но Сиерра пожала плечами и сказала: «Я скажу ей, что это для исследований.»

Затем я спросила, что она будет делать, если я приеду и буду брать почитать книги. Она сказала, что начнет запирать дверь.

Через два дня, после того, как она поймала меня с Оракулами Рима, она начала делать именно это.

Она знает больше, чем может сказать мне. Она говорит, что слишком много знаний могут открыть то, что мы можем посчитать слишком заманчивым, и что она верит только себе из-за многолетнего сопротивления, поэтому она исследует. Я даже не знаю, что это значит. Думаю, у нас может возникнуть соблазн изменить будущее, но она говорит, как будто есть что-то ещё.

И я отчаянно хочу знать, что это такое.

Я не думаю, что это справедливо. Я не могу полагаться на какие-либо другие источники. Это в лучшем случае — легенды. Но библиотека Сиерры — это настоящая находка. Древние книги и манускрипты, которых нет нигде во всем мире. Я постоянно пыталась взглянуть на них, но Сиерра не глупая — она всё замечает. Вот почему она отлучается из дома по большей части, когда я в школе.

И если я дома, то, когда она уходит, дверь всегда заперта.

Я стараюсь не возмущаться. В конце концов, она посвятила этому всю свою жизнь. Она научила меня всему, что знает о борьбе с предсказаниями, и она всегда терпелива. Я на самом деле никогда не видела, чтобы она теряла самообладание.

Но все эти книги… Сиерра говорит, что позволит мне читать больше, когда я стану членом Сестёр Дельфи. Как она.

Сиерра — автор нескольких статей о греческой мифологии и невидимом мире. Это то, чем она занимается, чтобы оплачивать счета. И хотя её книги, вероятно, действительно великие — я едва могу понять несколько абзацев, которые я прочла, но она всегда выигрывает награды — это просто камуфляж для её настоящей работы: историк Сестёр Дельфи.

Сёстры — древняя организация Оракулов, которая в основном контролирует всех Оракулов в мире. Нас двадцать или около этого. Сиерра немного мне о них рассказывала. Что мне кажется странным, так это то, что нас так мало. Разве мы не должны делиться информацией? Но Сиерра говорит, что, когда мне исполнится восемнадцать, и придёт время присоединиться к ним, я буду готова узнать больше.

Всегда одни обещания. Но не сейчас. Это сводит меня с ума.

Я тихо стучу в дверь Сиерры. Она должна быть дома; её дверь не заперта, а открыта на дюйм или два.

— Заходи.

Рабочее пространство Сиерры светлое и гостеприимное. Шторы раздвинуты, чтобы пропустить солнечный свет, и на каждой стороне стола стоят две высокие лампы, тоже включенные. Столешница уставлена стопками бумаг и книг, и еще там стоят около шести кофейных кружек, но нет пыли и, конечно, темноты.

Темнота — наш враг.

Сиерра даже не поднимает глаз, хотя я стою рядом с ней уже довольно давно.

— Шарлотта, — наконец говорит она, улыбаясь и убирая волосы с лица. У неё русые и блестящие волосы, как у меня и у мамы. По крайней мере, сейчас.

Я помню, когда она была рыжеватой блондинкой, она завивала кончики волос, и они танцевали вокруг её лица. Теперь она красит их. Я не знаю, почему она решила перекраситься в русый цвет, вместо этой великолепной рыжины. Но когда я спросила её об этом несколько лет назад, она выглядела такой грустной, и поэтому я больше никогда не спрашивала.

Тогда она всегда выглядела красивой и наряженной. Теперь нет. Никакого макияжа, никаких причудливых причёсок. Только конский хвост, коса за спиной, иногда пучок. Я уделяю своей внешности больше времени, чем Сиерра, и это о чём-то говорит.

Она смотрит на меня, подняв брови, ждёт, пока я заговорю, и я сомневаюсь. Рассказать или молчать? Я честно не знаю, что буду делать. Я бы хотела совета, но я снова почувствую себя ребёнком, призная, что не смогла предотвратить видение. Несмотря на то, что Сиерра и я близки, она всё ещё моя наставница, и она ожидает от меня многого.

— Когда у тебя в последний раз было видение? — наконец выпалила я.

Это привлекло её внимание. Она приподнимает очки для чтения на лоб и отталкивает офисный стул.

— Когда я последний раз я боролась с видением, или когда видение победило? — тихо спрашивает она.

— И то, и другое, — говорю я после секундного молчания.

Она почти пренебрежительно машет пальцами в воздухе.

— Я боролась этим утром. Это было не сложно. Ничего серьезного, — она снимает очки и прикладывает конец дужки ко рту, зубы щелкают о пластик. — Последний раз, когда видение одолело меня, было десять лет назад, — шепчет она, словно признаваясь в преступлении.

— Десять лет? — повторяю я таким же шёпотом. И я думала, что у меня все хорошо, почти полгода.

— Все станет легче, — говорит Сиерра, протягивая руку. — Ты станешь сильнее.

Я киваю, хотя мое горло сжалось, и я не могу говорить.

— Сегодня было тяжело? — спрашивает Сиерра, и её большой палец вырисовывает круги на моей руке.

Я смотрю на неё, и понимаю, что она может увидеть ответ в моих глазах. Я всегда прихожу к ней в трудные дни, когда борьба с предсказаниями истощает меня. В некоторые дни мы даже не разговариваем; я просто сижу и разделяю одно и то же пространство с единственным человеком в моей жизни, который понимает тот труд, с которым я сталкиваюсь каждый день.

Она колеблется, и я боюсь, что она спросит, выиграла ли я свой бой или нет. Я не знаю, как я ей отвечу.

— Подростковый возраст — самое трудное время, — наконец говорит она, её палец всё ещё гладит мою руку. — Жизнь бьет через край, и многое может отвлечь твоё внимание от защиты, твоё тело всё ещё меняется, гормоны бушуют.

О да, пожалуйста, расскажи о половой зрелости прямо сейчас, думаю я, сдерживаясь, чтобы не закатить глаза. Но я всё же вытаскиваю ладонь и складываю руки на груди.

По крайней мере, она не спросила. Обычно она предполагает, что я выиграла. Потому что я почти всегда это делаю. Может быть, она надеется, что я скажу ей, если я этого не сделаю. И она должна так думать. Чувство вины усилилось.

Но десять лет? Я действительно дерьмово справляюсь.

— Когда ты закончишь колледж, все наладится, и ты сможешь отдалиться от мира, — спокойно сказала Сиерра. Как будто она только что не приговорила меня к уединению.

— Сиерра, — говорю я после нескольких долгих секунд молчания. — Было бы действительно так плохо, если бы мы просто позволили им приходить? Она сузила глаза, но я продолжаю. — Не все время, например, как когда я одна в своей комнате дома. Я не помню многого с тех пор, когда я не сражалась, но предсказания, которые у меня были, в основном, мелочами. Вещи, которые меня не волновали. — Если я ничего не сделаю, конечно, — добавляю я, и губы Сиерры сжимаются.

Она наклоняется вперёд, глядя на меня тёмно-карими глазами, которые так похожи на мамины.

— Я знаю, что ты думаешь, что можешь сделать это, Шарлотта, но поверь мне, соблазн станет слишком большим. Ты захочешь изменить ситуацию. И это не плохо. Это потому, что ты хороший человек, и у тебя есть желание помочь людям. Она нахмуривает брови, а потом уже не смотрит мне в глаза. — Ты не знаешь, насколько сильны видения. Даже ты.

Даже я? Девушка, которая убила отца, пытаясь спасти тетю? Насколько далеко это может зайти?

Но, возможно, видеть убитого подростка хуже. Это заставляет меня задуматься о том, что увидела Сиерра, из-за чего её глаза стыли пустыми.

Я хочу спросить ещё, но я не уверена, что могу, не раскрывая того, что видела сегодня. И я просто не хочу. Не хочу признавать, насколько я слаба.

Я стою молча так долго, что через несколько минут Сиерра сжимает мою руку, возвращается к компьютеру и продолжает работу.

Мой взгляд переходит на полку, где хранятся самые старинные книги. Скрестив руки, я просматриваюсь в корешки книг и названия — как можно ближе к Сиерре. Мои глаза останавливаются на потрескавшемся кожаном переплёте книги «ВОССТАНОВЛЕНИЕ СЛОМАННОГО БУДУЩЕГО».

Воздух медленно проходит между моими зубами с тихим шипением. Эта. Вот что мне нужно. Я смотрю на Сиерру, но она всё так же сосредоточена, как и когда я вошла. Мои пальцы медленно продвигаются вперёд, крадучись так же, как я могу идти на цыпочках по коридору. Ближе. Ближе.

Мой указательный палец перехватывает верхнюю часть корешка книги, и я медленно тяну на себя, опрокидывая книгу. Шепот кожаных переплетов, трущихся друг о друга, заставляет меня замереть, но через несколько секунд я переплет полностью оказывается у меня в ладони.

Теперь мне просто нужно вытащить её и…

— Шарлотта.

Разочарование комом подкрадывается к моему горлу. Она не крикнула, она никогда этого не делает.

— Ты знаешь, лучше не надо, — в её голосе есть что то, что заставляет меня расплавиться в лужу стыда. С плотно сжатыми зубами я подталкиваю книгу обратно туда, где ей и место, по крайней мере, она не будет точно знать, какая книга меня заинтересовала, и повернулась, чтобы посмотреть на неё.

Сьерра вздыхает и поднимается со стула. Она приближается и обнимает меня за плечо, ловко подталкивая меня к двери.

— Ты знаешь, что ты не готова, — шепчет она.

— Я думаю, ты ошибаешься, — говорю я вызывающе, горжусь тем, что озвучила то, о чём думаю примерно два года.

— На этот раз лучше перестраховаться, — говорит Сиерра, наклоняя голову, чтобы коснуться моей. — В последний раз, когда я не уследила за тобой, вся семья заплатила за это. Тебе не нужно больше искушений в жизни.

И, не сказав ни слова, она проталкивает меня последние несколько дюймов через дверь.

Когда я поворачиваюсь, дверь закрывается, и когда я поднимаю руку, чтобы повернуть ручку, я слышу безошибочный звук поворота замка.

Прекрасно.

Может быть, я должна была сказать ей. Теперь я сама могу решать, что делать дальше.

И я даже не знаю, с чего начать.

Глава 04

Это было во всех новостях на следующее утро.

Ее тело накрыто белой тканью, и репортёр что-то бормочет о ее ранах, но даже его ужасающее описание не может сравниться с тем, что там на самом деле. Я видела это только вчера.

Мама сжимает кружку кофе в руках, но она не поднесла ее к губам с тех пор, как включила телевизор десять минут назад.

— Кто мог это сделать? — спросила она наконец.

К сожалению, несмотря на видение, я не могу ответить на этот вопрос. Видения весьма непостоянны иногда они дают важную информацию, а иногда просто не дают… ничего.

Сиерра вошла на заметно напряженную кухню.

— Что происходит? — спросила она, ее взгляд мечется между мной и мамой, словно не замечая работающий на полной громкости телевизор. Похоже на то, что она не замечает много вещей, хотя в тоже время знает слишком много о других. Наверное потому, что она всегда на страже для видений.

Я думаю, что я когда-нибудь тоже буду такой.

— Девочка-подросток была убита в старшей школе прошлой ночью, — шепчет мама, все ещё глядя в ужасе на телевизор. — Перерезано горло.

Сиерра смотрит в мою сторону с вопросом в глазах. Я чувствую себя так, будто мне снова шесть. Я не знаю как она узнала тогда, но она узнала.

И она знает сейчас.

Выражение ее лица вызывает такое же ужасное чувство вины, хотя в этот раз я ничего не сделала. От этого я чувствую себя ещё более виноватой.

Сиерра с заметной осторожностью наполняет свою чашку кофе. Она выходит из кухни, но прежде чем исчезнуть за дверью, кивает головой, приглашая меня присоединиться к ней.

Я остаюсь. У меня есть ещё пять ложек хлопьев на дне тарелки, и я медленно подношу их ко рту. Но я не могу отложить это надолго, потому скоро нужно ехать в школу.

Сиерра уже ждёт меня за дверью своей спальни.

— Вот почему ты вчера задавала вопросы, не так ли?

Не было никакого смысла отрицать это.

— Ты не сказала мне, что на самом деле видела это. Я предположила, что ты боролась, — хотя ее голос мягкий, я догадываюсь, что она злится. Злится, что я ей не доверяю? Возможно.

— Я боролась! — к моему ужасу, слезы стали подкатывать к глазам. Я не ожидала, что это случится так скоро. Я не была готова. — Я действительно боролась, — продолжаю я, теперь умоляя. — Это отличалось от всего, что я когда-либо испытывала. Я не могла остановить это.

Она смотрит на меня некоторое время, но затем ее взгляд становится теплее, и она говорит:

— Жаль, что ты не рассказала мне

— Почему? — спрашиваю я. Не со злостью, а скорее беспомощно. — Ты могла что-то сделать? — Ее челюсть напрягается, но я продолжаю. — Что было бы, если бы я рассказала тебе?

Сиерра смотрит в сторону кухни, откуда до сих пор слышны новости об убийстве. Она подступает ближе и кладёт руку мне на плечо.

— Шарлотта, жизнь Оракула очень одинока, нам повезло, что мы есть друг у друга. Пожалуйста, не отталкивай меня, потому что я возлагаю большие надежды на тебя. Я не думаю, что ты провалилась, такие вещи случаются. Но это значит, что настало время быть бдительнее.

Ее пристальный взгляд заставляет меня жутко нервничать, я достаю телефон и включаю время на основном экране.

— Мне нужно идти.

Одевшись, я захожу на кухню и забираю ключи из корзины рядом с задней дверью. Удивительно, но тихий звон отвлекает маму от сцены на экране.

— Куда ты идёшь? — спрашивает она довольно раздражённым тоном.

Я запутавшись смотрю на неё.

— В школу?

Ее волосы кажутся дикими вокруг лица, когда она качает головой.

— Ты не можешь пойти сегодня в школу.

— Почему нет? — слова срываются с моего языка прежде, чем я понимаю насколько они глупы. Конечно мама беспокоится о моей безопасности; девочку-подростка, которая училась в моем классе убили на территории школы.

Она не знает, что я в полной безопасности.

Это своего рода секрет среди Оракулов, мы все знаем когда мы умрем. Или как я не знаем, потому что это очень далеко в будущем. Чем более личное предсказание, тем труднее бороться. И нет ничего более личного, чем собственная смерть. Мне удалось выяснить это у Сиерры, когда я спросила ее почему она не пыталась предотвратить свою смерть в нашем общем видении, когда мне было шесть лет. Но потом она замолчала и больше ничего не сказала.

У меня никогда не было предсказаний о себе. Я уверена, что мое смерть будет в далёком-далёком будущем. Моем одиноком, чудаковатом будущем.

И это означает, что я в безопасности сегодня. Но мама этого не знает.

— Я знаю, что это ужасно, — говорю я, — но у меня тест по тригонометрии сегодня. Я должна идти.

Мама награждает меня сухим взглядом.

— У меня есть предчувствие, что тест отложат.

Такое ощущение, что она умеет управлять телевидением, и тишину между нами нарушает голос, объявляющий:

— В связи с тем, что старшая школа Уильяма Телля — это место преступления, которое ещё не было освобождено полицией, занятия были отменены. Директор Физерстоун надеется открыть кампус уже в понедельник, но до этого времени, пожалуйста держите ваших детей дома, где они будут в безопасности.

Отменили или нет, быстрая съёмка камерой показывает, что подростки Колдуотер, штат Оклахома, конечно же не дома. Футбольное поле окружено учениками и взрослыми, все в слезах, наблюдают из-за ярко-желтых барьеров полицейской ленты.

— Полиция до сих пор не обнародовала имя жертвы, — продолжает репортёр, привлекая мое внимание. — Только то, что это девушка подросток. — Она указывает на толпу людей, многие из них в телефонах. — Вы можете представить себе панику этих детей, как они звонят и пишут своим друзьям и с нетерпением ждут ответов. Для шестого канала, это… — но я пропускают слова мимо ушей, мне плевать как ее зовут.

Моим глаза прикованы к накрытому телу, которое сейчас погружают в машину скорой помощи. Они хорошо закрыли её лицо, но порыв холодного декабрьского ветра срывает ткань с одной ноги и бордовые балетки попадают в поле зрения.

За кадром раздаётся крик, будто в агонии, камера обращается в сторону ограждения и показывает высокую брюнетку осевшую на землю, в окружении других девушек.

Рейчел Барнетт. Лучшая подруга Бетани. Я видела ее вчера. Она сразу узнала кому принадлежат эти балетки. Рыдания сотрясают ее тело, а программа новостей увеличивает масштаб, вторгаясь в ее горе. Я не могу помочь, но чувствую себя невольным зрителем того, как Рейчел причитает и качает головой. Я даже не понимала, что плачу, пока не начала хватать ртом воздух.

Я ухожу из кухни, игнорируя маму, когда она меня окликает. Я закрываю дверь в спальню так быстро, как только могу. Моя комната кажется слишком тёмной даже при солнечном свете, проникающем через окно, поэтому я включаю свет и лампу рядом с кроватью в придачу. Скинув ботинки, я ныряю под одеяло, желая чтобы что-то настолько простое, как пушистое одеяло, помогло бы прогнать мороз внутри меня.

Я могла остановить это.

Нет, это не совсем правда. Я должна была остановить это. А я даже не пыталась. Хотя я и слышу в голове голос тёти, кричащий о том, что я поступила правильно, я чувствую себя ужасным человеком.

И что хуже всего, я ещё не решила, что можно сделать. Я думала, что у меня больше времени. Я собиралась найти решение в выходные. И теперь у меня не было выбора.

Я ничего не предприняла.

Не потому, что я решила ничего не делать, а потому что не приняла никакого решения. Эта мысль вызывает у меня отвращение. Хотела бы я, чтобы у меня никогда не было видений. Хотела бы я бороться сильнее. Учитывая, что я даже могла бороться сильнее. Память о том, как я чувствовала себя после предсказания заставляла меня сомневаться относительно него, но может быть было что-то, что я могла сделать.

Даже без видения, сама идея убийства казалась нереальной. Колдуотер — это место, где таких вещей просто не бывает. Мы не крошечный городок, тут десять или пятнадцать тысяч человек. Много фермеров, людей, которые здороваются в продуктовом магазине, хотя даже не знают, кто ты. Половина города постоянно ходит на школьный футбол по пятницам. Такого рода вещи.

Наши представления о преступлении ограничиваются тем, что пара людей напивается и устраивает «внутренние беспорядки» или может быть старшеклассник пытается украсть бутылку текилы на спор из винного магазина.

Не убийство людей. Не убийство детей.

Я должна была предупредить её. Я засовываю голову под одеяло в давно забытом инстинкте, а потом снова открываю, чтобы избежать темноты.

Вспышки света мелькают перед моими глазами, у меня ужасная мысль: может быть причиной того, что видение пробило мою оборону было то, что я должна была помочь ей и мне это не удалось.

Но что если бы я сделала что-то? Если бы я предупредила ее быть осторожнее, она могла бы взять с собой Рейчел. Тогда были бы мертвы два человека. И вторая смерть была бы полностью на моей совести.

Это не выбор между правильным и неправильным, это попытка предсказать между неправильным… и еще более неправильным.

Глава 05

Понедельник — сущий ад. Даже хуже, чем пытки, которые я устраивала себе на протяжении выходных. Перед школой огромная куча цветов, свечей и мягких игрушек. Не только от других учеников — но и от всех жителей. Чувство безопасности, которое пронизывало Колдуотер, исчезло.

Люди боятся. Грустно и страшно.

Телевизионные фургоны прибыли из Талсы. Я бы хотела думать, что это потому, что они им не всё равно — и это, безусловно, маска, которую они пытаются надеть, но они кажутся навязчивыми. Как незнакомые люди, посещающие исключительно семейные похороны. Я хочу прогнать их и сказать им, что это не их утрата.

Но я не могу. Я должна попытаться слиться с толпой, как будто я как и все удивлена как этим ужасным актом насилия. Что я такая же, как все, как и каждый ребенок, бесцельно слоняющийся сегодня в классах.

Стоя перед своим шкафчиком, я почти не замечаю Линдена. Конечно, он не привлекает к себе внимания. Возможно, он даже сознательно пытается избежать этого. Я притворяюсь, что перебираю вещи в моём, подглядывая за ним. Свет и искра на его лице и в походке, которые обычно выделяли его, исчезли. У него красные глаза. Он выглядит сломанным.

Я забыла, что он был другом Бетани. Я хочу подойти к нему, сказать что-то, чтобы облегчить этот ужасный взгляд. Мне больно видеть его таким.

Я, вероятно, не должна, но все равно.

Я приближаюсь к нему, не желая испортить в это и сделать всё ещё сложнее для него.

— Линден? — тихо говорю я. Он поворачивается, и на секунду он, похоже, слишком глубоко в своём горе, чтобы даже узнать меня. Затем его лицо смягчается.

— Шарлотта. Я тебя не заметил.

— Ничего.

Мы оба молчали в течение нескольких секунд.

— Мне очень жаль Бетани, — и почему-то просто из-за того, что я произнесла эти слова, мне стало лучше. — Я знаю, что она была твоим другом, — добавляю я бормоча.

Он резко кивает.

— Если я могу… если тебе когда-нибудь понадобится, не знаю, кто-то, чтобы поговорить или что-то в этом роде, — сказала я, наполовину стыдясь своих слов.

Он смотрит на меня несколько долгих секунд, прежде чем, его рот изогнулся в подобии улыбки.

— Это очень мило с твоей стороны. Я, — он сомневается, и на мгновение я думаю, что он собирается сказать что-то значимое. — Я запомню твоё предложение. Спасибо, — говорит он, а затем он слегка машет рукой, вместо того, чтобы попрощаться.

Я наблюдаю, как он идет с болью в сердце. Каким-то образом, видя, что Линдену больно, это ещё больше ухудшает моё раскаяние.

Он не появляется в хоре.

Когда я выхожу из школы, я знаю, что должна спешить домой. Мой дом стоит буквально в поле зрения передних ворот школы, и, хотя я наконец убедила маму разрешить мне идти в школу утром, она вышла к крыльцу и наблюдала за мной всю дорогу.

Она будет волноваться, пока я не переступлю через порог.

Но мне нужно несколько минут.

Я скольжу по истертой металлической двери своего шкафчика, спиной сползая вниз, пока мой зад не касается пола. Я растираю виски. Я весь день была, как в тумане, и теперь голова кажется набитой ватой.

О нет. Мои глаза открываются.

— Я такая глупая, — бормочу я про себя. Я была настолько отвлечена своей собственной виной и болью, что не заметила ощущений. Самое последнее, что я хочу сделать прямо сейчас — это сразиться с другим предсказанием; это тяжелее, когда я чувствую эмоциональную уязвимость.

И есть что-то ещё. Что-то новое: страх. После ужаса последнего видения крошечный комок стиснул мне живот, о мысли про то, что могу снова проиграть. Увидеть что-то подобное снова.

Я задаюсь вопросом, смогу ли я дойти до дома и зайти в спальню, прежде чем оно настигнет меня, но даже если видения в моей голове ещё не начались, я подозреваю, что мама не позволит мне пройти мимо неё без по крайней мере пяти минут разговора. Она не смогла сосредоточиться ни на чём, кроме Бетани, все выходные.

Хорошо, это должно произойти здесь, в коридоре. Я постараюсь справиться с этим. Я смогу сделать это.

По крайней мере, мне не нужно беспокоиться о том, что кто-то будет смотреть на меня насмехаясь. Сегодня никто не работает. Я прижимаю колени ко лбу и пристально смотрю на напольную плитку, представляя чёрный занавес. Приготовившись, чтобы удержать его там, как Сиерра научила меня.

Дикая буря срывает её.

Только не опять! У меня в голове, я хватаюсь за черноту, и всего на секунду воображаемый занавес скользит на место, и я думаю, что выиграла.

Возможно, я даже могла бы выиграть, если бы не была так истощена. Но последних частиц моей силы воли недостаточно, когда пальцы добираются вперёд и снова срывают занавес, и те же тиски, как и на прошлой неделе сжимают мой череп, пока мне не захочется кричать в агонии.

Я не могу установить достаточно сильный барьер, чтобы заблокировать его, а затем пальцы вникают в мой разум, захватывая, и я лечу в реку. Затем падаю. Падаю.

Тьма уходит, оставляя меня в странной серости.

Идёт снег. Это густые, тяжелые хлопья, которые падают беззвучно, и я чувствую, что одеяло укутывает землю. Моё зрение чувствует облегчение. В этом году ещё не было снега. Что бы я ни собиралась увидеть, хорошее или плохое, у меня должно было быть время. Не так, как с Бетани.

Поскольку видение заставляет мои ноги идти, я снова сопротивляюсь. Я борюсь изо всех сил, которые у меня остались. Не из-за Сиерры или правил.

Потому что я в ужасе.

Я никогда не боялась того, что может меня ожидать. Я знаю, какое сильное видение может прийти, и я больше никогда не хочу видеть ничего подобного.

Но мои ноги продолжают шагать по глубокому снегу. Передо мной большая темная тень. Не человек, вещь. Когда я подошла ближе, мне показалось, что это пикап. Он стоит на грунтовой дороге, но нет уличных фонарей. Небо в тучах, поэтому я не могу сказать, в какой фазе луна — это было бы полезно. Возможно, я могла бы это увидеть. Чистый лунный свет и отдалённые огни из города отражают кипельно-белый снег и вздымающиеся облака над головой, придавая ночному воздуху странное оранжевое свечение, которое бывает приходит во время такого густого, тихого снегопада.

Дверь машины открывается, и я не вижу никого внутри. Но есть что-то… Я задыхаюсь, когда понимаю, что тёмное пятно, которое я вижу на противоположной стороне лобового стекла — это кровь. Огромные пятна крови, украшающие паутину из трещин на стекле.

Я с трудом сглатываю, ужас съедает меня изнутри, но я не могу остановить свои ноги, которые несут меня к машине, а шея сама вытягивается, чтобы заглянуть в открытую дверь. Хоть я и зажмуриваюсь, только мои физические веки закрываются.

Мои глаза в предсказании должны видеть.

Он лежит на скамейке лицом вниз, в руке телефон. Я подозреваю, он пытался позвать на помощь. Я стараюсь не видеть остальных, но желчь поднимается комом в горле, когда я подавляю рыдания и рассматриваю детали. На этот раз это огнестрельные ранение, а не нож. Один, два, три, четыре, пять из них за спиной и огромное отверстие в черепе, при виде которого меня шатает. Каждая рана — это зияющая дыра в его коже, которую видно через пальто. Пять глубоких отверстий, покрытых ещё влажной кровью, черной и блестящей.

Его голова… Я с трудом фокусирую взгляд. Это слишком сложно. Его волосы усыпаны кусочками костей и мелких ошметков, которые, я уверена, должны быть внутри черепа. Пуля, должно быть, сделала это, а затем продолжила путь через лобовое стекло в пассажирской двери, оставив кровавую дыру, которую я увидела сначала.

У него не было шанса. Я с трудом сглатываю и напоминаю себе наблюдать. Я должна быть достаточно храброй, чтобы видеть весь этот ужас, чтобы понять, где он, кто он. Я не могу сдвинуть ноги туда, куда хочу, чтобы они унесли меня, но если я поверну шею, то увижу немного лучше. Я заставляю себя заглянуть сквозь кровавое месиво его волос и попытаться разобрать его профиль в тусклом свете.

Я закрываю рот руками. Это один из басов в нашем хоровом хоре. Второй год старшей школы, младше меня.

Мэтью. Мэтью Филпс. В прошлом году он был со мной в одном классе по рисованию.

Когда мои кулаки сжались, я обернулась, пытаясь рассмотреть всё вокруг. Я не знаю, смогу ли я что-нибудь сделать, чтобы спасти его, но понять, где мы находимся — это безусловно первый шаг. Колдуотер — довольно обширное поселение с лесом в западной части города. Я думаю, где мы сейчас как раз там. Я окружена голыми, веретенообразными деревьями, но я не неизвестно где. Немного в стороне от асфальтированной дороги. Видна горстка домов богатых людей, стоящих на том, что выдают в Оклахоме за горы, и к ним нет асфальтированных подъездов. Может быть, там и живёт Мэтью.

Может быть, он просто ехал домой. И какой-то парень спросил у него дорогу. Затем он повернулся спиной и… Я не знаю. Я смотрю на деревья, когда видение начинает темнеть, я заставляю себя смотреть, запоминать, и оно исчезает.

Я должна выяснить, где это. И что более важно: когда. Мне все равно, что думает Сиерра, я должна что-то сделать. Я не уверена, что моя совесть сможет справиться с ещё одной катастрофой. Не что-то, что более кровавое и жестокое, чем смерть Бетани.

Школьный коридор медленно входит в фокус, и я начинаю дрожать. Я, съежившись, кутаюсь в пальто. Мне нужно несколько минут, прежде чем у меня хватит сил встать. Это видение было ещё сложнее для меня, чем последнее, и мои ноги всё еще дрожат. С Бетани я чувствовала себя как после жестокой тренировки, сегодня я чувствую себя избитой. Синяки с головы до ног.

Я ковыляю домой, и, конечно же, мамина инвалидная коляска стоит на крыльце, и она укутана в самое тёплое свое пальто, и смотрит на экран телефона.

— Вот и ты! — говорит она, протягивая мне руку.

— Прости пожалуйста, — говорю я, сжимая её ладонь, прежде чем везу её в теплый дом и по коридору к кабинету. — У нас было собрание хора после школы, — легко вру я, — и я подумала, что это будет пять минут, но оно всё шло и шло. Надо было тебе написать.

Она натянуто улыбается.

— Да, надо было. Но главное, что ты сейчас здесь, и ты в безопасности.

Я сижу на стуле в её кабинете, который всегда оставался пустым для меня, и я просто наблюдаю за ней. Она работает, но равномерный ритм прошлой недели ушёл. Она пишет несколько слов, затем поворачивается, чтобы посмотреть на маленький телевизор, который она поставила на табурет возле своего стола. Он работает без звука, новости, репортер что-то говорит, и мне не нужно слышать чтобы понять, о чем. Тело Бетани, отложены её похороны, интервью с родителями, учителями, её друзьями — то, когда они могут сдерживать слёзы достаточно долго для того, чтобы говорить. Я всё это видела, но они продолжают воспроизводить это, как будто какой-то ужасный диск зациклился.

Мне нужно найти этот лес. Я не могу этого допустить.

— Можно взять машину? — спрашиваю я.

Мама поворачивается и осматривает меня удивленным взглядом, явно потрясённым, что я прошу.

— Я просто хочу покататься. Подумать

Она тут же покачала головой.

— Мам, пожалуйста, — прошу я, пытаясь скрыть то, насколько я отчаялась. — Я буду осторожна. Я закрою двери, и я не остановлюсь, ни уйду из машины или что-нибудь ещё. Я просто поеду, — по грунтовым дорогам, которые могут или не могут привести к будущему месту убийства неизвестно где.

— Я не хочу, чтобы ты выходила из дома, — говорит мама.

— Мы не можем из-за этого становиться параноиками, — возразила я.

— Дело не в этом, — возражает мама. Затем она делает паузу и исправляет, — Дело не только в этом, — она поворачивается к молчаливому телевизору рядом со своим столом, — Прогноз погоды сегодня обещает снег.

Глава 06

На следующее утро новостей нет. Но от этого мне не лучше. Место было настолько отдаленным, что они, возможно, ещё не нашли его. Вчера вечером мама держалась стойко, а парень, что говорил о прогнозе погоды, был прав. Из-за этого я сидела на подоконнике спальни до самого утра, беспомощно наблюдая, как пушистый снег покрывает землю, конечно, я опоздала.

Я сажусь за стол чтобы позавтракать, накладываю еду на тарелку и жду времени, когда я будет пора идти в школу. Я постоянно ожидаю намёка в новостях, но они всё ещё только о Бетани. Люди начинают злиться, потому что патологоанатом не отдал её тело. Прошло пять дней, и, насколько я понимаю, нет никаких наводок.

Интересно, обнаружение другого тела заставит их продержать её ещё дольше или позволит двигаться дальше.

Я чувствую, что все мои внутренности выворачиваются и сжимаются. Хотела бы я прикинуться больной. Но потом появятся новости о смерти Мэтью, и Сиерра узнает, почему я осталась дома. Я не могу этого допустить.

Я решила рассказать ей этим утром, подобрав момент до того, как его тело будет найдено, но когда я подошла к её комнате, дверь была заперта. Я думала о том, чтобы постучать, даже подняла руку, но не смогла заставить себя это сделать. Я чувствую себя самым тупым Оракулом на земле.

Я выхожу из дома и мельком смотрю на закрытую дверь Сиерры, и мама выезжает на крыльцо, чтобы снова посмотреть, как я пойду. Завтра она не разрешит мне уйти. После сегодняшнего, мне повезёт, если она снова когда-нибудь выпустит меня из дома.

Я хватаю книгу по тригонометрии из шкафчика, когда вижу его, стоящего на расстоянии от меня, не подозревающего, что он должен быть мёртв.

Тяжёлая книга падает из моих рук и приземляется на линолеум с оглушительным шлепком, который эхом разносится по коридору. Люди поворачиваются, чтобы взглянуть на меня, но я уже спотыкаясь иду к Мэтью, игнорируя всё остальное.

— Привет, — говорю я, понимая, что настолько сосредоточена на том, что он не мёртв, и не знаю, что, чёрт возьми, сказать ему.

— Привет, Шарлотта. — он изучает меня, морщит лоб, а затем спрашивает: —У тебя всё хорошо?

Теперь лучше.

— Хм, да, я просто, я… я забыла ноты для «Зимней сказки». Не возражаешь, если я позаимствую твои и быстренько сделаю копию?

— Да, конечно. Конечно, — говорит он, — беспокойство стёрлось с его лица так легко, что я хочу плакать от облегчения. Он жив, он ничего не подозревает, и никто больше не смотрит на нас.

Он передаёт мне ноты.

— Просто принеси их на хор. Не торопись.

— Спасибо, — отвечаю я, забирая ноты, которые мне действительно не нужны. Я стесняюсь, но из-за адских часов, которые я провела прошлой ночью, я не могу допустить подобного. Я изгоняю голос Сиерры из своей головы и говорю

— Мэтью, ты живёшь в пригороде, верно?

— Вроде того. Я имею в виду, что в нашем маленьком районе есть четыре дома, но это на холме к западу от города. — он снова смущается.

— Будь осторожен, — говорю я, спеша, прежде чем Мэтью сможет что-то сказать. — Может быть, у меня паранойя из-за Бетани, но этот парень всё ещё там где-то и… Будь осторожен, хорошо? — я отворачиваюсь и убегаю, прежде, чем он отвечает.

Прежде, чем он сможет начать задавать вопросы.

Вот. Я сделала кое-что. Кто знает, хватит ли этого? Но я предупредила его. Осторожность не может навредить. И, учитывая снег прошлой ночью, есть вероятность, что он умер бы, но будущее изменилось, и этого не произойдет вообще.

Будущее может быть даже таким странным.

Я возвращаюсь к своему шкафчику, который, конечно же, я оставила открытым и

мой учебник по тригонометрии, лежащих на полу перед ним. Не удивительно, что все думают, что я такая чудачка. Я собираю вещи. Я знаю, что должна чувствовать себя виноватой. Но я не могу заставить себя чувствовать ничего, кроме радости.

Я подбираю учебник по тригонометрии, экран моего телефона светится, показывая входящее сообщение, и я снова бросаю книгу, привлекая к себе еще более удивленные взгляды.

Этот номер я не узнаю.

«Ты единственная, кто мог ей помочь. Почему ты не сделала этого?»

Мир вращается, и я резко перестаю дышать. Кто, черт возьми, мог бы написать это? Кто знает мой секрет?

Эмоциональные американские горки, на которых я побывала сегодня утром, слишком сильно терзают мои нервы, и в голове пульсирует колючая боль. Раздается первый звонок, и все начинают расходиться на первый урок, но я не могу сейчас пытаться слушать американскую историю. Просто… нет.

Вместо этого я направляюсь в медпункт. Одно из преимуществ моей странности — то, что медсестре сообщили, что у меня «бывают очень внезапные мигрени». Мне не нравится ложь, но когда у меня действительно возникает головная боль, это означает, что я могу получить таблетку сильного Напроксена, для которого нужен рецепт, вместо двух таблеток Тайленола, которые дают большинству детей.

Медсестра измеряет мне температуру и, хоть она и хмурится, глядя на термометр, но говорит, что у меня нормальная температура — это я могла бы предсказать и без каких-либо навыков Оракула — она разрешает мне лечь на последней свободной кровати и даёт мне поношенное, но мягкое одеяло, прежде чем потянуть за собой шторку для того, чтобы дать мне немного уединения.

Я должна сказать Сиерре, я знаю это. Но могу ли я сказать ей правду о предсказании, которое я видела с Мэтью, и скрыть, что я посоветовала ему быть осторожным? Что я нарушила строжайшее правило Оракулов? Никогда, ни при каких обстоятельствах не менять будущее. Она может так хорошо читать меня, я клянусь, она просто узнает.

Почему ты не сделала этого? Слова из текста проплывают через мою больную голову до тех пор, пока желудок не начинает болеть. Я должна понять это. Возможно, это был ещё один Оракул. Возможно, у него было такое же видение.

Я прищуриваюсь, и через маленькую щель между занавесками я вижу медсестру, сидящую перед компьютером. Я поворачиваюсь спиной к щели и осторожно вытаскиваю свой телефон. Я нахожу номер тёти, а затем набираю текст.

«Есть другие Оракулы в Колдуотер?»

Я нажала ОТПРАВИТЬ, прежде чем я могла подумать о последствиях того, что я только что сделала.

Мой телефон жужжит, и я сжимаю зубы от звука, надеясь, что никто его не услышит.

«Нет.»

Очень помогла, думаю я с сарказмом.

Я набираю ответ дрожащими пальцами.

«Ты уверена?»

Через некоторое время спустя:

«Совершенно. На 500 миль от нас нет семей.»

Оракулами могут быть не только женщины, но способности передаются генетически. Таким образом, Оракулы не появляются ни с того, ни с сего. Ген может пропускать поколение — даже два, а иногда и три, но всегда есть связь. И одно из заданий моей тети — отслеживать генеалогию для сестёр. Она знает лучше всех.

Из этого получается, что… Я имею в виду, что технически это может быть кто-то издалека, но если они знают обо мне и видят то, что я видела, я могу предположить, что они где-то рядом.

Так… Вероятно, не другой Оракул. Но тогда как…?

Мой телефон снова жужжит.

«А что?»

Я делаю гримасу и пытаюсь придумать разумный ответ.

«Я просто подумала, не стоит ли нам объединиться и поддерживать друг друга. Это всё.»

Я задерживаю дыхание и надеюсь, что её удовлетворит мой ответ. К счастью, я постоянно подхожу к Сиерре с вопросами об Оракулах, даже если она не всегда отвечает на них, что происходит довольно часто. Я не могу пойти к кому-то ещё, и кроме того, она знает больше об Оракулах, чем… Вероятно, кто-либо ещё на Земле. Серьёзно.

Перевернувшись снова, я возвращаюсь к другому сообщению. Не для того, чтобы прочитать. Я знаю, что там написано. Слова выжжены у меня в мозгу. Больше, чтобы убедить себя, что оно настоящее. Я обхватываю пальцами телефон и прижимаю его к груди, съеживаюсь и стискиваю свой ноющий живот, стараясь игнорировать медленно стихающий стук в голове.

Все думают, что хотят суперсилу. Быть волшебником, более важным и особенным, чем все остальные. Быть экстраординарным. Но на самом деле, это не так. Они не понимают. Я бы всё отдала, чтобы быть нормальной.

Глава 07

Несмотря на стресс, чувство вины, беспокойство и паранойю, мне удается проспать целую ночь без перерыва, прежде чем я узнаю, что Мэтью мёртв.

Мама плачет на кухне, и страх сжимает моё сердце так сильно, что я почти уверена, что оно перестаёт биться на несколько секунд. Я не могу ничего с собой поделать, но во мне разгорается гнев, пока я смотрю новости. Что он мог сделать, чтобы его убили таким способом — остановился пописать на снег? Все были настороже, зачем он вышел из своей машины?

Я сказала ему быть осторожным. Этого было недостаточно. Я облажалась.

Я почти не прислушиваюсь к словам диктора, когда одна мысль пробралась в мою голову.

— Нам сообщили, что несовершеннолетний подросток, которого полиция опознала, но чьё имя нам не удалось узнать, был расстрелян из оружия, которое, хоть и зарегистрировано на имя отца, но на нём выгравировано имя мальчика. Пистолет остался на месте преступления и, надеюсь, станет ключом к разгадке личности убийцы.

Застрелили из своего же пистолета.

Колени не в силах удержать меня, и я падаю на стул, и в голове начинают бежать вопросы: «Почему у него был пистолет в машине? Он начал носить его из-за убийства Бетани? Или потому, что я сказала ему быть осторожным?»

Я чувствую сильную руку, сжимающую моё плечо, которая выталкивает меня в коридор, но ноги плохо двигаются, и я, спотыкаясь, и иду за Сиеррой. Едва скрывшись из поля маминого зрения, Сиерра смотрит на моё лицо, изучая меня. Мельком изучает. У меня нет сил, чтобы попытаться скрыть что-нибудь. Я просто оглядываюсь назад, слёзы текут по моим дрожащим щекам.

Сиерра выпрямляется, и кажется удовлетворенной.

— Это тебя удивило, — шепчет она, её ладонь поглаживает мои руки. Было бы лучше, если бы я не чувствовала себя виноватой.

Я киваю. Это правда. Я только начала верить, надеялась, что он будет жить. Что я изменила его судьбу. Я была удивлена.

— Ты этого не видела.

Я закрываю глаза и начинаю плакать. Она обнимает меня и притягивает к своей груди.

— Это всегда самое сложное, — она бормочет мне на ухо, когда её пальцы убирают мои волосы с влажного лица. — Видеть смерть невинных, сходить с ума, думая, что мы могли бы что-то предпринять, — она отступает и смотрит на меня сверху вниз. — Шарлотта, послушай. Ты ничего не могла сделать. Ни для него, ни для той девушки. Ты бы вызвала неконтролируемые последствия. Ты невиновна.

Невиновна? Я ничего… Если бы я ничего не сказала, Мэтью бы остался жив? Привела ли его предосторожность к такому результату? Невозможно знать наверняка. Но я приняла меры, и теперь, в некоторой степени, я несу ответственность. Я совсем не невиновна.

Но я киваю. Потому что я должна. Потому что она не отпустит меня, пока я это не сделаю, и мне нужно вернуться к новостям — услышать всё, что они могли бы обнаружить. Возможно, это моя личная пытка.

Когда я убегаю, Сиерра не останавливает меня, и я возвращаюсь обратно на кухню. Я ем хлопья, вкус которых не узнаю, на протяжении пяти минут и прислушиваюсь к новостям, и жажду обрывков информации, доказательств, которые могли бы оправдать меня.

Или приговорить меня.

Через час я съедаю едва ли половину миски и иду в свою комнату. Как можно быстрее я натягиваю вчерашние джинсы и рубашку, засунув босые ноги в ботинки. Я возвращаюсь в коридор, и менее чем через минуту направляюсь к входной двери.

Мама понимает мои намерения в ту же секунду, когда её опускает глаза на мои ботинки.

— Шарлота, нет. Сегодня ты не пойдёшь в школу.

Я игнорирую её и хватаю пальто с вешалки у входной двери. На кухне раздался треск, и я понимаю, что мама пытается маневрировать своей инвалидной коляской по узкому коридору. Я знаю, что я ужасная дочь потому, что воспользовалась её уязвимостью. Я открываю дверь, когда мои руки снимают пальто и проскальзывают в его тяжёлые рукава, затем дверь захлопывается.

Я преодолела почти пол квартала, пока не услышала, как мама добралась до крыльца и начала кричать моё имя, но я склонила голову и поспешила вперёд, поворачивая за первый попавшийся угол, чтобы скрыться от неё.

Она не будет преследовать меня в инвалидном кресле, она знает, что не догонит меня. Когда я вернусь домой, мне придётся несладко, но я должна была уйти оттуда, чтобы не задохнуться.

Я даже не думала о том, что направилась в сторону школы. «Угол», что я выбрала, вовсе не был углом, он оказался краем парковки. Теперь я прохожу через середину огромной площади белого снега. Если бы я была младше — более равнодушной, менее виноватой — я бы легла и сделала снежного ангела. Или бегала бы кругами, чувствуя головокружение от того, что я первая пройду по снежному одеялу идеальной белизны.

Вместо этого я стою посреди парковки, покрытой нетронутым снегом, за исключением единственной цепочки моих следов, которые обрываются на полпути.

Уже начались занятия. Но здесь никого нет. Ну, у входной двери стоит горстка машин, которые, вероятно, принадлежат учителям. Интересно, отменят ли школу снова.

Телефон звонит в моём кармане. Мама. Я смотрю на ярко освещённый экран, и он продолжает трезвонить, мне в голову приходит мысль, почему этот день отличается от того дня, когда они нашли Бетани. В то утро толпа собралась вокруг места преступления, и слова о том, кто был убит, просочились, как лесной пожар, как только Рейчел увидела те туфли.

Мэтью был убит в отдалённом районе. Даже тех немногих, которые оказались неподалеку, полиция держала подальше от места преступления.

Я единственная, кто знает имя жертвы.

Я могу представить с точность., что происходит сейчас в сотнях домов Колдуотера. Ученики отчаянно звонят друг другу, проверяя своих друзей один за другим. Я могу представить тексты сообщений.

«Ты в порядке? Напиши мне прямо сейчас!»

«Ты не ответил. Позвони мне в ту же секунду, когда получишь это сообщение.»

Или даже еще проще:

«Убит ещё один ребёнок. Пожалуйста, скажи, что это не ты.»

Единственный человек, который позвонил мне, это мама. И я не ответила.

Я набираю маме простое смс:

«Я в школе. Прости.»

И продвинулась вперёд. Я прошла половину лестницы, когда снова приходит сообщение.

— Прости, прости, прости, — бормочу я, снова вытаскивая телефон.

У меня в животе всё обрывается, когда я вижу, что это не от мамы, а с того же неизвестного номера, что и раньше. Я оглядываюсь, но никого не вижу.

Что глупо, потому что нет причин, по которым кто-то должен смотреть на меня, чтобы написать мне. Дрожащими руками я разблокировала свой телефон. Мои руки настолько холодные, что я с трудом справляюсь с этим, затем я прижимаюсь к углу лестничной площадки и заставляю глаза смотреть вниз на экран.

«Твоя попытка достойна восхищения, но это явно не сработало. Я могу показать тебе, как остановить это снова. Позвони мне, когда вконец отчаешься. Сделай это ради бедного мальчика. Пожалуйста.»

Я подавляю желание бросить телефон на землю, когда мои лёгкие затягивают воздух быстрыми, громкими вздохами.

Кто бы это ни был, он знает. Но, как много он знает? Он наблюдает за мной?

Они знают, что у меня было видение о Бетани, и что я пыталась предупредить Мэтью.

И что я потерпела неудачу.

Я спрятала свой телефон в карман и повернулась обратно к утреннему ветру. Я не была уверена, куда идти.

Я не могу идти домой. Я просто не могу. Я не готова. Не видеть маму или Сиерру. Я прохожу мимо школы, иду по тротуару, по совершенному белому полотну. Мои босые ноги начинают покалывать от холода в ботинках, но я не обращаю ни них внимания. В мозгу снова и снова крутятся вопросы и возможные варианты.

Через полчаса я три раза обошла один и тот же квартал, и больше нет свежего снега, по которому можно пройти. Собственная голова кажется мне ловушкой, и мой разум устает. Он перестает выдумывать дикие теории, сценарии где я виновата, и вместо этого фокусируется на двух картинах, которые стоят у меня перед глазами, даже когда я их закрываю: кровоточащий разрез на горле Бетани и отверстие в голове Мэтью.

И я понимаю, что не смогу жить с самой собой, если это произойдет снова.

Глава 08

Возвращаясь домой, я дрожу и чувствую, что пальцы на ногах замерзли. Я проделала длинный путь и не пришла в школу, поэтому, честно говоря, я не знаю, формально ли я прогуливаю или нет.

Думаю, я сегодня опустошена.

Я уверена, что выгляжу жалко, входя в парадную дверь и отправляясь прямо в кабинет мамы, чтобы извиниться. Но она бросает взгляд мне в лицо, и я знаю, что слова не понадобятся. Она помогает мне снять пальто и начинает снимать мои ботинки. Я бормочу, что мне жаль, и мы выходим в большую комнату, где я ложусь на диван, а мама массирует мне спину. Сколько я помню, она делала так, когда я болела.

Сегодня я болею не физически, а морально — это слово, которое я действительно сейчас поняла. В конце концов мама должна вернуться к работе. Уверяю её, что со мной всё будет в порядке. Я просто хочу уснуть.

Это абсолютно верно.

Но десять минут спустя, я слышу шаги в коридоре, и звон ключей, потом парадная дверь открывается и закрывается. Сердце бешено колотится, когда я тихо поднимаюсь с дивана, заглядываю в окно и вижу, как уезжает Сиерра.

Пальцы покалывает от страха и предвкушения, пока мой взгляд скользит по коридору.

Дверь её спальни закрыта, но это ничего не значит. Я думаю, что она не знает, что я дома.

Быстро взглянув в направлении угла, за которым мамин кабинет, я на цыпочках иду по коридору и кладу пальцы на дверную ручку. Я вздохнула, скрестила пальцы и попыталась.

Она не заперта.

Я понятия не имею сколько её не будет.

И если она поймает меня, то будет очень сильно злиться.

Но это возможность, которой я собираюсь воспользоваться. Я вхожу и оставляю дверь открытой на несколько дюймов, чтобы услышать, когда она вернётся. Как будто меня тянут магнитом, я иду прямо к древней копии «Восстановления сломанного будущего» и вытаскиваю её, чувствуя себя самой худшей племянницей в мире, даже когда мой разум говорит мне, что я полностью права. Почему мне не позволяют знать то же, что знает Сиерра?

Мне это нужно.

Сиерра сказала мне, что знание опасно, что у неё очень рискованное положение, как историк Сестёр. Но это звучит странно, как и все аргументы, которые люди приводят в пользу цензуры и запрета книг и прочего. Я тоже не согласна с этим.

Я знаю основные функции Сестринства — это поиск Оракулов, обучение их и защита их способами, которых я действительно не понимаю. Но, насколько я могу судить, главная цель, которую они преследуют, по крайней мере в моей жизни — скрыть все знания о Оракулах. И не только от мира, но и от самих Оракулов.

Прогоняя все мрачные мысли, я аккуратно открываю книгу. Название напечатано на кожаном чехле с золотым тиснением, но, к моему удивлению, книга написана от руки. Почерк на пожелтевших страницах полон петель и завитушек, и это не так уж круто, как кажется, для расшифровки потребуется время. Моё сердце бешено бьётся. Мне нужно несколько дней, по крайней мере, и очень подходящее время. Сиерра просто побежала за чашкой кофе в своё любимое местное кафе.

Я начинаю читать как можно быстрее, и я просмотрела меньше двух страниц, когда поняла, что я сглупила.

На моём телефоне есть камера.

Разве не так же украли последнюю книгу о Гарри Поттере?

Я вытаскиваю телефон из кармана и приседаю, чтобы положить книгу на пол. Фокус, делаю снимок, переворачиваю страницу. Снова, снова и снова. Моя концентрация настолько четкая, поскольку я продолжаю перелистывать книгу, бормотать себе под нос, когда у камеры телефона возникают проблемы с фокусировкой на некоторых страницах с неразборчивым почерком.

Когда звук открывающейся двери эхом отдается по коридорам, я настолько увлечена, что почти забываю, что это значит.

Сиерра. Дома.

Чёрт!

С острым сожалением я захлопываю книгу и запихиваю её обратно на место на книжной полке. Я слышу, как Сиерра здоровается с мамой, толкаю её дверь и закрываю её за собой как можно тише. Тихим шагом я иду по коридору и проскальзываю в спальню. Я считаю до пяти, а затем высовываю голову, будто я хочу поздороваться.

— Я не знала, что ты здесь, — говорит Сиерра, немного удивляясь, увидев моё лицо.

«Иначе я бы не ушла», — я завершаю ее мысль у себя в голове.

Я кусаю губу, но мамин голос доносится из кабинета, чтобы спасти меня.

— Сегодня трудный день, — говорит она. — Я разрешила ей остаться дома.

— О, да, конечно, — говорит Сиерра, как будто только сейчас вспоминая, что ещё один подросток был убит менее чем в двух милях от нашего дома.

Она поворачивается и направляется по коридору в свою комнату, и когда она поворачивает дверную ручку, я встаю, застыв, сжимаю стену, чтобы пальцы не дрожали. Я жду, когда что-то случится. Почему, черт возьми, я думала, что смогу с этим справиться?

Но дверь Сиерры закрывается мягким щелчком. Моя мама заходит в свой кабинет. Мир вращается дальше.

Я просто не могу дышать.

Глава 09

Следующие дни проходят, как в тумане. Десять дней спустя потрясение спало. Но я не вернулась в обычное состояние. Но мы начинаем вспоминать, как жить дальше.

Сегодня последний день в школе перед зимними каникулами, но я не чувствую праздника. Никто не чувствует. Я никогда бы не поверила, что социальные стены в школе падут, но из-за убийства одного «Популярного» и одного из «Ботаников», в течение недели друг за другом, раскололся этот нерушимый камень. Все скорбят вместе, и, хотя, я уверена, что это не сможет долго продолжаться, но общее горе — это подходящий способ воздать честь им обоим.

Кроме меня. Я дрейфую по коридорам так же, как и Бетани, и Мэтью могли бы. Никто во всей школе не знает того, что знаю я, ни на кого это не давит так же, как на меня. Даже перед лицом общего горя, я одинока. Две смерти в школе, по-видимому, не делают меня меньшим фриком.

Обратная сторона этой катастрофы, как ни странно, это то, что Линден стал больше со мной разговаривать. Не каждый день, и вообще он просто спрашивает, как у меня дела, но это яркое пятно в моём очень тёмном мире, и это помогает мне сосредоточиться.

Сейчас полицейские не полностью убеждены, что два убийства имели отношение друг к другу. Одна девушка, один парень. Одно ножом, другое пистолетом. Один «Популярный», один «Ботаник». Одна белая, другой темнокожий. Хотя вначале все были уверены, что они были убиты одним и тем же человеком, нет ничего, что могло бы связать двух подростков, кроме их возраста, и того, что они оба из нашего маленького города. Люди начинают надеяться, что это были два странных, но единичных происшествия, и всё вернется на круги своя.

Однако, это меня не останавливает. Я поставила пароль на телефон — на всякий случай — и каждую ночь, после того как я закрываю дверь, я просматриваю фотографии, которые сделала. Их было около сорока, но спустя почти две недели я едва ли успела разобрать двадцать. Мало того, что почерк трудно читать, это просто не имеет смысла. В нём говорится о прыжке в сверхъестественную область, и есть рисунок, на котором изображена комната с куполообразным потолком. Я не знаю, что это значит, но, видимо, когда оказываешься там, можно увидеть несколько видений — несколько вариантов будущего — и, возможно, даже изменить их?

Но о том, как это сделать, нет ничего. И даже не сказано, сможет ли обычный Оракул сделать это. Я имею в виду, если бы у меня была такая сила, разве я не знала бы об этом? И что это за место — сверхъестественная область? Я начинаю думать, не легенды ли собраны в этой книге, и на самом деле в ней нет правды, но Сиерра купила её, потому что это был классный, старый рукописный текст.

Я всё равно читаю. Я так сильно рисковала, чтобы заполучить фотографии, и может быть есть что-то более полезное в оставшейся половине страниц.

Больше не было новых сообщений от таинственного номера. Я читала два сообщения, полученные ранее, по крайней мере десять раз в день. Я пока не дошла до того, чтобы позвонить, но номер у меня есть. на всякий случай.

Автостоянка в школе по-прежнему покрыта снегом. Он начинает таять на послеобеденном солнце только для того, чтобы снова замерзнуть в суровом холоде ночи. Так что это уже не мягкая, весёлая пудра, а острый, непреклонный лёд, покрытый тонким слоем пушка.

Я только на полпути в школу, как и в прошлую пятницу, когда чувствую знакомое покалывание от приближающегося предсказания. Съёжившись от ужаса, что может произойти, я оглядываюсь, а потом приседаю рядом с большим грузовиком и позволяю ему прийти.

После видения о смерти Мэтью, у меня не было похожих видений, а их у меня было около десяти. Это кажется бессмысленным — видения об убийствах, которые у меня были о Бетани и Мэтью, в любом случае меня взволновали, а остальные настолько незначительны, что сопротивляться им не стоит. И, несмотря на пылающий страх, который охватывает меня каждый раз, когда я чувствую приближение видения, все они обычные или скучные. Кого волнует, что машина мистера Джонсона съедет с дороги в канун Рождества? Он будет в порядке, и это старый автомобиль. Он хочет новый. И есть какая-то женщина, которую я не знаю, она готовится вручить мужу документы о разводе. Что, чёрт возьми, я сделала бы? Найти их и сказать им, чтобы обратились к специалисту?

Это просто крошечные проблески в жизни людей в Колдуотер — большинство из которых я не знаю. Поэтому я вижу предсказания, а потом забываю о них почти сразу, как только видение закончится. Хотя я бы не посмела сказать Сиерре, я рада, что я прекратила бороться. Теперь всё намного проще.

Проще. Не просто. Я всё делаю то же самое, что делала всегда, ушла головой в занятия и занимая мозг, поэтому я слишком устала чтобы думать, ложась спать по ночам. Но, по крайней мере, я не пытаюсь сберечь силы, чтобы сражаться с видениями.

Чернота начинает вторгаться на края моего физического зрения, и я закрываю веки, прежде чем всё начнется. Сдаюсь. Позволяю видению перейти через край и поглотить меня.

Я стою ночью на открытом поле, и идет легкий, мягкий снег. Как кружева, а не тяжелый снегопад, который выпадает в последнее время. Это такой снег, который всегда показывают в фильмах прямо перед поцелуями главных героев.

Я осматриваюсь и ничего не вижу. Сбитая с толку, жду, когда видение потянет мои ноги в том направлении, в котором они должны идти, но через несколько секунд я всё ещё на том же месте.

Не имея другого выбора, я пытаюсь сделать один шаг самостоятельно, но ноги будто приклеены к земле. Ладно, здесь есть кое-что, что я должна увидеть. Вместо того, чтобы с нетерпением ждать, я смотрю вниз и понимаю, что часть поверхности в нескольких футах слева от меня не такая, как всё вокруг — не заснеженный участок земли.

Это пальто кремового цвета.

Я задыхаюсь, и даже в видении внезапный холод заставляет меня кашлять. Я поднимаю ногу, и теперь она подчиняется мне. С ужасом, колотящимся в сердце, я шагнула вперёд на шаг. Два. Три.

Кто бы это ни был, он так мирно лежит на спине и выглядит так, будто спит. Я подавляю всхлип и всем сердцем надеюсь, что это просто пьяный парень, который уснул и замерз. Не то, чтобы я желала смерти, но это было бы лучше… лучше, чем…

Лучше, чем лицо подростка, смотрящее на меня пустыми глазами и кожей, покрытой тонким слоем кружевных хлопьев. Порыв ветра стряхивает часть снега, а затем я вижу синяки.

Это ещё одна жертва.

Его пальто расстегнуто до груди, и его шарф развязан и брошен в сторону, как будто, чтобы показать, что это сделал убийца. Глубокие фиолетовые порезы покрывают его шею, из-за бледности кожи кажется, что полосы на шее почти чёрные, но его кожа кажется ещё более белой от того, что он мёртв. Я стою, дрожа, хотя я больше не чувствую холода. Он выглядит таким спокойным, и это ещё хуже, чем сцены, которые я видела с Бетани и Мэтью. Какой невероятный диссонанс.

Я заставляю себя сосредоточиться, потому что видение не будет длиться вечно — и я поднимаю глаза на его лицо.

— Джесс. — Мои слова раздаются эхом в воздухе. Джесс Принс. Он был в моем классе рисования в прошлом семестре, и мы были партнерами по проекту. У него был талант. У меня была концентрация. Результат был превосходен.

Я вдохнула с трепетом и снова оглянулась. Это пустое место — автостоянка? И я стою под высоким фонарным столбом, и светит только одна лампа. Может быть, парк?

Да. Парк. И теперь я вижу тусклые очертания домов, на которые не попадает свет. Это знак. Это своего рода прогресс. Но когда я поднимаю ноги, чтобы приблизиться, видение начинает исчезать. Я пытаюсь бежать, чтобы добраться туда до того, как все станет чёрным, но я успеваю только поднять ногу на дюйм или два, и через несколько секунд все это исчезло.

Я медленно исчезаю, аккуратно, яркий солнечный свет пробивается в глаза, и они болят после чистой черноты. К сожалению, из-за того, что я сидела на скользком льду, я теперь лежу на земле рядом с ржавым грузовиком. Моя голова прямо рядом с лужей грязи, и я чувствую, что вода промочила волосы и достигла кожи головы.

Я сажусь, но не спешу оглядываться. Неважно, кто меня видел — теперь это не имеет значения. Мокрые пряди волос падают на мое лицо, но я откидываю их в сторону, запихиваю руки в карманы и достаю телефон.

Я не остановлюсь, не думаю, и не позволю себе передумать. Мои ледяные пальцы набирают номер и, когда он начинает звонить, я поднимаюсь на ноги, опираясь на грузовик для равновесия.

— Здравствуйте?

Это мужчина.

Я ожидала услышать девушку.

Женщину.

Несмотря на то, что сказала Сиерра, я была уверена, что это должен быть другой Оракул.

— Здравствуйте? — мой голос хрипит когда я отвечаю, и мне нужно прочистить горло несколько раз, прежде чем я смогу говорить чётко.

Человек на другом конце молчит, просто ждёт.

— Это Шарлота, — говорю я, когда возможность говорить возвращается.

Я слышу длинное медленное дыхание, и он шепчет:

— Наконец-то, — так тихо, что я едва слышу это. — Ты видела следующего? — спрашивает он тем же спокойным голосом.

— Да, — шепчу я и слёзы жгут мне глаза.

— Мне нужно встретиться с тобой.

Я с трудом сглатываю и заставляю себя собраться.

— Откуда я знаю, что ты не убийца?

Теперь он смеётся, мягкий, странный звук, учитывая обстоятельства.

— Шарлотта, очевидно я должен быть глупцом, чтобы попытаться убить Оракула?

Каждая мышца в моём теле напрягается.

Никогда никому не говори, что ты Оракул, кроме другого Оракула.

Он выжидает и, когда я не отвечаю, продолжает:

— Ты знаешь, что сегодня не умрёшь, не так ли?

Моё молчание достаточно красноречиво.

— Если это заставит тебя чувствовать себя лучше, ты выберешь место. Это может быть многолюдное место, что захочешь, где мы можем говорить, не будучи услышанными.

Так мало времени прошло после видения, что мой мозг и моё тело движутся в два раза медленнее обычного. Перед звонком мне следовало восстановиться.

Но тогда я, возможно, передумала бы.

— На фуд-корте, — наконец решаю я. — В торговом центре.

— Когда?

— Я сейчас пойду туда. Как я узнаю тебя?

— Я найду тебя. Я знаю тебя.

То, как он говорит, я знаю тебя, заставляет меня дрожать. Но я не думаю об этом. Конечно, он меня знает. Он знал меня достаточно хорошо, чтобы узнать номер моего телефона. Он пристально наблюдал за мной, чтобы знать, что я предупредила Мэтью.

Конечно, он знает, кто я. Но сказать — значит признать. что это по-настоящему.

— Десять минут, — говорит он, и затем бросает трубку.

Что я наделала? Но мои пальцы сжались, и я вталкиваю свой телефон в карман.

— Что-то, — бормочу я себе под нос, склоняя свою все еще замерзшую и все еще мокрую голову, и поворачиваю в сторону торгового центра. — Я пытаюсь сделать хоть что-то. — Конечно, последнее, что я сделала, могло ухудшить ситуацию. Но я оттолкнула эту мысль. Я не должна бояться.

Мне требуется примерно двадцать минут, чтобы дойти до торгового центра, и этого времени достаточно, чтобы полностью замерзнуть. Торговый центр Колдуотер больше похож на один коридор в настоящем торговом центре с мини-фудкортом, примостившемся в конце. Там стоят около десяти столов под стеклянной крышей, что хорошо смотрится летом, но зимой там становится еще холоднее. Я выбираю стол на отдалении от магазинов и ресторанов. Все меня видят, но ближайший стол стоит в десяти футах от меня. Это подойдет.

Я сижу, как будто я просто прогуливаю школу, чтобы встретиться с парнем из колледжа. Как будто я скрываюсь ради обычной подростковой шалости, а не сверхъестественного спасения жизни. По крайней мере, я надеюсь, что это спасение жизни. Если этот парень действительно может показать мне, как остановить это, тогда всё это стоит того.

Потому что я не уверена, что мой разум может справиться со смертью другого ребенка. Ребенок почти такого же, как я.

Я сижу одна несколько минут, прежде чем осознаю, что кто-то смотрит на меня. Я поднимаю голову, чтобы сначала взглянуть на человека, который думает, что он может спасти наш город от этого монстра.

Глава 10

Я не знаю, чего ожидать, точнее, не совсем уверена, ожидаю ли вообще чего-либо. Но он такой неприметный, что мои глаза скользнули мимо него, когда я впервые взглянула на него, он привлёк моё внимание тем, что смотрел на меня. Он обычный: средний рост, среднее телосложение, средний возраст, если такое понятие существует. Наверное, лет тридцать пять, решаю я, пока он приближается. Но его волосы цвета соли с перцем, явно преждевременно, поэтому с первого взгляда он выглядит намного старше. У него хорошие джинсы — темные, почти как брюки, — и чёрное пальто-пиджак, похожее на половину пальто в Колдуотер. Его нельзя назвать ни красивым, ни ничем не примечательным, у него странное лицо.

Я ожидаю, что он улыбнётся, когда мы встретимся взглядами. Что он попытается успокоить меня, попытается войти ко мне в доверие. Но мрачное выражение остаётся, когда он садится на стул с другой стороны маленького столика.

— Привет, Шарлотта, — говорит он, и я сразу узнаю голос из телефона.

— Я не знаю твоего имени, — говорю я. Грубовато начинать знакомство таким образом, но поскольку он игнорирует бессмысленные правила поведения при знакомстве, я следую его примеру.

— Зови меня Смитом, — говорит он, — нет, это не мое настоящее имя, — добавляет он, прежде чем я могу придать своему лицу выражение подозрительности, — ты прости меня, но я не могу дать настоящую информацию Оракулу, тётя которого имеет такие тесные связи с сёстрами Дельфи.

Я откидываюсь назад, глядя на него с удивлением и страхом. Одно дело знать о Оракулах, другое — знать о моём родственнике и о роли, которую она играет в тайном обществе. Тайное общество, о котором я почти ничего не знаю.

— Не делай этого, — говорит Смит, протягивая руку, — люди начнут обращать на нас внимание. Оставайся незаметной.

— Откуда ты знаешь о моей тёте? И о сёстрах?

— Я знаю многое. И я просто скажу, что ваши Сёстры Дельфи совсем не будут возражать, если я из-за этого перестану существовать.

Я сижу молча, мои нервы натянуты до предела.

Он больше не говорит, не спешит нарушить тишину, и я понимаю, что он не собирается выдавать информацию. Мне придется задать вопрос.

— Как ты узнал обо мне?

— Я уже давно изучил все признаки Оракулов, Шарлотта.

Меня смущает то, как он продолжает называть меня настоящим именем, когда мы оба знаем, что то, что он сказал мне, вымышленное.

— Как?

Он ослабляет свой шарф, как будто он готовится к долгому разговору. Я не уверена, хорошо это или нет.

— Когда я был очень молод, я жил через несколько домов от девушки, которая была Оракулом. Мы были лучшими друзьями, и когда она начала предсказывать, она сделала то, что сделает любой ребенок: она сказала своему приятелю Смиту, — что то, похожее на улыбку, поднимает уголки рта примерно на пол секунды, но призрачный взгляд в его глазах аннулирует всё. — Ёе мать тоже была Оракулом, и взяла её в свои руки сразу, как только смогла, обучая её тому же, чему, как я предполагаю, научили тебя. — Он показывает рукой на стол, как будто на нём куча экспонатов. — Боритесь с видениями, никогда не говорите никому, кто не является Оракулом, что вы можете делать, никогда и никогда не меняйте будущее. И она была очень послушной. С одним исключением.

— Ты? — говорю я после долгой паузы.

Он кивает.

— Я смотрел, как она страдает из-за того же, что, вероятно, переживаешь ты — уходила в транс посреди занятий, все думали, что она странная, она чувствовала, что у неё никогда не будет друзей.

Я сглатываю, сочувствие наполняет мою грудь, когда я сравниваю это со своим детством. Моё уединение, которое не закончится вместе с ободранными коленями и вшами.

— Я делал все, что мог, — говорит он, снова глядя на фудкорт. — Прикрывал её, когда у неё были видения. Повёл её на выпускной, потому что никто больше не захотел. Поддерживал её ложь, когда она рассказывала людям, что она эпилептик. Но в последний год учебы что-то случилось. Полагаю, сёстры добрались до неё. Угрожали ей как-то. Она затеяла огромную драку посреди школы. Я знал, что её заставили, конечно, я знал её лучше, чем кто-либо другой в мире, но потом она перестала разговаривать со мной. Даже по телефону. Когда я уехал в колледж, я отправлял ей письма, и все они возвратились запечатанными. В течение нескольких лет я думал, что наша дружба просто закончилась.

— Она вернулась? — спрашиваю я, зная, что эта история явно не с «счастливым концом», но надеюсь, что всё произошло иначе. Не ради Смита, конечно, но для этой другой девушки Оракула. Но я знаю наверняка. У нас не бывает счастливых финалов.

Я вижу как Смит сглатывает и качает головой.

— Нет. Но начались несчастные случаи. — Он проводит пальцами по уже взъерошенным пепельно-серым волосам и выглядит явно недовольным. — Конечно, у меня нет никаких доказательств, но я думаю, что, когда я продолжал пытаться связаться с ней, Сёстры решили, что если я не собираюсь исчезнуть по собственному желанию, они сами заставят меня уйти.

Я хочу сказать ему, что это не правда. То, что организация, к которой принадлежит моя тетя, фактически не убила бы кого-то, но я не могу получить ответ.

— Какое это имеет отношение ко мне? — спрашиваю я.

Его голова дергается будто он забыл, что я здесь.

— В какой-то момент я понял, что не продержусь долго, если не исчезну. Поэтому я начал путешествовать. Метался из города в город. В конце концов я приехал сюда. Иногда мне становится интересно, как меня привлекло к этому месту. Я был здесь уже около нескольких недель, когда шёл мимо игровой площадки в вашей школе. Тебе, должно быть, было девять или десять лет. Я не смотрел на тебя — я просто видел, как дети играли и вспоминал времена, которые проводил со своим другом. И потом девочка упала с турников.

Теперь он смотрит мне в глаза, и я знаю, что будет дальше.

Тогда все началось. Это одно из моих самых драгоценных воспоминаний, и мне тяжело слышать, как об этом говорит кто-то другой.

— Она лежала, глядя в небо. И я узнал выражение на её лице. Я видел это сотни раз раньше. Сцена разыгралась точно так, как я думал. Все дети ушли, пытаясь избежать фрика. — он наклоняется вперёд, его локти на коленях, пальцы сплетены.

— Вероятно, я бы снова подбежал. — говорит он. — Исчезнувший, я нашел малоизвестный город, в котором можно жить. Но я увидел, как мальчик садится рядом и помогает тебе, прямо перед тем, как учителя поняли, что происходит и вмешались. Это был я… Я не мог отвести взгляд. — он пожимает плечами и прочищает горло. — Я наблюдал за тобой на расстоянии с тех пор.

Я пристально смотрю на него, пытаясь решить, насколько он прав. Очевидно, что кое-что правда. Как еще он мог узнать эту историю? И точно знаю, что это значит. Но мысль о том, что какой-то незнакомец наблюдает за мной с десяти лет, меня настораживает.

— Почему я не узнаю тебя?

— Что ты имеешь ввиду?

— Если ты был неподалеку, — слово получается насмешливым, но Смит, похоже, не замечает, — разве я не должна тебя узнать?

— Я умею сливаться с толпой, — отвечает Смит. — Кроме того, о я больной извращенец, который постоянно за тобой следит. Я вижу тебя раз в несколько месяцев. Очень обычно.

Мне это кажется не совсем правдой.

— Но ты знал, что я видела смерть Бетани. И ты знал, что я пыталась предупредить Мэтью. Это не совсем случайные наблюдения, — говорю я, немного злясь.

— На самом деле, я не был уверен, что ты видела Бетани, — говорит он, выглядя огорченным. — Я лишь предполагал.

— Ты написал мне!

Его челюсть напрягается.

— Не нужно было. Я был зол. Но к тому времени, когда я подумал об этом, было уже слишком поздно. — Он поднимает глаза и снова встречается с моим взглядом. — Я наблюдал за тобой более внимательно после её убийства. Я просто притворился, что я чей-то родитель. — Он указывает на свои волосы. — Я выгляжу старше, чем на самом деле. И никто не удивляется незнакомцам в коридоре прямо перед и после школьных часов. Сейчас многие родители провожают детей. Я… Когда ты поговорила с высоким темнокожим мальчиком, я увидел выражение твоего лица. Мэтью. Ты не можешь скрыть такое отчаяние. Я знал, что с ним что-то случится. И после убийства, когда они сообщили, что это был мальчик-подросток, ну, не сложно было собрать все воедино. Я должен был пойти прямо к тебе в тот день, но я боялся тебя напугать.

И он бы напугал.

— Я хочу положить этому конец, Шарлотта. В противном случае, я бы позволил тебе доживать свою маленькую жизнь Оракула, делая то, что делает каждый другой Оракул в мире.

— Ты сказал, что можешь помочь мне остановить это.

— Я могу.

Сила этих двух слов — его уверенность в том, что он говорит — поражает меня.

— Но… Но ты ведь обыкновенный, — я не извиняюсь за свои грубые слова. Это правда. Он не Оракул — он просто парень.

— Нет, — говорит он, не обращая внимание на моё оскорбление. — Я не Оракул. Но я знал кое-кого особенного, и мы экспериментировали и исследовали. Более того. Мы узнали то, чего никто не знает во всем мире. Он глубоко вздыхает. — Я научу тебя, если ты прекратишь это.

Я долго смотрю на него. Я не могу просто поддаться ложной надежде.

— Ты незнакомец, который знает обо мне все. Не говоря уже о том, что ты очень много знаешь об этих убийствах. Я должна сказать, что ты не внушаешь мне доверия.

Он проводит рукой по волосам, выглядя таким же озадаченным, как и я.

— Я знаю. Я знаю. Как ещё я могу тебя убедить?

Отчаяние в его глазах настолько глубокое, настолько поразительное, что я почти хочу поверить ему прямо здесь и сейчас. Но это слишком важно, чтобы принять решение на основании десяти минут знакомства.

— Я просто должна подумать. Я должна все спланировать. Я должна… — Мой голос дрогнул. Я не знаю, что, чёрт возьми, я делаю.

Он коротко кивает, но кажется, нервничает.

— Я могу дать тебе время, если ты хочешь. Но прежде чем мы это сделаем, ты должна пообещать, что сохранишь мою тайну. Он встречается со мной взглядом, его тёмно-карие глаза напряженно сверкают. — Ты не можешь рассказать своей тёте обо мне. Или о чём-нибудь, что мы делаем. Моя жизнь поставлена на карту. Если Сёстры выяснят… — его голос стихает, и он откидывается назад, прочистив горло. Тяжёлое молчание повисает между нами. — Они не должны найти меня снова, — заканчивает он шёпотом, полным ужаса.

— Я не скажу, — уверяю его. — Даже без тебя, моя тётя была бы в ярости, что я что-то делаю. Даже думаю о чём-нибудь. — Я не хочу думать о Сёстрах. О том, что они могут сделать. Холод, который окутывает меня изнутри, заставляет меня задрожать и плотнее запахнуть пальто. — Как ты можешь помочь мне?

Он облизывает губы, а затем пододвигает свой стул ближе к столу, склонив голову рядом со мной.

— Ты когда-нибудь посещала видение повторно?

Я просто смотрю на него, не понимая, что это значит.

Он роется в своей сумке и вытаскивает маленький сверкающий камень, висящий на серебряной цепочке, настолько окисленной, что она почти совсем чёрная. — Это фокус-камень. Ты видела такой раньше?

Я качаю головой, но я заворожена блестящим камнем, который кажется бесцветным и при этом в нем все цвета в мире, все одновременно. Размером с большую виноградину разрезанную вдоль.

Он поглаживает одну из больших граней камня.

— Сам по себе он силы не имеет. Он помогает увеличить твои способности.

— Какие способности? — говорю я, но я должна заставить себя дышать более равномерно. Возможно, это то, о чём говорят страницы «Восстановления Сломанного Будущего». То, о чем я всегда подозревала, было возможным. Способности кроме простых видений.

Он сомневается.

— Существует так много вещей, которые Оракул может сделать. Речь идёт не только о том, чтобы видеть будущее; вы можете играть активную роль в создании будущего.

Я задерживаю дыхание, мои глаза фокусируются на камне, но я ничего не говорю.

— Этот камень позволит тебе вернуться к видению, которое у тебя уже было, и изменить его.

— Спасти Джесси от смерти, — прошептала я, понимая. Я протягиваю руки. — Можно? — кивая он вздрагивает, но кладет камень мне в ладонь.

Он тёплый. Теплее, чем он мог бы быть, пробыв несколько минут в его руках. Это пугает и волнует меня одновременно.

— Где ты это взял?

— Это не я. Ш… она никогда не рассказывала мне, как она это получила. Думала, что это слишком опасно для меня.

— Твой друг Оракул?

Он кивает.

— Как её звали? — Когда он колеблется, я поднимаю бровь. — Ты хочешь, чтобы я доверяла тебе, чтобы научить меня тому, что запрещено, и ты даже не скажешь мне её имени?

— Шелби, — шепчет он, как будто ему больно это говорить.

Я смотрю на него, задаваясь вопросом, говорит ли он правду. Обо всём этом, на самом деле.

— Я не могу согласиться прямо сейчас. Мне надо подумать.

Смит выглядит разочарованным, но он не спорит.

— Не жди слишком долго, — говорит он.

— Я хочу взять его с собой, — говорю я, стуча пальцами по камню, когда он протягивает руку. Его рука сжимается в кулак в течение секунды, прежде чем он отступает и снова убирает её под стол.

— Я не уверен, что ты знаешь, о чём ты просишь. — он склоняет голову к камню. — Это один из самых мощных предметов на Земле. Я потратил более десяти лет своей жизни, скрывая его. Защищая его. Если кто-нибудь найдет его, если твоя тётя увидит его — обе наши жизни в опасности.

— Если ты хочешь, чтобы я доверяла тебе, ты тоже должен мне доверять. Позволь мне взять кулон, и я приму решение, — мой голос звучит более уверенно, чем я себя чувствую. — И в любом случае, я верну его. — Я догадываюсь, что ему это не нравится, но я поставила его в положение, когда у него нет выбора. Нет, если он хочет, чтобы я работала с ним.

Тем не менее, он сомневается. Затем он снова достает сумку и кладет маленький бархатный мешочек.

— Будь осторожна, — говорит он, и его голос низкий и серьезный. — И я не рекомендую пытаться пользоваться им. Я научу тебя всему, что знаю, если ты решишь довериться мне, но ты можешь повредить многое, если будешь погружаться самостоятельно.

Его слова охлаждают меня, потому что они звучат так правдоподобно. Мощный и опасный. Вот что это.

Если, конечно, он не сумасшедший. Тогда это просто блестящий предмет бижутерии.

Это то, что мне следует выяснить.

Глава 11

Несмотря на то, что я торопилась из торгового центра, я опаздываю на второй урок. Я мчусь по коридору на хор, когда слышу, как кто-то зовёт меня по имени.

— Шарлотта, подожди.

Я поворачиваюсь, чтобы обнаружить Линдена, тяжело дышащего, он бежал, чтобы догнать меня, и всё одновременно внутри меня тает и замерзает. Возможно, это потому, что Смит только что говорил о нём. О нас.

Это история, о которой я думаю почти каждый день, но я уверена, что Линден забыл. Зачем ему помнить? Для него это был небольшой инцидент на детской площадке.

Для меня это было всё.

Я всё ещё помню, как его глаза смотрели на меня с беспокойством. Он сказал:

— На прошлой неделе я не мог дышать, когда упал с велосипеда. Всё в порядке. — Затем он протянул руку. И я взяла её. Учителя прибежали примерно десять секунд спустя, но в эти короткие мгновения были только он и я. В этот день моё маленькое десятилетнее сердце влюбилось.

Наверное, я не заметила, что зависла.

— Я просто хотел спросить, не уезжаешь ли ты из города на Рождество.

Я качаю головой, пытаясь вспомнить, как заставить рот произносить слова:

— М-мы останемся здесь, — наконец у меня получилось.

— Я думал, может быть, мы сможем встретиться во время каникул.

Дыши, дыши, дыши.

— Конечно, — говорю я, вытаскивая телефон. Мы обмениваемся номерами, и я очень внимательно смотрю, чтобы убедиться, что я не ошиблась и не ввела неверную цифру.

— Надеюсь, ты не думаешь, что это странно, — говорит Линден, убирая телефон в карман, — но приятно иметь кого-то, с кем я могу поговорить о чем-то другом… ну, ты знаешь.

— Да, верно, — соглашаюсь, я бы говорила с Линденом обо всём подряд.

Раздается звонок, удивляя нас обоих.

— Прости, из-за меня ты опоздала.

— Поверь, всем всё равно, — говорю я с комом в горле.

— Точно, — говорит Линден, и после молчит.

— Эй, Линден, — сказала я, чтобы сменить тему, — ты помнишь день в четвертом классе, когда я упала с турников на площадке?

Он усмехается.

— Нет. — Затем он спрашивает: —Я же не толкал тебя, да, или толкал?

Я смеюсь от его предположения.

— Нет, ты помог мне. — Я пожимаю плечами. — В общем, да, звони мне в любое время, хорошо?

— Спасибо, — говорит он искренне. — Я ценю это.

Я поворачиваюсь и направляясь в сторону класса, но только пока не слышу его шаги, направляющиеся в другую сторону. Затем я останавливаюсь и смотрю через плечо, наблюдая, как он уходит, и я чувствую радость, согревающую меня изнутри.

Тем же днём, когда придя домой, я здороваюсь с мамой, затем быстро проскальзываю в свою комнату и запираю дверь. Я должна просмотреть оставшиеся страницы на своём телефоне, прежде чем я смогу решить, доверять ли Смиту. Я два часа щурюсь, прежде чем мои усталые глаза разглядывают слова о фокус-камне. Я сижу прямо и увеличиваю нацарапанный абзац.

Хотя способность входить в сверхъестественную область есть у всех Оракулов, использование фокус-камня почти наверняка потребуется, чтобы пробудить её.

Фокус-камень. Так Смит назвал кулон.

Но эта часть книги — не о повторном посещении видений, а переход в совершенно другое место. Я даже не уверена, что это где-то внутри подсознания Оракула или настоящее физическое местоположение. Текст говорит о перемещениях, но я не знаю, насколько это буквально.

Тем не менее, это уже что-то.

Возможно, быть Оракулом значит нечто больше, чем я когда-либо себе представляла. Может быть, даже больше, чем знает Смит.

Но значит ли это, что я должна использовать камень? Или то, что я должна доверять Смиту? В конечном счете, даже если бы я нашла полное объяснение в этом огромном тексте, о котором говорил Смит, это не скажет мне, должна ли я ему доверять.

Я должна решить сама.

Я потираю усталые глаза и выключаю свой телефон, хотя мне удалось просмотреть всего лишь несколько страниц. Я измучена и голодна, и это имеет серьёзные последствия. Я иду, чтобы взять газировку, затем направляюсь в кабинет мамы.

— Привет, солнышко, — говорит мама, — садись, я только кое-что закончу.

Мы сидим в тишине несколько минут, прежде чем я говорю:

— Линден разговаривал со мной.

Мамина рука замирает.

— Тот самый Линден?

— Да!

Она улыбается.

— Всё ещё сохнешь по нему?

Я пожимаю плечами.

— Тогда это хорошо, верно?

— Думаю, что так. Он был близким другом девушки, которая умерла, и, может быть, он просто хочет изолироваться от этого. У меня на самом деле нет никакой связи с ней.

Она пожимает плечами.

— У дружбы, конечно, бывали и худшие начинания.

— Я просто хочу, чтобы я нравилась ему сама по себе.

— Ты не знаешь, что это не так.

— Полагаю, что нет, — бормочу я. — Но….

— Не стоит недооценивать себя. Ты в этом мастер.

Я провела еще несколько минут в молчании.

— Что, если он не позвонит? — кажется немного глупо думать так далеко вперед — я имею в виду, что он взял мой номер только сегодня утром. Но это первая хорошая вещь, которая произошла со мной за несколько недель. Поэтому я уже впадаю в крайность. Конечно.

Мама поворачивается, чтобы немедленно взглянуть на меня.

— Тогда тебе не будет хуже, чем сейчас.

— Но я буду разочарована.

— Он стоит того, чтобы рискнуть?

— Да, — говорю я усмехаясь.

— Шарлотта, мы никогда не знаем, что произойдет в будущем, — говорит моя мама, и я мысленно съеживаюсь. — Посмотри на меня. Даже за день до аварии я никогда бы не поверила, что твоего папы не будет, и я буду в инвалидном кресле.

Вина, которая наполняет меня, подобна ножам, разрезающим мой желудок

— Но я ничего не изменила бы.

Я дергаю головой.

— Время, которое мы провели вместе, стоит каждой секунды горя, — она затихла, ее взгляд расфокусирован, будто она блуждает в воспоминаниях. Когда она снова сосредотачивается, она вынужденно улыбается, но эта улыбка говорит мне, что она пытается не плакать. — Некоторые вещи в этом мире настолько удивительны, что нужно рисковать всем, чтобы их получить.

Мне не кажется, что мы говорим о мальчиках.

— Кроме того, — говорит моя мама, и это звучит более весело, — даже если что-то случится, когда наступит время, ты будешь достаточно сильной, чтобы справиться с этим. — Она гладит мои волосы. — Ты сильная, ты справишься.

Я поднимаю бровь смотря на маму, но в этот момент я чувствую, как начинается видение.

— Спасибо, мам, — говорю я, вставая на ноги. — Возможно, ты права.

— Я всегда права, — игриво поправляет она. — Ужин в духовке. Он будет готов через пять минут.

Я безмолвно кивнула, а затем пошла в спальню, закрыла глаза и плюхнулась на кровать, надеясь, что это будет что-то маленькое, видение, которое пройдет быстро.

Но у меня странное предчувствие.

Я поняла почему, когда увидела, что стою глубоко в снегу, по самые лодыжки.

Это моё видение о Джессе.

Снова.

У меня никогда не было одного и того же видения дважды. Что-то должно измениться.

Может, он будет жив.

Но нет, вот он, лежит на снегу рядом со мной.

Секунды проходят, и я продолжаю ждать, когда что-то изменится. Но ничего нет. Когда свет в предсказании тускнеет, и сцена исчезает, я моргаю, пока моё физическое зрение не начинает видеть мрачные сумерки в моей комнате.

Я не понимаю. Почему это видение пришло ещё раз?

Мысль, которую я пыталась искоренить, извивалась на поверхности, и на этот раз я позволила себе остановиться на ней.

Возможно, я должна это сделать. Если в Оракулах есть нечто большее, чем я подозревала, возможно, я должна помочь. Неужели так задумано, я задаюсь вопросом, суждено ли мне остановить эти смерти? Что, если именно поэтому предсказания, которые я вижу о них, настолько сильны? И почему это видение пришло ко мне снова?

Вера в судьбу и предназначение вроде бы идёт рука об руку с Оракулом. Так почему же это не должно быть моей судьбой?

Все противоречиво, я сую руку в рюкзак и достаю кулон, который я позаимствовала у Смита. Опять же, оно кажется слишком тёплым. Я держу его в руках и смотрю на камень, который, кажется, всех цветов и бесцветен одновременно. Я держу его на свету, но цвет совсем не становится понятнее. Во всяком случае, он выглядит ещё более многогранным.

Это действительно фокус-камень? Может ли он помочь спасти людей?

Есть лишь один способ выяснить это.

И лишь один человек, который может показать мне это.

Слова моей мамы звучат в моём сознании: «Некоторые вещи в этом мире настолько удивительны, что нужно рисковать всем, чтобы получить их».

Что может быть удивительнее, чем спасти чью-то жизнь?

Я представляю Джесса. Живого Джесса. Как мы работаем вместе у меня дома над нашим художественным проектом — один единственный одноклассник, который когда-либо приходил сюда.

И потом я вижу его мёртвым в снегу. Я вижу фиолетовые синяки на груди и представляю, как мучительно это должно быть, когда жизнь буквально задушили в тебе.

Может быть, мне это не удастся, но я должна попробовать.

Глава 12

Я нервничаю. Нервничаю как на первом свидании.

Не то, чтобы я знаю каково это.

Я решила, что мы должны встретиться в более уединенном месте. Поэтому я выбрала библиотеку, где есть закрытые аудитории, которые можно забронировать.

Я должна была понимать, что Смит будет там раньше меня.

— Ты взяла его?

Ни тебе привет, ни я так рад, что ты приняла решение.

— Да, — отвечаю я немного раздражённым тоном. Смит не выглядит убежденным, я достаю мешочек из кармана и передаю ему.

Он распускает завязки и заглядывает внутрь, чтобы проверить.

— Может быть тебе нужно научиться мне доверять, — говорю я сухо.

Он не смотрит мне в глаза, но кивает.

— Я знаю. Я знаю, — говорит он почти себе. — просто потратил так много лет… — он замолкает, когда кулон выскальзывает ему на ладонь. — Нужно начинать.

Волна страха пробегает по всему телу, но решение принято. Я узнаю всё, чему он может меня научить.

— У меня вчера вечером снова было видение, — говорю я, после того как закрываю кабинет и опускаю жалюзи. — О Джессе.

— Точно такое же?

— Думаю да.

— Расскажи мне о нем.

Несмотря на закрытые двери и толстые стены, я наклоняюсь вперёд и понижаю голос до шёпота. Я рассказываю ему о Джессе, следах удушения и что я помню о месте. Смит сжимает пальцы и подносит их к губам, обдумывая несколько секунд.

— Я могу научить тебя как изменить место по своему желанию и я это сделаю, — добавляет он. — Но для начала я должен войти в твоё видение и давать тебе указания.

— Что ты имеешь ввиду под «войти»? — спрашиваю я, страх возвращается с новой силой.

— Мы оба установим контакт с камнем и я смогу войти в видение вместе с тобой. У меня не будет там власти, но я могу помочь.

Это кажется настолько невероятным.

— Ты действительно должна мне доверять.

— Хорошо, — он должно быть услышал сомнение в моем голосе.

— Не только доверять мне тайны. Мне нужно чтобы ты доверяла мне и я мог бы попасть в твою голову. Это только на несколько минут, но ты должна полностью открыться. Ничего не утаивай.

— Ты можешь спасти его? — спрашиваю я, позволяя просочиться последним ноткам сомнения.

— Я могу показать тебе, как его спасти.

— Ты уверен?

— Да.

— Тогда я верю тебе, — я должна ему доверять. Ради Джесса.

— Хорошо, — говорит Смит, притягивая стул ближе, так что наши колени соприкасаются. — Мы оба должны быть в контакте с камнем. Ты должна вернуться в своё видение, чтобы я смог пойти с тобой.

Мой желудок сжался при мысли, что кто-то ещё посетит мои видения. Моя жизнь, моя и так уже странная жизнь, полностью перевернулась.

— Шелби и я делали это сотни раз, — говорит Смит, когда я не протягиваю руку к ожерелью. — Я обещаю, это безопасно. Странно, но безопасно.

Я киваю, а потом кладу руку поверх его, так что камень оказывается между нашими ладонями.

— Нет, нет, — говорит Смит, двигая мою ладонь. — Будет проще, если ты будешь видеть камень.

Я подстраиваюсь и мы начинаем снова.

— Хорошо, смотри на камень и вспомни сцену которую ты видела с Джессом. Затем верни себя туда.

Вернуть? Вернуть себя в одно из самых страшных впечатлений в моей жизни? Но именно так я могу изменить это. Нет риска, нет награды. Ничего не случается просто. Я смотрю на камень, он кажется розовым сейчас, и представляю картину. Когда я уверена, что она закрепилась в моей голове, я говорю:

— Ладно.

— Нет. Ты используешь разум. Твой разум это не твой…эм, вы наверное зовёте это «третьим глазом»? Может быть «вторым зрением»?

Я смотрю на него, напрягая лоб.

— Я знаю эти слова, но я не знаю, что ты имеешь в виду

Он вздыхает.

— Трудно описать то, чего ты никогда не делал. Хорошо, когда у тебя случаются видения, не те которое получилось отбить, а те, что ты испытала, ты держишь глаза открытыми, но внутри тебя… ты идёшь в каком-то другом месте и темнота покрывает твоё физическое зрение, верно?

Я киваю, странно напуганная тем, что он описал именно то, что происходит. Словно какой-то незнакомец описывает в деталях твоё нижнее белье, когда ты полностью одета.

— Посмотри снова на камень и, эм… пусть темнота покроет твой физический взгляд. И ты… когда ты борешься, делаешь ли ты что-то, чтобы не видеть видение?

— Накладываю ткань, — говорю я, всё ещё пытаясь прогнать ужас от разговора, который казался невероятно интимным.

— Хорошо! Прекрасно! — говорит он, цепляясь за что-то. — После того как твоё физическое зрение станет темным, за исключением камня прямо в центре, оттяни ткань в сторону. Не просто загляни за нее, а убери. Будь уверена. Твой разум почувствует, если ты будешь сомневаться.

— Хорошо, — я пробую снова только с одной мыслью: «Я это сделаю». На этот раз вместо того, чтобы вспоминать картину с Джессом, я представляю темноту перед своим физическим зрением, которую обычно вызывает видение. Как только я делаю это, я почти полностью теряю концентрацию, это кажется правильным, но без ощущения, которое всегда сопровождает предсказание. «Хорошо», — думаю я, пытаясь успокоить себя, «я просто представлю и это произойдёт».

Когда я снова сосредоточиваюсь, темнота кажется противоестественной и начинает медленно-медленно нарастать от краев, оставляя в центре круг света. Я шире открываю глаза и это, кажется, помогает. Круг света становится меньше и меньше, пока не остаётся только сияющий фиолетовый камень. Крошечный плотный центр среди непроглядной темноты.

Возникает странный инстинкт и я знаю, что мне надо поднять руки, не мои настоящие руки, а руки, которые я редко контролирую в видениях. Я поднимаю руки и подхожу к тёмной вуали, которая закрывает мой третий глаз. Эти руки весят словно полтонны каждая, но я все равно их поднимаю. Через несколько секунд мои пальцы находят край и тянут его.

Я снова стою в снегу и тело Джесса лежит рядом покрытое тонким слоем снега.

«Я сделала это!» Я хочу кричать, прыгать, но даже если мне удалось войти в предсказание в первый раз в жизни, рядом всё ещё лежит на земле тело подростка. Ничего не изменилось.

Я оглядываюсь и всё вокруг кажется одновременно знакомым и чужим. Я была здесь раньше, технически я всегда прихожу сюда во время видения, я не борюсь, но это совсем другое. Не то что я даже думаю, что могу осознать. Я борюсь против наступающих видений почти каждый день, ну, пытаюсь бороться. Теперь же нахождение здесь кажется странным и неправильным. Но несмотря на это, внутри меня бурлит чувство уверенности.

Это моё второе зрение, почему я не должна сюда приходить?

— Могу догадаться, что ты там, — говорит мягкий голос в той слабой, далекой манере, что и звучат внешние шумы, когда я нахожусь в видении или борюсь с ним. Смит. — Теперь начинается сложная часть.

Сложная часть? Я чуть ли не дрожала от такого количества приложенных усилий.

— Что я должна делать? — спрашиваю я, но ветер заглушает мой голос. Я понимаю, что никогда раньше не пыталась говорить в видении. Никогда не было причин для этого. Говорит ли мой физический рот, когда я в этом месте? Может Смит догадаться, что я говорю?

— Я объясню тебе, — говорит Смит. — И не пытайся задавать вопросы, ты говоришь только внутри видения, «ну, вот и ответ». — Сначала я положу пальцы тебе на висок. Тебе покажется, словно ты в двух местах сразу. Твоему разуму это не понравится и ты должна будешь выбрать одно. Не позволяй ему вернуть тебя. Тогда мы начнём всё сначала.

Я ничего не говорю, просто настраиваю себя на его прикосновение.

Как только его кожа касается моей, я начинаю задыхаться. Хотя отдалённо я чувствую, что он очень нежно, кончиками пальцев касается моей головы, в видении кажется, что его руки охватывают всю картину и движутся ближе и ближе, угрожая меня задушить. Разум кричит мне, что нужно вернуться в настоящий мир, но я держусь, фокусирую мысли на камне, пока я полностью не оказываюсь во втором зрении.

— Хорошо, — говорит раскатистый голос. — Я должен пройти за твою завесу. Это самая сложная часть. Мне нужно, чтобы ты меня впустила.

Я чувствую, что он стоит на грани моего видения. Всего моего мира, когда я во втором зрении. Но сейчас я понимаю, что это пространство очень мало. Я не думаю, что хватит места для нас обоих. И… и оно мое. Он не должен быть здесь. Он не должен…

— Шарлотта! Не отталкивай меня! — его голос звучит все дальше и дальше. Начинается паника и это заставляет меня снова сфокусироваться. — Я не могу сделать эту часть, ты должна меня впустить.

Я смотрю на Джесса. Я уже здесь дольше, чем было моё первоначальное видение, и снег начинает скрывать его тело.

— Джесс, — шепчу я, вспоминая, почему я здесь. Я должна сделать это. Я должна доверять Смиту.

Я чувствую, как Смит стоит у чёрной пелены, ожидая. Я не знаю, что нужно делать. Я не вижу занавес. И это не похоже на то, через что я прошла, я просто оттянула его в сторону и вошла.

Может быть я всё усложняю.

— Впусти его, — шепчу я в ночной воздух.

Ничего.

Грудь напряжена и мои мускулы сжаты так сильно, я знаю, что они будут завтра болеть. Я не могу оставаться в этом странном подвешенном состоянии дольше.

— Впусти его, — сейчас я кричу, поднимая лицо вверх к небу. — Впусти…

— Я здесь.

Глава 13

Я в испуге обернулась.

Он выглядит так же, как в физическом мире, вплоть до одежды, которую он носит. Его руки в карманах, и снег лежит на его волосах, когда он идёт ко мне. Мне кажется, будто что-то вторгается в моё пространство и крадет мой воздух. Я разрешила ему, напоминаю я себе. Я впустила его; это был мой выбор.

Но это не значит, что я не хочу, чтобы это все поскорее закончилось и он ушел.

— Где камень? — опередив меня, говорит Смит.

Я не понимаю, что он имеет в виду. Ожерелья здесь нет; моё физическое тело держит его. Но даже когда у меня возникает эта мысль, я понимаю, что в моих руках что-то тяжелое. Я вскрикиваю, когда открываю ладонь и вижу ожерелье, светящееся красным.

— Надень это, — говорит Смит, явно не удивляясь.

— Но его здесь нет.

— И тебя тоже. Формально.

— Но….

— Это воплощение ожерелья, точно так же, как ты это воплощение тебя. Прикосновение к нему или его ношение, пока ты здесь, по существу, то же самое, что носить его в физическом мире. И тебе это понадобится.

Я поднимаю цепочку над моей головой и опускаю драгоценный камень вниз по передней части рубашки, где она отдает теплом на моей коже.

— Почему у тебя его нет?

— Как и в физическом мире, есть только один камень. И ты та, кто использует его сейчас. Я переместился с ним по существу, но я знаю, как оставаться здесь одному. Ты все ещё новичок.

Я не совсем понимаю его ответ, но опять же, я не понимаю и половины того, что он говорит. Или что я сделала.

— Что теперь? — спрашиваю я, отбрасывая пока эти вопросы.

Смит молчит несколько секунд. Он идёт мимо меня и приседает рядом с мёртвым телом, смотрит на открытые, безжизненные глаза Джесса.

— Мы должны остановить это.

— Как? — спрашиваю я настойчиво. Я хочу, чтобы это было сделано.

Он поднялся.

— Отмотай назад сцену. Для начала давай посмотрим, сможем ли мы понять, кто этот ублюдок.

— Как мне…сделать это? — спросила я.

Он морщит лоб.

— Ты должна быть в состоянии чтобы просто приказать событиям вернуться обратно. Двигаться вперёд, назад, останавливать, это просто. Научиться влиять на неё сложно. Просто… перемотай видение снова.

Я вздёргиваю подбородок и концентрируюсь. Перемотай, приказываю я у себя в голове.

Ничего не произошло.

— Ты хочешь, чтобы это было легко, — говорит Смит, — но…

— Ты сказал, что я просто скажу: «вернуться назад».

— Ты путаешь «просто» и «легко», — говорит Смит, и мне приходится придержать своё нетерпение. — Я не знаю, какая техника будет лучше работать для тебя; возможно, изобрази сцену, идущую назад в твоей голове, а затем заставь свой ум сделать это.

Я так устала. Смит прав, я недооценила, насколько это сложно. Чувствуя себя неуверенно, я решаю использовать руки как точку фокуса. Ветки деревьев передо мной, я двигаю руками слева направо, как будто я листаю назад книгу.

— Назад, — шепчу я и приказываю сцене двигаться в обратном направлении, желая этого всей своей душой.

Сначала я ничего не вижу, но через некоторое время Джесс больше не покрыт снегом. Страх взлетает у меня в животе, и я понимаю, что должна была подумать о том, какое событие неизбежно произойдет следующим.

Я теряю концентрацию на секунду, и снежинки останавливаются вокруг меня.

— Я знаю, что ты не хочешь этого видеть, Шарлотта, но единственный способ спасти его — вернуться к убийству. Ты можешь это сделать, — говорит Смит из-за моего правого плеча.

Я отталкиваю страх, по крайней мере пытаюсь, и думаю о его спасении.

Спасти его.

Спасти его.

Снежинки снова взлетают вверх. Может быть, даже быстрее, чем раньше.

Чёрная фигура возвращается, склонившись над Джессом. Через несколько секунд он уже на груди Джесса, его руки впились железными тисками в шею Джессом, тот пинается и борется, пытаясь сбросить убийцу.

— Остановитесь! — кричу я и пытаюсь бежать вперёд.

Но, как и в обычных видениях, мои ноги вязнут. Джесс застыл, широко раскрыв глаза, его лицо стало фиолетовым, рот раскрылся в безмолвном крике. Это хуже, чем кровь и смерть. Настолько хуже, и всё мое тело дрожит от отвращения и отчаяния.

— Останови его! — я кричу на Смита, когда я всё ещё не могу двигаться. — Ты сказал, что можешь остановить это!

— Ты должна продолжать, — говорит Смит, его спокойное поведение пробивается к моему рациональному «я» и даёт мне щепотку здравомыслия. — Мы не можем бороться с ним — мы не в реальном мире. Мы в твоём разуме. Вернись ещё раз, и мы не дадим Джессу прийти сюда. Вот что я имел в виду, когда сказал, что смогу остановить его.

— Но, — я отчаянно смотрю на замёрзшего атакующего, убийца! Он прямо здесь. Разве мы не можем снять с него маску и выяснить, кто он?

— Это не сработает, — говорит Смит, и, хотя я могу сказать, что он пытается меня успокоить, ярость внутри меня не хочет спадать. — Мы физически не здесь. Мы существуем только в твоём разуме. Благодаря силам Оракула, ты можешь повлиять на этот мир, но не так, как ты предполагаешь. Ты должна мне доверять. Пожалуйста, продолжай перематывать.

Я делаю глубокий вдох и заставляю себя смотреть на Джесса. Джесс застыл в своей борьбе за жизнь, всего в нескольких секундах от смерти. Ненавижу, что я остановилась здесь — на мрачной фотографии за секунды до смерти.

Я снова провожу руками перед собой, и на этот раз легче сдвинуть сцену. Наверное, потому что я так отчаянно хочу покинуть этот момент. История в перемотке продолжает говорить сама за себя. Джесс блуждает, он почти невидимый с того места где я стою, и едва ли он видел место, где должен был умереть. Его наушники включены, и в руке косяк.

— Сбежал, чтобы накуриться, — бормочу я про себя. — Конечно.

— Полагаю, он сильно нервничал, не так ли? — говорит Смит, и я ненавижу искорку сочувствия, которую я испытываю к безответственному поведению Джесса.

— Хорошо, — говорит Смит, когда Джесс идёт назад, уже почти на краю поселка. — Мы должны быть достаточно далеко. Ты можешь снова остановиться.

Остановка видения больше на расслабление, чем на подчинение сцены своей воле. У меня есть немного времени, чтобы перевести дыхание, и я растираю дрожащие мышцы руки, я не хочу терять ни минуты.

— Ты готова? — тихо спрашивает Смит, и я понимаю, что он дал мне время.

Я киваю в знак согласия, даже если понимаю, что я не готова.

— Ты поднимешься к нему. Прикажешь ему идти домой, так же, как ты делала это со сценой, а затем ты будешь использовать свое физическое существо, хотя технически это форма энергии, чтобы подтолкнуть его к самому дому. Когда убийца придёт, Джесса просто не будет там.

— Подожди, подожди, подожди, — говорю я, размахивая руками перед собой. — Это вряд ли возможно. Я не могу двигаться в видениях. Я имею в виду, я могу двигать телом, но я не могу ходить. Я пробовала две минуты назад.

— Ты пыталась двигаться самостоятельно. Ты должна использовать силу камня, чтобы двигаться.

— Он на мне и это не помогает, — усталость и отчаяние пробирается ко мне.

Смит складывает губы в трубочку и убирает короткие волосы со лба. — Шелби сказала, что она будет фильтровать всю свою силу через камень, и камень будет её умножать, и у неё будет достаточно сил, чтобы вырваться на свободу.

Стиснув зубы, я обдумываю это. Это действительно странно, но идея о том, что у меня совершенно новый уровень способностей, о которых я никогда не имела ни малейшего понятия, — это трудно воспринять. Я думаю о информации, которую я прочитала о камне из «Восстановление Сломанного Будущего» и напоминаю себе, что где-то, как-то, Оракулы долгое время использовали волшебные камни. — Хорошо, — говорю я, и я хочу, чтобы мой голос звучал смелее. — Я готова попробовать.

— У тебя когда-нибудь был сон, где ты пытаешься бежать, но ты двигаешься в медленной перемотке?

— Да, ненавижу такое.

— Это будет именно так. Это займет каждую унцию умственной энергии, отфильтрованной через фокус-камень.

— Хорошо, — говорю я, готова попытаться. Я отпустила последний бит контроля над видением, в котором я всё ещё находилась. Сцена разворачивается, и я поднимаю ногу, настроившись на то, чтобы покончить с этим.

Но моя нога поднимается на один дюйм. Затем застывает.

— Ты можешь сделать это, — шепчет Смит, когда я останавливаюсь. — Подумай о камне, делающим тебя более сильной.

Я сосредотачиваюсь на тёплом ощущении камня на моей коже. Отдалённо я почти чувствую, как он пульсирует в моих пальцах, в моей физической руке. И всплеск… Что-то вторгается в моё тело. Меня наполняет совершенно новый вид энергии. На этот раз моя нога движется.

Я делаю шаг.

Один шаг, и я уже устала. Я смотрю на Джесса. Он идёт своей дорогой. Я снова поднимаю ногу. Два шага, три. Объяснение Смита было верным и у меня есть сюрреалистичное, что я сплю, а не нахожусь в видении. Я продолжаю пробиваться сквозь воздух, похожий на желе, пока я не в нескольких шагах от Джесса.

— Скажи ему возвращаться домой. — шепчет Смит.

— Джесс, иди домой! — Я кричу как можно сильнее.

— В твоей голове, — исправляет Смит. — Это работает ментально.

Я закрываю глаза на две секунды, снова сосредоточившись на камне. «Иди!» — кричу я в своей голове. «Иди домой!»

Джесс останавливается. Он тянет руку в карман и вытаскивает тонкий косяк. Он на мгновение рассматривает его, а затем смотрит на светлый столб, который темнеет, с одной стороны.

— Теперь толкай, — говорит Смит.

Мои руки не совсем касаются Джесса, и на секунду я не думаю, что это сработает. Затем Джесс повернулся, сунул косяк в карман и начал тащиться домой.

Я продолжаю идти и толкать его одновременно, и я с абсолютной уверенностью знаю, что никогда не могла бы сделать этого без камня. Мои руки и ноги трясутся, и я боюсь смотреть за спину Джесса, чтобы посмотреть, как далеко я ушла. Я не хочу знать.

Кажется, это длилось часами, как наконец мы добираемся до его порога.

— Этого должно быть достаточно, — говорит Смит. — Отдыхай.

По его словам, я все отпустила — Джесса, энергию из камня — я наклонилась, положив руки на колени, задыхаясь. Моё тело кажется резиновым. Лучше бы этого было достаточно, потому что я не уверена, что смогу продолжить ещё хоть одну секунду.

При звуке захлопнувшейся двери я смотрю вверх.

— Он внутри, — говорю я, тяжело дыша. — Мы это сделали?

— Наверное, — говорит Смит. — Но ты знаешь, насколько непостоянным может быть будущее. Мы надеемся, что, когда он решит пойти самостоятельно, он передумает.

— А что сейчас?

— Потяни занавес поверх второго взгляда, того, который ты используешь, когда сражаешься с видениями. Это выкинет нас обоих.

Я концентрируюсь на том, чтобы затемнить мой мысленный мир и почти мгновенно возвращаюсь в библиотеку, сижу напротив Смита, всматриваясь в камень, пальцы на висках.

— Чёрт возьми! — говорю я, отрываясь от него и отпускаю кулон. Тот катится по столу. — Это правда произошло?

Смит смотрит на меня подняв бровь.

Я двигаю руками и ногами, выпрямляю спину. Несколько секунд назад я была полностью измотана. Но теперь я не чувствую усталости. Изнуренная усталость, которую я так хорошо помню — это не что иное, как память.

Потому что это было физически не так, как сказал Смит.

— Это сработало? — спрашиваю я.

— Действительно ли ты изменила то, что должно произойти? Да, — уверенно говорит Смит, поднимая ожерелье и кладя его в маленький бархатный чехол. — Ты измучила себя, ты не сможешь сражаться с видениями пару дней.

— Я всё равно этого не делала, — говорю я, чувствуя себя слишком морально усталой, чтобы понять, что не должна признаться в этом.

Врать кому-то, кто был у меня в голове? Я стряхнула эту мысль, чувствуя себя неуверенной на многих уровнях.

— Это, наверное, хорошо, — говорит он. — Если Вселенная даст тебе больше видений, которые имеют какое-либо отношение к убийствам, тебе захочется их увидеть.

— Почему ты не устал?

— Я ничего не делал. Ты должна понять, Шарлотта, я как руководство по эксплуатации. Я знаю, что делать, но на самом деле у меня нет никакой силы. Без тебя я бесполезен.

— Значит, это всё? — поднимаясь спрашиваю я.

— Пока что. Ты спасла ему жизнь, никогда не пренебрегай этим. Но убийца все ещё на свободе.

— Ты считаешь, что это всё один и тот же человек?

Он хмурит брови.

— Я обдумывал это миллион раз. Различные методы, различия в жертвах, и нет… «Подписи», я думаю, ты бы назвала это так. Он поворачивается ко мне. — Но разве это не похоже, что это тот же парень?

Я киваю, когда он тоже высказывает моё подозрение. Я подозреваю, что все в Колдуотере думали так.

— Может быть, он новичок и пока не остановился на методе. Возможно, Бетани тоже была случайностью. Может быть, он не собирался убивать её прямо сейчас. Он пожимает плечами и постукивает по полу одним башмаком. — Но, если это тот же парень, есть вероятность, что он снова убьет.

— Еще, после Джесса? — говорю я и мои внутренности сжимаются сотнями страхов сразу. Ещё одна смерть. Ещё одно ужасное видение. Ещё одна странная сессия в моей голове, подобная той, которую я только что прошла.

— Если ты узнаешь об этом, у тебя есть мой номер, — говорит Смит.

Я киваю, и он начинает уходить. Затем он останавливается — одна рука на дверной ручке кабинета — поворачивается назад и он тихо спрашивает меня:

— Он знает?

Я испугалась.

— Кто?

— Мальчик, который помогал тебе все эти годы?

Линден. История, которую он не помнит. В тот день, когда я влюбилась в него.

Тот день, когда я привлекла внимание Смита.

Жгучая тоска клубится в моём животе, и я шепчу:

— Нет.

— Это, наверное, к лучшему. Для всех. — И затем он прошёл через дверь и ушёл, беспрепятственно сливаясь с редкой толпой библиотечных посетителей.

Глава 14

На следующий день я просыпаюсь и спешу к телевизору, но ничего нет. Проходит ещё два дня, и всё ещё ничего. К утру Сочельника я чувствую осторожный оптимизм. Думаю, мы это сделали. Мы спасли его. Я спасла его.

Я ещё не слышу, как мама двигается по дому, поэтому откидываюсь на подушки и подтягиваю одеяло, чувствую, что всё в порядке ещё на несколько минут. Я пытаюсь вспомнить сон, видела прошлой ночью. О Линдене. Это был хороший сон; я так много помню. Свет, музыка, танцы. Но не больше. К сожалению, чем больше я стараюсь вспомнить, тем быстрее он ускользает.

Когда я наконец надеваю толстые носки и направляюсь к кухне, мама приветствует меня объятиями и запахом теста. Каждый год мы проводим большую часть Рождественского вечера за выпечкой десятков и десятков булочек с корицей. Тесто и сахар от одного конца кухни до другого. Затем мы упаковываем булочки в лотки из фольги и отправляем их по тем же соседям и друзей, с которыми мы были знакомы до того, как умер папа. Это была первая традиция, которую мы восстановили после аварии.

Вид мамы по локти в тесте около нашей низкой кухонной столешницы, возвращает мне сотню воспоминаний о том, как мы делали то же самое в предыдущие годы. Я была так поглощена убийствами, видениями и Смитом, что готова к чему-то обычному.

— Дай мне секунду, — говорю я, и возвращаюсь в свою комнату, чтобы одеться.

Несколько часов спустя — мы обе были покрыты мукой, тестом и липкой глазурью — мой телефон звонит. Мы хихикаем, пытаясь достаточно быстро с наименьшими последствиями вымыть руки, чтобы взять трубку.

Я вижу, как имя «Линден» вспыхивает на экране, и моё веселье тает, да, разительные перемены.

— Привет, — удается мне выдавить из себя.

— Шарлотта? — Я хочу прыгать, кричать и петь, всё одновременно.

— Ага, — говорю я, надеясь, что он не услышит стука моего сердца, который наполняет мои собственные уши.

— Как проходят каникулы?

— Хорошо, — говорю я, радуясь тому, как весело можно говорить. Даже если мои нервы трескаются в каждом дюйме моего тела.

— Больше не мучает мигрень?

— О нет, никаких проблем с этим, — их не было. Два маленьких видения с субботы со Смитом. Ничего страшного.

— Хорошо. Я рад. Ну, во всяком случае, это вроде как странный вопрос, но…. ты занята сегодня вечером? Я знаю, что это канун Рождества, и я должен был позвать тебя раньше, но всё ещё не был уверен и… — Я слышала, как он перевел дыхание, и я странно рада, что он не всегда крут и собран. — Я сожалею, что так поздно спросил, но как ты думаешь, твоя мама может отпустить тебя?

Я смотрю на маму и думаю о том, как трудно было заставить её отпустить меня в библиотеку в субботу. При дневном свете.

Но это же Линден. Она поймет.

Не так ли?

— В котором часу? — спрашиваю я, останавливаясь.

— Восемь?

Восемь. Может быть, мы можем доставить булочки немного раньше. Я имею в виду, что это всего лишь два часа, и они приготовлены, за исключением одной партии в духовке. В любом случае, мы все равно дома. «Погоди, спрошу».

Я закрываю микрофон и смотрю на маму, широко раскрыв глаза.

— Мам, это Линден! — я говорю его имя шёпотом. На всякий случай.

Мама поднимает брови.

— На самом деле? — игриво говорит она.

— Он спрашивает, занята ли я сегодня вечером в восемь. Я умоляюще смотрю на неё. — Мы управимся к этому времени?

— Куда он хочет тебя пригласить?

Я вздыхаю.

— Это имеет значение?

Её лицо становится немного более серьезным.

— Да, — говорит она. — Я не хочу, чтобы вы были на улице одни, без взрослых. Не потому, что я вам не доверяю, а потому, что за последние три недели умерли два подростка.

О, да. Реальная жизнь. Кокон безопасности, который охватил мою маму и меня в течение последних нескольких часов, мгновенно исчез.

— Хм, Линден, чем ты хочешь заняться? Моя мама беспокоится о безопасности, — говорю я, чтобы он не подумал, что у меня есть какие-то отговорки.

— Ой, моя тоже! — выстреливает он в ответ. — Вот почему я так долго ждал, чтобы позвонить. Это ежегодная Рождественская вечеринка моей семьи. Я собирался пригласить тебя в прошлую пятницу, но они всё ещё не знали, будут проводить её или нет. Во всяком случае, вот почему я взял твой номер.

Мою грудь обволакивает теплом. Это лихорадочный поиск пары в последнюю минуту. Он думал об этом — обо мне — почти неделю. Возможно, это настоящее свидание. Я не знаю этого наверняка, может быть, он просто хотел дружеского участия, но даже в этом случае, он все равно выбрал меня.

— Она вроде как официальная, — говорит Линден, вероятно, просто заполняя тишину, в которую я довольно неловко ушла, — и супер традиционная, и они всё ещё хотят сделать это, несмотря на то, что… — Его голос прерывается, и я притягиваю руку к сердцу, болящему за него. — Знаешь, — продолжает он после долгой паузы. — Мои родители решили, что в этом году — более чем когда-либо — им нужно помочь поднять настроение людям. Но они осторожны. Скажи маме, что мы наняли парковщиков, поэтому никто не должен ходить к припаркованным машинам в одиночестве, и папа нанял охранника для патрулирования дома.

— Ух ты, они действительно серьёзно относятся к этому вопросу, — говорю я, искренне впечатлённая.

— Это будет едва заметно, — отвечает Линден. — Но они хотят, чтобы все чувствовали себя в безопасности. Чтобы были в безопасности. Он колеблется, затем говорит: — Слушай, Шарлотта, я надеюсь, что это не звучит слишком странно — и я не хочу, чтобы подумала неправильно, но мы с Бетани были… Мы были хорошими друзьями, и она дружила почти со всеми, с кем я знаком, и нам всем очень тяжело и… Его голос прерывается, и я слышу, как он глубоко вздыхает. — Мне нужна пара, с которой я не буду думать о Бетани всю ночь. И я вспомнил, что ты сказала сразу после… Сразу после её смерти, и я знаю, что это, вероятно, не то, что ты имела в виду, но… Я просто…Его голос ломается и от этого звука я смаргиваю слёзы. — Мне нужен один вечер, чтобы не думать обо всём этом.

— Конечно, — отвечаю я, как только он закончил говорить. — Я имела в виду это, когда я сказала, что ты можешь позвонить мне в любое время. — Мама подъехала и встала передо мной и делает лицо, умоляя намекнуть, о чем мы говорим, но я поднимаю палец вверх. — Я поговорю с мамой и напишу тебе через несколько минут, хорошо?

— Идеально.

— Итак? — спросила мама, когда я нажала отбой.

— Он нуждается во мне, — говорю я, и это чудо распространяется по моим венам, теплое, как кленовый сироп.

Мама пытается настаивать на том, чтобы подбросить меня на вечеринку, но когда я рассказываю ей обо всех парковщиках и охранниках, она смягчается и разрешает мне взять машину.

— При одном условии, — строго говорит она, и я сжимаюсь. Но она не может очень долго сдержать строгость в лице, и она усмехаясь говорит: — Сделай пару фотографий на телефон. Я всегда хотела увидеть дом Кристиансенов, и я слышала, что они доводят его до совершенства для таких вечеринок.

Сиерра выходит из своей комнаты, чтобы помочь мне подготовиться. Видеть её — почти потрясение. Я избегала её с тех пор, как я пробралась в её комнату, и особенно после того, как нарушила все правила, которые я знаю, — и некоторые из них, я точно не знаю, со Смитом. — Пришло время тебе хорошо провести ночь, — обнимая меня она шепчет мне на ухо. Я заключаю её в объятия, желая, чтобы я могла рассказать ей всё, что происходило, и обещая, что я, по крайней мере, обдумаю это когда-нибудь.

Просто не сегодня.

Со всей суматохой, которую творят мама и Сиерра, ты думаешь, что готовишься к выпускному или ещё к чему. Это печальное доказательство того, насколько скучна моя общественная жизнь, что приглашение на рождественскую вечеринку — и, в конце концов, просто одолжение — оправдывает это волнение.

— Помни, что это ничего серьезного, — говорю я своей маме, когда она распыляет свои лучшие духи на моей шее.

— Кто говорит? — сказала она с ухмылкой.

— Линден сказал, — отвечаю я. — Я сказала ему пару недель назад, что он может позвонить мне в любой момент, и он это сделал. На этом всё.

Моя мама берет обе мои руки.

— Сейчас всё может быть так, как ты говоришь. Но ты сама сказала это; он больше разговаривал с тобой в эти дни. Может быть, он начинает видеть то, что я всегда видела. Какая ты особенная.

Я улыбаюсь и моргаю ресницами, прогоняя слёзы от таких смешанных эмоций, я едва ли могу разобраться в них: чувство вины, гордость, любовь, сожаление.

И я хочу, чтобы папа был здесь.

Когда я сажусь в машину, меланхолия окутывает меня, и мне приходится сознательно оттолкнуть мысли об отце. Вместо этого я думаю о Линдене. Думаю о нём всю снежную дорогу. Когда я вижу его дом, я не могу сдержать вскрик восторга. Мама была права — это место чертовски великолепно. Это один из тех домов со смехотворными высокими передними дверями и огромным навесом, который покрывает огромный круглый вход.

И каждый дюйм прекрасно ухоженного пейзажа покрыт мерцающими огнями, которые выглядят особенно волшебными в снегу. Я пытаюсь представить себе, что я прихожу сюда запросто, чтобы пообщаться с Линденом, и я даже не могу этого сделать. Я не подхожу сюда. Но я бесконечно благодарна, что на один вечер я здесь.

Линден не шутил о найме парковщика. Остаётся немного подождать, чтобы попасть к декорированной входной двери, которая широко распахнута для гостей, но, когда я добираюсь туда, парень в чёрном пиджаке открывает дверь моей машины, берет ключи и вручает мне маленький талон.

Доро. Го.

Я прохожу через парадные двери и удивляюсь, ожидая, что нужно показать приглашение. Конечно, кто-то проверяет, чтобы совершенно незнакомые люди не заявлялись и не портили вечеринку. Но все в толпе, кажется, знают друг друга — знают, кто должен быть здесь.

Когда я пытаюсь незаметно осмотреться — или, хуже, поглазеть — я на сто процентов уверена, что я единственный гость в возрасте до пятидесяти. И я не только не вписываюсь; постепенно становится очевидно, что люди вокруг меня начинают замечать это. Я уже была готова отступить к входной двери, но Линден появляется, чтобы спасти меня.

— Большое спасибо за то, что пришла, — говорит он, взяв меня за руку и накрывая её своей, гладким движением, которое выглядит очень чувствительно — похожее могло произойти в фильме. Я немного не уверена, когда смотрю на него и улыбаюсь. — Ты выглядишь прелестно, — говорит он, и, хотя его улыбка немного грустная, по крайней мере она есть, я так думаю.

— Ты тоже. Я имею в виду, не, п-прелестно, конечно, — я заикаюсь, чувствую, что моё лицо покрывается румянцем. — Хорошо, — поправляю я. — Ты выглядишь хорошо. Если «хорошо» синоним «сведи-меня-с-ума», необычайно шикарный. Он одет в тёмно-серые брюки, которые идеально прилегают во всех правильных местах, и рубашка пыльно-бордового цвета отглажена до хруста, но рукава закатаны, а воротник расстёгнут. Всё это завершено костюмным жилетом, который соответствует брюкам. Похоже, стилист одевал его.

На мне чёрное платье с широкими бретелями и шифоновым слоем сверху. Это немного формально — со свадьбы два года назад — оно доходит до колена, так что в нём тоже есть намек на повседневность. Я выбирала между этим платьем и более простым, примерно в течение получаса после того, как мы с мамой вернулись с доставки булочек с корицей. Но я была рада, что последовала совету мамы и рискнула одеться слишком празднично. Я позволила улыбке коснуться своего лица, когда решила, что наши наряды хорошо смотрятся вместе.

Он сопровождает меня за стол, полный искрящегося шампанского и усмехается, прежде чем спросить меня:

— Настоящее или безалкогольное?

— Безалкогольное, — отвечаю я. — Я за рулем. — это не совсем причина, но… Я под страхом смерти обещала маме никакого алкоголя.

Он проводит меня через толпу людей, представляя меня то здесь, то там на протяжении часа. Я не говорю много и понимаю, что он был очень честен со мной по телефону сегодня днем; я здесь не для того, чтобы узнать друг друга или даже потому, что он заинтересован в том, чтобы быть «просто друзьями». На данный момент я человек, который нужен, чтобы заполнить пространство рядом с ним, поэтому никто не должен спрашивать его, где его спутница. Поэтому ему не нужно страдать от неудачных анекдотов и речей о том, что пора завести девушку.

Я — буфер.

Но всё нормально. Я предложила ему любую помощь, в которой он нуждался, и я вижу, что полезна для него.

Кроме того, он продолжает держать мою руку на изгибе своего локтя и иногда покрывает мою ладонь своей, особенно когда он представляет меня кому-то. Это делает каждый дюйм моего тела тёплым и прекрасным, когда он представляет меня людям.

И мама права. Это может быть точкой отсчёта. Каждые отношения должны начинаться с маленького шага. Может быть, это наш первый шаг.

Наконец, когда мои улыбки становятся немного усталыми, Линден проводит меня к изысканно накрытому столу, наполненному причудливыми закусками, и вручает мне тарелку с блестящей золотой оправой. — Почему бы нам не взять немного еды и не сбежать на заднее крыльцо, ненадолго?

Мой взгляд скользит по столу, и я не знаю, с чего начать: маленькие крекеры с радугой из сливочных начинок; корзинки из теста, наполненные ягодами и шоколадом; мясные рулеты, похожие на морские ракушки; крошечные шарики из шоколадного мороженого и целая шахматная доска трюфелей и сыров. Я хочу попробовать всё, но думаю, что понадобится около трёх тарелок. Я осторожно выбираю, и когда у меня полное блюдо в одной руке, а в другой — сверкающий сидр, Линден склоняет голову к задней части дома.

Я ожидаю, что на улице будет холодно, и, судя по скудному количеству гостей, все остальные тоже. Вместо этого меня приветствует тепло, излучаемое сверху. Я смотрю в страхе, и Линден смеется.

— Инфракрасные обогреватели, — объясняет он. — Мои родители установили их в прошлом году, но никто их не видит, поэтому здесь никто не появляется. Все лучше для меня. Для нас, — поправляет он, восторгая меня, затем ведёт к дальнему концу крыльца.

Я поставила тарелку на стол, а Линден вытащил стул для меня. Опять же, что-то, что я видела только в кино. Я определенно могла привыкнуть к этому, и когда я смотрю на облачное небо и замечаю, что одна звезда изо всех сил пытается показаться, я быстро загадываю желание, может быть, я получу шанс.

— Я голоден, — вздыхает Линден, и я замечаю, что, пока моя тарелка заполнена, на его просто гора. Его формальность тает, и я усмехаюсь, когда вгрызается в его. Несколько минут никто из нас не говорит.

— Ещё раз спасибо за то, что пришла. При таком неожиданном приглашении, — замедляясь говорит Линден.

— Конечно, — я глотаю воздух почти задыхаясь, чтобы ответить. Я беру секунду, чтобы на самом деле проглотить, делаю жест в сторону его дома. — Это действительно красиво.

— Мама и папа любят Рождество, — мягко говорит он. — Они всегда стараются. Я просто…не могу собраться в этом году.

Я мрачно киваю, и замечаю какое-то движение краем глаза. Линден замечает, и мы оба наблюдаем, как парень в форме идёт по протоптанной снежной тропинке, которая следует по периметру крыльца, а затем исчезает за углом.

— Это, однако, новшество, — говорит Линден, и я слышу тон в его голосе, на который обратила внимание по телефону. — Я просто, я не могу поверить, что её нет. Их нет. обоих. И что они не нашли ни одной улики, чтобы помочь поймать убийцу. Возможно, даже убийц. Он иронично смеется: — Убийцы. — Он поворачивается и смотрит на меня. — Это кажется нереальным, не так ли? Говорить об убийстве в Колдуотер?

Я киваю, но позволяю ему говорить.

— Каждое утро я просыпаюсь и бегу интернет, чтобы посмотреть новости. Я жду, когда что-то случится. Либо они находят доказательства, либо… либо другой ребенок умрет. — Его голос срывается на шёпот, когда он заканчивает и убирает в сторону остаток своего напитка. — Это не то, о чём я хотел поговорить, — говорит он, и меняет тему, указывая на миниатюрный треугольник из сыра на моей тарелке. — Ты должна попробовать это; это мой любимый.

Я спрашиваю его о другой еде, которую я ещё не пробовала, и он рассказывает мне, что она собой представляет. Когда он указывает на крекер с кремовой начинкой и на спор заставляет меня запихнуть его в рот целиком, я пробую — и замираю, прежде чем выплюнуть всё обратно.

— Паштет из морского ежа, — говорит он после того, как успокаивается от смеха. — Один из фаворитов моего отца. Ему нравится все рыбное, чем больше, тем лучше. Я ненавижу это. Хуже, чем икра. Он таскает это везде.

Я очищаю вкус во рту, трюфелем или двумя….или тремя, прежде чем Линден встаёт, закладывает длинные руки себе за голову и говорит:

— Вернёмся в бой.

Он протягивает мне руку, и когда наши пальцы соприкасаются, они теплые и мягкие. Он очень осторожно приподнимает меня. Я тянусь к своей тарелке, но он уверяет меня, что я должна оставить её тут для обслуживающего персонала.

— Мы достанем тебе еще одну, чтобы ты держала её, если ты поделишься, — шепчет он мне на ухо. Его дыхание щекочет мою щёку и волосы, как ласка. Он улыбается мне, прежде чем снова переплетает наши пальцы. Когда он ведёт меня с тускло освещенного крыльца в сверкающий мир свечей и кристаллов, который ждёт нас внутри дома, я чувствую себя Золушкой.

Глава 15

Я просыпаюсь, вспоминая волшебный сон, который всё ещё мерцает по краям моего сознания. Он ускользает, но я лежала неподвижно и держала его близко, как видавшего виды плюшевого мишку. Во сне это было Рождество, как сейчас, но я была в доме Линдена.

И мы целовались. Много поцеловались.

Какое идеальное Рождество было бы. Я закрываю глаза и начинаю воображать сцену снова, когда слышу стук в мою дверь.

— Серьезно, Шар, можно подумать, что я маленькая девочка, а ты мама. Выходи оттуда!

Моя мама — такой ребенок внутри. Особенно, когда речь заходит о рождественских подарках.

— Иду, — говорю я, и откидываю одеяло, хватаю халат, пальцы ног приближаются к тапочкам.

Вот тогда начинает накатывать темнота. Давление, которое нарастает у меня в голове, почти мгновенно, угрожая взорваться в течение нескольких секунд. Я растягиваюсь на кровати и закрываю глаза. Я учусь узнавать непреодолимую силу поистине ужасающих предсказаний даже когда они еще только формируются, и это видение абсолютно точно такое. Я стараюсь расслабиться и дать видению охватить меня, несмотря на то, что я уверена, что все, что я собираюсь увидеть, будет ужасно.

На этот раз я не на улице, я не знаю, куда попала. Видение, похоже, еще не устаканилось, и я жду, когда сцена полностью сфокусируется. Когда это происходит, у меня в горле поднимается крик, когда я вижу стены, забрызганные темной, бордовой, свежей, влажной кровью. Даже на потолке ужасные полосы, идущие в разных направлениях.

Мое дыхание неустойчиво, и я направляю взгляд на землю. Моё второе я из видения съеживается, когда я вижу, что кто-то лежит несколькими кровавыми кучами на бетонном полу.

Я думаю, что это девушка. Но трудно сказать, не ковыряясь в кусках. Я делаю два мучительно медленных шага. Мои лопатки ударились о стену, и мои руки расплылись на поверхности позади меня, чтобы удержаться.

Только для того, чтобы наткнуться на что-то мокрое и липкое.

Из горла вырвалось рваное дыхание, которое звучит как рыдание, и я отдернула руки и посмотрела на полосу крови на кончиках пальцев. Я закрываю глаза. Конечно, я видела то, что мне нужно увидеть. Теперь я хочу. Выйти! «Пожалуйста, отпусти меня!», кричу я.

Через две секунды моя комната появилась в поле зрения. Я промокла от пота, хотя взгляд на мои часы говорит мне, что это не продлилось более минуты. Я слышу шум за дверью. Счастливый гомон. На мгновение я не могу понять, как в мире все могут веселиться, когда кто-то совершил насилие, которое я только что видела.

Затем я вспоминаю.

— Этого ещё не произошло, — шепчу я. — Смит. Я почти падаю с постели и добираюсь до телефона и начинаю прокручивать контакты.

Подожди. Я не могу позвонить. Кто-то, будем честными, Сиерра, возможно, услышит меня. Я нажимаю на экран и набираю быстрое текстовое сообщение.

«Это случилось снова. Стало хуже. Мне нужна твоя помощь.»

Я останавливаюсь, а затем добавляю:

«Смс, не звони.»

Я стягиваю влажную футболку через голову и вытаскиваю другую, чтобы я могла выбраться из своей комнаты и притвориться, что в восторге от рождественского утра с семьей. Чем скорее всё закончится, тем скорее я смогу связаться со Смитом и предотвратить это страшное событие.

В течение следующего часа я решила, что во мне умерла актриса. Ни мама, ни Сиерра, кажется, ничего не подозревают. Даже когда я вытаскиваю телефон, чтобы найти простое сообщение:

«Где? Когда? Скажи мне — я буду там.»

Я просто улыбаюсь и говорю, что это мой друг из хора, который желает мне веселого Рождества. Как можно быстрее, я отправляю несколько сообщений и очень надеюсь, что смогу сбежать.

Как только последний подарок открыт, и я почти уверена, что достаточно охала и ахала, чтобы избежать подозрений — снова зазвонил телефон, и я смотрю на него, ожидая другого текста от Смита.

«Ты хорошо провела время прошлым вечером?»

Я абсолютна растеряна, пока не понимаю, что это от Линдена. Несмотря на всё, в моей груди появляется маленький пузырек счастья.

Я набираю ответ:

«Очень.»

«Я тоже. Есть ли шанс, что твоя мама разрешит тебе снова прийти сегодня?»

Кому нужно дышать в наше время. Я рада, что он написал, а не позвонил. Я сейчас отвечала бы как дурочка.

— У тебя всё хорошо? — спрашивает мама, и я так часто киваю, что, вероятно, выгляжу как полный псих.

Но, мне все равно.

— Это Линден, — говорю я. — Он хочет знать, смогу ли я приехать сегодня к нему.

Уголок маминых губ приподнялся в улыбке «я же тебе говорила».

— Ему, наверное, понравилось проводить с тобой время.

— Наверное, — пробормотала я, немного насторожившись. — Можно?

Она поглядывает на Сиерру в поисках совета.

Сиерра поворачивается ко мне, и я стараюсь выглядеть так невинно, насколько это возможно. К сожалению, мне просто пришло в голову, что если они скажут «да», я могу использовать это как возможность встретиться со Смитом. Я заставляю свое лицо оставаться нейтральным, поскольку Сиерра продолжает изучать меня.

— Родители Линдена очень требовательны по части безопасности, судя по вчерашней вечеринке, — говорит Сиерра, слова, звучащие как будто кто-то, вытаскивает их из неё. Но я всё равно могу её поцеловать.

— Я бы хотела, чтобы вернулась до темноты, — говорит мама, и моё сердце прыгает, когда я понимаю, что она только что сказала «да».

— Конечно, — говорю я спокойно, большие пальцы зудят от нетерпения ответить Линдену.

А затем я пишу Смиту.

Мы с Линденом кратко договариваемся на полдень. Но я говорю маме, что мы встречаемся в одиннадцать. Часа должно быть достаточно для Смита. Я думаю. Но я не эксперт в этом.

— Мам, есть ещё булочки с корицей? — спрашиваю я

— Неужели у нас никогда не оставалось остатков? — отвечает она. — А что?

Я пожимаю плечами и улыбаюсь.

— Я подумала, может быть, я захвачу несколько Линдену.

— Ох, — говорит мама. — Это было бы очень… заботливо. Она поднимается с пола и садится в кресло-коляску, чтобы пойти на кухню и упаковать дюжину. — Как ты думаешь, ему нужен еще и контейнер с глазурью? — кричит моя мама с кухни.

— Он парень, не так ли?

Я принимаю долгий душ и смотрю на свой шкаф в течение пяти минут, пытаясь решить, что надеть. Что-то милое? Супер повседневное? Что означает это приглашение?

Не имею представления.

После тщательного просмотра весего моего гардероба — дважды — я останавливаюсь на своих любимых джинсах и симпатичной блузке, которую я не надевала в школу. Глядя в зеркало, решаю, что я выгляжу хорошо, но на самом деле у меня нет большого энтузиазма.

После того как мы со Смитом изменим ситуацию, мне будет лучше. Я снова буду радоваться.

По странному совпадению с прошлым вечером, как мама, так и тетя меня отпустили, строго наказывая, чтобы я пошла только в дом Линдена, и подъехала прямо к двери, и, ради бога, просмотреть вокруг машины, прежде чем я выйду и запру двери, и около миллиона других предосторожностей, которым я должна следовать, так, будто я не одна, а целых четыре человека.

Я немного раздражена, продолжая повторять:

— Я знаю, я знаю, я знаю, — но я мельком замечаю беспокойство, которое мама пыталась скрыть, и я достаточно рациональна, когда понимаю, что её веселье сегодняшним утром тоже было ложным.

Как только я оказываюсь в машине, я должна отправиться на юг, хотя место, в котором я попросила Смита встретиться со мной, на севере, потому что я знаю, что и мама, и Сиерра останутся на крыльце, наблюдая за мной, пока автомобиль не исчезнет из виду.

Через три квартала я делаю два быстрых поворота вправо и направляюсь к углу, где я должна забрать Смита. Забавно, что он выглядит точно так же, как в две последние наши встречи. Такие же тёмные джинсы, одно и то же пальто, хотя сегодня на нём чёрная лыжная шапка. Я чувствую укол вины, когда тянусь и отпираю дверь для него. Сегодня свежо и ясно, что хороший способом сказать, что сегодня мороз.

Смит не теряет времени.

— Скажи мне, что ты видела, — говорит он, вытаскивая руки из карманов и дыша на них, чтобы согреть.

— Это было…это было ужасно. Были куски, Смит. Это была самая страшная вещь, которую я когда-либо видела в жизни, — и я не смущаюсь, когда мой голос ломается.

— На следующем повороте направо, — говорит он, указывая. Он направляет меня по дороге, с которой я не знакома, к очень маленькому парку, который едва ли больше, чем автостоянка на три машины и детская площадка. — Ты можешь работать в машине?

— Хм, почему нет? — спрашиваю я, полностью потерянная.

— Я думаю, да. Я спрашиваю, достаточно ли тебе тепло, и сможешь ли ты расслабиться здесь. Тебе нужно быть спокойной.

— Как всегда, когда я буду с этой картиной в голове.

— Думаю, это лучшее, что мы можем получить. Бери, — он вытаскивает кулон из кармана и я беру его кончиками пальцев. Я чувствую его неестественное тепло, и крошечная часть меня вздыхает с облегчением. Я понимаю, что скучала по этому.

У меня нет времени анализировать это.

— Как и в прошлый раз? — спрашиваю я, камень лежит у меня в руках.

— За исключением того, что это должно быть проще. Ты будешь удивлена, как быстро у тебя начнет получаться.

— Надеюсь, что так, — сомневаюсь я. Но я помню два незначительных шага, которые мне удалось сделать во время видения этим утром. Мне потребовалась каждая унция силы, но я сделала это. Даже без камня.

Я сосредотачиваюсь на камне, широко открыв глаза и вспоминаю ощущения, когда я в последний раз видела видение. Затем я снова оказываюсь в кровавой комнате уже через несколько секунд, я потрясена тем, насколько это было легко. Во всяком случае, эта часть.

— Ты готова? — спрашивает голос Смита.

— Я готова, — говорю я вслух, быстро фокусируясь на камне на своей шее. — Впусти его. — На этот раз мне не нужно кричать. Я просто бормочу слова, а затем Смит рядом со мной.

Я начинаю комментировать, как легко было на этот раз, но Смит не смотрит на меня. Он смотрит на бойню. Он подходит ближе к одной из возвышений взломанной плоти, которая выглядит так, будто это может быть ее голова, и нагибается вниз.

— Ты знаешь кто это? — спрашивает он.

Я качаю головой.

— Я думаю, что это девушка. Я замолкаю на секунду, а затем отталкиваю его назад и указываю. — Бордовая рубашка. Хотя, я с ужасом понимаю, что Линден был одет в бордовую рубашку прошлым вечером.

Это не тот оттенок, говорю я себе пытаясь успокоить своё прерывистое дыхание. И он слишком большой. Слишком высокий. Это маленький человек.

— Что мне делать? — говорю я вслух, когда слышу свой голос.

Смит опирается на пятки и расправляет пальто, чтобы засунуть руки в карманы. Его лоб покрыт морщинами.

— Третья смерть. Я предполагаю, что технически это могло быть четвертым убийством, если бы мы не спасли Джесса. Это должен быть один и тот же парень. Он смотрит вниз на беспорядок и качает головой. — Вернёмся к этому снова, — говорит он после долгой паузы. — Но мы не можем продолжать делать это постоянно.

— Ты хочешь прекратить? — говорю я, но Смит отгоняет меня.

— Ты меня не понимаешь. Мы не можем просто избегать убийцы. В следующий раз нам нужно будет предпринять шаги, чтобы поймать его.

— Ох, — говорю я, чувствуя себя глупо. Он показал мне, как спасти жизнь Джесса, и он собирается помочь мне спасти эту девушку. Конечно, он не собирается просто уйти. — Так что же нам теперь делать?

— Сначала давай выясним, где мы находимся. Смит начинает ходить по периметру с легкостью, которой я завидую. Похоже, что у меня на лодыжках висит по десять фунтов. Я прикасаюсь к камню и напоминаю себе, что он свободен — только потому, что бессилен здесь. Я должна направить всю свою энергию и концентрацию, потому что, то, что я делаю, меняет вещи.

Я осматриваю комнату, отмечая цементный пол и стены из гипсокартона. Склоны крыши с обеих сторон сделаны из какого-то металла.

— Я думаю, это сарай или мастерская.

Я медленно начинаю идти к двери на одном конце, и Смит одобрительно кивает.

— У тебя уже лучше получается, — говорит он, когда я тянусь к раздвижным металлическим дверям. Но хотя я чувствую двери под руками, я не могу открыть их.

— Мы физически не здесь, Шарлотта, — говорит Смит, поражая меня от моих действий. — Помни это. Мы импульс, внушение, больше ничего.

— Мне придется перемотать назад, чтобы увидеть что-нибудь ещё, — говорю я. Мысленно, я приказываю сцене перемотаться. Хотя она начинает двигаться медленно, но скоро набирает скорость, и это происходит быстрее, чем у меня получалось с Джессом. Я смотрю, сжимая живот, когда та же чёрная фигура в маске входит в помещение и вносит девочку в обратном направлении с двухфутовым клинком.

Я больше никогда не смогу спать.

Глава 16

Я скрежещу зубами, благодарная, за то, что, по крайней мере, всё наоборот, тело девочки собирается воедино. Только когда мы дойдем до начального удара мачете, я смогу выяснить, кто он, потому что первое, что делает монстр, это режет клинком её лицо.

У меня перехватывает дыхание, но я смотрю, как её кожа снова становится целой.

— Николь, — шепчу я. — Николь Симмонс. Она состоит в руководстве школьного совета, и она каждый день читает объявления на школьном телеканале. Я видела её каждое утро весь прошлый год. Каждый ученик школы узнал бы её.

Интересно, знает ли убийца об этом. Если он сначала ударил по лицу, потому что её было так легко узнать. Или это просто случайность?

Но моя личная связь с ней заходила дальше. Николь жила в двух домах от меня. Наши мамы были подругами. Мы всё время играли вместе. То, что я оказалась Оракулом, не было причиной того, что мы перестали дружить и. Наши родители обычно чем-то занимались вместе, а затем внезапно один из них исчез, а другой оказался в инвалидном кресле. Подобные вещи слишком тяжелы для повседневной дружбы. И когда родители идут дальше, ребёнок делает это тоже.

Несмотря на это, теперь, когда я знаю, кто она, я принимаю всё ближе к сердцу. Всё становится более важным. Может быть, она больше не мой друг, но она была им.

Всё ещё в обратном порядке убийца вытаскивает Николь из сарая за волосы и, наконец, открывает двери, и мы со Смитом можем выйти из мастерской, превратившуюся в бойню: он, быстро; я, своими медленными, изнурительными шагами.

— Ни в коем случае, — я едва дышу, когда убийца хватает Николь прямо у её двери. Несколько секунд спустя она в безопасности в собственном доме, и убийца звонит в дверь.

Я останавливаю сцену и, после нескольких тяжелых вздохов, поворачиваюсь к Смиту.

— Он схватил её в своем же доме! — говорю я в шоке. — Всё это время мы все думали, что, если бы мы были дома, мы были бы в безопасности. Это поднимет панику. Люди начнут бояться, где бы они ни находились. Они будут…

— Если ты не остановишь его, — прерывает Смит, отталкивая меня назад. — Вернись ещё немного. Держу пари, что её родителей нет дома.

Я сглатываю, киваю и бросаю все силы на то, чтобы вернуть сцену ещё дальше. Разумеется, в удивительно короткие сроки мы видим, что двое взрослых уезжают в чёрном седане.

— Хорошо, остановись сейчас, — говорит Смит.

Я делаю, и мы стоим перед полузакрытой гаражной дверью, наблюдая, как родители Николь уходят.

— Есть ли там ещё одна машина? — спрашивает Смит.

Я наклонилась и посмотрела под краем двери гаража.

— Да, ещё одна.

Смит ударяет рукой об руку и сильно сжимает их.

— Я думаю, что самое простое — заставить её пойти к подруге, как только уйдут родители.

— Разве не было бы легче заставить уйти её с родителями?

— Возможно, но мы не знаем, куда они идут. Может быть, куда-то, куда она не может пойти. На свидание? В бар? Есть только одна попытка, и нужно выбрать путь, который, скорее всего, будет успешным. Он гримасничает. — С меньшей вероятностью провала.

В его словах есть смысл.

— Хорошо. Она в школьном совете. Наверное, дружит с кем-то оттуда. С Сарой Финнеган.

— Это должно сработать, — он стоит, скрестив руки на груди, наблюдая за сценой. — Поскольку ты не можешь физически повлиять на что-либо, тебе нужно будет пойти за дверь гаража, снова сменить сцену и проскользнуть через дверь и войти в дом, когда родители уйдут.

— Ты не идёшь со мной?

— Я собираюсь остаться здесь и следить за ним, — говорит Смит, указывая на незнакомый серый внедорожник, припаркованный примерно через полквартала рядом со снежным сугробом. Страх сжимается у меня в животе.

— Это убийца?

— Это он. Если он доберется сюда, прежде, чем ты закончишь работу, я буду кричать тебе.

— Ты можешь это сделать?

— Кричать? — смутившись спрашивает Смит.

— Нет, оставайся здесь. Я имею в виду, ты моём втором взгляде, тебе не нужно оставаться со мной?

Его лоб морщится.

— Я не знаю. Но если я останусь здесь, если ты оставишь меня здесь, похоже, что нет.

— Что, если мне нужна будет твоя помощь?

Смит качает головой.

— Прошло уже две недели, Шарлотта. Предполагаю, что это все тот же парень, и я действительно думаю, что сейчас он более чем готов убить снова. Мы знаем, что он убил Джесса. Вероятно, он планирует это убийство прямо сейчас. Он, должно быть, разочарован. А люди, которые разочарованы, непредсказуемы. Что, если он вдруг передумает? Или придёт раньше? Тогда твоё видение перестанет быть точным. Я думаю, что одному из нас нужно присмотреть за его машиной. И так как я ничего не могу сделать… — Он дает мне закончить предложение самой.

Я смотрю вниз на дорогу, где едва могу разглядеть через лобовое стекло тёмный силуэт через. Убийца в нескольких ярдах от меня.

За исключением того, что он не реален — он просто в моей голове.

Но это будущее.

Смит прав. Кто-то должен следить за ним.

— У тебя есть камень, — мягко напоминает он мне.

— Я сделаю это, — обещаю я, и, не позволяя себе передумать, наклоняюсь под дверь гаража.

Это жуткая прогулка мимо застывшей машины, мне кажется, что как только я позволю сцене идти, они смогут увидеть меня.

— Я на самом деле не здесь, — прошептала я. — Не здесь.

Я перемещаю себя прямо к задней двери и фокусируюсь на движении назад. Мистер и миссис Симмонс почти задевают меня, входя в дом задом наперед, и, когда дверь закрывается, формально, открывается, я проскальзываю внутрь. Я приостанавливаю сцену, и, прежде чем я позволю ей начаться снова, я делаю несколько глубоких вдохов. Смит полагает, что я могу сделать это сама, и он, кажется, прав. Мне просто нужно набраться от него уверенности.

Будучи настолько готовой, насколько это возможно, я иду вперёд и снова запускаю сцену. Как только дверь гаража закрывается, Николь заглядывает в едва открытую дверь, а затем бежит к переднему окну, чтобы посмотреть, как они уезжают. Я встала рядом с ней и крикнула ей в ухо:

— Иди к Саре Финнеган! — За моим криком стоит сумасшедшее количество усилий, но я уже так измучена, что мне проще кричать, чем действовать.

Я не знаю, что Николь замышляла, но когда я кричу на неё, она выпрямляется и на её лице появляется странное выражение.

— Иди к Саре! — Я кричу слова так громко, как только могу.

Затем я начинаю толкать её с тем же потоком энергии, который я использовала с Джессом. И Николь движется. Медленно. Как будто она борется со мной, но она уходит. Я сосредотачиваюсь на камне, ото всей моей энергии, проходящей через него, я становлюсь все больше, сильнее и вместе, мы идем. Мы на полпути через кухню, когда она внезапно отворачивается, и я почти плачу от разочарования, зная, что мне придётся поймать её, а затем повернуть в нужном направлении.

— Нет! Дом Сары! — Кричу я вслед ей, мои медленные шаги, не равные ей, и почти подбежала по коридору.

Но через несколько секунд она появляется с позвякивающей связкой ключей в руках, и я чувствую облегчение. Я в порядке, это работает. Я продолжаю двигать видение дальше. Я толкаю его и во второй раз сегодня ощущаю, что я потею и чувствую, что моя одежда становится влажной, но я не сдаюсь. Я так близка.

Николь останавливается на секунду у двери гаража, смотрит на маленький белый Suzuki, а затем с сомнением смотрит на ключи в руках.

Она собирается передумать. У неё нет причин идти к Саре. Но я представляю её изуродованное тело в своем сознании — особенно тот первый удар, который разрушает её лицо — и вложила в свой приказ всю свою волю до унции, когда я снова изо всех сил произнесла имя Сары и толкаю её изо всех сил.

Десять секунд спустя, Николь в машине, и дверь гаража поднимается. Я на коленях, слишком устала, чтобы даже стоять. Я знаю, что мы ещё не достигли желаемого, но я больше ничего не могу сделать, только кричать у себя в мыслях имя Сары.

Только когда её машина начинает движение, я понимаю, что мне нужно выбраться из гаража, или я застряну на другой стороне двери от Смита. Я не хочу покидать видение, не узнав, что он видел. Я проползаю по цементу. Одна рука, одно колено, и так далее. Постепенно я выхожу из гаража и Николь отъезжает. Дверь закрывается буквально в нескольких дюймах от меня, и её маленькая машина пробирается по заснеженным дорогам в направлении центра города.

Я опустилась коленями на снег перед домом и позволила сцене продолжатся. На секунду я нигде не вижу Смита. Затем я вижу, как его силуэт бежит по дороге, впереди серого внедорожника.

— Шарлотта, — задыхаясь говорит Смит, когда он достигает меня. — Он только что видел, как Николь ушла. Он в ярости.

Внедорожник сдаёт вправо к краю двора, продвигаясь через снежный покров. Человек в маске выпрыгивает, и я слышу, как из его рта вырывается нечеловеческий крик, от которого каждая каплю крови в моих жилах превращается в колючий лёд.

Это крик чудовища.

Я вскакиваю на ноги, когда он приближается. Что-то свистит рядом с моей головой, я слышу громкий стук и резко поворачиваю голову к мастерской.

Мачете. Он бросил его в сторону сарая, где он вонзился в землю, бешено колеблясь взад-вперёд. Он возвращается в свою машину и — после пары попыток выбраться назад из груды снега, медленно двигается по дороге в противоположном направлении от Николь.

— Он ждал, — шепчу я, мои глаза всё ещё приклеены к мачете. — Он всё это планировал.

— Выглядит так, — твёрдо говорит Смит. — Теперь она в безопасности. Давай выбираться отсюда.

Мне едва ли понадобилось об этом подумать, чтобы вытащить нас обоих. Затем мы вернулись в Короллу моей мамы, в тепло, обволакивающее нас обоих, и прикосновение кончиков пальцев Смита, ощущались на мне, прежде чем он опустил руки и тяжело навалился на своё место. — Чтобы сделать это правильно, поймать этого парня, потребуется куча работы, Шарлотта.

— Благодарю вас, мистер Килджой. Разве мы не можем передохнуть две секунды, чтобы отпраздновать победу? — спрашиваю я, стуча зубами, несмотря на жаркий, душный воздух в машине.

— Раз, два, — считает Смит механически. — Я подошёл к машине этого парня, и он уже был уже в маске, мачете на сиденье рядом с ним. — Он поворачивается ко мне. — Он был готов. Мы не знаем, сколько он планировал раньше, но он определенно планирует сейчас. И он выглядел так, словно изголодался по убийствам.

— Так что же нам делать?

— Как я уже говорил, мы должны его поймать. Он оставил мачете, не говоря уже о следах шин, это был глупый шаг. В следующий раз… — Он делает паузу, затем обе его руки замирают в успокаивающем движении. — Теперь подумай об этом, хорошо? В следующий раз я подумал, что мы можем позволить жертве подвергнуться нападению, но не быть убитой. Я знаю, что это звучит жестоко, — он ускоряется, когда я задыхаюсь. — Но не только это позволит убийце немного спустить пар, и кто-нибудь может оказаться достаточно близко, чтобы что-то увидеть. Чтобы получить ноготь с ДНК, знаешь, что-то такое. Он моргает. — Может быть, полицейские могут даже поймать его в действии, если мы его выманим достаточно. Думаю, это стоит того.

Ужасно, но это имеет смысл.

— Я подумаю об этом, — наконец говорю я.

Мотор замолкает, когда я проезжаю примерно милю назад, туда, где я забрала Смита. Он хватается за дверную ручку, затем останавливается и поворачивается ко мне.

— У тебя всё хорошо получилось. И если бы у нас был год, чтобы сделать это, я думаю, ты справилась бы сама. Но у нас нет времени, поэтому я думаю, что ты должна это принять.

Он протягивает старинный бархатный чехол, и, несмотря ни на что, я взволнованно вздыхаю, когда он касается моей руки.

— Надевай кулон на время сна, — говорит Смит. — Существует целая область, которая содержит все возможные видения всевозможного будущего. Я не знаю, в это твоей голове или где-то в другом месте, но Шелби говорила о том, чтобы отправиться туда во сне, когда на ней кулон. Она всегда описывала это как бесконечный купол, полный видений будущего.

Куполообразная комната. Из книги. Сверхъестественный уровень. Твою мать! Это по-настоящему. Моя кровь кипит, но я стараюсь казаться спокойной.

— Она сказала, что может практиковать изменять реальность всю ночь и никогда не уставать утром. Это не было место, куда я не мог прийти, поэтому я не могу помочь тебе в этом, но попробуй, и, если ты постараешься, я знаю, что ты станешь сильнее. Он сжимает челюсть. — И тебе нужно быть сильной, чтобы победить этого парня.

— Я просто надеваю его и ложусь спать? — это звучит слишком просто.

— Подумай о том, чтобы пойти туда, прежде чем ложиться спать. Это будет очень похоже на сон, но тот, где ты полностью контролируешь и можешь двигаться по своему усмотрению.

— Не буду ли я… менять вещи? — спрашиваю я, беспокоясь о том, что сделаю что-то, и всё станет ещё хуже, чем оно есть. Не говоря уже о том, чтобы меня поймала Сиерра. Это настолько далеко от правил, что я понятия не имею, что она будет делать.

— Пока ты спишь, — говорит Смит, снова привлекая моё внимание. — Ты не будешь входить в конкретное видение — это будет сверхъестественная область в целом. Шелби сказала, что это похоже на всё возможное будущее сразу. И поскольку она знала, что она не может изменить будущее во сне, вот где она тренировалась.

Я не могу представить себе такое место, но Шелби, вероятно, тоже не могла, прежде, чем отправилась туда

— Хорошо, — говорю я, засовывая кулон в самый глубокий карман. — И спасибо тебе.

— Что бы ты ни делала, не позволяйте твоей тёте видеть это. Обещай? — спрашивает Смит.

Я горько хихикаю.

— Поверь мне, Смит, это одна вещь, о которой тебе не нужно беспокоиться.

— Хорошо. Он открывает дверь и выходит, заправляя свой шарф обратно в пальто. Он начинает открывать дверь, затем останавливается и наклоняется, так что я снова вижу его лицо. — И будь осторожна, как и другие подростки. Я знаю, что всё, что вы, оракулы, предположительно узнаете раньше, когда вас настигнет смерть, но если что-то случится с тобой… Он закрывает глаза и содрогается. — Никто здесь не знает, кроме меня, — говорит он трезво, — но мы все зависим от тебя. Ты единственный человек, стоящий между этим монстром и твоими друзьями. И если ты умрёшь…

Его голос прерывается, но вместо того, чтобы закончить свою речь, проходит несколько секунд, он встает и закрывает дверь.

— Сообщение принято, — шепчу я ему в спину, когда он уходит.

Глава 17

Я не чувствую себя особенно весело, когда я подхожу к двери Линдена, спасибо, Смит, но, по крайней мере, Николь в безопасности. Она будет жить. Отвратительной резни в мастерской никогда не произойдет.

И её родителям никогда не придется её найти.

Я в последний раз дрожу при этой мысли и звоню в дверь. Она открывается едва ли не через две секунды.

— Я видел, как ты приехала, — сказал Линден с усмешкой, — но я не был достаточно быстр.

Я пялюсь; я в этом уверена. Его улыбка практически излучает солнечный свет, когда он стоит в фойе, его сзади освещает солнце, проникающее в окна от пола до потолка, на нём свободные джинсы, висящие на бёдрах, и чёрная футболка с длинными рукавами, обтягивающая его идеальные рёбра. В течение многих лет я с завистью наблюдала, как он флиртовал с другими девушками, но это, это совсем другое. Линден у себя дома. Повседневный и непринужденный.

— Не хочешь зайти внутрь? — спрашивает он, широко распахнув дверь.

— К-конечно, — я заикаюсь, но он даже не улыбнулся. — Смотри что я тебе принесла, — говорю я, протягивая лоток булочек с корицей, когда холод остался позади за закрытой дверью.

Глаза Линдена расширяются.

— Дружище, это булочки с корицей?

— Мы с мамой готовим их каждый год.

— Подожди, подожди, вы их испекли? Прямо из муки и сахара и всего такого?

Я смотрю на него в явном замешательстве, и он смеется.

— Извини, это звучит странно. Он наклоняется ближе и шепчет: — Моя мама ничего не делает, кроме французских тостов. И я имею в виду, что она покупает хлеб в магазине, и окунает его в готовую яичную смесь, куда она добавляет немного корицы. От этого она чувствует себя по-домашнему.

Я улыбаюсь и следую за Линденом в кухню — одна из комнат, которую мне не удалось увидеть прошлым вечером. Наверное, я не очень удивлена, что всё сверкает чистотой менее чем через двадцать четыре часа после вечеринки, но я действительно думаю, скольких людей для этого потребовалось.

Линден ставит контейнер на стойку и смотрит на него несколько секунд, прежде чем взглянуть на меня с виноватым выражением.

— Я буду выглядеть как шестилетний, если спрошу, можно ли съесть одну прямо сейчас? Они выглядят потрясающе.

— Нет, пожалуйста, ешь! — говорю я, усмехаясь от уха до уха. — Хотя, ты должен сделать это правильно.

Он с сомнением смотрит на меня.

— Есть правильный способ есть булочку с корицей?

— Да! Горячая булочка, холодная глазурь, ешь руками, — говорю я со смехом. В конце концов я позволяю ему использовать вилку, хотя я сообщаю ему, что он упустил лучшую часть.

Он откусывает большой кусок, а затем закрывает глаза и стонет.

— Ох, дружище, как вкусно. Я не просто говорю это, потому что ты здесь. Это потрясающе. Его глаза открываются, и он глотает. — Я такая задница, позволь мне угостить тебя. И он поворачивается, чтобы взять тарелку, прежде чем я успеваю остановить его.

— Нет, нет, нет, — говорю я, вытянув руку перед ним, пытаясь отодвинуть булки с корицей. Мой желудок всё ещё сжимается после ужасающих событий. При таком раскладе я не смогу есть до конца дня. — Клянусь, я съела целую дюжину за последние два дня. Честно говоря, я больше не хочу. — Это звучит убедительно, верно?

— Как угодно, — говорит он, делая ещё один укус. — Но я буду очень жесток и съем это перед тобой, потому что я в прямом смысле не могу остановиться.

Я смеюсь, пока он продолжает жевать, и мы немного болтаем о рождественских подарках. Я чувствую, что напряжение с последнего часа начинает ослабевать. Он отмахивается от своего нового снегохода, когда моя челюсть падает при мысли о том, чтобы получить что-то такое дорогое, и он улыбается в самый подходящий момент, когда я рассказываю ему о тунике, которую связала мама для меня. Я не знаю, как в настоящей жизни Линден умудряется быть ещё более совершенным, чем в моей голове. Но так или иначе, он это делает.

Когда он положил вилку на пустую тарелку, мне удалось очистить грудь от страха и напряжения после встречи со Смитом.

— Ещё раз спасибо за то, что ты пришла вчера вечером, — говорит Линден, и теперь его голос тихий. — Я действительно хорошо провёл время. Эм… лучше, чем я мог ожидать. Не то, чтобы я не думал, что я хорошо проведу время с тобой, — поправляет он, почти нервничая. — Но я….Я хорошо провёл время.

Он отставляет тарелку и наклоняется через стойку, опираясь локтями на столешницу. Его нос буквально в шести дюймах от меня, и мой желудок чувствует себя так, как будто в нём извиваются черви.

— Я тоже, — отвечаю я, слишком робея, чтобы наклониться ближе. Что, если такая близость для него нормальна? Что, если это ничего не значит?

— И я рад, что ты пришла сегодня, — говорит он. На этот раз я уверена, что это не моё воображение, что он наклоняется вперёд на дюйм или два.

— Потому что я привезла тебе булочки с корицей? — спросила я, поддразнивая. Я флиртовала с ним? Ну надо же!

— Бонус, — говорит он, и на этот раз я чувствую его дыхание на своем лице. Я киваю. У меня нет слов. Мои руки чувствуют себя бесполезными, лёжа на стойке, пока его пальцы не соскользнули и накрыли их. — Когда мы вернёмся в школу, я надеюсь, что мы сможем общаться.

— Я подумаю об этом, — говорю я, хотя это похоже на то, что каждый нерв моего тела связан с руками. Надеюсь, они не начнут потеть.

— Я думаю, что это глупо, что люди избегают тебя, потому что у тебя проблемы со здоровьем. Не похоже, что это твоя вина.

Привет, реальность. Мой живот сжимается, и мне хочется, что он сказал что угодно, только не это.

— Эй, эй, не смотри так, — говорит Линден, и он поднимает моё лицо двумя пальцами за подбородок. — Не нужно говорить об этом. Прости.

Он сожалеет? Потому что я лгунья? Я заставляю себя улыбаться.

— Всё нормально. Я привыкла к этому, — я замолкаю на несколько секунд, а затем, чувствуя себя ошеломленной его прикосновением к моей руке, я спрашиваю: — Ты когда-нибудь чувствовал себя так, будто твоя жизнь не принадлежит тебе? — Он смеётся, и я протестую, — Я серьёзно!

— Я тоже, — говорит Линден, всё ещё улыбаясь. — Но разве не такой должна быть жизнь подростка? Я клянусь, что мои родители контролируют каждый мой шаг.

— Правда? — немного удивленно спрашиваю я. Это не проблема. Я никогда не считала, что моя мама слишком доверчива, но, может быть всё так и есть.

— Ясное дело. И они хотят планировать мою жизнь. Я ещё не выпускник, и мой папа уже выбрал колледж для меня. И аспирантуру. Хочет, чтобы я был таким же крупным адвокатом, как он.

— Это то, чего хочешь ты?

Он фыркает.

— Работать столько же, сколько он? Защищать отбросы, которые он защищает? Ни в коем случае. Смех исчез из его голоса, и я могу сказать, что это то, что его серьёзно возмущает. — Я не знаю, чего я хочу, но не такой жизни как у него.

— Я тоже, — говорю я, думая о Сиерре. Её планы насчет того, что я буду состоять в тайном обществе, и о которых она не говорит. Я не уверена, что хочу такого будущего.

— Твоя мама? В самом деле?

— Моя тётя. Она живет с нами.

— Мы должны заключить сделку, — говорит Линден, и его улыбка возвращается. — Мы оба сделаем то, что хотим после окончания средней школы. И мы будем помогать друг другу. Его голос мягок, но он звучит серьезно, как будто он действительно ищет соучастника.

Он не знает, насколько серьёзно для меня такое обещание.

И как это заманчиво.

Моё сердце пускается в бег, когда я протягиваю руку.

— Договорились, — говорю я, надеясь, что выгляжу кокетливо, а не нервно.

Он скользит рукой по моей руке и крепко сжимает её.

— Это обещание, — мягко говорит он.

— Обещание, — эхом повторяю я, и что-то в этом слове, сказанном вслух, заставляет меня чувствовать себя так, словно я могу управлять своим будущим. Схватить его двумя руками и сделать таким, как хочу.

— Мы должны как-то закрепить его, — говорит Линден, изучая моё лицо.

Я поднимаю бровь.

— Ты ведь не собираешься плевать мне на руку, не так ли? Или тыкать иголкой в палец?

— Это не совсем то, что я имел в виду, — говорит он, и, наклоняясь вперёд, он тянет на себя наши руки, приближая меня к себе. — Просто чтобы сделать это официальным, — шепчет он.

Затем его губы мягко касаются моих.

Это недолго. И не страстно. Это просто самый лёгкий намёк на поцелуй.

И это прекрасно.

Его губы теплые, со вкусом сахара и корицы, и чего-то именно его. Я знаю, что это не первый поцелуй Линдена, но первый мой.

И это всё — всё, о чём я мечтала.

Глава 18

Когда я возвращаюсь домой от Линдена, мне грустно, больше не было поцелуев, даже при прощании, я направилась прямо в свою комнату и начала изучать фотографии «Восстановления сломанного будущего» с самого начала.

Когда небо за окном темнеет, я начинаю понимать хотя бы небольшую часть того, о чем говорит книга. По-видимому, сверхъестественная область — это место, которое на самом деле физически существует, но в слегка измененном измерении. Но не понадобится исчезать из этого мира, чтобы войти туда. Ты проецируешь туда физическую версию себя своим разумом. Наверное, это похоже на то, что я делала в своем втором взгляде, когда возвращалась к своим видениям, думаю я. Или как думает автор книги. Всё это звучит для меня немного фантастически. Но, по-видимому, ясно, что это другое место, отличающееся от моего второго взгляда, где я вижу предсказания. Моё второй взгляд определенно существует внутри моей головы.

Согласно этому, чтобы добраться до сверхъестественной области, ты «прыгаешь» в альтернативное измерение своим проецируемым физическим «я». Что бы это, черт возьми, не означало.

Трудно получить более приличную информацию из текста. Может быть, потому, что я не была там. Не видела этого. Пока что.

В ту ночь, ложась спать, я запираю дверь в спальню. Это становится привычкой, а не прихотью. Но теперь моя жизнь полна секретов. Ну, всегда было много секретов, но теперь я храню их и от Сиерры.

Я лежу в постели, сложив пальцы поверх кулона, ожидая чтобы сон поглотил меня..

И жду.

И жду.

Сон никогда не приходит легко, когда действительно этого хочешь. Но, пока я ворочаюсь и мечусь, одеяла окутывают меня каким-то ненатуральным образом. Я не совсем в сознании, это больше похоже на то, как чувствуешь себя во сне до тех пор, пока не понимаешь что это сон.

Я плыву, нет, это больше похоже на плавание сквозь густую воду. И я плыву, плыву к чему-то, чего не вижу. Я хочу попасть туда очень сильно. Я почти там и…

Солнечный свет пронзает мои веки.

Проснувшись я чувствую, что я на самом деле не спала. Отдыхала, я думаю. И я чувствую разочарование, которое почти сокрушает меня. Я не знаю, почему. Я не добралась до сверхъестественной области… по крайней мере, я не думаю, что сделала это. Но, может быть, я направлялась туда?

Я натягиваю футболку через голову, когда моя мама взволнованно зовёт меня по имени. Это заставляет меня волноваться. Очень плохо, что моя жизнь теперь такая.

Это Николь. Она во всех новостях.

Но это потому, что она жива.

— У меня просто было это чувство, — Николь повторяет снова и снова каждому репортеру, который спрашивает. — Мои родители только что ушли, и у меня было такое чувство, что я должна пойти к моей подруге Саре. Я знала, что должна уйти, — говорит она очень серьезно, когда её руки тянутся к её крестику на цепочке. Неосознанное действие. Её яркие голубые глаза широко распахнуты и в ужасе от того, что могло случиться, и она полна радости, что это её пятнадцать минут славы.

Не было бы радости, если бы она действительно знала, что должно было случиться. От воспоминаний об этой картине у меня все еще нет аппетита.

Камеры постоянно возвращаются к мачете, всё ещё торчащему в стене сарая, полицейские кружат и фотографируют, фото за фото. Следы шин там, где убийца переезжал сугроб, также сфотографированы, хотя полиция заявила, что они не ожидают, что смогут извлечь из них какие-либо полезные доказательства.

Мама так рада, что кто-то ускользнул от убийцы, но мне кажется, что у меня в голове начался обратный отсчёт. Несмотря на то, что мы предотвратили это, Смит прав; мы должны сделать больше. Между видением и фактическим событием было меньше двенадцати часов. Несколько видений, которые у меня были, и которые я была в состоянии отследить, всегда были, по крайней мере, на несколько дней раньше. Я помню, когда мне было шесть лет, ожидая почти две недели всех знаков из видения о смерти Сиерры.

У меня никогда не было видения, которое происходило менее чем за день до того, как этот парень начал убивать детей. Он так зол. Я дрожу. Мне нужно научиться лучше управлять этим всем. Я должна остановить его.

Вернувшись в свою комнату, я беру телефон, чтобы снова изучить текст Оракулов, когда он начинает вибрировать в руке, я волнуюсь и бросаю его на пол.

Возможно, у меня не совсем кошачьи рефлексы.

Имя Линдена вспыхивает на экране, и моё сердцебиение бросается сразу же в гонку, хотя на этот раз по совершенно другой причине.

«Мне скучно. Что ты делаешь сегодня?»

Я стону и падаю обратно на кровать. В течение шести лет я хотела, чтобы Линден проявил ко мне какой-то интерес. Почему всё это дерьмо должно происходить одновременно? Я долго смотрю на экран телефона, пытаясь определить вероятность того, что моя мама разрешит мне выйти из дома сегодня.

«Не уверена, что моя мама позволит мне сделать что-нибудь.»

«У моей мамы всё ещё есть охранник.»

Я поднимаю бровь и набираю текст:

«Это не может навредить в моем случае.»

«Хочешь прокатиться на снегоходе?»

Это звучит как рай. Но серьезно? Я нажимаю кнопку, чтобы позвонить Линдену, чтобы поговорить полными предложениями.

— Доброе утро, — говорю я, когда он отвечает, и мне почему-то кажется интимным приветствовать его, лёжа с постели.

— Так что ты думаешь? — спрашивает он. — Моя новая машина умирает без пробного пробега.

— Это безопасно? — спрашиваю я полушепотом, на случай, если мама находится на расстоянии слышимости. Я не должна волноваться. Я у меня должно быть видение, прежде чем убийца снова ударит. Но я не знаю этого точно. Тем не менее, я бы знала, настанет ли моя собственная смерть, верно? Это то, на что я полагаюсь в течение последних нескольких недель.

— Ты сомневаешься в моих способностях в качестве водителя?

— Это не то, что я имею в виду, — говорю я. — Должны ли мы быть одни, пока…. убийца всё ещё на свободе? Я имею в виду, после того, что случилось с Николь?

Линден молчит несколько секунд, и я чувствую себя виноватой. Я знаю, что ему нравится, что я помогаю ему забыть об убийствах, пусть даже временно. Но мы должны быть разумными. — Я думаю, что мой снегоход достаточно быстр, чтобы я мог уйти от всех, кто мог бы подойти к нам. И я буду держать нас в открытом пространстве. Так тебе будет лучше? — я ожидаю, что он будет раздражён, но этого не происходит. Похоже, он действительно хочет, чтобы я чувствовала себя хорошо.

Я сухо хихикаю. Если бы.

— Это не меня ты должен убедить; а мою маму. Я высовываю голову из своей двери и смотрю в обе стороны в коридоре, прежде чем тихо спросить: — Что, если я скажу ей, что я просто иду к тебе домой?

Он смеется, и от этого яркого звука моя тоска убегает. — Ты сделай то, что должна. Просто… Просто приходи, ладно?

Я никогда не ездила на снегоходе. Это похоже на полёт! Я крепко держусь за Линдена и визжу, когда он взлетает по сугробу, и подбрасывает нас на несколько футов в воздух, чтобы мягко приземлиться на землю в кучу снежной пыли, а потом мы снова скользим.

Я одета в лыжный костюм, из которого Линден вырос уже давно. И я благодарна за тепло, когда холодный воздух свистит мимо нас. Мы продолжаем кататься целых два часа по идеальному, нетронутому белому снегу, и к тому времени, когда мы вернулись в гараж его родителей, я растерялась от восторга и волнения, хотя мои щёки настолько замерзли, что я не чувствую их.

— Это было потрясающе, — говорю, когда Линден расстегивает мой шлем, и я снимаю его, мир потрясающе яркий, без козырька перед глазами.

— Это хорошая машина, — говорит Линден, глядя вниз на блестящий снегоход, а затем проводит рукой вдоль него.

Вылезать из костюмов почти так же забавно, как надевать их — Линдену снова пришлось помогать мне с половиной застежек.

— Я чувствую, что мне четыре года, — говорю я, хихикая. — Мне нужно столько помогать.

— Ты привыкнешь к этому, — говорит Линден так небрежно, что моё сердце пропускает удар. Его простое, лёгкое предположение, что мы сделаем это снова. Скоро, и достаточно часто, чтобы я привыкла к глупому костюму.

— Ты выглядишь замёрзшей, — говорит Линден, поднимая руку, чтобы убрать влажную прядь волос с моего лица. Он встречает мои глаза, и его рука замирает. На мгновение, я думаю, что он может поцеловать меня снова. Настоящий поцелуй, а не недо-поцелуй. Но после нескольких секунд напряженности он улыбается, опускает руку и склоняет голову. — Давай зайдем внутрь.

Мы останавливаемся на кухне, и Линден нажимает кнопку на очень высокотехнологичной блестящей штуковине, и через несколько минут мы оба держим паровые чашки пенистого капучино.

— Это так здорово, — говорю я, мои руки нагреваются вокруг моей кружки. — Это похоже на Старбакс дома.

Он ведет меня в комнату отдыха, где огромный телевизор тянется через одну стену, а комната достаточно большая, чтобы усадить по меньшей мере десять человек. Линден падает на встроенный диванчик и похлопывает по месту рядом с собой.

Не сиденье рядом с ним, а место на той же подушке возле него.

После кратких уговоров самой себя, что я могу это сделать, я осторожно сажусь рядом с ним, чтобы не пролить свой напиток. Наши бедра соприкасаются, и наши плечи касаются друг друга, когда я осторожно опускаюсь рядом с ним.

Глотая свой пенистый кофе, я незаметно осматриваюсь. Декор довольно простой и почти полностью черно-белый. Цветная линия подушек на диване, глубокие тона драгоценных камей, которые стали единственными яркими пятнами во всей комнате. Это так элегантно и красиво.

Но это заставляет меня беспокоиться о том, чтобы не разлить кофе на что угодно.

Я не уверена, что хотела бы жить в такой формальности. Я изучаю профиль Линдена и задаюсь вопросом, находит ли он его удушающим.

Прежде чем он поймет меня, я отворачиваюсь, и смотрю на длинное, широкое зеркало над диваном на соседней стене. Я едва перевожу дыхание и прикладываю руку к своим волосам, свалявшимся и выглядящим как один сплошной беспорядок.

Линден смотрит на меня с тревогой. Когда он понимает, почему я расстроена, он хихикает.

— Ты знал! — обвиняю я, указывая пальцем на него.

— Ой, да ладно. Это мило, — говорит Линден.

Я поставила свой кофе на стол и буквально подпрыгнула чтобы попробовать привести хоть какой-то порядок в хаос на голове. Что-то хлопает меня по спине, и я поворачиваюсь, чтобы увидеть одну из подушек на полу. Я хватаю ближайшую к себе подушку и бросаю её в него. Он вытягивает руки вверх, чтобы заблокировать то, что было бы идеальным ударом в лицо, затем снова запускает ей в меня, и сразу же еще одной.

Я кричу, и мы оба смеёмся и бросаем подушки, пока все прежние прекрасно расположенные декорации не оказываются на полу. Линден хватает меня за талию и возвращает на диван, притягивая меня к себе.

Он пробегает пальцами по моим спутанным волосам, поправляя некоторые пряди.

— Ты выглядишь так очаровательно. И тут, почти без предупреждения, его губы оказываются на моих, и он притягивает мои бёдра к себе, и я едва могу дышать.

Это настоящий поцелуй. Это тепло, мягко и целеустремлённо, вчерашний поцелуй не был таким. Одна рука движется по моим рёбрам, по бёдрам, затем он зажимает пальцы под моим коленом и тянет мою ногу вверх и через него, наши тела так близко, что он меня согревает даже лучше, чем сливочный капучино.

После долгого, мягкого, затяжного поцелуя он отрывается и наклоняет голову, чтобы посмотреть мне в лицо, хотя он держит мою ногу так, чтобы наши бёдра были очень близки.

— Почему я не замечал тебя раньше? — шепчет он и проводит одним пальцем по моей щеке. Я останавливаюсь на смешном чувстве дежа вю, которое провоцируют его слова. Это потому, что я думала, что этот разговор происходит примерно тысячу раз? Или я действительно мечтала о именно такой сцене?

Я улыбаюсь ему, когда он снова наклоняется ко мне. Всё это так волнующе и нереально, и я не знаю, что делать. Честно говоря, всё происходит немного быстро. Но не для меня, для него. Я мечтала об этом годами. Возможно, Линден просто быстро движется.

Я не могу сказать, что я возражаю.

Кончики его пальцев касаются моей голой кожи спины, между поясом брюк и рубашкой. Он колеблется, как будто он не уверен, что делать дальше. Затем его пальцы скользят по моему позвоночнику и тянут меня ещё ближе к нему.

Я забываю все свои переживания. Это не имеет значения. Сегодня, сейчас все прекрасно.

Всё кажется правильным.

Глава 19

— Ты не видела этого? — Слова Смита потрясли меня после пробуждения.

— Что? Смит? — грубо говорю я.

— Пожалуйста, скажи мне, что ты этого не видела, а не то, что ты решила не говорить мне.

— Видела что? — туман начинает проясняться, но ещё полностью не исчез.

На другом конце долгое молчание.

— Иди, посмотри новости, — говорит он с отчаянной ноткой в голосе, которая пробуждает меня до конца. — Перезвони мне позже.

Он вешает трубку, не прощаясь.

Тонущее чувство в желудке — лучшее предсказание, чем дар Оракула. Я засунула ноги в тапочки, не утруждая себя одеванием и почти выбежала из своей комнаты на кухню.

Пока ещё никто не поднялся. Ещё рассвет, прошло всего два дня после Рождества, и пятница в придачу. Я должна ещё спать.

Я включаю телевизор и убавляю звук, стоя лицом к экрану, и мои внутренности превращаются в желе.

Кто-то ещё мертв, и я не получила никакого предупреждения. Почему у меня не было видения? Я должна была предвидеть это.

Разве нет?

Я изучаю место преступления — то, что мне удаётся разглядеть, и я не знаю, что думать. Это похоже на пустующее пространство, и я не вижу никакой крови. Лежит тело, покрытое снегом, среди рыхлой пробивающейся кое-где коричневой травы, но видны очертания — слава богу — оно цельное. Вокруг протоптаны следы, но я не могу догадаться, какие из них появились раньше и какие принадлежат полицейским.

Репортер новостей рассказывает о том, как полиция работает всю ночь напролет, и как, по их мнению жертва умерла. Я отсчитываю обратно часы и понимаю, что горло горит от стыда, потому что убийца, вероятно, совершил это, пока я была занята Линденом.

Я полностью истощена, я опускаюсь на стул и даю волю слезам. Рационально, я знаю, что я ничего не могла сделать без видения. И я напоминаю себе, что я спасла двух других подростков от ужасных смертей.

Но все это сейчас кажется не важным. Я не спасла этого.

Я должна стараться лучше. Я должна сделать больше.

Я так потерялась в жалости к себе, что мама застаёт меня врасплох, и я подпрыгиваю, когда она касается моей руки. Она видит слёзы, которые мне не удалось скрыть, и прикосновение её руки на моей сжимается. — Что случилось?

Я безмолвно делаю жест в сторону молчащего телевизора.

— О, нет, — говорит мама, её голос больше похож на скрип. — Только не это.

Даже в своём кресле она заметно опускается, и мы обе опираемся друг на друга и смотрим на экран. Я уверена, что мы пропускаем детали, потому что выключен звук, но сейчас они, похоже, не очень важны. Что может быть важнее простого факта, что другой ребёнок, такой же, как я, мёртв?

Я наклоняю голову, когда камера снимает панораму за спиной репортера.

— Они вызвали ФБР, — говорю я, замечая яркие буквы на спинах черных курток. Мама колеблется, а затем увеличивает громкость.

…— Использовались различные способы для убийства каждой жертвы, теперь полиция заявляет, что есть некие признаки, указывающие на то, что один и тот же человек в ответе за все три убийства. Агент Джонсон, не могли бы вы рассказать об этом немного подробнее?

Камера поворачивается к мужчине в костюме, который выглядит усталым и помятым.

— Есть несколько фактов, которые мы отметили во всех трёх случаях. Первый — полное отсутствие доказательств ДНК, отпечатков пальцев и так далее. Во-вторых, телосложение убийцы примерно одинаково во всех трёх случаях, и в-третьих, он убивает без колебаний. Он очень точен и в нем нет неуверенности. Мы официально заявляем, что это серийный убийца, и наши психологи предполагают, что это его первые убийства, но этот человек планировал эти атаки, возможно, в течение многих лет.

— Спасибо, агент Джонсон. — Она поворачивается к камере. — Мы будем продолжать рассказывать об Убийце из Колдуотера по мере появления новостей.

Убийца из Колдуотера? Они дали ему имя. Я не знаю, почему это так злит меня. Может быть, потому, что это звучит так, что кто-то играет на телевидении убийцу, а не реальный психопат, который рубит семнадцатилетнюю девочку на куски.

— Серийный убийца теперь настоящий, — слабо говорит мама. — И никто не может спорить с тем, что нашим полицейским не нужна помощь. У них совсем нет опыта в этом.

Мы с мамой сидим вместе, когда восходит солнце, ничего не говоря, поскольку одни и те же кадры повторяются снова и снова. Мои глаза слишком устали, чтобы смотреть дальше, я протираю их и встаю, думая, что я попытаюсь утопить свои чувства в горячей ванне.

Я вижу Сиерру, прислонившуюся к дверному проёму, как будто у неё нет сил удержаться. Я шокирована, когда в её глазах блестят слёзы. Сиерра всю свою жизнь боролась, чтобы сохранить свои чувства на расстоянии вытянутой руки, потому что легче сражаться с видениями, когда ты спокоен. Она всегда казалась такой сильной, держащей всё под контролем.

И уставшей. Я потратила тринадцать лет на то, чтобы сражаться с видениями, и это меня изматывает каждый день. Сиерра занималась этим более тридцати лет. Наверное, она просыпается уже уставшей. Я стараюсь не видеть в ней своего будущего. Это слишком удручающе. Но в такие дни, как сегодня, я ничего не могу с этим поделать.

Сиерра встречает мой взгляд, и её веки сразу опускаются, как будто ей стыдно за то, что она попалась в такой уязвимый момент.

Но она не знает — и я никак не могу это выразить — насколько я счастлива тому, что у неё еще сохранились чувства.

Пар от горячей воды, который обычно помогает прояснить мои мысли, сегодня не работает. Кажется, всё ухудшается. Я была наполовину убеждена, что я должна помочь поймать убийцу — убеждена, что именно поэтому видения были такими сильными.

Но если это правда, разве я не должна была видеть это? Или, может быть, это убийство было всего лишь случайностью? Импульсивное убийство?

Тем не менее, разве я не должна была увидеть это импульсивное убийство? В предсказаниях я видела много незапланированных вещей. Это не должно отличаться от предыдущих!

Ничто из этого не имеет смысла.

И что хуже, я начинаю сомневаться.

Кроме того, вчера я не успела добраться до сверхъестественной области прошлой ночью. Но у меня снова появилось это чувство, будто я плыву через густую воду. Я не знаю, ожидать ли большего после двух ночей сна с подвеской — это просто кажется бесполезным. Чувство было более явным, и моя потребность попасть куда-то была более отчетливой. Я не знаю. означает ли это, что я продвинулась дальше.

Сегодня вечером я снова надену кулон и сфокусируюсь сильнее.

Не то чтобы я точно знала, как я сосредоточиться во время сна.

Смит сказал, что нужно подумать о сверхъестественной области, прежде чем идти спать. Я сделаю это.

Но я так делала и в последние две ночи.

Возможно, я позволила себе слишком увлечься с Линденом вчера. Я определенно забыла об убийствах на час или два. Может быть, мне нужно сосредоточиться только на сверхъестественной области — даже когда я не сплю — чтобы добраться туда. Я не знаю, как представить место, где я никогда не была.

Прошло несколько часов с тех пор, как Смит позвонил; я должна перезвонить ему. Но я понятия не имею, что сказать. Что мы будем дальше делать? Я думаю о его идее о приближении к жертве — почти наверняка достаточно близко, чтобы получить травму, но не убить. Каждый раз, когда я обдумывала это, я отодвигала эту мысль. Мы должны спасать людей, а не причинять им вред.

Но убийца так осторожен. Всегда в маске, всегда в перчатках. Парень из ФБР сказал сам: никаких доказательств ДНК. И они думают, что он давно это планировал.

Мне нужно лучше манипулировать своими видениями. Это единственный ответ. Я должна добраться до этого сверхъестественного места.

Когда вода стекает, и я стряхиваю волосы, у меня появляется идея. В книге «Восстановление сломанного будущего» говорится о важности неглубокого сна. Разве не может дневной сон быть более поверхностным, чем ночью? Может быть? Это имеет смысл. По крайней мере, стоит попробовать. И, поскольку я встала рано утром, у меня есть хорошее оправдание.

Предполагая, что я смогу успокоиться, потому что, как только я подумала об этом, я разнервничалась и разволновалась. Не совсем хороший способ подготовиться ко сну.

Как я хочу получить доступ к остальной части этой книги! Если Сиерра уйдет, я, возможно, смогу войти и снова взглянуть на неё. Черт, почти дошла до того, что просто возьму книгу, рискуя, что она заметит.

Если бы я могла поговорить с ней.

Но я настолько погрязла в своей лжи, что не могу сказать ей, не исповедуясь о всём, что я сделала. Всё, что я ещё планирую сделать. И я не думаю, что у меня хватило бы смелости сделать это.

Кроме того, не похоже, что она бы мне помогла. Я нарушаю каждое правило, о котором я когда-либо слышала. Она остановит меня — я в этом уверена. Я собираюсь сделать это сама.

— Я не могу встретиться с тобой, — прошептала я в телефон, когда я, наконец, достаточно набралась храбрости, чтобы позвонить Смиту. — Моя мама так волнуется, что она едва позволяет мне пойти в ванную без присмотра. Я смотрю на свою закрытую дверь. — Я даже пыталась заставить её позволить мне приехать прямо к моему… Я колеблюсь. — К моему парню домой, у которого, вроде бы, приняты серьезные меры безопасности, и это было абсолютное «нет».

Я вот так просто назвала Линдена «своим парнем»? Ну, когда проводишь время, занимаясь…тем, мы вчера делали, разве это не так?

— Кроме того, — продолжаю я, сотрясаясь от этой мысли на мгновение, — что мы будем делать? — У меня в горле снова встает ком, но я проглатываю его. — У меня нет видения, чтобы войти в него. На этот раз я ничего не видела.

— Тогда, я думаю, мы подождём, пока оно не появится, — говорит Смит, и я слышу разочарование в его голосе. Я могу сему посочувствовать, у меня тоже чувство полной беспомощности.

Но я чувствовала это всю жизнь; он всё ещё привыкает к этому.

— Смит? — говорю я, ещё тише, чем раньше. Потому что я собираюсь сказать, что я хотела бы спрятаться от себя, а еще от мамы. — Твоё предположение, когда у нас есть жертва, на неё нападают, но не убивают? Я думаю, ты прав. Что нам придется сделать что-то такое, чтобы получить сведения об этом парне.

— Ты уверена, что готова? — спрашивает Смит, как будто это не его идея. — Это большой шаг. И трудное решение.

— Ты думаешь, что я этого не знаю? — Это разрывает моё сердце пополам, просто от одних слов, но я больше не вижу вариантов.

— Я просто говорю, что тебе нужно полностью посвятить себя этому. Это потребует большого мастерства и небольшого риска. Ты спала с камнем?

— Да, — говорю я быстро. — Я не уверена, что это помогает. Я не думаю, что доберусь туда. Я близка — я знаю, что я рядом.

— Хорошо, продолжай пытаться. Надеюсь, ты скоро справишься.

— Я собираюсь попытаться вздремнуть, — говорю я защищаясь. — Может быть, когда я буду спать неглубоко, мне будет легче и лучше сконцентрироваться.

— Послушай, — говорит Смит, — позвони мне, как только у тебя будет новое видение, и мы постараемся привести план в порядок?

— Конечно, — я вяло соглашаюсь, а потом вешаю трубку. Я прислоняюсь спиной к изголовью кровати и растираю носовые пазухи. Я давно уже так много не плакала за один день, и от этого всё болит. Я удивленно смотрю на свой жужжащий телефон и нахожу смс от Линдена.

«Ты в порядке??!!!!!»

Вероятно, он просто проснулся и узнал о третьем убийстве. Теплое чувство охватывает меня. На этот раз кто-то проверяет меня. Но потом я вздыхаю и чувствую себя виноватой снова и снова. Я набираю ответ:

«Я в порядке.»

У меня нет сил, чтобы отправить что-нибудь ещё. И, видимо, у Линдена тоже. Прошло более часа, прежде чем мой телефон снова зажужжал, и я не сдвинулась ни на дюйм.

«Никто ещё не знает, кто это. Ты что-нибудь слышала?»

Я отвечаю, «нет», а потом, несмотря на плохое предчувствие, выключаю телефон. Он знает, что я жива; помимо этого, он будет жить несколько часов. Мне нужно сосредоточиться — я должна работать. Я вытаскиваю себя из своей комнаты и иду в мамин офис, чтобы привести план в действие.

— Я нехорошо себя чувствую, — говорю я, и это только наполовину ложь.

— Ты подхватила вирус в довершение всего? — спрашивает она сочувственно, хотя ее глаза тоже красные.

— Может быть, — говорю я с горечью, которую мне не нужно подделывать. — Или, может быть, просто так, — добавляю я. — Я собираюсь лечь и попытаться вздремнуть, и просто хотела вам сообщить, чтобы вы не стучали и не разбудили меня. Я встала слишком рано.

Я возвращаюсь в свою комнату и понимаю, как сложно заснуть, когда специально пытаешься это сделать. Моя комната полна мелочей, которые должны мне мешать глубоко заснуть — музыка тихо играет в наушниках, шторы раздвинуты, чтобы впустить в комнату свет, но они мешают мне заснуть. Я пытаюсь вместо этого сосредоточиться на своем дыхании, закрываю глаза и стараюсь не обращать внимание на шум, вдыхаю на десять счетов, и выдыхаю на пять. Всё время я думаю о рисунке куполообразного мира из книги Сиерры, который кажется слишком странным, чтобы быть настоящим.

Внезапно я плыву. Мои руки двигаются медленно, но на этот раз, когда я взмахиваю ими, то двигаюсь. Я чувствую поверхность намного выше себя, и я гребу ногами и руками. Я моргаю и вижу свет с тем же самым целым цветом и всё же отсутствием качества, которое имеет камень фокуса, и таким-то образом я знаю — я просто знаю — вот куда я пытаюсь добраться.

Я вырываюсь из странного воздуха или воды, и мои колени ударяются о твёрдую, плоскую поверхность. Я стою на коленях, тяжело дыша.

И когда я смотрю вверх, то понимаю, что я это сделала.

Глава 20

Я заставляю себя встать на ноги и делаю осторожный шаг вперёд. Кажется, я была права насчет дремоты и сосредоточенности, потому что я определенно здесь. Пол похож на зеркало, и он окружён огромным куполом, заполненным ряд за рядом изображениями — все играют на малой громкости, которая кажется шумом, когда они смешиваются.

Прищурившись, я фокусируюсь на одном на несколько секунд, и купол движется и вращается, приближая это изображение.

Картина полностью меня дезориентирует и заставляет упасть на колени; руками я касаюсь гладкой поверхности пола, чтобы напомнить себе, где верх, а где низ. Я чувствую себя потерянной и ощущаю головокружение.

Мне не нравится это.

Но я здесь. Что мне делать?

Я заставляю себя собраться; сажусь, вытягиваю ноги перед собой и широко расставляю пальцы на стеклянном полу.

— Пол, — говорю я себе. — Здесь пол, и теперь я не потеряю его.

Я вспоминаю о фокус-камне, и когда я наклоняю голову, вот он, висит у меня на шее. Наверное, потому, что так было, когда я заснула. Я схватила его в кулак, держась за единственную знакомую вещь в этом странном мире. Затем я оглядываюсь в бесконечную сферу изображений выше меня и выбираю одно случайным образом. Я фокусируюсь, и купол вращается и изображение останавливается передо мной.

Это девочка из школы, дома ругается с родителями. Я смотрю минутку, но если эта девушка не станет вчерашним мёртвым телом, она мне не интересна.

Смит сказал мне, что я могу легче манипулировать вещами во сне, чем в видениях. Поскольку я, наконец, сумела сохранить какой-то фокус, я решила попробовать это. Могу ли я здесь получить ответы, которые мне нужны? Смит сказал, что это все варианты возможного будущего, но как насчёт прошлого? Могу ли я увидеть и прошлое?

Я думаю о репортаже, который смотрела сегодня утром. Я представляю сцену в уме и стараюсь вспомнить каждую деталь, какую могу. Тонкая трава, пробивающаяся через снег, репортёр, стоящий в поле слякоти, заполненном десятками следов. Когда я открываю глаза, купол движется, и сцена преступления приближается ко мне.

Я подавляю чувство торжества и концентрируюсь на квадрате. Это не совсем то же самое, что смотреть новости — это не отредактировано. Репортер поправляет макияж платком, в то время, как помощник стоит рядом с кистью для пудры. Репортер кивает через мгновение, а помощник покрывает слегка покрасневший нос макияжем. Затем она делает успокаивающий вдох и возвращается к камере.

Это прошлое? Сцена выглядит по-другому.

Это бьет меня, как удар в живот.

Тело пропало.

Это не прошлое. Может быть это настоящее.

Итак, где же тело? Как бы отвечая на мой вопрос, купол движется, и мне приходится опереться на руки, чтобы снова не потерять равновесие. Ярко освещённая комната предстаёт передо мной, и я понимаю, что это морг.

Я нахожу часы, и они показывают 6:20. Вероятно, это вечер.

Я поняла. Только будущее. Ближайшее будущее, конечно, но только будущее. Не прошлое. Черт возьми! Я не могу следовать за шагами жертвы назад к убийце. Если только у меня не будет видения. Я хочу выть из-за несправедливости всего этого.

Но, может быть, я смогу узнать, кто жертва. Сцена наполняется таким количеством людей в белых халатах, которые склоняются над телом, что я не могу приблизиться, чтобы рассмотреть, и даже когда я встаю на колени и вытягиваю шею, я не вижу сквозь них.

Смит сказал, что Шелби заходила в сцены. Возможно, я тоже смогу это сделать.

Но что, если я застряну? Смит говорит об этом месте, как о песочнице для тренировок, но это должно быть что-то большее, потому что этому посвящена книга Сиерры.

И потому, что она продолжала держать это в секрете.

Я так мало знаю об этом, что, если я всё испортила?

Но потом я вспоминаю, как разговаривала с мамой.

— Кто не рискует, тот не пьет шампанского, — прошептала я себе.

Я успокаиваюсь и медленно поднимаюсь со стеклянного пола, касаясь кончиками пальцев на пол до последней секунды, чтобы убедиться, что смогу сохранить равновесие, когда я выпрямлюсь. Я смотрю на сцену передо мной, используя её, чтобы помочь мне оставаться в вертикальном положении.

Один шаг, два. Я качаюсь, но остаюсь стоять. Шум становится всё громче, когда я приближаюсь, я на самом деле перешагнула кадр в сцене, и мне кажется как будто меня накрыло теплой волной.

А потом я просто там, в морге. Когда я оглядываюсь назад, я всё ещё вижу странный, радужный свет, где бы я ни находилась, это небольшой круг, для которого я слишком велика, чтобы пролезть в него. Я хмурю брови на него и в волнении делаю шаг назад, но, как и я, круг увеличивается, и я понимаю, что я не в ловушке. Он ждёт меня.

Убедившись, что я могу вернуться, я оборачиваюсь и делаю ещё несколько шагов в морг. Мне нравится чувствовать себя в одной из сцен. Пол здесь сплошной и непрозрачный и кажется намного более настоящим, чем на плоскости позади меня.

Я сосредоточена на столе, стоящем в восьми футах от меня, и на человеке, лежащем на нём. Я полагаю, что я на самом деле не здесь, потому что ничто из этого не может повлиять на что-либо в физическом мире. Но это всё ещё немного жутко, когда мужчины и женщины странно петляют, чтобы не натолкнуться на меня. Как будто я там. Они видят меня.

Всё ещё никто не говорит со мной или не пытается остановить меня, так что я уверена, что на самом деле я невидима. Когда я достигаю стола, я разочарована тем, что лицо закрыто. Но это не видение. Может быть…

Я протягиваю руку и прикасаюсь пальцем к краю плотной белой ткани.

Мои пальцы гладят шероховатые нитки, скользят вдоль, пока я не добираюсь до края. Я снимаю его с безжизненного лица и смотрю вниз.

Эдди Франклин.

Моё сердце падает. Он выпускник. Он был со мной на естествознании. Он был очень тихим, и однажды, в начале семестра нам нужно было обменяться ответами на тест.

Он ответил неправильно на каждый вопрос.

Я ответила на каждый правильно.

Я поймала его после урока и сказала, что мы можем заниматься вместе, если он захочет. Он назвал меня «любопытной сукой» и сказал мне, чтобы я занималась своими делами. Но через две недели после большого экзамена он пришёл ко мне и извинился.

И спросил, в силе ли моё предложение.

Мы занимались во время обеда, спрятавшись в его машине с включенным обогревателем. Он рассказал мне немного о своей жизни дома с алкоголиком отцом, как сильно он хотел съехать. Но если он провалит этот предмет, он не закончит учебу.

Я бы не сказала, что мы были друзьями, точно, он никогда не разговаривал со мной, кроме как за обедом, и наши занятия прекратились после того, как Бетани убили, но у нас было неопределённое уважение друг к другу.

Интересно, сдал ли он экзамены. Потом я поняла, что это не имеет значения.

Он был одиночкой, у него почти не было друзей. Может быть, поэтому никто не знает, что его убили.

Я зажимаю свою дрожащую челюсть и смотрю на его бледное тело. Левая сторона его лица — это масса синяков, как и его горло. Похоже, Эдди задушили.

Как и замышлялось с Джессом.

Но с Джессом, синяки располагались вокруг горла, и тело было отброшено в сторону, как только жизнь исчезла.

Маньяка не удовлетворило просто убийство Эдди. Его голова с одной стороны неправильной формы, и от этого вида мой желудок бунтует. Держу пари, его череп сломан. И руки, и ноги согнуты под отвратительными углами, и одна сторона его груди впадает. Мне нужно отвести взгляд, прежде чем меня стошнит.

Если бы только, если бы я могла что-то сделать.

Я отворачиваюсь, стремясь быть где угодно — даже в тошнотворном куполе — только не здесь. Я путаюсь в своих же ногах, когда я шатаясь выхожу из круга, который возвращает меня обратно на зеркальный пол, но мне всё равно. Я просто лежу там, желая, чтобы всё вокруг меня исчезло.

Потому что, хоть эта сцена в морге находится где-то в ближайшем будущем, но смерть Эдди — нет. Его больше нет, и способности Оракула бессильны против прошлого.

Я должна думать о чём-то хорошем, прежде чем я утону в отчаянии. Я закрываю глаза и воображаю Линдена, чтобы сосредоточиться. В течение нескольких долгих минут я позволяю себе сосредоточиться только на нём, пока не готова открыть глаза. Когда я это делаю, меня окружают видения Линдена. Он со мной, он один, с кем-то ещё, с родителями, с учителями, с друзьями, с другими девушками.

— Все возможное будущее, — шепчу я. Я мельком вижу себя гораздо выше моей головы справа от себя и фокусируюсь на этом. Я знаю, что делать на этот раз, и когда сцена приближается, я быстро поднимаюсь и вхожу в неё, нуждаясь в чём-то успокаивающем после морга.

Вот мы и сидим на диване, смеясь. Я иду вперёд, и когда я подхожу, он говорит то, что я не слышу, и сцена размывается, затем разбивается и предлагает мне два новых сценария.

Выбор? У меня не было выбора в морге.

Возможно, не было выбора. У Эдди не будет будущего.

Я смотрю на две сцены передо мной. В одной мы, очевидно, ругаемся, поэтому я вхожу в другую. В течение следующих нескольких минут я иду вперёд, на моих губах появляется улыбка, когда я блуждаю то в одну сцену, а затем другую, создавая притворное будущее для Линдена и меня. Иногда, когда появляются два кадра, просто для удовольствия, я не всегда выбираю лучший. Но если я вижу поцелуй впереди, я не очень сомневаюсь.

Я вижу бесчисленные сцены поцелуев и ласк или длинные разговоры по телефону. Знакомлю его с мамой, или впервые увидеть его квартиру в колледже. Я хочу заплакать от того, насколько это лучше, чем убийства.

Но эта мысль пробирается сквозь моё блаженное состояние, и я думаю о том, как весь мой купол заполнился Линденом, когда я сосредоточилась достаточно сильно.

Могу ли я сделать то же самое с убийцей?

Я задумчиво смотрю на следующий выбор, который у меня есть с Линденом. Однако, если я правильно всё сделаю, мне не понадобятся краденые моменты в сверхъестественной области — у меня будет настоящий Линден. Я поворачиваюсь и сосредотачиваюсь на куполообразной комнате, и круге, который проведёт меня туда, и он появляется мгновенно.

Когда я добираюсь до стеклянного пола, я снова сосредотачиваюсь и думаю об убийце. У меня нет ничего конкретного, чтобы сфокусироваться, но я фокусируюсь на том, что у меня есть. Страшные лица и искалеченные тела его жертв, фигуру, которую мы со Смитом заметили в моём видении Николь.

И этот крик. Этот ужасный, ужасный крик.

Я чувствую, когда мне это удается. Меня окружает почти осязаемое зло. Чистая болезнь. Скорчившись, я открываю глаза.

Вокруг темнота. Купол покрыт рядами тёмных лиц. Иногда они бегут, иногда протирают тканью нож, иногда просто стоят и смотрят. Но каждая сцена тёмная.

Слишком темная, чтобы рассмотреть.

Я фокусируюсь на более яркой сцене и двигаю её ближе, затем вступаю в нее, прежде чем теряю терпение.

Здесь я в безопасности, я напоминаю себе, но это не мешает моему телу дрожать. Он сидит в углу, смотрит телевизор. Но его лицо в полной тени, и как бы я ни двигалась вокруг его стула, я не могу разобрать его черты. Через несколько минут я сдаюсь и возвращаюсь в яркий круг и пробую другую сцену. На этот раз он идёт, и независимо от того, как быстро я бегу, как сильно я толкаю себя, я не могу догнать. И даже если бы могла…. На нем маска.

Я возвращаюсь к яркому кругу и повторяю попытку. И опять. Но каждый раз, или он слишком быстр, или тени не двигаются с его лица, или он в маске, или видение просто затуманивается и заканчивается. Ни одна из сцен не предлагает мне выбора так, как они это делали с Линденом. Будто что-то меня блокирует.

Это правило Оракула, о котором я не знаю? Или просто, что знание того, кто он, изменит будущее так сильно, что я не смогу сделать это во сне? Я смотрю на все изображения чудовища, желая, чтобы я смогла что-то сделать. Но даже здесь, в сверхъестественном месте, его личность остаётся загадкой.

Я чувствую почти незаметную рябь, проходящую через мир купола, и отдаленно понимаю, что начинаю просыпаться. Полагаю, я готова. Я узнала об Эдди. И я предполагаю, что я «тренировалась» в сценах с Линденом, Смит сказал, что всё сработает. Но я не могу не чувствовать, что я что-то упускаю. Я могла бы как-то помочь, если бы знала, что делать. Я снова сосредотачиваюсь на моментах с Линденом, поэтому, по крайней мере, я не просыпаюсь от присутствия убийцы, когда вспышка цвета бросается в глаза. Он мгновенно вспыхивает и исчезает, но потом возвращается. Это дверь. Дверь в стене купола.

Чем дольше я смотрю на неё, тем быстрее она растёт, пока не занимает почти весь купол. Она далеко, и я начинаю идти в этом направлении. Как и я, дверь, кажется, отдаляется. Я догоняю, но не так быстро, как нужно. Я в двадцати футах отсюда, и после быстрой ходьбы около пятидесяти футов я прошла всего десять. Я почти там, когда снова возникает странная пульсация. Несколько секунд спустя мои глаза открываются, и я возвращаюсь в свою спальню.

Часы говорят мне, что я спала всего лишь час, но это казалось намного дольше. Смит был прав: я не чувствую усталости.

Я думаю о двери, к которой я не смогла дотянуться, и странном предчувствии, растущем во мне. Может быть, я смогу добраться до него сегодня, теперь, когда я знаю, что там находится.

Но сначала я должна отправить сообщение. Я включаю свой телефон и нажимаю номер Линдена. Я посылаю ему одну строчку текста.

Это Эдди Франклин.

Я сую телефон в карман и задаюсь вопросом, как долго моя мама позволит мне сидеть в комнате. Вероятно, я должна хотя бы открыть дверь, чтобы она посмотрела на меня через щель, чтобы она не беспокоилась обо мне. Еще сильнее.

Я только начинаю вставать, когда чувствую покалывание в висках. Когда давление у меня в голове растёт, превращаясь в смерч внутри черепа, я знаю, что это должно быть другое видение убийства. Сжимая зубы, я сажусь на кровать и позволяю ему прийти, уже ненавидя его.

Когда видение проясняется, и я нахожусь в тенистом туннеле, меня разрывает от ужаса, насколько мне жаль, что меня здесь нет. Насколько мне жаль, что я не была собой — не была Оракулом. Что кто-то был выбран для этой работы.

Потому что, кто бы ни был жертвой в этом видении, я не собираюсь спасать его. Я собираюсь поставить его на путь опасности, чтобы приблизиться к убийце. Видение подталкивает меня вперёд, заставляя меня сделать шаг за шагом к окопу на земле в устье скругленного входа в туннель.

Я собираюсь узнать, чьей жизнью я собираюсь рискнуть, чтобы поймать монстра.

Глава 21

— Ты уверена? — спрашивает Смит, когда я звоню ему из своей спальни с включенной музыкой, чтобы скрыть звук моего безумного шепота. — Как это может быть сегодня? Он только что убил вчера!

— Я не знаю, хорошо? — прошипела я. — Но это произойдёт сегодня, и мы должны что-то сделать.

— Что ты предлагаешь? Мне кажется, что твоя мама не отпустит тебя ни с того, ни с сего.

— Я не знаю, — говорю я слишком громко. — Я как бы надеялась, что у тебя есть план. Это была твоя идея.

Наступила длинная пауза, и я слышу, как он что-то пробормотал, но я не могу разобрать слова.

— Послушай, — наконец говорит Смит. — У тебя есть камень. Как думаешь, ты сможешь самостоятельно попасть в это видение?

— Ты сказал, что это будет очень сложно.

— Будет. Ты позволишь чтобы это отпугнуло тебя?

— Нет, — возразила я, чувствуя себя странно виноватой, что он даже спрашивает. — Я просто хочу, чтобы это сработало.

— Сосредоточься. Это сложнее, чем ты когда-либо фокусировались на видении раньше.

— Я могу это сделать, — говорю я дрожащим голосом.

— Когда ты войдёшь туда, верни её как можно дальше и попытайся понять, почему, чёрт возьми, она идёт одна через туннель, хорошо?

— Поняла.

— И ты не видела никаких признаков оружия вокруг неё?

— Клары, — подчеркиваю я, — нужно дать ей имя, сохранить всё это реальное и личное… — не было ни следов ножа, ни огнестрельных ранений. Но это не обязательно означает, что у него не будет чего-то. Может быть, например, бейсбольная бита? Ты знаешь, что-то, что наносит вред, но не режет.

— Хорошо. Наверное, тебе придётся заставить её бороться с ним или бежать. Заставь её взять телефон прямо перед тем, как он придёт. Может быть, она сможет позвонить копам. Или кто-то другой услышит, как на неё нападают, чтобы они могли позвонить копам.

Я вздыхаю.

— Это блестящая идея. И копы будут в готовности после этого утра, я уверена.

— Молись усердно, чтобы так и было, — говорит Смит. — Позвони мне, если тебе нужно что-нибудь ещё, хорошо? Ты хочешь, чтобы я пошёл в туннель в реальной жизни? Просто следить за ней? За Кларой, — добавляет он.

— Может быть, но…Разве это не изменит ситуацию?

— Возможно. Что, если я попаду туда раньше?

— Я не знаю, Смит. Я не хочу всё испортить.

— Ладно. Я останусь дома. Напиши мне, когда всё будет сделано.

У меня есть три часа, прежде чем это произойдет на самом деле. Нам повезло с этим местом. На железнодорожном вокзале есть часы, размещенные повсюду вместе с расписанием маршрутов, обновлениями и тому подобное — и так я поняла, что это будет сегодня.

Я думаю, что идея Смита с телефоном, хороша. Но если убийца услышит, как она говорит по телефону, он всё равно нападет? Я чувствую, что всё сбалансировано на лезвии ножа. Один несовершенный ход, и всё пойдёт не так; или она умрёт, или мы полностью упустим эту возможность. Я не уверена, что будет хуже. Кто знает, сколько ещё людей умрёт, если я этого не сделаю?

Когда я выхожу из своей спальни, мама гремит кастрюлями на кухне, классическая ситуация которая говорит мне, что она зла. Надеюсь, не на меня.

— Мам, всё хорошо? — спрашиваю я у двери кухни. Я быстро вздыхаю, когда вижу, что она стоит на своих ногах, стоит наклонившись, чтобы взять миску, до которой ей пришлось бы тянуться из инвалидной коляски. Во рту пересохло и я едва могу поверить своим глазам.

Я моргаю.

И она снова в кресле. Слишком быстро вернулась туда. Что сейчас произошло?

Мама оглядывается на меня, а затем ставит сковородку, по которой она стучала.

— Думаю, да. — Она показывает на коридор. — Сиерра ушла.

— Сегодня? — спрашиваю я.

— О чём она думает? — бормочет мама, и я с тревогой вижу, как по её щекам пробегают слезы. Я хочу сказать ей, что это не Сиерра, что это будет ещё один подросток, но я не могу.

— Всё будет хорошо, мама, — тут же я заверяю её, хотя мне невозможно объяснить ей, почему. — Она умная, — добавляю я, — это что-то значит. — А также…Неправильный возраст, — говорю я.

— Это пока, — бормочет мама. — Но кто знает, что этот псих будет делать дальше?

Я осторожно подхожу туда, где она собирает ингредиенты для чего-то, чего я еще не понимаю; она всегда готовит от злости.

— Могу я чем-нибудь помочь? — предлагаю я, мой разум кричит, чтобы она сказала нет.

Она замирает и действительно смотрит на меня в первый раз с тех пор, как я пришла сюда. На мгновение, я боюсь, она скажет «да», и это превратится в ночь дочки-матери. И из-за этого Клара умрет.

Но она отворачивается и хватает миску, к которой она тянулась. Ту же самую, за которой она наклонялась несколько минут назад. Нет, нет, это невозможно. Это было не на самом деле. Этого не могло быть.

— Я в порядке, — говорит мама. — Мне нужно немного побить тесто. Если его все еще можно будет есть, когда я закончу, у нас будет пицца сегодня вечером.

— Звучит здорово, — говорю я, потом я выхожу из кухни и стараюсь не издавать ни звука, когда я иду по коридору.

К двери Сиерры.

Я оглядываюсь по сторонам, прежде чем затаить дыхание и повернуть ручку.

Закрыто.

Слёзы разочарования прокладывают себе путь, и мне приходится сделать несколько глубоких вдохов, прежде чем я смогу их остановить. Это первый раз, когда я увидела, что она покидает дом, так же, когда я получила фотографии «Восстановления разрушенного будущего». Интересно, могу ли я взять отвертку и открутить всю ручку. Если бы Сиерра успела сказать маме, что она уходит, это, вероятно, больше, чем кофе. Наверняка её не будет не менее часа.

Клара или книга? Я медленно отдёргиваю руку.

Я верю в предзнаменования; это идёт рука об руку с тем, чтобы быть Оракулом. Отсутствие Сиерры идеальный случай, либо проникнуть в её кабинет, либо изменить видение. Но я должна выбрать.

Что вселенная пытается мне сказать? Нужна ли мне книга? Если я позволю Кларе умереть сегодня вечером, но я получаю ресурсы, которые мне нужны, чтобы спасти следующего человека, это того стоит?

Но что, если в остальной части текста нет ничего полезного? Что, если я ошибаюсь? Тогда ещё одна невинная девушка мертва, и я вернусь к исходной точке.

Я возвращаюсь в свою спальню. Сегодня вечером я пойду верным путём.

После того, как я прислушалась к прихожей, я тянусь за кулоном, который лежит в тайнике внутри матраса. Затем я сижу скрещенными ногами на полу и обкладываюсь подушками. Я держу ожерелье в своих руках и пристально смотрю на него. Оно сверкает красным, синим и фиолетовым, и, пока я продолжаю смотреть, жёлтый и оранжевый тоже появляются.

Теперь я в туннеле. Так просто, поэтому меня трясет. Я уверена, что так или иначе, мы, Оракулы, должны делать такие вещи. Это слишком легко, это может быть нашим естественным путем. Это как часть меня, пробудившаяся в первый раз, когда Смит показал мне, как войти в мои видения, и теперь я готова реализовать свой потенциал.

Но сначала Клара.

Я иду вперёд, и это похоже на восхождение на гору, но не так сложно, как раньше. Когда я приближаюсь к месту убийства, я начинаю менять сцену в своей голове. Первое, что мне нужно сделать, это выяснить, что, черт возьми, Клара Дэниелс делает в одиночестве, ночью, в тот же день, когда было совершено убийство.

Я смотрю так бесстрастно, как могу, пока жестокое убийство разыгрывается в обратном порядке. Я была права насчёт оружия; убийца в маске держит то, что выглядит как короткая бита с отвратительной эффективностью, и вскоре мы дойдём до точки, где они оба живы.

Я с облегчением и удивлением обнаружила, что через несколько секунд Клара идёт сквозь темноту. Он действительно увидел её и напал. Или это случится через несколько часов. Но что может заставить её идти одной? Во тьме. Когда убийца на свободе.

Я слежу за ней, всё больше и больше озадачиваясь, когда она идёт по рельсам через железнодорожную станцию, посереди самого неблагополучного квартала в Колдуотер, а затем вокруг строительства дизайнерского здания. Оттуда мы продолжаем идти в хороший район среднего класса. Я не очень хорошо знаю Клару за пределами школы, но после видения я подумала, что она жила возле вокзала и, возможно, у её родителей не было машины. Потому что тогда было бы разумно, что она шла туда.

Но, следуя за ней, я вижу как она поднимается по ступенькам красивого двухэтажного дома в полумиле от места убийства, а когда я пробираюсь через дверь позади нее, она вешает пальто и идёт назад, чтобы устроиться на диване.

Теперь я кое-что увижу, говорю я себе. Ссора с родителями, странное сообщение или телефонный звонок.

Но я не вижу ничего.

Она просто читает. Я паникую из-за времени — кто знает, сколько времени пройдет до того, как мама позовёт меня на ужин — я позволяю сцене двигаться дальше. Но наблюдение за ними в режиме реального времени не даёт мне больше ответов, наоборот. Во всяком случае, это даёт мне больше вопросов. Она читает книгу — роман, даже не домашнее задание работу или что-то ещё, — и затем, очень резко, она поднимает голову, наклоняет её в сторону и поднимается с дивана.

Это самая странная вещь, которую я когда-либо видела. Она ничего не говорит. Просто надевает пальто и выходит из парадной двери. Опять же, мы идем бок о бок, как будто мы с друзьями на прогулке, все время возвращаемся к туннелю. Дважды Клара останавливается и оглядывается туда, откуда мы пришли, но каждый раз, когда она поворачивается, она снова начинает идти.

Мы почти у поезда на станции, когда я понимаю, что слежу за ней так тщательно, что я почти пропустила свою реплику. Я не знаю, кто её друзья, поэтому, когда я иду рядом с ней, я говорю:

— Позвони своей маме. Прямо сейчас. Вытащи телефон и позвони маме.

Её шаги медленные, и она выглядит смущённой, но она не достаёт телефон.

— Тогда позвони своему папе, — кричу я. — Позвони кому-нибудь, прямо сейчас!

На этот раз она делает паузу, и я почти умираю от облегчения, когда она тянет руку в карман и вытаскивает телефон.

А потом просто смотрит на него.

Почему это так сложно? Я могу ходить, я, вероятно, могла бы её подтолкнуть, если бы я действительно попыталась, но она не следует моим командам. Я кричу поэтапные инструкции, желая ей каждой частичкой своего тела следовать за ними, пока, наконец, она не нажмёт «ПОЗВОНИТЬ» и не поднесёт телефон к своему уху. Как только она это сделала, она продолжает идти, как её тянут невидимой нитью. Она ничего не говорит, и я измеряю оставшиеся шаги глазами, надеясь, что кто-то ответит, пока не стало слишком поздно.

Ее голова движется неестественно, и она говорит:

— Привет, пап, я… я… — Она останавливается, и всё её лицо смущается. — Я не знаю, что я…

И тогда появляется он. Мне удается слегка сдвинуть Клару, так что первый удар, который должен был быть прямо в голову, попал на её плечо. Она издает пронзительный крик агонии, и вина разрушает меня изнутри. Было бы так легко повернуть её обратно. Чтобы спасти её.

Но я не могу об этом думать. Я должна поддерживать её до тех пор, пока не приедут полицейские. Этот крик был настолько громким, что её отец звонит 911 прямо сейчас. Я толкаю её так быстро, как только могу, хотя даже колоссальные усилия с моей стороны приводят лишь к незначительным изменениям в движениях Клары. Её крики продолжаются, когда её бьют по рукам, ногам, но мне удается защитить её голову.

Пока убийца не становится умнее и хватает обе ноги одним махом, я не могу этого предотвратить.

Он стоит над ней, и пока я не вижу его лица, я понимаю из больного, низкого хихиканья, которое исходит из его горла, что он, должно быть, улыбается.

Нет! Я мучаюсь, наблюдая, как он поднимает свою биту, чтобы нанести удар, который наверняка будет смертельным. Я не могу ничего сделать просто так.

Но я ничего не могу сделать. Я не могу влиять на мир физически — это сказал Смит.

Несмотря на это, когда бита летит чтобы ударить, я бросаюсь на скорченное, рыдающее тело Клары и поднимаю руку, чтобы заблокировать удар.

Он врезается мне в руку с силой, которая проходит насквозь через моё плечо и всё до позвоночника горит, я чувствую боль настигнувшую меня.

Он был неправ, понимаю я, что он задумался, когда убийца делает паузу, чтобы посмотреть на свою биту в изумлении. Смит был неправ! Я могу спасти её! Я покрываю тело Клары, ожидая следующий тяжелый удар, из моего горла вырывается крик, боль, какой я никогда не чувствовала, распространяется по моему позвоночнику после жестокого удара.

Ещё два удара по моей спине, а затем сцена колеблется. Это слишком. Я теряю силу, чтобы оставаться в видении. И на этот раз он ударяет меня по затылку, и в последнее мгновение, прежде чем я теряю сознание, я поднимаю голову и вижу тёмную фигуру в знакомом пальто, бегущую ко мне.

Смит, я понимаю. Он придёт, чтобы спасти меня. Нет, чтобы спасти её.

И когда видение исчезает, я слышу самый прекрасный звук во всем мире.

Сирены.

Глава 22

Я прихожу в сознание со всхлипом в собственной спальне. Всё болит.

Подождите. Это не совсем правильно. Это странная боль, которая медленно отступает, как волны на береговой линии. Я лежу на полу, и моё лицо мокрое от слёз, но я здесь. Я вернулась из видения.

Меня вышвырнуло из-за того, что я потеряла сознание или потому, что больше не могла держаться? Я на самом деле не знаю, что было причиной.

В руке, принявшей на себя удар, пульсирует боль, и я осторожно двигаю ею. В видении я была уверена, что неумолимая летящая бита раздробила кость, но она целая и прямая, и мне не больно, когда я двигаю ей и так, и так.

Боль медленно исчезает. Словно фантомная боль.

— Всё это было только у меня в голове, — прошептала я в изумлении. Я никогда не чувствовала ничего подобного, и я была уверена, что я умру вместе с Кларой.

Но я этого не сделала. Возможно, я её спасла. Я не знаю, сколько пользы это принесло. Я была рядом с ней, и я не увидела ни одной приметы убийцы.

Но сирены. Сирены приближались.

Свернувшись, я прижимаю колени к груди, пытаясь осознать всё произошедшее. Я остановила его биту. И убийца понял это! Я так хорошо помню, как он замер, всё в его позе указывало на удивление, когда удар, который он нацелил в её голову каким-то образом не задел её.

Я повлияла на физический мир. Это означает, что в следующий раз я смогу сорвать с него маску. Возможно, я смогу даже задержать его до прибытия полиции. Может быть анонимно позвоню, чтобы убедиться, что они приедут.

Это меняет всё.

Факт, что сегодня они могут поймать ублюдка. Но если нет… если он ускользнёт — тогда я могу закончить это в следующий раз. Я смотрю на часы. Вероятно, остался час до того, как Клара покинет дом. Я отчасти хочу пойти и спрятаться, чтобы увидеть как развернутся события, но я не видела себя там. Я не могу рисковать и изменить даже мельчайшие детали. Лучше остаться здесь.

Подожди, я думаю, копаясь в своей расплывчатой памяти. Я видела кого-то другого.

— Я видела Смита, — прошептала я вслух.

Я хихикаю и качаю головой. Он сказал, что доверяет мне сделать это самой, но, конечно, он не смог бы просто позволить этому случиться. Он слишком властный фрик. Я должна была знать, что он пойдет за мной.

Даже если он ещё этого не знает.

Поразившись, зная что-то, чего не знает он, я хватаю свой телефон и звоню по его номеру.

— Все сделано, — шепчу я, когда он отвечает.

— Скажи мне, что именно произойдет, — говорит Смит. — С самого начала.

— Это было странно, — говорю я, всё ещё шепотом. — Я проследовала за Кларой до самого её дома, и у неё не было причин, чтобы уйти. Она сидела на диване, а потом встала и вышла за дверь. Это было как… — Я останавливаюсь, ненавидя сравнение. — Это было похоже на то, что мы делали. Как будто кто-то разговаривал с ней у неё в голове и велел ей идти, а потом она это сделала. Пару раз она даже останавливалась и оглядывалась назад и казалась очень сконфуженной, но она продолжала идти.

— Шарлотта? Ты уверена, что в Колдуотер нет других Оракулов? Или где-нибудь рядом с Колдуотером?

— Нет. Я спрашивала свою тётю пару недель назад. Дельфийские Сёстры так внимательно следят за родословными, что почти невозможно пропустить кого-то.

— А что насчет твоей тёти?

Я фыркаю.

— Ох, пожалуйста.

— Это не редкость для Оракулов ломаться и сходить с ума после борьбы со всей их жизнью. Прабабушка Шелби стала совершенно безумной, когда ей было семьдесят, и в конечном итоге Сестры….Они избавились от неё, если можно так сказать. Потому что она вредила людям.

— Это не смешно, Смит.

— Да, не смешно, — отвечает он. — Но то, что ты описала, похоже на другого Оракула, управляющего кем-то из второго взгляда.

— Я не говорю, что не может быть другого Оракула. Я просто говорю, что это не моя тётя. Может быть, есть кто-то из Дельфийских Сестёр. Или кто-то приезжий. Ты когда-нибудь об этом думал?

— Где твоя тётя? — мягко говорит Смит.

Я отказываюсь признаться ему, что её здесь нет. В конце концов, если бы она делала что-то своим собственным вторым взглядом — что полностью и всецело нелепо — она могла это сделать из своей спальни.

— У меня есть ещё что рассказать тебе. Клара подошла к тоннелю на железнодорожном вокзале, и я заставила её позвонить папе, и он ответил прямо перед тем, как убийца атаковал. Это было идеально!

— Отлично, — говорит Смит. — И что?

— Он ударил ее битой, а я продолжала толкать ее, пытаясь избежать смертельных ударов. Но он был слишком силен, и он схватил ее за ноги и он поднял биту, чтобы прикончить её, но я остановила его!

— Что ты имеешь в виду, ты его остановила?

— Я выставила руку, и бита ударила меня. Я воздействовала на него физически, Смит!

— Ты её спасла?

— Ты слушаешь? — напираю я. — Я сделала то, что ты говорил сделать невозможно. Это всё меняет!

— Ты спасла её?

— Я…. Я точно не знаю. Я так думаю, — мягко говорю я. — Я отвела много ударов от неё, а потом услышала сирены.

— Ты слышала их?

— Незадолго до того, как потеряла сознание. Я почти уверена, что это вытолкнуло меня из видения. Я лежала на ней, и я надеюсь, что я помогла ей, я получила может быть ещё один удар или два, после того, как я потеряла сознание, но я… — меня охватывает чувство вины. — На самом деле я не знаю.

— Ты видела что-нибудь ещё? — давит Смит. — Что-нибудь ещё, что может быть полезным?

Я думаю о том, что я видела, как он приближался к месту нападения. Должна ли я сказать ему? Возможно, я не должна. Я не хочу, чтобы он изменил будущее, решив не идти, а затем разрушил всё, над чем я работала.

— Нет, больше ничего, — Прямо сейчас я практически слышу его мысли. «Она не уверена, что спасла её — я лучше присмотрю за всем чтобы быть в безопасности.» По правде говоря, есть шанс, что Смит в последний момент спасет её.

Поэтому я не говорю ему. Это то, чему я просто позволю произойти.

— Я знаю её, — говорю я, когда тишина становится тяжелой. — В прошлом семестре она была в четырёх моих классах.

— Вы подруги? — спрашивает Смит, смущаясь тем, что я ему это рассказываю.

— Нет, не совсем. Но если я… Если бы я не была, ну, ты знаешь… я, я думаю, мы могли бы дружить. — Это то, о чём я много думала в прошлом году или около того, потому что мы продолжаем ходить на одни и те же занятия. Нам нравятся то же самое, мы обе отличницы, я думаю, что мы хорошо поладим.

— Был ли смысл в этом?

Я сомневаюсь, не уверена, что готова ответить на то, что тревожит меня, так как я впервые увидела лицо Клары в видении.

— Я знаю всех этих жертв. Ну, Бетани я едва знала, но кроме неё все, даже те, кого мы спасли, сыграли свою роль в моей жизни. И это что-то, говорит, потому что у меня не очень бурная жизнь.

— Шарлотта, — говорит Смит, и его покровительственный тон заставляет меня сжать кулаки. — Ты посещаешь крошечную среднюю школу. Конечно, вы все знаете друг друга.

— Не такая уж она и маленькая, — говорю я, защищаясь.

— У меня нет времени на сумасшедшие теории, — говорит Смит, и я слышу нервозность в его голосе. Моя роль закончена; он все ещё решает, должен ли он сыграть свою. — Мы просто должны подождать и посмотреть, — наконец говорит он.

— Да. Я оглядываюсь на часы и вижу, что прошло всего три минуты. — Это будет долгая ночь наблюдения за часами, — говорю я больше себе, чем ему.

— Думаю, мы поговорим завтра.

— Хорошо, — говорю я, распинывая ногами беспорядок постели, которую я полностью перевернула, пересматривая видение. — И Смит, — добавляю я перед тем, как повесить трубку. — Сегодня вечером холодно.

Я ожидаю несколько часов, борясь с желанием пойти на вокзал и посмотреть, но даже если я смогу выйти из дома, не заметив никого, я напугана, что любое небольшое изменение может стереть то, что я сделала.

Я быстро обдумываю попытку проникнуть в комнату Сиерры, но её уже нет в течение часа, я не могу так рисковать. Меня убивает, что книга в десяти футах и полностью недоступна. Но сейчас это не может помочь Кларе.

Кроме того, есть приличный шанс, что они поймают убийцу сегодня вечером, и тогда у меня не будет причин так торопиться. Я смогу подождать, пока она снова не оставит дверь открытой.

Наконец я иду и сажусь в мамином кабинете. Она отстает от графика из-за всей драмы, поэтому она просто улыбается и продолжает работать.

Мы с полчаса переписываемся с Линденом, но это намного хуже, по сравнению с тем временем, что я провожу с ним лично, и, когда я, наконец, говорю ему спокойной ночи, и не чувствую успокоения.

Я думаю о Кларе. И Эдди, и Джессе, и Мэтью, и Николь. Меня не волнует, что говорит Смит; мне кажется странным, что все люди из моей жизни. Бетани ломает систему…. Но с тех пор? Это странно. Кто бы знал меня достаточно хорошо, чтобы знать людей, которые что-то значат, или что-то значили для меня? Я почти забыла о половине из них. Но кто-то вспомнил. Насколько сумасшедшая теория — или это правда?

В восемь тридцать я знаю, что нападение закончилось, и я всё время смотрю на маму, пока она смотрит телевизор, ожидая, когда выйдет новость и что-нибудь сообщат. Я имею в виду, если бы я спасла Клару, это было бы потому, что приехали полицейские. И они сообщили об этом, верно? Когда входная дверь открывается, я на грани, что почти визжу, но это просто Сиерра.

Я смотрю на неё и ненавижу это, что я отмечаю время и понимаю, что Сиерра легко могла быть на вокзале. — Где ты была? — спрашиваю я, прежде чем я смогу остановить себя. Я просто хочу услышать её ответ. Это всё. На самом деле я её не подозреваю.

Нет.

— На улице, — сказала она, не уточняя. — Говорю тебе, — говорит она, выскальзывая из пальто, — сегодня холодно.

Точно такие же слова я сказала Смиту.

Совпадение? Как такое может быть? Если я действительно не думаю, что она… что? Шпионит за мной?

И все же я задаюсь вопросом.

Ненавижу, что Смит посеял зерно сомнения, но он прав в одном: кажется, что есть другой вовлечённый Оракул, который принуждает жертв идти навстречу убийце.

И разве я не спрашивала себя, кто может знать меня достаточно хорошо, чтобы знать, кто был вовлечён в моё прошлое?

Новость наконец-то появляется примерно через час. Я смотрю со странной смесью ожидания и разочарования, когда слышу, что убийца ушёл, но лишь после долгой погони, в течение которой он уронил свою биту. Федеральный представитель говорит о следовых доказательствах с места преступления и о тестировании ДНК и тому подобных вещах.

Где был Смит? Может быть, в конце концов он не пошёл. Может быть, я была слишком убедительна во время нашего телефонного разговора, и он передумал.

Но это не та часть, на которой я больше всего сосредоточена. Состояние Клары критическое. Судя по словам доктора, я лишь частично понимаю это, я подозреваю, что убийца сделал ещё один удачный удар по голове после того, как я «ушла». Сейчас она находится в хирургии, и мне не нравится тон, которым говорит пресс-секретарь в больнице, когда её расспрашивали о шансах на выживание. Он говорит, что «ещё слишком рано делать предположения».

Её родителей, конечно, нет — они с Кларой в больнице, но всё прошло именно так, как я думала. Её отец ответил на звонок, услышал крик и позвонил полицейским. Они смогли отследить телефон Клары, потому что он всё ещё был на связи и прибыли сразу после того, как я потеряла сознание.

Десять секунд опоздания.

Они проигрывают слова её отца, повторяющего снова и снова, что он понятия не имел, почему его дочь покинула дом. Что он был дома, только наверху, и не слышал, чтобы она вышла за дверь.

На экране вспыхивает ещё один сюжет про родителей Клары, всхлипывающих и поддерживающих друг друга, и мой желудок болен виной.

Я могла бы спасти её. Даже если я не могла остановить её от выхода из дома, я могла бы замедлить её настолько, что бы она не попала в тоннель.

Я поступила правильно? Или я сделала всё хуже?

Если бы убийца был пойман, я бы успокоила себя старой поговоркой «цель оправдывает средства». Но в этом случае, так ли это? Достаточно ли доказательств, оставшихся от убийцы?

А что, если она умрет?

Меня пробивает дрожь, вспоминая, как те удары падают на меня. Клара взяла их больше, чем я. Сколько времени мне потребовалось бы, чтобы восстановиться, если бы пострадало моё физическое тело? Даже если она проснётся, у неё останется память об этом кошмарном случае, что будет преследовать её всю оставшуюся жизнь.

Я не смотрю телевизор, потому что репортёр рассказывает всё заново. Всё было намного проще, когда мы со Смитом придумали план. Я подумала, что Клара отделается, ну, сломанной костью или двумя. Что что её будут восхвалять как героя, даже больше, чем Николь. Это бы стоило того.

Но сейчас? Я думала, что худшим сценарием является смерть. Может быть это не так….

Впервые после того, как всё это началось, я сомневаюсь, в том, что мы сделали со Смитом. Интересно, как сильно мы всё испортили. Я думала, что это моя цель — моя судьба.

Может быть, это просто моё падение.

Глава 23

Я в своем доме как в тюрьме.

Даже когда мама разрешает мне пойти в магазин вместе с ней — средь бела дня, конечно, для несовершеннолетних теперь комендантский час в городе. Я должна быть всегда у неё на виду. Везде, куда ни глянь, видишь полицейских. Прислали резерв из окрестных городов, и я уверена, что каждый офицер надеется, что он именно он поймает убийцу. Не просто из тщеславия, а потому, что все действительно хотят закончить этот кошмар.

И вот что это: кошмар наяву.

Без Линдена.

Мы много переписываемся, но раньше я не писала тонны сообщений, и я просто не очень хорошо умею это делать. Я не понимаю сокращения, и Линден проводит половину наших разговоров, объясняя их. Мы разговариваем. Обычно один раз в день, и это лучше…. но это не одно и то же. Я хочу чувствовать его руки, кожу. Чтобы увидеть его легкую улыбку, которая заставляет все мои заботы исчезнуть. Странно скучать по кому-то, кто живёт всего в нескольких милях от тебя, кто хочет прийти и увидеть тебя так же сильно, как ты хочешь пойти и увидеть его.

Это мой третий день без видений. Ещё до того, как всё это началось, это считалось длительным перерывом. Смит говорит, что это потому, что убийца должен быть осторожным. Не только из-за дополнительных нарядов полицейских, но и потому, что у федералов теперь есть доказательства.

Я не знаю, почему это мешает мне видеть обычные предсказания. Отсутствие видений немного дезориентирует перед лицом всего остального.

— Может быть, он просто покинет город, — предложила я вчера, когда Смит позвонил чтобы проведать меня.

— Сомневаюсь, — сказал Смит. — Он воспринимает это как вызов.

Основываясь на ДНК с биты, которая соответствует двум крошечным прядям волос с пальто Клары, полицейские подтвердили, что убийца — мужчина. Я вздохнула с облегчением, когда это открылось, и хотела бросить в лицо смешные намёки Смита на Сиерру.

Но пустой взгляд на лице Клары, когда она встала и покинула дом, всё ещё преследует меня. Потому что это выглядело так же, как лицо Джесса, когда я подтолкнула его обратно домой и лицо Николь, когда она ушла к своей подруге. Просто потому, что женщина держит оружие, не означает, что она не может быть сообщником.

Ужасно, что приходится обдумывать это, но это правда.

Это не может быть Сиерра. Я отказываюсь верить, что это Сиерра, но как-то в этом должен быть задействован Оракул.

С того вечера Сиерра не покидала дом. Поэтому нет возможности попытаться взглянуть на книгу. В течение последних трёх ночей мне удалось попасть в сверхъестественную область, но мне тяжело сосредоточиться, когда я глубоко сплю, поэтому я только преследовала изображения Линдена, а иногда и следила за другими людьми. Это больше похоже на комбинацию мыльных опер и «Выберите Свое Собственное Приключение», чем сверхъестественная область. Я всегда стараюсь взглянуть на убийцу, но, как и в первый раз, его лицо ускользает от меня, как будто у него есть собственный разум.

Дверь всё ещё там. Я ещё не пыталась дотянуться до неё. Когда я крепко сплю, у меня, похоже, не хватает концентрации, чтобы сосредоточиться на одной задаче. Но, по крайней мере, я всегда могу добраться к области, сплю ли я глубоким или поверхностным сном. Это своего рода улучшение.

Может быть, я буду исследовать дверь сегодня вечером. Меня это беспокоит. Похоже, что что-то не так. Но что, черт побери, я знаю? Я просмотрела обрывки текста, которые у меня есть, но упоминаний о двери там не было.

Я потерялась в своих мыслях, прижимаясь ближе к маме в проходе с ингредиентами для выпечки и подталкивая тележку, когда слышу своё имя.

— Шарлотта, стой!

Я буквально сбита с ног, когда Линден стиснул меня в сильных объятиях. Я обнимаю его. Я так рада видеть его. Лицом к лицу. Хватаясь за него. Услышать его жизнь, сильное сердцебиение.

— Я так скучал по тебе, — шепчет он мне на ухо, сжимая меня до боли, и мне всё равно. Мне так хорошо спрятаться от всего объятьях Линдена хоть на несколько секунд.

Я слышу, как мама прочистила горло, но я пока не могу отпустить Линдена. Он олицетворяет собой более чем просто мягкие поцелуи и прикосновения кожи, от которых по телу бежит электричество. Он — воплощение всего, чего у нет в моей жизни. И надежда, что когда-нибудь она снова станет нормальной.

Наконец-то я позволила Линдену отпустить меня. Я дарю ему сияющую улыбку.

— Я так счастлива видеть тебя.

— Я тоже, — шепчет он и сжимает мою руку.

— Линден, это моя мама, — говорю я, делая жест в её сторону. — Она в основном отвечает за булочки с корицей.

В другой жизни.

— Миссис Вестинг, — говорит Линден со сдержанной формальностью, и я с облегчением заметила, что он не говорит с ней громко или не слащавых жестов, как например наклониться и встать на одном уровне с ней, как вы могли бы сделать это с маленьким ребёнком. Мама ненавидит это. Он просто протягивает руку. Ещё больше причин его обожать.

— Приятно, наконец, встретиться с тобой, Линден, — говорит она, и улыбка, скользящая по её губам, говорит мне, что она одобряет личность, которой стал Линден. Гораздо более привлекательный, чем двенадцатилетний ребёнок, на которого я обычно указывала во время школьных музыкальных программ, когда мы были в средней школе.

— Я знаю, что это неожиданно, — говорит Линден, всё ещё обращаясь к моей маме, — но мои родители наняли для меня личного охранника, — он делает паузу, чтобы почесать затылок, как будто он смущён, а затем указывает на парня в невзрачной синей униформе. Я стараюсь задушить смех, потому что, действительно, это не смешно, но я понимаю, почему он смущён. — И я подумал, не возражаете ли вы, если я… Ну, если я напрошусь к вам в гости. В любом случае, я собирался сегодня чуть позже списаться, — продолжает он, — но столкнувшись с вами…Его лицо озаряется широкой улыбкой, и он обнимает меня за плечи. — Это больше, чем повезло.

— Это было бы здорово, — говорит моя мама. — Надеюсь, ты понимаешь, почему я не могу позволить Шарлотте пойти к тебе домой.

Он кивает.

— Я понимаю. И всё в порядке. Затем он дарит мне такой пылающий взгляд, что если бы это было возможно я бы буквально растаяла в лужицу, прямо там, посреди продуктового магазина. — Кроме того, — говорит он, разрывая наш взгляд, чтобы снова посмотреть на маму, — охранник отвезёт меня к вашему дому, а затем останется на всё время, поэтому и вы, и Шарлотта тоже будете в безопасности.

— Беспроигрышный вариант — радостно говорит моя мама, но с намеком на грусть, которая, как я знаю, приходит когда происходят такие вещи.

— Может быть, завтра? — говорит он. — Я знаю отличное итальянское местечко, и я могу заказать еду навынос. Он снова взглянул на меня, подняв одну бровь. — А потом фильм?

— Звучит прекрасно, — говорю я, чувствуя себя лучше, чем с тех пор, как была атака на Клару. Мы уточняем всё ещё несколько раз, и Линден говорит, что он оставит нас делать покупки. Он колеблется в течение секунды, и его глаза бросаются к моей маме, но прежде чем уйти, он дарит мне быстрый поцелуй в губы перед всеми.

Я трепещу.

Совершенно не стесняясь, я поворачиваюсь и наблюдаю, как он проходит весь путь по проходу, пока он не исчезает с поля зрения забирая за собой солнечный свет.

— Ну, Шарлотта, — говорит моя мама, и я поворачиваюсь к ней, почти забыв в этот момент, что она тут. Она легонько стукает меня по руке. «— Ты держалась молодцом», — сказала она с хитрой усмешкой.

В ту ночь я добираюсь до двери.

Я вижу её, как только оказываюсь на отражающем полу. Я начинаю бежать, но, кажется, она удаляется от меня ещё быстрее, когда я ускоряюсь.

Поэтому я останавливаюсь и решаю идти, сохраняя темп. Я понимаю, это изменилось, когда я приближаюсь к тому же нечетному варианту «два шага вперёд-один-шаг-назад». Когда я впервые увидела её, это была грубая но крепкая дверь, сделанная из длинных толстых бревен тяжелого дерева. В последнее время в неё появились окошки. Две ночи назад одно, а вчера вечером было уже два. Теперь в двери четыре длинных тонких стекла, которые покрывают почти всю поверхность.

Оказавшись в трёх футах от неё, я наклоняюсь вперёд и хватаюсь за дверную ручку.

Только чтобы открыть отодвинулась и расстояние увеличилось.

Поэтому я приближаюсь, и оказываюсь так близко, что почти не могу не прикоснуться к ней. Я не прекращаю идти, но я поднимаю руку и медленно провожу ею по дверной ручке. Только когда мои пальцы находятся вокруг ручки, я, наконец, позволяю руке сомкнуться в кулак.

И дверь останавливается, как будто привязана к реальности при контакте с моей рукой.

Одно я знаю точно; я не отпущу.

Я поворачиваю ручку, и она заперта. Я должна была догадаться.

Но эти окошки. Я приближаюсь к двери и смотрю сквозь стёкла с фаской.

С другой стороны — такая же куполообразная комната, но бесконечно меньше моей. Не говоря о том, что она тёмная. На потолке есть несколько сцен, но я не могу понять с детали. Странная энергия пульсирует прямо у двери — почти как вибрации от громкой музыки — и я понятия не имею, что это значит.

Я вижу движение за слегка рельефным стеклом.

Кто-то там есть? Кто-то ещё в моей сверхъестественной области? Это не имеет смысла. Но кто-то запер дверь. Я стучу по шероховатой поверхности двери, и движение отдаляется, и я больше не вижу его.

— Эй! — кричу я. Это мой мир; по крайней мере, я должна командовать остальными.

В попытке заставить кого бы то ни было вернуться, я поднимаю обе руки и стучу ещё громче, но как только моя кожа теряет контакт с дверной ручкой, дверь ускользает.

— Чёрт возьми! — кричу я. Я стою, глядя на дверь, задаваясь вопросом, могу ли я достичь её за более короткое время, если начну движение прямо сейчас.

Но прежде чем я успеваю принять решение, купол вокруг меня темнеет. Не темнеет — тускнеет. Достаточно, чтобы заметить это. Один светящийся квадрат там выше, и с моей стороны он не фокусируется без моих усилий, он скатывается вниз по сферической стене и приближается, пока не оказывается прямо передо мной, приглашая меня войти.

— Линден, — вздыхаю я и вхожу в сцену, забывая о двери.

Думаю, это завтрашний день. Линден идёт ко мне, на его лице улыбка, в его руках картонные коробки и кружевные снежинки в волосах. Когда моя мама подъезжает и предлагает что-то взять, я вижу, как моя рука скользит в его и как переплетаются наши пальцы. Я смотрю на эти пальцы, желая, желая жить в этой сцене, а не просто наблюдать за ней. Желая и надеясь так сильно, что я начинаю ощущать тепло на своей ладони.

И затем я смотрю в глаза Линдена, когда он сжимает мою руку.

Он направляется в кухню, оставляя меня стоять на холодном воздухе, задувающем снежинки в фойе.

Я в сцене. Проживая собственную роль. Я нерешительно поднимаю руку, чтобы закрыть дверь и немного удивлена, когда она движется. У меня на лице появляется улыбка. Единственное, лучше, чем идеальное свидание, — это прожить его дважды. Без лишней мысли я полностью погружаюсь в сцену, отчаянно наслаждаясь собой на этот раз.

Я с трудом могу поверить, что это не реально, поскольку я чувствую вкус соуса Альфредо во рту, откусываю хрустящую корочку хлеба, и чувствую горьковатый оттенок эспрессо в тирамису. Нет ничего, что могло бы показаться ненастоящим, так как еда заканчивается и начинается фильм. Не то, чтобы Линден или я смотрели большую часть фильма. Это прелести выдуманного мира. Я чувствую, что сцена тонко подстраивается под мои желания.

Конечно, я выбираю вариант с многочисленными поцелуями. Чему это может навредить? Я знаю, что завтра, когда мы будем у меня дома, на моём диване, когда мама в соседней комнате, я не буду достаточно смелой, чтобы делать всё, что делала в моём сне, но сегодня я наслаждаюсь этим.

— Это мои родители, — говорит Линден, когда его телефон принимает смс. — Время, когда мистер Телохранитель должен доставить меня домой. Он притягивает меня и прикасается губами к моей шее. — Я предпочел бы остаться здесь. Он снова целует меня, долго и томительно, прежде чем встать и поднять меня на ноги.

— Я провожу тебя к машине, — говорю я, потягиваясь.

— Нет, — так быстро говорит Линден, что меня это пугает. — Парень подойдёт к двери, — говорит он.

Я сразу становлюсь серьезной.

— Ты боишься? — спрашиваю я, зная, что у меня никогда не будет достаточно смелости чтобы спрашивать что-то такое личное в реальной жизни.

Он спокоен ещё мгновенье, и я вижу, как мышцы на его лице напрягаются. От этого он выглядит младше.

— За тебя? Да.

— А за себя? — нажимаю я.

— Иногда, — говорит он. Он поворачивается и пробегает кончиками пальцев по сторонам моего лица. — Но я готов рискнуть и большим, чтобы увидеть тебя. Он выпрямляется и открывает дверь, уходя от меня без поцелуя. Но его признание кажется настолько интимным, и малая частичка меня скорбит о том, что это всё не реально.

Когда двери за ним закрываются, мои глаза открываются и солнечный свет проникает в мою спальню через полуоткрытые жалюзи, и я от расстройства вздыхаю.

Глава 24

Реальная жизнь бьёт меня в лицо, как только я покидаю свою спальню. Дверь Сиерры закрыта, но мама работает в кабинете с включенным маленьким телевизором. Новости о Кларе. Прошло уже четыре дня, и врачи всё ещё не могут дать утвердительный ответ о том, будет ли она жить завтра, а тем более в ближайшие пятьдесят лет.

Её родители смогли выйти из её палаты и сделать краткие заявления, и каждый телевизионный канал просто воспроизводит сюжеты снова и снова. Поблагодарив людей за их поддержку, призывая найти чудовище, которое сделало это с их дочерью.

Неужели я это чудовище, по крайней мере частично?

Я пыталась защитить её настолько, насколько возможно, но я знаю, что могла бы сделать больше.

Но тогда, какова была бы цена этого? Еще одно убийство, которого бы я не увидела, как Эдди? И что, если бы я полностью проигнорировала видение? Клара была бы мертва. Но я ненавижу, что я приняла это решение за неё.

Я не уверена, что смогу пережить еще один день, взаперти в доме, и телевизор постоянно напоминает мне о том, что я сделала. Какая польза от власти над будущем, когда трагедия уже в прошлом? Мне бы хотелось просто вернуться в постель и просто спать целый день, но даже я не могу спать так много.

Мне удается провести несколько часы, играя в новую игру «Полнолуние», в попытках перечитать любимую книгу и немного поспать. Это первый раз в жизни, когда я бы хотела, чтобы у меня было домашнее задание. Я подумываю о том, чтобы сделать упражнения из учебника по тригонометрии, чтобы занять мозг.

Наконец, пришло время приезда Линдена, и я нервничаю, надеясь, что я не испортило ничего, уже прожив версию того, что могло бы произойти сегодня. Я продолжаю вести себя глупо — реальная жизнь всегда лучше, чем сны; это как книги и фильмы. Но даже в этом случае я выбираю другую одежду, а не ту, что была на мне в сверхъестественной области прошлой ночью.

Просто чтобы доказать, что я могу.

Странное чувство дежа вю не беспокоит меня, когда Линден входит с такой же едой, которую он принёс прошлой ночью, и особенно не тогда, когда она такая же вкусная и в реальной жизни. Тётя присоединяется к нам, и я представляю их.

Это тоже изменение. Прошлой ночью нас было только трое. Я стараюсь не видеть в этом никакого смысла, но я не могу не задаться вопросом, наблюдает ли она за мной.

Или она каким-то образом наблюдала за мной прошлой ночью.

Я не знаю, как это возможно. Но я начинаю сомневаться в каждой мелочи.

Сиерра тихо сидит в конце стола, а Линден создает веселую атмосферу, рассказывая новые анекдоты и истории, которые мы ещё не слышали. Я никогда раньше не считала, что жизнь трёх одиноких людей, живущих вместе, может быть немного, ну, скучной, но после света и энергии, которые Линден принёс сегодня за наш стол; интересно, что потребуется сделать чтобы не чувствовать такую пустоту в доме.

Как только с едой покончено, Сиерра бормочет извинения и быстро улыбается. С выразительным взглядом в мою сторону она заявляет, что уйдет в свой кабинет вместо того, чтобы смотреть вместе с нами фильм. Есть вероятность, что действительность сегодняшнего вечера приблизится к вчерашнему сну.

Приблизится. Конечно, я не такая смелая, как прошлой ночью у себя в голове.

Мы просматриваем мою коллекцию DVD, обсуждая достоинства этого фильма или иного, но взгляды, которые мы бросаем, заставляют меня быть уверенной, что ни один из нас не собирается смотреть то, что мы выбираем. Мы останавливаемся на «Принцесса-невеста» — ничего схожего с классикой — и мы очень заняты тем, что не смотрим фильм.

— Я так скучал по тебе, — говорит Линден, кончик его носа движется по краю мочки моего уха и посылает дрожь удовольствия по моему позвоночнику. — Ты, должно быть, сходишь с ума запертая здесь весь день, каждый день.

— Практически, — шепчу я так спокойно, как могу. Вероятно, в сотый раз я удивляюсь, как странно, как самые лучшие и худшие вещи, которые когда-либо случались в моей жизни, происходят одновременно.

Но сегодня я отталкиваю всё остальное и просто позволяю себе быть с Линденом. Любить ощущения его рук, когда они исследуют моё тело и шёпот его губ на моей коже, в моих волосах и, конечно же, на моих губах. Несмотря на сверхъестественную жизнь, которой я живу, и изоляцию, которая, я знаю, ждёт меня в будущем, этот опыт настолько свежий и новый, что я чувствую себя маленьким ребёнком.

Фильм почти закончился, и мои нервы полностью, хотя и приятно, истощены, звонок мобильного нарушает тишину. Линден вытаскивает телефон, и экран освещает его лицо в темноте.

— Это родители, — говорит Линден. — Время, когда Мистер Телохранитель должен привезти меня домой. Тревожные колокола начинают звучать очень тихо в затылке, когда он прижимает губы к моей шее. — Я предпочел бы остаться здесь. Его губы находят мои, но я едва могу ответить, когда он меня целует. Я имею в виду, что я знала, что сцена, в которой я была прошлой ночью, была возможным будущим, и сегодня это было довольно близко. Но диалог, точный до слова, немного обескураживает.

Я про себя смеюсь от своей паранойи. Это не должно быть так. Это была просто мечта, и я не должна играть свою роль. Поэтому я стараюсь не говорить, держа язык за зубами, но слова всё равно выходят в любом случае.

— Я провожу тебя к машине.

Подождите. Нет. Это неправильно. У меня должен быть выбор.

— Нет, — говорит Линден, как вчера вечером. — Парень придёт к двери. Я не хочу, чтобы ты подвергалась опасности даже на секунду.

Я смотрю ему в лицо и снова, я сражаюсь, чтобы держать свой рот закрытым. Мне не нужно его спрашивать. Мне не нужно.

— Ты боишься?

Что не так со мной?

Он смущается. Выражение его лица заставляет меня плакать.

— За тебя? Да.

Откуда берутся эти слова? Являются ли они его, и я просто слышала их раньше времени прошлой ночью, или я это сделала?

— А за себя?

— Иногда, — говорит он. И прежде чем пальцы коснутся моего лица, я уже знакома с этим чувством. — Но я готов рискнуть и большим, чтобы увидеть тебя.

Я стою в дверном проёме и наблюдаю, как охранник сопровождает его к машине. Он останавливается, прежде чем сесть на своё место, и я знаю, что он ждёт, когда я закрою входную дверь. Он не уедет, пока я этого не сделаю.

Вчера вечером я сделала все эти выборы. Я решила, каким путём следовать. Так это мой выбор, когда я отступаю и закрываю дверь, или я диктовала своё будущее в своих снах прошлой ночью?

Сценарий был другим. Я не была третьим лицом, как все остальные. Я играла с куполом. Это что-то меняет?

И то, как я попала на ту сцену, в первую очередь — как она скатилась вниз, без моего желания. Это я сделала? Кто-то ещё это сделал?

И если это только из-за меня, то всё, что сказал Линден, и сделал сегодня — ложь?

Я шатаюсь по коридору, почти забывая, что моя мама всё ещё бодрствует. Она с улыбкой поворачивает свой стул.

— Итак? — спрашивает она.

Я должна улыбнуться ей. Я должна поднять уголки губ, хотя я чувствую, что мир рушится на куски в моих руках.

— Я думаю, что люблю его, — говорю я, потрясенная собой, когда звучат слова. Хотела бы я вернуть их обратно. Что, черт возьми, подумает мама? Даже несмотря на то, что ей известно о моём «увлечении», она на самом деле не понимает годы суеты, желания, понимания, что у меня его никогда не будет. Только для того, чтобы в конце концов получить его.

И я не знаю, по-настоящему ли это.

Я говорю себе, что это Рождественская вечеринка. Это было до того, как я придумала это в своём втором взгляде. Я не могла бы это сделать.

Мама просто улыбается моему заявлению и говорит:

— Ты шутишь? Я сама почти влюбилась в него.

Я смеюсь, но внутри хочу плакать, особенно когда она берёт меня за руку и сжимает её.

— Пришло время, чтобы в твоей жизни кто-то появился. И видит Бог, что нам всем сейчас пригодилось бы немного счастья.

Это может быть правдой, но некоторые заслуживают этого больше, чем остальные.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, когда мама добавляет:

— Врачи говорят, что состояние Клары стабилизировалось, но, если она не придёт в себя в ближайшее время, она, вероятно, уже не проснётся.

Я выхожу из её кабинета, медленно и тихо, на случай, если она услышит меня и решит сказать что-то ещё. Сегодня я не могу справиться.

В своей спальне я натягиваю растягивающиеся штаны для йоги и старую, выцветшую футболку и подбираюсь под одеяло. Когда я проснулась сегодня утром, я не очень-то думала о том, что я фактически оказалась в сцене с Линденом, находясь в сверхъестественной области. Это имело значение? Я диктовала своё будущее, потому что я оказалась в сцене? Или я просто проживала тот момент, который всё равно случится?

Но это было настолько правильно! Конечно, я могла быть в другой одежде, и Линден сказал нам заранее, что он принесёт итальянскую еду. И были и другие различия. В частности, Сиерра присоединилась к нам.

Но этот разговор. Это было не только слово в слово, я чувствовала, что не могу не произнести эти слова. Это было похоже на странное принуждение. Так Смит всегда описывал то, что мы делаем в моих видениях.

Был Оракул, использующий свои силы на мне.

Но это был кто-то другой, или это была только я?

В моем сознании появилась крошечная идея. Если я смогу поставить себя в сценарий сна и воплотить его в жизнь, разве я не должна ставить себя в реальное видение? Которое точно произойдет?

Я не думаю, что могу просто создать сценарий в сверхъестественной области, в котором я раскрываю убийцу — даже купол содержит только возможные варианты развития будущего. Я не думаю, что я могу придумать будущее из ничего. Но если у меня будет видение следующего убийства и займу место жертвы в нём, я смогу поменять будущее по своей воле. Разве я не смогу?

Я достаю кулон с камнем из-под кровати и надеваю его на шею, сжимая его в кулаке. Мне нужно потренироваться занимать место в видениях во сне. Потому что, если я смогу это сделать, то конечно я смогу и занять место в предсказании. И это ключевой момент моего плана.

Плана, который будет работать, только если я смогу сделать две вещи, которые, я думаю, могу, — две вещи, на которые, как сказал Смит, я не способна: воздействовать на физический мир во время предсказания и менять будущее, когда мне снится сверхъестественная область.

Что вызывает вопрос — действительно ли Смит не знал, или он всё время лгал?

Глава 25

На следующее утро я проснулась ото сна без сновидений.

Нет, это неправильно, сонно думаю я, пытаясь стряхнуть паутину со своих мыслей. Я должна была войти в свой второй взгляд прошлой ночью; на мне было ожерелье. Мне нужно было практиковаться!

Мои руки поднимаются к подвеске — возможно, она упала. Но нет, она всё ещё там. Вокруг моей шеи. Почему она мокрая? Я смотрю вниз, и крик вырывается из моего горла.

Я покрыта кровью. Столько крови, что это не яркий алый, а глубокий бордовый цвет. Лужа крови у меня на коленях, впитывается в кровать и распространяется по простыне. Я борюсь за глоток воздуха, когда моя ладонь задевает что-то холодное, и мои руки смыкаются вокруг рукоятки ножа.

Лезвие покрыто кровью, которая уже высохла кривыми ручейками. Отбрасывая нож от себя, я падаю с кровати на пол, и моя правая рука оставляет прекрасный красный отпечаток ладони на бежевом ковре.

— Шарлотта! Ты в порядке? — Я слышу голос моей мамы вниз по коридору и бегущие шаги Сиерры.

Я вскакиваю на ноги и делаю выпад к двери, надеясь запереть её, прежде чем они смогут добраться до меня, но мои ноги запутаны в постельном белье, и даже когда я встаю, то спотыкаюсь и растягиваюсь на полу, ещё больше размазывая кровь. Дверь распахивается, едва не задевая мою голову, и мама с Сиеррой смотрят на меня с широко раскрытыми глазами.

— Я могу это объяснить! — взревела я, хотя я знаю, что не могу.

Они просто смотрят на меня. В комнате. Пока мама наконец не спрашивает:

— Ты упала с кровати? — с намёком на смех в голосе.

Я всё ещё смущена, в замешательстве с широким раскрытыми глазами, а потом я смотрю на себя.

Кровь исчезла.

Я оглядываюсь назад, постель разбросана по всему полу. Чистая. Что сейчас произошло? Я знаю, что видела. Я почувствовала нож. Это был не сон — это не было видением. Что, чёрт возьми, происходит?

— Да, вроде как, — задыхаясь выдавила я из себя. Эмоциональные американские горки наконец-то берут надо мной верх, и слезы облегчения потекли по моему лицу. Маниакальное хихиканье хочет выбежать из горла, но я знаю, что нужно сдержаться. — Плохой сон, — я останавливаюсь на этой версии.

— Ох, Шарлотта, — тихо сказала мама. — Конечно, у тебя плохие сны. — Она наклоняется и поднимает меня на колени и обнимает меня. Она долго обнимает меня, когда я пытаюсь остановить икоту, плач, и притворяюсь, что я расстроена из-за того, о чем она думает.

Я поднимаю глаза, а Сиерра всё ещё там. Я чуть вздрогнула под её пристальным взглядом.

— Шарлотта? — говорит мама нерешительным голосом, и всё моё тело мгновенно бросает в холод. — Я знаю, что ты уже расстроена, но я должна сказать тебе, прежде чем ты это увидишь; произошло ещё одно убийство. Мальчик. Они сказали, что он подросток, но его имя не было названо. Я просто…Я думаю, что после такого кошмара, наверное, лучше всего услышать это от меня, а не из новостей. Или даже от Линдена.

— Линден! — кричу я.

— Я взяла на себя смелость позвонить его матери. Это был не он.

Я не могу двигаться. Не могу дышать.

— Когда? — я задыхаюсь.

— Они думают посреди ночи. Никто не знает, почему он вышел.

— Как он умер? Больше всего меня пугает этот вопрос, чем все то, что произошло со мной до сих пор, но я должна спросить.

— Что ты имеешь в виду, как?

— Что…. Что использовал убийца? Какое оружие?

Мама гладит мои волосы.

— Милая, я не хочу, чтобы ты так расстраивалась. Может быть, нам нужно просто отключить новости на день и…

— Нож, — перебивает моя тётя.

— Сиерра! — ругается моя мама.

— Она задала вопрос; она заслуживает получить ответ, — ровно говорит тётя.

Молчание мамы, а также тяжесть её пальцев на моей спине говорят мне, что она не согласна, но слишком поздно возвращать слова.

Я онемела. Нож. Что происходит? Это другое видение? Или настоящее срастается со вторым взглядом? Может, я зашла слишком далеко. Может быть, я испортила свои способности…. и они… неисправны?

Я оглядываюсь назад на тётю и маму, двух женщин, которые составляют большую часть моего мира, и чувствуют себя очень одинокими. Рассеянный утренний свет освещает их с мутной яркостью, и я понимаю, как ещё рано.

— Я в порядке, — говорю я. — Честно говоря, теперь, когда я успокоилась, я думаю, что хотела бы просто вернуться в постель. Я заставляю себя улыбаться, хотя я знаю, что улыбка выглядит в лучшем случае вынужденной. — Сегодня новогодняя ночь. Я не хочу заснуть до полуночи.

Я больше никогда не хочу спать.

Моя мама смотрит на меня смешно, но кивает и поворачивает кресло-коляску по коридору к кухне. Тётя не уходит. После взгляда на мою маму — её сестру, я часто забываю; что это человек, от которого она скрывала свои секреты всю свою жизнь, она говорит:

— Видение?

Я не знаю, что сказать, поэтому я киваю. Это было видение, формально. Это просто не то видение, о котором она говорит.

— Ты знала о ноже, — говорит она, и это не вопрос. — Видение победило тебя?

— Это было другое видение, — выпалила я, и мне нужно было рассказать кому-то. Нужно сказать ей — женщине, которая была моей поверенной столько, сколько я помню. — Не было никаких предупреждений, никакой темноты, я просто — видела это! — Я знаю, что она думает, что я имею в виду, что я видела убийство, а не себя в крови, но я не могу признаться в большем.

Я боюсь.

Она смотрит на меня, поджав губы. Затем её лицо смягчается, и она говорит:

— Всё, всё, становится сложнее во время кризиса. Она кладёт руку мне на плечо и сжимает. — Ты не всегда будешь побеждать, но продолжай сражаться.

— Это так сложно, — шепчу я.

— Я знаю — они тоже изматывают меня.

— Неужели? — Я не знаю, почему я удивлена; конечно, у Сиерры будут видения, похожие на мои. Оракулы всегда получают видения о наиболее значимых событиях своего сообщества. И это тоже её дом.

Но она достаточно сильна. Даже если бы я пыталась бороться с видениями, но я не могу. Они победили меня.

— Очень важно закрыть свой разум, Шарлотта. Несмотря на то, что мы не используем его, твой второй взгляд уязвим и более силён, чем ты можешь себе представить.

Мои слёзы прекратились из-за её слов, и на секунду мне интересно, продолжит ли она.

Но она просто проводит рукой по моему лбу, заправляя мне волосы за ухо.

— Будь бдительна, Шарлотта. Борись.

Затем она уходит, и я остаюсь на коленях посреди комнаты, чувствуя себя самым пустым местом в мире. Я чувствую, что слезы снова подкатывают, и на этот раз я делаю именно то, что собираюсь. Я закрываю дверь, хватаю постель с пола, натягиваю её на голову и возвращаюсь обратно в сон без сновидений.

Я долго смотрю на имя Смита, светящееся на экране моего телефона, в то время как я решаю, отвечать ли на его звонок. Мне не нравятся подозрения, которые у меня возникли. То, что он лгал мне о том, что я могу и не могу сделать в сверхъестественной области и в видениях. Кажется, он так много знает. Как он мог не знать, что я могу там сделать?

Либо он солгал, либо он не так хорошо осведомлён, как притворяется. как бы то ни было, я начинаю сомневаться в нём.

И мне не нравятся сомнения, которые он вложил мне в голову о насчет тёти.

Я бы хотела, чтобы у меня было видение о нём.

Глубоко вздохнув, я решила действовать храбро и честно. Я сдвигаю панель, чтобы ответить на звонок, и говорю:

— На самом деле я не уверена, что хочу говорить с тобой.

Тишина. Я его шокировала.

— Что ты думаешь, я сделал? — тихо спрашивает он.

— Я не уверена, — говорю я шёпотом.

— Я так устал оправдываться перед тобой, когда я только пытался помочь. Не позволяй этому чудовищу сделать тебя параноиком. Ты должна думать ясно.

— Чтобы сделать что? — шиплю я. — У меня не только не было видения последнего убийства, когда я проснулась, у меня не было воспоминаний о том, что я вообще была в сверхъестественной области. Хотя я спала с камнем. А потом… — Я замолкаю, прежде чем смогла сказать что-нибудь ещё. Я не хочу рассказывать ему о крови. О ноже. Я не хочу никому рассказывать, но в этот момент, я особенно не хочу рассказывать ему. — Смит, — говорю я вместо этого. — Он умнее нас. Мы больше не можем это делать. Мы вредим людям.

— Мы спасаем людей! — отрезает он. — Возможно, ты забыла о Джессе и Николь, но я нет. Можешь ли ты сидеть сложа руки и позволить людям умирать?

— Они всё равно умирают. Или хуже — посмотри на Клару. Мы сделали это!

— То, что случилось с Кларой ужасно; я не собираюсь врать тебе об этом. Но это никогда не остановится, если ты не поможешь.

Я не знаю, что думать. Что делать. Надежды и планы, которые у меня были прошлой ночью, прямо сейчас на миллион миль за гранью невозможного. Как я должна поймать гениального серийного убийцу, который каким-то образом может иметь Оракула на своей стороне? Я не думаю, что даже буду мечтать о том, чтобы оказаться во втором взгляде. Я не могу рисковать. Там кто-то контролирует меня. Мне нужно найти другой путь.

Это напоминает мне кое-что.

— Смит? — говорю я осторожно. Я не уверена, что хочу ему доверять, но мне больше некого спросить. — Ты когда-нибудь ходил в сверхъестественную область с Шелби, пока она спала?

— Нет. Она могла пригласить меня в её видения, только когда она просыпалась.

— Но она рассказывала тебе об этом?

— Много раз.

— Как она выглядела?

Он колеблется, затем, похоже, понимает, что это тест — он даёт, я даю.

— Бесконечная комната со стеклянным полом, — говорит он. — И бесконечный купол над головой. Огромный горизонт, держащий всё будущее в мире. Я всегда хотел туда попасть.

— Там… есть дверь.

— Что ты имеешь в виду?

— На самом краю моего купола — на полу, возможно, есть дверь.

— Ты можешь пройти туда, как в сценарии, в которые ты можешь ступить?

— Нет. Я не могу пройти через неё. Она заперта. — Я не знаю, почему я так сосредоточена на этой двери, но как в тексте о Восстановление Разрушенного Будущего, так и Смит, описывает сверхъестественную область таким же образом.

И никто из них не упоминает двери.

Что-то не совпадает, а всё, что не совпадает, это подозрительно.

Он молчал несколько секунд. — Тогда, вероятно это место, куда ты не должна идти, и твой разум говорит тебе об этом.

— У Шелби была дверь?

— Шелби никогда не видела дверь.

Я жду целую минуту, пытаясь разобраться в своих мыслях.

— Что мне теперь делать? — спрашиваю я, отчаяние превозмогает упрямство.

— Мы ждём другого видения и попробуем ещё раз. Это всё, что мы можем.

— Но что насчёт убийства прошлой ночью?

— Это в прошлом, Шарлотта, и ты — хозяйка будущего. Разочарованная, я повесила трубку, не попрощавшись.

«Хозяйка будущего», — думаю я цинично, когда смотрю на свой телефон. Что за хозяйка.

Я понимаю, что на мне всё ещё висит кулон и я благодарю вселенную, что Сиерра его не заметила. Когда я приседаю, чтобы вернуть его в тайник, моя рука прикасается к чему-то холодному. Я хватаюсь за это и откидываюсь с шипением, когда он жалит мою кожу. Я облизываю кончик порезанного пальца, встаю на колени рядом с кроватью и внимательно смотрю на этот раз.

Это нож.

Теперь он чист, но это тот же самый нож, который я отбросила от себя, когда утром проснулась вся в крови.

Что, чёрт возьми, я делала прошлой ночью?

Глава 26

Я сижу за кухонным столом, когда меня настигает следующее видение. Дом всегда был одним из самых опасных мест для меня, чтобы получать видения, потому что мама могла это заметить. Но поскольку я прекратила бороться с предсказаниями, это вдвойне рискованно, потому что Сиерра могла поймать меня. И если Сиерра знала, что я просто даю им возможность случаться, особенно сейчас, я бы чертовски дорого заплатила за это.

По крайней мере. Я мельком задаюсь вопросом, что она могла бы сделать, прежде чем я кладу голову, как будто я вымоталась, и позволяю видению овладеть мной.

Я так устала стоять в снегу в видениях; это ощущение испортилось для меня навсегда. Раньше это заставляло меня думать о катании на санках, о детях и праздниках. Теперь я только помню, как ярко-красная кровь выглядит на сверкающей белой поверхности.

Это день. Это меня смущает. Возможно, это будет нормальное видение. Но я избавляюсь от этой надежды. У этого видения есть почти то же самое невыносимое давление внутри моего черепа, к которому я почти привыкла. Это будет жестоко — это все, что я знаю наверняка.

Но в середине дня? Я смотрю на небо и ожидаю, что не может быть позже, чем примерно час или два дня. Кто убивает средь бела дня? В городе, который уже в состоянии боевой готовности?

Может быть, я опоздала. Может быть, по какой-то жестокой, садистской причине вселенная хочет, чтобы я увидела тела после того, как они уже мертвы. Показывая мне, насколько я беспомощна. Я смотрю вправо от себя, когда вижу боковым зрением как мелькает что-то чёрное. Фигура поворачивает за угол недавно почищенного тротуара.

— Смит? — шепчу я. Но всё, что я видела, это чёрное пальто. В Колдуотер есть тысячи чёрных пальто. Тем не менее, я могу поклясться…

Я бегу за ним, и я немного удивлена, когда моё видение позволяет мне, без каких-либо дополнительных усилий сделать это. Видимо, именно тут я и должна идти. Мои ноги не скользят по скользкому цементу, и я набираю темп, но когда я бросаюсь за угол, тротуар передо мной пуст.

Я медленно хожу и ничего не происходит. Никто не вышел; не слышно никаких голосов. Это похоже на современный, замёрзший город-призрак.

Но с другой стороны, разве Колдуотер стал им после четырех смертей подростков? Что ещё мы могли бы сделать?

Я продолжаю идти вперёд, просто потому, что так велит мне видение. На этот раз я снова вижу движение. Это не тот человек. Но я всё равно тороплюсь.

Мои шаги эхом звучат на голом тротуаре, и девушка в коричневом пальто поворачивается, когда я приближаюсь. И улыбается мне.

Мои шаги замедляются. Это странно. Никто в видениях никогда не замечал меня.

Кроме того раза, когда я перенесла себя в сцену с Линденом.

Но это не сверхъестественная область. Это совсем другое.

— Привет, Шарлотта. Ты тоже не можешь больше сидеть в заперти?

Харисса, из хора. Мы сидим рядом, хотя я пою альтом, и она поет вторым сопрано, потому что миссис Симкинс сказала, что мы обе достаточно сильные теноры, чтобы справиться с этим. Комплимент каждой из нас — с тех пор мы дружили.

— Я знаю, что меня здесь не должно быть, — признаётся Харисса, — но разве ты не сходишь с ума?

Я киваю.

— Совершенно, — шепчу я, имея в виду большее, нежели подразумевал ее вопрос.

— Я ускользнула. Папа в командировке, и маме позвонили с работы в последнюю минуту. Она заставила меня поклясться примерно в миллиард раз всем, от мёртвой души моего дедушки, до младенца Иисуса, что я останусь дома и никому не не открою дверь. Она поворачивается и указывает на дом через дорогу. — Я живу там, и после того, как она ушла, я не могла ничего с этим сделать, — она пожала плечами.

Она глубоко вздыхает и широко разводит руки.

— Это стоило того. Кроме того, — говорит она после того, как заталкивает руки в карманы и снова начинает идти, — кто попытается убить в открытую посреди дня?

— Я, — говорю я из-за плеча. Я хватаю её за волосы и поворачиваю назад, обнажая горло. Она так потрясена, что не издаёт ни звука, пока я не приставила нож к её шее, а потом уже слишком поздно.

Она жива ещё секунду или две, когда я бросаю ее в снег и кровь потоком льется из её груди, и она смотрит на меня глазами, которые спрашивают так ясно:

— Почему?

Я вырываюсь из видения, и я так тяжело дышу. Я чувствую, что пробежала мили и мили, с того момента, как положила голову на стол пару минут назад. Перед глазами всё еще чернота, и мне так холодно, будто я действительно гуляла по снегу. Я дрожу; всё мое тело замерзло.

У моей руки, кажется, есть своя память, так как она ощущает давление ножа, что мне кажется, будто я держу его. Я моргаю, и солнечный свет, наконец, вторгается в моё зрение.

Я вскрикиваю и отпрыгиваю назад.

Я на улице. В носках и легкой толстовке.

И нож в моих руках.

Я мгновенно спрятала его под толстовку. Моя голова крутится вокруг, осматриваясь, кто может видеть меня; всех, кто мог быть свидетелем….того, что бы ни случилось.

— Нет, — прошептала я. — Это невозможно. Этого не происходит!

Но почти каждое видение, которое когда-либо у меня было, сбылось.

И почему, чёрт возьми, я нахожусь снаружи? Хуже того, как я смогу вернуться без мамы или Сиерры?

Задняя дверь. Она ближе всего к кухне и дальше от кабинета мамы. Это мой лучший вариант, пока мама не решила снова разозлиться и не начала готовить от злости. Я потихоньку подбегаю к задним воротам и позволяю себе пройти. Я вскакиваю и закрываю за собой дверь, и я слышу, как мама пробирается по коридору. Моя чаша с чили всё ещё стоит на столе, и я скольжу по линолеуму к столу и сажусь в кресло, когда она появляется из-за угла.

— Ты еще не закончила? — Она спрашивает, как я засунула в рот огромную холодную ложку, поэтому мне не приходится говорить. Но на самом деле ей не кажется, что все это интересно, когда она читает распечатку электронной почты, разворачивая рогалик. После того, как он подрумянился, что мне казалось будет длиться вечность, она медленно выходит из кухни и возвращается в свой кабинет, не обращая на меня внимания.

Как только она исчезает из вида, я выбрасываю свой в мусор и спешу в свою комнату. Я включаю свою грелку и заворачиваю в неё ноги, прежде чем вытащить нож из-под толстовки.

— Никто ещё не умер, — шепчу я, глядя на острый, блестящий клинок. Но как Оракулу, мне трудно даже подумать, что будущее, которое я только что видела, не сбудется. Я имею в виду, это не совсем так, но это то, куда направляется будущее. Я уже на пути к убийству.

Итак, какая из сторон сильнее? Оракул или человек? И сколько пройдёт времени, пока я не узнаю?

Так или иначе, кто-то контролирует мои способности, и пока я не выясню, кто и как, я не могу их использовать.

Что ещё я должна сделать? В моём видении не было никаких указаний, когда я должна убить Хариссу. Но она говорила о том, что её заперли, что означает, что убийца всё ещё на свободе.

Возможно, это мой ответ. Если я смогу найти убийцу перед предназначенной судьбой смертью Хариссы, я могу изменить судьбу и остановить всё. Измените всё.

Совершенно напуганная, я засунула нож под кровать. Мне приходит в голову, что если я смогла так легко проникнуть в наш дом в середине дня — как тяжело было бы незаметно войти и убийце?

Или для Сиерры выскользнуть посреди ночи. Прошлой ночью.

Но они сказали, что убийца был мужчиной.

Всё в моей жизни вывернуто наизнанку.

Я вытаскиваю ноутбук и просматриваю новости о последнем убийстве. Нож, как и сказала Сиерра. И они назвали его имя: Натан Хокинс.

Мое сердце сжимается. Я тоже его знаю. Мы были на усложненных физических опытах в восьмом классе. В нашей школе около семисот детей; после четырёх убийств и четырех дополнительных потенциальных жертв в моих видениях, вы бы подумали, что по крайней мере один из них был бы для меня незнакомцем.

Но самая тревожная часть — заявление офицера ФБР несколько абзацев:

«В этом убийстве есть что-то другое. Убийца, похоже, колебался; есть несколько мелких, нефатальных порезов, как будто он не был уверен забрать ли жизнь этого мальчика.»

И худшая часть — часть, которая раздражает прямо до моих костей:

«Есть шанс, что возможно нужно искать убийцу подражателя.»

Я вздрагиваю, судорога разрушает всё моё тело, когда я закрываю ноутбук, не в силах прочитать еще хоть слово. Возможно ли, что я убила этого парня? Вот почему я не помню прошлую ночь? Почему я проснулась с видениями крови на мне? И почему я была на улице после видения с Хариссой? Делать вещи, которые не помню в последствии, ужасно, учитывая текущие обстоятельства. Может ли другой Оракул заставить меня убить кого-то? Без осознания этого?

На мой взгляд, мельчайшая искра надежды. Если бы Оракул мог сделать это со мной, возможно, я могла бы сделать это с убийцей. Заставить его сдаться.

Если толлько я не убийца. Единственный убийца.

Нет. Даже если я участвую, это не могу быть только я. Я была с Линденом, когда был убит Эдди Франклин.

Вероятно. Знания могут быть ошибочными.

— Шарлотта?

Я почти визжу от внезапного звука, раздавшегося, когда мама постучала в дверь.

— Я могу войти?

— Конечно, — говорю я, желая, чтобы мой сердечный ритм замедлился. Это просто мама. Я смотрю вверх, и в моем горле застрял безмолвный крик. Её голова почти на плечах, её глаза невидят, кровь из её перерезанной гортани льётся на грудь и капает с кресла.

— Шарлотта, все хорошо?

Я моргаю. Кровь пропала. Она стала нормальной — целой и здоровой — её глаза сосредоточены на мне.

— Ты напугала меня, вот и всё, — говорю я, но я не могу скрыть дрожь в голосе. Интересно, видит ли она, что всё мое тело дрожит.

Когда она изучает меня, её рука опирается о дверную ручку.

— Шарлотта, нам нужно уехать из города? Может быть, нам стоит поехать к твоей двоюродной сестре Дженнифер, пока школа не начнётся. Всё это действительно начинает влиять на тебя, я тебя не обвиняю, — добавляет она жестикулируя, словно успокаивает маленького ребенка. — Это тоже влияет на меня.

Я размышляю об этом молча. Если я уеду, я не смогу уловить убийцу. Но если я останусь, я могу быть убийцей. Я пытаюсь убежать от своей судьбы? Изменить то, что нельзя изменить? Насколько я знаю, мы уедем завтра, доедем до парка Хендерсона, машина сломается, и вот как я наткнусь на Хариссу.

Сиерра однажды сказала мне, что будущее похоже на упрямого старика — он получит то, что хочет, даже если ему нужно отправиться в ад и вернуться, чтобы это произошло. Посмотрите на убийства. Да, мы спасли Джесса и Николь, и мы могли бы утверждать, что мы тоже спасли Клару, но Эдди и Натан? Я даже не видела их. Были бы они мертвы, если я позволила бы убийце получить Джесса и Николь? Может быть, я просто заменяю смерть одного человека на другого?

Впервые я понимаю, что я ничего не могу изменить. На самом деле, нет. Я работала над идеей о том, что будущее изменчиво, но, возможно, некоторые вещи высечены в камне. Может быть, если я должна протянуть это лезвие через горло Хариссы, так или иначе, я должна это сделать. Каким бы невозможным это ни казалось.

— Я не знаю, — наконец говорю я, не в силах принять решение.

Мама на несколько секунд сжимает губы, потом кивает.

— Я позвоню Уиллу и Сандре и узнаю, каковы их планы на следующей неделе, и мы уедем отсюда.

Я слабо киваю, чувствуя себя нытиком из-за того, что сдаюсь. Когда я закрываю за собой дверь, я почти убеждаю себя, что поступаю правильно, вдруг знакомое покалывание начинается в моих висках, и меня настигает другое видение.

Глава 27

Ужин — мучительная вещь. Мама пытается улыбнуться и рассказать о поездке, в которую мы отправляемся завтра, как будто это обычный отпуск, а не отчаянная попытка защитить дочь от кошмара, в который превратилась жизнь в маленьком городе. Я вижу в её глазах, что она хочет уехать прямо сейчас, но бегство в новогоднюю ночь кажется довольно экстремальным.

Плюс, я не могу уехать. Ещё нет.

Потому что, если я это сделаю, Мишель умрёт.

И хотя она бросила меня в прошлом году, мы были друзьями в течение долгого времени. Если бы это был кто-то другой, я бы подумало, не лучше ли уехать, а не ухудшать ситуацию.

Но не она.

Я почти уверена, что это будет сегодня. В видении, которое у меня было, когда мама покинула мою комнату, Мишель смотрит на ослепительный фейерверк в небе. Это не городские фейерверки, они отменены. Но многие люди по всему городу по-прежнему будут праздновать по той же причине, что родители Линдена решили провести Рождественскую вечеринку: показать убийце, что мы не боимся.

Хотя мы боимся.

Я не сказала Смиту. Я не пыталась войти в своё видение и изменить ситуацию. Если есть другой Оракул, мне придётся делать всё по старинке. Это рискованный путь, но еще это человеческий путь.

Весь день я провела в уединении. Я даже не писала Линдену, хотя мне нужно было сказать ему, что мы уезжаем из города. Предполагая, что мы всё ещё сделаем это после событий сегодняшнего вечера. В одиннадцать часов я рассказываю маме, что решила пойти спать в Новый год и удаляюсь в свою спальню. Я запираю дверь и достаю из-под кровати пальто, шапку и шарф, которые спрятала там раньше. Я колеблюсь, а затем хватаю кулон. Сегодня камень сияет яркой кровью, и я стараюсь не воспринимать это как предзнаменование. Я не знаю, чего хочу от ожерелья, но это заставляет меня чувствовать себя каким-то образом сильнее.

И я беру нож. От этого я не чувствую себя сильнее, но мне он может понадобиться. Это просто правда.

Я не выключаю свет в спальне. Мама знает, что я странная, и сплю с ним. В идеале она не будет пытаться меня проверять, но, если она это сделает, мне придётся надеяться, что она решит, что мне просто нужно уединение.

Если нет…Мне придётся обдумать это позже. Я не могу думать об этом прямо сейчас. Я шнурую свои самые теплые ботинки, и, одевшись, я выдвигаю окно и сползаю через него. Оказывается, это намного сложнее, чем это показывают в фильмах. Особенно в пальто. Но в конце концов я справляюсь.

И сразу падаю в снег.

Бормоча проклятия под нос, я отряхиваюсь и осторожно поворачиваюсь, чтобы закрыть окно, убедившись, что оно откроется снаружи.

Уклоняясь от холодного ветра, я направилась к соседям, примерно в полумиле от нашего дома. Я точно не знаю, в какое время пройдёт Мишель, и, возможно, я уже пропустила её. Я стояла, сжавшись под фонарным столбом и уткнувшись лицом в шарф, почти час, прежде чем увидела её. Я не знаю, почему она так разодета, но приблизившись я вижу, что она является воплощением американской девушки в зелёном шерстяном пальто с пышными кудрями. Я начинаю идти с ней нога в ногу, когда она проходит мимо. Я не знаю, что сказать.

— Что ты делаешь? — наконец решила сказать я.

Мишель не реагирует, не пугается, похоже, даже не слышит.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, на этот раз резче, дергая её за руку, чтобы повернуть лицом ко мне. — Тебя не должно быть здесь. Особенно в одиночестве.

Несколько секунд её взгляд рассеянный, и я крепче хватаюсь за неё.

Затем, она медленно мигает, её глаза фокусируются. Она дергается и вырывается.

— Что, чёрт возьми, ты со мной делаешь?

— Все в порядке, я здесь, чтобы помочь, — говорю я, поднимая руки, чтобы показать ей, что у меня нет никакого злого умысла, я на самом деле хочу схватить её и убедиться, что она не сбежит.

— Где я? — спрашивает она, и я могу сказать, что она на грани взрыва.

— Ты была… — Почему-то я не думаю, что термин «под контролем чужого разума» сейчас поможет. — Под гипнозом, — решаю я, — ты вышла из дома, и я здесь, чтобы отправить тебя домой. Я осторожно положила руку на её предплечье, но она отшатывается.

— Да отвали ты от меня. Фрик, — добавляет она. Хотя я знаю, что слова в основном вызваны паникой, они режут моё сердце так же, как нож, который я пытаюсь скрыть от неё.

— Хорошо, — говорю я со вздохом. — Я фрик, но ты одна посреди ночи, и серийным убийца на свободе, Мишель. Почему ты здесь?

Она запинается, не в силах противостоять грубой правде моих слов.

— Я не знаю, — говорит она, и я слышу нотки испуга в её голосе. — Я была…Я была дома. Кто-то приходил ко мне.

— Ты должна вернуться. Тут недалеко. Тебе просто нужно развернуться и спуститься по той улице.

— Почему ты здесь? — говорит она, и это явное обвинение.

— Чтобы спасти тебя, — просто говорю я.

Она смотрит, и я вижу страх и подозрение, кричащие в её глазах.

— Мне позвонить в полицию?

Как заманчиво, так просто сказать «да», чтобы полицейские бросились и спасали нас обоих — я уже снабжала их достаточной информацией, чтобы привести их в нужное место в нужное время. Я надеюсь. Мишель позвонит сейчас и всё испортит.

— Нет. Пожалуйста, не надо.

— Если ты так считаешь, — говорит она с сомнением, но начинает поворачиваться, явно стремясь оказаться дома. И вдали от своей сумасшедшей экс-подруги.

— О, всего через секунду, — говорю я, рука на её плече. Я сомневаюсь, и на мгновение я хочу отступить — свернуть весь свой план и просто сбежать домой и зарыться под одеяло. Но я не могу. Я должна это сделать. — Поменяйся пальто со мной. — Я уже вынимаю руки из рукавов.

— Зачем? — спрашивает Мишель, хватаясь за свое красивое изумрудно-зеленое пальто, Рождественский подарок, держу пари.

— Потому что я собираюсь занять твоё место, — мягко говорю я.

Она пристально смотрит на меня в течение нескольких секунд, но что-то на моём лице — может быть, эта многолетняя связь, я не уверена, — убеждает её, и она начинает расстегивать пуговицы.

Мы быстро меняемся.

Она отходит, но не уходит — кажется, что-то ждёт.

— Послушай, Мишель, я знаю, что мы больше не ладим, но мне нужно, чтобы ты никому об этом не рассказывала. О том, что мы только что сделали. Никому. Когда-либо. — заканчиваю я голосом, твердым как скала.

Она спокойна. Я хочу уйти, но я должна знать, что сначала она скажет.

— С тобой что-то не так, — холодно говорит она. Затем она поворачивается и делает несколько шагов, прежде чем пуститься бегом. Она не оглядывается назад.

Я жду, пока она исчезнет из виду, прежде чем занять её место на её пути. Лучше поторопиться, если я собираюсь вовремя прийти на свидание с убийцей. Я прогуливаюсь до тех пор, пока не оказываюсь в квартале от места, которое было в видении. Затем я заставляю себя замедлить шаг и идти на автопилоте, как Мишель.

Я клянусь, что моё сердце стучит так же громко, как бас-барабан, когда я приближаюсь к баскетбольной площадке в общественном парке, где я наблюдала, как Мишель убивают в моём видении сегодня днём.

Кроме того, теперь я девушка в зелёном пальто.

Я продолжаю идти по пути, который я помню, готовая выпрыгнуть из кожи при любом звуке, любом движении. Тем не менее, я не готова, когда рука обнимает меня за шею и притягивает меня назад к жёсткой груди. Я вижу блеск стали, прежде чем я могу сделать вдох, чтобы закричать, и мне интересно, почему, чёрт возьми, я думала, что это хорошая идея.

По крайней мере, это означает, что я не буду убивать Хариссу, я думаю, что убийца так же поднимает мой подбородок, как и в видении с Хариссой.

— Шарлотта?

Мои глаза открываются, когда убийца отталкивает меня от себя.

— Смит? — я должна заставить свой голос звучать достаточно громко, чтобы его услышали, поскольку всё о чем я думала, что я знаю, разбивается на миллион кусочков.

Но даже несмотря на то, что мой ум кричит, что меня нельзя так сильно предать, рациональная часть меня среднее телосложение, средний рост, явную нормальность, которая позволяет Смиту смешаться с толпой так хорошо, что взгляд скользит прямо мимо него. Человеческий хамелеон.

Слишком поздно отрицать, поэтому Смит не утруждает себя притворством и срывает маску. Его глаза горели, как раскаленные угли, жгучая ярость. — Что ты сделала? — Он плюёт на меня.

— Всё кончено, — говорю я, очень медленно поднимаясь. — Копы уже в пути — они, наверное, наблюдают за нами прямо сейчас.

— Ты лжёшь, — говорит Смит, но я слышу нотки сомнения в его голосе.

— Я позвонила им, перед тем, как ушла из дома.

— Анонимная наводка? И ты думаешь, что они поверят в это? — фыркает он, но его горечь пронизана отчаянием.

— Когда четверо подростков умерли, ФБР в городе и убийца всё ещё на свободе, я думаю, что они серьезно относятся к каждой наводке, — говорю я, пытаясь казаться более уверенной, чем я есть.

Он останавливается, а затем сосредотачивается на мне.

— И что они собираются сделать, когда всё, что они найдут, это девочку-подростка, при которой нож со следами крови, и поддельное имя того, кого она себе вообразила, — спрашивает он с жестокой улыбкой, и я в ужасе осознаю, что моя рука покинула карман и сжимает нож, направляя его на Смита.

Я пытаюсь опустить руку, чтобы снова спрятать нож, но я не могу двигаться.

— Как ты это делаешь? — спросила я дрожащим голосом. — Ты не Оракул.

— О нет, Шарлотта. Я — тот, кто снится Оракулам в самые темные ночи.

— Кто ты? — шепчу я.

— Меня называют Тунеядцем, — говорит он. — Я питаюсь от энергии ваших видений. Тех, с которыми ты не сражаешься. Ты хоть представляешь, насколько ты сильнее сделала меня за последние три недели? — Он усмехается, от этого мое сердце ускоряется. — Меня никто не может остановить. Особенно ты.

Он поворачивается и начинает бежать.

— Остановись! — кричу я, но не губами. Я кричу в голове, той же командой, как во втором взгляде. Я тянусь к нему теми же руками, которые оттягивают драпировку с моего второго взгляда. Инстинктивно, не понимая, что делаю, я представляю будущее, которое находится всего в нескольких секундах — но это будущее, тем не менее, — и наблюдаю, как Смит останавливается, поворачиваясь. Возвращается.

На его лице болезненная гримаса, но через несколько бесконечных секунд оно работает. Он возвращается, чтобы встать передо мной, его зубы так сильно сжаты, что мускулы болезненно выделяются на его челюсти.

— Ты не можешь это долго продолжать, — говорит он. — У тебя гораздо меньше контроля, чем у меня.

— Ты не хочешь, чтобы кого-то из нас поймали, — говорю я. — Ты пожертвуешь мной, если понадобится, но ты знаешь, что я невиновна. И они тоже это обнаружат.

— Разве? — спрашивает он, и его улыбка усиливается, когда в моём сердце полоснуло лезвия ужаса. — Если ты так невинна, то где ты была прошлой ночью?

Моё самообладание разбивается. Смит использует крошечный провал и снова пускается в бег.

— Нет! Я не могу позволить ему уйти, я не могу! В этот момент я понятия не имею, что я делаю; мысли отсутствуют, только импульс, который я не узнаю. Я обхватываю кулон пальцами и вытаскиваю нас обоих из реальности и в….в другое место.

Я лежу, ошеломленная на зеркальном полу, глядя на мой купол. На мою сверхъестественную область.

И Смит здесь со мной.

Он вскакивает на ноги и начинает бежать, и мне требуется всего лишь секунда, чтобы понять, что он направляется к двери на краю отражающего пола. Он утверждал, что ничего не знал об этом.

И ещё секунда, чтобы понять: он был здесь раньше.

Он бежит, и почему-то дверь не отдаляется от него — и пока я у него на хвосте, от меня тоже не отдаляется.

Он быстрее, чем я, он достигает её первым, и на секунду мне интересно, о чём он думает, что он собирается делать. Заперто. Но он даже не колеблется, когда хватается за дверную ручку, открывает её и исчезает за ней.

— Нет! — кричу я и пикирую к двери, когда она закрывается.

Я опоздала, и я врезаюсь в твёрдую поверхность, но мои пальцы схватились за дверную ручку, заставляя дверь оставаться рядом со мной.

Заперто.

Заперто для меня.

Это дверь Смита. Она всегда была его. Глубина его лжи заставляет меня злиться и чувствовать себя глупой одновременно. Я хватаю ручку, так, будто моя жизнь зависит от неё, и я подозреваю, что это возможно — и осознаю, что она снова изменилась. Почти вся дверь — из стекла, вокруг которого только тонкая деревянная рама. Теперь я ясно вижу это, но ручка всё равно не поворачивается.

Я должна туда попасть. Я должна найти Смита и не дать ему уйти от моего второго взгляда, иначе он сможет снова контролировать своё физическое тело и уйти.

И оставит меня лежать там, незрячей.

Я смотрю сквозь стекло с фаской в затененную комнату, которая находится за ним и выхожу из себя. Это мой мир, и я, конечно же, не приглашала Смита даже войти, а тем более сделать собственное гнездо в нём. Мне нужно…Мне нужно.

Молоток. Что-то вроде молота.

Я должна контролировать этот мир — почему я не смогу вызвать его? Я пытаюсь представить молоток, который появляется у меня в руке, но это слишком легко и как-то я знала, что это так. Я пытаюсь думать, как Оракул. Чтобы отразить то, что я узнала во время видений здесь.

Я считаю, что эта сцена с Линденом была в первую ночь, как только я добралась к двери. То, как она только появилось. Должно быть, это Смит пытается отвлечь меня от двери.

Хорошо, если он создаст для меня будущее, тогда я могу создать его для себя.

Я смотрю на купол и рисую ближайшее будущее, и освещенная сцена начинает катиться ко мне. Это будет сложно: мне нужно шагнуть только на половину в сцену, всё ещё держась за дверную ручку, но я слишком близка к кадру ближайшего будущего. Это не полная сцена. Это просто я, стоящая в темноте, держащая не молоток, точно, больше как бита или то оружие полицейских, которое всегда показывают по телевизору. Это сработает. Я поставила одну ногу в сцену, и, как в ту ночь, когда я заняла своё место на сцене с Линденом, я сама буду тем человеком, которого я вижу. И ни за что не отпущу дверную ручку.

Мне нужно несколько секунд, чтобы наступило это будущее, но через несколько секунд палка оказалась у меня в руке, и я размахиваюсь на дверь изо всех сил.

Стекло разбивается с грохотом, который эхом проходит через весь бесконечный купол, и я ныряю в логово Смита.

Глава 28

Всё тёмное и маленькое. Это как моя сверхъестественная область в выцветшей миниатюре — меньший близнец моего собственного мира. Я продолжаю сжимать в руке биту. Я не знаю, где Смит или что он делает в этой маленькой нише в моём мозгу. Я ничего не знаю. Даже в том немногом, что я выяснила о сверхъестественной области, я не уверена из-за лжи Смита.

Воздух темнеет ещё больше, и я чувствую, как мой живот скручивается, когда я смотрю на сцены вокруг. Это убийства. Все они. Даже те, которых я не видела.

Бетани бежала от одетого в чёрное Смита. Он обхватывает её за шею и прижимает к груди. Его нож вспыхивает. Всё красное.

Эдди, Смит стоял над ним, короткая бита в руке. Он замахивается ею над головой, как топором, и обрушивает её его на тело Эдди со всей силой. Мэтью, его затылок взорвался. Натан….

Натан!

Я шагнула к его сцене. Там тёмная фигура держит нож, но я не уверена, что это Смит.

Или я.

Я бегу вперёд, готовая броситься в сцену, но, как только я прыгаю, купол поворачивается и мерзкий смешок доносится из окружающего меня пространства.

Я спотыкаюсь и падаю на гравийную поверхность, холодную, но не заснеженную. Я поднимаюсь на ноги, и ветер раздувает мою челку. Я на холме возле автострады с видом на участок дороги возле моего дома. Чувство опустошения охватывает мое сердце, я понимаю где я.

Я стояла рядом с грузовиком — светло-серый «Шевроле», и я знаю, не глядя, номер его номерного знака — AYT 247. Я дышу с трудом, когда я смотрю на место водителя, на человека, которого я никогда не знала и всегда ненавидела.

Он не один. Там два человека.

Он.

И Смит.

Я наблюдаю, как Смит направляет машину вверх по дороге, а затем быстро выскальзывает с пассажирского сиденья. Как только дверь тяжелого грузовика захлопывается, грузовик взлетает, раскидывая камешки, которые колют мою кожу.

Я не могу смотреть.

Я не могу не смотреть.

Моё дыхание неровное, когда я наблюдаю, как серый Шевроле с оглушительным треском врезается в белую машину, в которой сидят мои родители, Сиерра и шестилетняя я.

Я видела это однажды в видении. Когда мне было шесть лет. Но в этот раз грузовик врезался в капот нашего автомобиля, развернув его, а другой автомобиль протаранил ближайшую к Сиерре дверь. Я смотрю сейчас, и у меня перехватывает горло, когда серый грузовик врезается в пассажирскую дверь, толкает машину примерно так, чтобы проезжающая машина врезалась в дверь водителя, заточая моих родителей в смертельную ловушку и оставив Сиерру и меня почти невредимыми.

Шестилетняя я изменила ход событий — я задержала нас в на десять минут, залив соком всю рубашку. Этого было более чем достаточно, и я всегда задавалась вопросом, почему это не сработало.

Это не имело значения. Не могло иметь значения. Это было не случайно — он нас ждал.

Я разворачиваюсь к Смиту из видения. «Ты сделал это!» — кричу я, хотя знаю, что он не слышит меня. Он на самом деле не здесь; он просто фантом. Воспоминание. Я стою, едва оставаясь в вертикальном положении. Всё, что я всегда думала, что я знала, было неправильным.

Я не убивала своего отца.

Это сделал Смит.

И весь мой мир падает.

— Как ты мог? — шепчу я.

Он стоит молча, вне поле зрения аварии, с крошечной улыбкой удовлетворения на губах. Я хочу ударить его, ударить в его самодовольный рот, и мои руки болезненно сжаты в кулаки, когда он поворачивается, смотрит прямо на меня и усмехается.

Две секунды моего удивления дают ему преимущество, и к тому времени, когда я делаю выпад чтобы добраться к нему, он уже уходит. Я прыгаю, но через секунду я проваливаюсь сквозь землю и оказываюсь в другой сцене. Я поворачиваюсь в поисках Смита, задаваясь вопросом, где я, но его нет.

Я пытаюсь идти вперед, но что-то удерживает меня. Я смотрю на свои руки, а вокруг них толстые нити чёрного шпагата. Спутаны руки, локти, ноги, колени. Я стараюсь сбросить их, но они сильнее натягиваются, пока я не издаю мучительный стон и не перестаю бороться.

— Так-то лучше. — Снова голос Смита. Но не со всех сторон, как раньше; это определенно сверху. Я смотрю вверх и вижу гигантское лицо Смита, огромные пальцы держат что-то. Все нити связаны с ним, и мне требуется секунды, чтобы понять, превратил меня в марионетку.

— Это не по-настоящему, — шепчу я в замешательстве. Эти нити, эта странная сцена, на самом деле это не так. Этого не может быть. Его купол чем-то отличается от моего. Он показывает прошлое. Он показывает физически невозможные сценарии. Я ничего не понимаю.

Но мои руки двигаются, и теперь, когда я смотрю сквозь нити, то понимаю, что я у себя дома. Я делаю кофе. Мои руки влезли в мой карман и вытащили маленькую тёмную стеклянную бутылку. Я добавляю что-то к напитку, а затем обхватываю руками дымящуюся кружку. Тепло от кофе просачивается сквозь керамику и обжигает мои ладони, но я не могу отпустить. Слёзы жалят мои глаза от мучительной боли, но нити просто направляют мои ноги по коридору в комнату тети.

— Мне пришла мысль, что тебе пригодится еще одна чашечка, — говорит мой рот против моей воли, когда я ставлю кружку на столе тёти и наконец отпустить свои горящие, пульсирующие пальцы.

— Ох, спасибо, Шарлотта, — улыбается Сиерра и делает глоток.

Нити отдергивают меня назад, и я резко сажусь, по позвоночнику проходит волна. Но все равно меня тянет назад, назад, пока освещение не меняется, и я нахожусь в новой сцене.

Кладбище. Я поддерживаю маму, она рыдает. Я не хочу смотреть, но нити поворачивают голову, и я вижу имя Сиерры на камне.

— Нет, — шепчу я. — Я этого не сделаю.

— Ты сделаешь всё, что я захочу, — сказал Смит сверху.

Я пытаюсь бежать. Но я делаю всего два шага, прежде чем нити возвращают меня обратно. Я цепляюсь за траву, ломая ногти о каменистую почву, но все же нити тащат меня. На этот раз моя ванная. Воздух насыщен, и я вижу, что пустая инвалидная коляска мамы стоит рядом с ванной. Она лежит в тёплой воде с закрытыми глазами, розовая свеча горит на краю ванны.

Мои руки поднимаются передо мной, даже когда я пытаюсь их оттолкнуть. Я молчу, несмотря на крики в моём сознании, и она даже не открывает глаза, пока я не схватила её обеими руками. Она слишком шокирована, чтобы сопротивляться, когда я изо всех сил бью её черепом о бортик ванной. Кровь льется из её виска, но сейчас она борется со мной.

У меня слишком много преимуществ; я полна сил и на твердой почве. Мои руки толкают её под воду и удерживают её там, пока она вырывается. Я кричу, я прошу, чтобы это закончилось, но я не могу даже закрыть глаза, поскольку её тело уже неподвижно, дергается в последний раз, а затем расслабляется.

— Ты не можешь заставить меня сделать это! — кричу я Смиту, и, наконец, слова вырываются из моего рта, и у меня стучат зубы.

— Я могу заставить тебя сделать что угодно, — говорит Смит не победным голосом, а просто заявляет о факте: как небо голубое, а трава зелёная.

— Нет! — Я сжимаю зубы и сую руку в воду, которая краснеет от крови моей матери. Я должна её спасти!

Прежде, чем я могу прикоснуться к ней, нити отталкивают меня, и я внезапно свисаю с них, резко размахивая назад и вперёд. Я смотрю, как кафельная стена ванной несется на меня, и я группируюсь для сильного удара.

Здесь ничего нет. Смит раскачивает меня в другую сцену, где вместе и мы мучаем кого-то, кого я не узнаю. Затем время проходит быстро, и сценарии несутся и больше похожи на монтаж, чем на отдельные сцены. Вскоре становится ясно, что я становлюсь сильнее и богаче. И более влиятельной. Повсюду люди повинуются. Я приказываю — они подчиняются. Я вижу, как сжимаю ожерелье, когда изменяю будущее в свою пользу, получаю власть и избавляюсь от врагов.

Но теперь, на заднем плане, я вижу Смита, такого незаметного, что на нем не останавливается взгляд. Мы на расстоянии вытянутой руки, когда убиваем, когда мы преуспеваем, когда мы уничтожаем тех, кто слабее, меньше, пока я не оказываюсь за огромным столом в богато украшенном офисе, подписывая документы.

Текст размыт — конечно, он не откроет мне свои истинные намерения. Но я знаю, то что я подписываю, не может быть чем-то хорошим. Это должно означать разрушение, агонию, смерть. Смит неподвижно держит меня за локоть, но теперь он идёт вперёд, обращаясь прямо ко мне.

— Это наше будущее, Шарлотта.

— Это не моё будущее, — говорю я сквозь стиснутые зубы, когда моя рука царапает подпись на другой бумаге. Я не сражаюсь. Я не могу избить его физически. Должен быть другой путь.

— Они, — говорю я, указывая на нити на руках, — они не настоящие. Иначе все бы их видели. Это, — я говорю язвительно, указывая на гигантское лицо Смита над нашими головами, — очевидно, не реально. Каждого видения в моём куполе имеет шанс сбыться. Это какая-то извращенная версия моей области, и я знаю разницу.

Его губы сжаты, и я знаю, что я сказала что-то правильно.

— Это твои желания, — продолжаю я, на ощупь пробираясь, как я надеюсь, в правильном направлении. — А также…твои воспоминания, — добавляю я, вспоминая сцену несчастного случая моего отца. Неслучайного происшествия. Тогда я понимаю. — У тебя нет настоящей силы Оракула. Ты не можешь повлиять на будущее в своём куполе. Только я могу это сделать.

Я ожидаю ещё одного злобного взгляда, но он улыбается.

— Ты думаешь, ты такая умная. Непобедимая. Теперь я управляю тобой. Я уже несколько недель обматываю крошечные нити вокруг тебя — с тех пор, как ты позволила мне войти с тобой во второй взгляд. Каждый час, который ты потратила, используя ожерелье, чтобы прибыть сюда, укрепил меня. Ты действительно считала, что просто тренируешься?

Стыд сжигает меня насквозь — я думала именно так.

Он кругами ходит вокруг меня, как стервятник, когда я вишу и не могу двигаться.

— Ты говоришь, что эти нити не настоящие, но они могут стать такими. Мы так тесно связаны, ты не можешь сопротивляться мне. — Низкий смех вырывается от его горла. — Никто не виноват, кроме тебя самой. В первый раз, когда ты пустила меня в свою голову, ты сделала дверь. И каждый раз, когда ты пользовалась ожерельем с моим заклинанием, дверь становилась больше. Мой мир становился больше. И он втягивает твой мир без всякой помощи идущей от меня. Слишком поздно, чтобы остановить меня — у тебя был шанс в первую ночь, когда ты добралась до двери. Но что ты сделала? Ты ушла, и вместо этого у тебя была встреча с мальчишкой. И сейчас баланс сместился.

— Нет. — Слово звучит тихо, я сдаюсь. Я обмякаю на нитях и хочу плакать. Что я сделала?

Но….Я привела Смита сюда. И его мир намного меньше моего. Как он может обладать такой властью? Это не имеет никакого смысла.

Я привела его сюда с помощью ожерелья. Он говорит о камне, как будто только он помогает ему, но оно помогло и мне. Он дал мне возможность вытащить его в мою сверхъестественную область.

Против его воли.

У меня всё ещё есть преимущество над ним. Или, по крайней мере, будет с фокус-камнем. Я чувствую, что он пульсирует у меня на груди и значит, что я, должно быть, права.

Это мой единственный шанс. Я медленно двигаю рукой, надеясь, что он не заметит. Он висит под пальто — между моей рубашкой и пальто. Мне нужно прикоснуться к нему, схватить его.

— Почему я? — спрашиваю я, сохраняя смирение в голосе. Что-нибудь, чтобы отвлечь его внимание от моей руки.

Он хихикает, и этот звук меня так пугает, что я почти забываю о том, что хочу дотянуться к ожерелью.

— Потому что, мисс Шарлотта, ты моя прекрасная месть. Ты будешь всем, чем не стала Шелби. — Он глубоко вздыхает, как будто он чувствует восхитительный аромат, и я не понимаю снова. — Эти крошечные видения, которые ты не могла побороть, я много лет питался ими. Едва-едва. Теперь я пирую, как король.

— Что с ней случилось? Что случилось с Шелби? — Я отчаянно кидаю слова в него. Он любит Шелби, я знаю, что да. И чем более эмоциональным становится он, тем лучше.

Его лицо становится мрачным и я чувствую себя немного уверенней.

— Я нес мог сломать её, — говорит он, тихим голосом. — Я не смог заставить себя пройти весь путь. У меня не будет этой проблемы с тобой.

Выпрямляясь на нитях, привязанных к моим рукам, я обхватываю камень, и сквозь меня пробегает волна силы. Я представляю, как нити рвутся и с приливом веры в себя, я бросаюсь вперёд, представляя себя сильной и мощной. Сильнее его.

На мгновение нити напрягаются, сопротивляясь мне, и я думаю, что потерплю неудачу. Затем, почти как один, они лопаются, и я свободна.

Глаза Смита широко распахнуты, когда я опрокидываю его. Он вытаскивает руки, чтобы предотвратить падение на закругленную стену, но, когда мой вес врезается в него, мы проваливаемся через стену куда-то ещё.

Голоса кричат вокруг меня, и один из них кажется голосом Смита, но я чувствую, что он борется подо мной, и звук идёт откуда-то справа от меня. Смит неподвижен, когда женщина кричит что-то, чего я не совсем понимаю. Я смотрю вверх, чтобы увидеть молодого Смита, его волосы тёмные, без признаков седины — его рука вытянута к высокой, стройной девочке, может быть, немного старше меня со светлыми с рыжиной волосами, которые падают на её спину сияющими волнами. Я не вижу её лица, но я догадываюсь, что…что с ней что-то не так.

И затем я понимаю, что ее конечности странно согнуты, и она идет к Смиту, и пытается противостоять этому. Это ощущение, которое я слишком хорошо понимаю.

Выражение лица молодого Смита тоже странно — как будто он борется сам. Когда она подходит достаточно близко, на его лице хмурый взгляд, он поднимает руку и дает ей пощечину такой силы, что её голова падает на сторону.

И я вижу её лицо.

Сиерра.

Шелби. Сиерра это Шелби.

Ты не знаешь, какими сильными могут стать видения, сказала она мне, когда все это началось. Даже ты не знаешь.

Я стою там, обездвиженная шоком, когда молодая версия моей тети рыдает, её плечи трясутся. Затем, проявив силу, на которую она не способна, она каким-то образом не поддаётся его контролю и прыгает на него сверху. В течение нескольких секунд летают кулаки и ногти, но Смит отбрасывает её, а затем он над ней. Его руки сжались вокруг её шеи. Я кричу, когда её тело начинает дрожать, её лицо багровеет.

Но именно тогда, когда я уверена, что она скоро умрёт, руки Смита падают. Его тело сжимается и корчится, и маленькая струйка крови течет от его уха, а Сиерра давится и кашляет.

Сцена исчезает, и меня грубо отпихивают от Смита и едва могу продолжать сжимать ожерелье. Смит встает и смотрит на меня сверху вниз, и я протягиваю кулак с серебряной цепочкой прямо перед собой, как талисман.

— Ты думаешь, что это спасет тебя? — говорит Смит, и ярость в его глазах перехватывает моё дыхание. Я не должна была видеть эту сцену. Я не должна была знать его секрет.

Её секрет.

— Я сильнее тебя, — говорю я, желая, чтобы это было правдой, несмотря на мой дрожащий голос.

Он усмехается и тянет меня за ноги. Я пытаюсь уйти, но его руки настолько сильны, и он тянет меня через пол к себе. Его нос в дюймах от моего, и я замерла в страхе, когда он говорит:

— Ты думаешь, что все контролируешь? Даже твои силы больше не твои. — Затем он протягивает два пальца, прижимает их к моему лбу и толкает меня.

Я лечу через комнату, через стену, и ожидаю приземлиться в другой сцене — еще один абсурдный сон о Смите, но здесь только чернота. И я падаю. Крик слетает с моих губ, и я провожу руками по поверхности, пытаясь найти что-то, что можно было бы схватить.

Но я просто падаю.

Падаю.

Падаю.

Пока я не ударяюсь о землю так сильно, что все кости, кажется, сломаны.

Глава 29

Я медленно открываю глаза и они болят от света.

— Она жива!

— Мисс, мисс, вы можете сказать, как вас зовут? — фонарик светит мне в глаза, палец в резиновой перчатке поднимает одно веко, а затем другое, прежде чем у меня наконец получается сосредоточиться на свете.

Что произошло?

Он вытолкнул меня. Смит вытолкнул меня из моей собственной сверхъестественной области.

Или она теперь его? Эта мысль заставляет ледяной ужас бежать по моим венам.

— Я в порядке, — говорю я, отодвигая руки. Я не могу здесь оставаться. Я должна пойти к Сиерре.

Но что я скажу?

— Мисс, как вас зовут?

— Шарлотта, — говорю я, заставляя себя сесть. — Шарлотта Вестинг.

— Пожалуйста, лежите спокойно, — говорит парень с фонариком, пытаясь меня уложить.

— Я не ранена.

— Вы можете не ощущать боль сейчас, но, когда шок пройдёт, может оказаться, что вы серьёзно ранены, — настаивает он, толкая сильнее.

— Вы думаете, что если уложите меня это поможет? — спрашиваю я громко, отталкивая его руки от себя. — Я не ранена.

Раздался другой голос.

— Мисс…

— Шарлотта, — услужливо подсказывает врач подошедшему полицейскому.

— Шарлотта, — исправляется полицейский, — вы только что пережили нападение, я думаю вам стоит остаться.

Я открываю рот, чтобы сказать, что не подвергалась нападению, но это вызвало бы много вопросов, поэтому я закрыла рот. «Не помню», — вот что я собиралась сказать.

И я это делаю. Снова и снова. Чтобы услышал каждый полицейский, что стоит рядом. Я не знаю как я сюда попала, я не помню как покинула дом, последняя вещь, которую я помню, это как лежу в кровати. Я слышу, что начинает собираться пресса и отворачиваюсь, в надежде, что спины полицейских спрячут меня от камер.

Смиту не так уж и повезло. Не знаю вышвырнул ли он меня из сверхъестественной области или нет, но он сидит на снегу, в наручниках и два полицейских направляют на него пистолеты.

Увидеть Смита в настоящем мире как ударом огромного молотка потрясает меня с головы до ног. Он ловит мой взгляд и я замираю. Я чувствую, что он должен смотреть на меня с ненавистью, предательством, гневом, по крайней мере. Но он выглядит самодовольным. Как будто он выиграл. Я должна отвернуться. Один взгляд на него как удару ножа.

Нож!

Где он? У меня его нет. Не думаю, что он у меня. Но куда я его положила?

Если они найдут нож — моя жизнь по сути закончилась.

Я пытаюсь осмотреться, пока врачи измеряют температуру, давление, пульс и даже бьют молоточком по колену. Но я нигде его не вижу. Я дрожу у задней двери скорой помощи и когда врачи заканчивают осмотр, я вспоминаю, что на мне пальто. Пальто Мишель.

Я чувствую незнакомый вес и осторожно хлопаю внутренний карман, чтобы убедиться.

Он там. Спрятан. Видимо я делаю это бессознательно. Я не могу подавить дрожь и привлекаю внимание врачей.

— Вы в порядке?

— Я просто хочу пойти домой, — бормочу я. — Я ведь в порядке, верно?

Он медлит, прежде чем признать, что он не может найти ничего плохого. Я кидаю пастельно-голубое одеяло в сторону и подхожу к полицейским, прежде чем медики смогут остановить меня.

— Офицер, — прошу я, касаясь плеча мужчины, я думаю, что узнала в нем колдуотерского полицейского. — Не могли бы вы отвезти меня домой, прежде, чем камеры доберутся до меня? Мне нужно сказать маме, что я в порядке.

И сказать Сиерре, что я знаю.

— Да, нужно так и сделать, — говорит офицер любезно, и я надеюсь и молюсь, что нашла нужного человека, чтобы вытащить меня отсюда.

Полицейский согласовывает это с другими и они смотрят на меня исподлобья, я вспоминаю слова, которые всегда работают на телевидении.

— Я несовершеннолетняя, — говорю я, пытаясь звучать уверенно, — поэтому я ничего не могу сказать, пока не с мамой.

Младший офицер даже не пытаясь спрятать закатывает глаза и я слышу, как другие полицейские говорят что-то вроде «хитрожопая», но они знают, что я права.

— Я отвезу ее, — говорит пожилой офицер. — Мой крузер припаркован поблизости.

Он делает жест другому офицеру, чтобы тот присоединился и они обступают меня с двух сторон. Мне не удаётся скрыться незамеченной, пресса фотографирует все даже не двигаясь с места, но я думаю, что полицейские скрывают мое лицо, также как и тёмная тонировка патрульной машины. Но все равно я иду опустив голову.

Как только мы отъезжаем от толпы, я прислоняю голову к подлокотнику и думаю, что я скажу маме.

У меня нет времени на раздумья. Это все было в четырёх минутах езды от моего дома.

— Вы можете просто высадить меня, — пытаюсь я, но как я и думала, они ни на секунду не купились.

Лицо моей матери становится белым, когда она открывает дверь, чтобы увидеть меня, стоящую между двумя полицейскими. В тот момент когда я вижу страх в ее глазах, я сожалею обо всем, что сделала.

Потом я вижу Сиерру, ее халат завязан на скорую руку, а она сама стоит позади со скрещенными на груди руками.

Гнев и сочувствие борются внутри меня. Я не знаю, что чувствовать.

Но самое главное в данный момент в том, что Смит за решеткой или будет в ближайшее время. Я поймала колдуотерского убийцу. Временные страхи матери маленькая цена, чтобы заплатить за такое.

— Я в порядке, мам, — говорю я прежде, чем один из полицейских начнёт говорить.

— Более, чем в порядке, — говорит пожилой офицер, его тон кажется весёлым. — Ваша дочь выжила при нападении колдуотерского убийцы и сыграла большую роль в его поимке и аресте!

Я практически вижу как его пальцы сжимают подтяжки, он так взволнован.

— Благодарю тебя, Господь, — говорит мама, с рукой на сердце, хотя ясно, что она не может до конца понять.

— Мы оставим вас в покое сегодня вечером, но вы часто будете нас видеть в ближайшие дни. Мы должны сделать официальное заявление, и я уверен, что федералы захотят поговорить с вашей дочерью, — говорит он.

— Спасибо, — повторяет мама, почти на автомате.

Я проскользываю мимо кресла мамы в дом. Как только дверь закрывается, мама разворачивается.

— Ну, — говорит она, и даже на одном этом слоге ее голос дрожит.

Я не знаю, что сказать. Может рассказать ту же историю, что и полицейским? Думаю, так будет лучше. Эту историю придётся рассказать ещё не раз.

— Чьё пальто на тебе надето?

Ну, дерьмо.

— Я не знаю.

Это произносится так легко, как и вся ложь о моем «состоянии». Я думаю, я научилась врать после стольких лет. Не совсем то, чем я горжусь.

— Что ты имеешь ввиду под «я не знаю»? — спрашивает мама, явно не покупаясь на это. Я случайно смотрю на Сиерру, она выглядит спокойно, но взгляд ее насторожен.

— Все что я знаю, так это как пошла в свою комнату спать; я легла спать, а когда проснулась, была в парке в окружении полицейских. Это все что я знаю, — говорю я, часть моей ненависти к самой себе заставляет звучать мой голос зло.

Моя мама вздыхает и трет лицо руками.

— Я даже не заметила, что ты ушла, — я слышу, чувство вины в ее голосе, и мне так плохо, я хочу чтобы она знала, что это не ее вина, в любом случае и форме.

Но я не могу. Потому что правда ранит ещё больше.

— Ты в порядке?

— Все хорошо. Я не ранена.

Мы все втроём молчим, а потом мама заливается слезами и подкатывается вперёд, чтобы меня обнять. Я сажусь рядом с ней на стул. Меня наполняет чувство вины, переполняет, и вскоре я тоже плачу. От раскаяния, да, но также и облегчения, предательства, адреналина — всего понемногу.

Я смотрю вверх и мои мокрые глаза встречаются со взглядом тети.

Она не купилась на мой рассказ. Она дарит мне взгляд, который говорит, что мы скоро увидимся, а потом разворачивается и уходит.

— Уже поздно, — говорит мама, отступая назад всхлипывая и с красными глазами. — Мы можем поговорить обо всем завтра, я просто рада, что ты в порядке, — она сжимает мою руку. — Иди в кровать.

Я киваю, но не могу подобрать слов. Мама смотрит как я иду в свою комнату и даже подъезжает так близко, что может закрыть дверь, когда я захожу. Я подозреваю, что она сидит за дверью некоторое время, просто слушая. Но это дает мне еще несколько минут, чтобы подготовиться к приходу Сиерры.

Конечно, пятнадцать минут спустя, я слышу очень мягкий стук, и дверь распахивается достаточно широко, чтобы позволить Сиерре проскочить. Дверь закрывается и мы смотрим друг на друга.

— Кому принадлежит зеленое пальто, Шарлотта? И не говори мне, что ты не помнишь, потому что мы оба знаем, что это ложь, — Сиерра никогда не беспокоится о тактичности.

— Мишель, — сказала я просто, не то чтобы я ожидала, что она знает кто это.

— Она должна была умереть сегодня, не так ли?

Я киваю, и мои глаза наполняются слезами, опять же, не потому, что мне грустно или страшно, или потому, что Сиерра заставляет меня чувствовать себя неумелым ребёнком, хотя она это делает. Кажется, что все вышло хорошо, но теперь я знаю, что я облажалась. Я пошла против всего, чему меня учили. Я позволила убийце залезть мне в голову и он пошел на серийные убийства. Если бы я боролась с каждым видением и игнорировала те, что получила в результате погибло бы меньше людей.

Даже тот факт, что я обнаружила тайну Сиерры, мой гнев на неё, что она мне не сказала и меня не предупредила, не отменяли факта, что люди мерты из-за меня.

— Ты поменялась местами с ней, не так ли?

Я опять киваю и слезы текут по моим щекам, я чувствую себя совсем маленькой.

— И чего ты хотела добиться? Позволить себя убить?

— Я позвонила в полицию, прежде чем уйти, — защищаюсь я.

— А если бы они приехали на две минуты позже? Ты была бы мертва. Что тогда?

Я прячу лицо в ладонях и слышу вздох Сиерры, а потом чувствую ее вес на краю кровати.

— Шарлотта, я знаю как трудно ничего не делать. Но ты должна понять, что была не права сегодня, даже если убийца пойман.

— Как будто ты не поступала также, когда была в моем возрасте, — отвечаю я.

— Почему ты не пришла ко мне, когда у тебя были проблемы? — спросила она мягко.

— Может быть потому, что ты лгала мне всю жизнь! — взрываюсь я громким шёпотом. — Ты ждёшь, что я буду идеальным оракулом, ты говоришь мне, что я могу и достаточно сильна. Но ты сделала все, чтобы этого не случилось.

Ее лицо абсолютно спокойно, хотя взгляд выдаёт страх.

— С кем ты разговаривала? — шепчет она.

Время пришло. Теперь когда Смит за решёткой, время очиститься. Я удивлена, как много хочу ей рассказать, несмотря на последствия. Я открываю рот, но слова застревают в моем горле. Неожиданно я не хочу ей говорить. Не хочу, чтобы она знала что-то о Смите.

Нет! Это не то, чего я хочу! Но что-то… что-то говорит моему мозгу, что он это хочет. Я так устала и не могу даже думать.

— Шарлотта, это не смешно. Ты не представляешь, что поставлено на карту, — Сиерра хватает мои плечи, сжимает их так сильно, что мне больно. Я не думаю, что она даже понимает, что делает.

— Мужчина говорил с тобой? Ты должна сказать мне!

— Нет, — говорю я, ложь вырывается из меня, против моей собственной воли. — Я. . Я. — полуправда без раздумий, — я была в твоей комнате, пока тебя не было.

Все её тело выдаёт облегчение.

— Мои глупые дневники, — говорит она себе под нос. Она качает головой назад и вперед несколько раз, потом выпрямляется. — Мы можем обсудить это завтра, — говорит она, ее голос слаб. — После того, как мы обе немного поспим.

Я молчу, хотя я отчаянно пытаюсь что-то сказать. Я не знаю, почему мой рот не образует слова. Но я вдруг так устала. Очень, очень устала. Мои глаза закрываются сами.

— Увидимся утром, — говорит Сиерра, а потом выскальзывает за дверь.

На мгновение, прежде чем она исчезает из поля зрения, темное пятно расцветает на ее спине и темная кровь начинает стекать вниз между лопатками, окрашивая ее розовую рубашку. С придыханием, я отбрасываю одеяло, бегу к двери и открываю ее.

Но я вижу только ее спину, моя тетя невредима, проходит последние несколько шагов до ее комнаты, где она закрывает дверь за собой.

Звук, закрывающегося замка нарушает тишину коридора.

Глава 30

Федералы постучали в нашу дверь в восемь утра следующим утром. Это полный ад, поскольку они задают одни и те же вопросы снова и снова, иными словами, и все, что я могу сделать, это повторять снова и снова:

— Я ничего не помню.

Я им не нужна, говорю я себе. Им не нужны мои показания. Судебные доказательства свяжут Смита, чьё настоящее имя, я думаю, скоро узнаю, с преступлениями, и шаткое свидетельство одной девочки-подростка, вероятно, даже не понадобятся. Но я всё равно ненавижу лгать.

Они до полудня не оставляли нас в покое, и мама сидела рядом всё время, поэтому у неё тоже нет вопросов. Сиерра колеблется, но молчит. Я хочу поговорить с ней, но теперь она избегает меня, когда я пытаюсь приблизиться к ней. Наконец, она просто покидает дом.

Сегодня вечером. Я расскажу ей сегодня. Я попробую. Я, должно быть, была слишком напугана прошлой ночью. Слишком устала. Слишком возбуждена. Сегодня мы поговорим. Наверняка.

Мы, очевидно, должны были отменить планы поездки, поэтому передо мной растянулся ещё один бесконечный день. Я задумываюсь о том, чтобы вернуться в постель, плакать, чтобы спать, и надолго вздремнуть, когда мой телефон звонит, и моё сердце колотится, надеясь увидеть сообщение от Линдена.

«Думаешь, мама позволит тебе выйти?»

Он мой герой.

Но что я ему скажу? Часть меня — самая большая часть — не заботится. Я просто хочу быть с ним. Я выясню это позже.

Её приходится упрашивать, но, наконец, мама решает, что я заслуживаю несколько часов отдыха. Я вернусь, пока солнце даже не подумает о закате. По-видимому, потребуется некоторое время, чтобы ее паранойя ушла.

Я останавливаюсь у выхода, и мой желудок скручивается, когда я понимаю, что у Мишель всё ещё моё пальто. И единственное пальто, которое у меня есть, это её пальто. Но необходимость увидеть Линдена преодолевает чувство вины или колебания, и я вырываю красивое пальто из-под кровати, куда я спрятала его прошлой ночью и выхожу из двери. Странно снова быть свободной. Поехать куда-нибудь, куда угодно, без контроля взрослых. Я сделала это. Это происходит благодаря мне.

Я недалеко от дома, когда чувствую покалывание в висках. Инстинкт срабатывает, и я останавливаюсь у обочины. Но всего за десять секунд я должна принять решение, я сижу парализованная нерешительностью. Вернусь ли я к той жизни, которая у меня была? Борьба с видениями? Последую советам тёти? Правилам сестёр?

Когда давление внутри черепа поднимается и мне хочется кричать от внезапной боли, я знаю, что у меня нет выбора. Каждое видение убийства, которое у меня было, оказывалось сильнее предыдущего, но это настолько интенсивное, что я даже не смогу кричать, если захочу; это наглядно сильнее, и всё, что я могу сделать, это позволить подавить меня. Разорвать мое тело. Последнее моё ощущение в физическом мире, это чувство, что я падаю вперёд на рулевое колесо. Затем чернота.

Я слышу смех, прежде чем что-то увидеть, но как только мир наконец просветился, я с удивлением обнаруживаю, что это исходит от меня. Как и в видении с Хариссой, я не вижу видения, я — видение. Я чувствую всё до такой степени, что это один шаг за пределы реальной жизни; снег снежно-белый, свежий холодный воздух, моя рука, лежащая в моей, более мягкая и тёплая, чем всё, что я чувствовала.

Линден. Я иду с Линденом по снегу, и мы смеёмся. Я смотрю вниз на наши переплетённые пальцы и понимаю, что я одета в зелёное пальто. Странно. Возможно, Мишель не захочет вернуть его.

Я обращаю внимание к Линдену, и разговор замирает, как будто увеличивают громкость телевизора. Ничего интересного; мы обсуждаем учебу, которая скоро начнётся. Мы оба мрачнеем, когда говорим о одноклассниках, которых не будет. Но нет ничего необычного, и я не могу понять, почему видение случайной беседы вроде этой создало такое напряжение у меня в голове. И тогда Линден поворачивается ко мне и берёт обе мои руки в свои.

— Я смогу справиться с этим вместе с тобой, — говорит он, и его глаза настолько серьёзны, настолько устремлены, я сжимаю руки так сильно, как только могу. — Это трудно. Я думаю, что еще долго будет трудно. — Он слегка наклонился и прижал лоб к моему. — Но ты заставляешь меня чувствовать себя сильным, и я не знаю, что бы я делал сейчас без тебя. — Он смеётся, но с оттенком обреченности. — Честно говоря, я бы, наверное, испугался и заперся в своей комнате. Вместо этого я здесь, на красивом снегу, с красивой девушкой, и, несмотря ни на что, я в порядке. И я так благодарен.

Затем он поднимает руку к моему лицу, где он приподнимает мой подбородок к себе и целует меня. Я прислоняюсь к нему и тяну его ближе.

Ближе.

Вот.

Я втыкаю нож в его живот, и Линден задыхается от боли и отстраняется как раз вовремя, чтобы я подняла уже окровавленный клинок и провести им по его горлу. Кровь льется по его груди, и его огромные голубые глаза встречаются с моими, когда он отшатывается назад и падает в снег.

Проходит всего несколько секунд, пока его пульс не останавливается, и его глаза становятся незрячими.

Я открываю рот, чтобы закричать, но видение исчезает, отталкивая меня назад в физический мир, где гортанный звук, который я издаю, заполняет машину. Это хуже, чем видение с Хариссой — намного хуже. Я не могу убить Линдена — почему, чёрт возьми, я убью Линдена?!

Я не понимаю, почему это происходит. Я знаю, что Смит имел какое-то отношение к своим жертвам, но он никак не мог сделать ничего подобного. Не со мной. Не без доступа к моей сверхъестественной области. Правильно?

Но он получил его прошлой ночью. Я начинаю дрожать от возможности, что он может получить доступ к моему куполу самостоятельно. Из камеры.

О, Боже.

Я сижу, припарковавшись на обочине дороги в течение десяти минут, нагреватель греет тёплым воздухом, прежде чем моё тело перестаёт дрожать. Я не могу пойти в дом Линдена. Я не уверена, что когда-нибудь смогу поговорить с Линденом, эта мысль заставляет меня всхлипывать. Я просто не могу рисковать, чтобы это ужасное зрелище сбылось.

Сиерра может говорить о правильном и неправильном все, что она хочет, но я буду бороться с этим видением каждой каплей воли, всю оставшуюся жизнь. Я предпочла бы воткнуть нож в себя, чем убить того, кого люблю. Я помню ощущение, когда травила в видении Сиерру, била маму головой о бортик. Больше никогда. Никогда. Снова.

Я тянусь к карману, чтобы вытащить телефон, написать смс Линдену, и моя рука натыкается на что-то ещё — что-то холодное и тяжёлое, и я знаю, что это, ещё до того, как я вытащу всё это из глубокого кармана, чтобы проверить. Нож. Зелёное пальто. Я хотела бросить нож в мусорную корзину прошлой ночью, но не было никакой возможности сделать это — чтобы ни копы, ни мамы, ни Сиерре не видели этого.

Я сделаю это сейчас, а потом вернусь домой. Я скажу Линдену, что заболела, пока не смогу понять что-то ещё. Я кладу нож на сидение рядом и отъезжаю, думая, что я поеду за угол и в нескольких кварталах отсюда, где есть несколько кафе быстрого питания, у которых общая парковка. Наверняка в задней части будет пара мусорных баков.

Я добираюсь до перекрёстка, где я должна повернуть направо, и мои руки начинают крутить руль влево.

— Что за…? — шепчу я себе под нос, пытаясь заставить руки исправить ошибку.

Но они остаются неподвижными на руле.

С ужасом я понимаю, куда направляюсь. Я еду в дом Линдена.

— Нет! — Я кричу на свои руки. — Нет, нет, нет! — Но они не останавливаются, не отпускают руль. Мой разум продолжает повторять слова, которые Смит говорил мне прошлой ночью.

«Ты думаешь, что контролируешь ситуацию? Даже твои силы больше не твои.»

Вчера вечером я победила его, добившись его ареста, или, по крайней мере, я думала, что я сделала это. Но теперь я понимаю ту улыбку, что он послал мне. Я выиграла бой, у Смита все шансы выиграть эту войну.

Я думаю о том, как прошлой ночью я не могла поговорить с тётей, хотя хотела. Даже тогда он контролировал меня; Я слишком устала, чтобы обдумывать это. Он слишком меня утомил, чтобы думать.

У меня почти перехватывает дыхание, так как руки направляют меня в дом Линдена, к его полукруглому проезду. Теперь, когда я здесь, я перестаю пытаться оторвать руки от руля, но вместо этого сжимаю их. Может быть, я могу остаться здесь в машине. И никогда не уходить. Вообще никогда.

Но мои пальцы уже ослабеют, а правая рука хватается за нож на сиденье рядом со мной. Я не могу остановиться, и засовываю нож в карман. Затем я открываю дверь автомобиля и поднимаюсь на ноги.

Мне даже не нужно звонить в дверь; Линден уже в дверях ждёт меня. Я смотрю на него и останавливаюсь, а он стоит, и кровь хлещет из зияющей раны на шее, как в видении.

Я опоздала?

Но я моргаю, и ужасный красный цвет исчезает. Точно так же, как странные видения моей мамы и Сиерры. Просто…. прошло. Вместо этого моё сердце разбивается от реальности Линдена. Высокий и подтянутый, эти прекрасные глаза, идеальные волосы, эта улыбка, от которой загораются искры в моей груди каждый раз, когда я это вижу. Сегодня всё это кажется опустошенным.

Нити кукловода кажутся слишком реальными, когда меня тянет вверх по ступенькам, а Линден, который не замечает ничего плохого, обнимает меня обеими руками. Я пытаюсь пройти в дом, но Линден останавливает меня, и я вижу, что его пальто накинуто на руку.

— Я знаю, что немного холодно, но можем ли мы немного пройтись? Я чувствую себя больным из-за того, что меня заперли в закрытом помещении.

— Конечно, — говорят мои губы, когда моя голова кричи «Нет!» — Мне тоже это надоело.

Одним плавным движением он надевает своё чёрное пальто и берёт мою руку, и мы начинаем спускаться вниз по снежному ветру на пешеходную дорожку.

— Красивое пальто, — говорит он, его глаза с таким воодушевлением смотрят на меня, что я обожала бы это в любых других обстоятельствах. Теперь, мне просто хочется плакать. — Это подарок на Рождество?

Что-то вроде того.

— Да, — громко говорю я и вспыхиваю обаятельной улыбкой, жестокий контраст с тем, что я чувствую внутри. Я знаю, что если не смогу сражаться со Смитом в этом сценарии, я больше никогда не выиграю против него. Это будет конец для меня.

Но ничего, ничего не работает. У меня даже нет ожерелья — я не думала, что буду использовать его. Я помню, что сказал Смит, когда я спросила, был ли он Оракулом: Я то, о что снится Оракулам в самые тёмные ночи.

Мы идём молча несколько минут.

— Я не могу поверить, что всё кончено, — говорит Линден через некоторое время, его слова секунду висят в воздухе.

Это никогда не закончится для меня. Я начинаю плакать внутри.

— В новостях говорят, что он напал на девушку, и она отбивалась достаточно долго, чтобы полицейские успели приехать, — почти небрежно говорит Линден.

Ну, это было вроде того, так это и произошло.

— Она отбилась от него. Я бы хотел… хотел бы… это не имеет значения. — Я слышу горе в его голосе, и это разрывает всё, что есть внутри меня, надвое. — Ты не можешь изменить прошлое. Я просто рад, что кто-то остановил его. Должно быть, она была очень храброй.

Я слышу слабое эхо смеха Смита у себя в голове.

«Не делай этого», умоляю я.

«Это то, чем я занимаюсь», отвечает эхом голос.

«Я сделаю всё.»

«Да, ты сделаешь.»

«Пожалуйста.»

Молчание.

— Школа начинается через три дня, — говорит Линден. Разговор начинается, как в моём видении.

Мой рот формирует ответы, которые я слышала в видении, даже когда я пытаюсь зажать зубы. Я поражаюсь тому, насколько светлым и радостным звучит мой смех. Как беззаботно.

Затем наступает момент, когда я боюсь. Мои мускулы болят от борьбы с движениями, которые меня вынуждают делать, но всё же я бросаю все силы, что у меня есть, чтобы сопротивляться Линдену, когда он притягивает меня ближе. Это не работает.

— Я смогу справиться с этим вместе с тобой, — говорит он, и в моих глазах появляются слёзы, когда я крепко сжимаю его руку, пытаясь удержаться и не схватить нож. — Это трудно. Я думаю, что еще долго будет трудно. — Как и в моём видении, он наклоняется, и наши лбы соприкасаются. — Но ты заставляешь меня чувствовать себя сильным, и я не знаю, что бы я делал сейчас, без тебя.

Он смеётся, и слёзы правда наворачиваются мне на глаза, когда я чувствую, как моя правая рука движется к карману, и хватает холодную ручку ножа.

— Честно говоря, я бы, наверное, испугался и заперся бы в своей комнате. Вместо этого я здесь, среди красивого снега, с красивой девушкой, и, несмотря ни на что, всё в порядке. И я так благодарен.

Я задыхаюсь от рыданий, но Линден, похоже, не замечает, как я тяну его ближе, ближе.

— Нет! — мне удаётся закричать, но моя рука вонзается в его живот.

Удар пришелся по косой. Я боролась с этим достаточно что понимаю, что порез глубокий, но, возможно, не смертельный. Однако видение еще не закончило со мной, и Смит тоже. Моя рука раскачивается в широкой дуге, но между мной и им идёт борьба, и Линден достаточно далеко чтобы увернуться, клинок промахивается. Он стоит на коленях, схватившись за бок, глядя в меня в ужасе и замешательстве.

— Линден! — Я плачу, но моё тело больше не моё. Я кружу позади него, клинок моего ножа уже окровавлен, и я хватаю его за волосы и поднимаю его лицо к небу. Я хватаю его рукой поперек тела и начинаю отступать, как скрипач со смычком, нож скользит по его голому горлу.

— Шарлотта, остановись!

Глава 31

Моя рука колеблется, и сейчас мне нужно собрать крошечные остатки контроля. Я не могу освободить Линдена; Я даже не могу сдвинуть нож с его горла, но я могу держать его неподвижно, хотя каждый мускул в моём теле протестующе кричит.

— Шарлотта, ты не должна делать этого.

Я почти теряю самообладание, когда вижу, что Сиерра быстро движется ко мне. Она останавливается, когда видит нож у горла Линдена. Я хочу заговорить, но это похоже на ощущение, как будто из тебя выбили воздух. Когда звук, наконец, вырывается, это крик:

— Сиерра, помоги мне!

— Шарлотта, послушай. Я знаю, что ты думаешь, что он сильнее тебя, но это ложь. Это его лучшая ложь. Он паразит — он питается от тебя. Он никогда не будет таким сильным, как ты. Ты должна разорвать связь, и у тебя есть сила сделать это.

— Я не могу, — кричу я, и это, кажется, единственный способ говорить. — Посмотри, что он заставил меня сделать.

Глаза Сиерры метнулись к Линдену. К его окровавленной рубашке.

— Я советую тебе не двигаться, — говорит она. — Это скоро закончится.

Скоро. Для него или для меня? Или для обоих?

Мои пальцы надавливают на нож, и я не могу бороться с ним, когда моя рука снова начинает проводить ножом по горлу Линдена. Я слышу, как он задыхается от страха или боли, я не уверена, но это отдалённое осознание.

Затем я слышу щелчок.

— Я убью её. Ты сделаешь это, и я скорее убью её, чем позволю тебе использовать её!

Я смотрю на свою тетушку и ужасаюсь, увидев, что у моей головы наведён пистолет. — Сиерра?

— Я знаю, ты слышишь меня, Джейсон. Ты не можешь победить. Не сегодня.

Джейсон. Его настоящее имя. Не ложь. По какой-то причине это разжигает во мне искру уверенности в себе.

Сиерра делает ещё один шаг вперёд и смотрит мне в глаза.

— Посмотри мне в лицо. Не думай ни на секунду, что я этого не сделаю. Если Линден умрёт, она умрёт. И если она умрет? — Затем она хихикает; тёмный звук, напоминающий Смита, отчего я дрожу. — Я была слишком сильна для тебя, и она тоже. Сегодня ты не отомстишь, — Сьерра делает ещё один шаг вперед. — Если ты попробуешь что-нибудь сделать, я пожертвую ею, чтобы остановить тебя.

— Шарлотта, — тихо сказала она, — я понимаю, что это сложно, но ты должна прыгнуть в свою сверхъестественную область. Он не может сразиться с тобой на двух фронтах, и он не убьёт Линдена, пока у меня есть пистолет.

У меня нет ожерелья. Я даже не знаю, как я прыгнула прошлой ночью.

— Не могу. Победить. Нож. — еле-еле выдавливаю я.

— Линден, — говорит Сиерра, обращаясь сейчас к нему. — Когда я скажу тебе, толкни руку Шарлотты изо всей силы. Шарлотта, готовься прыгать.

Я стискиваю зубы и киваю, пытаясь сфокусироваться. Что, если я потерплю неудачу? Убьёт ли Сиерра меня, чтобы спасти Линдена?

Я надеюсь на это. Я не хочу жить, если моя жизнь превратится в ад, который я видела в мире Смита прошлой ночью.

— Шарлотта, когда ты доберёшься туда, ты должна найти его мир, — говорит Сиерра, потянув меня к себе. — Он будет где-то там.

— Я была в его мире, — я выдыхаю сквозь сжатые зубы.

Я вижу вспышку страха в её глазах, и я догадываюсь, что она хотела услышать не это. Но она быстро оправляется от этого.

— Иди в его мир и уничтожь его. Разбей его. Что бы ты ни делала. Как бы он ни старался тебя остановить. Ты должна уничтожить всё. Особенно его. Ты должна изгнать его.

Она смотрит на Линдена.

— Ты готов? — Я заметила, что она не спрашивает меня. Потому что я никогда не буду готова к этому.

Я чувствую, что Линден слегка кивнул мне в руку.

Сиерра говорит:

— Сейчас! — И большие сильные руки Линдена обхватывают мою руку, всё ещё держащую нож на его горле. Он отталкивает руку назад. Два дюйма. Он может выиграть только это расстояние, но этого достаточно.

— Прыгай, Шарлотта! — приказывает Сиерра. — И поспеши. Ему нужен врач.

Чтобы спасти Линдена, думаю я и представляю его лицо, потом я позволяю своему телу расслабиться, и попадаю в своею сверхъестественную область — желая этого, желая этого больше, чем чего-либо в жизни.

Требуется так много воли и усилий, чтобы совершить прыжок, я спотыкаюсь, прежде чем я добираюсь до области, а через секунду я растягиваюсь на отражающем полу. Но мои ноги свисают с края.

Края, которого раньше не было.

Я оглядываюсь назад в бездну той же чёрной пустоты, в которую Смит бросил меня прошлой ночью, и я на ощупь пытаюсь найти выступ на гладком, скользком полу. Мне удаётся зацепиться за край и вытащить себя на зеркальный пол, который раньше так меня дезориентировал.

Я позволяю себе взглянуть назад на мгновение. Чёрная глубина ещё больше, чем мой купол в высоту, и я могу представить, что он проглатывает всю мою сверхъестественную область.

Я чувствую дрожь у своих ног, а затем мои пальцы снова висят над краем. Я задыхаюсь и карабкаюсь в более безопасное место и смотря на край отражающего пола. Он медленно, очень медленно, разрушается. Впадая в черноту. Яма буквально съедает мой мир. Вот что Смит сделал со мной.

Раскалённый гнев распространяется во мне. Теперь я понимаю, насколько я существую в этом мире — насколько этот мир — я, и какой пустой оболочкой я буду, если Смит украдет её. Я встаю и шагаю вперёд, разыскивая дверь.

Теперь это больше, чем дверь; это широкие, массивные ворота, которые стоят открытыми, затягивая мой купол внутрь. И тогда ужасающая правда сокрушает меня — ядовитая дыра позади меня не ест мой купол; это пустота, оставшаяся от моего мира, поглощенного дверью в мир Смита. И разрушение, кажется, набирает скорость.

Я смотрю на ворота, а затем на темноту позади, и я понимаю, к чему это ведёт. Мир Смита будет бесконечным, мощным; мой будет маленьким и темным в окружении вечной пустоты. Небольшая тюрьма в моём сознании, которая будет держать меня в плену так же крепко, как стальные брусья.

Но Сиерра была права; сейчас я сильнее. Мой мир больше, и я до сих пор управляю своими силами Оракула. Я могу победить его. Мне просто нужно придумать, как это сделать.

Я подхожу к воротам, и, хотя он пытается отступить, остается не так много места, как раньше, потому что мой мир так сильно сократился. Я останавливаюсь на несколько секунд, вспоминая, что могу влиять на реальность, я смотрю на сцену над головой. Я смотрю на него так пристально, что глаза начинают болеть, когда я представляю будущее, в котором я сражаюсь со Смитом — сражаюсь и побеждаю.

Уничтожь его, сказала Сиерра. Сцена катится вниз, и я вижу, как я держу огромный молоток высоко над головой.

Так, думаю я, с мрачной искрой юмора. Я вхожу в сцену и подхожу к себе. Я глубоко вздыхаю, затем делаю шаг и занимаю свое место и обхватываю руками огромную кувалду.

Я поднимаю её с неестественной легкостью. Я поворачиваюсь и оглядываюсь на свой быстро сокращающийся купол.

— Мой мир, мои правила, — говорю я, прежде чем усилить хватку на молоте и выйти из сцены.

В течение трёх недель Смит пытался убедить меня в том, что у меня не было сил — лгал мне о моём потенциале и занижал его. Но когда я отошла от сцены, молоток всё еще был сжат в моей руке, я в огне, с одним секретом, который он отчаянно хотел утаить от меня; я поистине хозяин своего мира. Здесь, особенно в своем пробуждённом состоянии, я могу всё.

Я начинаю идти к воротам. Но я не просто иду; Я смотрю на них и фиксирую их на месте. Это непросто, но ворота остаются там, где они есть, позволяя мне приблизиться.

Я подхожу к изогнутой стали и поднимаю молоток. Но прежде чем ударить, у меня возникает мучительное сомнение. Дверь становилась всё больше с тех пор, как я впервые увидела её. И мой мир всё сильнее сокращался.

Особенно, после того, как вчера я разбила стекло.

Я опускаю молоток. Если я разрушу ворота, это позволит Смиту ещё быстрее впитать мой мир. Я должна сначала войти и уничтожить его мир.

Глубокое ворчание в мире Смита говорит мне, что я права, когда я иду через ворота и, для безопасности, закрываю их позади. Я заперта здесь, пока один из нас не победит.

Его мир намного больше, чем тогда, когда я была здесь последний раз, всего лишь двенадцать часов назад, и я сразу расстроилась от количества работы, которая мне перестоит. Но я сражаюсь не только за жизнь Линдена, но и за свою, и через меня миллионы людей, чье будущее Смит был бы более чем счастлив изменить. Разрушить.

Я закидываю молот через плечо и замахиваюсь им на ближайшую сцену, и поверхность трескается, как экран телевизора. Изображение внутри искажается, затем темнеет, и я перехожу к следующему, а затем к другому.

На одном кадре я поднимаю молоток, но вижу свою мать, идя по коридору. Я колеблюсь, и голос Смита внезапно окружает меня.

— Не похоже на то, что было, когда ты была здесь последний раз, Шарлотта. Это уже не просто мои мечты и воспоминания. У меня достаточно твоего мира, достаточного твоей силы, что я вижу всё возможное будущее. Ты уничтожишь эту возможность для своей матери? Помни, когда ты проснёшься, и всё, что ты сделаешь в этом мире сегодня, действительно повлияет на будущее.

Я останавливаюсь, глядя, как мама идёт, и мои руки дрожат.

— Я мог бы помочь в этом, — говорит голос Смита. — Содействуй подобным исследованиям с состоянием, которые мы заработаем. Нам не нужно иметь тесные отношения. Я рад пойти на компромисс и провести переговоры.

— Я умоляла тебя не ранить мной Линдена, — кричу я. — Ты называешь этот компромиссом? — И пока часть моего сердца разбивается на куски, я делаю взмах кувалдой, и она погружается прямо в лицо моей матери. Каждый вздох причиняет боль, пока изображение блекнет и исчезает с глаз.

— Какая досада, — сказал голос Смита. — Через десять лет эта операция могла бы быть доступной.

Я ничего не говорю. Ложь, напоминаю я себе. Он никогда не говорил мне ничего, кроме лжи.

Следующий экран показывает фигуру в белом, стоящую рядом с высоким мужчиной, который может быть только Линденом. Я почти не узнаю себя в женщине рядом с ним. Его любовь сделала меня красивее, чем я когда-либо думала. Счастливее. Более цельной. Мне приходится закрыть глаза, когда я бью молотком по этому.

Сиерра улыбается, и она счастлива. Моя мать и новый муж. Я в своём любимом колледже. Сцену после сцены я разбиваю, пока моё лицо настолько промокло от слёз, и я чувствую, как они скользят по моей шее.

Но этого недостаточно. Я смотрю на тёмный купол Смита. Я останавливаю поток своего мира в его, но мне потребуются годы, чтобы пройти через каждую сцену, которую он мог бы придумать здесь. Это не более, чем контроль над ущербом — мне нужно найти Смита. Я должна его уничтожить.

Я помню последний раз, когда я была здесь. Это может быть его мир, но, так же как он имеет ограниченный контроль над моим, я немного контролирую его. Пока кто-то из нас не возьмёт верх, мы оба разделяем мои способности. Я смотрю на потолок и сосредотачиваюсь на новой сцене. Сцена Смита, сидящего в тюремной камере. Только секунды в будущем. Сцена приближается, и я снова поднимаю молоток, но вместо того, чтобы разбить сцену, я вхожу в неё.

Смит сидит, склонив голову к стене, и наблюдает за тем, как я приближаюсь к нему пустыми глазами. Я знаю, что он здесь, в сверхъестественной области, а это значит, что его физическое тело в тюремной камере беспомощно. Могу ли я воздействовать на его физическое «я», здесь?

Если я смогу заставить его прийти в сознание в своей камере, его спроецированное «я» должно будет оставить своё второе зрение. Молот всё ещё поднимается над моей головой и, я напоминаю себе, что я всего лишь внушение в смертном мире, я заношу молоток, нацеливая его на череп.

Позади меня протягивается рука, чтобы сбить молот с курса, и я чувствую радость успеха, когда поворачиваюсь и вижу его отступающую фигуру. Не его физическое воплощение — а того, кто находится здесь, в сверхъестественной области. Часть его, которая прыгнула сюда. Угрожая его физическому «я», я вытащила его из укрытия, и он здесь, в этом сценарии, со мной. Он не сможет уйти, если он не сможет выбраться из этой сцены.

И есть только один выход.

Фон меняется, и я кручусь, пытаясь смотреть во все стороны сразу. Его тюремная камера исчезла — и образ его физического «я» вместе с ней. Теперь это дряхлый старый усадебный дом с десятками теневых территорий, где можно спрятаться. Пыльные зеркала, которые отражают свет и сбивают меня с толку. Есть даже лёгкий ветер, который развевает лохмотья, оставшиеся от штор, чтобы скрывать любое движение от Смита. Это идеальное место для игры в прятки.

Он хочет, чтобы я искала его.

Так что это должен быть неправильный ответ.

Я смотрю назад — выход не совсем маленький, но его можно охранять. Как маленький ребенок, охраняющий свою территорию, я шагаю вперёд, назад, мой молоток поднимается.

— Я знаю, что ты здесь! — кричу я. — Почему ты это делаешь? — спрашиваю я, надеясь, что я смогу чувствовать себя уверенно на его территории.

Смех справа от меня, окно, разбивающееся слева от меня.

— Чтобы сломить тебя. И ты так близка к этому, — добавляет он с триумфом в голосе. — Почему, как ты думаешь, все жертвы были твоими друзьями? Не друзьями даже, даже потенциальными друзьями в твоём одиноком, жалком существовании.

Я не хочу, чтобы его слова меня огорчили. Я не буду. Я должна его найти.

— Зачем приканчивать мальчиком, в которого ты была влюблена с тех пор, как училась в младшей школе? Разрушить свой ум и твоё сопротивление, и ты не будешь не больше, чем моей марионеткой. Как только ты пустила меня в голову, я проверил людей из твоего прошлого, о которых ты заботилась, даже если ты этого не знала. Это всё из-за тебя, Шарлотта. Все они умерли из-за тебя.

Это ложь, это ложь. Смит убил их. Это не моя вина.

— Тогда зачем было начинать с Бетани? — спрашиваю я, и я уверена, что, несмотря на эхо, его голос звучал справа.

— Чтобы убрать её с пути Линдена. Ты думаешь, ты ему правда нравишься, Шарлотта? Ты верила?

Моё сердце раскалывается на две части, и мои руки слабы, дрожат от веса огромной кувалды. Я не могу…Я не могу…

— Так глупо. Глупая маленькая девочка.

Его слова заставляют меня вспыхнуть. Он ошибся. Теперь я злюсь.

— Я видела тебя, — кричу я. — В ночь, когда на Клару напали. Я видела тебя в твоём тупом пальто, бегущим к нам. Как вас могло быть двое?

— Это был не физический я, — говорит Смит, и теперь я клянусь, что он идёт слева. Я мягко поворачиваюсь в этом направлении. — Я был в твоём втором взгляде. Я пробрался в твою голову, и ты даже этого не знала. Я наблюдал, как ты меняешь видение. Но, признаюсь, ты сделала лучше, чем я ожидал, поэтому, когда ты начала терять сознание, я поспешил предупредить себя, чтобы уйти.

Конечно, он не спасал Клару, он спасал себя.

— Почему сейчас?

Он не отвечает сразу. Сцена вздрагивает, и я понимаю, что нашла слабость. Я помню, как он говорил, что он питался энергией от видений, с которыми я не могла сражаться.

— Я становилась слишком умелой, не так ли? Между видениями проходило больше и больше времени. Ты становился слабым, — и понимание окатывает на меня, как океанская волна. — Значит, тебе нужно было сделать что-то достаточно большое, чтобы я не смогла бороться с видением. Это был единственный способ выжить.

— Я делаю то, что должен, Шарлотта. Ты не была готова, когда я нашёл тебя. Ты была слишком молода. Это ошибка, которую я сделал с Шелби. С Сиеррой.

— Итак, ты начал убивать людей, чтобы прокормить себя, — язвительно говорю я.

Он издаёт глухой вздох.

— Я пробовал и другое, но Сиерра была хорошим инструктором. Я почти пропустил своё идеальное время. Достаточно взрослая, чтобы действительно обрести ваши способности, но ещё не присягнула Сёстрам, которые могли бы предупредить вас обо мне. О таких людях, как я.

— Я тебе нужна. Ты всегда нуждался во мне, — шепчу я.

Он снова замолчал, и я знаю, что я права. Без меня ничего нет.

Но я должна снова заставить его говорить.

— Разве ты не волновался, что у меня будет видение о тебе? Я могла выяснить кто ты?

— Волновался? Ты понятия не имеешь, как это было тяжело, — обрывает он меня он, и его голос звучит эхом. Он теряет энергию и концентрацию, чтобы продолжать свои трюки. Он злится, что не может выбраться. И злится, потому что, по крайней мере на данный момент, я побеждаю. — Я носил маску день и ночь неделями! Я даже не рискнул подумать об убийствах без маски. Единственное время, когда я не носил её, это когда я был с тобой. Тогда, если бы у тебя было видение обо мне, ты бы просто видела, как мы работаем вместе.

Я снова шагнула вправо, когда услышала, как что-то упало и сломалось.

— Я больше никогда не буду притворяться, — кричит он. — Я никогда не буду скрываться, бегать и голодать. Ни из-за неё, и ни из-за тебя!

Затем, с противоположной стороны, он бежит к краю сцены. Я представляю молоток в руке, превращающийся в длинный крюк. Я вцепляюсь ему в ногу, и он падает на пол. Я мгновенно вскакиваю на него.

Его локоть врезается мне в нос, и в лице взрывается боль. Это не мое физическое тело, я напоминаю себе, вспоминая парализующую боль ударов Смита в ту ночь, когда я спасла Клару. Я могу принять это. Я сильнее, чем он когда-либо позволял мне верить, говорю я себе, стараясь не сдаваться мучительной боли.

Я зажимаю руки вокруг шеи Смита, и его ногти впиваются в мою кожу. Он откидывает голову назад, наши черепа встречаются, и на секунду я вижу звезды и ослабляю хватку. Он задыхается и, когда он поворачивается, в руке у него пистолет, и он стреляет.

Тепло расходится по моему плечу, и я смотрю вниз, чтобы увидеть кровь. Моё зрение плывет, но звук второго выстрела приводит меня в действие. Я ручаюсь, и он надеется на чистую удачу. Я падаю на него, неповреждённым плечо в его живот, и он с треском бьет меня рукояткой пистолета по спине.

Раз, два, три раза, и я чувствую, как кровь течёт оттуда, где моя кожа рвется под его ударами. Каждая частичка меня болит, но, когда я слышу щелчок пистолета и понимаю, что Смит собирается стрелять снова, я знаю, что не могу просто избежать его ударов. Он собирается убить меня в сверхъестественной области.

И единственный способ спасти себя — убить его первой.

Как я прихожу к этому выводу, то чувствую, что длинная палка, которая каким-то образом всё ещё сжата у меня в кулаке, превращается в нож.

Очень знакомый нож.

Не колеблясь, я размахиваю клинком, разрушая всё, что могу найти. Я жду, готовлюсь увернуться от очередной пули, но мой нож натыкается на что-то более плотное, чем кожа, и Смит выдыхает от боли. Грохот тяжёлого пистолета на полу — самый сладкий звук, который я слышала за весь день.

Я не знаю, как скоро Смит сможет сделать новое оружие. Поэтому я продолжаю бить его ножом его вслепую, случайно задевая свое бедро в какой-то момент и заставляю себя игнорировать жгучую боль.

Наконец, я отрываюсь. Почти ослеплённая агонией и гневом, я прыгаю на Смита, когда он спотыкается, и я хватаю гладкий, кровавый нож обеими руками и подношу его к груди, и он погружается по рукоятку. Вытаскиваю его, пытаясь не обращать внимания на ошеломляющий звук, который он издаёт. Повторяю попытку. Дёрнуть, воткнуть, дёрнуть, воткнуть, не замечать слёзы, падающие, как дождь, моя невинность действительно пропадает, и Смит медленно прекращает корчиться, потом затихает подо мной.

Глава 32

Я моргаю, и хотя мои физические глаза смутно видят яркое синее небо, я остаюсь каким-то образом во втором взгляде. Но не в куполе сверхъестественной области; Я в месте, которое обычно классифицирую как видение, за исключением того, что я не чувствую давления в голове или бури в мозгу.

Я нахожусь в той же самой сцене, в которой я была вместе со Смитом несколько минут назад. Но это реально — это Смит, сидящий в тюрьме в физическом мире. Нет конкретных признаков, я просто знаю.

Я оглядываюсь и какую-то секунду ожидаю, что он вскочит и нападёт на меня.

Но он сидит, прислонившись к стене, его глаза не сфокусированы, как и раньше. Я испытываю замешательство, пока не вижу кровь из его ушей. Не так, как в памяти о нём с Сиеррой — не та струйка, которую он каким-то образом пережил. Это поток. Каким-то образом их связь много лет назад была не такой сильной. Они оба выжили.

Но не сегодня. Он мёртв. По настоящему. Он связал наши способности так сильно в моем втором взгляде, что буквально не мог существовать без меня. Вырезав его из моей сверхъестественной области, я лишила его жизненной силы.

Слова, которые сказала мне моя тётя, когда я держала нож на горле Линдена, промчались назад: Он питается от тебя. Он никогда не будет таким сильным, как ты. Ты должна это прекратить.

Она знала, что это произойдет. Что он действительно умрёт, если я возьму верх над ним. Должно быть, поэтому она так волновалась, когда услышала, что я была в его мире — она знала, что на этот раз связь была сильнее.

Но она не рассказала мне заранее. Если бы я знала — действительно знала — я не думаю, что могла бы это сделать.

Видение исчезает, и моё физическое зрение снова возвращается. Небо настолько яркое, что я съёживаюсь после темноты мира Смита.

— Ох, спасибо небесам, — я слышу шёпот Сиерры, а потом вижу её лицо прямо над моим. Мои пальцы летят к плечу, где должна быть рана от выстрела Смита, но, как и после нападения на Клару, я невредима.

— Линден, — прохрипела я. Мои глаза мечутся к нему, лежащему в снежном сугробе, кровавый нож рядом с ним. Хотя на шее у него красная метка, не похоже на то, чтобы я на самом деле прорезала кожу. Но кровь из раны на боку пропитала его пальто.

— Мы должны помочь ему, — говорю я, подползая ближе. Я вытаскиваю свой шарф, прикладываю его и нажимаю на кровоточащий разрез. — Линден, — говорю я, когда его голова поворачивается в сторону. Я прижимаю его лицо ко моему, оставляя на щеке кровавые отпечатки пальцев, и он медленно открывает глаза. — Посмотри на меня, Линден. Сиерра, что нам делать? — кричу я, не отрывая глаз от него.

— Скорая помощь приедет в любую секунду, — тихо говорит Сиерра, её тон возвращается к спокойному тембру, к которому я привыкла. — Я позвонила им прямо перед тем, как ты вернулась в сознание. Как только ты уронила нож, — добавляет она, и в желудке вибрирует чувство вины. Она защищала меня — даже рискуя жизнью Линдена. — Думаю, с ним все будет в порядке, — говорит Сиерра, словно читая мои мысли.

Я слышу слабый звук сирены.

— Они едут, Линден, — говорю я, и его глаза снова открываются. — Они почти здесь. Не засыпай.

Менее чем через минуту мы окружены синими огнями скорой. Я отступаю, позволяя им работать.

— Ты в порядке? — спрашивает врач из скорой.

— Что? — отвечаю я, удивляясь, почему, чёрт возьми, он заботится обо мне.

— Вы покрыты кровью — это его кровь или вы ранены?

Я смотрю на себя. Я покрыта кровью. Кажется весьма уместным, что кровь Линдена покрывает мои руки.

Если он умрёт, я буду убийцей.

— Я не ранена, — говорю я, и медик странно смотрит на меня. Я не понимаю, почему, пока я смутно не вспоминаю его по прошлой ночи. Я тогда сказала то же самое, снова и снова. Интересно, что он думает обо мне.

И понимаю, что мне всё равно.

— Могу ли я поехать с ним? — спрашиваю я, начиная паниковать, когда врачи начинают закрывать дверь скорой помощи. Что, если я больше его не увижу?

— Да, давайте сделаем так, и мы приведём тебя в порядок по пути, просто чтобы убедиться что все хорошо.

Я делаю шаг к машине скорой помощи, когда мне приходит в голову мысль, что я оставила нож, просто лежащим на снегу. Я оглядываюсь назад, но место, где я упала, пусто. Там следы, ведущие к Сиерре.

Я смотрю в сторону, когда двери захлопываются, я слишком виновата чтобы чувствовать любую благодарность.

Его немедленно отправляют в хирургию.

Я чувствую, что весь мой мир разорван в клочья. Смит мёртв, и из-за этого я никогда не узнаю, я убила Натана Хокинса или нет. Смит забрал с собой эту тайну. Я всегда буду задаваться єтим вопросом, всегда буду чувствовать этот тяжёлый вес.

Но я не смогла бы жить с собой, если бы убила Линдена. Не имеет значения, что я находилась под контролем Смита — он выбрал правильную жертву. Если Линден умрёт, я сломаюсь.

Родители Линдена примчались через несколько минут после того, как доктор говорил со мной. Я рассказываю им, что он сказал, но когда они спрашивают меня, что случилось, всё, что я могу сказать, это «я не знаю», так как по моему лицу истекают бесконечные струйки слёз. Мама Линдена сжимает мою руку и шепчет что-то успокаивающее, но я не заслуживаю её утешения. Я не заслуживаю быть в одной комнате с ней.

Прошло более часа, прежде чем вышел врач. Когда он говорит, что Линден в порядке, я так близка к обмороку, чем когда-либо на своей памяти.

— Ни один из жизненно важных органов не пострадал, — говорит он, — лишь некоторые мышечные стенки. Довольно мелкий разрез. У него останется шрам, чтобы показывать дамам, — добавляет он, подмигивая мне. Я хочу выцарапать ему глаза.

Родители Линдена и я входим в его палату, где мы сидим и ожидаем, когда Линден вернётся в сознание. Каждые секунды кажутся вечностью, когда я сижу, глядя на его бледную фигуру.

Наконец его глаза медленно моргают, как будто глядя на снег. Мы все вскакиваем и окружаем его постель, родители берут его руки в свои. Я чувствую себя предателем; меня не должно было быть здесь.

Но мне нужно быть. Я должна знать.

Медсестра заходит, широко улыбаясь, и отстраняет нас немного в сторону. Она берёт листок бумаги.

— Ну, — говорит она слишком бодро на мой вкус, — ты знаешь своё имя?

— Линден Кристиансен, — говорит он, и хотя его голос немного хриплый, он сильный.

Она задаёт ему ещё несколько вопросов, день его рождения, сколько ему лет, в каком он классе. Затем она спрашивает его, что он помнит о сегодняшнем дне.

Я стою возле изголовья его кровати в противоположном направлении, от места, где лежит он. Я на самом деле не уверена, что он знает, что я здесь. Когда он начинает говорить, я отшатываюсь назад ещё дальше.

— Пришла моя девушка. — Моё сердцё делает крошечный прыжок при этих словах, моя девушка, хотя я знаю, что больше никогда не услышу его.

— Как зовут твою девушку?

— Шарлотта. Шарлотта Вестинг. Мы пошли на прогулку. Мы шли по тротуару, а потом…

Я вдыхаю и готовлюсь к тому, что мой мир сейчас перевернётся вверх дном. Потому, как все обратятся ко мне с обвинениями и ненавистью. Всё это я полностью заслуживаю.

— Наверное, я споткнулся и упал на какой-то острый камень или что-то в этом роде. Я не знаю. Но это был несчастный случай, — говорит он, и его голос твёрдый, уверенный. Я никогда бы не поверила, что он лжет.

— Конечно. Должно быть, это был по-настоящему острый камень. Врачи сказали, что рана была узкой и тонкой. Почти как нож. — Она устало смеётся. — Надеюсь, дни ножей закончились. Колдуотерский убийца за решеткой, я говорю тебе, что мы счастливы вернуться к несчастным случаям, где все остаются живы.

— Аминь, — тихо сказала мама Линдена.

Мои колени настолько слабы, что едва держат моё тело. Почему Линден лгал мне? И как долго мы с ним будем притворяться? Ложь никогда не работает, в конце концов. Даже если она выполняют свою цель, всегда есть цена.

Медсестра объясняет, что, поскольку уже вечер, они хотели бы оставить его на ночь для наблюдения.

— Можем ли мы остаться? — спрашивает его мама.

— Конечно, — говорит медсестра. — Но я боюсь, что Шарлотта должна будет уйти, как только время для посещения закончится. Она не семья.

Голова Линдена поворачивается. Я была права. Он не знал, что я здесь. Его глаза мгновенно вспыхивают эмоциями, и я даже не могу их прочитать. Я жду, когда он заговорит, и задаюсь вопросом, стоит ли говорить что-то первой. Но я не могу заставить свой рот слушаться, и, в конце концов, я просто наклоняю голову и выхожу из его палаты.

Я делаю десять шагов за дверью, прежде чем я слышу, как кто-то назвал моё имя. Я не хочу останавливаться. Не хочу кому-либо объяснять это. Но я, наконец, повернулась, когда поняла, что это не мама Линдена или медсестра.

Это Сиерра.

Она осторожно подходит ко мне, как будто я пугливый зверёк, который попытается удрать, если она будет двигаться слишком быстро. Я смотрю на неё, на эту женщину, которую я никогда не понимала, но у кого больше сочувствия ко мне, чем у любого другого человека во всём мире. Мы стоим там несколько секунд, всего в нескольких дюймах друг от друга. Затем она поднимает руки — это действительно небольшое движение, и барьер между нами разрушается. Я бросаюсь в её объятия и всхлипываю.

Глава 33

Снова все передачи прерывается новостями, поскольку репортёры непоколебимо смотрят в камеру и сообщают о неожиданной смерти Колдуотерского убийцы. Человек, которого нет в базе данных, у которого нет никаких особых примет. Кто, прежде чем умереть, отказался идентифицировать себя каким-то именем, кроме Смит. Причиной смерти называют спонтанное обширное кровоизлияние в мозг.

Он мёртв.

Я убила его.

Думаю, можно было бы утверждать, что это была самооборона; в конце концов, это действительно остался бы только он или я, даже если бы формально моё сердце продолжало биться. Но в кошмаре прошлой ночи — каждый раз, когда мне вообще удавалось заснуть, я не видела только как я вонзала нож Смиту, снова и снова. Ощущения скользкой ручки с его кровью; стук лезвия о его ребра; его жизнь ускользала от него во всплесках тёмно-бордового. Интересно, как долго это будет продолжаться, пока я не смогу снова спать спокойно.

Уже девять утра, но мне кажется что сейчас середина ночи. Я так устала, но я не смею закрыть глаза.

Сиерра пока оставила меня в покое. Думаю, она ждёт, когда я приду к ней. Пусть это будет мой выбор. Но пока нет. Я слишком измучена. Я кладу голову на стол и чувствую прохладную деревянную поверхность.

Телефон звонит, и каждый мускул в моём теле сжимается от страха, когда я вижу, что это Линден.

— Привет, — говорю я, так тихо, что сама едва могу расслышать. Я даже не уверена, что он услышал.

— Привет, Шарлотта.

Телефон молчит несколько секунд, пока мы оба не начинаем одновременно.

— Слушай, Линден…

— Я подумал, может…

Мы оба смеемся, и этот звук похож на скрип гвоздя по классной доске.

— Продолжай, — говорю я, хотя бы для того, чтобы закончился этот притворный смех.

— Меня выписывают в полдень, и мои родители ушли, чтобы освежиться и взять кое-что из одежды для меня. Их не будет час или два.

Я знаю, что должно произойти, и я хочу плакать. Я надеялась, что смогу уйти и всё будет нормально между нами хотя бы на следующий день.

— Я надеялся, что может ты сможешь прийти ко мне, прежде чем я отправлюсь домой.

— Привет, — говорю я, просунув голову в его больничную палату. Он выглядит совершенно нормально — на нём футболка, которая слишком велика для него, возможно, она принадлежит его отцу, и ему удалось вернуть джинсы. Он сидит на кровати, откинувшись, и он выглядит так, словно он уже дома. На собственной кровати.

Моё лицо краснеет от этой мысли, и я прогоняю её, поворачиваясь и закрывая за собой дверь. Я снова смотрю на него, но остаюсь спиной к двери, я не готова сделать ещё один шаг вперёд. Ещё нет.

Линден улыбается, и я удивленно моргаю. Это не его обычная победная улыбка; он выглядит грустным. Я ожидала гнев, обвинения, даже того, что он выставит меня прочь. Но грусть? Я не знаю, что с этим делать.

— Иди сюда, — говорит он и похлопывает по месту на кровати рядом с ним.

— Линден, я должна…

— Пожалуйста, — прерывает он. — Сначала я. Прежде чем ты начнешь благодарить меня за то, чего я не заслуживаю.

Насколько мне известно, он заслуживает всего на свете.

— Я пытался поговорить с тобой об этом, когда мы пошли вчера на прогулку, но всё…пошло не так.

Преуменьшение века.

Он ёрзает на кровати, садясь немного выше.

— Вчера, когда они показали парня, Смита, который убил всех, я немного испугался, потому что узнал его. Я думаю, что это было в начале декабря, я шёл по хозяйственному магазину, когда он остановил меня и протянул мне четвертак. Он сказал, что я его уронил. Я не очень много думал об этом, кроме того, что он был странным и настаивал, чтобы я взял четвертак, но я был уверен, что не ронял его. И его волосы — я вспомнил его седые волосы, потому что он не выглядел достаточно старым, чтобы волосы были такими седыми…

Я осторожно кивнула, вспоминая о том, что у него такое же первое впечатление. Смутно я вспоминаю, что у него были каштанового цвета волосы в сцене с молодой Сиеррой. Интересно, что она сделала с ним в тот день, что они стали седыми. Я проглатываю комок в горле и снова обращаю внимание на Линдена.

— Честно говоря, я бы не подумал об этом снова, только каждое утро, по причинам, которых не понимал, или не задавался вопросом в то время, я положил этот четвертак в карман. Проносил его весь день. — Он переплетает пальцы, сжимает их, разжимает. — И вот тогда я заговорил с тобой в школе.

Я в замешательстве, не понимая ход его мыслей.

— Шарлотта, я никому этого не сказал, но я…. Бетани и я, мы встречались. Мы ещё никому не говорили — это продолжалось всего около двух недель, и мы наслаждались нашей маленькой тайной. — Он выглядит застенчиво, смотрит на свои колени, явно смутившись. — Но поскольку мы честны друг с другом, она мне нравилась целую вечность. Несколько лет.

Я киваю. Я точно знаю, что это такое.

— Мы были вместе в ту ночь, когда она умерла.

Я резко вдыхаю от неожиданности.

— Вроде как, — объясняет Линден. — Мы были вместе, а потом я просто…Я оставил её. Я не знал почему. Но я это сделал. Когда я узнал, что она мертва, это было похоже на то, что кто-то проделал у меня дыру в груди и вынул моё сердце. Но после того, как я начал общаться с тобой, боль была более терпимой. Были времена, когда я не думал о Бетани в течение часа или двух. А потом это был целый день. Я был ошеломлён, — закончил он и виновато посмотрел на меня. — Но я чувствовал это только тогда, когда был с тобой, и поэтому я продолжал звонить. И писать сообщения. Я не хотел быть мудаком — я действительно думал, что ты мне нравишься. Но это было не совсем так, я даже не знаю, на что это было похоже.

— Принуждение? — предлагаю я, разрушительная правда льётся на меня, словно тонна камней.

«Ты думаешь, что на самом деле ему нравишься, Шарлотта? Ты поверила?»

— Да, — сказал он кивая. — В точку. И после того, как я увидел изображение Смита, я начал собирать всё воедино. Я знаю, что это будет звучать безумно, но я думаю, что он каким-то образом контролировал меня, — он встречается со мной глазами, и напряжение, которое я вижу, пугает меня снова — так же, как он контролировал тебя с ножом.

«Чтобы убрать её с пути Линдена». Мой рот настолько сухой, что у меня болит горло, и я не могу говорить. Я сижу, застыв от страха, боль реальности ударила меня в живот.

— Конечно, я не знал, что ты имела к этому какое-то отношение. Я просто думал, что дело во мне. И, возможно, именно так он добрался до некоторых из своих жертв. Но когда ты вытащила нож, я понимал, что это была не ты. Когда твоя тётя говорила с ним напрямую, я понял, что он управляет тобой. Оглядываясь назад, я понимаю, что, возможно, поэтому я оставил Бетани той ночью. Он заставил меня.

Я киваю, и когда я моргаю, одна моя слезинка скользит по моей щеке. Линден наклоняется вперёд и вытирает её большим пальцем.

— Вот почему я солгал, — сказал он. — Я не мог заставить тебя страдать за то, что ты не выбрала, когда я в течение последних трёх недель пудрил тебе мозги.

— Мне всё равно, что всё было не по-настоящему, Линден, — говорю я с дрожащей улыбкой. — Я наслаждалась каждой минутой.

Я ожидаю, что мои слова заставят его чувствовать себя лучше, но он виновато смотрит на свои руки.

— Есть… кое-что еще. — Он копается в кармане и протягивает мне руку. Я открываю ладонь, и он бросает на неё монету.

Четвертак с трещиной посередине. Я изучаю его и присматриваюсь на мерцающее ядро внутри, которого, я уверена, не должно быть.

— Это четвертак, который дал Смит, — говорю я, и это не вопрос. Я опускаю руку в свой карман, и беру в кулак ожерелье. Я вытаскиваю его и открываю ладонь.

В камне на серебряной цепочке тоже небольшая трещина. И такой же странный блестящий металл внутри. Я не заметила этого, когда схватила его и засунула в карман сегодня утром. На всякий случай.

«Каждый раз, когда ты используешь ожерелье с моим заклинанием, дверь становится больше, — сказал Смит.» Это оно — заклинание, которое он каким-то образом вложил внутрь фокус-камня. Скрепляющее нас вместе. Каждый час, который я провела, используя ожерелье, укрепило мою вязь с ним. Теперь я знаю, как.

— Его контроль над разумом исчез. Когда я проснулся после операции вчера, я был ошеломлён горем о Бет, — говорит Линден, и снова улыбается мне. — Вот тогда я точно понял, что мной управлял. И это закончилось. Что ты сделала что-то, чтобы сломать его. Не только для себя, но и для меня.

Он делает длинный продолжительный вдох.

— Я знаю, что это было почти месяц назад, но мне кажется, что Бетани умерла сейчас. Он с трудом сглатывает. — Я знаю, что это я делаю совершенно дерьмовую вещь, после того, как мы целовались только на прошлой неделе, но я не готов встречаться ни с кем. Мне нужно время, чтобы оплакать Бет. И…. — Он делает паузу и быстро моргает несколько раз. — И я не знаю, сколько времени это займёт, — говорит он, заканчивая шёпотом.

— Я понимаю. — Это правда. Я понимаю больше, чем он мог когда-либо знать. Больше, чем он когда-либо узнает.

Он торопится.

— Я подумал, может быть, через несколько месяцев, если я буду готов, и, если ты будешь готова, возможно, мы могли бы попытаться быть друзьями и потом… и затем посмотреть, куда всё это нас приведёт.

Долю секунды я думаю, что могу сказать «да». Но только одну.

— Линден, — говорю я, положив руку ему на колени, в последний раз потирая пальцами его бедро. Потому что, даже если он и решит, что готов, даже если бы он подумал, что он хочет меня по-настоящему, я бы всегда задавалась вопросом, не было ли это замедленным влиянием Смита. Он знал бы, что однажды, когда нам было по шестнадцать, я пыталась его убить. И мне всегда приходилось бы скрывать, что его девушка — его настоящая девушка — умерла по той единственной причине, что чудовище, охотящееся на меня, хотело, чтобы она ушла с его пути.

У себя в голове, я вижу сцену из мира Смита, где я — сверкающая невеста, улыбающаяся в красивая, со слегка повзрослевшей версией Линдена. Открывать рот и заставлять выходить слова сейчас, так же сложно, как использовать молот.

— Я думаю, мы использовали свой шанс.

В какой-то миг я вижу мимолетное облегчение на его лице, и я знаю, что я поступаю правильно.

— Спасибо, что сказал мне, — говорю я, поднимаясь с кровати. — Это много значит. Я пожимаю плечами и заставляю себя улыбнуться. — И спасибо, что не сказал им, — говорю я, наклоняя голову к двери, врачам, родителям, миру.

— Это наш секрет, — говорит он.

Я запинаюсь.

— На самом деле я не знала Бетани, — я задыхаюсь, — но, если она тебе так нравилась, она, должно быть, была замечательной.

— Так и есть, — шепчет он.

— Мне жаль, что ты её потерял.

Он кивает, а затем поднимает глаза и встречается взглядом со мной, и в его глазах мелькает ещё одна эмоция, которую я не уверена, что понимаю.

— Я рад, что нашёл тебя. Даже если и ненадолго.

— Я тоже.

И он не знает, когда я поворачиваюсь и улыбаюсь ему, прежде чем открыть дверь, моё сердце раскалывается на части. То, что даже эти осколки ломаются пополам, и от моего сердца не остается почти ничего, что бы могло биться у меня в груди.

Глава 34

Я задерживаюсь у входа в комнату тёти.

Меня наполняет такое странное сочетание любопытства, волнения….и страха. Я не уверена, что думать о последних нескольких неделях. Я не могу не чувствовать, что я сделала что-то правильно. Смит нацелено охотился для людей, чтобы добраться до меня, поэтому теперь я знаю, что если бы я не начала нарушать правила, людей умерло бы больше.

Он убил бы десятки, чтобы добраться до меня, если это то, что нужно. Даже чтобы просто прокормить себя.

Но умерло ли больше людей, чем это было необходимо?

Была ли смерть Натана излишней?

Я, наконец мобилизирую храбрость, чтобы поднять кулак и слегка постучать.

— Входи, — говорит Сиерра тем же спокойным голосом, как всегда. Он раньше меня беспокоил. Даже пугал меня, потому, что я всегда предполагала, что закончу так же, как она. Но теперь он требует определенного уважения. Я поняла, что никогда не буду похожа на свою тётю. И это нормально. Но я хочу подражать ей во многом.

Я закрываю за собой дверь — это я редко делаю. Но я не собираюсь извиняться и оправдываться на этот раз; мы собираемся расставить все точки над і. Пора.

Я удивлена, увидев, что она сидит в кресле на двоих, перед окном, с чашке кофе. Обычно там сижу я, когда бываю здесь.

— Ты ждала меня, — говорю я, не успев обдумать свои слова.

Она кивает.

— Шарлотта, сегодня нет ничего важнее тебя. — Она делает паузу, глядя в свой кофе. — Я слышала, ты ходила проведать Линдена.

Я киваю. Теперь, когда я здесь, мой язык кажется тяжёлым и неловким.

— Мы расстались.

— Даже после того, как он солгал ради тебя?

— Он сказал, — я колеблюсь. — Он сказал, догадался, что меня принуждали внешние силы, — решаюсь я. — Он не хотел, чтобы на мне была вина за то, что не было моим выбором.

— Он очень понимающий.

Я киваю. Мы оба молчали в течение нескольких секунд.

— Он только начал встречаться с Бетани, — говорю я шёпотом, потому что это единственный способ говорить, когда слезы настолько близки. — Смит убил её, чтобы убрать её с дороги.

Глаза Сиерры закрываются на некоторое время, и когда она поднимает их, там появляется океан вины.

— Прости, — тихо сказала она. — Мне очень жаль, что я привела его в твою жизнь. Твою и Линдена. Во всё это.

— Ты этого не делала, — говорю я, шагнув вперёд. — Ты не хотела, — поправляю я. Но я понимаю, почему она так себя чувствует. Как Смит мог заставить её так себя чувствовать.

— Я всё равно несу ответственность, — говорит Сиерра, выдавливая улыбку. — Подойди, сядь.

Я плюхаюсь рядом с ней, и хотя есть ещё секреты, которыми мы должны поделиться, стены между нами пали.

— Твоё имя действительно Шелби? — спрашиваю я, склонив голову к её плечу.

— Было.

— Ты собираешься вернуть имя?

Она качает головой.

— Я была Сиеррой так долго, что почти не помню, как это быть Шелби.

— Что ты сказала моей маме, когда меняла имя?

— Правду. То, что кто-то пытался убить меня и что мне нужно скрыться. Думаю, она тоже многое забывает. Это просто имя.

Я протягиваю руку и прикасаюсь к её волосам.

— Ты отрастишь обратно светлые волосы?

Она дарит мне самую расслабленную улыбку, которую я видела в течение долгого времени.

— Вероятно.

— Итак, после того, как ты разорвала связь со Смитом, ты осталась с мамой и папой?

— Жить с новобрачными? — фыркает Сиерра. — Вряд ли.

Но потом она становится серьёзной.

— Джейсон знал твою маму, поэтому я не могла пойти к ней. Не могла годами с ней разговаривать. Я была вынужденна скрываться, сменила имя и ушла, чтобы быть в безопасности. Когда твой папа получил работу в десяти милях от города, в котором я жила, это было здорово, потому что мы снова могли видеть друг друга. Прошло чуть больше пяти лет, и я подумала, что я в безопасности. — Она делает паузу.

— Он сказал мне, что вы знали друг друга с детства и что вы были лучшими друзьями.

— Это правда. Я не знаю, когда он действительно понял, кто он. Тунеядцы рождаются через много поколений — десять, двадцать, я думаю, что он должен был всё выяснить самостоятельно. — Она колеблется. — У меня есть теория, что Тунеядцы бездействуют, пока их не пробудит присутствие Оракула. Как ген-носитель. И тогда оракулы их привлекают.

— Он сказал, что он питается энергией от видений? — спрашиваю я.

— Да, в самом буквальном смысле слова. Эти существа подпитываются силами Оракула. Когда ты не можешь противостоять видению, сочится струйка силы и Тунеядец может выжить в течение нескольких месяцев, всего лишь этой струйке. Он был очень силён, пока мы были друзьями, потому что я тайно восстала и редко сражалась с видениями. И он практически жил в моём втором взгляде. Я думаю, он был опасно слабым, когда начал убивать, чтобы проникнуть через твою защиту.

— Откуда они появились?

Она повернулась, чтобы посмотреть на меня.

— Когда Оракулы начали отстраняться от политической сферы, ты можешь себе представить, что вершина власти в мире была очень расстроена. — Она вздрагивает. — Легенда гласит, что они вербовали ведьм, чтобы экспериментировать с пленными Оракулами, и результатом стало существо, которое могло каким-то образом имитировать силы как ведьм, так и Оракулов, но по ужасной, ужасной цене. — Она наклоняется и кладет руку на колени. — Это презренные существа.

— Я увидела сцену, где Смит душил тебя, а потом ты что-то сделала, и он, как бы вырубился. — Лицо Сиерры бледнеет, но она меня не останавливает. — У него текла кровь из ушей, но, было очевидно, что он был жив. Когда я это сделала, Смит умер. — Я сглатываю, переживая эти моменты в моей голове.

— Связь Смита с тобой была сильнее, чем моя с ним. Он буквально не мог жить без тебя. Цена того, что он сильнее тебя контролировал. В конечном итоге он получил бы полный контроль.

— Но он только попал в мой второй взгляд две недели назад! — протестую я. — Он был с тобой в течение многих лет.

— Он не любил тебя, — прошептала Сиерра. — Захватить чей-то разум — такая жестокая вещь. Я предполагаю, что у него никогда не было желания по-настоящему победить меня. Он был достаточно силен, но он не прошел весь путь.

— Ты была влюблена? — спрашиваю я, шокировано сопереживая.

Она не отвечает. Ей и не нужно.

— В выпускном классе я наконец начала понимать, кто он. Что он делал. Конечно, я не поняла специфики, всё это было позже. Но я знала, что это неправильно. У нас была стычка, которую ты видела, и я чуть не умерла. Он сломал мне кости шеи, и я долго пробыла в больнице. Она мрачно усмехнулась. — В конце концов, Сёстры защитили меня, помогли мне исправить мою сверхъестественную область, и в конечном итоге под готовили всё, чтобы я могла скрыться. Я обязана им, — добавляет она шёпотом. — Я присоединилась к ним и решила жить по правилам, как я должна была сделать с самого начала. Я сама поняла, что их путь — лучший выход.

Я борюсь с желанием съёжиться. Возможно, это лучший способ для неё — даже после всего этого, я всё ещё не убеждена, что это лучший способ для меня.

— Сперва я была очень осторожна. Но через несколько лет я подумала, что он, должно быть, уже умер. Я медленно снова начала общался с твоими родителями — вернулась к жизни. Я не знаю точно, когда он меня нашёл, но я подозреваю, что это было через твою маму, — говорит она хриплым голосом — Моя вина снова. — Затем она долго молчала, и я не торопила её. — Я недооценила его, и ты заплатила за это.

Я сглотнула комок в горле.

— Он был рядом очень долго, вообще-то. Он убедился, что авария с мамой и папой, которую я пыталась остановить, всё же произошла. — Мой голос дрожит, но я рассказываю ей о том, что я видела в воспоминаниях Смита.

— О боже, — шепчет моя тётя. — Я понятия не имела. Вспышка вины в её глазах заставляет меня понять, что она снова будет чувствовать ответственность за смерть моего отца так же, как и в течение последних десяти лет. В некотором смысле, я была оправдана. Но теперь у Сиерры есть над чем поразмыслить. Я не завидую ей. Для нас обоих следующие несколько месяцев будут трудными.

Сиерра наклоняется вперёд.

— С их происхождением, берущим начало в магии, Тунеядцы часто очаровывают околдовывают что-то, чтобы создать связь между собой и выбранным Оракулом. Смит когда-нибудь давал тебе что-то? Что-то, о чём он тебе говорил?

— Да. — Я засунула руку в карман, и мои пальцы задели как монету, так и ожерелье

Но они сомкнулись вокруг монеты.

Отчасти, я не хочу отказываться от ожерелья. Ещё нет. Оно спасло меня, но что более важно, это даёт мне доступ к другим моим силам. К тем, о которых я не должна знать. Я не готова вернуть их.

Поэтому я вытаскиваю треснувшую монету и бросаю её в руку Сиерры, не говоря ни слова. Она принимает его с неким видом интереса и одновременно разочарования на лице.

— Завораживает, — шепчет она. — Не монета, а блестящее ядро, которое ты видишь посередине. Он, должно быть, сам заколдовал это. Она вздыхает, а затем говорит: — Я надеялась, что он мог бы дать тебе хрустальный кулон.

— Почему? — спрашиваю я, стараясь выглядеть незаинтересованно.

— Он мой. Я предполагаю, что технически он может быть твоим сейчас. Это то, что мы использовали, когда были моложе. Когда моя битва с Смитом закончилась, ожерелье исчезло. Я не знаю, взял ли он его, или кто-то другой нашёл его. Честно говоря, я не уверена, что даже Смит понимал, насколько это важно. Это исключительно мощный фокусный камень, который усиливает все способности, которые мы, Оракулы, больше не используем. — Она сжимает губы. — Это может не иметь для тебя никакого смысла.

Но это так. Это всё объясняет. Как у меня получилось прыгнуть в свою сверхъестественную область в ту ночь, когда я загнала Смита в угол. Как я смогла отбить атаку в своём видении ночью, когда Смит попытался убить Клару. Это ожерелье спасло мою жизнь в первую ночь, когда я вошла в мир Смита. Но я ничего не говорю.

— Скажешь ли ты, как Джейсон-Смит связался с тобой? — спрашивает она

Часть меня хочет сказать «нет». Мне стыдно и я растерянна, что меня так легко добрался ко мне. Но тогда кто бы лучше понял, чем Сиерра? Поэтому я начинаю с самого начала — с видением смерти Бетани — и я ей всё рассказываю. Все, что я сейчас понимаю, я должна была сказать ей раньше.

Всё, что я хотела рассказать ей ещё две ночи назад — но Смит не разрешил мне.

— В последние несколько дней всё словно сошло с ума, — говорю я. — У меня были эти странные видения, я была покрыта кровью, ты и мама и Линден мертвы. Что это было?

— Тунеядец начинает с того, что проникает в твой разум — Моё лицо вспыхивает; Я сделала это полностью по своей воле. — И тогда он должен сломать тебя. Смит, очевидно, пытался это сделать, убив людей, с которым ты была близка, но я думаю, что он также попытался сотворить хаос. Чтобы ты задавалась вопросами до тех пор, пока ты буквально не сошла бы с ума.

Она говорит это так спокойно, но я действительно была на грани этого безумия и даже сейчас — в этой удобной комнате, и когда Сиерра обнимает меня за плечи — меня это пугает.

— У меня было видение, что я убиваю своего друга.

— Вероятно, он просто придумал его. Только он попадает во внутрь, у Тунеядца появляется огромная власть над тобой Я должна была подготовить тебя. Научить тебя. — Она вздыхает. — Шарлотта, я знаю, тебе это не понравится, но мне нужно привлечь Cестёр.

— Зачем?! — Я не готова к этой таинственной группе. Не готова присоединиться, не готова чтобы они знали о том, что я сделала. Просто не готова.

— Я провела много месяцев после того, как избавилась от Смита, очищая свою сверхъестественную область.

— Что ты имеешь в виду, очищая?

— Ты оборвала силу Смита, но твой мир всё ещё держит его мёртвый мир. Один из лидеров Дельфы вошёл в мою сверхъестественную область со мной и показал мне, как уничтожить то, что осталось, и восстановить мой купол.

— Но ты знаешь, как; разве ты не можешь показать мне, как это сделать? — отчаянно спрашиваю я.

— Не без фокусного камня, — мягко говорит Сиерра. — Мне придётся взять на время один у них. И я должна буду сказать им, для чего.

Я сжимаю зубы и отворачиваюсь. Сёстры или мой секрет? Что важнее? Через несколько секунд я снова опускаю руку в карман и вытаскиваю потускневшее ожерелье. Я держу его на ладони и ничего не говорю. Сиерра взволнованно смотрит на него и я не могу прочитать эмоции на её лице. Я не знаю, чего ожидать. Гнева? Предательства?

Она тянется, но, прежде чем её пальцы успевают коснутся его, я закрываю ладонь и оттягиваю её назад, прижимая ожерелье к груди. Я не могу отдать его. Не сейчас.

Она долго и тяжело смотрит на меня.

— Оно сейчас моё, — прошептала я. — Он дал это мне.

Я ожидаю, что она будет спорить, требовать его обратно. Но через несколько секунд она просто вздыхает и говорит:

— Есть ли что-нибудь ещё, что ты хотела бы мне рассказать?

— Нет. Да! — Я глубоко вздохнула, а затем просто выпалила: — Я не хочу быть Сестрой. Ещё нет, — говорю я. После всего, что я видела, всё, что я сделала, я не уверена, что смогу жить по их правилам.

Она молча смотрит на меня. Проходят секунды. Может быть, даже больше чем минута. Затем она кивает.

— Ты заслуживаешь того, чтобы сделать такой выбор. Но, можем ли мы заключить сделку?

Я смотрю на неё, но ничего не говорю.

— Отложишь ли ты это решение до тех пор, пока тебе не исполнится восемнадцать лет, и ты будешь иметь на это право?

Я думаю о том, сколько я лгала ей за последние три недели. Может быть, я должна ей это.

— Хорошо, — прошептала я. Потом добавила: — При условии, что ты покажешь мне, как очистить сверхъестественную область, не вовлекая их.

Она улыбается, но это грустная улыбка.

— Договорились. Однако, прежде чем мы начнём — и мы не собираемся начинать сегодня, — говорит она, выглядя очень уставшей, — я хочу, чтобы ты поняла, что когда ты пустишь меня в свою сверхъестественную область, ты дашь мне тот же доступ и силу, что ты давала Смиту. Я не собираюсь скрывать этот факт от тебя. Каждый раз, когда ты разрешаешь вход туда, ты даёшь главный ключ, так сказать. И нет способа вернуть его, не навредив этому человеку, как мы обе это сделали со Смитом. Несмотря на то, что я доверяю ей в том, что она не использует его, одна из самых старших сестёр имеет доступ к моей сверхъестественной области, та, что помогала мне восемнадцать лет назад. Если бы я уничтожила ключ, она стала бы такой слабой, что почти наверняка умерла бы.

— Я могла кого-нибудь впустить? — спрашиваю я, скорее в ужасе от того, сколько власти я дала Смиту.

— Нет, — быстро говорит Сиерра. — Это то, что я должна была тебе сказать. Тогда ты сразу узнала бы, что Смит не тот, кем он себя выдал. Даже с разрешения Оракула, нормальные люди не могут путешествовать в сверхъестественной области. Только сверхъестественные создания.

— Например кто? — спрашиваю я, чувствуя, что она намекает не только на Оракулов и Тунеядцев.

Она колеблется, и на какую-то секунду я не думаю, что она ответит.

— Ведьмы, — наконец говорит она. — Колдуны и маги. Есть и другие.

Мой рот раскрылся от удивления.

— Ты серьёзно? — шёпотом спрашиваю я. — И ты знаешь о них?

— Ты тоже узнаешь, — говорит она, но её голос напряжён. — Причина, по которой это стало возможным, произошло только потому, что я держала тебя в темноте. Я включаю свет. Все мои книги, — говорит Сиерра, с жестом указывая на свои стены в книжных полках. — Всё, что ты хотела знать, что я не говорила тебе — все заданные тобой вопросы, на которые я отказывалась отвечать. Я больше не буду это делать снова.

Мое дыхание ускоряется, и я стараюсь скрыть его, я медленно продвигаясь к ближайшей полке и пробегаю пальцами по древним корешкам книг. Она предлагает мне свой мир.

И я признаю, что она также предлагает мне выбор. Не только помощь в исправлении моей сверхъестественной области. Она предлагает мне знания, которые могут изменить то, какой жизнью я живу, будучи Оракулом. Следуя моим собственным правилам.

И она знает это.

— Спасибо.

Тишина растягивается, когда я жадно смотрю на заголовки. Я знаю, какую из них я возьму в первую очередь. Я умираю, как хочу прочитать полностью «Восстановление разрушенного будущего». Но я не хочу быть полной идиоткой, воспользовавшись её предложением прямо в эту же секунду. Я дам ей день или два, чтобы привыкнуть.

Тогда я должна начать. У меня есть целая жизнь, чтобы научиться догонять.

— Я собираюсь посидеть с мамой, — говорю я, не глядя на Сиерра. Я должна покинуть эту комнату, иначе я не смогу противостоять искушению.

— Возможно, я скоро выйду, — говорит она, и я слышу улыбку в её голосе. Всё уже налаживается.

Я ухожу, но задерживаюсь у двери. — Как ты узнала, что нужно приехать спасти Линдена? — Это вопрос, который я хотела задать больше всего, но также я боялась услышать ответ.

Она пристально смотрит на меня, некоторое время. Она вздыхает, и ее плечи опускаются.

— У меня было видение, — говорит она, признавая свою неудачу. После более чем десятилетия без проигрыша, я думаю, она так и думает.

— Ты действительно могла убить меня? — спрашиваю я.

— Я рада, что мне не пришлось это выяснять.

— Но ты видела это, — протестую я, я слишком хорошо знакома с её неуступчивой позицией о том, чтобы никогда не менять будущее. — Ты пришла, потому что видела это, не так ли? Ты видела, как ты придёшь мне на помощь.

Её долгое молчание заставляет дрожать мои руки. — Нет, — наконец говорит она. — Я пришла, потому что увидела, что ты проиграла. И я знала, что никогда не допущу этого.

Я изумлённо вздыхаю. — Ты изменила будущее?

Её щёки краснеют, и я принимаю это за ответ.

Я киваю и выскальзываю из её комнаты.

У меня есть месяцы, если не годы исцеления передо мной. И всё ещё так много неопределённости. Могут ли копы и ФБР потерять интерес ко мне сейчас, когда Коулдуотерский убийца мёртв? Смогу ли я когда-нибудь вспомнить, что на самом деле произошло ночью, когда умер Натан Хокинс? Будет ли Клара просыпаясь иметь шанс на нормальную жизнь? Мишель сохранит наш секрет? Мне придётся либо получить ответы на эти вопросы, либо научиться справляться с тем, что я никогда не узнаю этого.

Когда я проходила по коридору, я позволила своей руке опуститься в карман и сжать кулон. Это моё сейчас, к лучшему или к худшему. Я собираюсь изучать каждую книгу в библиотеке Сиерры. Я собираюсь учиться как на ошибках, так и на триумфах Оракулов в прошлом. Решить для себя, где и когда я должна видеть будущее.

Следует ли изменить.

Но я больше не буду сражаться. Ничего из этого. Не мои видения, не мои способности, не сила кулона. Потому что настанет время, когда миру понадобятся Оракулы снова.

Настоящий Оракул.

И я буду готова.

Вторую часть романа читайте на сайте переводчиков.

Content

Пайк Эприлинн Без Сна