Alex Berest

Великий диктатор

Книга вторая

Глава 1

Когда раздался стук в дверь, Александр Бьярнов, сидя за приоконным столиком и попивая травяной настой, наблюдал с высоты третьего этажа за тем, как две баржи пытаются разминуться в узости «Нового канала». Получалось у них это плохо, экипаж и капитаны забористо матерились, веселя многочисленных зрителей.

— И кого там нелёгкая принесла? — пробормотал шестидесятичетырёхлетний старик и заорал: — Криста! Криста! Двери открой! — Но потом внезапно вспомнил, что рассчитал свою служанку неделю назад и, кряхтя, пошёл открывать двери сам.

— Я уж думал, что ты помер, дядька Александр, — проговорил его гость, когда Бьярнов всё-таки справился с засовом и открыл двери в подъезд. — Консьерж сказал, что ты дома, а ты не открываешь.

— Крис? Мальчик мой! Это ты? Но как? Откуда? Вы же в Норвегию перебрались! — удивился старик и с слезами на глазах обнял сына своего старинного и, увы, уже покойного друга. — Проходи в гостиную. Не разувайся, у меня не убрано. Извини, я не знал о твоём визите и не могу ничем угостить. В последнее время дела идут не очень хорошо. Так что не обижайся, просто посиди со мной, расскажи про себя, про Марианну и детей, — зачастил Бьярнов, боясь, что гость испугается нынешнего состояния этой, не так давно вполне себе уютной и ухоженной квартиры и уйдёт, оставив его одного.

— Когда я у тебя был последний раз, здесь было намного уютней, — пробормотал Кристоффер Бондер. — Что случилось? Тебя выгнали с оружейной фабрики? А где тётя Карен? — засыпал он старика вопросами в ответ.

Старик обвёл взглядом свою захламлённую квартиру, которую он приобрёл за отступные деньги от Оле Крага и Эрика Йоргенсена. Откуда ему было тогда знать, что винтовка, которую создали они втроём, станет настолько востребованной? И он согласился принять деньги за то, чтобы в патенте на винтовку «Gevær M/89» не значилось его имя.

Ещё раз он сглупил, когда не настоял на заключении договора между ним и, тогда ещё майором, Вильгельмом Мадсеном. Поверил герою последней войны на слово. А тот зарегистрировал свой пулемёт (maskingeværet) только на своё имя, полностью забыв про вклад старого оружейного мастера в создание этого оружия. Впрочем, уже генерал Мадсен, кинул не только его, но и их третьего напарника Йенса Скоубо. И только четвёртый напарник, Юлиус Расмуссен, успел запатентовать схему автоматики, что, впрочем, не помешало генералу Мадсену отсудить этот патент. И все утёрлись, и он, Александр Бьярнов, тоже утёрся. Ну, где им с генералом и королевским министром обороны тягаться?

Все эти проблемы он и вывалил на нежданного гостя. Сообщив также, что отправил свою супругу в Виборг к сестре, а сам собирается продавать квартиру, чтобы попытать счастья, вложившись в новый проект Йенса Скоубо по созданию крупнокалиберного пистолета с деревянной пулей.

— С деревянной пулей? — поразился его гость. — Не, дядька Александр, ты точно теряешь хватку. Не думаю, что этот проект принесёт вам деньги и славу. На, вот, взгляни на это, — и он протянул старому мастеру-оружейнику пистолет. — И скажи, что думаешь про него?

— Хм, интересная конструкция. Однозарядный, калибра 7,65. Это под какой же патрон? Ага, «Борхард», — определил сразу он, когда Кристоффер Бондер протянул ему пару патронов. — Ствол переделка. Обрезок из-под «Маузера». Ты где это чудо взял? Или сам решил в оружейники податься?

— Этот пистолет сделал один девятилетний мальчуган-финн.

— О как! Слушай! А его патентовали, ну, пистолет?

— В Финляндии и в унии. А что? Только не говори мне, что хочешь уподобиться Мадсену и украсть идею у этого талантливого ребёнка! Думаешь, раз тебя кинули, то можно и других точно также?

— Эк ты меня, — крякнул старик и покраснел ушами. — Именно про это я и подумал. А выкупить патент этот, если?

— Ой, — тяжело вздохнул мужчина. — Старик, этот мальчишка фактически мой новый хозяин.

— Это как это? — удивился старый мастер. — Вы же в Норвегии жили.

— Жили, а затем компания, на которую мы работали решила переехать в Швецию. И продала часть цехов. В основном тех, в которых мы работали. А их выкупили финны и пригласили нас к себе. Мы съездили, посмотрели, и нам понравилось. Так что можешь поздравить меня. Я теперь директор патронного завода.

— Поздравляю. И как там? Медведей, ездящих на оленях, видел?

— Ха-ха-ха! Нет! Медведей не видел. А на оленей я и в Норвегии насмотрелся.

— А почему ребёнок владеет заводом? Или у них так принято?

— Ну, фактически всем заправляет его дед. Но цеха куплены на деньги этого мальчика. Он, довольно таки известный писатель-сказочник у себя в Финляндии и изобретатель к тому же.

— И что такого он изобрёл, что смог купить часть завода? Вот этот пистолетик? Ха! Да не смеши меня. Какой-нибудь дворянин с золотой ложкой во рту.

— Вон, у тебя на столе бумаги лежат, — указал старику гость на стол. — А скреплены они скрепкой, которую он изобрёл. И не из дворян они, а из крестьян. Как ты и как я.

— Так что насчёт пистолета? Можно с этими финскими крестьянами договориться насчёт, ну, я не знаю, совместного производства, например?

— Вот за этим, я к тебе и пришёл. Поехали со мной. Этому мальчишке нужен учитель-оружейник. И тогда, вы вдвоём, придумаете что-то такое, что заткнет за пояс этого нехорошего генерала Мадсена. Дядька Александр, я вижу, что ты сомневаешься. Но там тебе дадут оклад, жильё и твою любимую работу — делать оружие. Подумай! У тебя есть две недели до моего отплытия.

* * *

После устроенной мне мамой выволочки за неподобающие поведение при царе, мы ещё некоторое время посидели молча, глядя в окно вагона на проносящиеся деревья.

— Матти, — вдруг ожила матушка. — Извини меня, сынок! Я была всё же не права. Я сейчас посидела, подумала и поняла, что без твоих сказок и придумок сегодняшняя встреча с нашими монархами просто не состоялась бы. И ты был в своём праве, конечно. Но к взрослым всё равно надо относится более уважительно и не перебивать их. — Она пересела ко мне на полку, обняла меня и поцеловала в макушку. — Извини, — чуть слышно выдохнула она, перебирая мои волосы.

— Угум, — пробурчал я, млея под её ласковыми руками. — Ты ни в чём не виновата. Это я не сдержался. Это мне нужно просить прощения. Мам, а давай посмотрим что нам подарили царь с царицей.

— Ой! Точно! — моя шевелюра была моментально оставлена в покое, а на столике почти сам собой материализовался свёрток с подарками.

Под многочисленными слоями упаковочной бумаги обнаружились следующие предметы: две фотографии: император, императрица; изящное деревянное распятие; красивый большой головной платок с вышитыми изображениями Николая и Александры; и два конической формы стаканчика с вензелем императора и двуглавым орлом. Стаканы очень напоминали коронационные, только на этих отсутствовал год.

— О! Будет из чего чай пить, — обрадовался я, и тут же поймал от матери затрещину. — Ты чего? Что тебе опять не так? — обиделся я.

— Перкеле! Кто же из таких стаканов чай пьёт? Мы их поставим на полочку в гостиной, чтобы всё их видели и нам завидовали. А чай и из простой кружки попьёшь!

— Ну и ладно. Не очень и хотелось, — проворчал я и, подумав, потребовал. — Тогда фотографии я себе заберу. Эса мне рамочки сделает, и я их в своей комнате повешу. И не спорь, мама. Ты же сама говорила, что эта поездка состоялась благодаря мне. И вообще, хватит меня бить! А то обижусь и сбегу как дед Кауко юнгой на какой-нибудь корабль.

— Ой! Сынок! Ну, извини! У меня это как-то само получилось, — мама неожиданно всхлипнула.

Пришлось теперь мне прижиматься к ней и успокаивать. Нервный выдался денёк, вот и спускает она теперь пар на мне. А я тоже молодец, нет чтобы стерпеть и смолчать, так сам же масла в огонь и подлил.

То ли дед Кауко малость был провидцем, то ли просто сглазил своим предположением, но когда наш поезд прибыл на вокзал Гельсингфорса, то майор Ааро Корханен попытался с нами распрощаться.

— Господин майор, и как нам теперь прикажете добираться до Каллио? Или вы не знаете что это за район? — наехала на жандарма маман непонятно зачем, ведь у вокзала постоянно тусовалось хоть несколько извозчиков. — Раз не вернули где взяли, то хоть доставьте нас к моей сестре.

Ааро Корханен помялся, но отдал какое-то распоряжение своим подчиненным. И уже через десять минут мы катили по ночному Гельсингфорсу на полицейской пролётке, которой управлял немолодой и молчаливый констебль. За год, с момента моего последнего приезда сюда, в городе явно прибавилось электрического освещения.

Да и летом я попал в столицу в первый раз. Интересно, сколько мы здесь пробудем? Мне бы очень хотелось посмотреть на мой остров и что там понастроил дед.

Полицейский высадил нас у дверей дома наших родственников и, буркнув что-то типа прощания, укатил. Тётя Хелена очень удивилась нашему приезду, а ещё больше удивилась, когда узнала откуда и от кого мы к ней приехали. Родственников интересовало всё в нашей встрече с монархами, но я, плотно перекусив, просто заснул за столом, и дядя Вэйкка отнёс меня в спальню кузена Томми, который сегодня не ночевал дома.

Разбудили меня очень рано. Как оказалось, мама ещё вчера забронировала по телефону купе в вагоне первого класса на утренний поезд. Ну, вот, а я так надеялся провести несколько дней в столице, но, видимо, не судьба.

Добирались мы до вокзала на трамвае. От городского арсенала, возле которого и находился домик родственников, до железнодорожного вокзала, раньше было недалеко и пешком. Но, теперь перекрыли часть улиц. И, как нас просветила тетя, после начала строительства нового вокзала, добираться лучше на трамвае или на извозчике. Рядом с их домом, соорудили новомодный трамвайный остановочный павильон, и маме загорелось на него посмотреть.

Как по мне, то ничего особенного: крытая деревянная остановка с газетным ларьком и даже без лавочек. Но вот прибывший на эту остановку трамвай меня очень сильно поразил и удивил. Когда он вывернул из-за угла, я не поверил своим глазам и даже потряс головой, и оглянулся, проверяя, не вернулся ли я в свой предыдущий мир.

— И когда они только успели? — пробормотал чуть слышно, наблюдая за подъезжающей копией «КТМ-5» из моего времени.

Внутри же трамвай мало походил на виденное раньше мной. Двухместные деревянные лавочки в два ряда и узкий проход между ними. Деревянные же поручни и обрешётка пола. Но стеклянные плафоны на потолке как бы намекали на электрическое освещение. Чудеса, да и только. Впрочем, новый вагон начал ходить совсем недавно, и почти все пассажиры только и делали, что обсуждали эту новинку.

В поезде маман оккупировала нижнюю полку и сразу заснула. Видимо, они с тетей Хелен болтали всю ночь, обсуждая нашу поездку. Мне же не оставалось ничего другого как залезть на верхнюю полку и, устроившись поудобней, заняться составлением плана проведения первой пионерской олимпиады.

Участников ожидалось немного. Два наших звена первого отряда — всего двадцать два человека, звено из Улеаборга — коих насчитывалось одиннадцать душ и трое столичных мальчишек, из которых пионером был только Олави Киннуен. В этом году Олави привез с собой за компанию своего друга Артура Усениуса, такого же курьера газеты «Финская правда», как и он сам, а также семилетнего Юхо Эркко, сына главы аграрной партии Ээро Эркко. Вместе с мелким Эркко мне передали письмо и от старшего, в котором тот сообщал, что намерен посетить наши олимпийские игры.

Мои племянники Андреас и Ларс Викстрёмы за год своей деятельности в Торнио смогли создать отряд всего из трёх человек — детей офицеров пограничной бригады. А самое главное было в том, что эти трое были русскими, и их никто не собирался отпускать из дому куда-то в дикие финские леса. Андреаса и Ларса тоже некому было привезти, поэтому второй отряд пролетал мимо участия в играх.

С Улеаборгскими пионерами всё тоже было как-то непонятно. К ним по весне прибился одиннадцатилетний Артур Бломберг, который учился в той же школе, что и приютские пионеры. И если за приютских отвечал мой родственник Ларс Нюберг, который мог организовать их отправку к нам, то Бломберг был простым городским мальчишкой, родители которого не одобряли его общения с приютскими.

Из спортивных мероприятий я запланировал: бег, прыжки в длину, подтягивание и отжимание, плавание — если позволит погода, и стрельбу из винтовки и пистолета.

Хоть я и привёз футбольные и волейбольные мячи из Стокгольма, но говорить о соревнованиях по футболу и волейболу, было пока рано. Мы с пацанами убили почти две недели чтобы создать более или менее подходящее поле для этой игры. Выбрали песчаный участок, избавили его от растительности и камней. Камни я объявил главным врагом на футбольном поле для наших босых ног. Поэтому мы и провозились так долго.

В княжестве было два футбольных клуба: столичного университета и университета в Або. Написал писал письма в оба с просьбой прислать правила игры и размеры и обустройство поля, так как сам нифига в футболе не шарил. Ну, в своё первое детство с пацанами во дворе и в школе играл, но размерами футбольного поля или ворот просто никогда не интересовался. Да и правила игр были почерпнуты из просмотров матчей по телевизору или на стадионах «Торпедо» и «Красный Котельщик» в моём родном Таганроге. Как разметить поле я худо-бедно представлял, но сделать это на песчаном грунте просто было невозможно. Огородили границы поля бечёвкой на колышках и сделали ворота по размерам присланным из университетов. Благо, старых сетей хватало и ворота получились как настоящие.

Присланные правила меня вообще поразили до глубины души. Они были разные. У каждой команды свои собственные. Нет, общие пункты в них тоже имелись, но хватало и различий. И как же эти команды соревнуются друг с другом и с командами из Петербурга?

Волейбол вообще никому не зашёл. Ну, оно и понятно, вес волейбольного мячика мало чем отличался от футбольного. Но зато всем понравилась игра в вышибалы. Здесь я правила знал лучше, так как большую часть уроков физкультуры в своём предыдущем мире мы играли именно в эту игру. Вот и вчера — мы поехали к царю, а пацаны пошли играть в вышибалы. И они все завидовали мне, а я завидовал им.

С призами на предстоящую олимпиаду я тоже уже определился. Кроме дополнительных нашивок с пятью олимпийскими кольцами и цифрой один, символизирующей что это именно первые игры, были и другие награды. Несколько губных гармоник, наборы крючков и поплавков, зубные щётки с зубным же порошком, кепи и полотенца нашей столичной фабрики. За первые места я хотел вручать складные ножи, но в Улеаборге они были слишком дорогими, и я обратился за помощью к деду, и опять чуть не огрёб на орехи.

— Совсем что ли придурок (ääliö)? Если из них кто зарежется потом? К нам побегут, ты же ножики дарил! А дядю Ларса тебе не жалко? Ежели кому из приютских нож достанется? Это же его приют, и он за тех детей отвечает! Это у тебя разрешение от генерал-губернатора есть на ношение пукко, а у них нет!

— А что мне дарить? — растерялся я.

— По-хорошему — ничего! Пустая трата денег! Но про деньги мы с тобой уже говорили и я тебе не буду запрещать их тратить по мелочам или на придумки твои. Но ножи дарить — не позволю! — и мне погрозили громадным кулаком. — Что ты уже успел купить на эти соревнования? — продолжил допрос дед.

— Гармоники и рыболовные наборы.

— Вот их и дари! Можешь взять несколько кепи в нашей мастерской, плюс, я тебе полотенец привезу, с надписью «Победителю»! Устроит?

— Да, деда, — пришлось мне грустно согласиться.

— Ты мне это прекращай! На деда обижаться! А то я быстро разгоню твою банду! Я же всё-таки пионервожатый ваш!

— Кто? — вытаращился я на деда Кауко. — Ты откуда это слово знаешь? — неужели этот старик тоже попаданец, мелькнула у меня мысль.

— Да я это слово узнал когда ещё твоего отца и в планах моих не было! Так в Америке называли человека, который водил колоны пионеров-переселенцев!

— Фух! — выдохнул я вслух, когда понял про каких пионервожатых он говорит. — А с чего это ты наш вожатый?

— А с того! Я зарегистрировал гимнастическое общество «Пионер» на своё имя. А то ты слишком заигрался в политику! И устав у них, и форма с песней! Так что я теперь главный пионер! Понял? Я твой диктатор! Ха-ха-ха! Ну и лицо у тебя, внучек! Не ожидал?

— Диктатор у нас по уставу один, — пробормотал я, понимая, что дед сделал правильно, прикрыл меня от возможных проблем, а я даже не подумал о подобном.

— Ну и ладно, будь диктатором. А я буду пионервожатым. И ты будешь мне подчинятся! И со мной советоваться, ежели чего крупного решишь затеять! Понял меня?

— Да, деда! Понял! Я могу идти?

— Стоять! Я тут подумал вот о чём. Один из складов на твоем острове в столице снимает Карл Фацер (Karl Fazer), производитель сладостей. И он предлагал платить часть аренды сладостями. Вот я и возьму за месяц. И отдам тебе на награды твоим оболтусам. Шоколадные плитки и карамель — это получше всяких острых железяк!

— Спасибо, — буркнул я, пытаясь вспомнить что-то связанное с этим Карлом Фацером.

Точно! Шоколадки в синей упаковке с надписью «Karl Fazer» в супермаркетах моего мира! Вот оно что! Раз у деда есть выход на производителя шоколада, то надо попробовать создать мороженное-эскимо.

И побежал за дедом, который успел уже уйти в прихожую:

— Деда! Подожди! Не уходи!

— Что ещё случилось? — дед прекратил натягивать сапог и с подозрением покосился на меня. — Только быстро! Мне на стройку надо!

— Я тут кое-что придумал, когда ты мне рассказал про шоколадки от Карла Фацера. Что будет, если шарик или брикет мороженного облить шоколадом?

— Ммм. Наверное будет очень вкусно. Перкеле! Вот же ты бесёнок! Мне даже самому уже захотелось попробовать подобное.

— Вот! А Карл Фацер делает шоколад, и с ним можно объединиться в производстве этого мороженного…

— Да не нужен нам этот Фацер! У него только небольшая мастерская и пара магазинов! Умеешь же ты все планы порушить! — внезапно обвинил меня дед. — Теперь надо ехать в Гельсингфорс к Стокманнам. Ведь это же надо патентовать! Я такого лакомства нигде ещё не видел! — и он в сердцах откинул от себя сапог, и приказал мне: — Чего уставился? Туфли мои тащи выходные!

Глава 2

Первая пионерская олимпиада прошла через три недели после нашего возвращения от императора. Вместо шоколадных плиток дед Кауко привез полпуда шоколадных конфет в разнообразных и красочных обёртках. Я их распределил по бумажным кулькам в качестве поощрительных и дополнительных призов. По совету сестры Анью докупил ещё несколько зубных щёток и коробков с зубным же порошком.

Соревнования по плаванию пришлось отменять, так как август выдался холодным и озеро толком не прогрелось. Вместо плавания добавил рыбалку и приготовление пойманной рыбы, как элемент соревнований по выживанию. Которые до этого включали только разведение костра, ориентирование и переноску пострадавшего.

Атлетику, в виде бега на различные расстояния, подтягивание, отжимание, прыжки в длину и стрельбу из винтовки, я обозвал комплексом «ГТО» (готов к труду и обороне). Звучало пафосно, но мелким понравилось. Зато стрельбу из пистолета, как и метание ножей с топорами, я сделал отдельным видом соревнований. Футбол и волейбол я не включал в программу соревнований, так как никто толком в них играть не мог. Пацаны просили добавить и «игру в вышибалы», но не получилось, мы просто не уложились по времени.

Ведь у нас была только вторая половина субботы и первая половина воскресенья. И всё из-за того, что мой отец настоял на том, чтобы все участники соревнований посетили церковную службу. На которой, специально для нас, пастор Харри провел литургию, но не полную, а только почтовую службу, состоявшую из наставительной проповеди. А затем мы еще и спели гимн «Ищи везде».

Приехавший на соревнования Ээро Эркко, привёз с собой фотографа, который и запечатлел наши соревнования, потратив не менее пятидесяти фотопластин. А я, дурак, даже и не подумал про фотографирование. Ну, ничего, будет мне уроком. Давно надо было заслать кого-либо из пионеров в город на обучение фотоделу. Хм? А может, Микку сагитировать?

Награждение победителей было торжественным, но кратким, так как городским надо было успеть на поезд. Шоколадным конфетам радовались, наверное, больше, чем призам. Хорошо, что к призам конфеты тоже прилагались. И сладко и куча красивых фантиков, которыми тут же принялись обмениваться.

Ну, я на это и рассчитывал, фасуя конфеты. Кому-то достались конфеты только с кораблями на фантиках, другим — с паровозами, а третьим — с животными. Глядя на мелькающие и переходящие из одних рук в другие цветные бумажки, я неожиданно вспомнил о игре «Монополия» и, не дожидаясь пока все разойдутся, стал записывать всё, что помнил про эту игру. Насколько я помнил, эта настолка должна появиться только лет через тридцать.

И вообще, надо бы мне повспоминать всё, что я помню про настольные игры. Вот сегодняшний вечер я и собирался посвятить этому. Но не дали. Сразу после ужина, Эрро Эркко пригласил меня и деда на важный разговор.

— Матти, я хотел с тобой поговорить насчёт будущего твоих пионеров, — начал разговор Ээро Эркко, когда мы наконец дождались возвращения деда, который выходил покурить после ужина. — Как я знаю, твой дедушка уже поведал тебе о том, что он зарегистрировал твою организацию как гимнастическое общество.

— Да, дядя Ээро, — кивнул я.

— Сейчас ты содержишь организацию и проводишь различные мероприятия на свои деньги, которыми делятся с тобой, твои родственники.

— Что значит — делятся⁈ Это мои деньги! Я их заработал! Или дед Кауко опять что-то переиграл? — и я с вызовом посмотрел на старика.

— А я вам говорил! Как порох! Как только разговор заходит про деньги, он сразу взрывается, — усмехнувшись, пояснил гостю старик и развернулся ко мне. — Да твои, твои! Ты только научись их правильно тратить! И дослушай до конца, что тебе хотят предложить!

— Извини, парень. Не очень в курсе, как и что у вас устроенно в семье, — повинился глава аграрной партии. — Я, наоборот, хочу помочь. Ведь, вот, ты принял в пионеры троих мальчиков из Гельсингфорса, включая моего Юхо. И позволил им создать отдельный отряд. И отряды эти будут расти и требовать всё больше и больше средств и внимания. По деньгам может ты и потянешь, если твои родственники тебе позволят, а откуда время у тебя? Тебе сейчас надо «Учиться, учиться и еще раз учиться — как говорил великий Топелиус».

И он подмигнул мне, как бы намекая, что это я ввел в оборот эту фразу покойного писателя.

— И что вы предлагаете? Чтобы ваша партия взяла пионеров на свой баланс? С одной стороны, в финансовом плане — это хорошо, а со всех остальных — не очень.

— Почему? — как-то без особого интереса спросил мужчина, как будто и так знал ответ.

— Ну, если аграрная партия будет финансировать нас, то другие партии могут тоже создать свои молодёжные организации, что приведёт к расколу финского общества с самого детства. Ведь в каждом населенном пункте есть сторонники той или иной партии. И ничем хорошим это не закончится. И тогда пословица «моя земля — земляника, а чужая — черника» (oma maa mansikka, muu maa mustikka), обретёт совсем иной смысл.

— Фу ты ну ты! Прям депутат сейма! Финансирование, баланс, общество! И в кого ты такой уродился у нас? — съязвил дед Кауко.

— Как это в кого? — удивился я. — В тебя конечно! Ты же у нас и сам депутат сейма! Вот, на тебя смотрю и тоже хочу! Или нельзя?

— Пф, — фыркнул дед и, дотянувшись до меня рукой, потрепал по отросшим волосам. — Если бы только хорошее от меня перенимал, но ты же всё перенимаешь, как мне кажется.

— Ага, как же! Я не курю и не пью, в отличие от тебя, — съязвил я.

— Но-но-но! — погрозил мне дед пальцем. — Разговорился он тут! Смотри мне! — и переглянувшись с Ээро Эркко, продолжил. — Ты, внучек, всё-таки выслушай, что тебе хотят предложить, а потом уже выводы делай.

— Я тебе хотел предложить нечто иное нежели содержание нашей партией. Но ты начал говорить про стороны, и мне стало интересно, а что ты имел ввиду? И ты угадал. Вот чего у тебя не отнять, так это аналитического мышления. Хотя откуда оно взялось в твоём возрасте, я до сих пор понять не могу. Только на гениальность и можно списать.

— Дядя Ээро, когда ты младший ребёнок в семье, а твои родственники пытаются тащить одеяло воспитания в разные стороны, то ты волей-неволей станешь гением.

— Спорное утверждение, таких многодетных семей в стране пруд-пруди — а как-то гениев твоего уровня не прибавляется. Хотя, не у всех такие же условия, как у тебя.

— Да причём здесь условия! Вот вы сколько видов мер знаете? Я знаю шведскую, русскую, метрическую и имперскую.

— Гм. Однако. А зачем тебе шведская? Ведь она устарела лет на тридцать, наверное.

— А вы у него спросите, — и я указал пальцем на деда Кауко. — Зачем он в меня вдалбливал все эти данные. Ладно, вы же собрались поговорить со мной не про мою гениальность, а про пионеров.

— Да. Точно. Созданная тобой детская организация, сейчас, как никогда, важна для нашего княжества. И ты сделал правильные выводы, она должна быть хоть и патриотичной, но вне политики. Чтобы наше подрастающее поколение, было объединено хотя бы частично. Общей идеей! Как там она у тебя звучит? Готов к труду и обороне? Коротко и ясно! Я переговорил на этот счёт с лидерами всех партий и все поддержали создание подобного движения и пообещали совместное финансирование. Я рассказал им о созданной тобой организации, её уставе и идее, о ваших правилах, клятвах и символике. И это тоже всем понравилось. И лидеры партий решили использовать твои наработки…

— Стоп, стоп. Дядя Ээро, как вас понимать? Вы раньше, ещё до беседы со мной, решили отнять у меня моих пионеров?

— Матти! Не смей перебивать старших! — прикрикнул на меня дед. — Если бы хотели отнять, то отняли бы, и никто с тобой этот разговор не затеял бы. Немедленно извинись!

— Простите, херра Эркко. Сорвался.

— Понимаю, Матти. И ты прав! Если ты не дашь своё согласие на использование твоей идеи, то мы её применим и без тебя. Хотя, я этого очень не хочу! Мы сошлись во мнении, что с тобой, как с идейным руководителем, пионерская организация будет более жизнеспособна. Понимаешь, о чем я? Слова объяснять не надо?

— Не, я понял.

— Ты известен в княжестве, у тебя есть награды, да ещё ты вполне обласкан властями, что только повысит шансы на создание и существование общенациональной детской организации.

— Буду диктатором без диктаторских полномочий? — усмехнулся я.

— Почему? Нет! Ты как раз идеологией и будешь заниматься. У тебя это прекрасно получается. Вот, например, твои олимпиады. Ну, где вновь создаваемым отрядам тренироваться? В той же стрелковой подготовке? А кто им форму предоставит, нашивки пошьёт или сопроводит сюда, к месту проведения всефиннских пионерских соревнований?

— И кто это всё сделает? — пробурчал я, прекрасно понимая, что, несмотря на свой внутренний протест, приму столь щедрое предложение.

— Представители тех партий, которые есть в каждом уезде. А здесь уже ты будешь проводить соревнования. И подавать пример, на который все должны будут равняться.

— Буду флагом?

— Именно! Флагом! Идеей! Примером! Мы решили, что сможем по-началу финансировать только десяток отрядов в каждой губернии. Но и это очень хорошо. Так ты согласен?

— Да, дядя Ээро! Согласен! А кто будет главным? Он? — и я кивнул на деда Кауко.

— Регистрация останется у него. А курировать всю организацию будет Пер Свинхувуд. Его кандидатура устроила всех.

Упс. Только этого монархиста мне не хватало! Хотя, вполне нормальная личность для подобного дела. Он давно хотел создать свою партию. А тут, как бы не покруче партии.

— И как это будет выглядеть? Ну, приём в пионеры? У нас же есть правила и нормы. Или будете назначать всех подряд? А номера отрядов? Я хочу, чтобы мой отряд так и остался первым.

— Тут всё просто. Представители проведут отбор у себя в населённых пунктах, и на Рождественские вакации привезут кандидатов тебе, сюда. А ты уже их и проверишь, и примешь. И заодно, сам раздашь номера отрядов. Устраивает?

— Вполне. А кто будет оплачивать их проживание и питание здесь?

— Об этом можете не беспокоиться, мой диктатор. Все финансовые вопросы мы утрясём с вашим… как вы себя назвали, херра Хухта? — обратился политик к деду.

— Пионервожатый.

— Вот, с вашим пионервожатым. Но это ещё не всё. Есть ещё два дела. Первое — очень простое, вот держи, — и он протянул мне почтовый конверт. — Это письмо от Аймо Кахмы. Моего племянника, того, в чей взвод достался твой пулемёт.

— Я помню. Мы же с его солдатами песню разучивали. А что в письме?

— Не знаю. Он написал мне и вложил конверт с письмом для тебя. Я чужие письма не читаю. Сам прочтёшь.

— Ясно. Хорошо. А какое второе дело? — но мужчина ответить не успел, вмешался дед Кауко.

— Моего присутствия больше не требуется? Я тогда пойду, а то дел ещё полно.

— Нет, херра Хухта. Вы ещё на несколько минут задержитесь. Это касается издания новой книги Матти.

— О как! И когда ты успел что-то написать? Чего мне не сказал и не показал? — наехал на меня дед.

— Нет, херра. Это касается его перевода «Книги Джунглей» Редьяра Киплинга, — главный аграрий повернулся ко мне и спросил. — Помнишь, я на твой день рождения взял почитать перевод?

Ну, ещё бы не помнить. Почти насильно уволок. Только перед фактом поставил, что возьмёт на почитать. Хорошо, что я по своей привычке перевод записал на финском и шведском, и в разные тетради. А то бы мне нечего было бы читать своим сельским охламонам.

— Так вот. Есть в Гельсингфорсе такое издательство, «Отава» (Otava). Её владельцем является Ханнес Гебхард, один из руководителей нашей аграрной партии, заведует кооперативным движением, — зачем-то стал мне объяснять подробности об этом человеке Ээро Эркко.

— Дядя Ээро, я помню херра Гебхарда. Он пару раз приезжал к нам, на конференции младофиннов. Так он тоже перешёл к вам в партию?

— Ах, да. А я и запамятовал, что через ваш кемпинг прошла, наверное, половина всех политиков княжества. Да, он тоже перешёл в мою новую партию. Но речь не об этом, а о том, что ему понравился твой перевод «Книги Джунглей», и он хочет его напечатать.

Что такое издательство «Отава» я узнал здесь очень рано. Где-то через год после моего попадания в это время. Когда сёстры обучали меня грамоте по шикарной, иллюстрированной азбуке. Учебник был напечатан именно этим издательством. Слово «отава» на финском, означает «черпак». И я очень удивился: почему так странно называется книгопечатная компания. Пока мне не объяснила мама, что «отава» — это не только черпак, а и созвездие «Большая Медведица», похожее на тот самый черпак.

— Ну, я не против. А как же автор? Редьяр Киплинг?

— С автором будут юристы компании разбираться, а ты мне скажи, ты только на финский переводил?

— Нет. Ещё и на шведский. Надо?

— Да. И если переведёшь на русский, то тоже мне отправляй.

* * *

На картошку я в этом году опять не попал. Меня вместе с Микки запрягли на чистку рыбы. Хоть мы и жили теперь больше половины года в городе, но навыка не потеряли. Вернее, быстро восстановили, когда нас дед турнул со стройки патронного завода на родной хутор. Датчане уехали на свою бывшую родину в поисках рабочих и я, как переводчик стал не нужен. А Микки, вместо того чтобы ждать повозки с кирпичами и их учитывать, повадился бегать купаться в мелкой и хорошо прогреваемой протоке. Деду это быстро надело, и он сплавил мелкого вслед за мной.

Хоть у нас уже были и фабрики, и заводы, и паровозы, от рыбного промысла клан и не думал отказываться. Правда, рыбу теперь ловила парочка наёмных работников, а на разделку привлекали всех свободных родственников.

Корзины с рыбой таскал от лодок Пентти Элстеля, уже официальный жених моей сестры Анью. А за разделочными столами нас работало только четверо. Баба Райли Мюллюмяки, матушка тетки Тууликки, жены моего родного дяди Каарло счищала специальной железной щёткой чешую и передавала рыбу мне и моему кузену Армасу. Мы вспарывали рыбе брюхо и, вытаскивая, сортировали внутренности. Икра отдельно, воздушные пузыри отдельно, а остальная требуха — в деревянные вёдра. И передавали рыбу бабушке Ютте, а та, смотря что это за рыба, или рубила её на куски, или пластала на засолку и копчение.

Микку же поставили на работу с рыбьими пузырями, которые он забирал у нас, прокалывал и, обваляв в смеси соли и перца, раскладывал на противнях. По мере их заполнения, он их оттаскивал к коптильне, где они и вялились, и коптились. В итоге, получалась одна из самых вкусных закусок, которую дед Кауко поставлял во многие таверны уезда и города.

Только-только успели закончить обрабатывать утренний улов, как я был схвачен за руку Пентти Элстелем и утащен им за коптильню.

— Мне надо с тобой поговорить. Серьёзно. По поводу предстоящей свадьбы. И вот, без этих, — он кивнул в сторону Микки и Армаса, которые заметив, что их диктатора куда-то поволокли, прискакали на помощь.

— Это твои будущие родственники, говори при них. Или ты раздумал жениться на моей сестре и решил её бросить? И решил мне это тайно поведать? — наехал я в ответ на парня.

Пентти постоял, подумал, переводя взгляд с меня на пацанов, и что-то, видимо, для себя решив, выдал:

— Да перкеле с ними, пусть слушают. Только не болтают, — и он вопросительно посмотрел на меня, будто ожидая, что я тут же им отдам приказ молчать обо всём.

— О чём, не болтать то? Ты же ещё ничего не рассказал.

— Грр. Хухта. Как с тобой трудно разговаривать. Ты такой скользкий, что…

— Пентти! Хватит ходить вокруг да около! Что тебе надо? — совсем непочтительно прервал я старшего, и усмехнулся, эх, видел бы меня сейчас дед Кауко.

— У меня нет денег на выкуп твоей сестры на свадьбе, и кольца я не смог купить. У меня в городе карман подрезали и все мои накопления украли, — и он, произнеся эти слова, вдруг неожиданно рухнул передо мной на колени и жалобным голосом попросил. — Помоги. Я знаю, у тебя всегда есть деньги. Я отдам, отработаю.

— Так, Микка, Армас! Всё что слышали — забудьте и идите по своим делам, — отдал я распоряжение кузенам.

Армас послушно развернулся, а Микка, вместо того чтобы уйти, предложил:

— Матти, у меня есть двадцать семь марок. Если будут нужны, ты только скажи.

— Не, братишка (serkku). Я и сам справлюсь. Ты, лучше на эти деньги фотоаппарат себе купи и научись им пользоваться. Всё, идите, я разберусь, — и, дождавшись когда мелкие свалят, обратился к Пентти. — Встань. Ты чего передо мной на колени падаешь? Совсем помпо что-ли? Конечно я тебе помогу. Но за кольцами в город поедешь с нашей матушкой. Я тебе дам сто пятьдесят марок. Подойдёшь к моей матушке и попросишь помощи в выборе колец, и, отдашь ей сотню. Думаю, этого хватит. А пятьдесят будет у тебя на проезд.

— А на выкуп? — повеселевшим голосом поинтересовался Пентти.

— Перед выкупом, я тебе дам конверт. Только не смотри, что там. Когда торг начнём, ты скажешь что-то вроде — «вот все мои богатства», и отдашь мне конверт. Я загляну в него, поудивляюсь и отдам тебе сестру. Так тебя устроит? — и дождавшись его кивка, бочком-бочком, свалил от неудачливого будущего родственника.

* * *

— Ну что, Франс? Твоя «Primus» готова поучаствовать в производстве этого чуда?

— Карл, а есть возможность выкупить генеральную лицензию на эту газовую сварку? Вот без всех этих финнов!

— Франс, эти финны — мои родственники, пусть даже и не прямые, — попенял Карл Ричард Нюберг, создатель паяльной лампы, своему приятелю и деловому партнёру Франсу Вильгельму Линдквисту, владельцу компании «Primus».

— Я тебя понял. Но всё равно завидно. Ведь это так просто. Я со своим примусом сколько намучился чтобы начать его массовое производство. Да и ты тоже, со своей паяльной лампой. А тут сразу и схема, и разъяснение про смешивание газов. И самое главное, ею можно и варить, и резать. Мы провели массу испытаний. Из-за того, что металлы нагреваются плавно, мы можем сваривать и чугун, и инструментальную сталь. Это просто гениально!

— Вот. Я это тоже понял! — подтвердил Карл Нюберг. — Я уже отдал распоряжение своей юридической службе на патентование во всех значимых странах. Испытания ты уже закончил, так что, пока ждем подтверждения о патентах, можно начать потихоньку уже производить для местного рынка. Я думаю, в первую очередь надо предложить Кокумсам (Kockums Mekaniska Verkstad AB) и Кайлерам (Göteborgs Mekaniska Verkstads AB). У нас с ними давние торговые связи, а эта сварка отлично подойдет и для кораблестроения, и для вагоностроения.

— Я и про Свена Альмквиста с его «Lindholmens Verkstads AB» не забывал бы. Всё же все военные заказы идут через его верфь, а это очень хорошие деньги. Но давай, наверное, не будем рисковать и дождёмся оформления патентов, чтобы потом себе локти не кусать.

— Наверное, ты прав. Одна птица в руке лучше, чем десять в лесу.

Глава 3

— Записал? — строгим голосом спросил я у Микки и, получив от него недовольный кивок, продолжил. — Герб Лифляндской губернии, описание: «В червлёном поле серебряный гриф с золотым мечом, на груди, под Императорской короной, червлёный вензель — ПВ ИВ (Пётр Второй, Император Всероссийский). Щит увенчан Императорской короной и окружён золотыми дубовыми листьями, соединёнными Андреевской лентой».

— Матти, подожди, у меня рука устала, — жалобно поведал мне кузен.

— С чего она у тебя устала? Ты вчера, весь вечер топорик в мишень кидал и ничего у тебя не уставало. Оно мне надо? За тебя информацию искать и работать у тебя репетитором? — раздраженно зашипел на него я. — Мог бы и отказаться от учёбы в лицее, сейчас бы с парнями в кююккя играл, а не писал доклад по космографии.

— Извини, я… я постараюсь не уставать. Ты только помедленней диктуй. Я просто не успеваю, — попытался укорить меня Микка и грустно вздохнул.

— Братец, я понимаю, что тебе тяжело. Но я тебе диктую с той же скоростью, что и наш учитель по космографии, господин Улофссон. Так что, приноравливайся или вылетишь из лицея и оставишь меня одного там.

— Хорошо. Я постараюсь писать быстрее, — угрюмо согласился мелкий и поёрзал на стуле.

— Что? Опять на свою поротую задницу будешь жаловаться? — ехидно подколол я кузена, но он упорно молчал, и я продолжил. — Новый подзаголовок — границы. И с красной строки, записывай описание: С севера — Эстляндская губерния, с востока — Чудское озеро и пролив, соединяющий его с Псковским, Псковская и Витебская губерния, с юга — Курляндская губерния, с запада — Рижский залив. Длина западной границы (морского берега) 280 вёрст. Пространство Лифляндской губернии 41325,4 квадратных вёрст.

Микка оказался единственным неудачником из класса, которому досталось задание подготовить доклад не на губернии княжества. У нас в классе девять учеников, а губерний в княжестве — восемь. Вот, ему, методом жребия и досталась Лифляндия. Он, конечно, расстроился, но я его быстро привел в чувство, объяснив, что ему вообще могла достаться какая-нибудь Елизаветпольская губерния на Кавказе.

Мне же досталась столичная, Нюландская губерния. Наверное, самый лёгкий вариант из всех. Уж чего-чего, а материалов на эту провинцию в лицейской библиотеке было предостаточно. А вот информацию для доклада мелкого, пришлось искать в городской библиотеке. Ну ничего, справился, нашёл. Теперь ещё этого охламона надо заставить всё записать, сначала на черновик, а затем перенести и на чистовик. А не хочется. У меня и своих дел полно, да и зуб я на него имею. Причём, реальный, который он мне выбил на свадьбе моей сестры. Вернее, не имею, а имел, так как и самого выбитого зуба я тоже лишился.

Эта мелочь пузатая умудрилась спереть со свадебного стола жбан с коскенкорвой. Хоть отец и выставил на столы нормальную водку производства Стокманнов, приглашенные на свадьбу селяне всё равно приносили свои напитки. Вот одну из таких посудин с самогоном мой кузен и спёр. И распил вместе с неустановленными личностями. А сколько там надо алкоголя десятилетней тушке?

И не придумал ничего лучше, как забраться на берёзу и горланить песни, из-за чего его быстро и обнаружили. За юным алкашом полез на дерево его отец и попытался, отцепив, спустить на землю. Но Микка вцепился в ствол, как в любимую подушку, и дяде Юнису пришлось приложить силу чтобы отодрать сына и скинуть вниз. Благо, лететь было невысоко, метра три всего — и на песочек, и на меня, стоящего на том песочке. Отскочить я не успел и получил по зубам локтем от прилетевшего мелкого.

В одно мгновение я обзавёлся разбитой губой и выбитым зубом. Хорошо, что ещё не проглотил его. Этот молочный моляр и так шатался уже вовсю и был готов выпасть в скором времени сам. Но тут приключился пьяный летающий Микка. А на следующее утро отсутствие у меня зуба заметил ещё один мой кузен, Раймо, сын дяди Тапио. И узнав, что я его не выкинул, выпросил себе.

— Мне твой зуб нужен для исполнения своего желания. Я попросил батю на моё десятилетие в январе подарить мелкашку, как у тебя.

Я только усмехнулся и отдал выбитый зуб. Было у пацанов в селе такое поверье, что чужие молочные зубы, если их носить на веревочке на шее, приносят удачу. Хочется ему использовать мой зуб в качестве волшебного артефакта, да на здоровье.

По его мнению зуб диктатора — это ого-го само по себе. И он обязательно должен ему помочь в этом деле. Но, для усиления эффекта, он обещал подержать мой зуб в святой воде, в ночь на полнолуние. Я же, отдав зуб и немного поразмышляв, даже испугался. Если ему подарят карабин, то меня, чего доброго, мои же пионеры растянут на святые мощи. Тьфу, тьфу, тьфу.

Но, потеряв зуб, я приобрел приличное количество наличных денег, которые планировал пустить на достройку двигателя и улучшение моего однозарядного пистолета. И всё благодаря нашей уловке с Пентти, с конвертом вместо денег при выкупе моей сестры Анью.

— Вот! В этом конверте всё, что я скопил за свою жизнь! — пафосно и очень громко произнес парень, когда подошел черед этой традиции. — Мне ничего не жалко для твоей сестры! Отдай мне её в жёны!

Я, получив в руки от моего будущего родственника пухлый конверт, заглянул в него и, пересчитав пальцами внутри резаную бумагу, сделал большие глаза для окружающих и сказал:

— Ого! Ты очень щедр! Сразу видно, что ты её очень любишь! Забирай, она твоя, — и освободил проход к удивленной и явно обидевшейся сестре.

Анью ожидала от меня пусть и недолгого, но веселого торга, как на прочих свадьбах, а её любимый братец сдался практически мгновенно за какой-то непонятный свёрток с деньгами.

В течение всей свадьбы меня пытали мать с отцом и прочие родственники: сколько денег было внутри. Но я отнекивался и говорил про «много», чем ещё больше подогревал интерес к выкупу. В итоге, по слухам, которые расползлись за столами, в конверте была целая тысяча, за меньше «наш Матти» так быстро и просто сестру не отдал бы.

Когда молодожёнов отправили на традиционное мытьё в сауну перед первой брачной ночью, дед Кауко уволок меня в мою комнату и высказал своё предположение насчёт содержимого выкупного конверта.

— У Пентти не было денег, и вы сговорились разыграть представление? Так, внучек?

Пришлось ему рассказать правду, всё равно таинство бракосочетания уже состоялось и никто не мог ничего повернуть вспять. Даже дед. Да и не будет он вредить любимой внучке.

— Хм. Аферисты! А ко мне подойти и рассказать нельзя было? Или ты думаешь, что я бы похерил свадьбу Аньи? — наехал на меня старик.

— Деда! Ты — помпо (дурень)? У тебя уже проблемы с памятью начались? Ты же в Таммерфорс ездил в это время! — раздражённо буркнул я, ощупывая языком прореху в зубах.

— Пффф, — выдохнул он и признался. — Точно! Запамятовал! Но это не значит, что можешь меня обзывать! И вообще, ты сам дурачок, мог бы и позже ко мне подойти. Я же уже три дня как вернулся.

— Ты вообще какой-то злой вернулся. Вот я и не рискнул к тебе обращаться.

— Ну. Ты прав. Я мог и дров наломать тогда. Ладно, что сделано, то сделано, давай-ка сюда свой конверт.

Я протянул ему требуемое, и он вытряхнул из него нарезанные мной прямоугольники бумаги в ящик стола, и достав из внутреннего кармана пачку купюр, принялся выбирать из них ассигнации в пятьдесят марок.

— Вот. Полторы тысячи, — обозначил он сумму и аккуратно сложил деньги в злополучный конверт. — Можешь теперь показывать остальным. Пусть завидуют.

— Угу, — я спрятал это вместилище денег в свой внутренний карман и отказался от сделанного дедом предложения. — Не буду я ничего показывать. Я покажу и расскажу про полторы тысячи, а Пентти, ляпнет про тысячу, и все будут нас самих считать мошенниками. — Выдал я ему своё видение ситуации и поморщился, разбитая губа саднила и начинала опухать.

— Хм, ну, как хочешь. Деньги, всё равно тебе останутся. Это тебе на год, на твои придумки, бумагу и прочее. Смотри у меня! Спрошу за каждый потраченный пенни! Понял?

* * *

В конце октября вернулись датчане и привезли с собой завербованных рабочих. К этому времени наши строители уже закончили возведения заводских строений и небольшого рабочего посёлка из десяти двухквартирных домиков. Эти домики так понравились инженерам, что они переехали из города и заселились в них.

Вместе с рабочими и их семьями датчане привезли мне оружейного мастера в учителя. Звали его Александр Бьярнов, и он оказался вполне толковым и знающим мастером, хорошо разбирающимся в современных стрелковых системах и даже приложившим руку к созданию некоторых из них. Селиться в городе он также отказался и, со своей супругой руовой Карен, занял одну из квартирок в рабочем посёлке. Из-за чего мне теперь приходилось два раза в неделю кататься с попутным дровяным обозом на завод, и уже там заниматься с мастером.

Вернее, на первых порах, мне пришлось учить датский язык, так как старик, кроме немецкого и датского, другими языками не владел. Благо, что шведский и датский почти родственные языки. Письменно это очень заметно, а вот в разговорной речи — довольно сложно. Вроде и похоже, но складывалось ощущение, что с тобой разговаривает швед, держащий горячую картошку во рту, из-за чего полностью смывался смысл произнесённого. Если мой шведский, старик вполне понимал, то его датский, я до поры до времени не понимал совершенно.

Хорошо, что его приняли мастером на завод, и под боком всегда были инженеры, знающие английский, которых можно было привлечь к более точному переводу. А переводы требовались постоянно — из-за того, что мой учитель загорелся идеей массового выпуска второй версии пистолета «Пионер».

Если первую версию я сделал на основе американского «Освободителя», то вторая версия была скопирована с самого простого пистолета моего мира — GB-22, созданного Марком Сербу под патрон 22-го калибра.

В моём времени парни из нашего клуба реставраторов просто распечатали такой на 3D-принтере. И чтобы не попасть под статью о незаконном изготовлении оружия, ствольный блок распечатывали с уменьшением диаметра на пятьдесят процентов. Получился прикольный сигнальный пистолет под капсюль-жевело.

Теперь же мне пришлось изрядно помучиться, создавая этот пистолет в железе. Так как я не имел доступа к оружейному железу, то при помощи литейщиков на заводе дяди Ларса Нюберга мне отлили чугунный прямоугольный параллелепипед, разместив внутри самый короткий обрезок от ствола маузеровской винтовки.

Всего в «Пионере-2», как я назвал этот пистолет, было восемь деталей, если не считать четырех винтов с гайками. И четыре детали из восьми выполняли, скорее, декоративную функцию, являясь боковыми накладками на затвор и рукоять. Про высокую точность и дальность стрельбы говорить, конечно, не приходилось, но при стрельбе до десяти метров разброс практически отсутствовал.

Когда я показал эту поделку своему оружейному учителю, то вначале был им не понят. Но после того как отстрелялся и, разобрав пистолет, объяснил что это и как работает, был сначала обнят и захвален, а затем и поруган, за не очень качественную обработку и подгонку материалов.

Вот этому, работе с металлами, я с мастером и занимался практически всю зиму. Ручная и механическая, слесарная и токарная обработки, литьё и пайка, и даже штамповка. Александр Бьярнов очень резво взялся за мое обучение, попутно наседая на деда Кауко с прожектами создания отдельного оружейного цеха и приобретения генеральной лицензии на патроны Бергманна.

— А почему именно патроны Бергманна? — заинтересовался я.

— Понимаешь, Матиас, многие сейчас считают, что за этими патронами нет будущего. У них гильза имеет конусообразную форму.

— Не понял. Бутылочная гильза — это, по сути, тоже вид конической гильзы.

— Вот! Молодец! Ты меня понимаешь. А Бергманн считает свои патроны уже устаревшими и сильно торговаться за генеральную лицензию не будет. Тем более, что всегда можно изменить настройки станка на вытяжку не конусообразных, а цилиндрических патронов. Да и сами патроны этих калибров, особо не используются.

— Почему?

— Под эти патроны заводом Теодора Бергмана было выпущено очень малое количество пистолетов. Пятимиллиметровый Бергманн номер один — всего около тысячи штук, а четвертой модели, под патрон 8×22, вообще всего около пятисот экземпляров. Так что надо брать лицензию пока это возможно.

На предложение написать письмо в Германскую империю Теодору Бергманну о приобретении лицензии на пяти- и восьмимиллиметровый патроны мой дед ещё согласился. Ведь лицензия — это не сама патронная линия. А на создание отдельного оружейного цеха у него просто не было денег. И всё из-за шведа Патрика Нордстрёма, который приехал вместе с датчанами попытать счастья и не прогадал.

По рассказам деда Кауко, Патрик Нордстрём восемь лет назад окончил в Стокгольме королевский технологический институт по специальности инженер-керамист. По какой-то причине, которую дед так и не смог из него вытрясти, Патрик уехал в Данию, где основал мастерскую в Ислеве под Копенгагеном. Местные мастера-керамисты не дали ему спокойно работать, и ему пришлось продать мастерскую. Как он прибился к нашим датчанам — это было тоже неизвестно. Но дед, как только услышал от него про метлахскую плитку и шликерное литье, сразу его уволок к нам на кирпичный завод, наобещав золотые горы. И, как я знал, уже вовсю строился керамический цех, куда и ушли последние деньги.

* * *

С появлением у меня учителя-оружейника я практически забросил создание двигателя. Уделяя для этого минимальное время. Хотя Мауно Уотила, командир Улеаборгских пионеров, всё так же подрабатывал у меня в мастерской, вытачивая и шлифуя различные детали. Я всё же надеялся, что даже продвигаясь такими неспешными темпами, мы испытаем двигатель в начале весны 1903 года. А пока что всё время съедала учеба в лицее, на заводе и перевод «Книги Джунглей» на русский язык.

Благо, у меня уже был опыт перевода на шведский и финский, и я смог закончить перевод за неделю до Рождества. И всё благодаря тому, что я даже и не думал переводить стихи и песни Киплинга из второй книги. Ограничился только одним стихом, вспомнив песню Газманова «Маугли».

На джунгли спустилась ночь,

Рычит на тропе Шер-Хан

Багира скользит легкой тенью

В сплетении лиан.

Акела и мудрый Каа,

Багира и старый Балу

Хотят, чтобы Маугли

Рос среди волчьей стаи.

Листая страницы книги,

я в Маугли превращаюсь

Спасаясь от бешеных динго,

Со скал я бросаюсь.

На буйволах по ущелью

Скачу, победив Шер-Хана,

И с Коброй ругаюсь

В руинах старинного храма.

* * *

— Господа! Поздравляю всех вас с наступающим Рождеством Христовым! Но, прежде чем нам уйти в праздничный отпуск, предлагаю окончательно разобраться с проектом электрификации железных дорог нашего столичного градоначальника Леопольда Мехелина. Прошу вас, Леопольд Генрихович, — и вице-председатель Финляндского сената Константин Линдер уступил трибуну одному из самых богатых и влиятельных людей княжества.

— Благодарю вас, Константин Карлович, — громко произнёс градоначальник Гельсингфорса и обратился к остальным сенаторам в зале заседаний. — Здравствуйте, господа. Присоединяюсь к поздравлениям нашего вице-председателя с наступающим праздником. Месяц назад моя канцелярия направила вам копии проекта, который я считаю жизненно важным для нашего княжества. Вы все в курсе, что у нас происходит промышленный спад, в основном в металлургии и в связанных с нею производствах. И всё это из-за тотальной нехватки угля. Мы с вами живём как на острове отрезанном от Империи и Швеции. Мост в Торнио через реку Торнеэльв, только находится в процессе проектирования, и пройдёт ещё лет десять, а то и двадцать пока его построят и железнодорожные пути свяжут нас с Швецией. А полноценного железнодорожного моста через Неву до сих пор нет. Наше княжество соединенно с остальной Империей только через трамвайные пути «Литейного моста». Инженерная железнодорожная комиссия Санкт-Петербурга разрешает провоз в пользу княжества Финляндского по «Литейному мосту», только восьми грузовых вагонов в сутки. Много ли товаров можно провезти подобным способом?

— Что-то я вас не очень понимаю, — вклинился в монолог Мехелина Вильгельм Теодор фон Кремер, губернатор Або-Бьернеборгской губернии. — В моей губернии проблем с углём нет.

— В вашей — да, — подтвердил его слова и Мехелин, — Но за пределами вашей губернии почти все паровозы работают на дровах, что снижает их потенциал в грузоперевозках и, тем самым, ведёт к удорожанию перевозимых товаров.

— Леопольд, дружище, ты чересчур нагнетаешь. Мы же живём на берегу моря, по которому всегда и всё можно доставить, — опять вмешался губернатор Або-Бьёрнеборгской губернии.

— Всё, да не всё и не всегда, Вилли, — в такой же панибратской манере ответил ему Мехелин. — Это у тебя есть флот ледокольных судов и поблизости незамерзающее море. А все остальные живут на побережье Финского и Ботнического заливов, которые рано замерзают и поздно вскрываются. Практически весь уголь завозимый в порты Або и Гельсингфорса идёт на нужды императорского флота. Увеличить поставки можно, но всё упирается в загруженность угольных портовых станций. Да и перегрузка товаров, следующих из Империи, с одного транспорта на другой, сильно увеличивает конечную цену. И опять-таки, все порты Финского залива — замерзающие. От Ревеля до Гельсингфорса всего восемьдесят вёрст через залив, но уголь, ввозимый этим маршрутом оказывается в два раза дороже угля, ввозимого из Англии.

— И как нам поможет ваше электричество? — проявил нетерпение Фредрик Бьернберг, губернатор Вазаской губернии.

— Оно заменит уголь и дрова. Конечно, не сразу, а по мере электрификации княжества. У нас в избытке торфа для тепловых станций и рек для строительства гидростанций. Вы все видели наши достижения в электрификации Гельсингфорса. Электрические трамваи и электрические омнимбусы. Совсем скоро, мы запустим новый, длинный трамвай на пригородные маршруты, которые свяжут столицу с Вандо и Эсбо.

— Да я скоро разорюсь на вашем электричестве! — возмутился глава военного ведомства, барон Рамзай. — Почти каждый день приходится тратиться на новые лампочки. И ладно бы просто перегорали, так они ещё и взрываются, пугая женщин и детей. Хорошо ещё, что я не отказался от газового освещения. С ним всё намного проще. Подожди, Леопольд, дай мне договорить, — генерал бесцеремонно прервал начавшего что-то объяснять градоначальника. — Но, в целом, я за эту ваше «фикацию». Только с лампочками что-нибудь придумайте.

— Уже придумали, барон. Месяц назад Нокия выкупила лицензию у господина Лодыгина. Ну, вы должны помнить его вечные лампочки на выставке в Париже в 1900 году. Эти лампы могут работать до года без выхода из строя. Как только мы выпустим первую партию, я каждому сенатору отправлю по несколько таких штук, чтобы вы сами убедились в их надёжности. За электричеством будущее, господа. Мы с вами должны готовиться к этому будущему заранее. Электрический транспорт в городах снизит загрязнённость улиц, а электрическое освещение — повысит безопасность наших граждан…

— У меня складывается ощущение, что вы агитируете нас построить «Солнечный город» из сказок Хухты? — перебил Мехелина губернатор Санкт-Михельской губернии, генерал-майор Леннарт Мунк.

— О! Вы читали сказки нашего юного гения? — удивился столичный градоначальник.

— Ну, почти у всех нас есть внуки. А дети любят сказки, но не умеют их ещё читать. Вот мне и пришлось ознакомиться, невольно, — начал смущённо оправдываться генерал. — Кстати, Леопольд Генрихович, вы, как я знаю имеете контакты с этим юным писателем. Не могли бы вы попросить его написать продолжение о приключениях этих Мумми-троллей. А то мои внуки и внучки уже всю плешь мне проели с вопросами — а что было дальше? — И он похлопал по своей лысине, чем вызвал смешки в зале заседания.

— Хорошо, я попрошу Матти Хухту написать продолжение, — улыбаясь, согласился с губернатором Леопольд Мехелин. — Но давайте всё же вернёмся к теме электрификации княжества. И да, господа, должен признаться, что некоторая часть моих идей взята и из произведений нашего юного сказочника, но, в основном, я опирался на работу «Государство будущего» Карла Баллода. Естественно, предварительно выкинув всякие марксистские идеи из текста. Я прошу у сената не так много. Предоставить мне право на электрификацию основных железнодорожных направлений княжества и выделить миллион марок на организацию электротехнических мастерских и лаборатории, а также создать электротехнический факультет при нашем университете.

— Но у нас не так много специалистов-электротехников, — растерянно возразил ректор вышеназванного учебного заведения, профессор химии Эдвард Иммануил Хьельт. — Я, конечно не против развития подобного направления в нашем университете, но для этого надо дополнительное финансирование и преподавательский состав. Или вы уже кого-то подыскали на возможную должность декана?

— Да. Я получил предварительное согласие от профессора электротехники Михаила Шателена. И всё благодаря нашему министру-статс-секретарю Сергею Юльевичу Витте.

— Да-да, я помню профессора Шателена. Он возглавлял электротехническое жюри на Парижской выставке. Очень достойный кандидат. Если сенат проголосует за, то наше княжество получит высококлассного специалиста в области электричества. Леопольд Генрихович, считайте, что мой голос у вас в кармане, — поддержал Мехелина ректор столичного университета.

— А поставить нас в известность, что вы уже согласовали свой проект с Витте, вы не сочли нужным? — удивился Ялмар фон Бонсдорф, глава морского департамента княжества.

— Барон, вы, наверное, не очень внимательно читали предоставленный вам месяц назад проект господина Мехелина, — укорил его вице-председатель сената Константин Линдер. — В самом конце проекта есть и резолюция господина Витте, — и усмехнулся, когда присутствующие на заседании сенаторы активно зашелестели бумагами. — Так! Объявляю перерыв на полчаса для более детального ознакомления с проектом, после чего пройдёт голосование. И, господа сенаторы, не забудьте, что сегодня у нас запланирован торжественный вечер в «Шведском театре».

Глава 4

— Мой диктатор, у нас проблемы, — выпалил мой старший пионер Ялмар Стрёмберг, ввалившись в «синий» домик нашего кемпинга, который отец выделил нам под пионерский штаб.

— Хьюстон, Хьюстон, у нас проблемы, — отреагировал я фразой из будущего, вылезшей из глубин памяти.

А сам продолжил сидеть с закрытыми глазами и силился вспомнить этикету на пузырьке с простой зеленкой из того же будущего.

— Матти, какой хустон? — опешил Ялмар. — Эй, ты здесь? Глаза — то открой! — и он слегка постучал пальцем по моей голове, чем наконец и вывел меня из задумчивости.

— Что у вас там ещё приключилось? — проворчал я и растёр лицо ладонями. — Прости, задумался.

— Оно и видно. А проблема сейчас придёт сама, — и он посмотрел на наручные часы.

Эти часы подарил ему я на день рождения. Самые обычные, простые и дешевые, всего за десять марок, без крышки, производства часового товарищества «Соколовъ». И с гравировкой — «Моему шеф-пионеру от Диктатора». Ну, а наручный ремешок для носки карманных часов он прикупил сам.

Когда мне за придуманную маскировочную сетку местные контрабандисты подарили американские часы «Новая Эра», я долго ломал голову, как их носить так, чтобы не разбить. И пришел к выводу, что мне нужен специальный чехол-ремень, который для меня и сделала Аннели, жена моего брата Эсы.

Первым делом я похвастался придумкой перед отцом и дедом. Дед Кауко посмотрел, похвалил и, узнав кто мне это сделал, вернул обратно. И только совсем недавно я узнал, что он впарил эту идею Стокманнам. И подобные браслеты под типовые размеры карманных часов продаются уже почти по всей империи. Мало того, Стокманны даже заключили сделку с швейцарцами, хозяевами торгового дома «Павел Буре», о переносе части производства часов из швейцарского городка Ли-Локль в Таммерфорс. А на кого дед получил патент или продал идею целиком, он так и не признался, редиска.

А ведь, помнится, совсем недавно я подрался с ним за то, что он получил патент на своё имя на мой дровокол. А сейчас я не стал даже выяснять подробности. Или я перегорел в общении с ним, или лучше стал контролировать свои детские взбрыки. Скорее, всё-таки второе.

— Что-то натворили наши бандиты, и сейчас придут к нам разбираться их родители? — сделал я ещё одно предположение, но развить его не успел.

Хлопнула входная дверь, и в клубах морозного пара пред нами предстала Элли Каура, двенадцатилетняя дочка наших рабочих с кирпичного завода.

— Здрасте, — поздоровалась она со мной и слегка поклонилась.

На Стрёмберга же она кинула укоризненный взгляд так, что бедный пацан заалел ушами и поспешно отвернулся к стенке. Странные однако переглядывания…

— Здравствуйте, нэити Каура, — поприветствовал я девочку вскочив из-за стола, за которым сидел. — Проходите, присаживайтесь, — повёл я рукой в сторону ближайшего стула.

— Спасибо, мастер Хухта. Я ненадолго. Но по очень важному делу, — важно надула щёки девчонка и опять стрельнула глазами в спину Ялмара.

— И что у вас произошло, нэити? Вас кто-то обидел?

— Нет. Я здесь потому, что хочу вступить в пионеры! — торжественно произнесла она и добавила. — Надеюсь, это не займёт много времени?

О-ля-ля, как говорят итальянцы. А про это я вообще не думал. Ну, про то, что рано или поздно придётся принимать в организацию и девочек. Как же вовремя она здесь появилась! Как раз за два дня до приезда обещанных Ээро Эркко делегатов.

— Понимаешь, Элли? Ничего, что я на ты? — и дождавшись её смущённого кивка, продолжил. — У нас в организации все равны. И вступают в неё на общих основаниях с одинаковыми для всех требованиями.

— А я ей говорил, — пробурчал Ялмар, так и не повернувшись к нам спиной. — А она не поверила.

— Но я ведь девушка! А у вас там надо бегать, прыгать и приседать. Это же невместно для девушек, — растерялась Элли Каура. — А может, можно как-то без всего этого? Без всяких испытаний?

— Боюсь, что нет. Но! Учитывая, что в будущем к нам в пионеры захотят вступить и другие девочки и девушки, я думаю, что список нормативов нужно урезать вдвое. Ялмар, возьми лист бумаги и запиши половинные нормы для нашей гости.

— Пф, — фыркнула девочка и внезапно перешла к угрозам. — А я думала что ты, Матти, умнее. Вот я расскажу всё своему брату, и он тебе так всыплет, что сам прибежишь принимать меня в пионеры.

— Ты совсем дура, Каура? Ты сейчас, здесь, в присутствие свидетелей угрожаешь мне расправой? — заорал я на неё, отчего она чуть не свалилась со стула. — Во-первых — твой брат Петер это не сделает, а во-вторых, из-за твоих действий твоего отца могут выгнать с завода и отобрать у вас заводскую квартиру. Ты готова такое сделать со своей семьёй? А? Не слышу?

— Ты. Вы. Не сделаете такого! — в глазах девочки появился испуг осознания, что я не простой поселковый мальчишка, а сын владельца завода, на котором трудится вся её семья, и живут они в квартире, предоставленной заводом.

— Почему? Ты приходишь ко мне и начинаешь угрожать расправой. Что мне остаётся? Только пойти к своему деду, который по документам и является главой пионерской организации. И посоветоваться с ним. Ты представляешь, что будет? Хотя бы последствия для себя, после того как о твоей выходки узнают твои родители? А?

— Я… Я не хотела. Извините меня, мастер Хухта! — девочка, явно осознав что её может ожидать, скрючилась на стуле и разрыдалась в полный голос.

Ну, вот. Наорал на ребёнка. Довёл до слёз. И зачем? А чтобы не было прецедентов. И Ялмару урок будет, судя по его поведению, он сам чуть не повелся на девчоночьи ухищрения и только в последний момент догадался свалить решение проблемы на меня. За что его надо будет похвалить отдельно. Но потом. Сначала надо дожать девчонку. Хотела в пионеры — пусть постарается. Подождав несколько минут пока Элли выплачется, продолжил.

— Нэити Каура, вот у шеф-пионера Стрёмберга список того, что вам надо сдать, чтобы стать пионером-стажёром. Кроме всего прочего, вам необходимо найти штаны, потому что в юбке сдавать нормативы неудобно и небезопасно. Если вы справитесь со всеми заданиями, честь вам и хвала. Если нет, то я буду считать вас взбалмошной и глупой девчонкой, — подколол напоследок её я, отчего она опять воинственно засверкала своими глазками. — И тогда я точно расскажу о том, что здесь случилось. Так что в ваших интересах постараться и пройти все испытания. Вот тогда мы подумаем принимать вас или нет. Вы меня поняли?

— Да, мастер Хухта, — просипела Элли и часто-часто закивала головой. — Я справлюсь, я обязательно справлюсь.

— Ну, что же, время покажет. Ялмар, проводи гостью и покажи ей где проходят испытания наши стажёры.

Дождавшись пока эта парочка покинет дом, я опять начал попытки, вспомнить как выглядит этикетка с пузырька с зелёнкой. Вчера вечером, когда мы с Миккой приехали из города, я обнаружил в своей комнате две двадцатилитровые бутыли из мутного коричневого стекла. Что за содержимое было в них, я так и не понял, но не жидкость, однозначно. Какие-то комочки чего-то. Этикеток на бутылях тоже не было, а пробки были густо залиты сургучом.

— Ма, а что за бутылки у меня в комнате? — поинтересовался я у неё за ужином.

— Это твоему деду посылка пришла из Стокгольма, — поведала мне матушка и покосилась на деда Кауко. — Обещал, что до твоего приезда, уберёт из комнаты. Ну, ты его знаешь.

— Матти, а тебе что? Они мешают? — спросил дед, дожевав и проглотив кусок жареной рыбы. — После Нового года поеду в столицу и захвачу их.

— Не, деда, не мешают. А что это вообще? Порошок какой-то? Не порох? Я не взорвусь?

— Порох? Старый! Ты что в дом притащил, ирод этакий? — наехала на супруга бабушка Ютта, вычленив из моих слов самое опасное.

— Да не порох это! Краситель для тканей! Сейчас документы принесу, вы пока к чаю накрывайте, — дед выбрался из-за стола и неспешно направился в свою комнату.

— Вот, — вернувшись, он помахал какими-то бумажками и прибавил света, подкрутив фитиль в керосиновой лампе, зачитал нам. — Бриллиантовый зелёный, краситель для хлопка, шёлка, шерсти и кожи. Производства фабрики «Гиславед» (Gislaved) округ Йенчепинг, кёпинг Гиславед. Вот! Ничего страшного нет. Я заказывал на пробу для нашей швейной фабрики, но, видимо, ошибся с адресом.

Вау! Это же зелёнка! Не помню где — или читал, или смотрел — что анилиновый краситель «бриллиантовый зелёный» — это и есть основа той самой, знаменитой зелёнки, которой, сначала мне, а потом и я сам, мазал ссадины и царапины своим детям. Не, не, не, такая корова, нужна и самому.

— Деда, а можно мне отсыпать фунта три-четыре на опыты?

— Могу одну бутыль оставить тебе. Я всё равно больше у них, в этом Гиславеди, заказывать не буду. У них даже дороже выходит, чем в Германской империи. А тебе зачем?

— Ну, на всякие придумки, — начал оправдываться, но тут матушка притащила кипящий самовар, и про меня с порошком забыли, начав чаепитие.

А вот я не забыл и весь вечер силился вспомнить как из порошка сделать «ту самую» зелёнку. Но в голове, всей информации было только то, что зеленка на воде — это для обработки ран на слизистых оболочках, а на спирту — для ран на коже.

Вот и сейчас, когда Ялмар и Элли ушли, я попытался вспомнить по принципу, которому кто-то учил меня ещё в моём прошлом мире. Что надо пытаться вспомнить не сам объект, а действия связанные с ним. И, после получаса мучений, мне это удалось. Я вспомнил, как мой сын Толик, сверзившись с велосипеда разбил себе обе коленки, а я мазал ему раны ваткой с зеленкой и постоянно на них дул. А ватку пропитывал этим антисептиком из пузырька. Ну, и попутно, мне припомнились надписи на этикетке, которые я тщательно записал на лист бумаги. Правда, они меня ещё больше запутали.

«Бриллиантовый зелёный раствор спиртовой один процент, бриллиантового зеленого один грамм, спирта этилового шестьдесят процентов до ста миллилитров». И что это всё значит?

Просидел я так до обеда, ломая голову и выгоняя из домика всех, кто приходил и что-то от меня хотел, но к определённым выводам, всё-таки пришёл. Мне нужны весы аптекарские, дистиллированная вода, медицинский спирт и спиртометр, если его уже изобрели. Буду экспериментировать. А летом, когда у моих архаровцев массово начнутся порезы и ссадины, буду на них проверять то, что до этого наэкспериментирую. А затем придумаю сказку про чудесные заживляющие свойства случайно открытой мной смеси краски и спирта. И спихну кузену Томми, он химик, пусть докажет научным путём, что это работает. Глядишь, ещё и Нобелевскую премию получит за это.

* * *

Через два дня приехали делегаты, обещанные Ээро Эркко, тридцать один человек. Двадцать мальчишек в возрасте от десяти до тринадцати лет, десять взрослых, их, сопровождающих и Пер Эвинд Свинхувуд в качестве начальника. По его словам, пока решились организовать пионерские отряды всего в десяти населенных пунктах, которые и прислали своих делегатов.

Приём в пионеры прошёл со скрипом, так как многие приезжие дети не дотягивали до тех требований, что я предъявлял к своим мальчишкам. Но приняли всех. Так сказать, авансом. А я ещё и на Элли Кауру наезжал за то, что сам сейчас сотворил. Вот же я двуличный тип, однако. Оставалось надеяться, что к летним пионерским олимпийским играм, они подтянут свои навыки.

Так как сам этот зимний слёт был ограничен по времени, то, кроме церемонии приёма, я успел провести всего два небольших семинара по пионерским нормативам и прочей бюрократии, не забыв упомянуть и про недавний случай, когда в наш отряд захотела вступить девочка. И про их приём в пионеры с урезанными требованиями.

— У нас в организации должны быть все равны! — с пафосом заявил мне тринадцатилетний Арвид Грёнберг из Йоэнсуу. — Поэтому и девчонки должны проходить такие же испытания, как и мы.

— Хм. Вот когда сенат или сословный сейм узаконят их права, вот тогда можно будет применить к ним эти правила, — отбоярился я от ушлого пацана.

Вообще, детишки, которых привезли к нам, оказались довольно бойкими и живыми, активно общались с моими пионерами, выспрашивая что и как у нас тут устроенно. И очень жалели, что не попадают на наши зимние соревнования по «биатлону». Которые я начал проводить среди своих ещё два года назад. Но так как оружия было мало, то бегали на лыжах двойками. Старшие с карабинами, а младшие с пистолетами.

Идея бега на лыжах, совмещённого со стрельбой, очень понравилась отцу, и он, как староста, начал проводить подобные соревнования среди селян. Но, в отличие от нашего, забег был массовый, так как взрослые не были ограничены наличием огнестрельного оружия.

В последний вечер слёта Пер Свинхувуд, который попросил его звать в неформальном общении дядей Пеккой, передал мне два письма. Одно от Леопольда Мехелина — с необычной просьбой о написании продолжения о похождениях Мумми-троллей. А второе — от Аймо Кахмы, племянника Ээро Эркко и офицера «Китайской бригады», которому достался пулемёт, купленный на мои деньги.

Переписка с Аймо у меня была хоть и интересная, но чересчур неторопливая. Всё-таки нас разделяло почти девять тысяч километров и хорошо если письмо до адресата добиралось за месяц. Всего я получил от него два письма, не считая этого, и сам отправил тоже два.

В своём первом же письме он стал, как мне казалось, раскрывать военные тайны, о месте их расположения, о построенных укреплениях, ну и о прочем. Ну, я же им не враг, а значит, это не военная тайна. Всю бригаду разместили не в Дальнем, а на узком перешейке Цзиньчжоу. От одноименного городка до залива Хунуэза. В самом городе Дальнем остался только драгунский полк и медицинская бригада. Санкт-Михельскому батальону достался участок на холмах между рисовых полей и недалеко от небольшой крепости Цзиньчжоу.

Племянник Ээро Эркко довольно подробно описывал как они там устроились, как копали траншеи, как сооружали для орудий и пулемётов люнеты и редуты. Я думал, что эти названия давным-давно ушли из армии, а оказалось — нет. В ответном письме я написал про дерево-земляную огневую точку и даже нарисовал, дав пояснение, что подобные сооружения будут очень хорошо защищать от шрапнельного огня противника. А во втором письме написал про использование колючей проволоки для замедления продвижения пехоты неприятеля — той проволоки, которую американские фермеры используют для огораживания пастбищ.

— Дядя Пекка, а что вы мне отдали письма сейчас, а не по приезду?

— Ой, Матти, я и сам не знаю. У меня в последнее время какое-то чудное время, я порой сам себе поражаюсь. Вот ушёл из секретариата сенатского суда чтобы вплотную заниматься твоими пионерами. А ведь хотел не с вами возиться, а создать свою партию.

— Мы лучше! Ведь мы, дети, растём. И вы вырастите себе последователей. Это сейчас нас меньше сотни, а если охватить всю Финляндию, то это ого-го какая сила будет!

— Вот именно, что будет, — тяжко вздохнул Свинхувуд.

— Так создайте свою партию, — не понял его вздохов я.

— А нечего создавать! Все ниши уже заняты. Я долго ломал голову и, похоже, её сломал, раз согласился курировать вас, детишек. А ведь я магистр права. Я думал, что что-то сам могу, а я ни фига не могу.

Теперь и я прифигел, слушая эту исповедь. Похоже, у этого сорокалетнего мужика наступил второй переходный возраст, когда он пытается переосмыслить свою жизнь. Жил, учился, работал, женился, зачал шестерых детей и только сейчас озаботился поиском смысла жизни. И, видимо, не нашёл этот смысл, раз его всю жизнь кидало из крайности в крайность. То демократом был, то монархистом.

— Есть же ещё профсоюзы. Почему бы их в социальную партию не объединить?

— Хм. Профсоюзы? Даже как-то не думал. Но социальная, это не ко мне. Я не марксист совсем.

— Нет. Дядя Пекка. Не марксистская, не социалистическая, а социальная. Вообще не политическая партия. А объединение всех профсоюзов, текстильщиков, бумажников, железнодорожников, моряков, металлистов, шахтёров и какие ещё есть профсоюзы в единый союз. Для защиты своих не политических, а социальных и экономических прав. Сокращение рабочего дня, оплачиваемые обеды как у нас на заводе, выдача рабочей формы, обеспечение жильём, школы для детей, больницы, магазины. Ведь разрозненные забастовки ничего не решают, а если забастуют все предприятия княжества, то на поклон, решать возникшую проблему, пойдут к вам. Профсоюзная партия станет почти главной силой в стране.

— Парень, а тебе точно десять лет? Откуда такие, не по годам, мысли? Или ты посланник самого сатаны? — и мужчина неожиданно перекрестился.

— Не бойтесь, у этого чертёнка хвост уже отвалился, — послышался голос деда, и он из тени вошел в круг света от настольной лампы. — Его даже епископ наш проверял и копыт с рогами не нашёл. Так что не бойся, господин хороший. Идеи Матти, обычно приносят неплохие доходы. Потом спасибо скажешь. И вообще, хватит болтовни, ужин стынет. Меня, вон, за вами послали.

— Минуточку, херра Хухта. Одно небольшое уточнение. Матти, — повернулся он ко мне. — Ты сказал, что партия профсоюзов станет почти главной силой в стране. А почему почти?

— Так это очень просто, — пожал я плечами. — Все и всегда хотят кушать. Без еды действует только одна идея — «достать еды». А еда, есть только у крестьян. Сможете создать профсоюз аграриев, тогда и станете главной силой.

* * *

Перед самым нашим с Миккой отъездом в город для продолжения учёбы, мне пришлось снова поучаствовать в собрании актива нашего кирпичного завода. Когда построили железную дорогу, объём вывозимой с предприятия продукции увеличился. И как оказалось, это вызвало ещё одну проблему, которую дед и озвучил на этом собрании.

— Сельское общество очень недовольно тем, что мы сократили оптовую продажу кирпича им на реализацию. Мне уже откровенно угрожают. Так может дойти и до вредительства. Или стрелку сломают или пути повредят, чтобы мы опять начали пользоваться их услугами.

— Отец, так ты скажи кто, а я с нашим полицейским всё решу. Накажем наглецов так, что другие даже и не подумают больше в сторону завода косо смотреть, — заявил мой папахен. — И стоило из-за подобной ерунды собираться?

— А если я тебе скажу, что среди недовольных есть и твои дружки? Твой Рикки Сайпанен имеет долю в этой транспортной компании. И не он один. Твой ненаглядный собутыльник и наш старший констебль, тоже имеет долю там.

— Вот же перкеле! А я и не знал, — растерялся отец.

— Во-во! Вы ничего не знаете! А что будете делать, когда меня не станет?

— Будем пить за помин твоей души, — на полном серьёзе заявил дядя Каарло. — Батя, ты уже достал нас своими вопросами что мы будем делать когда ты преставишься. Ты же нас сюда не за этим позвал?

— Ладно, ладно. Давайте поговорим о проблеме. У кого какие есть идеи? — и он обвёл нас всех взглядом.

— Может обратиться за помощью к священнику? — подал идею наш управляющий Кевин Райт.

— Я к нему уже ходил, — отрицательно помотал головой дед Кауко. — Он мне обещал помочь и в то же время прочёл проповедь о том, что надо делиться. Я так думаю, что от него помощи мы не дождёмся.

— Ну, можно подождать, когда что-то сломают, и вызвать губернскую полицию, — предложил дядя Бьорк.

— Мы здесь живём, и я не хочу выносить сор из избы на общее обозрение, — грустно сказал дед Кауко.

— А по-моему, кто-то струсил на старости лет, — едко подколол деда дядя Каарло. — Мне помнится, когда повадились ловить рыбу сетями в нашем озере, ты вызвал уездную полицию, и общество даже не дёрнулось что-либо предпринимать.

— Так я это и предложил! — поддержал брата мой отец. — Я не вижу здесь никакой проблемы. Это мы, наоборот, им можем создать проблему. Ведь как-то же общество жило до того как мы построили завод?

— Деда, а что они хотят, конкретно? — влез в эту перепалку и я.

— Они хотят выкупать кирпич по старой цене. По одной пенни за штуку.

— А давайте их надурим! Согласимся с их требованиями, но поставим свои условия!

— И какие? Ну-ка, внучек, что ты там надумал? — дед спросил у меня это на полном серьёзе, без его всяких издевательств и кривляний.

— Вся доставка в сторону Улеаборга — только на железнодорожном транспорте. Пусть цена будет пенни за кирпич и назначим ещё два пенни за провоз. Вот и всё! Всё и останется как было раньше.

— Ха. Хитро! — восхитился отец и тут же попытался подлить в мои «сливки» дёгтя. — А если они в сторону Кийминки повезут? Продавать по одному пенни?

— Да. Именно. Всё равно в той стороне населения мало и спрос не такой большой. Пусть возят.

— А если они повезут через Кийминки на Хаукипудас и оттуда в Улеаборг? — всё не унимался мой папаша.

— Крюк в четыре мили (60 км)? Да пусть везут! Два дня пути на тяжёлых фурах, по убитой дороге — и всё ради пяти-десяти марок выгоды? Пусть мучаются. Мучают и убивают своих лошадей, глядишь, безлошадными останутся и пойдут к нам глину копать. А если повезут из Хаукипудаса в Улеаборг не по железной дороге — то нарушат договор! И тогда, можно будет с ними спокойно разорвать договор! Только все условия надо на бумаге оформить в виде договора.

— Идея прекрасная, племяш, но у меня не хватит вагонов на подобное разделение, — пожаловался дядя Бьорк.

— Вот! Ещё одно условие! Если они захотят скидку в пенни на кирпич, пусть покупают свои вагоны. А за то что их вагоны будут стоят на наших рельсах, мы тоже будем ими пользоваться.

В кабинете повисла тишина, народ сидел и молча переглядывался.

— Есть ещё какие предложения? — наконец нарушил молчание дед Кауко. — Нет? Ну, тогда попробуем план, предложенный Матти.

— И зачем было нас отрывать от работы? — проворчал дядя Тапио, выбираясь из-за стола. — Мог бы и сам сначала у мелкого его идеи узнать. Что ты вечно всё до последнего тянешь, интриган хренов?

— Дядя Тапио! Так я и ничего не знал об этой проблеме, пока дед её здесь не озвучил, — решил я прийти на помощь деду.

— Я об этом и говорю, Матти, — подошёл ко мне дядька и взъерошил мои волосы. — Что в твоей голове прям столичный сенат. И его, этот сенат, надо использовать раньше, а не тогда, когда в жопу петух клюнет! Отец, возникла проблема, сразу её нам озвучь! Ведь мы же клан всё-таки!

Глава 5

— А он точно, того? А? — спросил у меня Микка, сидя на самом верху сверлильного станка и опасливо косясь в сторону остатков двигателя.

— Гарантирую! — я подошел к груде железа и слегка пнул её ботинком. — Видишь? А ты чего ржёшь? — перевёл я внимание на угорающего от смеха Мауно Уотила.

— Ха-ха-ха, — и не подумал останавливаться мой работник. — Как он взлетел на станок! А? Ха-ха-ха! Ну чистый обезьян! Уха-ха-ха!

— Если бы это железо на тебя поскакало, то ты тоже бы взлетел, — с нотками обиды проворчал мой кузен. — Да помогите мне! Я тут за что-то штанами зацепился и слезть не могу!

— Ха-ха-ха! — зашелся в новом приступе смеха первый пионер Улеаборга, а я, ухватив скамью, поволок её к сверлильному станку чтобы помочь мелкому слезть.

Первый собранный нами двигатель проработал всего две минуты с небольшим. А затем, наверное поймав клина, подскочил на верстаке и, раскидывая кирпичи, которыми был обложен, поскакал в сторону моего кузена. Надо отдать мелкому должное, он не растерялся, а той самой обезьяной, которую упоминал Мауно, взлетел на сверлильный станок.

Сам по себе сверлильный станок был низким, так как был горизонтальным. Но занимал он места много, и мы поставили его «на попа». Вот на эту, получившуюся нашими стараниями трехметровую конструкцию, Микка и взлетел, по-моему, даже не используя рук.

О том, что нам может потребоваться стенд для испытаний и обкатки, я вспомнил слишком поздно, когда мы пытались при помощи ручного привода хоть немного обкатать двигатель. По-хорошему, мне надо было его отволочь на один из наших заводов и там, подключив к приводу паровой машины, обкатать хоть пару дней. Но меня победила лень. И мы с пацанами, обложив движок фирменными зелёными кирпичами с клеймом «TH» (Tiili Huhta), запустили его.

Обидно, конечно, что надо теперь всё начинать с начала. Но главное — это то, что он всё-таки заработал. И это очень хорошо. Начало, как говорится, положено.

При моей помощи Микка спустился и пожаловался:

— Я ногу поцарапал, сильно, — и задрав штанину, продемонстрировал свежую и довольно глубокую царапину.

— Сейчас «зелёнью» (vihreä) смажу, — пообещал я и направился к комоду, в котором у меня была аптечка.

Один грамм сухого анилинового красителя я разбавлял в ста миллилитрах пятидесятиградусного медицинского спирта. Спиртометр я так и не смог найти, поэтому использовал уже готовый спирт из аптеки.

Получившийся у меня путём опытов раствор, я стал испытывать на себе и на Микке. Царапины и раны он заживлял неплохо. А так как в финском языке не было такого слова как «зелёнка», я просто назвал получившийся препарат «зеленью». Но я всё равно был уверен, что где-то ошибся в расчётах, и с нетерпением ждал возможности съездить в Гельсингфорс, чтобы озадачить дальнейшими опытами своего двоюродного брата Томми, мечтающего о карьере химика.

Дед Кауко, как обычно, не сдержал своё слово и увёз оба баллона с красителем в столицу, дав мне отсыпать на опыты не больше четырёх фунтов порошка. Ну, я его особо в этом и не винил. Всё-таки любые анилиновые красители были очень дорогостоящим материалом. Вот только зачем он по-началу обещал отдать мне целый баллон, я так и не понял.

— Только немного. Она жжётся, — расстроился мой кузен и принялся закатывать штанину чтобы освободить доступ к ране.

— Что за «зелень»? — поинтересовался у него Мауно.

— Лекарство для заживления ран. Специально для использования летом в лесу. Зелёная же, — пересказал он нашему приятелю сказку, которую я придумал для мелкого. — Для маскировки, чтобы никто не увидел, и животные кровь не учуяли.

— О как! — поразился первый пионер Улеаборга. — А для зимы будет белая?

— Нет, поверх раны обработанной «зеленью» будет наматываться белый бинт, — пояснил я мальчишке, попутно нанося раствор на царапину Микки. — Так и не видно будет, и теплее.

— О! А летом можно зелёный бинт использовать, — проявил чудеса смекалки Мауно.

— Да. Именно. Молодец, Мауно! Хорошая придумка!

И закончив возится с ногой кузена, запряг всех на уборку, так как из расколовшегося корпуса уже натекла изрядная лужа масла и остатков бензина из крохотного жестяного бака. Слава Богу, что ничего не загорелось и обошлось без пожара.

Кто бы мог представить, что найти бензин в нужных количествах в нашей губернской столице — почти невозможно. В шести аптеках мне удалось разжиться только примерно двумя литрами этой горючей жидкости, продаваемой за неприличные деньги. В основном, в склянках, объёмом в полгоршка (483 грамма) — как антисептическое средство и средство для снятия зуда у младенцев. А ведь в Гельсингфорсе бензин уже продают в больших жестяных банках, как топливо для паяльных ламп и примусов. Надо будет заказать.

Но сначала нам предстоит разобрать этот металлолом и выяснить, что стало причиной аварии. И самое главное, надо организовать нормальный испытательный стенд и растрясти деда Кауко на небольшой паровой двигатель и динамометр. И было бы неплохо поставить в моей мастерской или кран-балку, или простой блочный подъёмник. А то скоро пупок развяжется тягать это железо.

* * *

Неожиданную просьбу Леопольда Мехелина о написании продолжения приключений «муммиков» я тоже выполнил. Правда, несколько необычно.

Я долго насиловал свою память, пытаясь выудить хоть что-либо о похождениях Мумми-Папы. И понял, что из тех крох, которые я вспомнил, полноценной книги не получится. И вместо продолжения я написал приквел. О происхождении и приключениях Мумми-Мамы.

За основу этих приключений я взял американскую рифмованную историю «Хроника бутербродной войны» Теодора Гайсела. Сюжет я помнил довольно хорошо, вот его и изложил простой прозой. Описав племена Юкков и Зукков, как враждующих «муммиков», различавшихся только тем, как они едят бутерброды. Юкки — ели бутерброды маслом вверх, а Зукки — маслом вниз. Теодор Гайсел и сам взял за основу своей сказки войну остроконечников и тупоконечников из «Приключений Гуливера» Джонатана Свифта.

Мумми-Мама происходила из племени Юкков и очень боялась начала войны между двумя враждующими племенами, поэтому, построив плот, отправилась на поиски более спокойного места для жизни. Ну, а дальше всё по канону. Поднялся шторм и принёс её прямо к кораблю Мумми-Папы — «Морзкой Аркестр».

Правда, готовый текст отправил не самому Мехелину, а отдал деду. Всё-таки договор на печать книг этой серии был заключён со Стокманнами, и пусть сам решает, отправлять ли его ещё и Ээро Эркко для публикации в «Финской правде». А столичному градоначальнику отчитался в письме, что книга написана и отправлена издателям.

И со спокойной совестью взялся за написание книги по сюжету «Бесконечной истории» Михаэля Энде. Кое-какие наработки мной были уже сделаны заранее. Например, я планировал заменить многие имена в тексте с немецких на финские и шведские. На имена своих родственников. Того же Атрею на Андреаса Викстрёма, а Бастиана Бальтазара Букса на Микки Юниспойка Йокинена. Мелкий давно просил, чтобы я его включил в какою-нибудь книгу. Вот и побудет главным героем.

Дракона Фалькора решил заменить на скандинавского дракона Фафнира, а волка «Ничто» на волка «Фенрира». Всё-таки книгу я собрался писать для финнов и шведов, а им ближе будут их мифологические существа.

Много написать я не успел. Припёрлись родственники и украли у меня всё свободное время на две недели вперёд.

Но началось всё с того, что сначала вернулся дед Кауко из Гельсингфорса и привёз две дюжины эскимо в ящике со льдом. Вернее, не эскимо, а «саамский лёд» (sami jaa), как назвали Стокманны это лакомство. Одна дюжина была выполнена просто в виде брикетов мороженого, покрытого шоколадной коркой, а вторая — с палочкой для держания, как в настоящем эскимо из моего предыдущего мира. Вот ведь, а я даже и не говорил на этот счёт ничего. Видимо, стокманновские кулинары в процессе изготовления или тестирования, сами догадались, что так удобнее.

— Матти, а у тебя случаем нет ли придумок для нашего бондарного завода, — поинтересовался дед, когда мы поужинали, слопали по мороженому и сидели пили чай.

— А что с ним не так? Бочки никому что ли не нужны?

— И бочки, и ящики, и прочее тоже. Что-то не так рассчитали Тапио с Ларсом Нюбергом, и дохода у них практически нет.

— А как же их проект по продаже семян в Германию? Они же для этого завод покупали.

— Пойду-ка я к себе, вы сами тогда со стола уберите, — влезла в наш разговор бабушка Тейя, поняв, что дальше будут только какие-то неинтересные разговоры.

— Иди, Тейя, иди. Конечно, уберём, — согласился дед со сватьей. — Внуки, вон, уберут. — Кивнул он на меня и, не найдя взглядом Микки, поинтересовался. — А куда этот, с шилом в одном месте, подевался?

— У себя в комнате, наверное, — предположил я. — Деда, так чего там у дяди Тапио и дяди Ларса не ладится?

— Да ничего у них не ладится, — тяжело вздохнул старик. — Хорошо ещё, не в убыток работают, но и прибыли почти нет. Только на ваших с Райтом поддонах и выезжают. Это вы с англичанином хорошо придумали.

Ну, допустим, придумал только я. Вернее, вспомнил про эту тару. Но, так как идею погрузки кирпичей в вагон при помощи крана и поддона воплощал в жизнь именно наш управляющий кирпичным заводом, то дед считал основным изобретателем именно его. Хотя Кевин Райт и заявлял всем, что это чисто моя придумка.

— Я даже зарегистрировал этот поддон. Уж очень хорошо его раскупают. От Райта я деньгой откупился, тару эту на отца твоего оформил. Ругаться-то не будешь?

— Ай, — махнул я рукой. — Сделал и сделал. Пусть будет ему на патроны. Не драться же с тобой снова?

— Ха! Здесь нет твоего тонтту. Так что драться тебе со мной точно не стоит.

— А ты уверен? — и я специально покосился мимо него на тёмный дальний угол гостиной.

Дед дёрнулся и резко обернувшись, уставился в темноту.

— Что? И здесь себе уже нечисть завёл? — развернулся он ко мне и мелко перекрестился. — Или придумал, чтобы любимого деда попугать?

— Считай, что придумал, — уклончиво согласился я с ним.

— Точно, придумал? Про хозяина? А то мне кажется, что кто-то в спину смотрит, — дед опять покосился в темноту.

— Да то Луми, наверное, — попытался я успокоить старика. — Ну, кошка наша, белая, — и позвал. — Кис-кис-кис, Луми.

Из темноты, и правда, прибежала наша киса, и с мурчаньем забралась ко мне на коленки. Ишь ты, до сих пор дед Кауко помнит как за ним мой Хиири охотился. Но здесь, в городском доме, я ничего подобного нашему тонтту не чувствовал. Единственное похожее тепло, вроде исходящего от моего домового, я ощущал несколько раз только в лицее. Но так и не смог увидеть источник.

— Вот, я же говорил, что кошка. Так что там надо на бондарный завод? — решил я вернуть разговор в прежнее русло.

— Ну, я подумал, может у тебя есть идеи, что можно выпускать ещё такого, прибыльного. А то ведь у них могут забрать приют, а, значит, и твоих пионеров.

— Почему? У предыдущей хозяйки же не забрали, хотя она полгода банкротом считалась! Или ты так на меня надавить решил? — зло прищурился я.

— Да больно мне надо на тебя давить. Просто предположил, — проворчал дед и налил себе ещё чаю.

После довольно продолжительной паузы, когда я перебирал в голове то, что можно реализовать на деревообрабатывающем предприятии, а дед цедил из кружки чай, зажав зубами кусочек сахара, ответил.

— Есть у меня одна идея. Сейчас за бумагой с карандашом схожу и объясню, что я придумал.

И почти полчаса пытался донести до деда Кауко, что такое конструктор, для чего он нужен и как изготавливать детали. Про сам конструктор из дерева я вспомнил давно, ещё лет в пять, когда играл в кубики. В моём прошлом детстве кто-то мне на день рождения подарил разборный деревянный домик. И я очень долго играл им. Разбирая и собирая эту игрушку, пока не потерял к ней интерес.

— Да понял, понял, — остановил меня старик. — Конструктор, значит? — дед почесал свой затылок. — Это, как ты предложил твой пистолет выпускать? Хм, хорошая идея. Сколько тебе времени надо, чтобы образцы сделать?

С «Пионером-2», как я назвал свою копию «GB-22», теперь, как с писанной торбой, носился Александр Бьярнов, мой учитель-оружейник. Ему очень зашла идея конструктора пистолета. Сложить в коробочку готовые детали, положить инструкцию по сборке и можно спокойно продавать. Правда, он решил мой пистолет несколько переделать, после того как я предположил, что пистолет можно сделать переломным, как охотничье ружьё. И сейчас был полностью занят именно этим. А меня отправил учиться работать на штамповочном прессе, чтобы я ему не мешал.

— Деда! Я с деревом не очень умею работать, — ужаснулся я перспективе вырезать всё детали для домика в одиночку. — Может, ты мне Эсу в помощь пришлёшь?

— Ха! Да я тебе и Эсу, и Тапио зашлю. Завтра же! Нет. Стоп. Не завтра. Послезавтра они к вам приедут — и начинай создавать этот конструктор. С полным описанием.

— Хорошо, — вздохнул я, поняв, что опять теряю свободное время. — Деда, только пусть не забудут инструменты взять и древесину какую-нибудь.

— Я им забуду, — погрозил старик своим кулаком куда-то на запад.

— Там Швеция, наш хутор у тебя за спиной, — съязвил я.

— Тьфу. Без сопливых знаю, где что. Всё! Спать иди! Я сам самовар и чашки уберу, — удивил он меня своим желанием что-то сделать по дому.

Пока мы с дедом вели заумные разговоры, Микка попятил из ящика с мороженым ещё три брикета «саамского льда» и так им надегустировался, что на неделю слёг с простудой. Из-за чего, приехавших к нам дядю Тапио и брата Эсу, заселили в мою комнату, а мне пришлось перебираться к бабушке.

Зато с двумя опытными столярами мы за две недели смогли сделать целых шесть разнообразных комплектов конструктора. Начиная от простого домика, который и был как раз у меня в прошлой жизни. И заканчивая сборной церковью и маяком. Дерева и бумаги извели просто пропасть. Причём, бумажной волокитой — составлением технологической инструкции по сборке и списков с рисунками деталей, занимался исключительно я.

* * *

— Мозес, вот объясним мне, зачем тебе понадобилось обстреливать крестьянские поля? — спросил начальник штаба особой китайской бригады Великого княжества Финляндского генерал-лейтенант барон Николай Каульбарс у командира Санкт-Мехельского стрелкового батальона полковника Мозеса Мурмана. — Это ещё хорошо, что вы кроме воронок больше ничего не натворили. А если бы убили какого-нибудь местного пейзанина? А? Мне и так всю плешь из-за этого обстрела проел вице-адмирал Алексеев.

— Барон, мы же никого не убили. Зато, приданные нам артиллерийские батареи, пристреляли свои сектора. На всякий случай. Виноват. Надо было запросить разрешение в штабе. Пошёл, вон, на поводу у нашего прожектёра, — кивнул он в строну своего начальника штаба полковника Александра Туринга.

— Хм, Александр Лаврентьевич, ну, право слово. Могли бы и у меня спросить разрешения, — уже более мягко пожурил он офицера которого знал ещё мальчишкой и который учился с его младшим братом в кадетском училище на одном потоке.

— Увлёкся, Николай Васильевич, — стал оправдываться начальник штаба Санкт-Мехельского стрелкового батальона. — Помните Матти Хухту? Ребёнка-писателя, который написал нам песню и подарил пулемёт?

— Ну да, конечно. А причем здесь этот мальчик? — удивленно изогнул бровь генерал-лейтенант.

— Он состоит в переписке с лейтенантом Аймо Кахмо.

— С поручиком! Вы забыли, что нам приказано перейти на имперские звания?

— Виноват! — рявкнул полковник Тауринг.

— Так что там с этим поручиком и мальчиком?

— У них завязалась переписка, в которой этот ребёнок неожиданно проявил обширные познания в обустройстве полевых позиций. Поручик Кахмо дал мне почитать эти письма, и я был вынужден признать, что многие из предложений Матти, нам могут пригодиться. Кое-что мы уже…

— Стоп-стоп! Полковник! Вы в своём уме? Александр, ты ли это? Как тебя понимать? Что значит — пригодиться?

— Николай Васильевич, давайте пройдёмся до близлежащей позиции и на месте всё осмотрим. А затем, если я по-вашему сделал что-то во вред своему подразделению, то можете меня наказать.

— Даже так? — озадачился барон. — Ну, ладно, полковник, веди.

Через десять минут путешествия по капитальной траншее глубиной два метра, обшитой досками, и с противошрапнельными козырьками, кавалькада из десятка офицеров достигла первого отворота с полноценными дверьми в деревянной стене.

— Прошу вас, — открыв дверь, полковник Тауринг предложил генералу войти первым.

— Что это? — даже не подумав никуда заходить, поинтересовался барон Каульбарс.

— Это проход в дерево-земляную огневую точку, ваше превосходительство! — отрапортовал полковник.

— Ну так и иди первым, а я за тобой.

— Так точно, — козырнул обер-офицер и юркнул в проход.

Недлинный коридор привёл господ офицеров в блиндаж с тремя прямоугольными бойницами. В самом укрытии на треноге стоял пулемёт Хайрема Максима и находились двое младших чинов, которые при появлении высокого начальства вытянулись по стойке смирно.

— Так, ещё одно нарушение, — укоризненно покачал головой генерал. — Я же приказал размещать пулеметные команды во флешах.

— Во флешах пулемёты ничем не защищены от шрапнели неприятеля, — смело возразил генерал-лейтенанту местный начальник штаба. — А так, мы все свои шесть пулемётов спрятали в шести подобных укреплениях. Над нами три наката шестидюймовых брёвен и десять дюймов земли. Спокойно защитят даже от прямого попадания трехдюймовой бомбы.

— Хм, — генерал-лейтенант посмотрел на потолок и заключил. — Ну, да. В этом что-то есть. Но вы всё-равно нарушили мой приказ о постройке флешей.

— Никак нет, ваше превосходительство, — подал голос и командир батальона. — Флеши готовы, и переместить туда пулемёты не займёт много времени. Прикажете переместить?

— Ха. Хитрецы. Нет. В этом, — он обвёл руками огневую точку и позаглядывал в бойницы. — В этом что-то есть. А что у вас там? Что это за столбики с верёвочками? — И он указал пальцем на центральную бойницу.

— Это заграждения из колючей проволоки. Для замедления продвижения солдат противника. Им, для того чтобы преодолеть эту полосу препятствий, придётся подниматься в полный рост, что даст преимущество нашим стрелкам.

— Колючая проволока? Первый раз про такую слышу! Давайте к ней сходим и взглянем, что вы там придумали. Или? — генерал внезапно остановился. — Или это тоже тот ребёнок придумал? Как его? Хухта?

— Так точно! Матти Хухта! И да, это он придумал. Написал в одном из своих писем.

— Александр, — обернулся барон Каульбарс к полковнику Таурингу. — Денька через два навести меня в штабе бригады и письма эти прихвати с собой. Хорошо?

— Так точно, Николай Васильевич, — козырнул в ответ Александр Тауринг.

— Ну, что же, господа, ведите меня к этой вашей колючей проволоке. Посмотрим, насколько она колючая.

Глава 6

В конце мая 1903 года к нам на патронный завод из Германской империи приехал представитель от Бергманна. Хоть мне и было интересно узнать кто приехал и как наши договорятся, но не сейчас. У нас в лицее полным ходом шли переводные экзамены и отвлекаться было просто некогда. И дед своим решением запретил мне посещать завод до того момента пока я не сдам эти экзамены.

Не знаю как в остальном княжестве, но у нас они официально назывались — переводные испытания. Как нам рассказал наш классный наставник Теодор Оскарович Фростерус, с 1896 года император Николай II в честь своей коронации отменил все переводные экзамены по всей стране. И только в нашем княжестве наш департамент образования решил не отменять их.

И если после пятого класса они были только устные, то в этом году добавились и письменные. По финскому, шведскому и русскому языкам. А заодно нас обрадовали тем, что с этого года учёба будет начинаться первого сентября. Вот не было печали, взяли и отобрали целый месяц каникул.

Все испытания я прошёл на отлично, а вот Микка смог еле-еле вытянуть все предметы до переводного бала. И хоть все парни в нашем классе тоже успешно прошли испытания, но нас стало на одного меньше.

Отца нашего одноклассника Йёрана Хансена повысили по службе с городского фискала до адвокат-фискала. Так здесь называют чиновников прокуратуры. И перевели в прокуратуру города Або. Вот они и переезжали всей семьёй. Хоть мы и провели два года в одном классе, но сдружиться и сблизиться с этим мальчишкой я, как и большинство моих одноклассников, так и не смогли. Слишком молчаливым и нелюдимым он был. Так что восприняли его уход совершенно нейтрально.

А вот Микка обрадовался тому, что нас осталось в классе восемь человек. Как он мне заявил — «теперь и мне достанется доклад на одну из губерний княжества». Глупый мальчишка, он думает, что их каждый год задают. К тому же, он не знает, что учителя по космографии, господина Улофссона, назначили директором в новую школу в нашем родном Яале.

Николай II всё-таки сдержал своё слово о постройке у нас средней школы, хотя я и начал уже сомневаться, слишком много времени прошло. Но нет, к нам в село заявился представитель губернского департамента образования. И обрадовал наши власти в лице моего отца, что летом у нас начнут строить народную школу амбулаторного типа на сто учеников. В качестве учителей этот чиновник пообещал направить к нам шесть выпускников губернской педагогической семинарии и опытного педагога — директором.

Этим опытным педагогом и оказался наш учитель космографии. Который, как выяснилось, был очень доволен своим повышением и тем, что получит просторную казённую квартиру, которую пристроят к школе. А вот для остальных учителей наше село само должно было предоставить квартиры.

Это всё мне поведал отец в один из своих приездов в город. И очень меня хвалил за то, что я не позволил ему пять лет назад передать пустующие в селе дома в дар родственникам нашего телеграфиста. Теперь же ему было куда заселить молодых учителей, так как часть бывших жильцов уже заимело своё жильё или переехало в Кирпичный посёлок в качестве работников нашей фабрики.

* * *

— Знакомься, Матти. Это наш начальник оружейного цеха Луис Трауготт Шмайссер, — представил мне дед Кауко ещё не старого мужчину с приметным крупным и острым носом.

— Ааа, — только и смог выдавить из себя я, полностью сбитый с толку мешаниной мыслей об опять поломанной истории.

Но вовремя опомнившись, обратился к родственнику.

— Деда, а на каком языке мне приветствовать господина Шмайссера?

— Он знает немецкий и немного английский и французский, — раздраженно пробурчал дед, злясь скорее всего на себя, так как и сам представил мне этого инженера на финском языке.

— Здравствуйте, сэр! Я очень рад, что вы теперь работаете у нас! А правда, что вы переделали винтовку Вердера в магазинную, многозарядную? — не удержался я от вопроса, так как подобных винтовок в моём предыдущем мире не сохранилось и о них были только письменные упоминания.

— Здравствуй, малыш, — улыбнулись мне в ответ. — Да, так и есть. Переделал. А откуда ты знаешь про это?

— Ой. Читал где-то. В какой-то статье в английском оружейном каталоге, — придумал я отмазку на ходу. — А как вы это сделали? В этой винтовке же защёлка вместо затвора?

— Буду перевозить оборудование, захвачу и её. У меня осталось несколько штук. Вот и посмотришь.

Далее, чтобы не мешался под ногами, я был сплавлен Александру Бьярнову, а дед и Луис Шмайссер отправились куда-то в глубину завода. И вот именно от своего престарелого мастера-оружейника я и узнал подробности про новый цех и его руководителя.

— Мы с герром Шмайссером немного знакомы. Встречались в 1896 году в Берлине, на большой промышленной выставке. Он там представлял линейку пистолетов Бергманна, — поведал мне Бьярнов, умолчав правда, что он сам там делал. — И он очень удивился, когда на их завод в Зуле пришло письмо от меня. Ну, по поводу покупки лицензий на патроны.

Старик, поёрзав на слесарном табурете, достал трубочку, кисет с табаком и неспешно закурил, попутно контролируя как я при помощи оправки, тисков и проволоки, создаю цилиндрические пружины.

— Молодец! Не забыл, что после двух витков надо менять угол наклона проволоки, — похвалил он меня и продолжил рассказ про Шмайссера. — Так вот, Луис решил сам к нам приехать и посмотреть, что здесь к чему. Как я понял, у него конфликт с его хозяином. Тот почти все изобретения Шмайссера регистрирует на своё имя, оставляя Луису лишь небольшой процент от доходов. Вот господин инженер и решил сменить место работы. А когда я показал ему твой «Пионер-2» и объяснил, что его можно выпускать как конструктор, он и решил перебраться к нам. Даже деда твоего уговорил создать отдельный оружейный цех, вложившись в дело своими патентами и оборудованием. У него же в Гаггенау, что в Бадене, есть небольшой оружейный заводик. Пусть оборудование там и устаревшее, но даже на нём можно и стволы изготавливать, и патроны.

— Он его сюда будет перевозить? А как же рабочие? Где он их возьмёт? — засыпал я старого мастера вопросами пока нарезал проволоку на нужной длины куски.

— Что-то точно перевезёт. То, что ему принадлежит. Его старый хозяин, Бергманн, там почти всё опутал совместным владением. Ты лучше деда своего спроси, он больше знает. А по поводу рабочих, он обещал своих сыновей привезти, которые очень хорошо знают оружейное дело, плюс, ещё может кого уговорит переехать. Да и я тоже перейду в оружейный цех. Мы же с малого начнём, с твоих пистолетиков.

Опаньки! Сыновей! Их у него, по-моему, три. И самый знаменитый, ну, в будущем, в моём предыдущем мире, это его сын Хьюго. Создатель «MP-18» и «STG-44». Про остальных я знаю, что они были. И всё. А ещё у него три или четыре дочери. Надо не забыть рассказать про это деду, а то предоставит тому стандартную квартиру, а немцы и обидятся.

— Ой! Перкеле! — я так увлекся размышлениями, что прижал тисками указательный палец, которым удерживал деревянную подложку оправки.

Хорошо хоть Александр Бьярнов пошёл выбивать докуренную трубку в бочку с водой и не видел этого, а то бы пришлось опять нудную лекцию от него выслушивать про технику безопасности.

Вечером дед Кауко тоже подтвердил, что господин Шмайссер уже подписал с ним предварительный договор о сотрудничестве и собирается в течении лета перевезти из Германской империи семью и часть своего оборудования. А дед должен построить ему дом и два цеха с котельной.

— А откуда ты деньги на это возьмёшь? — удивился я.

— У тебя и возьму, — огорошил он в ответ меня. — Мы удачно продали патенты на твой чай в мешочках. Двум английским компаниям и одной голландской.

— А кому конкретно? И за сколько? Ты же хотел сам выпускать! Ну, со Стокманнами, — поправился я, увидев удивленно поднятую бровь деда.

— «Белый бык» (De Witte Os), это голландская компания. Им на десять лет с выплатой процентов. А британцам — там по разному. Томасу Липтону на пятнадцать лет с процентами, а Твайнингам (Twinings) на десять лет без процентов, но за очень большие деньги. Я за эти деньги успел уже наш железнодорожный кредит переоформить. Вот так, внучок. И я не буду называть тебе суммы, иначе из тебя опять вылезет жадный бес и заставит ссориться со мной.

— Да ладно тебе, — засмущался я. — Подожди! Дед! Как это! Железнодорожный кредит же на дядю Бьорка был оформлен!

— Вот же ты глухой! Я тебе что сказал? Я кредит переоформил! Теперь твой дядя тебе должен! Понял? Ой, зря я тебе про чай этот сказал, — поздно спохватился дед Кауко. — Ты же теперь мне всю плешь проешь! Чего вылупился, бесёнок бесхвостый?

Мы ещё пару минут померялись взглядами, после чего дед тяжело вздохнул и выдал то, чему я не сразу поверил.

— Матти. Я ведь не просто про все эти сделки тебе рассказываю. Ты же мой наследник. Или уже забыл, на кого я наследство оформлял?

— На меня. Да, деда, помню, — подтвердил я.

— А значит, давай так. Ты не лезешь оспаривать мои действия, а я открываю на твоё имя отдельный счёт, куда будут перечисляться деньги за твои сказки и доход с Нокии. Ну и подкину туда средств от продажи чайных мешочков русским.

— И зачем? У меня же уже есть мой счёт. Решил меня надурить?

— Пф, как же с тобой сложно. Не спеши, дай договорю. Я выдам тебе чековую книжку к этому, новому счёту, с которого ты сможешь ежемесячно снимать двести марок. Специальную чековую книжку закажу с чеками по месяцам. Я такую в Гельсингфорсе видел. Ну, что скажешь?

— Хм. Ты, как обычно, хочешь малым откупиться, — покачал я головой. — Или это очередная твоя проверка? — Вдруг озарило меня.

— Вот-вот. Считай проверкой. Одну ты уже завалил, — покивал мне дед.

— А сколько я с русских за чай хоть получу? — спросил я, пропустив его укор мимо ушей. — Хотя… А какая разница, я всё равно больше двух с половиной тысяч снять не смогу.

— Почему? Будет нужно — подойдёшь ко мне, попросишь, и если это на дело, то я тебе и больше выделю. Я же тебе и слова не сказал, когда ты попросил свою мастерскую дооборудовать. Просто купил или заказал то, что ты просил.

И это было правдой. После неудачи с запуском двигателя, я выкатил деду приличный список хотелок в свою мастерскую. И он безропотно выполнил почти всё и даже немного больше. Он нашел мне в качестве помощника старого одноногого слесаря, который теперь следил за работой небольшой паровой машины, а заодно помогал с нашей вознёй по металлу. Дядька Рейма, как звали этого рабочего, оказался опытным работником и очень помог в создании второго двигателя. Который мы, правда, ещё не запускали. Времени просто не было.

— А с русских я намереваюсь получить тоже немало, — вывел меня из воспоминаний голос деда, который продолжил делиться своими планами. — Там и «Эйнем» хочет купить патент и «Ссудовагон». И даже какие-то московские купцы проявили интерес…

— Да бог с ним, с этим чаем! — прервал я деда. — Ты лучше расскажи чего Бьярнов и Шмайссер в мой пистолет так вцепились? У того же Шмайссера есть пистолеты куда получше моей самоделки.

— Опять перебил, — укоризненно покачал головой дед Кауко, но прибегать к репрессиям не стал. — Да я сам был поначалу удивлён. Но, как я понял, оружейный цех с выпуском настоящего оружия — это не очень быстро. Надо и оборудование разместить, и квалифицированных рабочих найти. Наладить поставку материалов. И подумать, как обойти взаимные патенты, — и он, явно уловив моё непонимание во взгляде, пояснил. — У герра Шмайссера есть патент на пулемёт, но он, по его словам, опирается на патент пистолета, который принадлежит Бергманну. Ой, я и сам не до конца разобрался.

Зато я понял, про что он говорит, почти сразу. Про прототип пулемёта «МГ-10», который был разработан на базе пистолета «Bergmann M1897». И если его выпускать у нас, то Теодор Бергманн может нас и засудить. Вот же хитрый немец, нашёл как Шмайссера ограничить в правах и доходах. А теперь, получается, и нас.

— А вот у твоего пистолетика себестоимость всего двадцать-тридцать пенни. И для его производства не нужны рабочие с опытом. Ты же сам предложил его производить как конструктор. Как мне объяснили Бьярнов и Шмайссер, в подобном формате — «сделай сам», ещё никто оружие не производил. И, при цене продаж от двух наших марок, им, твоим «Пионером» можно завалить всю Европу. Ну, я и согласился.

* * *

— Он пока размахнулся, я ему в нос засадил и с разворота Ною по яйцам ногой как дал, — размахивая руками и с горящими глазами рассказывал мне Микка о своей эпической победе над тремя местными гопниками.

Эти три придурка малолетних попытались до нас докопаться ещё зимой. Типа «а чего вы по нашей улице бесплатно ходите?» Ну, мы с Миккой им тогда и накостыляли от души. С тех пор, они нас стороной обходили. Но подловив мелкого одного, видимо, решили отыграться и поплатились за это.

— А Лаури попытался сбежать. Трус! Но я ему подножку вовремя подставил и поджопник зарядил, и он своей репой прямо в лужу влетел. Жаль, ты не видел как они от меня бежали! — мелкий аж подпрыгивал от переполнявшего его азарта. — Но я за ними не побежал. Ты же наказал стоять и ждать пролётку. Вот я и ждал. А давай, когда вернёмся, их найдём и ещё раз проучим?

— Микка, ты забыл? Мы же сегодня двигатель запускать будем. Но ты можешь сам пойти их поискать. Небось боишься, что двигатель опять на тебя нападёт?

— Ничего я не боюсь, — проворчал Микка, разом теряя свой боевой настрой. — Раз надо двигатель запускать, значит, будем запускать. Ну и где этот пароход? Матти, сколько там времени?

— Почти половина четвёртого, — ответил я, взглянув на часы. — Вроде должен в это время прибывать. Мужик из порта сказал, что капитан того судна старается быть пунктуальным и придерживается графика.

Сегодня, согласно присланной телеграмме, на шведском почтово-пассажирском пакетботе должен прибыть из Стокгольма мой братец Ахти. У него закончилось обучение, и он возвращается домой. Ему предлагали остаться в Стокгольме третьим пастором в финской церкви, но он отказался.

Грузовой порт Улеаборга располагался не в самом городе, а в селе Топпила. Небольшие суда могли подняться по реке Оулуйоки и до самого города. Но не этот колёсный пакетбот. И нам пришлось нанимать извозчика и ехать в Топпилу.

Как я знал из местной прессы, власти анонсировали строительство нового порта в районе Нуоттасаари, который располагался прямо за нашим бондарным заводом. Но, помня какие потрясения ждут весь мир в ближайшие пятнадцать лет, я не думаю, что губерния сможет быстро достроить новый порт.

— Вон он, появился, — указал я мелкому на пароход, выползший из-за косы острова Мустасаари.

И прильнул к биноклю, который мне подарил дядя Бьорк на одиннадцатилетние. Единственный подарок, если не считать пирогов от бабушки Тейи и обнимашек и поцелуев от приехавшей в город матушки.

— Плохо видно, — пожаловался мне Микка, пытаясь что-то разглядеть в половинку бинокля, который мне давным-давно презентовал мой столичный кузен Томми. — Дай, я в твой посмотрю.

— Только ремешок на шею накинь, — и мы обменялись оптикой.

Пароход, с оригинальным названием «Салака» (Sill), ещё минут тридцать маневрировал своими колёсами, пока не притёрся к причалу. Пассажиров оказалось немного, всего шесть человек, и вскоре мы уже обнимали Ахти. Я — радостно, а Микка — смущённо, потому что совершенно не помнил его.

А вот за нанятую нами коляску пришлось повоевать. Какой-то наглый и толстый швед вознамерился на ней отправиться в город. Хорошо, что я заплатил авансом за эту поездку. И водитель нашего транспортного средства отказал этому нахалу.

Братец долго у нас не пробыл и в этот же день уехал с дедом Кауко на вечернем поезде домой на хутор.

Ну, а мы вечером, наконец, запустили свой двигатель. И он заработал, и даже никуда не попытался от нас убежать. Значит, не зря мы его сутки обкатывали при помощи парового движка, а затем, разобрав, искали изъяны.

* * *

— Ну, что? Можно тебя поздравить? Ты добился чего хотел? — спросил Ээро Эрко у Пера Свинхувуда.

— Да, Ээро. Час назад подписали договор о создании Федерации профсоюзов Финляндии (Suomen Ammattijärjestö). Правда, не все. Профсоюз тюремных служащих (Vankilavirkailijain Liitto) отказался даже прислать своих представителей.

— Ха-ха-ха! Ну, как же. Они же гордые. Всё-таки старейший профсоюз нашего княжества. И в одной организации с моряками и рабочими? Да они удавятся скорее, чем к вам примкнут.

— Это точно. С теми же бумажниками было намного проще, хоть и пришлось согласиться на то, что их представитель, Аксель Пуннёнен, станет моим заместителем. Я согласился, но сразу обыграл их, предложив чтобы представитель от каждого профсоюза стал моим заместителем.

— И когда нам ждать первую всефинскую забастовку?

— Если мы сможем договариваться с промышленниками по-хорошему, то никаких забастовок и не будет. Сейчас главное — утрясти все разногласия по требованиям и создать единую кассу взаимопомощи. А это не очень быстрое дело. Да к тому же, мне не хватает помощников. Желательно с юридическим образованием.

— Хм, могу тебе в этом помочь. Есть перспективный студент-юрист. Ээро Хаапалайнен, закончил второй курс университета и иногда подрабатывает у меня в газете криминальным журналистом. Думаю, за твоё предложение ухватится обеими руками. Он из довольно бедной семьи, и ему постоянно не хватает средств на жизнь.

— А куда же он тратит заработанное у тебя?

— Оплачивает учёбу в университете. Я стараюсь почаще ему давать задания, но в штат взять не могу. Кстати, его матушка была служанкой и подругой Минны Кант.

— О как! Ты этого парня ко мне направь, а я уж ему работу обеспечу. Тем более, что он твой тёзка. А все Ээро которых я знаю — первоклассные работники.

— Ну, засмущал меня, засмущал, — рассмеялся глава аграрной партии Финляндии. — Ты, надеюсь, не забыл о том, кто подарил тебе эту идею с профсоюзами? Надо бы отдариться.

— Обязательно! Правда, как Мехелин или Стокманн остров я дарить не буду. Просто не потяну. Но найду чем удивить Матти. Тем более, что с нашим юным диктатором я увижусь очень скоро, в августе, на пионерских олимпийских играх.

Глава 7

— Осторожно, двери закрываются, следующая остановка Бессергеновка, — невнятно пробормотал динамик, и серые створки дверей пригородной электрички сомкнулись, явив моему взору подправленную надпись на грязном стекле — «не писяться».

Состав набрал скорость, но тут же резко дёрнулся, останавливаясь, и я с мыслью «какая сука сорвала стоп-кран» — влетел головой в противоположную стену, и проснулся.

Сонно проморгался, потёр ушибленные части тела и констатировал, что только что совершил полёт с кровати на пол. Это что-то новенькое. До этой ночи, я с кроватей ещё не падал. Да и сны из прошлого мне давненько не снились.

— Матти? Ты в порядке? — в комнату заглянула встревоженная мама. — С кровати упал? Сильно зашибся? — меня подхватили сильные, но нежные руки и водрузили на ноги, после чего я подвергся осмотру.

— Я чего? Так громко упал, что ты прибежала?

— Нет, сына. Ты же сам просил тебя в семь разбудить. Вот и совпало. Давай, одевайся, умывайся и на кухню приходи, завтрак уже готов, — мама попыталась взлохматить мою короткую шевелюру и, не преуспев в этом, ограничилась поцелуем в макушку.

Завистливо посмотрел на дрыхнувших кузенов, которых не разбудило моё падение, и принялся одеваться. Хоть спать и хотелось, но я вчера, во время свадебного пира, договорился с Леопольдом Мехелином о посещении трамвайного завода и о встрече с главным инженером электротехнического отделения Нокии, Карлом Эмилем Стольбергом.

В Гельсингфорс мы довольно большой компанией родственников приехали на свадьбу к моему кузену Томми, сыну тети Хелены, сестры моей матушки. Невеста Томми, София Номмик и её родители были эстонцами, держали молочную лавку в рабочем районе Валлгёрд, в котором проживала довольно крупная эстонская община.

Я же прибыл в столицу княжества скорее даже не на свадьбу, а для решения множества накопившихся проблем. И пока вполне успешно с ними справлялся. Так как никто меня одного отпускать в город не хотел, то мне пришлось уговорить для этой цели отца Микки, дядю Юниса. А вот самому Микке не повезло или повезло, смотря с какой стороны на это смотреть. Его и девятилетнего Отто, нашего общего кузена со стороны родственников дяди Вэйкки, мужа тетки Хелены, назначили свадебными эльфами. Хотели и меня, но я сказал — нет! И от меня тут же отстали.

На следующий день после приезда я насел на маму, и та, созвонившись с директором фабрики резиновых изделий Эдуардом Полоном, договорилась о встрече со мной. И в тот же день, в сопровождении дядьки Юниса мы туда и отправились.

Получив вполне работоспособный двигатель, я вознамерился построить автомобиль. Измерение динамометром показало, что получившаяся у меня помесь двигателей «ЗиД-4.5» и «ДМ-1» имеет максимальную мощность в восемь с половиной лошадиных сил. Что было вполне достаточно для постройки самобеглой повозки типа мотоколяски «Кинешма».

Ну, или чего-то похожего на неё. Оригинальная мотоколяска из моего предыдущего мира весила немного больше полутонны, как первый автомобиль Генри Форда, который он так и не построил. Обустройство и размеры этого чудо-агрегата я помнил очень хорошо, благодаря тому, что обе имеющиеся в Таганроге мотоколяски, чинились именно у нас.

Естественно, что и колёса я решил ставить как у оригинала. Вычертил вид дисков и покрышек от «ВАЗ-1111», на всякий случай проставил размеры и в дюймах, и в сантиметрах. Кто его знает, с какими мерами там работают. И с этой документацией я и направился на резинотехническую фабрику.

Само собой разумеется я знал, что подобных размеров камеры никто сейчас не производит. И я даже не собирался заикаться насчёт камер, меня вполне устраивали цельнолитые шины. А учитывая, что господин Гусс уже изобрёл свой гусматик, то мне очень хотелось получить шины именно из этого материала. Но мои хотелки вызвали полнейшее непонимание и у господина Полона, и у его инженеров.

— Матти, зачем тебе такие маленькие и широкие колёса, да ещё и ребристые? Так же никто не делает, — всё никак не мог понять меня Эдуард Полон.

— На экспериментальную повозку, — ответил я почти правду. — А ребристые — чтобы лучше ехалось по скользкой дороге. Как железные колёса с шипами у паровых тракторов. — Ведь протекторов в этом мире ещё не существовало, и я объяснил как смог.

После почти двухчасовых обсуждений фабрика всё-таки приняла у меня заказ на десять колёс за двести марок. Дед меня точно убьёт, когда я ему буду отчитываться о своих тратах в конце года. Хотя я показывал ему нарисованные колёса и интересовался, надо ли их патентовать. Но старый отмахнулся от меня, как от надоедливой мухи.

— Что ещё за блажь, колёса патентовать? Я и так тебе в последнее время чересчур потакаю. Один вызов из Америки этого твоего Генри Форда в круглую сумму обойдётся. Что, нет у нас специалистов чтобы оценить что ты там новое придумал в своём движителе?

— Мы же с тобой об этом уже говорили! Что ты опять начинаешь юлить! Согласился же ведь! Уже и письмо написал Георгу Стокманну, — атаковал я деда в ответ. — Форд и сам имеет патент на двигатель внутреннего сгорания. Он, значит, в этом должен разбираться. А у нас в княжестве никого нет, кто бы занимался подобными двигателями. Только в Швеции на Хускварне выпускают нефтяные двигатели. Им написать?

— Не-не-не, лучше, наверное, и вправду того американца. Он хоть партнёр Стокманнов и наш, через них. А может ещё и к Нюбергам обратиться?

— Деда! Нюберги только паровые двигатели производят, что они поймут в моём двигателе?

— Ладно, как скажешь. Всё равно письмо уже отправил. У, бесёнок! — мне погрозили пальцем. — Вьёшь из меня верёвки.

Вот как раз к приезду Генри Форда, если он конечно приедет, я и хотел успеть построить прототип автомобиля. Чтобы патентовать не только части двигателя, синхронизатор для КПП, рулевой механизм, колонку, привод и реечное управление, но и такую мелочь, как зеркала заднего вида, топливный фильтр, стеклоочистители и даже брызговики.

Вечером, после посещения фабрики резиновых изделий, я побывал ещё и в редакции «Финской правды» у Ээро Эркко. С которым согласовал вид и изготовление пионерских флагов для каждого отряда. За основу был взят флаг Нюландского яхт-клуба, синий крест на белом поле, который я и так уже использовал на нарукавных нашивках. Но для пионеров мы решили использовать не прямоугольное поле, а треугольный вымпел с номерами отрядов в центре креста.

И, заодно, отдал дяде Ээро новую сказку. Написанную мной по мотивам, читанной ещё в начальной школе моего старого мира, сказки «Цветик-семицветик». Кто автор, я не помнил совершенно, как и часть сюжета. Из всей той сказки, я помнил только про девочку, которой кто-то подарил волшебный цветок, и она из семи своих желаний сделала только одно на благо других людей. И ещё, что накрепко засело у меня в голове с тех пор, так это стишок исполнения желания:

Лети, лети, лепесток,

Через запад, на восток,

Через север, через юг,

Возвращайся, сделав круг.

Лишь коснёшься ты земли —

Быть по-моему вели.

Самое интересное, что на написание этой сказки меня сподвигли слова Элли Кауры. Той самой девчонки с Кирпичного посёлка, которая пыталась при помощи шантажа попасть в пионеры. После устроенной мною ей головомойки она взялась за ум и в течение полугода сдала все необходимые нормативы для принятия в наш отряд. Когда я повязывал ей галстук, она, чуть не плача, заявила мне — что если бы у неё был волшебный цветок как в одной народной сказке, то она тут же бы его съела, для того чтобы переместиться в прошлое и исправить свою ошибку. Вот тут, при упоминании цветка, я и вспомнил про «Цветик-семицветик».

Всё-таки наши деревенские свадьбы куда веселее чем городские. А может это просто так получилось, потому что столкнулись две свадебные традиции, финская и эстонская. Как поведала тетя Хелена за ужином в день нашего приезда, у эстонцев не принято выкупать невесту. У них принято выкупать жениха. Родители невесты должны прийти с дарами к родителям жениха и вести торг, выкладывая поочередно подарки из сундука пока им не ответят согласием. Если бы это не происходило в день свадьбы, то очень напоминало бы сватовство в России.

А в момент забирания невесты из родного дома она должна предъявить жениху пятьдесят пар варежек, которые самолично связала. Эти же варежки принято красть на свадьбе, в обмен на поцелуй невесты. Может, у эстонцев это и в порядке вещей, но финн точно не выдержал бы, что его молодая жена будет кого-то целовать прилюдно и много раз.

И поэтому, воизбежание всяких недоразумений, родители молодожёнов решили отбросить все традиции кроме венчания, свадебного пира и подарков от родни. Поэтому и свадьба Томми показалась мне немного скучной.

Немного разнообразил её визит столичного градоначальника. Впрочем, Леопольд Мехелин явился на свадьбу не как глава Гельсингфорса, а как один из руководителей Нокии, в которой мой кузен уже начал трудиться. Заодно я договорился с господином Мехелином о моём визите на трамвайный завод. Подвыпивший Леопольд Генрихович даже пообещал завтра прислать за мной с утра пролётку.

К моему удивлению, за прошедшие два года с моего последнего посещения этого места, небольшая мастерская-пристройка к электростанции превратилась в громадный цех. Внутри которого стояло несколько новых трамваев разной степени сборки.

Сопровождавший меня дядя Юнис, отец Микки, даже несколько оробел, попав в этот цех, и, мне приходилось буквально тащить его за руку, чтобы успеть за нашим сопровождающим. Карл Стольберг встретил нас приветливо и, выслушав мою просьбу о производстве определённого размера стекол с резиновыми уплотнителями и о продаже нескольких трамвайных электрических фар, ответил согласием. И тут же вызвал технолога, которому я и передал описание и размеры потребных мне для будущего автомобиля стёкол. От оплаты он категорически отказался.

— Матти, ты нам уже и так много чем помог в проектировании и производстве трамваев, и брать с тебя деньги за такую мелочь я категорически отказываюсь. Ты вот на это лучше взгляни. Может что-то подскажешь?

Передо мной появился технический рисунок, как я сначала подумал, танк-паровоза. Но после объяснения инженера я понял, что это такой электровоз с кабиной посередине корпуса.

— И что с ним не так?

Из рассказа Стольберга оказалось, что Леопольд Мехелин замахнулся ни много ни мало, аж на электрификацию всех железных дорог Финляндии. Но сенаторы его бортанули, не помогло ему даже одобрение проекта нашим министром статс-секретарём Витте. Кое-чего Мехелин, правда, добился, в нашем столичном университете появилось электротехническое отделение, ну и, в качестве эксперимента, позволили ему электрифицировать железнодорожную ветку от Гельсингфорса до Таммерфорса.

Вот Карл Эмиль Стольберг и был сейчас озабочен созданием электровоза. О чём он мне и поведал. Главной же проблемой, которую он никак не мог решить, оставался ограниченный обзор из кабины машиниста.

— Так сделайте две кабины, а силовые агрегаты расположите посередине, — пожал я плечами и, прихватив из стопки писчей бумаги лист, нарисовал электровоз из будущего.

Господин инженер тут же перевозбудился при виде моего рисунка и завалил меня уточняющими вопросами. От которых я еле-еле отбрехался, что придумал этот внешний вид электровоза к одной из своих будущих книг. А что там у него будет внутри — я пока ещё и сам не знаю. Больше всего инженеру понравились окна в виде иллюминаторов. Он прям сразу загорелся попробовать сделать такие в трамваях или в пассажирских вагонах.

* * *

Лето 1903 года, как мне показалось, промелькнуло одним днём. Вот вроде бы вчера мы вернулись из Гельсингфорса, а завтра уже первое сентября и нужно идти в первый седьмой класс.

Из самых запомнившихся моментов лета, это как ни странно, убийство министра внутренних дел империи Дмитрия Сергеевича Сипягина. Которого взорвали бомбой в начале июля. Как я помнил из истории своего предыдущего мира, этого чиновника у нас застрелили. И сделали это на год или даже два раньше, чем здесь.

А на его место был назначен Александр Михайлович Безобразов, а не Плеве, как у нас. Да и Сергей Юльевич Витте сохранил за собой пост министра финансов, хотя и был назначен на должность Председателя комитета министров.

Я знал из истории, что Безобразов был чуть ли ни главным подстрекателем будущей войны с Японией. Но в нашем мире он действовал рука об руку с Плеве, который и добился отставки Витте с влиятельного поста министра финансов. Здесь же о Плеве даже и слышно не было, а Витте получил ещё больше власти. И я весь мозг себе сломал, раздумывая будет война или нет. Но понял только одно — этот мир точно не мой, я своим вмешательством не мог сломать его настолько глобально.

Наконец определилась и судьба второго пионерского отряда, который возглавлял мой племянник Андреас Викстрём. Набранным им в пионеры детям офицеров пограничной бригады надоела это игра, и отряд фактически развалился. Но падающее знамя подхватил его младший брат, Ларс Викстрём, который за весну смог навербовать в отряд своих друзей по школе из простых финнов-горожан города Торнио. Они даже поучаствовали во второй летней пионерской олимпиаде.

Сама олимпиада прошла весело и задорно. И, как ни странно, обошлась без всяких инцидентов. Которых я очень опасался из-за сбора большого количества детей из разных мест страны.

В этом году из-за холодной погоды мне опять пришлось исключить из списка дисциплин плаванье. И я склонялся к тому, что в нашей стране оно особо и не нужно. Надо просто оставить его для получение нашивки. Или как их все детишки начали называть вслед за мной — ачивки. Для особо пытливых я объяснял, что это сокращение от английского Achievements(достижение), но таких, слава Богу, было немного.

Единственной ощутимой проблемой стал велосипед, который мне подарил Пер Свинхувуд. Во-первых, он подарил мне женскую модель американского велосипеда Поупа (Pope Manufacturing Company). Вторая проблема — огромная очередь, которая выстроилась за получением возможности научиться кататься на велосипеде. Ну, а в-третьих, уже после окончания олимпийских игр, начались натуральные драки среди моих пионеров за дальнейшую возможность на нём покататься.

На первую проблему я просто закрыл глаза. Не так много в княжестве велознатоков, чтобы гендерно различать эти двухколёсные машины.

Ко второй проблеме, я отнёсся с пониманием. И обучив ездить на велосипеде моего шеф-пионера Ялмара Стрёмберга и составив инструкцию, что можно, а что нельзя, спихнул проблему на него.

А вот о существовании третьей проблемы я узнал только в сентябре, когда меня дед Кауко выдернул срочной телеграммой из города. Телеграмма была, правда, не о происшествии с велосипедом, но по моему приезду о драках мне доложил Стрёмберг. И я, от греха подальше, отвёз велосипед в город и передарил его брату Ахти. Которого епископ оставил у себя в секретариате. Велосипед был братцу очень удобен для передвижения по городу и пригородам.

* * *

Проблема, по которой вызвал меня из города дед, заключалась в забастовке на нашей кирпичной фабрике. Это модное веяние, благодаря проложенной нами же железной дороге, добралось и до нас.

После появления пригородного поезда, который за небольшое время может отвезти тебя в город и привезти обратно, случилась целая миграция. Многие горожане, выбрали сёла, лежащие вдоль железной дороги, для проживания из-за невысокой аренды и дешевизны продуктов питания. А многие и осели, построив дома. Тем более, что в нашем селе была своя больница и средняя школа. Да и с работой у нас было тоже всё неплохо.

Вот какой-то городской активист и взбаламутил наших рабочих, которые дождавшись остановки печи на ежегодное обслуживание, выкатили требования о переходе с двух десятичасовых смен на три восьмичасовые. Переговоры пока ни к чему не привели, а экстренно собранные совладельцы так и не смогли придумать, как выйти из этого положения. И мой отец потребовал от деда вызвать меня. «А вдруг малой чего умного придумает, ведь раньше же срабатывало».

— Давай Матти, ты всегда нас выручал своими советами, — подбодрил меня зачем-то дядя Тапио.

— А что вы без меня надумали? — задал я свой первый вопрос деду Кауко.

— Ггххгг, — прочистил тот голос. — У нас есть только три варианта. Вызвать полицию, уволить всех на хе… гхм, полностью и набирать рабочих снова — или согласиться на их требования.

— А они требуют только восьмичасовые смены? И всё?

— Да, — кивнул наш управляющий, англичанин Кевин Райт. — Как будто и этого мало.

— А оплата у них какая? Оклад, сдельная или повременная?

— Сдельная. По выходу продукции. Самая высокая — у рабочих печи и гончаров. У глинокопов — поменьше, — подробно разъяснил мне управляющий.

— Значит, надо ввести повременную и согласиться на их требования, — вынес я самый очевидный для меня вердикт.

— Я что-то тебя не понял, зачем соглашаться? Зачем повременная оплата? — мой отец явно растерялся от моих слов.

— Да что мы мальчишку слушаем! Надо полицию звать! — выкрикнул с места дядя Каарло. — Зачем вы его позвали? Это же не придумки какие, а деньги и отношения с людьми! Мы у них на поводу пойдём, а они потом нам на шею сядут и ножки свесят — везите нас, хозяева…

— Молчать! — рявкнул дед Кауко и хряпнул по столу кулаком так, что стоявший на нём стеклянный графин с водой подскочил и, опрокинувшись, покатился к краю, заливая водой столешницу.

— Ты что творишь, старый? — заорал на него в ответ дядя Тапио и успел поймать графин не дав тому упасть на пол.

— Мы! Здесь! Все! Три дня ничего не можем придумать! Нам надо уже печку торфом загружать и разжигать! А вы не можете несколько минут своего родственника выслушать молча! «Кусияиво»! Кха-кха-кхе… — орущий на остальных дед закашлялся и, поискав взглядом графин с водой и не найдя, видимо вспомнил его судьбу и только сплюнул на пол. — Ховори внух, — прохрипел он настолько жалобно, что даже разжалобил дядю Тапио, и тот протянул своему отцу стеклянную посудину с остатками воды на дне.

— Сколько получают рабочие у печи в месяц?

— Ну, когда как. Минутку, — и наш управляющий зашелестел бумагами. — В среднем, где-то тридцать-сорок марок выходит.

— Ясно. Спасибо, мистер Райт. Давайте так. Я объясню по-простому. Чтобы сразу стало понятно, что я имею ввиду, — произнёс и обвёл взглядом насупившихся родственников, и только мистер Райт мне подмигнул, явно ожидая от меня только положительного решения проблемы. — Возьмём по максимуму — сорок марок. Двадцать четыре рабочих дня в месяц, плюс-минус. Делим сорок марок на двадцать четыре дня. Значит, за десятичасовую смену рабочий получает одну марку и семьдесят пенни. То есть, по семнадцать пенни в час. Ну, и примите эту сумму за основу повременного оклада.

— Очень по-простому, — проворчал дядя Тапио. — Я так быстро считать не умею.

— А у меня один и шесть получается, — выдал свои подсчёты на счётах дядя Каарло.

— Там шестёрки, они до единицы округляются, — попытался объяснить брату мой отец, но похоже, своим знанием арифметики ещё больше запутал их в расчётах.

— Потом посчитаете, — прохрипел дед и обратился ко мне. — Хорошо, внук. Вот ввели мы оплату за час, как нам это поможет?

— Смотрите сами, за восьмичасовую смену, рабочий станет получать одну марку сорок пенни, а за двадцать четыре дня выйдет всего тридцать три марки и шестьдесят пенни. То есть в месяц он потеряет целых шесть с половиной марок. Введите почасовую оплату и соглашайтесь с их условиями. Это же нам экономия. Причем, приличная.

— О как! — дядька Тапио задумчиво ухмыльнулся. — А мы тут рядили как нам всё уладить, а посчитать никто не додумался.

— А вот не надо, господин Хухта! Я вам это ещё с самого начала предлагал. Но вы меня послали. Вам напомнить — куда? Причем, на лыжах.

— Ну, извините, херра Райт, — повинился мой дядя перед управляющим.

— И не только в деньгах они потеряют, — тем временем продолжил я. — У нас десятичасовые смены с часовым перерывом на приём пищи. А в восьмичасовых такой никак не вставить, а если и вставить, то долой ещё один оплачиваемый час.

— Да они сами придушат того, кто им насоветовал бастовать, когда поймут сколько теряют, — кровожадно высказался и мой отец. — Надо на всех наших предприятиях ввести почасовую оплату. Тогда они сами не захотят уменьшать свой доход.

— Ладно, дальше я надеюсь вы без меня обойдётесь? Или мне ещё перед рабочими надо выступить? — набравшись наглости вопросил я.

— Не, внучек, — просипел сорванным голосом дед. — Дальше мы сами. Тебе в город нужно? Тогда беги на станцию, время до вечернего поезда у тебя ещё есть.

Вот так, стал не нужен — беги. Нет чтобы отвезти меня на станцию…

Глава 8

Осенью 1903 года стало прибывать оборудование из Германской империи, обещанное Луисом Шмайссером. Вместе со станками приехало несколько рабочих и мастеров, и два младших сына Шмайссера, Отто и Ханс. Правда, семнадцатилетний Отто Шмайссер надолго у нас не задержался, а сдав деду Кауко на руки груз станков и младшего брата Ханса, укатил обратно в Германию.

В свою очередь, дедуля спихнул заботу о четырнадцатилетнем немце на меня и бабушку Тейю.

— Пусть у вас поживёт пока его папаша не приедет. Матти, займи его чем нибудь, — заявил дед и ускакал по своим делам.

«Займи» — легко сказать. Я немецкий начал учить всего месяц назад, когда у нас в лицее отменили шведский и предложили на выбор: латынь, французский или немецкий. Как я знал из нашей прессы, финляндскому департаменту образования вменялось ввести в средних школах обучение греческому языку. Но у нас греческий никто не знал, и преподавать его было некому, и в качестве альтернативы, предложили ввести изучение латыни или, в крайнем случае, немецкий или французский.

Понимая, что мне всё равно придётся общаться со Шмайссером, я выбрал для изучения немецкий. Но нам в лицее преподавали нижнепрусский немецкий, а Ханс, родившись и проживая до последнего времени в Гаггенау, владел верхнешвабским диалектом немецкого. И первое время нам приходилось общаться исключительно жестами.

У меня в мастерской уже стоял железный каркас будущего автомобиля. Не так давно из Гельсингфорса прибыли заказанные мной колёса. Стекла, фары и резиновую фурнитуру прислали ещё раньше. Теперь оставалось собрать хотя бы багги-версию автомобиля, так как шпон на обшивку был ещё не готов, да и подходящего качества парусной перкали на тент тоже не было.

А до этого мы занимались моторостроением, собирая уже третий двигатель. Бросать полусобранный двигатель не хотелось, и я решил сначала его закончить прежде чем переходить к автомобилестроению. И тут навыки Ханса в обработке металла, полученные им на оружейном заводе Бергманна, очень нам пригодились. А попутно, общаясь с нами, со мной, Миккой и Мауно, наш иностранный гость изучал финский язык.

В начале ноября наша мотоколяска наконец поехала. Мы успели сделать несколько кругов по ближайшим, более или менее расчищенным от снега улицам, когда прибежал районный констебль, как здесь называли участковых, и запретил нам дальнейшие испытания. Конечно, не нам лично, а бабушке Тейе. А та загнала нас с Миккой и Хансом домой.

— Руова Сала, люди жалуются на шум, да и передвижение паровой машинерии должно, согласно правилам города, сопровождаться людьми с красными флагами, чтобы обыватели могли вовремя загнать свою живность по дворам. Я со всем уважением к вам и к херра Хухта, — учитывая, что полицейский даже не покосился в мою сторону, хотя прекрасно знал, что я тоже Хухта, то имел ввиду моего деда Кауко. — Но правила есть правила. Донесите это до ваших внуков. Иначе я буду вынужден оштрафовать вас, руова.

— Господин констебль, это не паровая машина, а… — попытался я оспорить запрет на поездки, но был прерван на полуслове.

— Молодой человек, мне все равно как и почему ездит ваша машинерия. У вас всё равно нет разрешения от градоначальника на подобные поездки. Получите, принесёте мне, тогда и катайтесь в своё удовольствие. Руова Сала, объясните это вашим внукам.

— Матти, убирайте эту вашу тарахтелку! Не доводите до греха, поколочу же. Тащите свою трещотку на хутор и делайте там с ней, что хотите! — заорала бабушка на нас под одобрительный взгляд констебля.

Мы-то, конечно, загнали багги в бывший каретный сарай, но желание покататься никуда не делось. Особенно у моих помощников. Я-то успел насладиться, а они катались в качестве пассажиров и грубой силы для выталкивания авто из сугробов, куда я несколько раз загонял аппарат из-за непривычно тугого управления. Ведь никаких гидроприводов и гидроусилителей я не придумал, всё через шестерню и зубчатую рейку.

Но пришлось отложить покатушки до рождественских вакаций. И всё из-за приближающегося рождественского бала в лицее. Руководство решило провести не просто стандартные танцульки, а тематический карнавал, на тему «костюмы будущего». Какой будет мода через сто лет. И лицей превратился в сумасшедший дом.

Большинство одноклассников считало, что изменения затронут, в основном, только обувь и головные уборы. Поэтому на бал-маскарад многие явились в самых фантастической высоты, склеенных из бумаги котелках и цилиндрах. А на простых форменных ботинках вместо шнурков использовали белые банты. Девчонки тоже изощрялись как могли. От многослойных шляпок — до непомерной ширины юбок. Многие фраппировали окружающих костюмами для верховой езды, навязав на штаны громадное количество ленточек.

Я не стал изощряться, портя имеющуюся одежду, а просто заказал в нашей мастерской на себя и на Микки парочку костюмов по моим эскизам: ярко-красные худи с капюшоном и со сквозным накладным карманом, белые брюки со множеством накладных карманов вроде моих пионерских штанов, и платки в чёрно-белую полоску — в качестве бандан. С обувью мудрить тоже не стал, а выкрасил купленные в дамском магазине белые шнурки в ядовито-зелёный цвет при помощи зелёнки и вдел их в форменные ботинки.

— Я тоже хотеть. Идти на танссии… тансисиси… э, с вами, — узрев наши приготовления, Ханс Шмайссер загорелся присоединиться к нам, но так и не смог выговорить слово бал (tanssiaiset) на финском.

Пришлось просить за него у классного наставника. А тот, в свою очередь, испрашивал разрешение уже у директора лицея, который дал добро на посещение бала Хансу, но под ответственность нашего наставника.

С костюмом для Ханса, мудрить не стали. В тех вещах, которые он привез, был школьный мундир его старшего брата Отто. Плюс, плащ типа пончо или, как его назвал Ханс — «котцен», высокие сапоги и картуз с красно-жёлтым околышем. Получился, вполне оригинальный костюм.

— Вот это да! — восхитился мой кузен, разглядывая себя в зеркале. — Мы — как два пирата из будущего! — погладил он себя по повязанной на голове бандане. — Перстней не хватает на пальцах.

— Ага, — поддержал я мелкого. — И золотого кольца в носу. С колокольчиком.

— Ха-ха-ха, — жизнерадостно рассмеялся двоюродный братец. — Тогда уже и в ушах.

Ха! Это ты ещё не знаешь, что такое пирсинг. Кстати, надо будет это исправить и описать как моду будущего в какой-нибудь своей книге.

— О! А вот и наш полицейский для сопровождения двух космических пиратов, — подмигнул я Микке, заметив в зеркале отражение зашедшего в зал Ханса Шмайссера. Он в своём мундире, начищенных ваксой до блеска сапогах, плаще и картузе, и вправду, напоминал мне полицейского из моего будущего. То ли американского, то ли ещё какого-то.

— Да! Точно! Мы будем космографическими пиратами! — воскликнул мелкий, ошибшийся в наименовании.

Исправлять я его не стал, так как заказанные мной сани уже ждали нас. И мы, накинув сверху зимнюю одежду, и под напутствия бабушки Тейи устремились наружу.

Бал прошёл просто замечательно. К нашему удивлению, жюри, состоящее из преподавателей лицея, выбрало победителями меня и Карин Зигель, девушку из второго седьмого класса женского отделения лицея. Причём, я с ней станцевал всего один танец, а всё остальное время за ней ухаживал Ханс Шмайссер.

— Ты меня с кем-нибудь знакомить. С девушка, — попросил меня Ханс как только мы оказались в бальном зале.

И я после первого танца и познакомил его с Карин Зигель. С единственной мне лично хорошо знакомой девчонкой, обучающейся у нас. Познакомились мы с ней года два назад, когда Ян Магнус Нюберг, отец жены моего старшего брата Кауко, пригласил на свой день рождения всю семью Зигель. Были они переселенцами из Германии и владели бизнесом по заготовке и продаже льда.

Костюм у Карин, и вправду, был оригинальный — белое бальное платье, полностью усыпанное пришитыми разнокалиберными и цветными звездами, а на голове — шляпка с настоящей моделью парусного корабля. Я ещё очень удивлялся и гадал во время совместной мазурки, как эта конструкция у неё на голове держится.

* * *

— Я не могу его обогнать! Он специально посередине дороги едет! — проорал я перекрикивая двигатель и, свернув к обочине, остановил наш багги. — Давай Мауно, садись за руль. Попробуешь управлять на малой скорости. Я знаю чья это фура. Это дед Туппо с Корвенкюля. Он специально так ездит и никого не пропускает. А тебе всё равно там выходить, чтобы на поезд успеть.

На следующий день после рождественского бала, мы всей толпой рванули на хутор. Но не как обычно, на поезде, а решили рискнуть проделать почти весь путь на нашем багги. Я нанял сани с парой лошадей, с помощью которых мы и отбуксировали автомобиль за черту города.

По-хорошему, мне надо было договориться о сопровождении. А то мало ли, поломались бы или ещё что. Но мои братья не могли мне помочь. Старший, Кауко, с семьёй уехал на Рождество в столицу, а Эса болел. Просить о помощи отца или деда я посчитал слишком рискованным, с них станется и запретить этот автопробег.

Вот и поехали вчетвером. Но по пути должны были высадить Мауно Уотила. Ведь он должен будет привезти своих пионеров на зимние пионерские игры.

От Корвенкюля, после высадки Мауно, порулить нашим агрегатом успели и Ханс, и Микка, но в родное Яали я въезжал самолично. И прямо на въезде мы наткнулись на группу пионеров-лыжников из младшей группы под руководством Тойво Сайпанена, сына кузнеца. Они тренировались в беге, а тут мы. После недолгих уговоров, пришлось их взять на буксир и притащить хвостиком к нам на хутор, где наше появление на шумном экипаже вызвало настоящий переполох.

Посмотреть на чудо-агрегат сбежались почти все родственники. Пришлось объяснять, показывать и катать до тех пор пока не кончился бензин. Да и в последующие дни я по несколько часов развлекал катанием своих пионеров. Более всего моему автомобилю радовался дед Кауко. Как он сказал:

— Я-то думал, что ты фигнёй страдаешь, а тут — самый настоящий мобиль, как я в Гельсингфорсе видел. Нет, не зря мы того американца вызвали! Есть что нам показать! Давай, внучок, заводи его и отвези меня на кирпичный завод.

В итоге, докатались до того, что лопнула и развалилась рулевая шестерёнка, которую могли отлить только в городе. Дед пообещал отвезти мой агрегат в город по железной дороге.

* * *

В этом году для приема в пионеры Пер Свинхувуд привез всего две группы. Зато для участия в зимних играх приехало шесть отрядов. И наш кемпинг опять наполнился жизнью. За всеми этими заботами зимние вакации пролетели как бумажный самолётик, неосмотрительно сложенный мной на сообщение Ээро Эркко о том, что двое американцев построили аппарат, который смог взлететь.

— Ха. Так я тоже могу, — и взяв плотный лист бумаги, сложил его в самолётик. — Вот, — продемонстрировал я журналисту и всем остальным, кто слушал его сообщение о полёте первого аэроплана. — А сейчас — в полёт! — и я легонько запустил самолёт по комнате.

Сделанный мной планер плавно облетел по кругу всю комнату и ткнулся острым носом прямо в лоб Ялмара Стрёмберга. Пацан, не ожидавший ничего подобного, ойкнул и, резко отступив назад, споткнулся о Микку, и они вдвоём полетели на пол.

— Вот! А ещё он боевой. Сразу двоих завалил.

Моя моделька пошла по рукам, ребята принялись учиться её запускать, а Ээро Эркко насел на меня с расспросами, как я это сделал. Пришлось показывать, а затем и зарисовывать схему как правильно сложить самолётик.

Через два дня, когда в рупоре аграрной партии, газете «Финская правда» вышла статья о моей придумке, всю страну захлестнула волна самолётостроения. Продажи бумаги взлетели вверх, все кому не лень строили и запускали эти модельки. На улицах люди спонтанно устраивали состязания в дальности и красоте полётов самолётиков. А газеты — сначала княжества, а затем и империи, перепечатывая статью Эркко, только порождали всё новые волны увлечения.

Меня опять засыпали письмами с восторженными отзывами об этой игрушке и прочими благоглупостями. Под этот шум вокруг моего самолёта Стокманны тиснули дополнительный тираж моих сказок, который разошёлся почти мгновенно.

Но долго эта эйфория не продлилась. Её сменила другая тема. Война…

* * *

— Прошли створный знак мыса Ляотешань, — доложил штурман Петтери Хаапосало и повесил свой бинокль на шею. — Следующие на границах залива Белый Волк. А там уже и Тигровый хвост, и Люйшунькоу. Можно сказать, дошли, господин капитан.

— Полрумба правее, — скомандовал рулевому капитан судна Паси Ниеми и повернувшись к штурману, усмехнулся. — Давай всё-таки сначала дойдём хоть до маяка на Тигровом, а затем и будем утверждать. А то у нас и так непростой рейс вышел.

Неприятности начались буквально черед два дня после выхода из Або. Где-то на траверзе Висбю вдруг выяснилось, что на судне отсутствует командир сводной роты стрелков, отправленной в Китай для пополнения и ротации. После опроса оставшегося единственного офицера, унтер-офицеров и нижних чинов выяснилось, что второй капитан покинул судно ещё в княжестве и на борт не вернулся.

У Паси Ниеми надежды на то, что молоденький младший лейтенант справится с удержанием в узде на протяжении нескольких месяцев плавания ста двадцати подчиненных, не было никакой. Поэтому капитан взял инициативу на себя и договорился со старшим унтер-офицером Рейно Лахти о соблюдении дисциплины и о помощи их молодому офицеру в поддержании порядка в подразделении.

В этой же беседе внезапно выяснилось, что это не простая сводная рота из учебных частей, а настоящая арестантская рота. Которую укомплектовали из пойманных контрабандистов и заменили им уголовный срок, на пять лет службы в Китайской бригаде. Что очень насторожило и взволновало капитана корабля.

Но до Италии добрались довольно быстро и без проблем. «Ику-Турсо» было судном новым, выкупленным «Финской Пароходной Компанией» (Finska Ångfartygs Aktiebolag) в 1901 году после заключения контракта с военным департаментом Финляндского княжества. Правда, изначально, судно назвали при закладке на «Каледонских верфях» в Шотландии — «Калифорнией». Но у Ларса Кроугиса, основателя и хозяина «FÅA» были свои идеи на этот счёт. И никто в компании так до сих пор и не знает, почему хозяин дал новому судну имя финского морского чудовища.

До назначения на «Ику-Турсо» Паси Ниеми был капитаном самого крупного на тот момент корабля компании — «Арктур». Тоже неплохое и довольно новое судно. Но две тысячи тонн грузового водоизмещения и машина в три тысячи лошадиных сил не шли ни в какое сравнение с новым кораблём. Шесть тысяч двести тонн грузового водоизмещения и паровой двигатель тройного расширения мощностью в пятнадцать тысяч лошадиных сил, который позволял держать постоянную крейсерскую скорость в двенадцать узлов. А большие угольные бункеры давали возможность судну проходить до четырёх тысяч миль без пополнения запасов. Мечта, а не корабль.

Второй неприятностью стала встреча с русским военным отрядом под командованием контр-адмирала Вирениуса. «Ику-Турсо» зашёл за углём в итальянский порт Специя, где уже находился на ремонте флагман отряда, броненосец «Ослябя». И контр-адмирал, пользуясь доступом к телеграфу, добился через адмиралтейство приказа от морского департамента княжества о принятия части груза и пассажиров, следовавших на судах отряда в Порт-Артур, на борт финского транспорта.

Трюмы «Ику-Турсо» были не безразмерными и уже и так были забиты основательно. В основном продовольствием и боеприпасами. Но были и вообще странные грузы. Телефонная станция на двадцать номеров, две паровых электростанции и большое количество шанцевого инструмента. Так что принять особо много не получилось. Даже пулемёты пулемётной команды пришлось размещать на палубе, надёжно крепя их почти пушечные лафеты.

Но более всего капитана Ниеми радовала и одновременно тревожила пешая сборная команда жандармов, принятая на борт. С одной стороны, капитана радовало то, что будет кому присмотреть за стрелками-контрабандистами. С другой стороны, он волновался о том, как эти две противоположные силы уживутся на его судне вместе. Долго ломать голову над этой проблемой не пришлось, так как командир жандармов, пожилой ротмистр Евдокимов, заверил его, что эту проблему он возьмёт на себя.

Третье происшествие случилось уже в Красном море, через несколько часов после того как пароход покинул рейд Суэца. В пустующем люкс-апартаменте боцман обнаружил зайцев. Двух мальчишек четырнадцати-пятнадцати лет, которые, оказывается, находились на судне с момента его выхода из Або. И одного из них, Карла Доннера, капитан Паси Ниеми знал очень хорошо. Как-никак тот был сыном директора департамента образования княжества, Отто Доннера, который, в свою очередь, являлся родным дядей супруги капитана. Родственник, однако.

Личность второго мальчишки также установили без труда. Хотя оба безбилетника упорно молчали на этот счёт. Штурман судна опознал его как Эльмо Йохансена, младшего сына одного из пасторов столичного собора Святого Николая.

Как выяснилось, мальчишки решили сбежать из дома и вступить в Китайскую бригаду. Даже особо не задумываясь — примут их там или нет. Подготовились они неплохо, потратив приличную сумму денег на продовольствие. Ну, а вода и санузел были в апартаментах априори. Но, на их беду, бдительный боцман заподозрил неладное, увидев снаружи открытые шторы на окне каюты, и пошёл проверять. И как оказалось, не зря.

Капитан Ниеми принял решение не возвращаться в Суэц, а по приходу в Аден, где планировалась очередная бункировка, дать в княжество телеграммы и оставить мальчишек русскому консулу для отправки на родину с попутным судном. А пока что, он отдал этих двух сорванцов на камбуз, в помощь поварам, которые с трудом справлялись с кормлением увеличившегося количества пассажиров. Пусть картошку почистят в счёт оплаты проезда.

В Адене, в ответной телеграмме, попросили доставить эту парочку в Порт-Артур, а там их уже будут ждать. Так же профессор Доннер просил капитана устроить этим двум наглецам хорошее лечение трудом. С чем Паси Ниеми был полностью согласен и отдал эту парочку на перевоспитание своему боцману.

После Коломбо судно довольно ощутимо потрепало то ли штормом, то ли ураганом в Индийском океане. После этой трёпки, экипаж не досчитался одного пулемёта, закрепленного на носовой части палубы. К счастью, обошлось без других потерь.

И вот теперь они подходили к конечной точке своего маршрута — Порт-Артуру. Капитан решил идти ночью, так как знал этот район уже достаточно хорошо, да и сигнальных знаков с маяками здесь тоже хватало. Штурман, конечно, настаивал на ночевке в Чифу, но у Паси Ниеми было предвзятое отношение к этому китайскому городу — после позапрошлогоднего эксцесса, когда у них прямо на рейде, ночью украли разъездной ялик, привязанный к якорному канату.

— Господин капитан, какие-то странные вспышки по курсу, — оторвавшись от бинокля, доложил вахтенный матрос.

— Похоже на артиллерийские ученья, — вынес вердикт штурман, который несколько лет отслужил на учебном судне императорского флота.

— Ночные? — удивился Паси Ниеми.

— Это же русские. У них всё возможно, — пожал плечами штурман.

— Не нравится мне это, а вдруг — война? — капитан в задумчивости почесал гладковыбритый подбородок и разразился чередой приказов. — Поднять дополнительную вахту. Выставить наблюдателей. Разбудите и пригласите сюда ротмистра Евдокимова на всякий случай.

— Флаг Аргентины спускаем? — ухмыльнулся штурман.

— Точно. Спускайте флаг компании и поднимайте российский торговый. И гоните сюда прожектористов, пусть подсветят флаг в случае чего.

Неизвестно по какой причине, но глава компании выбрал в качестве собственного флага почти точную копию флага Аргентинской республики.

Синие полосы и буквы названия компании очень быстро выгорали на солнце и это приводило к тому, что многие таможенники и другие суда, несмотря на кормовой флаг Российской империи принимали «Ику-Турсо» за аргентинца. Иногда даже попадались настоящие аргентинские суда, которые приветственно сигналили финскому транспорту.

— Что-то случилось, господин капитан? — появившийся на мостике ротмистр выглядел несколько помято, но, после того как капитан ввёл его в курс дела, тоже развил бурную деятельность, приказав по тревоге поднимать свою команду.

— Судно по курсу! — внезапно закричал вахтенный матрос.

— Право руля! Стоп машина! Полный назад! — отдал приказы капитан, когда заметил тёмную приземистую тень по курсу судна, но это не слишком помогло.

Удар! Скрежет металла о металл! Всех находящихся на мостике, швырнуло вперёд. На ногах остался только рулевой, тело которого от падения спас массивный руль.

— Тревога! Всем по местам! Осмотреть корабль и доложить о повреждениях! — начал сыпать приказами капитан, как только утвердился на ногах. — Машина! — Заорал он переговорную трубу. — Стоп машина! Осмотреться и доложить о повреждениях…

Договорить он не успел, как новый удар сотряс корпус транспорта. Раздался противный скрежет металла о металл и почти напротив мостика закачалась верхушка мачты с небольшим флагом на ней.

— Матрос! Бегом к прожектористам, пусть осветят вот тот флаг, — и он указал вахтенному матросу на неопределимый в темноте флаг. — Бегом!

«Какая-то маленькая стальная калоша. Может, миноносец? Только чей? Лишь бы не русский! Вмиг законопатят на каторгу! Тут и не далеко», — метались мысли в голове капитана, пока на судне царила паника вперемешку с работой. Паниковали жандармы и финские стрелки, которые, как тараканы, выскакивали на палубу и метались от борта к борту, мешая работе экипажа, пытавшегося оценить масштаб повреждений, чтобы доложить об этом начальству.

Бах-бум, бах-бум, бах-бум, бах-бум, бах-бум — вплелись артиллерийские выстрелы, вперемешку с взрывами, в какофонию паники на палубе.

— Из пятиствольного гочкиса лупят! В упор! Суки! — эмоционально прокомментировал штурман эти звуки.

В это время прожектористы осветили флаг на врезавшемся в них кораблике, и весь мостик вздохнул с облегчением — японцы.

— Кто-нибудь, бегом к ротмистру, скажите что это японцы, и они нас обстреливают, — ожил и капитан.

Но стрелки и жандармы уже вели ружейный огонь с их палубы вниз, по невидимым с мостика целям. И даже швыряли что-то взрывающееся. Наверное, динамитные шашки. А затем вниз полетели канаты, по которым на неприятельское судно устремились бойцы. Судя по воплям, стрельбе и взрывам, бой шёл ожесточённый. Но непродолжительный. Минут через тридцать, когда Паси Ниеми уже не только успел получить доклады о повреждениях, но и планомерно приступить к их устранению, появился и русский жандарм.

— Вот, господин капитан! — ротмистр Евдокимов, без фуражки, с кровавой полосой на щеке, втолкнул в рубку щуплого японского офицера с подбитым глазом и окровавленным сломанным носом. — Их капитан. Вроде, капитан первого ранга. Сёдзиро Асай, — почти по слогам произнёс он непривычное имя. — Говорит, что война. Что они проводили ночную атаку на эскадру в Порт-Артуре. Немного знает английский. Миноноску их мы захватили, всех выживших повязали и оставили под охраной ваших стрелков.

— Господин капитан первого ранга, зачем вы напали на наш транспорт? — поинтересовался Паси Ниеми у японца на английском.

— Ми, не нападать, — злобно сверкнув уцелевшим глазом и с диким акцентом, почти выплюнул пленник. — Ви сами таранить «Акэбоно», а ми врезаться в вас.

— Как называется ваше судно?

— «Оборо», — обреченно поведал японец и уткнул взгляд в пол рубки.

Больше ничего добиться от японца не удалось, и его заперли в одной из кают нижней палубы. Вместе с остальными выжившими членами его экипажа. А капитан, офицеры и матросы «Ику-Турсо» приступили к ликвидации последствий неожиданного боя. И не смотря на то, что среди матросов и финских стрелков были раненые и убитые, все чувствовали себя героями.

Среди раненых оказались и мальчишки-безбилетники, которые по своей глупости побежали на звуки боя и попали под осколки японских снарядов. Оба, и Карл, и Отто, получили осколочные ранения ног. Судовой врач мог только остановить кровотечение и перевязать пострадавших. А пароход не мог дать ход и доставить раненных в Порт-Артур, так как намертво сцепился с миноносцем «Оборо», и любые попытки движения судна приводили к поступлению воды в трюм. Оставалась надежда, что их бой всё-таки заметили и к ним вышлют помощь.

* * *

— Записывайте, — распорядился вахтенному офицеру Оскар Викторович Старк. — Рапорт Начальника эскадры Тихого океана Вице-Адмирала Старк Наместнику Е. И. В. Имею честь доложить, что в полночь 27 января 1904 года, стоящая на внешнем рейде эскадра Тихого океана подверглась минной атаке. Предположительно со стороны Японской империи. Средние повреждения от попадания мины получил крейсер «Паллада» который выбросился на берег в районе шестой батареи. Остальные мины, выпущенные неприятелем, прошли мимо или попали в транспортные суда экспедиции шведского подданного Фритьофа Нансена, которые пришли в порт поздно вечером и были не допущены на внутренний рейд. Опечатать и немедленно доставить в штаб Наместника Алексеева. Ах, да. Отправьте радио Вирену, пусть сходит на своем «Баяне» в район залива «Белый волк» и проверит сообщение о произошедшем сражении. У нас с той стороны ожидался подход транспортов снабжения. Важных транспортов.

Глава 9

Дождавшись пока служанка разольёт кофе по чашкам и покинет кабинет, Франс Вильгельм Линдквист, не сдерживая любопытства, спросил:

— Карл, что за спешка? Что случилось? Мне пришлось прервать совещание, всё бросить и ехать к тебе! Надеюсь, это не ради дружеского кофепития? — мужчина отхлебнул из чашки, поморщился и, ухватив щипцы для сахара, потянулся к сахарнице.

— Франс, англичане согласились! — кратко проинформировал собеседника хозяин кабинета Карл Ричард Нюберг.

— Ну, чёрт, зачем же под руку о таком говорить?

Хозяин «Primus» проводил взглядом выпавший из щипцов кусочек сахара, который, весело проскакав по столешнице, вознамерился упасть на пол. Но этому помешал желтовато-палевый мопс Густав, который поймал сахар прямо на лету и жизнерадостно им захрустел.

— Ха. Зато Густав теперь доволен.

— Ну и ладно, — Франс Линдквист закончил размешивать сахар в чашке, попробовал на вкус и, довольно кивнув, обратился к напарнику. — Так они согласились на проценты и обмен патентами?

— Именно! Сто тысяч фунтов за патент газовой сварки, отчисления процентов от продаж и предоставление всей необходимой документации для налаживания выпуска двух их нефтяных двигателей и трактора.

— Трактора? А зачем нам трактор? Тут и с двигателем будет проблема. И от «Хускварны» и от «Болиндера». Если они объединятся, то точно сожрут нас. Да и возможную войну с Норвегией со счетов сбрасывать не нужно. Это же надо, никогда не мог подумать, что мы дойдём до войны с «тресковыми головами».

— Вряд ли они решатся. Так мы отказываемся от предложения Ричарда Хорнсби? Это же твоя идея была. А теперь ты на попятную пошёл? — удивился хозяин кабинета.

— Зачем же отказываться, Карл? Ты как всегда, не дослушав, делаешь неправильные выводы. Я не об отказе, а о том, как нам всем угодить и при своих остаться. Давай, организуем это производство не у нас. А у твоих родственников-финнов. Ты же говорил, что у них есть небольшое предприятие по выпуску паровых двигателей. Если «Richard Hornsby Sons» предоставят инженера и парочку мастеров, то я думаю, что мы довольно быстро сможем наладить производство. Может быть и трактора финнам и русским нужны.

— А как мы будем вывозить готовую продукцию? У них даже моста железнодорожного нет через приграничную реку, а навигация через залив короткая.

— Вот что-что, а мост это не проблема. У меня есть возможность пообщаться с фон Оттером. Как-никак мой отец вместе с ним гонял пиратов в Южно-Китайском море.

— И что это даст? — усомнился изобретатель паяльной лампы Карл Нюберг.

— Очень многое! Как ты знаешь, наш адмирал-премьер-министр приятельствует с нашим монархом. А Оскар II очень недоволен действиями риксдага. Которые обещали потратить средства от повышения налогов на обеспечение пенсий рабочих и военных, а вместо этого полностью спускают их на строительство новых железных дорог. Вот пусть и построят мост с Финляндией, тем более что большинство в парламенте лелеет мысль о возвращении этой провинции в лоно королевства. Вот пусть и сблизят хоть мостом.

— Ну, если это сработает, тогда, да, нам это будет очень выгодно.

— А ты, Карл, тоже не сиди сложа руки. Заключай договор с англичанами и съезди к этим своим финским родственникам. Чем быстрее мы запустим производство, тем лучше. Вон, «Болиндер» до сих пор не может разобраться с документацией, а «Хускварна» производит двигатели по шесть лошадиных сил. Надо их переплюнуть. Но сделать это так, чтобы они не могли нам помешать.

— Это точно, — согласился с другом Карл Нюберг и закончил разговор старой шведской поговоркой. — «Катящийся камень мхом не обрастает».

* * *

Русско-Японская война началась странно. С публикаций 9 февраля 1904 года в газетах Всеподданейшей телеграммы, полученной Его Императорским Величеством от наместника на Дальнем Востоке:

«Всеподданейше доношу Вашему Императорскому Величеству, что около полуночи с 26-го на 27-е января японские миноносцы произвели внезапную минную атаку на нашу эскадру на внешнем рейде крепости Порт-Артур, при чем крейсер „Паллада“ получила пробоины. Степень их серьезности выясняется. Подробности предоставлю Вашему Величеству дополнительно. Генерал-адъютант Алексеев».

Читая текст этой телеграммы в газетах, я очень удивлялся, а где же секретность? На всю страну, на весь мир, в прессе сообщают о торпедировании японцами крейсера. И как вообще текст телеграммы, адресованной монарху, попал в газеты? И почему только один крейсер? Ведь там ещё и парочку броненосцев повредили.

На следующий день газеты опубликовали уже «Высочайший Манифест» Николая II о вступлении Российской империи в войну с Японской империей:

'Божиею поспешествующей милостью, Мы, Николай Вторый, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский и прочая, и прочая, и прочая. Объявляем всем Нашим верным подданным:

В заботах о сохранении дорогого сердцу Нашему мира, Нами были приложены все усилия для упрочения спокойствия на Дальнем Востоке. В сих миролюбивых целях Мы изъявили согласие на предложенный Японским Правительством пересмотр существовавших между обоими Империями соглашений по Корейским делам. Возбужденные по сему предмету переговоры не были, однако приведены к окончанию, и Япония, не выждав даже получения последних ответных предложений Правительства Нашего, известила о прекращении переговоров и разрыве дипломатических сношений с Россиею.

Не предуведомив о том, что перерыв таковых сношений знаменует собой открытие военных действий, Японское Правительство отдало приказ своим миноносцам внезапно атаковать Нашу Эскадру, стоявшую на внешнем рейде крепости Порт-Артур.

По полученным о сем донесении Наместника Нашего на Дальнем Востоке, Мы тотчас же повелели вооруженной силой ответить на вызов Японии.

Объявляю о таковом решении нашем, мы с непоколебимою верою в помощь Всевышнего и в твердом уповании на единодушную готовность всех верных Наших подданных встать вместе с Нами на защиту Отечества, призываем благословение Божие на доблестные Наши войска армии и флота.

Дан в Санкт-Петербурге в двадцать седьмой день Января в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот четвертое, Царствования же Нашего в десятое. На подлинном Собственною Его Императорского Высочества рукою подписано НИКОЛАЙ'.

11 февраля до нас наконец добрались известия, что при нападении японцами на эскадру в Порт-Артуре были потоплены суда южной экспедиции Фритьофа Нансена и о его гибели. В момент японской атаки он находился на борту своего флагмана «Фрам II», который по какой-то причине не пустили на внутренний рейд. Из всей экспедиции выжило всего несколько человек.

Я-то уже привык, что княжество живёт по григорианскому календарю, как и весь остальной мир, а вот Империя жила по Юлианскому. А, например, наши датчане с патронного завода, выписывающие «Датский Вестник», издающийся в Санкт-Петербурге, поначалу очень путались в этой разнице дат, полагая, что наша почта работает плохо и им доставляют газеты с огромным опозданием.

* * *

И только спустя неделю после начала войны всё княжество узнало о бое нашего финского транспортника «Ику-Турсо» под командованием капитана Паси Ниеми с двумя японскими миноносцами. Один из которых был захвачен в плен, а второй утоплен. Правда, не обошлось без жертв. В том бою погибло несколько финских стрелков. А в числе раненых были даже двое мальчишек, сбежавших из дома и проникших на судно.

Княжество сразу залихорадило от патриотических шествий и новых сборов на памятник финским героическим морякам и помощь Китайской бригаде.

Вслед за состоявшимся патриотическим шествием в Санкт-Петербурге, где люди в едином порыве пришли на «Зимнюю площадь» и целый час распевали «Боже, Царя храни», подобные манифестации прошли по многим городам Империи. Не осталась в стороне и Финляндия. Даже у нас, в Улеаборге, был организован сход граждан на главной площади возле городской управы. Где, сначала губернатор, а затем и чиновники рангом поменьше, толкали в народ речи о скорой победе над японцами.

К этому мероприятию привлекли все учебные учреждения и промышленные предприятия. Заводы и паровозы в полдень дали гудки, а собравшиеся люди, кричали ура и пели патриотические песни. В том числе и мою, «Приятель время». Из-за того, что в нашем лицее была единая форма и немалое время уделялось разнообразной шагистике, именно колоны лицеистов поставили по краям площади. Видимо, для красоты. Но намерзлись мы изрядно в своих шинельках.

Появилась наглядная провоенная агитация. Которую, в виде плакатов, клеили повсеместно на афишные тумбы, стены магазинов, лавок и вокзалов. Чаще всего изображения японцев дополняли англичанами и североамериканцами, которые подталкивали азиатов к войне с Россией.

В самом начале этой войны мировая общественность раскололась на два лагеря. Англичане и североамериканцы поддержали Японию в, как они назвали, «Борьбе Японии за свободу». А Франция и Германия, наоборот, очень сильно возмутились нападением какого-то лимитрофа на одну из великих держав.

Германия, которая крайне неодобрительно относилась к сближению России с Францией, поспешно изменило своё мнение после публикации в прессе реакции своего любимого Кайзера — «Русские защищают интересы и преобладание белой расы против возрастающего засилия жёлтой. Поэтому наши симпатии должны быть на стороне России».

Франция же и так была полностью на стороне России. Но только на словах. Хотя многие депутаты национальной ассамблеи призывали своё правительство наказать наглых японцев, виновных в гибели французских ученных из экспедиции Фритьофа Нансена. Но дальше чем заявление министра иностранных дел франции Теофиля Делькассе по приостановке переговоров о создании англо-французского оборонительного союза, в поддержку России никаких шагов Франция не предприняла.

Отличился и президент США Теодор Рузвельт, который открыто предостерёг Францию в прессе от её возможного выступления против Японии, заявив, что в этом случае он «немедленно станет на сторону последней и пойдёт так далеко, как это потребуется».

Но затем прояпонская риторика со стороны США ушла полностью, сменившись, как я понял из прочитанных газетных статей, на внутригосударственную. Из-за критики курса «Белого дома» военными во главе с министром обороны Уильямом Тафтом, который потерял своего старшего сына и младшего брата во время атаки японских миноносцев на суда экспедиции Нансена. Из тех же газет я выяснил, что Тафты являлись крупными землевладельцами на Филиппинах и предоставили возможность базироваться Нансену на их землях, в обмен на участия в экспедиции учеников частной школы Горация Тафта.

Но более всех, кроме Российской империи, пострадала Швеция. Которая вот-вот могла лишиться Норвегии, причем, по плохому сценарию, через войну. Когда стало известно о гибели Нансена, сторинг Норвегии потребовал от короля Швеции Оскара II объявить войну Японии. Но тот отказался, сославшись на нейтральный статус королевства, и пообещал отправить ноту протеста в Японию.

Это не устроило сторинг, и он единогласно отправил в отставку прошведского премьер-министра Джорджа Фрэнсиса Хагерупа. Заменив его на Кристиана Микельсона, который внес на рассмотрение парламента постановление о расторжении унии со Швецией.

24 февраля 1904 года парламент Норвегии единогласно принял постановление о расторжении унии. На этом же заседании, после продолжительных споров между консерваторами, которые хотели сохранения монархии и союза либералов с коалиционной партией, было принято решение, что Норвегия временно, до проведения всенародного референдума, станет парламентской республикой.

Король Швеции Оскар II не признал законным это постановление и объявил о начале мобилизации. Которое тут же продублировал и премьер-министр Норвегии Кристиан Микельсон. Обе страны стали неспешно стягивать свои войска к приграничным крепостям. А шведский флот, перебазировался из Стокгольма в Гётеборг.

* * *

На второй день с начала войны я получил письмо из Швеции от кронпринца Густава с восторженными отзывами о придуманном мной модели самолёта. А заодно он прислал фотографию себя и своей супруги Виктории Баденской.

Когда я показал письмо и фотографию бабушке Тейе, та чуть в обморок не грохнулась от счастья. Ну, как же, мы же шведы. Ну и что, что той шведкости в ней всего четверть, а во мне и того меньше. Мы же Сала, а это знаменитая шведская фамилия. Бабуля тут же телефонировала на железнодорожную станцию моему старшему братцу Кауко, чтобы тот срочно вызвал телеграммой в город нашу матушку.

Брату, кстати, оставалось работать телеграфистом не так много, всего лишь до конца февраля. А затем он будет служить директором в нашей конторе. Дед Кауко всё-таки решил собрать все яйца в одну корзину и создать семейный трест. Он зарегистрировал головную компанию «Хухта групп», выкупил двухэтажное кирпичное здание в центре Улеаборга и даже уже нанял несколько юристов для создания своей юридической службы. Я долго ему капал на мозги, что он один уже не может за всем уследить и надо создавать какой-нибудь руководящий центр. И вот, походу, у меня получилось.

Матушка примчалась к нам на вечернем поезде — в панике, что что-то случилось со мной. Из-за чего чуть было не подралась со своей матерью, узрев меня живым, здоровым и радостным. Но увидев письмо с фотографией, быстро позабыла про свои обиды и принялась вслух сочинять ответное письмо.

— Ты тогда сама подписывайся под этим письмом, — обиделся я на то, что без меня решают что писать, а что нет. — Вот удивится кронпринц, когда получит письмо от Эммы Хухты, а не от Матти.

— Ладно, — как-то легко согласилась со мной матушка. — Пиши сам. Но подарки, мы с твоей бабушкой выберем.

— Какие подарки? Вы о чём?

— Ну, например, твой деревянный конструктор. Его детям он наверняка понравится.

— А ты точно уверенна, что его дети ещё в игрушки играют?

Мой вопрос поставил родственниц в тупик, и они кинулись названивать Яну Магнусу Нюбергу, отцу жены моего брата Кауко. Который был начальником нашей железнодорожной станции и, по совместительству, возглавлял местное шведское землячество. От него и выяснилось, что самому младшему сыну кронпринца в апреле исполнится пятнадцать лет, но так как он страдает каким-то заболеванием и отстает в умственном развитии, то ему как раз и можно подарить конструкторы.

А вечером ещё и дед Кауко подлил масла в огонь, предложив отправить кронпринцу и мои оружейные конструкторы. В итоге, ответное письмо я под руководством родственников переписывал раз десять прежде чем оно отправилось монаршему адресату внутри довольно приличной посылки. После устроенных родственниками танцев с бубнами вокруг полученного мной письма я с радостью избавился от фотографии кронпринца с супругой, отдав её матушке.

Не успел я отойти от одного события и взяться, наконец, за дописывание «Бесконечной истории», как объявился Ээро Эркко, которому срочно потребовались стихи, а заодно и песня о подвиге нашего транспортника в Порт-Артуре. Пришлось срочно ломать голову в поисках подходящих стихов. С ходу придумать ничего не получилось, и я полез в свои записи, сделанные мной про запас ещё в пяти-шести летнем возрасте. И вот там я нашёл советскую песню — «Прощайте, скалистые горы». Немного подправил, перевёл и даже напел Ээро Эркко, вспоминая, как я её пел в школе на уроках музыки в предыдущем мире.

Прощайте, родные берёзы,

На подвиг Суоми зовет!

Мы вышли в открытое море,

В суровый и дальний поход.

А волны и стонут, и плачут,

И плещут на борт корабля…

Растает в далеком тумане,

Родимая наша земля.

Ику-Турсо упрямо качает

Крутая морская волна,

Поднимет и снова бросает

В кипящую бездну она.

Обратно вернусь я не скоро,

Но хватит для битвы огня.

Я знаю, друзья, что не жить мне без моря,

Как море мертво без меня.

И легкой походкой матросской

Иду я навстречу врагам,

А после с победой геройской

К скалистым вернусь берегам.

Хоть волны и стонут, и плачут,

И плещут на борт корабля,

Но радостно встретит героев Суоми,

Родимая наша земля.

Журналисту, моей бабушке и Микке стихи очень понравились. Мы даже несколько раз спели вместе получившуюся песню небольшим и почти семейным хором. А заодно я, воспользовавшись моментом, попросил у Ээро Эркко помощи с исследованием зелёнки. Я-то летом попросил своего кузена Томми о проверке этого вещества и даже оставил и как готовый раствор, и немного как анилинового красителя. Но молодому главе семьи сначала было не до опытов, а затем он потерял мои образцы, в чём и признался в письме.

— Хорошо, Матти, — согласился с моей просьбой глава аграрной партии, принимая из моих рук раствор и краситель. — В конце недели я переговорю с ректором Александровского университета Эдвардом Иманнуилом Хьёлтом. Ты должен его помнить, он несколько раз приезжал на партийные конференции в ваш кемпинг.

— Хм. Такой, суровый и полностью седой господин? — извлёк я из памяти единственное воспоминание со встречей с этим человеком.

— Да. Это он, — подтвердил мои воспоминания Ээро Эркко. — Он, помимо того, что ректор университета, ещё и профессор химии. Так что я надеюсь, что он сможет дать ответ, помогает ли твоя «зелень» или нет.

* * *

Не успел я расслабиться после приезда столичного журналиста, как к нам прикатило сразу несколько человек. Во-первых, вернулся Луис Шмайссер в компании со своей младшей дочерью Фридой. И я, наконец, узнал почему Шмайссер ушёл от Бергманна.

— И Фридка приехала, — скривился при встрече с родственниками Ханс Шмайссер.

Но, тем не менее пошёл и обнял и сестру, и отца. А вечером и разговорился.

— Я смогу к вам приезжать? Бабушка твоя не будет возражать?

— Конечно, приезжай. А, может, останешься? У нас ещё куча дел по мобилю.

— Не, мне отец сразу сказал, что ему моя помощь нужна. Сам же видишь, только Фридка и приехала, а Хуго и Отто остались в империи. А всё из-за Фридки.

— А что у вас такого произошло? Извини, если это семейная тайна, то…

— Пф. Да рано или поздно всё равно всплывёт от кого-нибудь. У Фридки любовь случилась с Карлом Бергманном, сыночком Теодора Бергманна, папашиного работодателя. Хорошо, хоть не обрюхатил её, но целку ей сбил. Отец потребовал от Бергманна сыграть свадьбу, а тот и послал батю. Карл, оказывается, уже был помолвлен с десяти лет и просто играл с сестрой. Ну, вот, батя и решил уйти. У него и так были претензии к хозяину. Прикинь, отец запатентовал свободный затвор, а эта сука Бергманн, забыл оплатить пошлину. И всё, свободный затвор теперь принадлежит Браунингу.

— А чего тогда твои братья остались у Бергманна? — не удержался от вопроса я.

— Хуго он предложил отцову должность, а Отто оплатил первый год обучения в университете. Вот они и остались. Доверчивые они, как мой папахен. Им только пообещать надо, они и пойдут как бычки на скотобойню. Потом сами будут жалеть. А Отто ещё появится, когда у него денег не будет на обучение. Он такой. Только тратить любит. Ты только попроси за меня у отца, чтобы он отпускал меня. Скажи, что тебе моя помощь нужна. Он и отпустит.

— Так мне и так твоя помощь нужна. Так что попрошу, можешь не сомневаться.

А, во-вторых, к нам приехали ещё две знаменитости. Карл Нюберг — создатель паяльной лампы и Франс Линдквист — изобретатель примуса. И не просто так приехали, а решили разместить у нас производство нефтяных двигателей, полученных в обмен на патент моей газовой сварки от английской компании «Richard Hornsby Sons». О чём я и узнал от деда, когда тот повинился передо мной.

— Извини, внук, но деньги от русских, полученные за чайные мешочки, я полностью вложил в совместное предприятие с шведами, — ну и рассказал мне о цели визита этих предпринимателей.

В ответ я молча пожал плечами и не высказал ни малейшего возражения против. Ибо сам был заинтересован в скорейшем получении подобного двигателя, чтобы попробовать создать грузовик или гусеничный трактор.

Глава 10

Мои стихи «На подвиг Суоми зовет» Ээро Эркко опубликовал 25 февраля 1904 года. Как я позже узнал, ровно в тот же день, что и Рудольф Грайнц свои стихи «Der Warjag» в баварском журнале «Югенд», которые позже стали знаменитой песней «Врагу не сдаётся наш гордый Варяг».

На меня снова обрушился вал писем и приглашений в поэтические и музыкальные клубы, где уже вовсю распевали песню на мои стихи, подобрав к ней множество мелодий. А мне же пришлось репетировать эту песню сначала с лицейским хором, затем и с моими пионерами. Вот не было печали — решил Матти украсть песню. Правда, у кого я её украл, я так и не знал. Не сохранила моя память имени и фамилии автора.

А остававшиеся малые крохи свободного времени отняли приехавшие Стокманны. Причем, впервые приехали втроём, притянув с собой ещё и самого младшего в семье, сорокалетнего Франса. У Карла и Франса Стокманнов в этом году была запланирована поездка в США, на Всемирную выставку в Сент-Луисе. И естественно, они желали получить от меня что-нибудь новенькое, что могло бы и удивить, и принести прибыль. А заодно, мне было обещано, что по возвращению из Америки они привезут мне Генри Форда для оценки моего двигателя и мобиля.

— А я думал, что он уже в пути, — посмотрел я с обидой на деда.

— Это не от меня зависит, — выговорил он мне строгим голосом. — Так есть у тебя что-нибудь для выставки?

— Есть, — согласился я и, развернувшись к Стокманнам, спросил. — Помните как стену красили моей кистью? Вот и мою новую придумку тоже придётся всем нам вместе испытывать.

Дед нахмурился, бабушка Тейя вылупила на меня глаза из-за моей наглости, а Георг Стокманн неожиданно подмигнул и согласился.

— Ну, а что? Испытаем. В прошлый раз Карл красил, в этот раз Франсу доверим.

— Нет. В этом все должны участвовать.

— Что же это такое? — удивился даже дед Кауко.

— Игра это, экономическая. Готов спорить, что вас потом от неё и силой не оттащишь.

— Игра? — с разочарованием протянул дед. — Мы тебе не сверстники чтобы развлекать тебя…

— Погодите, херра Хухта, — прервал деда старший Стокманн. — Давайте сначала испытаем что там ваш внук приготовил, а затем уже и выводы делать будем. Ваш деревянный конструктор, придуманный им, — он мотнул своей бородой в мою сторону. — Сейчас огромные прибыли приносит, а ведь тоже игрушка. Давай, Матти, тащи свою придумку.

Этой придумкой была игра «Монополия». В своём прошлом мире я играл в ещё советский «Менеджер», а затем, уже с подросшими детьми, в другую разновидность этой игры, в «НЭП». Но оба названия никак не подходили для начала двадцатого века и я обозвал её классическим именем. Уж что такое монополия почти все местные предприниматели и многие обыватели знают. Ну, я так думал.

— Игра представляет собой игровое поле, состоящее из квадратов. Все игроки по очереди кидают кости и проходят столько квадратов, сколько выпало на костях, — начал я вводный инструктаж разложив красочно разукрашенную картонку. — Квадраты разделяются на активы. В данном случае, это транспортные компании и заводы, доходные дома и гостиницы, предприятия тяжелой и легкой промышленности, аграрный сектор и прочее. Когда игроку выпадает очередь ходить, то броском игральных костей он определяет какое количество шагов он должен совершить на игровом поле за этот ход.

Взрослые вполне внимательно выслушали инструктаж, получили на руки стартовый капитал от банкира, роль которого пришлось исполнять грустному Микке, которому тоже хотелось поиграть в игру. Я её изготовление закончил совсем недавно, и мы своим небольшим коллективом успели сыграть всего несколько раз.

Поначалу игра шла исключительно в мою пользу, я успел прикупить недвижимости и стал активно её застраивать. Но долго на поле продержаться не смог, закусивший удела старший Стокоманн разорил сначала своих сыновей, затем деда Кауко, а затем перешёл к планомерному выдавливанию меня с рынка недвижимости.

Игра зашла всем настолько, что взрослые просидели за ней у нас в гостиной почти до часу ночи. И припёрлись с самого утра доигрывать пока мы с Миккой были в лицее. В общем, подсели на неё очень сильно. Причём, играли настолько азартно, что в один момент чуть не подрались за паровозостроительный завод.

— Дьявольская игра. Затягивает почище карт, — сделал вывод дед Кауко, когда старший Стокманн, в очередной раз обыграв всех, стал монополистом.

— Зато принесёт нам очень много денег, — сделал правильный вывод Георг Стокманн. — Только надо правильно всё оформить, чтобы быть монополистами в производстве и торговле этой придумки хотя бы лет двадцать. Матти, мы будем в этот раз оформлять не на тебя и меня, а на «Хухта-групп» и «Стокманн и сыновья». А то чувствую я уже, что меня скоро боженька приберёт.

Я молча пожал плечами, своё я с деда рано или поздно струшу, а сыновья Стокманна одновременно закатили глаза, точно также как это делают мой отец и его братья, когда дед им мозги пудрит, что скоро помрёт. Поживём — увидим, чего раньше времени фигнёй страдать?

— Но остров я тебе всё равно подарю. Какой хочешь? — вывел меня из размышлений голос старшего Стокманна.

— А можете мне группу островов подарить? Они маленькие. Коителинкоски называются, что на реке Кииминкийоки.

— Опять ты за старое? — пробурчал на меня дед.

— А что это за острова такие, что ты, Кауко, недоволен выбором внука? Неудобье какое-то?

— Одно сплошное неудобье. Скалы и пороги. Втемяшил себе в голову идею постройки гидроэлектростанции.

— Ну а чего? — удивился я. — Если есть такая возможность — под боком источник энергии получить. Господин Мехелин ещё шесть лет назад туда инженеров отправлял. Он и построит, если ему заказать.

— Ай, делай что хочешь, — только и махнул на меня рукой дедуля.

— Ну, тогда по осени, по итогам выставки и получишь свои острова, — пообещал мне Стокманн и собрался на выход, но я его остановил неожиданным вопросом.

— Херра Стокманн, а вы не хотите себе рекламу неплохую устроить?

— Хм, рекламу? У меня и так с ней всё в порядке. Но раз начал говорить, то договаривай что имел ввиду.

— Вместе с выставкой в Сент-Луисе, будут проводиться и Олимпийские игры. Не хотите команду от нашего княжества выставить?

— Отец, а я тебе об этом уже говорил, — неожиданно подал голос Франс Стокманн. — Русские свою команду не будут выставлять, у них война, а мы можем, и рекламу себе сделаем, прав мальчик.

— Хм, ну, если устами двух младенцев глаголет двойная истина, то можно про это подумать, — обозвал он своего младшенького младенцем. — Что там вообще будет? Каких гимнастов искать для этих игр?

— Вот, — подал я ему список утверждённых и опубликованных в газетах спортивных дисциплин. — Там, вполне можно поучаствовать в перетягивании каната, в футболе…

— Хорошо, хорошо, посмотрю, — перебив, заверил меня Георг Стокманн и в сопровождении деда направился к нам в контору.

* * *

Никакой переделанной винтовки Вердера Шмайссер мне не привёз. Но не забыл о своём обещании и честно подошёл ко мне, когда я под руководством Александра Бьярнова вытачивал серьгу затворной задержки для пистолета «Маузер К-96». И извинился, после того как мы с ним, а он с нами поздоровался.

— Извини, парень. Собирался в спешке, так что свою переделочную винтовку я не привёз. Чем это вы тут занимаетесь?

— Да вот, сломанный Маузер пытаемся починить, а заодно Матти обучение проходит, — пояснил нашему инженеру мой наставник.

— Герр Шмайссер, а ведь у Вердера ещё и пистолет был со схожим принципом заряжания что и у винтовки? Я прав?

— Да, молодой человек. Он ещё в те давние времена назывался «баварский пистолет-молния». А что вас так заинтересовало в нём?

— А почему бы его нам не начать выпускать как спортивный пистолет. Ведь все сроки патентов на него точно уже прошли.

— Хм. Вы правы. Надо будет над этим подумать. Использовать пятимиллиметровый патрон и сталь вместо чугуна и бронзы. Вес и размер уменьшится, — стал вслух рассуждать Луис Шмайссер. — Очень перспективно. Можно даже будет оформить патент как на переделочный. Да и стоимость выделки будет мизерной. Это всё надо посчитать. — И мужчина, забыв даже попрощаться, развернулся и пошёл в сторону цеховой конторы что-то бурча себе под нос.

— Страшный ты человек, Матти. Точно, бесёнок, как твой дед говорит. Это же надо, так просто пронять человека, что он тут же забыл про нас и с головой ушёл в работу.

— А я здесь при чём? Я только спросил.

— Может, и у меня так же спросишь? Может, и я что-нибудь придумаю?

— А зачем спрашивать, мастер? Вот, — я взял лежащий с краю верстака его пистолет-переломку. — Увеличить калибр и сделать сигнальный пистолет под различные цветные сигналы.

— Сигнальный? Это как?

— Ну, что-то типа морской сигнальной ракеты, только которой можно стрелять из пистолета. Какой-то долго горящий заряд разного цвета. Можно из магния попробовать сделать, чтобы освещать поле боя.

— Точно. Североамериканский пистолет «Вери». Видел я такой. Полтора дюйма у него калибр вроде. Только вот не пойму, а зачем он такой нужен? У моряков ракеты есть.

— Так ракеты тяжёлые, их запускать надо со станка. А тут пистолет в кобуре. Вытащил и стрельнул, чтобы привлечь внимание или дать сигнал. Вы сделайте, а желающие его использовать всегда найдутся. Можно ещё вашу переломку как «дерринджер» использовать. Переделать под охотничий патрон и прекрасное оружие самообороны. Пулей ты ещё попади, а картечью всяко не промажешь.

— Эка ты мне наговорил. Но здравая идея в твоих словах есть. Попробую переделать под охотничий калибр.

* * *

Войны между Норвегией и Швецией не случилось. 12 марта 1904 года скончался шведский король Оскар II. Он и так из-за болезни практически не правил страной, вся власть находилась в руках кронпринца Густава, который после смерти отца отказался от решения вопроса с Норвегией силовым путём и затеял переговоры. Наверное, надеялся, что норвежцы или передумают, или возьмут к себе королём кого-то из из династии Бернадотов.

Всю эту информацию я черпал от бабушки, так как самому читать газеты времени практически не было. А всё из-за стёкол, которые я заказал на трамвайной фабрике Нокии. Лобовое стекло оказалось слишком большим и хрупким, и разбилось при попытке его установить. А запасное я не подумал заказать. Хорошо хоть никто не порезался.

Почему-то я думал, что для транспорта производится уже закалённое стекло. Но, как выяснилось, о подобном стекле, здесь никто ничего не знает.

И как только стекло разбилось, я вспомнил о триплексе. О бутерброде из двух стёкол склеенных при помощи раствора нитрата целлюлозы. В своём прошлом мире я с детьми делал триплекс при помощи эпоксидки. Им задали проект на уроках труда, вот и пришлось заморачиваться, пересмотрел кучу роликов на ютубе и перелопатил десятки сайтов. Зато теперь я прекрасно помнил что первые триплексы склеивали нитратом целлюлозы. А уж чего-чего, а этого вещества в цехе производства Нобелевского баллистита было как гуталина у кота Матроскина.

Правда, пришлось привлекать деда к процессу добычи этого вещества. Так как инженер Эйнар Юстесен послал меня именно к нему после попытке получить необходимое напрямую, в цехе.

— Зачем тебе это вещество? Бомбу решил сделать? — наехал на меня дед после моей просьбы и его переговоров с самим инженером-химиком.

— Не, деда. Я хочу попробовать сделать небьющееся стекло. Я же тебе не Микка, чтобы бомбы мастерить, — отмазался я от обвинений и перевёл все стрелки на кузена.

Ну, а чего? Это же он бомбу соорудил вместе с той самой битой нами троицей местных хулиганов. Ной, Лаури, Тапио и мой двоюродный братец как-то незаметно сдружились и постоянно устраивали какие-нибудь каверзы.

На Крещение из украденного где-то чёрного пороха соорудили бомбу и попытались взорвать одну-единственную на всю нашу улицу березу. Но эти недоделанные террористы хранили порох где-то на улице, и он переувлажнился, что привело не к взрыву, а к шумному и дымному горению в сплющенной банке из-под кофе. На их беду, свидетелем этого действа оказался районный констебль, который быстро выяснил личности юных бомбистов. Микку бабушка Тейя жёстко оттаскала за волосы на висках и на месяц лишила ужина. А его дружков родители выпороли. Перепало и мне, правда только словесно, за то, что я не слежу за братом.

Слава Вяйнямёйнену, что дед Кауко был замотан своими делами и не стал уточнять что такое это небьющиеся стекло и откуда я знаю, что для его производства нужен именно нитрат целлюлозы. А просто озадачил датского инженера просьбой о помощи внуку. Эйнар Юстесен согласился помочь, но пояснил мне и деду, что для приготовления такого раствора надо использовать эфирно-спиртовой раствор. А зная о летучести эфира и о его взрывоопасности и токсичности, он не может доверить его ребёнку, то есть мне. И если я захочу проводить эксперименты, то только под его руководством и за дополнительную плату.

Пришлось рассказывать для чего это надо и изыскивать время для совместных с инженером проведений опытов склеивания листов стекла эфирно-спиртовым раствором. Зато и полученный результат оказался вполне хорошим. Изготовленные под присмотром датчанина, но моими руками, стеклянные бутерброды, выдерживали попадания из пятимиллиметрового «Пионера» и не бились, а трескались при попытках их разбить молотками или ломами.

— А не мог мне подробно объяснить зачем тебе тот раствор нужен? — ворчал на меня дед из-за того, что датский инженер потребовал внести его фамилию в патент как соавтора. — Ты ведь и сам не понимаешь, что придумал. Это же пуленепробиваемые окна в каретах и домах, а также надёжные стёкла для корабельных иллюминаторов. Вот именно это должны Стокманны везти на выставку, а не твою дьявольскую игру!

Дед распалился настолько, что даже стал орать на меня.

— Что значит «не понимаю»? Понимаю! — в ответ заорал я. — Мне и для мобиля надо и Мехелину хотел продать для использования в трамваях и поездах! Я тебе говорил! А ты сам отмахнулся и потребовал не спорить с тобой! И не надо это стекло ни на какую выставку! Ты его запатентуй сначала везде!

— Ты чего на деда орёшь, помпо! Пффф, так, извини, внук. Чего-то меня понесло. День был тяжёлым, — дед плюхнувшись на стул, закрыл глаза и задышал через нос в попытке успокоиться. — Не стой там. Иди сюда. Помассируй мне виски. Что-то голова разболелась.

Массаж висков я впервые сделал деду ещё год назад, а тому и понравилась, и он время от времени прибегал к моим услугам.

— А за патент не волнуйся. Я постараюсь откупится от датчанина, — прошептал дед с закрытыми глазами. — Как только запатентую, сможем сразу съездить с этим к Мехелину в Гельсингфорс. Может, и правда, вместе с ними получить иностранные патенты? Надо это будет это обдумать. Медленнее, медленнее, Матти. Вот так — хорошо.

Возможность попасть в столицу подвернулась довольно скоро. От Ээро Эркко пришло письмо с приглашением на пасхальную службу в Кафедральный собор Святого Николая, посвящённую чествованию раненых героев с «Ику-Турсо». На этой же службе мужской хор собора должен был исполнить песню на мои стихи.

* * *

Швеция, Стокгольм, дикое побережье острова Юргорден.

— Господа, вчера я встречался с японским посланником Акаси Мотодзиро, и от него получил приличную сумму денег на нашу борьбу за независимость Финляндии, — похлопал себя правой рукой по левой стороне шубы лидер финляндской партии активного сопротивления Конрад Циллиакус, обращаясь к двум своим соратникам. — Нам надо будет закупить оружие, боеприпасы, взрывчатку и литературу, и переправить это в Суоми. Надо брать пример с русских братьев-революционеров и начинать раскачивать финскую лодку, проводя акты террора и саботажа! Мы слишком долго ждали! Пришло время выдернуть финнов из их зимней спячки! Карл, закупленное оружие, будет храниться у тебя.

— Я понял, — согласился с руководителем партии Карл Стенберг. — Кто может заподозрить, что оружие хранится в центральной гимназии Выборга? Никто! У меня оно будет надежно сохранено.

— Матти, ты и твои бойцы будете получать оружие и боеприпасы у Карла по мере необходимости. Он также будет выдавать вам небольшие суммы денег. Тебе понятно? — Конрад Циллиакус с сомнением взглянул на единственного коренного финна в руководстве партии активистов.

— Да, — склонил голову в ответ Матти Туркиа. — Но я не согласен.

С чем именно не был согласен их командир боевиков Циллиакус и Стенберг так и не узнали. Ибо в этот момент Матти Туркиа вытащил из кармана пальто пистолет «Браунинг М1900» и произвёл два быстрых, но точных выстрела.

— Раскачать лодку, — пробурчал он, обыскивая тела своих бывших соратников. — Помощь Родине. Как будто для вас, шведов, наша Суоми — это родина? Пока наши парни воюют с японцами, ты, — он пнул ботинком труп Циллиакуса с простреленной головой. — Ты берёшь у японцев деньги чтобы навредить моей стране. Нехорошо это. О, золотые часики тоже пригодятся. А мне, моей Сельме и маленькой Анне, ваши деньги и драгоценности очень пригодятся в США.

Тщательно обыскав оба трупа, он подобрал пистолетные гильзы и скатил тела в близкую скальную расщелину, коими изобиловала местность южного берега острова Юргорден. Сейчас их занесёт снегом, и никто раньше весны их не найдёт. А он с супругой и дочкой к этому времени будет уже на той стороне Атлантического океана.

Глава 11

— По представлению командующего особой Китайской бригады, генерала от инфантерии, барона Николая Васильевича Каульбарса, а так же по решению Сената Великого княжества Финляндского за литературно-патриотический вклад, сей отрок, Матвей Матвеевич Хухта награждается крестом Святого Николая второй степени.

Командующий финскими вооружёнными силами, барон Георгий Рамзай достал награду из коробочки, которая лежала на серебряном блюде, находившейся в руках безымянного для меня подполковника, и шагнул ко мне. И тут же замешкался. Новая, только-только введённая награда, имела резьбовое крепление. И генерал растерялся, не зная куда мне её прикрепить.

В отличие от предыдущих награждённых: раненых матросов, стрелков и двух подростков с «Ику-Турсо», меня никто не предупреждал, и я о собственном награждении узнал только сейчас, в самом конце торжественной мессы. Видимо, меня оставили на десерт.

Чтобы не нервировать генерала, я расстегнул плиссированный нагрудный карман на полукафтане, а Георгий Эдуардович и сам догадался прикрутить мне знак отличия в пуговичную петлю. К круглой золотой медали с профилем Николая II, висевшей у меня на шее, добавился серебряный крест, основу которого составлял белый эмалевый крест Святого Николая вписанный в синее эмалевое же поле, окантованное серебром и прикрепленный к сине-белой колодке.

— Поздравляю! — протянул мне свою широкую ладонь этот жизнерадостный пузан.

— Служу Монарху и Отечеству, — пожав руку, ответил я точно так же, как и все предыдущие награжденные, повернулся к притвору где на скамьях сидели остальные приглашённые и под гром аплодисментов, поклонился.

В Гельсингфорс мы приехали довольно большой компанией. Вернее, по приглашению присланному Ээро Эркко, ехали только я и дед Кауко. А остальная группа односельчан провожала Антона Крякова, нашего электрика, которому пришла повестка об отзыве из запаса и о необходимости явиться в мобилизационное присутствие при штабе флота в Гельсингфорсе. Как я понял, началось формирование второй Тихоокеанской эскадры, и флот выгребал всех доступных запасников.

Бывший гальванёр ледокольного судна Балтийского флота как-то очень быстро влился в наше общество. За несколько лет работы на кирпичном заводе он выучил финский язык, женился на вдовушке и даже поменял подданство. Ходатайство об этом подавали мои дед и отец в губернскую канцелярию, чтобы снять с Крякова дополнительный налог как с инородца.

По идее, его не должны были призвать, так как с нашего княжества была снята повинность призыва на военный флот после роспуска Александром III финляндского морского экипажа. Но тут уже сам Кряков был виноват, что не уведомил флотских чиновников о смене подданства.

С этим вопросом я и подошёл к нему на вокзале Улеаборга, когда мы ждали начала посадки на поезд.

— Дядя Антон, ты ведь не должен теперь служить. Ты же теперь финляндский подданный. Зачем ты едешь в Гельсингфорс?

— Ох, не понять тебе этого, Матвейка. Война же. А я присягу принимал. Как я буду другим смотреть в глаза, что отказался. Ты хоть и говоришь по-русски как самый настоящий русский, но не понимаешь. Я крест целовал и обещал Боженьке, что пойду защищать страну и царя. Хоть я и сменил подданство, но царь-то тот же остался, — горячо и даже с возмущением в голосе выговорил мне наш электрик.

— Да я не об этом, дядя Антон. Я о том, что вот ты сейчас такой, боевой, приедешь в штаб, а там глянут на твой паспорт финляндский и дадут от ворот поворот. Что тогда будешь делать?

— О как! А я и не подумал про это. Что же мне делать? — растерялся мужчина. — Как же это так? Почему не возьмут? Я же и присягу давал! Барчук, может ты и не знаешь, а просто выдумываешь? Где же это видано, чтобы флот от опытного гальванёра отказался?

— Ты, дядька Антон, на меня не наговаривай. Что знаю, то и говорю. Хочешь совет дам?

— Ну, давай, чего уж там. Выслушаю. Ты же у нас самый умник-разумник в селе. Только не издевайся надо мной. Не сочиняй сказки. Ты же у нас ещё и сказочник знатный, — и хитро прищурился, глядя на меня.

— Хорошо, не буду, — согласился я. — Если так хочешь служить, то просись добровольцем. На боевые суда тебя не возьмут, а вот на транспортах ты можешь пригодиться.

— Спасибо, Матвей. Если будут прогонять, то так и поступлю.

На том наше общение и закончилось. Антон Кряков с провожающими ехал во втором классе, а мы с дедом в первом. И на вокзале не успели попрощаться, как-то всё быстро завертелось, и мы поехали в одну сторону, а односельчане в другую.

На самом деле было запланировано два мероприятия. Первое — это торжественная месса в соборе Святого Николая, с исполнением песни на мои стихи и посещение второй городской гимназии Гельсингфорса, где учился Олави Киннуен, командир столичного пионерского отряда, для встречи с учениками и ученицами.

В соборе Святого Николая я был всего два раза. Один раз в пятилетнем возрасте, когда меня туда затащил отец погреться зимой, и на свадьбе у брата Томми. И оба раза я был впечатлён размерами храма и громадным количеством скамеек. Даже у нас, в селе, скамеек было всего три ряда — для важных персон и пожилых, а все остальные стояли. В столичном же соборе количество скамеек просто зашкаливало. Как мне пояснил Томми, храм мог вместить до полутора тысяч сидячих прихожан.

Особых же украшательств внутри храма не было. Даже купол был пустой, без росписей. В боковых нишах стояли скульптуры Мартина Лютера, Микаеля Агриколы, Филиппа Меланхтона и прочих лютеранских святых. Главным украшением собора был алтарь с картиной Карла фон Неффа «Сошествие Иисуса с креста», подаренной императором Николаем I.

В день чествования героев с «Ику-Турсо» в храме находилось не менее трёх тысяч человек. Все сенаторы, почти всё правительство, депутаты сейма и знатные горожане. В проходах между скамейками и на балконах были установленный дополнительные стулья, а многие и просто стояли. Мне с дедом Кауко выделили места возле алтаря, но как бы сбоку, прямо под хорами.

В первом действии награждали матросов и стрелков недавно введёнными и одобренными Сенатом наградами. Даже мальчишек, которые зайцами проникли на судно и получили ранения, наградили знаками ордена третьей степени. Тот же белый эмалевый крестик Святого Николая, но вписанный в круглый бронзовый значок и без колодки. Обоим пацанам довольно дорого стала их авантюра. Они на всю жизнь остались инвалидами. Один лишился ступни, а у второго не сгибалось колено. Отчего на награждение они вышли на костылях.

Сразу после награждения и торжественного молебна, смешанным хором, под крайне неудачно подобранную мелодию органа, была исполнена песня на мои стихи. Ну, может это я так предвзято отнёсся к музыке, а весь остальной народ вполне проникся, а кое-кто даже заплакал от переизбытка чувств.

В отличие от награждения, которое проводилось по новым правилам на русском языке, песню пели на финском. Впрочем, никто и слова не сказал против этого, а самый главный ревнитель государственного языка, генерал-губернатор Бобриков не смог присутствовать на церемонии, так как слёг с тяжелейшей простудой.

Вот, после всех этих мероприятий, на импровизированную сцену перед алтарём и поднялся барон Рамзай, который и пригласил выйти меня. Но только моим награждением дело не закончилось. Новыми орденами княжества были награждены почти все сенаторы и члены правительства. Отдельно был зачитан список награждённых из Особой китайской бригады, которым будут отправлены награды.

* * *

На следующий после награждения день, мы дедом Кауко отправились в столичную мэрию. Леопольд Мехелин принял нас сразу и я принялся рассказывать градоначальнику о изобретении мной безопасного стекла.

— Вот, херра Мехелин, — выложил я на его стол небольшой образец принесённый с собой. — Попробуйте, разбейте.

— Матти, я же просил тебя, когда мы наедине, обращайся ко мне дядя Леопольд, — пожурил меня глава Нокии прежде чем заняться проверкой стекла. — Так, чем же мне его разбить? О! То что надо! — мужчина ухватил со стола массивную бронзовую промокашку. — Вам же всё равно, чем я ваше стекло проверю?

Мы с дедом синхронно кивнули и стали наблюдать, как Леопольд Мехелин установил мой триплекс под углом к полу и стене и, наклонившись, с размаху треснул углом промокашки точно посередине изделия.

— Хм, а вы говорили, что оно небьющееся, — с обидой в голосе обратился градоначальник к нам, рассматривая узор трещин на стекле.

— Так оно же и не разбилось, — возразил ему я. — Только потрескалась. Если бы вы с такой силой треснули по трамвайному стеклу, то оно бы разлетелось на многие кусочки, которые порезали бы кучу народа.

— Это точно! — подтвердил он и сделал ещё один сильный удар, который триплекс перенёс вполне успешно, лишь отвалилось несколько кусочков стекла. — Не, я тебя добью. — Разозлился мужчина и нанёс ещё один удар, из-за чего стекло согнулось пополам, а у бронзовой промокашки отвалился шар-ручка. — Да ёб твою налево. — Столичный мэр выругался по-русски и, посмотрев пару мгновений на шар в руках, метко запулил его в приоткрытую фрамугу.

— Ты не расстраивайся, мил человек. Я тоже так был удивлён, когда пуля из пистолета не смогла пробить этот бутерброд, как назвал его мой внук, — попытался успокоить градоначальника дед.

На что Леопольд Мехелин только головой покачал и, подойдя к бюро, извлёк из него графинчик с водкой и два стаканчика. После чего разлил алкогольный напиток и, подав один из них деду, содержимое своего опрокинул себе в рот.

— Фух, — и совсем по-мужицки занюхал выпитое рукавом своего мундира, но, заметив мой взгляд, повинился. — Извини, Матти, могу послать за лимонадом для тебя.

— Нет, спасибо, дядя Леопольд, — отказался я и чуть не заржал от возникшей в голове ассоциации с котом в домашних тапочках из мультфильма моего предыдущего мира.

Вот поэтому и стараюсь не называть его по имени. Что-то есть в нём кошачье, несмотря на бородку и горбатый нос. А уж его любовь к ношению бабочек делали это сходство ещё более сильным.

— Вы уже зарегистрировали это чудесное стекло? — тем временем насел на деда, Мехелин. — У вас образцы остались?

— Зарегистрировали, но только в княжестве. После чего внук настоял, чтобы я обратился к вам. Ведь у вас есть крупное стекольное производство. И да, есть ещё образцы. Но они дома у родственников.

— Это у Саари? — и получив подтверждающий кивок, скомандовал. — Тогда сначала к ним заедем, затем на трамвайный завод. Туда же я вызову юристов, и мы быстро всё оформим.

* * *

Ханну Александр Хейно переживал, что опаздывает к генерал-губернатору Бобрикову. И поэтому постоянно торопил извозчика, на что тот невежливо огрызался и жаловался на снег, загруженность улиц другими повозками и санями, на горожан которые сновали через дорогу как им вздумается, и почему-то на подорожавший овёс.

Все эти сентенции извозчика совершенно не занимали доктора Хейно и он пропускал их мимо ушей. На данный момент у него в голове было всего несколько мыслей, и главная — не опоздать к назначенному сроку. Остальные же крутились вокруг диагноза и методов лечения генерал-губернатора.

Совершенно неожиданно он из самого младшего в команде врачей, обслуживающих администрацию генерал-губернатора, превратился в самого главного и единственного. Доктор Свенсон, катаясь на катке, сломал себе ногу, а его первый помощник, доктор Ристо Кяхкёнен, сославшись на семейные дела, уехал куда-то на север княжества.

И теперь только он, доктор Хейно, должен вылечить и поставить на ноги правителя Финляндии. Для этого, он вёз с собой собственноручно приготовленные микстуры и порошки. В очередной раз постучав тростью по толстенной шубе извозчика призывая того увеличить скорость и перевёл свой взгляд на саквояж с лекарствами и инструментами, который он разместил на противоположном сиденье. И опять засомневался в правильности выбора лекарств.

Ханну Александр Хейно и сам знал, что его чрезмерная мнительность и постоянные сомнения зачастую оказывают ему медвежью услугу. Из-за этого он был до сих пор холост, а в Гельсингфорс, в медицинскую службу генерал-губернатора, попал только благодаря протекции дяди, депутата сейма. Но ничего с собой и со своими сомнениями поделать не мог.

Неожиданно что-то блестящее и явно тяжёлое ударило по драгоценному саквояжу, и неизвестный предмет отскочил от лекарского чемоданчика прямо в сторону доктора Хейно. И сам того не понимая как, он поймал руками этот предмет и с удивлением уставился на массивный бронзовый шар с миниатюрным гербом княжества. Всего лишь мгновение он пялился на льва с двумя мечами в лапах, а затем, ворох мыслей заметался у него в голове:

«Что? Что это такое? Покушение? Или предупреждение? Точно! Но от кого? Кто это сделал? Террористы? Активисты Циллиакуса? Социалисты? А может радикалы-младофинны?»

Доктор испугано и нервно бросил взгляды по сторонам, уже ничуть не сомневаясь, что это и был такой грубый намёк, что не стоит лечить Бобрикова, но ничего подозрительного не обнаружил. «Ведь недаром Ристо уехал, а может и Свенсон не сломал ногу, а просто прячется дома. А может, ему её и сломали, когда он не внял предупреждениям? И вот теперь он! Не-не-не, не надо ему ничего ломать. Он и так всё понял! К чёрту этого Бобрикова! В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов! Тьфу! Не в Саратов, а в родное Саариярви! Там его никто не достанет! А причину внезапного отъезда, он придумает», — мужчина посмотрел на бронзовый шар, который продолжал держать в руках и, бережно положив его в карман пальто, перехватил трость поудобнее и стал интенсивно тыкать её концом в спину извозчика.

— Разворачивай, разворачивай, едем назад…

* * *

На следующий день состоялась и встреча с учениками и ученицами второй городской гимназии. В одном здании, поделенном пополам, учились и девочки, и мальчики. А вот бальный зал, в котором проходила встреча, был у них совместный. Туда уже натаскали лавок и стульев, и зал оказался прям-таки забит учениками и преподавателями даже не смотря на пасхальные вакации. Правда, забит, но в то же время и разделён на две половины. Справа сидели мальчики, юноши и преподаватели мужского пола, а слева, девочки, девушки и их наставницы.

Пришло также несколько журналистов. Ээро Эркко представлял «Финскую правду», Иван Александрович Баженов — русскоязычную «Финляндскую газету» и Текла Хултин перешедшая недавно из «Ежедневной газеты» в газету «Патриот».

На саму встречу меня привела тётя Хелена, так как дед Кауко с самого утра умотал к Леопольду Мехелину, который уговорил деда войти в пай и совместно выкупить Грёнвикский стекольный завод для налаживания производства «бутербродного стекла», как мы обозвали триплекс в патенте.

Вчера, во время поездки на трамвайную фабрику, я познакомился с двумя новыми инженерами, которых Карл Стольберг, главный инженер этого предприятия, пригласил для работ по созданию электровоза. И если фамилию Мерчинг я в прошлой жизни ни разу не слышал, то о Генрихе Графтио читал довольно много.

К моему сожалению, дальше взаимных представлений разговор не завязался. Русские инженеры отнеслись ко мне с настороженностью и даже холодностью. А я-то, всего-навсего хотел выяснить как сделать электрический сигнал для своего автомобиля. Дошло даже до того, что я решил купить горн в музыкальной лавке и резиновую грушу в аптеке, для создания классического клаксона.

Слава великому Юмала, что этим же вечером, в одном из магазинов скобяных товаров, расположенных неподалёку от дома тети Хелены, я обнаружил полноценный электрический автомобильный сигнал. Назывался он странно — «ревун электрический Лутцкого». Несмотря на довольно высокую цену в двадцать пять марок, я приобрёл оба имеющихся в наличии ревуна. Один установлю на свой мобиль, а второй разберу, чтобы выяснить как они сейчас устроены.

К встрече в гимназии я особо не готовился. Прошли те времена, когда я волновался и переживал о предстоящем подобном мероприятии, составлял планы выступления и даже писал себе шпаргалки. Довольные частые выступления перед своими пионерами на открытиях и закрытиях соревнований закалили меня, как начинающего оратора. Расскажу гимназистам о своей новой книге «Бесконечная история», которая должна выйти на днях в издательстве Стокманнов, и отвечу на вопросы. Только надо всё правильно организовать.

Нас с тётей встретил на входе один из преподавателей и проводил к директору гимназии. Который, проведя со мной дополнительный инструктаж о том, что время встречи ограниченно двумя часами и о недопущении разговоров на политические темы, сопроводил меня на сцену зала. Где и представил собравшимся, которые встретили меня неорганизованными приветствиями.

— Здравствуйте, дамы, — я поклонился женской части зала. — День добрый, господа. Спасибо, что пригласили к себе. — И видя как вверх устремились десятки рук, видимо с желание задать свой вопрос, я решил опередить события. — Дамы, господа, давайте я сейчас расскажу вам о своей новой книге, которая вот-вот должна появиться в продаже в сети магазинов Стокманн и сыновья, а вы в это время напишете мне свои записки-вопросы. Так мне будет легче понять вопрос, чем выслушивать его из зала. Только, большая просьба, подписывайте от кого вопрос. Фамилия, имя и класс.

Возникла небольшая заминка пока младшеклассников гоняли за писчими принадлежностями и бумагой. Дождавшись, когда вернутся посланники, я начал рассказ о своей книге.

— Действие в моей книге происходит в вымышленном, но вполне возможном для нас мире в будущем. С развитием научно-технического прогресса может случиться так, что надобность в печатных изданиях просто пропадёт. Как это возможно — спросите вы. А всё очень просто. Вы все, надеюсь, слышали об изобретении американцем Томасом Эдисоном устройства для записи голоса под названием фонограф. А дисковые фонографы позволяют слушать подобные записи на простых бытовых граммофонах. Там же, в Америке, изобретатель Оберлин Смит придумал телеграфон. Устройство записи голоса на магнитную проволоку. И это только начало. Как я думаю, вскоре появятся более компактные средства записи и прослушивания. Достаточно записать книгу на пластинку — и можно её слушать, не читая. А с развитием синематографа — ещё и смотреть фильмы по сюжетам книг. И постепенно многие написанные рассказы, повести и романы, как минимум, перестанут печатать.

Я ещё минут двадцать пересказывал сюжет своей книги, впрочем, не раскрывая финала, чтобы не отбить охоту к покупке. А после приступил к ответам на собранные в зале и переданные мне на сцену записки. В основном, они касались сюжета новой и старых книг. Было несколько вопросов по пионерской организации, ведь я, для того чтобы поддержать инициатора этой встречи, командира Гельсингфорского отряда Олави Киннуена, пришёл в пионерской форме, с галстуком и многочисленными нашивками.

Самыми серьёзными вопросами, были три последних.

— Как вы относитесь к борьбе финских женщин за право голосовать на выборах? Ученица восьмого класса, Хелми Аувинен, — прочитал я записку и покосился на директора гимназии, но тот никаких знаков не подал, и я счёл его пассивность за разрешение дать ответ. — Уважаемая нэити Аувинен, я никак не отношусь к этой борьбе, ведь я не женщина.

Что вызвало смешки и даже аплодисменты со стороны мужской части зала и возмущённые выкрики, с женской половины. Подняв руку в жесте, что я ещё не закончил, и дождавшись пока зал утихнет, я продолжил:

— Мне не очень понятно, зачем бороться за то, на что право женщинам уже предоставлено. В 1863 году сельским женщинам-налогоплательщикам было дано право голосовать на всех местных выборах. А в 1872 году точно такое же право было дано и городским женщинам. Ну, а после того, как в 1889 году был введён «избирательный налог» в три пенни с каждого совершеннолетнего подданного княжества на содержание местных избираемых органов власти, я просто не понимаю почему женщины не пользуются своим правом.

Хорошо, что вовремя заметил легкие, неодобрительные покачивания головой директора гимназии и перешёл к оставшимся двум запискам.

— Синематограф — это же развлечение, как вы думаете, можно ли его использовать для серьёзных целей? Ученик седьмого класса Ристи Хейкки Рюти, — опаньки, а эту фамилию и имя я знаю. По-моему, это финский президент, воевавший с СССР в моём мире. — Херра Рюти, синематограф можно использовать для учебных целей. Например, снять несколько фильмов про губернские города княжества и показывать на уроках истории или географии. Ведь многие из вас видят города только на карте или на статичных и старых фотографиях. А учебные фильмы могут дать больше знаний.

Очень надеюсь, что этот парнишка заинтересуется киносъёмкой и не полезет в политику.

— Итак, последний вопрос, — я развернул неровно оторванный кусочек бумаги и прочёл. — Можно ли из придуманного вами самолёта-планера построить большой аппарат для переноски людей, ученик шестого класса Вильхо Вяйсяля. Конечно, можно. И даже уже построен германским воздухоплавателем Отто Лилиенталем. Правда, он строил свои планеры, беря за основу оперение птиц, из-за чего и погиб. Планеры и полёты на них — это довольно распространенное увлечение.

И я, на стоявшей на сцене большой учебной доске, накидал рисунки современного дельтаплана и пилота. На чём наша встреча и завершилась.

Глава 12

13 мая 1904 года 7 часов 30 мин пополуночи

Японский наблюдательный пункт «Высота 570» в шести километрах на юго-восток от города Цзинь-Чжоу, Квантунская область. Командующий 2-й японской армией генерал Ясуката Оку, начальник штаба 2-й японской армией генерал-майор Осако Наомичи, начальник разведки армии полковник Ниши Канжиро.

— Полковник, так кто такие эти финны, что занимают позиции перед нами, — барон Оку, задав вопрос начальнику своей разведки, в очередной раз прильнул к биноклю.

— Ваше высокопревосходительство, допрошенные мной пленные русские нижние чины твердят одно и тоже. Что позиции под Цзинь-Чжоу занимают некие «чухонцы». Варвары, что живут на севере Русской империи. Мол они полностью дикие, ездят на оленях и спят в обнимку с белыми медведями. Офицеры рассказывают о неких финляндцах и тоже утверждают, что они инородцы.

— Ха! У северных варваров есть свои северные варвары. Забавно! И всё-таки, есть какая-то конкретика?

— Скорее всего, это части иррегулярной пехоты наподобие башкир или калмыков.

— А это кто такие?

— Иррегулярная кавалерия русских. Ездит на верблюдах, вооружена пиками и луками.

— А эти? Самые северные варвары чем вооружены?

— По моим данным, в основном винтовками системы Бердана.

— Ну, конечно! Кто будет вооружать современными магазинными винтовками иррегуляров, — вставил в разговор и свои пять сен генерал-майор Осако Наомичи. — Вооружили старыми однозарядными винтовками. Теперь точно сомнений нет, что это иррегулярная пехота.

— Вот только меня смущают отлично подготовленные позиции. Не слишком ли качественно выполненные работы для дикарей?

— Я подозреваю, что эти позиции занимала дивизия генерала Фока, которую мы разбили под Порт-Адамсом. А вместо них на позиции вывели иррегулярные части, — высказал своё предположение полковник Ниши Канжиро.

— Хм. Может быть. Всё равно нам надо взять Дальний, кем бы он ни оборонялся. Но, если основу его обороны составляет туземная пехота, то нам же лучше, — барон Оку взглянул на восходящее солнце и, видимо приняв какое-то решение, изрёк. — Тогда приказываю! Довести до сведения всех японских воинов нашей славной 2-й армии, что им противостоит слабовооруженное иррегулярное ополчение. И пусть славные сыны Аматерасу идут в бой с гордо поднятой головой и водрузят «Кёкудзицу-ки» (Флаг Восходящего Солнца) над позициями неприятеля. Тенно хенка банзай!

«Тенно хенка банзай! Тенно хенка банзай! Тенно хенка банзай!» Славя своего императора, подхватили стоящие рядом с командующим офицеры японской армии.

* * *

Всё предполье было усыпано трупами. Сотнями и тысячами. Где-то, где они попадали под перекрёстный пулемётный огонь — так целыми холмами тел в синих и зелёных мундирах. Японцы шли в атаку густыми цепями и даже колоннами. Как одержимые, ей богу. Все там и легли. Ну, почти все.

— Господин поручик! Я из штаба батальона с приказом от начальника штаба.

Аймо Кахмо оторвался от страшного созерцания поля мёртвых и, опустив бинокль, развернулся к источнику молодого и звонкого голоса.

— А, Иван Дмитриевич, — узнал он молодого вольноопределяющегося, примкнувшего к их батальону сразу после начала войны. — Что там у вас?

— Приказ и накладные. Взять все патронные двуколки батальона и проследовать в штаб бригады для восполнения припасов, — молодой человек вручил поручику конверт с документами и, развернувшись, собрался уйти.

— Стой, раз-два, — громко и чётко скомандовал Аймо в спину посыльного. — Иван Дмитриевич, а моя роспись в получении документов? Опять забыли? — выговорил он бывшему студенту, пока тот красный, как свежесваренный рак, ждал, когда поручик напишет расписку о получении документов на вложенном в конверт специальном бланке.

Отправив неопытного порученца обратно в штаб, офицер вытащил из нагрудного кармана жестяной свисток и коротко три раза свистнул, попутно подумав, что новым шнурком к свистку он так и не обзавелся. Старый шнурок он использовал месяцем ранее для закрепления временного лубка на сломанной ноге русского казака. Вот же, всего месяц прошёл с момента высадки японцев под Бицзыво, а такое ощущение, что он воюет уже не меньше года.

— Вызывали, господин лейтенант? — рядом с Аймо появился старший унтер-офицер Рейно Лахти.

Выглядел он так, как будто не было этого пятичасового боя, не было артиллерийского обстрела со смертоносной шрапнелью и фугасами. Чистая и аккуратная форма. И даже сапоги начищены. А ведь, он сам видел, как этот мужик носился по их окопу, подбадривая стрелков и отдавая распоряжения о подносе боеприпасов. И даже вместе со своим подчинённым относил раненых в блиндаж. Вон, у него на офицерском кителе темные пятна крови раненных, а его унтер выглядит как будто на парад собрался. И когда он всё успевает?

— Мне передали приказ о необходимости получения боеприпасов на батальон. Вот документы. Сходи к обозникам. Проверь транспорт, собери возчиков и выдели взвод для сопровождения. Я отправлюсь лично. А ты здесь пока порядок наведи и составь письменный отчёт о раненых и убитых и о расходе боеприпасов. Теперь ты мой заместитель, — вывалил поручик распоряжения даже слегка растерявшемуся унтеру.

— Так точно. Будет исполнено. А как же Густав? Ой, извините, младший лейтенант Окелссон?

— Убило Густава. Уже в самом конце боя. Высунулся на свою беду из окопа, ну и… Пойдём, он возле третьего поворота лежит. Отнесёте тело к остальным убитым. Всё что есть по карманам проверь, сними и упакуй с остальными его вещами и ко мне в блиндаж принеси. Понял?

— Так точно. Ой, «святые Мумми-Тролли», — унтер-офицер при виде безголового тела младшего лейтенанта Окелссона перекрестился и поднял руки к пикельхельму, явно собираясь его снять, но тут же опомнился.

Случай с капралом Корхоненом все ещё помнили. В самом начале сражения капрал попал под несколько шрапнельных пуль. Две пули попали ему в ранец, а ещё одна застряла в каске, лишь совсем чуть-чуть расцарапав ему голову. Так он и носился со своим пикельхельмом в руках и всем показывал как он везучий. Пока не попал под очередной обстрел, где ему и проломило осколком его незащищённую и глупую башку.

А выражение «святые Мумми-Тролли» прижилось в его роте как-то само собой и благодаря книгам, которые прислал в своей последней посылке Матти Хухта. Тогда, помнится, пришёл большой ящик книг с Родины от этого мальчишки. Который в своем письме написал, что солдат не всегда заставишь чем-то заниматься, вот и пускай читают. Кроме своих сказок, он прислал ещё и книги других авторов.

Начальник штаба батальона, полковник Александр Туринг, который теперь тоже читал письма от Матти, полностью согласился с этим утверждением — про читать. И дал не только разрешение на открытие библиотеки, но даже выкупил несколько десятков книг на русском в Дальнем и передал в её фонд.

Из-за этой связи с Хухтой, Аймо Кахмо и получил под командование геройскую роту стрелков с «Ику-Турсо». В штабе бригады недолго мучились с выбором места, куда можно пристроить, с одной стороны героев, а с другой штрафников-контрабандистов. Как только Рейно Лахти заикнулся об маскировочной накидке, придуманной Матти Хухта, то их сразу и отправили в Санкт-Михельский батальон, под командование Аймо Кахмо. Как говорится, подобное к подобному.

Единственным офицером при той роте, до назначения Аймо, был подпоручик Густав Окелссон, который и вызвался стать библиотекарем. Под библиотеку он получил один из резервных блиндажей, куда и переехал для жительства. Спрос на книги в батальоне был столь велик, что даже установилась очередь. А покойному Густаву пришлось создать учётные карточки читателей, чтобы контролировать солдат и не давать им повода пустить листок другой на самокрутку или туалетную бумагу.

Вместе с книгами неугомонный мальчишка прислал и сухой краситель для тканей с инструкцией как из него сделать средство для обработки ран. Поручик сам отнесся к этой идее с прохладцей. Ведь для того чтобы лекарство придумать, нужно образование. Это не сказки писать. Но его унтер, Рейно Лахти, посчитал по-другому.

— Малыш Хухта плохого не придумает, — вынес он вердикт, прочитав записку о изготовлении и применении этой «зелени».

И надо сказать, что смазанные унтером порезы и раны у стрелков заживали на удивление быстро и без нагноения. Во время их похода по предотвращению высадки японцев этой «зеленью» попользовали и Аймо. Да и сейчас, сквозь бинты на его перевязанной левой ладони проступали зелёные пятна этого чудо-лекарства.

Видя обработанные чем-то зелёным раны стрелков, этим средством заинтересовался и батальонный доктор Пол Ярвинен, который попал в Китайскую бригаду добровольцем. Он даже раздобыл для исследований микроскоп в Порт-Артуре. А позже, видимо придя к каким-то выводам, скупил в Дальнем и Артуре весь доступный краситель, из которого и наладил выпуск лекарства.

Пока поручик предавался размышлением, его унтер-офицер собрал в колонну патронные упряжки. Которые сцепили попарно чтобы погрузить носилки с наиболее тяжело ранеными стрелками для доставки их в штабной лазарет. Откуда их скорее всего отправят в госпиталь Дальнего.

По пути со своих позиций, они встретили русских солдат первого полка четвертой дивизии Фока, которые гнали небольшую колонну пленных японских моряков с выбросившейся на берег залива Цзиньчжоу канонерской лодки. Не зря артиллеристы пристреляли этот залив. Из трёх японских канонерок восвояси ушла только одна.

Первая подорвалась на старой английской якорной мине, которые были найдены на одном из складов в Дальнем и установлены по настоянию командира бригады. Судя по всему, ещё запасы китайской армии, оставленные после окончания японско-китайской войны. Вторую канонерку подожгли финские артиллеристы, и она выбросилась на берег, где японский экипаж и переловили посланные для этого русские.

Со стороны бухты Да-лянь-вань финскую линию обороны прикрывали два судна. Броненосная плавучая батарея «Первенец» и бывший японский миноносец «Оборо», который взяли на абордаж в том числе и его стрелки. Русское командование передало этот миноносец финской бригаде, где его укомплектовали экипажем и переименовали в «Або».

— Много раненых в батальоне? — поинтересовался поручик у фельдшера по фамилии Нурми, который сопровождал тяжелораненых.

— Прилично, господин лейтенант, — хоть в войсках и ввели звания как в императорской армии, но многие стрелки по привычке обращались к офицерам по старым, финским званиям. — Больше двух сотен. Хорошо, что тяжёлых не много. А пулемётчик из первой роты с ума сошёл. Бегал по окопам и просил воды для охлаждения, а получив, выливал себе за шиворот. За пулемёт себя стал считать.

— И что с ним?

— Да, ваш унтер его насильно китайским самогоном напоил. Спит бедолага сейчас. Рейно Лахти сказал, что проспится — и будет считать всё пьяным бредом. Мол, его будет больше беспокоить похмелье, чем пулемёты.

— А что доктор на это сказал? — заинтересовался поручик.

— Полностью одобрил. Сказал, пусть лучше спит, а там видно будет.

Дальше путь проходил в молчании, что позволило Аймо Кахмо погрузиться в воспоминания.

Первые месяцы начавшейся войны для финляндской особой Китайской бригады прошли без особых изменений. Все новости ограничивались действиями на море и на корейской границе. Доставленное «Ику-Турсо» оборудование, в виде электростанций и телефонных станций, установили, и в штабах батальонов появились телефоны, а в жилых блиндажах — электрическое освещение.

Война же на море шла с переменным успехом. Русские потеряли два крейсера и один броненосец, на котором погиб их новый командующий флотом. А затем, когда рота Аймо Кахмо уже была отправлена к Бицзыво, японцы потеряли два броненосца и крейсер.

Приказ о выдвижении для предотвращения высадки японцев на побережье Квантунской области от дальневосточного Наместника командование бригады проигнорировать не смогло и отправило на помощь русским сводный батальон. В который включили и роту Санкт-Михельского батальона под командованием Аймо Кахмо.

Правда, обещанных многочисленных русских войск по прибытию к месту высадки финны так и не обнаружили. На месте был всего лишь один пехотный батальон охраны железной дороги и казачья сотня. Тем не менее, объединившись, они атаковали высаживающихся японцев и смогли им нанести поражение несмотря на артиллерийский огонь с моря и численное превосходство десанта.

Как всегда, помог случай. Не известно по какой причине, но японцы предпочли проводить высадку по илистому и мелкому морю севернее Бицзыво, а не на песчаные пляжи южнее города. Сильно уставшие, мокрые и замерзшие японские солдаты вместо того чтобы укрепить зону высадки жгли громадные костры в попытке обсушиться и согреться. Это и дало возможность двум союзным батальонам подобраться практически вплотную к десанту.

Вплотную настолько, что при атаке сопротивление оказали лишь немногие, в основном — офицеры, остальные предпочли сдаться. Канонерские лодки, которые прикрывали высадку десанта, попытались открыть огонь, но ни один снаряд, выпущенный с расстояния в восемь километров, по зоне высадки так и не попал. Зато досталось мелким судам, которые и осуществляли переброску пехоты и снаряжения.

Всего в плен к объединенным русско-финским войскам попало почти пять тысяч японцев. Которых, разбив на несколько колонн, отправили под охранной в Порт-Адамс. А затем на море разыгрался шторм, и японские суда отошли от берега. Но не оставили попыток произвести высадку десанта повторно.

Через пару дней у них это получилось южнее Бицзыво. На этот раз русские патрули проморгали высадку. И после непродолжительного боя за город объединенным силам пришлось оставить его и отступить к железной дороге. Где и планировалось закрепиться.

Но этим планам не суждено было сбыться. В Порт-Адамсе уже высаживались из подходивших эшелонов части «4-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии» под командованием генерал-майора Фока. И финский сводный батальон за ненадобностью был отправлен в Дальний.

Тем не менее, война вместе с японцами очень скоро пришла и к финской линии обороны. Переоценив свои силы, генерал Фок попал в японскую засаду и был разгромлен. Остатки дивизии отступили очень неорганизованно — в виду того, что генерал Фок и его начальник штаба подполковник Дмитриевский погибли от прямого попадания снаряда в штабную палатку.

Остатки трёх наиболее пострадавших полков, проследовав через Порт-Адамс, отступили на север, в сторону городка Тай-Пинь. А наиболее боеспособный 1-й полк 4-й дивизии отступил в сторону Порт-Артура вдоль железной дороги. И, по инициативе командира полка, уничтожал стрелки, железнодорожные мосты и снимал телеграфные станции, пока не упёрся в финскую линию обороны.

— Слава Богу дошли и никто не умер, — громкий голос фельдшера вырвал поручика из воспоминаний.

— Ну, раз дорогу пережили, то и дальше будут жить. Ребята, снимаем носилки осторожно и несём куда скажет господин фельдшер, — отдал распоряжение Аймо Кахмо, рассматривая полевой бригадный госпиталь.

Отовсюду доносились стоны, крики и плач. И когда стрелки его роты покончили с переноской раненых, он поспешил покинуть это царство горя и боли.

Наконец, добравшись до бригадного цейхгауза, выяснил, что на получение боеприпасов была преизрядная очередь. И прикинув скорость продвижения этой очереди, поручик решил заскочить в штаб бригады к своему однокашнику с кадетского корпуса, чтобы разжиться свежими новостями.

Но отойти далеко не успел, когда ему навстречу попался тот самый искомый им друг.

— Победа! Победа! — увидев Аймо, капитан Тойвонен схватил того в объятия и закружил.

— Макс, что случилась? Какая победа? — засыпал он друга вопросами когда смог вырваться из его объятий.

Оказалось, что пока они держали оборону, Вильманстрандский драгунский полк провел атаку с правого фланга и, прорвав японскую оборону, вышел прямо к вражескому штабу 2-й японской армии.

— Захватили в плен пять японских генералов, кучу офицеров и, самое главное, их командующего, барона Оку. Сейчас в прорыв ввели 3-й гвардейский батальон. И ведут переговоры с русскими, чтобы те разрешили использовать 1-й полк 4-й дивизии. Ладно! Был рад тебя видеть! Но я побежал, извини, служба.

— Эх, — вслух вздохнул Аймо Кахмо и добавил, обращаясь к голубым без единого облачка небесам. — Вот там дело настоящее. Обходы. Прорывы. Пленные генералы. Не то что у нас…

* * *

— Ну и что натворил мой внук в этот раз? — спросил Кауко Хухта у Ээро Эркко сразу как присел на стул за столиком ресторана «Часовня» (Kappeli).

— Матти? Ничего не натворил. С чего вы взяли, что мы с Пером, — журналист кивнул на не менее удивлённого Свинхувуда. — Что мы пригласили вас из-за нашего мелкого диктатора?

— В прошлый раз, когда ты, Ээро, затащил меня сюда, то стращал меня незаконной политической деятельностью Матти. Вот я и подумал. Но если это не так, то всё равно интересно, что вам двоим от меня понадобилось?

Но ответить Ээро Эркко смог не сразу. Как раз подошёл официант, и они несколько минут потратили на выбор блюд и заказы.

— Не поверите, херра Хухта, но мы вас позвали как владельца заводов и фабрик. Как я слышал, у вас была забастовка, которая закончилась довольно быстро. И моему товарищу, Перу Свинхувуду, который сейчас возглавляет партию профсоюзов, было бы очень интересно узнать причины и последствия, — озвучил цель встречи Ээро Эркко после того как они все трое утолили первый голод.

— Пфф. А чего же ты, мил человек, сам не подойдёшь, не спросишь? Всё-таки к нам на хутор два раза в год приезжаешь? — проворчал Кауко Хухта, обращаясь к Свинхувуду. — Ладно, расскажу. Там и рассказывать нечего. У нас на кирпичном заводе две смены по десять часов. А какой-то пришлый из города, подбил наших рабочих, и они, дождавшись остановки печи, стали требовать восьмичасовой рабочий день.

— Ха! Сейчас на большинстве предприятий в княжестве рабочий день в тринадцать часов. И только у некоторых по двенадцать и одиннадцать, — удивился Свинхувуд. — Ваши рабочие вообще берега потеряли если стали требовать восьмичасовую смену. А кстати, почему у вас десять часов? Или это только на кирпичном заводе?

— Ну, поначалу было только на кирпичном, а сейчас — на всех наших предприятиях. В этом Матти виноват. У нас в губернии проблемы с свободными работниками. Населения мало. Вот он и предложил привлечь коротким днём и служебным жильём. А мы и согласились. Умеет он из нас верёвки вить, бесёнок.

— А служебное жилье — это казармы?

— Нет, мил человек. Дома на две семьи. По две комнаты и кухня на семью. Квартиры, как Матти это называет. Пока люди работают у нас — живут. А погорельцев и отселенцев от старших семей у нас всегда хватало, вот народ и потянулся. Да и смена рабочая у нас всё-таки не десять часов, а на все одиннадцать с половиной тянет.

— Это как? Вы же говорили — десять? — снова удивился профсоюзный лидер, который уже вовсю что-то чиркал в своём блокноте.

— Так десять — это только работа. Плюс пересменка. И час на обед. Это тоже внук придумал, чтобы привлечь работников. Рыбы у нас много, так что мы не разоримся если покормим рыбным супом своих рабочих. А хлеб они свой приносят.

— Вы бесплатно кормите рабочих?

— Ну да. Я понимаю, что другие хозяева так не поступают. Но мы за несколько лет как-то уже привыкли кормить работников.

— Хорошая идея, запишу и её. А вот вы говорили про пересменки. Что это такое на кирпичном заводе? Станок свой убирать вроде не надо. Чем работники занимаются полчаса?

— Ну, так, переодеваются, душ принимают.

— Эээ. Херра Хухта, а во что они переодеваются и что такое душ?

— Ну ты и отсталый, Пер, — воскликнул молчавший всё это время Ээро Эркко. — Это такая лейка над головой, из которой течёт вода чтобы удобней было мыться. В бане Каурила что в Мейлахти тоже уже такое есть.

— Вот такой я отсталый, Ээро. Вот только между баней с девочками и кирпичным заводом разница всё-таки есть. Вот я и хочу выяснить, откуда у херра Хухты столичные новинки появились.

— Может это для вас новинки. А у нас на заводе душ уже лет пять как существует. Его наш управляющий сделал, правда, по подсказке Матти. Но, тем не менее. Воды горячей у нас много. Печь то — ого-го. Вот рабочие и моются. Дрова для бани тоже денег стоят, а тут бесплатно можно вымыться. Сначала, правда, нос воротили, но потом распробовали. А переодеваются они в свою домашнюю одежду, а рабочую оставляют в своем шкафчике.

— А одежда рабочая их — или вы и её выдаете им? — решил уточнить Ээро Эркко.

— Выдаём. Куртку, штаны и ботинки.

— Прям не кирпичный завод, а царство небесное какое-то. И кормят, и моют, и ещё и одевают, и обувают. И с чего же они тогда у вас бастовать-то стали?

— Так то мне неведомо. Говорю же, завёлся у нас какой-то баламут городской, вот он и подбил наших мужиков.

— И как вы выкрутились из этой ситуации? Только не говорите, что согласились, и теперь у вас первый в Финляндии завод с восьмичасовым рабочим днём! — в сердцах и довольно таки громко воскликнул Пер Свинхувуд, настолько громко, что на их столик обернулось сразу несколько людей в ресторане.

— Ха! Мы согласились, а они отказались, — усмехнулся старик и, глотнув пива, добавил. — Всё как и рассчитал Матти.

— Что же он такого рассчитал, что рабочие отказались от восьми часов работы в пользу десяти или даже одиннадцати.

— У нас на заводе процесс-то безостановочный. В каждую смену выгружают и загружают одну камору. В ней, в среднем, тридцать тысяч кирпичей, не считая плитки, черепицы и посуды. Времени это занимает много. До этой забастовки рабочим у печи платили сдельно, по выходу изделий, а подсобным — по количеству слепленных кирпичей и добытой глины. И если для подсобных рабочих можно было спокойно перейти на три восьмичасовые смены, то для работников печи это не получалось, выгрузок-то всего две. Я долго с сыновьями ломал голову, как выйти из этого положения, но до приезда внука мы так ничего и не придумали.

И Кауко Хухта вновь приналёг на пиво, а затем стал не спеша нарезать кровяную колбаску.

— Херра Хухта, ну не тяните, интересно же что такого придумал наш диктатор, что рабочие отказались от своих первоначальных планов.? — первым не выдержал Ээро Эркко.

— Кхм. Он предложил согласиться с их требованиями, но перейти на повременную оплату. Платить за час работы.

— И как это помогло? — не понял Пер Свинхувуд.

— Раньше-то, они работали десять часов, а теперь должны будут работать восемь. То есть теряют в оплате за целые два часа. Кроме этого, после введения трех восьмичасовых смен не оставалось времени на обед и на помывку. А если от восьми часов отобрать час на обед, то они получат ещё меньше. Вот мы и сделали как сказал Матти, а на следующий день рабочие пришли и упали к нам в ноги, упрашивая чтобы мы вернули всё как было.

— Ха-ха-ха! — в голос расхохотался Ээро Эркко, чем заслужил внимание почти всех посетителей ресторана. — Страшным человеком растёт ваш внук. Такими темпами он скоро из своего игрушечного, пионерского диктаторства вырастет и подомнёт под себя всю Суоми.

— И выпороть его не могу, — пожаловался на внука старик. — Обещал, что если такое произойдёт, то бросит всё и удерёт в Австралию.

— Спасибо, херра Хухта. Вроде всё записал.

— Эээ, мил человек, а зачем ты записывал-то?

— Так у нас запланированы забастовки по улучшению условий труда рабочих, вот и узнаю — где, что и как. Но вы не волнуйтесь, вас они точно не коснутся. У вас условия, наверное, самые лучшие по всей Финляндии.

Глава 13

— Ялмар, поздравляю тебя с окончанием пятого класса! Вот, это тебе, — с этими словами я протянул ему коричневые ботинки.

Мальчишка недоуменно на меня уставился, а затем, повертев в руках эту пару обуви, аккуратно водрузил её на стол и, обняв меня, с чувством, громко зашептал мне прямо в ухо.

— Спасибо, Матти! Большое спасибо! Ты — настоящий друг! Если бы ты знал… Я же у парней начальник, а мне надеть нечего кроме обрезанных валенок. Отец постоянно твердит — нет денег, нет денег. А босиком — какой же я начальник? Спасибо…

Мне пришлось провести целое расследование, чтобы выяснить почему мой мастер-пионер сидит целыми днями в нашем штабе и почти прекратил появляться на тренировках. Проинформировала меня о его странном поведении Элли Каура. Эта девчонка смогла сагитировать и подготовить к вступлению ещё пятерых представительниц слабого пола. И теперь возглавляла в нашем отряде медицинское звено, которое пришлось создать, исключительно для девочек.

— Мой диктатор, что-то с Ялмаром не так. Он после школы постоянно сидит в «доме пионеров» и очень редко его покидает, — «доложила» она мне, когда я появился в селе в один из майских выходных.

Пришлось, под клятву о строгой тайне, привлекать её и ещё несколько парней из нашей бывшей детской банды к расследованию. И как только я собрал все добытые факты воедино, понял, что лично виноват в произошедшем.

В дверь к семье Стрёмбергов постучали финансовые проблемы. Фридольф Стрёмберг и так зарабатывал своей редактурой газет Улеаборга не слишком много, из-за чего их семья и переехала в своё время из Мухлоса к нам в Яали, пытаясь сэкономить на ежедневных поездках в губернскую столицу.

После моего выступления во второй гимназии Гельсингфорса мои ответы были напечатаны сразу в нескольких финских газетах, а затем некоторые из них ещё и перепечатаны в других изданиях. Так вот, мой ответ на вопрос Ристи Хейкки Рюти о будущем кинематографа сподвиг моего классного наставника Теодора Оскара Фростеруса на создание своей кинокомпании.

Он неожиданно уволился из лицея, продал свою типографию, закрыл газету «Louhi» и уехал в столицу княжества. Нашим новым наставником стал учитель финского и шведского языков Конрад Фредрик Кивекас. Который долгие годы издавал собственную газету в противовес своему ученику и оппоненту Теодору Фростерусу. Они частенько на страницах своих изданий пикировали по тому или иному поводу, что порой только веселило жителей Улеаборга. А после отъезда Фростеруса и Кивекас закрыл свою газету.

Вот так отец Ялмара остался без большей части заработка. И всё бы ничего, многие семьи в нашей губернии живут и с более низким бюджетом, чем в семье Стрёмбергов. Но дети в возрасте Ялмара очень быстро растут и вырастают из своей одежды и обуви. И если с одеждой у моего помощника было всё в порядке, то с обувью был полный швах. За зиму его лапы выросли и перестали влезать в ботинки. Влезали только в обрезанные валенки.

Оставался только один вариант — ходить босиком, как это делала основная масса всех детей и многих взрослых. А он в этом усмотрел умаление своего достоинства. Он же начальник и — босиком? Что о нём ребята подумают? По себе знаю, какие жирные тараканы могут водиться в голове тринадцатилетнего подростка. Пришлось потратить пять марок и связаться с Ээро Эркко, чтобы спасти ситуацию.

— Смотри, здесь на подошве стальные набойки, — подсказал я счастливому пацану, когда ботинки вновь оказались в его руках. — Да подожди ты, — остановил я его, когда он попытался натянуть их на босую ногу. — Я же брал на вырост, они немного великоваты, вот тебе пара плотных портянок.

Мальчишка быстро намотал ткань на ступни и, вбив их в новенькие ботинки, завозился с шнурками. А когда выпрямился, то я увидел в его глазах слёзы.

— Спасибо, мой диктатор! Я этого никогда не забуду! — и явно вознамерился разрыдаться, так как слёзы покатились ещё сильнее.

— Равняйсь! Смирно! — гаркнул я во всю мощь своих легких, так как мне надоело его успокаивать. — Мастер-пионер Стрёмберг! Вам надлежит доставить этот пакет Фридольфу Стрёмбергу! — протянул я Ялмару конверт из плотной серой бумаги. — Кругом! Бегом марш!

Но мой помощник хоть и выполнил команду, и развернулся ко мне спиной, но никуда не побежал.

— Что там, Матти? — каким-то треснувшим голосом спросил он. — Про ботинки?

— Дурак ты, Ялмар, если так думаешь. Письмо-приглашение твоему отцу от Ээро Эркко. Нам давно нужна своя газета. А лучшего главного редактора для «Пионерской правды» чем твой отец, я не знаю. Предложение хорошей работы там для твоего отца. И это, — я неожиданно вспомнил про неосторожно брошенные моим кузеном Миккой слова, что он больше не хочет быть пионером. — Забери у Микки Йокинена галстук и вычеркни из списков, он пожелал покинуть наш отряд.

* * *

Моё выступление в той гимназии привело к череде громких и скандальных событий. Статья Теклы Хултин в газете «Патриот» с названием «Верните наши деньги или права» всколыхнули всё женское финское общество. Кто же знал, что у них уже есть права, за которые они столько лет боролись. Через три дня после той статьи состоялось грандиозное женское шествие к сенату, с передачей прошения о законодательном подтверждении прав на участие в выборах.

Сенат отбоярился, заявив, что решения о выборах в местные органы власти принимает сословный сейм. Второе шествие не состоялось, но организационный комитет «финского женского клуба» передал представителям сейма ту же петицию. И бедные депутаты, на которых наверное надавила женская часть их семей, почти единогласно приняли поправку «об участии женщин в местных выборах». Впрочем, никак не прореагировав на требование «финского женского клуба» не только избирать, но и иметь право избираться.

Все эти действия сопровождались многочисленными статьями в газетах и журналах. Что подогревало интерес общества к данному вопросу. Досталось славы и мне, как случайно спровоцировавшему этот процесс. Опять пошли письма и поднялись продажи моих книг.

Не успела утихнуть шумиха вокруг избирательных прав женщин, как «Санкт-Михельские известия» опубликовали письмо одного из финских стрелков с фронта. Где, в частности, было про то, что у них в батальоне действует библиотека, книги для которой прислал Матти Хухта. Статью перепечатали столичные издания, и княжество в очередной раз накрыла волна пожертвований для организации армейских библиотек во всех батальонах «Особой китайской бригады».

Сенат создал специальную книжную комиссию под руководством знаменитого финского писателя Йоханнеса Бруфельдта, куда и стекались все пожертвования. Книг было закуплено и пожертвовано очень много, но отправить их на фронт помешала высадка японской армии на Ляудунский полуостров и блокада Квантунской области. Часть книг всё-таки отправили в войска, но в учебные роты, расквартированные в самом княжестве.

Сообщение о победе нашей бригады над целой японской армией и пленении её командующего подняло очередную патриотическую волну. Но более всего этой победе радовались в России. Так как это была первая громкая победа армии после проигранных сражений на реке Ялу и при Порт-Адамсе.

Подробности того сражения шли до Финляндии довольно долго. Только в самом конце мая неизвестные добровольцы смогли добраться до города Порт-Эдвард, как в этом мире называли китайский Вэйхайвэй, и отправить более подробное описание. Которое моментально перепечатали все издания не только княжества, но и империи.

* * *

В нашем лицее висела подробная карта театра боевых действий. И надо сказать, она не особо радовала. Квантунская область оказалась полностью блокирована, а русские войска отступили и окапывались вдоль железной дороги на линии от Инкоу до Мукдена. На место разгромленной второй армии генерала Оку японцы перебросили третью армию генерала Ноги.

И именно эта карта меня постоянно сбивала на мысли о правильном и неправильном ходе истории. Но вскорости начались переводные испытания во второй седьмой класс и я полностью выбросил идущую войну из головы. Благо, что я решил не помогать своему кузену Микке. И всё из-за того, что он отказался помогать отвечать на приходящие мне письма. Мы даже поссорились.

— Я не могу готовиться к испытаниям и читать то, что тебе пишут, — заявил мне Микка, когда я попросил его дать ответ на некоторые послания, касающиеся пионерской организации.

— А ты не забыл, что ты тоже пионер и мой помощник? — попытался я его укорить.

— Да не хочу я быть пионером! Достало! И помогать я тебе не хочу! Ты постоянно меня заставляешь что-то делать! Микка, принеси то! Микка, сделай это! С тобой скучно! Ты постоянно возишься, то со своим мобилем, то что-то печатаешь на машинке! Когда мы с тобой последний раз гуляли, а? И ворчишь постоянно, как наш дед!

— В прошлое воскресенье на рыбалку ходили. Уже забыл? Да я с тобой вожусь и с твоими уроками, наверное, больше времени, чем провожу в мастерской.

— А не надо со мной возиться! Я сам всё могу! Я не маленький!

— Тогда, пошёл вон из моей мастерской! — потерял я терпение и указал этому лопоухому чуду рукой на дверь. — И не смей сюда заходить!

Мелкий как-то растеряно глянул на меня и, развернувшись, молча покинул помещение.

«И что это на него нашло?» — думал я, пока мои руки механически, без моего участия, накручивали медную проволоку на деревянную катушку. «Может, я, и правда, перегнул палку с опекой? И что мне теперь делать? Хотя, а что я могу сделать? Прощать его выходку с отказом в помощи я не стану. Просто буду игнорировать его. Хотел свободы? Пусть получит.»

— Это, конечно, ваше дело, мастер Хухта, но я бы рассказал о выходке этого нахала взрослым. Чтобы его выпороли. Это же надо — отказать в помощи более старшему и успешному? — неожиданно подал голос наш мастеровой Рейма Кауди, который во время нашей ссоры обшивал кожей сидушки для второго мобиля.

— Эх. Дядя Реймо. Нет, не расскажу. Он же всё равно мой брат. А вот вы можете деду рассказать, если вам так хочется.

— Не-не-не. Это ваши семейные разборки. Вот ты с ним и разбирайся. Но, попомни, его наглость нельзя прощать. А то ты его всю жизнь будешь на своём горбу возить.

— Спасибо. Я разберусь, — пообещал я мужчине и продолжил собирать основу под простейший электромагнит.

Я всё-таки разобрал один «ревун электрический Лутцкого», купленный мной в Гельсингфорсе. И обнаружил всё то же, что и в простом электромеханическом автомобильном сигнале — электромагнит, который при подаче энергии заставлял вибрировать металлические пластины и издавать звук. Для усиления этого звука был приделан акустический рожок.

Вроде всё просто. Но электромагнит сейчас, в начале двадцатого века, и электромагнит начала двадцать первого века — это две огромные разницы. Сейчас нет не только никаких постоянных магнитов, но и просто намагниченный металл достать невозможно. Тот хтонический ужас, что представлял из себя электромагнит в купленном мной ревуне, я не взялся бы повторить ни за какие коврижки.

Слава великому ютубу и учителям труда в школах моего предыдущего мира, которые задают детям различные проекты на дом, я знал как можно сделать простейший электромагнит. Правда, тогда мы с детьми использовали картонную катушку из-под лески, медную проволоку и стальной болт. Сейчас же катушку пришлось клеить из шпона и вручную подбирать толщину проволоки, чтобы она создавала нужной силы электромагнитное поле при подаче напряжения в шесть целых и шесть десятых вольта.

Других аккумуляторов я просто не нашёл. Даже эти два свинцово-кислотных монстра были купленный мной за неприличные деньги. Причем, я уверен, что такая стоимость была вызвана тем, что аккумуляторы были в корпусах из вулканита, как здесь почему-то называют эбонит. А для получения простейшего электролита опять пришлось идти на поклон к деду, чтобы мне сделали на патронном заводе водный раствор серной кислоты.

Для двух автомобилей и этого пока было достаточно, если учесть, что электрическое освещение я тоже не смог сделать. Я написал письмо-просьбу Леопольду Мехелину о создании лампочек под напряжение в шесть вольт и постоянно ему напоминал о своей просьбе. Но воз, как говорится, и поныне там. Экспериментировать с керосиновым или газовым освещением я просто побоялся.

Сначала мне пришла в голову идея переделать магнето производства Боша в магдино. Но когда я начал прикидывать и вспоминать что для этого понадобится, то упёрся в отсутствие в продаже конденсаторов. Я что-то помнил, что первые конденсаторы уже были созданы, и они были слюдяные, но увы и ах, и купить негде, и сам собрать не могу.

Заряжать же аккумуляторы можно было только через преобразователь от домашней электрической сети. Мои попытки найти хоть одну компактную динамо-машину потерпели полную неудачу. Самые маленькие — паровозные, места занимали столько же как мой двигатель и весили примерно так же.

И здесь уже не спасали никакие ютубы и школьные проекты. Ведь что я со своими детьми использовал, чтобы создать электрогенератор? Простой советский электродвигатель от игрушечного танка. В принципе, я помнил видео, где какие-то индусы или пакистанцы делали вручную электродвигатели. Но для этих экспериментов нужно было время, а его у меня как раз и не было.

* * *

К моему удивлению, Микка экзамены сдал. Пусть и не так успешно как я, но тем не менее, это позволило ему задрать нос. И он теперь постоянно меня этим пытался подкалывать и постоянно отвлекал от работы. Я же терпел и просто молчал, общаясь с братом совсем по минимуму. Мне не хотелось с ним выяснять отношения, которые просто-напросто переросли бы в драку. Дед Кауко о моей ссоре с Миккой к тому времени знал, видимо дядька Реймо всё-таки ему всё рассказал. И он отправил этого мелкого на хутор сразу после окончания испытаний.

А я домой попал только через неделю, вместе с дедом на автомобиле. Причем, за рулём восседал именно дед. Когда я полностью собрал первый свой мобиль, установив двери, стёкла и тент, дед почти в приказном порядке заставил меня научить его ездить на нём. Уж очень ему понравилось как глазели на него местные жители, когда я его куда-либо привозил. А особо ему понравился ревун, который издавал звуки более всего похожие на сигнал подводных лодок моего времени.

Правда, первый двигатель, установленный на мою копию мотоколяски «Кинешма», долго не прожил и в один прекрасный день вышел из строя. Позже, разбирая его, я обнаружил, что развалился поршневой палец из-за некачественного литья. Что и привело к разрушению самого поршня и шатуна. Посмотрим насколько долго проживёт новый двигатель.

Вместе с нами на хутор ехала и бабушка Тейя. Если дед во время поездки развлекался, пугая попутные экипажи рёвом автосигнала, то бабуле очень понравилась работа стеклоочистителя. Для приведения которого в действие, я использовал заводной механизм от старой музыкальной шарманки. Раз за разом заводя пружину ручкой-барашком на передней панели мобиля, она внимательно следила за работой дворника. Водя не только глазами, но и головой вслед за поворачивающимся и убирающим со стекла дождевые капли механизмом.

А дома нас ждало сразу несколько сообщений. Первое, о том, что моя сестра Анью родила мальчика, которого назвала Матти.

— Скоро их солить можно будет, этих Матти, — проворчал дед Кауко, тем не менее радостно сюсюкаясь с самым младшим своим правнуком.

А второе, что мои родители решили взять на воспитание парочку малолетних мальчишек-сирот из дальних шведских родственников. И теперь мне с матушкой надо было в июле съездить в Швецию, в городок Шеллефтео. На мои возмущения мама отвесила мне лёгкую затрещину, затем обняла и объяснила:

— Ты самый младший у нас. Им с тобой будет проще общий язык найти. Да и я по тебе соскучилась. Умотал в город учиться и забыл про меня. Вот и хочу с тобой побольше времени провести, пока ты окончательно не превратился в копию своего деда.

Против таких аргументов мне возражать было нечего, и я согласился.

* * *

В конце июня у нашей корпорации появился технический директор. Взять на эту должность Эдвина Леонарда Бергрота присоветовал Леопольд Мехелин.

Господин Бергрот долгое время возглавлял бакинские нефтяные промыслы братьев Нобелей. А в прошлом году, наследники нефтяной империи Нобелей неожиданно уволили его, и он вернулся на родину, в Финляндию. Долго высидеть без дела он не смог и пошёл за советом к своему давнишнему другу Мехелину, у которого в это время был дед Кауко.

Они, кстати, Мехелин и мой дед, полностью поменяли название триплекса — с придуманного мной «бутербродного стекла» на «финское бронестекло» (suomalainen panssarilasi). Ну и ладно. Тоже неплохое название.

С господином Бергротом мне пришлось познакомиться довольно близко, когда он изъявил желание преобразовать мою домашнюю автомобильную мастерскую в небольшой заводик. И заявил, что ждать какого-то американского инженера для патентования новинок в автомобилестроение, как минимум, глупо.

— Вы его не знаете! Скажет, что это не новинка, а сам приедет домой за океан и зарегистрирует на себя. Таких случаев много! Я с таким уже сталкивался! — убеждал он деда Кауко, полностью игнорируя меня, хотя я тоже находился в кабинете.

— Матти, что скажешь? — дед не стал рубить с горяча, помня, что давал мне обещание дождаться приезда Генри Форда.

— Херра Бергрот, в общем, прав. Тянуть с этим смысла нет, — признал я правоту нашего нового директора. — Но, деда, мне нужен инженер-механик, специалист, работающий на нас, чтобы правильно описать технический процесс для заявки.

— В этом я могу тебе помочь, парень, — впервые за всё время обсуждения создания автомобильного предприятия господин Бергрот обратился ко мне лично. — Я сейчас провожу набор инженеров-технологов на ваши предприятия и отправил запросы на все трудовые инженерные биржи Европы и империи. Пока что откликнулось всего пять человек, которым подходят наши условия. Если хочешь, можешь взглянуть и выбрать себе инженера. Правда, инженер-механик там всего один, да и тот без опыта, сразу после университета в Цвиккау, — покопавшись в бумагах, он протянул мне лист с машинописным текстом.

— Йёрген Скафте Расмуссен, — прочитал я данные и завис, пытаясь вспомнить, где я мог слышать или прочитать про этого, судя по данным, датчанина.

Не, не помню. Был фильм «Расмус-бродяга», а про Рассмусена не вспоминается. Я в отчаянье даже запустил пятерню в свою шевелюру, но поймав укоризненный взгляд деда, поспешно вернул руку на столешницу.

— Ладно, приглашайте его, — согласился я, подумав, что могу вспомнить и позднее кто это.

Глава 14

Катаро Хонда и представить не мог, что его возьмут в плен на третий день пребывания на фронте. А ещё ранее он не мог представить, что вообще попадёт на фронт. Так как на всех студентов и преподавателей Токийского императорского университета распространялась бронь, защита от призыва. Которую ввёл ещё генерал и премьер-министр Ямагата Аритому во время Японско-Китайской войны в 1895 году.

Но из-за разгрома второй армии уже не барона Оку разозлённый император вновь назначил главой генерального штаба маршала Ояма Ивао.

Разжаловав и отправив на фронт того самого Ямагато Аритому, который и был куратором Токийского императорского университета. Не избежали этой участи и многие студенты, и преподаватели университета, включая даже его главу Ямакаро Кандзиву. Который в звании рикугун-сеса (майор) поехал в Корею. Преподавателю электротехники и металловедения Катаро Хонда присвоили звание рикугун-сё-и (младший лейтенант) и отправили в третью армию генерала Ноги во главе взвода, укомплектованного из студентов университета.

По пути в Китай пришлось изрядно поволноваться, так как экипажу транспорта примерещилась русская подводная лодка, которая, по весне, потопила броненосцы «Ясима» и «Хацусе». Из-за этого на судне возникла паника, только чудом не переросшая в массовое бегство. Многие солдаты уже заняли места в шлюпках и примкнутыми штыками отгоняли остальных претендентов на спасение, ничуть не заботясь, что шлюпки нужно было ещё спустить на воду. Спас ситуацию капитан судна, который в рупор заявил, что русская подводная лодка потеряла их транспорт.

По прибытию к месту службы их сразу отправили на передовую линию, для замены очень сильно потрёпанных частей. С момента позорного майского поражения второй армии генерал Марэсукэ Ноги смог выдавить русские части с первоначальных позиций на правом фланге и даже занял город Цзинь-Чжоу. Русские войска отошли на вторую линию обороны, подготовленную в самой узкой части перешейка Цзиньчжоу. Но сил на продолжение наступления уже не было, и японские подразделения стали поспешно окапываться.

Катаро, зная о безалаберности своих студентов, на свою беду, пошёл проверять посты. Ну, и вышел прямо к русским разведчикам, которые, проникнув в их траншею, уже вырезали весь пост и вязали рядового первого класса Хаяси. Убежать или поднять тревогу бывший преподаватель университета не успел. Его поймали, вставили в рот кляп, связали и, надев на голову мешок, куда-то поволокли.

— Господин полковник, охотники с пятой роты добыли пленных. Одного офицера и рядового. Офицер говорит на английском, — доложил командиру Санкт-Михельского батальона Мозесу Мурману его адьютант.

— Офицер, это хорошо. Перепиши фамилии охотников для поощрения и давай сюда японца. Стой. И полковника Туринга пригласи.

Наконец, после долгой и страшной дороги, с Катаро Хонда сняли вонючий мешок и вытащили кляп изо рта. Подслеповато щурясь после нескольких часов отсутствия света, он разглядел, что находится в каком-то помещении в компании с русскими офицерами. Двое из которых были с погонами рикугун-тайса (полковник). И он по-настоящему осознал в какие неприятности угодил. Ведь теперь, даже если русские его не убьют, и он переживёт войну, он навсегда останется изгоем в Японии. И никогда больше не сможет работать в университете и заниматься научной деятельностью. Лучшее, что ему уготовано, это пожизненный статус «буракумина» (каста нечистых). И всё из-за майского указа императора Муцухито о поражении в правах попавших в плен.

— Вот и решение нашей проблемы, — вздохнул начальник штаба батальона полковник Александр Туринг после довольно утомительного допроса.

Японец хоть и знал английский, но в силу того, что у него учителем был явно североамериканец, понимали его допрашиваемые с трудом. Да к тому же, он оказался не кадровым офицером, а призванным из запаса. И для получения необходимых сведений пришлось изрядно помучиться, задавая наводящие вопросы.

— Ты, Александр Лаврентьевич, про какую проблему говоришь? — удивился командир батальона.

— Про электрическую. Надоели мне эти свечи. Вспомни, как хорошо было на старых позициях с электричеством. Наш пленник по специальности электротехник. Найти среди легкораненых знающего английский язык и приставить к нему в качестве переводчика и охранника. И пусть японец нам электричество наладит.

— Вот же ты придумал. Ну, давай попробуем. Но смотри, вся ответственность на тебе.

* * *

— Стой! Стой! — дорогу нам перегородил смутно знакомый рыжий мужик с двухстволкой в руках, внезапно вышедший из леса.

Я натянул поводья и лошадка покорно остановилась, не дойдя пары шагов до этого шведа. «Где-то я его уже видел. А, точно! Это же кассир из проката повозок. Хм, и что он тут делает? Хотя, вон у него ружьё. Может, охотится? Сейчас и узнаем, вдруг подвезти его надо или что передать в Шеллефтехамн», — промелькнули в голове мысли.

Но в груди поселилась тревога, и я сунул руку в правый карман куртки и, на всякий случай, поудобнее ухватил свой велодог.

— Всё, «прыщи»! Приехали! Вылезайте! — заржал рыжий, и к его смеху присоединились ещё два голоса, вышедших из кустов слева от меня мужчин.

Один из них сжимал вилы, а у второго была в руках свёрнутая верёвка. И именно их появление и слова рыжего убедили меня, что вот-вот может случиться страшное.

— Господа! Что это значит? — возмутилась моя матушка.

— Ха-ха-ха! Это значит, что ты сейчас отдашь нам все деньги и драгоценности, финская шлюха…

Договорить он не успел, так как я внимательно следил за действиями этого бандита. И когда он, уверенный, что всё уже под контролем, опустил свою двустволку, я выхватил револьвер и, не особо целясь, произвел два выстрела по человеку с ружьём. Вторые два выстрела достались мужчине с вилами. А вот на последнем, пятом патроне, который я рассчитывал потратить на хозяина веревки, револьвер дал осечку.

Надо сказать, что такое за этим пятизарядным самовзводным «фасон Браунинг» под патрон 6.35 миллиметра револьвером, водилось. Но дарёному коню в зубы не смотрят, а этот агрегат мне подарил Ханс Шмайссер. Изначально, в эту поездку в Швецию я хотел взять картечницу Бьярнова, но в последний момент передумал. И правильно сделал. Возился бы сейчас с перезарядкой.

Третий разбойник, который с веревкой, наконец сообразил, что что-то пошло не по плану, и развернулся, собираясь убежать. Но в мои планы отпускать его не входило. Они здесь местные, а мы приезжие. Да ещё и финны. «Прыщи» (Finne), как шведы презрительно нас называют. Скажет, что мы первые напали — и всё. И никто даже разбираться не будет.

Поэтому я сунул руку под козлы, на которых восседал, и вытащил топорик. Как будто кто-то ворожил перед этой поездкой, и я зашёл в местный оружейный магазинчик пока ждал матушку с мелкими, где и приобрёл замечательный метательный топор-готланд, с рунами «Исс» и «Тюр» на младшем футарке, которые я перевел как «стремление к победе». Думал деду Кауко подарить. Он просто обожает всякое руническое.

Крутанул в руке топорик и метнул на выдохе — так, как учил меня дед. Третьего нападавшего я рассчитывал оглушить и связать его же веревкой. Но топорик был тяжелее моих учебных, и вместо обуха в затылок уже бегущему мужчине вошло лезвие.

— Матти! Что ты сделал? — голосом полным ужаса из коляски визгливо воскликнула матушка.

— Спас наши жизни, — проворчал я и, добавив в голос железа, велел. — Сидите там, не выходите. Я сейчас приберу и поедем дальше. Мама, не выходи, не мешай! Вон, мелких успокой, — кивнул я на двух белобрысых пацанов — погодков, которые, как любопытные котята, уже высунули свои мордочки из-за матери.

И направился к разбойникам. Когда подхватил первого за шиворот и поволок к лесу, то услышал слабый стон. Двух пуль обладателю ружья явно не хватило. По очереди оттащил тела, убрал с дороги их оружие и, вытащив топорик из головы третьего, добил первого, проломив ему висок. И только после этого тщательно оттёр лезвие топора пиджаком одного из нападавших.

Лазить по запазухам и карманам не стал, вряд ли они что ценное с собой на «дело» брали, да и времени у нас не особо много. Нам надо ещё доехать до Шеллефтехамна, где нас ожидает нанятая дедом моторная яхта. Плюс, дорога не такая уж и пустынная, в любой момент можно ожидать встречную или попутную повозку, или обоз. А свидетели на этом месте нам ой как не нужны.

А всё ведь произошло из-за матушки, которая ради этой поездки, нацепила кучу золотых украшений и стала без меры сорить деньгами, едва мы ступили на шведскую землю с нашего судна. Да и дед Кауко не поскупился, наняв неплохую яхту, так как из-за строительства моста на шведско-финляндской границе отменили все поезда, а почтовые пакетботы из Улеаборга в нужный нам город не ходили.

И именно маме захотелось взять в аренду не простой конный экипаж, а шикарное ландо красного цвета со складной крышей. Которое, в итоге, мы и взяли в аренду на пару суток, так как нужный нам город Шеллефтео находился в шестнадцати километрах от портового Шеллефтехамна, куда прибыла наша яхта. И показывая какая она богачка, и, явно переплачивая, расплатилась золотой десяткой с профилем уже покойного короля Швеции.

Кроме этого она умудрилась пробежаться почти по всем магазинчикам и лавкам этих двух городков и накупила всякого разного не меньше чем на пару сотен крон. Вот и привлекла к себе ненужное внимание. А мне пришлось расхлёбывать.

Детей, за которыми мы приехали, звали Лукас и Петер Сала. Их родители весной умерли от гриппа. Близкие родственники, те что жили в Стокгольме, совсем недавно эмигрировали в Канаду, а у дальних и своих проблем хватало. Но кто-то из них отправил письма с просьбой о помощи всем Сала. Вот матушка, посоветовавшись с отцом, и решила забрать детей к себе.

Городские власти предпочли не отдавать детей в приют, а выждать, пока не объявятся родственники. По королевским законам земля и имущество сирот, передаваемых в приюты, отчуждалось в государственную казну, и город не получал никакой прибыли. А при опеке уже возникали различные варианты. От приобретения имущества за полцены, до отчуждения в пользу города.

Детей временно отдали в семью местного пастора. А после получения письма от моей матушки начали оформлять документы, попутно, в переписке, торгуясь об имуществе сирот. Мои же родители, по непонятной для меня причине, отказались от земли и дома. Может, просто, не хотели связываться с иностранной бюрократией. Но зато к нашему приезду все документы на опеку и вывоз детей за рубеж были уже оформлены. Нам оставалось только их забрать.

Старшему, Лукасу, было пять лет, а младшему, Петеру, недавно исполнилось четыре. Но выглядели они как близнецы, оба курносые, белобрысые, конопатые и по-скандинавски до красноты загорелые. И ни в какую Финляндию они ехать не хотели. По крайней мере сейчас. У них, оказывается, было запланировано путешествие с друзьями на плоту, и пропускать это, несомненно важное, событие они не соглашались ни за какие коврижки.

Пришлось подключаться мне и рассказывать про настоящий пароход, который ждёт их в порту. А уж информация про то, что до нового их места жительства нужно будет ехать на настоящем поезде, полностью сломило их сопротивление. Ну и, в качестве чуда, я, как их новый брат, выдал им по новенькой игрушке-вертушке. С которыми они тут же унеслись хвастаться друзьям.

Переночевав и прошлявшись с утра по магазинам, где матушка накупила всякой дребедени, а я купил топорик, мы выехали в Шеллефтехамн. Ну, а где-то посередине нашего маршрута мы и наткнулись на бандитов, которые, видимо, именно нас и поджидали.

Почти весь путь по морю, когда мелкие носились по яхте, а мама носилась вприпрыжку за ними, я провёл в каюте. Мне было плохо. Не от морской болезни, нет. А от самокопания. Я хладнокровно и осознанно убил трёх человек. И теперь грыз себя за то, что не попытался решить это дело как-то иначе, умом понимая, что поступил совершенно правильно. Иначе, мы бы уже лежали мертвыми на дне какого-нибудь болота. Ведь никто со мной не стал бы вести никакие переговоры. Я же ребёнок. И даже оружие в моих руках, скорее усугубило бы ситуацию, вздумай я просто угрожать.

Все мои терзания прервала матушка, которая уложив спать набегавшихся сорванцов, подсела ко мне и, взъерошив мои волосы, сказала:

— Спасибо, Матти. И не вини себя. Ты поступил так же, как поступил бы твой отец или дед. Это взрослый поступок. А значит — ты вырос.

— И ты теперь не будешь мне отвешивать затрещины? — ехидно поинтересовался я, развернувшись к ней лицом.

— Пф, ещё чего? — фыркнула мама и засмеялась.

Я засмеялся вместе с ней, и почти все мои сомнения сняло как рукой. Почти…

* * *

— А может, его просто перевернуть? Ну, чтобы подача патронов была слева, — и на меня недоуменно уставились три пары глаз.

В империи объявили о конкурсе на пулемёт для армии, и Луис Шмайссер сразу загорелся поучаствовать. Пулемёт для этого был. Оба Шмайссера, отец и сын, за неделю собрали работоспособную копию их ранней модели. И вот сейчас, глядя на установленный на верстак пулемет, Луис и Ханс Шмайсеры, мой оружейный учитель Александр Бьярнов и я, в качестве его ученика, обсуждали как обойти совместный патент Бергманна на пулемёт Шмайссера 1902 года.

— Ну, если нельзя использовать ленточное питание, то можно использовать магазинное.

— Как в моём пулемёте, — моментально уловив, что я имею ввиду, вставил и своё слово Александр Бьярнов, который продолжал считать пулемёт Мадсена своим.

— Именно, но не изогнутый магазин, а прямой. Патронов на тридцать. И тогда можно избавиться от кожуха водяного охлаждения, что сразу удешевит пулемёт и сделает его легче.

— Хм, и что же это за уродец получиться? — нахмурился Луис Шмайссер.

— Вот, смотрите.

И я быстро, от руки, накидал рисунок ручного пулемёта «Бергманн LMG 15», который создал уже Хьюго Шмайссер на основе наработок отца. И которого работодатель кинул точно так же, зарегистрировав ручной пулемёт на своё имя.

— Отличный лёгкий ручной пулемет. С ручками для переноски и стрельбы на весу. И с сошками для применения на земле. А кожух охлаждения вполне справится с нагревом ствола, всё же тридцать патронов в магазине — это не двести пятьдесят, как в ленте. И, можно его и на старый станок поставить. Зато после всех переделок он полностью выпадает из патентного описания.

— А почему магазин слева, а не справа? — наконец отмер и младший Шмайссер. — Матти, ведь справа достаточно места для него, — и он потыкал пальцем в лентоприемное отделение.

— Можно и справа, Ханс. Но, неудобно. При взводе рука будет упираться в магазин. А ещё можно сдвинуть затворную группу вперёд и этим уменьшить размеры и вес пулемёта.

— Ха! И правда! Отец, что скажешь? — Ханс перевёл взгляд на своего родителя.

— Ойй, — тяжело вздохнул старший Шмайссер. — Тогда, это будет уже не мой пулемёт, а совместный. Но идея хорошая. Стоит попробовать. Давайте сделаем так, я с Александром вношу изменения в основную модель и с питанием справа. А вы, мальчики, сделаете укороченную версию, но с левым магазином. И, заодно, проверим чему мы вас научили.

Этим летом учёба в оружейном цеху приобрела несколько иной характер. Весь предыдущий год я вытачивал различные детали и короткие стволы. А с середины июля Александр Бьярнов поручил мне сделать копию моего любимого пятимиллиметрового итальянского карабина «Moschetto da Cavalleria».

Не смотря на то, что у меня на занятия оружейным делом были выделены пара дней в неделю, я с заданием вполне справился. Только накосячил, когда приваривал мушку на ствол. Но мастер Бьярнов все равно оценил мою поделку на троечку. Так как обнаружил массу мелких и, в общем, не очень важных недоработок, но, потыкав в них моим носом, переделывать проект не заставил.

В цеху началась горячая пора из-за поваливших заказов на мой пистолет-конструктор, картечницу Бьярнова и переделочный спортивный пистолет Вердера-Шмайсера. Последний получился очень лёгким и точным. И первую партию этих пистолетиков заказал по моей просьбе Пьер Свинхувуд. Как учебный пистолет для пионерских отрядов. По пять единиц в каждый отряд.

* * *

Всё лето 1904 года выдалось каким-то маятным и загруженным. По приезду из Швеции матушка, конечно, рассказала отцу о происшествии, и он попытался устроить мне подробный допрос. Но, зная его болтливую натуру, я ограничился скупым пересказом. Мой скомканный рассказ он понял как-то по-своему и не стал развивать эту тему, а просто обнял и ушёл, оставив меня в недоумении.

А вот дед, появившийся через неделю, вытряс из меня все подробности произошедшего.

— Ты не виноват, малыш, — он притянул меня к себе и, взъерошив волосы, приобнял. — Ты поступил так, как должен был. И не терзай себя вопросами, что было бы, если бы да кабы. Тебя в тот момент вела судьба. Смотри, — он развернул ко мне тот самый злосчастный топорик. — Здесь руны не «Исс» и «Тюр» как ты подумал, а «Исс» и «Тис». «Стремящийся к защите, получит долголетие» — перевёл он мне.

— А разве «Тис» это не ядовитая руна? Ты же сам…

— Вот бестолочь, чем ты слушал, когда я объяснял? — возмутился старик. — Когда она одна, да, это руна яда и смерти от яда.

«Пффф». Фыркнул я мысленно. Да мне до лампочки Эдисона, все эти твои старшие и младшие руны. Я их и учил-то только ради того, чтобы доставить удовольствие деду, что кто-то ещё в семье разделяет его увлечение.

— Да, деда. Спасибо, деда, — автоматически соглашался и благодарил, когда он завёл получасовую лекцию про то, какие символы имеют какое значение при совместном написании. — Ты лучше расскажи зачем в Гельсингфорс ездил-то? Случилось чего? — дождавшись, пока он выдохнется и устроит себе перекур, поинтересовался я.

— Ха. Точно. Ты же ещё не знаешь. Забастовка у нас на швейной фабрике была. Ну, про всефинскую забастовку читал наверное в газетах? — и дождавшись моего кивка, продолжил. — Наши швеи относятся же профсоюзу текстильщиков, вот и поддержали тех, и присоединились к забастовке. Я, как приехал, так сразу Тому Ольгеку, который профсоюз на нашей фабрике возглавляет, так и заявил, что принимаю все их требования. Мне-то лучше. Будете одиннадцать с половиной часов работать вместо десяти.

— А они чем думали, когда присоединялись к забастовке?

— Нечем там было думать. Его же бабы выбрали председателем профсоюза из-за мордахи красивой. А про отсутствие ума вспомнили уже позже.

— И чем всё закончилось?

— Чем? Тем же чем и на кирпичном. Пришли и упали в ноги с просьбой вернуть десятичасовой день. Ну, и Ольгека хорошо поколотили. Ходил потом, светил подбитыми глазами. Ты в августе лучше своего Свинхувуда расспроси, это же он затеял всю эту тряхомудию, тьфу, прости Господи.

Но в августе я не много смог вытрясти информации с Свинхувуда, когда тот приехал на пионерские олимпийские игры. Только то, что и так писала пресса. Что капиталисты пошли на уступки профсоюзной партии и сократили рабочий день, но многие по примеру «Хухта групп» ввели почасовую оплату, что вынудило многих рабочих вернутся к старому графику работы. Как говорится — поменяли шило на мыло. А мы теперь ещё и виноватыми окажемся.

Из-за этих всех событий, пионерской деятельности, обучения на оружейном заводе, происходящие в мире события и даже идущая в Китае война отошли на второй план. Я, начавший черновые наброски для написанию книги по вспомненному мной фильму «Расмус-бродяга», был вынужден отказаться от этого проекта после прочтения в литературном приложении к «Петербургскому листку» рассказа Александра Куприна «Белый пудель». Уж слишком схожие были сюжеты. И вернулся к попытке адаптировать «Войну в воздухе» Герберта Уэллса под детское повествование.

Новый король Швеции был вынужден признать независимость Норвегии, чем вызвал недовольство в стране и даже отставку правительства. В самой Норвегии, прошёл референдум о политическом устройстве нового государства. И совершенно неожиданно монархистов победили республиканцы, и теперь вся страна с увлечением готовилась к своим первым выборам президента.

А я готовился к новому учебному году. Мне шили новый мундир, так как я, за промелькнувшее лето, умудрился вытянутся так, что сравнялся ростом с дедом Кауко. Но до роста отца мне было ещё далеко. Пока что я своей макушкой упирался ему в подбородок. Но если я так вымахал в двенадцать лет, то следующим летом и отца догоню.

Глава 15

Сказать, что Бруно Циллиакус сильно расстроился, что занял второе место в марафоне, было нельзя. Скорее, он недоумевал из-за того, что упустил из виду Фреда Лорза. Раз за разом прокручивая в голове весь забег, он никак не мог вспомнить, что вообще видел этого североамериканского легкоатлета.

Для Бруно было полной неожиданностью приглашение в сборную княжества для участия в летних олимпийских играх в США. Он конечно мечтал, рано или поздно попасть на подобное международное мероприятие. Но и подумать не мог, что его, скромного школьного учителя по спортивной гимнастике, это коснётся так скоро.

Всего в финской команде было двадцать два человека, так или иначе связанных со спортом. Участие в этих играх было частной инициативой со стороны торгового дома «Стокманн и сыновья». Но и поддержанное на самом верху. Иного объяснения тому, что российский флаг на церемонии открытия перед их командой нёс довольно пожилой помощник посла в США барон Розен, он найти не мог. А вот табличку с надписью «Finlandia» доверили нести совсем юному борцу из команды, двадцатилетнему Юрьё Саарела.

Но прежде чем начались олимпийские игры и все участники сборной смогли показать свою силу и ловкость, им, согласно подписанного договора со Стокманнами, пришлось поучаствовать в международной выставке. Павильон Финляндии был выстроен в виде двух толстых крепостных башен. В одной располагался большой зал для игры в «монополию», одного из основных товаров привезённых на выставку Стокманнами. В другой — малые залы, где спортсменам и предстояло поработать за столиками с игрой в качестве учителей для местного персонала, благо переводчиков должно было предоставить посольство.

С самой игрой они познакомились во время плавания на пароходе. И надо сказать, что она очень увлекла всю команду. И после многочисленных тренировочных игр во время плавания, ни у кого из членов команды не возникло проблем с обучением нанятых североамериканцев.

В день открытия выставки состоялась грандиозная игра в большом зале, где весь пол представлял собой игровую зону, а в роли фишек выступали одетые в костюмы разного цвета специально обученные дети. В самой игре приняли участие различные банкиры и предприниматели. Игра, начавшаяся в обед, затянулась на несколько часов и ознаменовалась дракой между двумя американскими банкирами. Эта история тут же попала в прессу, что привлекло ещё больше посетителей.

За всё время выставки финский павильон оставался одним из самых посещаемых, уступая только «полигону», на котором проходили масштабные и многочасовые реконструкции сражений англо-бурской войны, и «человеческому зоопарку» с представителями туземных племён Африки и Океании. Кроме «монополии» в павильоне продавали «саамский лёд» — мороженное на палочке, покрытое шоколадом, а также разнообразные конструкторы.

— Поздравляю! Бруно! Ты первый! Теперь, золото твоё! — вывели Циллиакуса из воспоминаний обступившие его товарищи по команде.

— Как первый? — удивился Бруно. — А как же Фред Лорз?

— Этот американец оказался мошенником, его подвезли на автомобиле. Сейчас всё выяснилось. Пойдём, наверное будет перенаграждение, — схвативший его под локоток Вернер Ярвинен потащил Бруно в сторону суетившегося жюри по марафону.

— Ну, тебя я вряд ли смогу перегнать. Ведь у тебя уже две медали.

— Моё золото за сто метров и серебро за шестьдесят никак нельзя сравнивать с марафоном. Так что — вперёд, чемпион. И пистолет свой не забудь, — протянул он Бруно пояс с кобурой.

«Да, с пистолетом получилось неудобно» — подумал финский бегун, на ходу опоясываясь.

Тренируясь в беге в Гельсингфорсе, он постоянно брал с собой небольшой револьвер для отпугивания собак, которые нападали на бегунов не реже, чем на велосипедистов. Особо часто это случалось на островах Кулосаари и Мустиккамаа. И в поездку в США он оружие тоже взял.

Когда он готовился к марафону и на нанятой коляске тщательно изучал предполагаемый маршрут забега, то обнаружил множество стай бродячих собак. Вот и явился на старт с револьвером в кобуре на поясе. Жюри, недолго посовещавшись, разрешило оставить оружие для самообороны. Вообще, все сорок два километра маршрут проходил через семь холмов с утомительными подъёмами, во многих местах на пыльной трассе были рассыпаны камни, что подвергало риску получить травму, а кроме того, по этой дороге интенсивно двигался гужевой и автомобильный транспорт.

А источников воды было всего два. И вода там была очень плохая. Но эту проблему решил Франс Стокманн, расставив вдоль дороги через каждые пять километров по одному финскому спортсмену, из не участвующих в забеге, с запасом влажных полотенец и питьевой водой.

Согласно жеребьёвке финский атлет стартовал в самом крайнем ряду. Сразу за двумя босыми неграми и жизнерадостным кубинцем, вырядившимся будто на бал — в белой рубашке с кружевами. Весь первый ряд оккупировали американцы и греки. Во время старта возникла давка, из-за чего несколько человек упало, а один из греков получил вывих и не смог бежать.

Через первые десять километров с дистанции сошло ещё несколько человек. А бежавший впереди финна кубинец украл из стоящей на обочине машины несколько фруктов и отстал, явно намереваясь ими перекусить. На двадцатом километре, когда Бруно обогнал почти всех, кроме двух североамериканцев, за ними увязалось сразу две стаи собак. Один из американцев запаниковал и убежал куда-то вглубь кукурузных полей, уведя с собой одну из стай. А со второй стаей пришлось разбираться финскому бегуну. Для чего произвёл несколько выстрелов в сторону собак.

Американец, бежавший впереди, и которого весь маршрут сопровождали помощники на двух автомобилях, или испугался выстрелов, или отвлёкся на них. Из-за чего, видимо, и упал, чем сразу и воспользовался Бруно Циллиакус, уйдя в отрыв. Так он и бежал в одиночестве, шарахаясь от проезжающих автомобилей, пока не финишировал. Где с превеликим удивлением узнал, что он второй.

* * *

— Ну и зачем ты опубликовал эту статью про заводы Хухты? — с плохо скрываемым раздражением в голосе спросил у Ээро Эркко Пер Свинхувуд.

— Ты же сам просил организовать ряд статей про предприятия княжества, на которых работодателями созданы более или менее хорошие условия для работников, — спокойно ответил своему другу глава аграрной партии. — Пить будешь что-нибудь? Кофе, чай или что покрепче?

— Кофе. Твой секретарь варит отменный кофе. И не уходи от ответа. Я просил именно про условия. Зачем ты написал про систему оплаты на предприятиях Хухты? Теперь, все капиталисты стремятся перейти на почасовую оплату, тем самым уничтожая все достижения нашей всефинской забастовки.

Ээро Эркко не стал сразу давать ответ, а отдав распоряжение секретарю, дождался пока он принесёт напиток. И только после пары глотков кофе, снизошёл до ответа.

— Ты тогда в следующий раз более тщательнее формулируй то, что хочешь от меня получить. И с чего ты взял, что введение почасовой оплаты — это поражение? Наоборот, чем больше предприятий перейдёт на неё, тем легче будет заставить промышленников пойти на уступки.

— Что-то я не очень тебя понимаю, — возмутился Свинхувуд, чуть не поперхнувшись кофе.

— А всё потому, что у тебя однобокий взгляд на проблемы, которые вы попытались решить при помощи стачки. Надо сократить рабочий день? Ура, вперёд! Но вы не задумываетесь, что с сокращением дня уменьшатся и доходы рабочих. Увеличение расценок за производимый товар? А за счёт чего? За счёт сокращения прибыли капиталиста? А оно ему нужно? Нет! Он будет увольнять рабочих, чтобы за их счёт и повысить расценки.

— Ээро, ты рассуждаешь как самый настоящий капиталист.

— А я и есть капиталист. У меня есть издательство и типография. В них тоже работают люди. И им тоже хочется работать меньше, а получать больше. И я тоже, как и многие хозяева, ввёл почасовую оплату. И считаю это достижением твоей всефинской забастовки, а не поражением! Хотя этого пункта и не было в ваших требованиях.

— Раньше ты так не считал. С чего это у тебя изменилось мнение? — глава объединенных профсоюзов придвинул к себе массивную пепельницу и, достав папиросу, закурил.

— Минутку, — попросил хозяин кабинета и ненадолго закопался в ящике стола. — Вот. Прочти, — протянул он Свинхувуду несколько листов машинописного текста.

— Что это? — мужчина пробежал глазами начальный текст. — Твоя переписка с Матти Хухта?

— Просто прочти, а затем задавай вопросы.

Пожав плечами Пер Свинхувуд погрузился в чтение. Читал он очень внимательно, временами останавливался и перечитывал заново. За это время Ээро Эркко успел немного поработать с документами и попросил секретаря сделать ещё кофе.

— И ты думаешь, это сработает? — отложив прочитанное, поинтересовался гость у хозяина кабинета.

— Что именно? Там много чего напечатано.

— Кстати, а почему он печатает текст, а не пишет от руки?

— В этом я виноват. Года два назад, когда дарил печатную машинку, посоветовал, для практики, печатать и письма.

— Ясно. Я про введение минимальной оплаты труда. Про эти двадцать пенни в час. Откуда, кстати, такая странная сумма?

— Пер, а ты точно глава профсоюзов? — удивился Ээро Эркко. — Это же основное требование русских рабочих стачечных комитетов — про минимальный оклад чернорабочему в один рубль в день. Это две марки. Делим на десять часов и получаем по двадцать пенни в час. Всё же очень просто. Дело за малым, перевести все зарплаты на заводах в княжестве на почасовые. И узаконить минимальную оплату.

— Хм, а за заводами и фабриками потянутся и остальные мелкие буржуа типа тебя, — ухмыльнулся Пер Свинхувуд. — Надо бы и мне почаще списываться с малышом Хухтой.

— А ещё, у тебя есть возможность два раза в год с ним вживую общаться на пионерских сборах. Но ты почему-то не делаешь это. Он мне несколько раз жаловался, что ты, Пер, игнорируешь его и не отвечаешь на его вопросы.

— Хм. Не знаю. Вот хоть тресни меня, но почему-то не могу его рассматривать как серьёзного собеседника. Он же ещё ребёнок.

— Но именно этот ребёнок подал нам идеи наших партий. И постоянно подаёт всё новые и новые идеи. А от его поступков регулярно лихорадит всё княжество. Тебе надо просто забыть про его возраст.

— Думаешь, я не пытался? Но мой сын, Пер-младший, всего на пару лет старше этого диктатора. А у него, у сына, в голове одна дребедень. Рогатки, собаки, те же самолёты с подачи Хухты же. Про младшего, Эйно, вообще не говорю.

— Ну и отвези их на пионерский сбор. Как я своего Юхо. Вот на общем фоне и сравнивай, а не в воспоминаниях.

— Мда. Надо будет попробовать.

Совещание в штабе «Особой Китайской бригады», деревня Судагоу, Квантунская область. 1 ноября 1904 года

— Господа, прежде чем мы перейдём к главному вопросу нашего совещания, я бы хотел поблагодарить полковников Мурмана и Туринга за выполнение поставленной перед их батальоном задачи, — командующий бригадой барон Николай Каульбарс коротко кивнул двум вышеназванным офицерам и продолжил. — Охотники из их батальона смогли уничтожить батарею из шести одиннадцатидюймовых орудий, которые причиняли нашей линии обороны существенный урон. Кроме уже установленных орудий охотники уничтожили склад с боеприпасами и ещё шесть не установленных орудий. Вот приказ по бригаде о награждении стрелков, участвовавших в этом деле, серебряными крестами Святого Николая и денежном поощрении в размере ста рублей каждому. Поручик Кахмо, который и возглавлял эту вылазку, представлен к золотому кресту и чину штабс-капитана. Полковники Мурман и Туринг также представлены к золотым крестам.

Бывший танцевальный зал китайского поместья, в котором расположился штаб бригады, наполнился гулом голосов штаб-офицеров, которые наперебой поздравляли отличившихся собратьев.

— Но у меня есть и не очень хорошая новость, касающаяся вашего Санкт-Михельского батальона, — продолжил командующий, как только поздравления окончились. — Принято решение о создании бригадной солдатской библиотеки в пункте постоянной дислокации в городе Дальнем. И, как вы уже, Мозес, поняли, — барон обратился к командиру батальона по имени. — Именно ваша библиотека должна стать основой. Так как только в ней есть литература на финском и шведском.

— Господин генерал, разрешите вопрос? — полковник Гадолин, командир Абовкого батальона, как прилежный ученик гимназии поднял руку.

— Конечно, Гвидон Николаевич. Что у вас?

— А как наши стрелки, с позиций, попадут в эту библиотеку? Так мы хоть соседствуем с Санкт-Михельским батальоном и можем что-то взять почитать. Или принято решение о ротации подразделений?

Последние его слова вновь вызвали шум в зале, ибо идея отправки частей на кратковременный отдых в тыл была очень актуальна и активно обсуждалась в окопах.

— Именно так, господа, — барону Каульбарсу пришлось повысить голос, чтобы его услышали все. — Адмирал Старк наконец понял, что его драгоценные броненосцы и крейсера, запертые во «внутреннем бассейне» Порт-Артура, чем дальше от линии фронта, тем они в большей безопасности. И направил на помощь к нам два сводных батальона, укомплектованных матросами с разных кораблей. Но, не зная их реальную боеспособность на суше, мы с Фёдором Оскаровичем, — он кивнул в сторону генерал-лейтенанта Шаумана. — Приняли решение проводить частичную ротацию. По половине батальона на две недели с заменой отдыхающих частей на роты моряков с эскадры.

Генерал-лейтенант Фёдор Шауман отправлялся в Китай как командир бригады. Но после начала боевых действий, поняв, что его опыта маловато, добился от военного департамента княжества того, что в бригаде назвали рокировкой. Барон Каульбарс стал командиром, а Шауман перешёл на штабную работу.

— Господа офицеры, а теперь перейдём к основному вопросу, по поводу которого вас здесь и собрали… Что вы хотели, господин Вальберг? — внезапно вставший из-за стола и вытянувшийся по стойке смирно полковник Фердинанд фон Вальберг сбил Каульбарса с мысли.

— Извините, господин генерал, — мягким баритоном произнёс начальник бригадного госпиталя. — У меня есть вопрос к господину Мурману. Это не займёт много времени.

— Хорошо, задавайте ваш вопрос, — согласился командир бригады, сам заинтересовавшись происходящим.

— Фердинанд Карлович, я вам уже говорил неоднократно, что не отдам доктора Ярвинена, — опередил главного бригадного врача командир Санкт-Михельского батальона.

— Вы не понимаете, Мозес Эрикович! Применяемая вашим батальонным врачом «зелень» — это спасение жизней солдат не только вашей части, но и всей бригады. Если Пол Ярвинен не хочет переходить в бригадный госпиталь, то пусть поделится хотя бы красителем, из которого это средство сделано.

— По словам моего доктора, у него не такой большой запас этого красителя, чтобы его хватило на всю бригаду. Но зато он знает, где его очень много. Правда, ему там уже не продают. Но, зная ваше упорство, Фердинанд Карлович, я думаю, что вам не составит труда его заполучить.

— Что это за место? — удивился доктор Вальберг. — Конечно, я приложу все усилия чтобы добыть это вещество.

— Так, вот, — достав из папки лист бумаги и подслеповато сощурившись, полковник Мозес зачитал записанное. — Село Чань-Шахэкоу, склад купца Ли Цаня. Там находится не менее тысячи пудов красителя.

— Господин Вальберг, может поясните мне о чём идёт речь? — спросил барон Каульбарс, так ничего и не понявший из разговора двух полковников.

— В батальоне у Мозеса применяют новое антисептическое средство. «Зелень». Созданное из анилинового красителя. Очень, очень действенное. Причем, придумал его ребёнок. Тот самый, который первым пожертвовал нашим военным пулемёт.

— Вы говорите про Матти Хухта?

— Да! Именно про него! Будь моя воля, я бы ему памятник поставил при жизни!

Внезапно, офицеры, сидящие вокруг сначала подозрительно зафыркали, а затем и расхохотались в голос.

Смеялись все! Командующий, начальник штаба, штаб-офицеры и адъютанты. Один доктор Вальберг растерянно и ничего не понимающе стоял среди этого бурного веселья.

— Вы опоздали, мой доктор, — подсмеиваясь поведал ему генерал-лейтенант Фёдор Шауман. — Подчиненные подполковника Кока уже воздвигли памятник этому вездесущему мальчишке. И он, кстати, установлен перед главным входом в ваш госпиталь. Вам, Фердинанд Карлович, надо больше отдыхать, раз вы уже ничего у себя под носом не замечаете.

— Удивительно, — только и смог произнести доктор и развёл руками, чем вызвал ещё одну волну смеха.

— Так, господа! Посмеялись и хватит! — осадил своих подчиненных барон Каульбарс. — Сейчас, поговорим о предстоящей операции. Мы с вами, неосмотрительно оставили врагу полуостров «Лаошутунь». И теперь противник может почти безнаказанно бомбардировать Дальний и Даляньвань. В десанте, будут участвовать следующие части…

* * *

Йорген Расмуссен уже жалел о том, что подал заявку по трудоустройству на инженерную университетскую биржу Цвикау. Надо было сразу возвращаться в родную Данию и пробовать трудоустроиться там. Но он самонадеянно решил, что его возьмут на только-только открывшийся завод Августа Хорьха, которому он уже успел продать несколько «полезных моделей» пока учился в университете. На оформление нормального патента на свои поделки и улучшения станков у него просто не было денег, а так он заработал несколько сотен марок, которые уже успел спустить на Терезу Либе, свою, как он считал, невесту.

Но на заводе Хорьха пока не было вакансий. Да и личные отношения у него тоже не особо ладились. Роман с Терезой несколько увял после того как её отец так и не дал положительного ответа на просьбу руки и сердца его дочери. Оставалось надеяться, что он ещё передумает. А пока что Расмуссен грустно подсчитывал наличность и прикидывал где можно подзаработать. От грустных мыслей отвлёк мальчишка-курьер, принёсший извещение из инженерной биржи, о появлении для него вакансии.

По-началу Расмуссен опешил от того, что приглашение было из Российской империи. Но, вчитавшись в текст послания, он понял, что ему предлагают работу в Финляндском княжестве. А ещё в письме говорилось о дорожных деньгах, которые он может получить в отделении рейхсбанка Лейпцига, как только подтвердит согласие на работу — телеграммой.

Решивший сначала посоветоваться со своей подругой, он направился к ней домой, но даже не был пущен на порог, что его разозлило, и он тут же отправил телеграмму в далекий и неизвестный финский Улеаборг.

На следующий день, он всё же решил не торопиться и ещё раз попробовать поговорить с Терезой. Но только он успел об этом подумать, как давешний мальчишка-посыльный принес ему ответную телеграмму из Финляндии, в которой его извещали о том, что деньги ему на проезд уже перечислены, и он может их получить, взяв доверенность у главы инженерной биржи Цвиккау.

И он неожиданно принял решение — ехать. Тем более, что если будут деньги на проезд, он сможет заехать в родной Наксков, проведать могилы отца и матушки. Да и за шесть лет пребывания его в Германии он успел соскучиться по Дании. А Тереза? Пусть покусает теперь локти, что вместе со своим родителем отвергла его предложение. Он ещё молод и у него ещё будет шанс найти свою второю половину.

Будущие работодатели не поскупились и перечисли двести марок, которых хватило и на то, чтобы пересечь Германию, и заехать погостить в родной город. Но Расмуссен не учёл того, что Балтика в его родной Дании замерзает намного позже Балтики в северной части Финляндии. И из-за этого не смог найти билет на прямой рейс до Улеаборга. И ему пришлось плыть в Гельсингфорс.

Столица Финляндии встретила его сумерками, морозцем и лёгким снежком. Привыкший к более теплому климату Саксонии, Йорген даже и не подумал запастись тёплой одеждой. Сойдя с корабля, он обратился на своём никудышном шведском, к первому встречному полицейскому. К его удивлению, его поняли.

— Господин, если вы хотите попасть на железнодорожный вокзал, то воспользуйтесь извозчиком или трамваем номер один и муммибусом номер два. Но сперва, я бы вам рекомендовал зайти в отделение банка и поменять деньги.

Смущённо поблагодарив стража порядка за подсказку о деньгах и особо не поняв про третий вид транспорта, датчанин отправился в банк. А выйдя из него, застыл с открытым ртом, когда мимо него проехал трамвай невиданной никогда конструкции с просто огромными окнами. В Цвиккау бегали маленькие трамваи производства Сименса, которые не имели ни дверей, ни окон.

Подойдя к полуоткрытому красному павильону, который полицейский назвал остановкой городского транспорта, он удивился ещё раз. Так как этот павильон с лавочкой, на которой сидело несколько женщин, освещался явно электричеством. В отличие от газового освещения германских и датских городов, электрическое освещение он видел только в Берлине и Копенгагене. И то, в центре этих городов. А тут, в районе порта, увидеть подобное он явно не ожидал.

Подъехавший к остановке омнибус с крупной двойкой на крыше он принял вначале за начавшие набирать популярность в Германии автобусы Карла Бенса. Но не услышав шума от работы двигателя внутреннего сгорания, попытался выяснить у кассира, у которого недавно покупал билет до вокзала, что это за вид транспорта. Но тот его не понял. Зато понял господин, сидевший в соседнем ряду, и пустился в объяснения.

— Это муммибус — электрический омнибус. Он ездит на электричестве. Как трамваи. Вы видели наши новые трамваи? Не то что старые, германские. Вон, смотрите, — и местный житель ткнул пальцем куда-то за спину датчанину.

Успев развернутся, Йорген увидел тот самый первый или уже другой вагон необычного трамвая. Только сейчас его салон ярко освещался электричеством.

«Мда, какой удивительный город, — подумал он. — Надеюсь, и Улеаборг сможет меня удивить».

Глава 16

— Деда, а можешь мне дом в городе приобрести?

— Дом? — от удивления старик аж остановился посреди улицы.

Мы с ним только что, во второй раз, проводили на войну Антона Крякова. И возвращались домой с вокзала.

Нашему гальванёру, как я и предсказывал, в первый раз дали от ворот поворот. Но внесли его в список добровольцев. И вот, неделю назад ему опять пришла повестка и предписание добираться в город Ревель, где и шло формирование команды на крейсер-аэростатоносец второго ранга «Русь».

Никогда в своём предыдущем мире я не знал про подобные суда. А уж тем более не ведал, что они входили в состав второй тихоокеанской эскадры. Сама эскадра ушла с Балтики ещё второго октября. И я мог только предполагать, что этот эрзац-авианосец пойдёт через Суэцкий канал чтобы воссоединиться с остальной эскадрой на Мадагаскаре. А может и догонит у Африки, учитывая скорость движения броненосцев.

— Ну, или участок под дом. Мы, потом, сами построимся.

— Сами — это кто? Ты там не жениться надумал, бесёнок?

— Тьфу, тьфу, тьфу, — сплюнул я через левое плечо и перекрестился. — Это для пионеров моих, городских. Ты же знаешь, что приют переносят. А городским пионерам, которые не из приюта теперь придётся долго добираться. Штаб же в здании приюта находился.

Приют, который раньше был приписан к бондарному заводу, по решению руководства нашей корпорации решили прикрепить сразу к двум предприятиям. К заводу нефтяных двигателей и к «Арсеналу Хухты» (Huhtin arsenaali), как обозвали объединение порохового завода и оружейного цеха. Перенесли приют специально, чтобы детишки с самого раннего возраста учились работать на станках и затем оставались на этих заводах трудиться.

А для бывшего бондарного завода, который теперь гордо именовался фабрикой деревянных изделий, по согласованию с губернатором перенесли приют для глухонемых сирот из Раахе. Его как раз собирались закрывать из-за каких-то финансовых проблем. То ли в местном благотворительном фонде кончились деньги, то ли их кто-то украл. Я в эту историю особо не вникал из-за загруженности.

Думал, закончится лето и отдохну в лицее. Ага, размечтался. Так мне и дали это сделать. Сначала дорабатывали пулемёт, который, в итоге, решили представить на конкурс ГАУ (главное артиллерийское управление) в декабре, сразу двух типов. Легкий, который переделывали я и Ханс Шмайссер, и почти видонеизменившийся станковый, над которым корпели старший Шмайссер и Александр Бьярнов.

Оба пулемёта получили боепитание от жесткой ленты-кассеты на двадцать пять патронов, как у пулемёта Гочкиса образца 1914 года моего предыдущего мира.

Так как мы ладили пулемёты под трёхлинейный патрон, то переделка затвора заняла бы очень много времени. А так, сохранившееся лентоприемное и протяжное устройство просто перенесли на левую сторону. Луис Шмайссер немного переделал кожух водяного охлаждения. Теперь он был меньше, всего на три литра воды. Соответственно и общий вес пулемёта сократился.

Пока мы испытывали оба образца, я, как самый младший в команде, снаряжал патронами кассеты. И мне это так надоело, что я практически сразу вспомнил о чудесном агрегате под названием «машинка для зарядки пулемётных лент Ракова». В армии я эту машинку видел только издали, а вот в клубе реконструкторов познакомился с ней очень хорошо. Что-то подобное, насколько я помнил из прочитанного в интернете, должен создать в 1910 году Хуго Борхардт.

И я, за неделю, не привлекая никого на помощь, сваял эту патронную мясорубку. Мог бы уложится и быстрее, но долго провозился с регулируемым приёмником ленты, чтобы агрегат подходил под все виды лент и кассет. Когда я впервые продемонстрировал свою поделку старшему Шмайсеру, он вцепился в неё как мой кузен Микка вцепляется в мороженое. Почти целый день, забив на все работы, он только и делал, что крутил рукоятку аппарата заряжая кассеты. А бедный Ханс разряжал их ему.

В итоге, на конкурс мы повезём два пулемёта. Станковый — системы Шмайссера и ручной — системы Шмайссера-Хухты, ну, и «заряжательную» машинку имени меня. Документы в Петербург были не только отправлены, но даже уже получен был ответ, что мы зарегистрированы в качестве участников, и нам были присланы приглашения на демонстрацию. Которая должна была состоятся 16 декабря 1904 года в казармах лейб-гвардии Конного полка.

— А почему этим не озаботился Нойер? — отмер после продолжительного молчания дед Кауко, когда мы уже почти добрались до дома.

Александр Нойер был главой губернской ячейки аграрной партии, которая и курировала пионерское движение в Улеаборге.

— У них сейчас нет возможности найти необходимую сумму, — процитировал я ответ херра Нойера деду.

— А у нас есть? А они потом захапают дом себе. Зачем оно мне надо?

— Если оформишь на себя, то не захапают. Впрочем, зря я с тобой этот разговор завёл. Сам обойдусь. Попрошу брата Кауко помочь. Надеюсь, он не такой как ты.

— А ну стоять! — рявкнул старик так громко, что с соседнего забора с перепуга упала кошка.

И схватив меня за плечо, развернул к себе, лицом к лицу. Так мы с ним и простояли почти минуту, меряясь взглядами. Благо, я теперь был с ним одного роста, а благодаря ботинкам на высокой подошве, даже чуть-чуть выше, что позволяло мне на него смотреть немного свысока.

— Перкеле, — помянул нечистого дед и отвёл взгляд. — Хорошо. Куплю я дом. А кто за ним присматривать будет? А?

— Мауно. Он же уже по возрасту не может жить в приюте. Пусть живет в «доме пионеров».

— Ты же его хотел на автомобильный заводик взять? А как же он будет работать у тебя, следить за домом и пионерами? — всё никак не сдавался вредный старик.

— Будет работать у меня и присматривать за домом, а «мастер-пионер» в Улеаборге уже Вильхо Хеландер.

— Хеландер? Сын окружного судьи?

— Ну да. А что?

— Да нет, ничего, — почему-то растерялся дед. — Ладно, куплю я твоим пионерам дом. Пошли скорее. Марта обещала свои блины сделать. Они у неё очень хорошо получаются.

Но прежде чем войти в дом, тщательно отчистил от налипшего снега сапоги на придуманной мной тройной щётке.

Вернее, я эту щётку не придумал, а вспомнил. Была такая у одного моего приятеля. И он называл её «финской». Здесь же, в Финляндии, я подобных щёток нигде не видел, а снег приходилось счищать веником. Большие щётки, используемые для стирки, купил на рынке, а раму сделали мне в оружейном цеху. Причем, основание было чугунным, тяжёлым и ребристым, чтобы можно было счищать грязь в межсезонье.

И только собрав это изделие, я показал его деду. Который сначала начал плеваться на непонятную хрень, а затем, разобравшись, сполна оценил эту придумку. Она была тут же запатентована, и на заводе начали её выпуск. Первую установленную приспособу возле дверей нашего городского дома спёрли на третий день. Но полиция быстро нашла вора, вернее воровку, которой оказалась соседка-старушка. Соседку великодушно простили и оставили ей её добычу, а следующую щётку пришлось, от греха подальше, крепить к стене дома.

Очень быстро такие же щётки появились почти повсеместно, а кое-кто из ремесленников пытался делать копии. Но с такими нарушителями патентного права дед Кауко не особо церемонился. Так как город был маленький, то эти случаи попадали в городскую прессу, чем ещё сильнее вызывали спрос на новомодную «финскую щётку».

Быстро отчистив свои ботинки от снега, я тоже зашёл в дом, где уже умопомрачительно пахло жаренными блинами. Финны, в отличие от русских, блины не жарят, а пекут. И здесь они называются «паннукакку». Но бабушка Марта Корхонен, мама тетки Минны жены моего родного дяди Тапио, готовила именно русские блины, так как в юности жила в Санкт-Петербурге и знатно поднаторела в их изготовлении.

В конце сентября у нас случилось несчастье. Бабушка Тейя, которая присматривала за мной и Миккой в городе, из-за «удара», как здесь и сейчас называют инсульты — потеряла память. И её отправили на хутор под надзор родственников. А к нам прислали бабу Марту. Которая сразу попыталась установить свои правила и порядки. Но мы с Миккой дали достойный отпор поползновениям на наши свободы. Из-за чего баба Марта пожаловалась на нас деду Кауко, а тот её неожиданно отругал и отчитал. И ей пришлось подстраиваться под нас.

С Миккой я помирился, простив его и повесив на него заботу о двух моих новых шведских родственниках. По приезду домой, Лукас и Петер хвостиками постоянно бродили за мной, так как не знали финского и откровенно чурались других детишек. И мне приходилось на них отвлекаться. Когда подошёл кузен с извинениями и просьбой о прощении, я и перепоручил мелких ему. Уж он-то шведский знает не хуже меня, да и постоянно тренирует младшую группу сельских пионеров.

А к концу лета Лукас и Петер уже вовсю щебетали на финском и заимели кучу приятелей благодаря Микке, который с ответственностью подошёл к порученному ему заданию.

* * *

— А это что такое?

— Это брызговики.

— А зачем они нужны? — не унимался директор, а заодно и главный инженер автомобильной мастерской Йорген Расмуссен.

— Для того чтобы грязь, вода и камни не летели из-под колёс.

— Ну, для передних колёс это — да. Интересно придумано, чтобы не повреждать и не загрязнять корпус. А для задних зачем?

— Для того, чтобы вылетевший камень не попал в лошадь, едущей за нами повозки или в стекло автомобиля. Выплачивай им затем компенсации. Оно нам надо?

— Хм. Нет. Странно, почему до этого никто раньше не додумался?

На этот вопрос я только тяжело вздохнул.

Приехавший в ноябре в Улеаборг инженер уже выпил из меня почти все соки, допытываясь что, зачем и для чего нужно в моём мобиле. Под автомобильный заводик Эдвин Бергрот, технический директор нашей корпорации, выделил бывший армейский дровяной склад, который дед Кауко умудрился выкупить у военных почти за бесценок. Здание склада было большим и кирпичным, что полностью устраивало как меня, так и Расмуссена.

Пока устанавливали оборудование, датский инженер знакомился с устройством моего автомобиля, который я назвал «Sisu» (выносливость). В моём предыдущем мире была в Финляндии такая автомобильная марка, и я, не мудрствуя, утянул это название для бывшей «Кинешмы».

А вот эмблему придумал с нуля. Я мог, как и с названием, взять любую из будущего. Да хоть те же кольца «Audi», ведь в этом мире, колец будет всего три. Потому что основатель «DKW» сейчас работает у меня инженером. Я когда понял, где слышал про Йоргена Расмуссена, то слегка прифигел. Это же надо — отказаться от помощи Генри Форда и заполучить другого легендарного авто и мото производителя.

Для того, чтобы придумать свою эмблему, мне пришлось зарисовать все эмблемы из будущего. Какие смог вспомнить. Уж очень не хотелось, чтобы эмблема Хухта Моторс (Huhta Motors) была на них похожа. В итоге, остановился на пятиугольной звезде вписанной в подкову.

Деду Кауко эмблема очень понравилась. Сам того не зная, я, оказывается, воспроизвёл древнефинский оберег для защиты лошадей и оленей. А ещё, эта эмблема мне напомнила звезды на сталинских высотках и здании МГУ. Там, правда, не подкова, а венок из колосьев, но издалека всё равно не видно, а мне будет бесплатная реклама. Если конечно я к 1917 году не сломаю чего глобального и СССР со Сталиным здесь тоже будут.

Пока что я знакомил Расмуссена с устройством мобиля и двигателя. И мы потихоньку готовили документы на патентование новинок. Особо, молодого инженера поразил поплавковый карбюратор и зеркала заднего вида. На мои жалобы относительно проблем с электрикой он пренебрежительно махнул рукой и пообещал разобраться.

— Я сам по специальности электротехник, так что не вижу никаких проблем. Или мы сами наладим выпуск электрических компонентов, или закупим в Германии и Франции, — успокоил он меня.

В чём-то конструкция моего автомобиля его поражала, а что-то он откровенно критиковал. Особо его не устраивал размер колёс. «Слишком маленькие и широкие», вынес он первый вердикт и добавил — «так никто не делает». Но, поездив по нашим заснеженным дорогам, своё мнение о ширине колеса изменил, теперь его не устраивала только высота.

* * *

В Петербург мы отправились в своём вагоне. Ещё в сентябре, когда получили приглашение на конкурс, всплыла проблема: как перевезти столько оружия и боеприпасов. В военное министерство мы должны были предоставить на испытания четыре пулемёта, по два каждого типа. Про патроны в присланных документах ничего не говорилось, но мы посчитали правильным привезти с собой хотя бы тысячу патронов. По десять снаряженных кассет на каждый ствол. Плюс запчасти, масло, запасные стволы и мои заряжательные машинки.

Сначала, хотели снять целый вагон. Но если на нашей линии от Улеаборга до Гельсингфорса это было сделать просто, то до Санкт-Петербурга ходил всего один поезд в сутки, и все места были наперечёт, что уж говорить про вагоны. Единственное, что нам посоветовал дельного наш родственник-начальник станции Улеаборга, это использовать вагон нашей железнодорожной компании и оплатить его перевозку как прицепной.

Увы, наши старенькие вагоны третьего класса не годились для столь дальних поездок. И тогда дядя Бьорк, глава нашей железнодорожной компании, по согласованию с дедом, купил трехосный вагон первого класса 1885 года выпуска рижского завода «Руссо-Балт». За два месяца его успели немного отремонтировать, и мы большой и шумной компанией отправились в столицу империи именно на нём.

Почему большой компанией? Ну, на конкурс нас ехало четверо. Шмайссеры, отец и сын, дед Кауко, как владелец компании, и я. Плюс, четыре человека охраны, они же грузчики. Наш технический директор Эдвин Бергрот, в петербургском доме которого мы планировали остановиться. И моя мама с отцом. Как же матушка могла пропустить возможность посетить столичные магазины? Но отпускать её одну отец не рискнул и поехал с нами. А ещё, два нанятых проводника, и в последнюю минуту примкнувший к нам мой дядя Бьорк, который усомнился в том, что мы сможем правильно проконтролировать прицепку, отцепку и стоянку вагона.

И правильно сделал, что усомнился. В Улеаборге нас цепляли к составу последним вагоном, а в Гельсингфорсе прицепили первым, что вызвало недовольство местного железнодорожного начальства. Эта же картина повторилась и в Петербурге, когда мы отправлялись обратно. И только дядя Бьорк, с его железнодорожным опытом, смог разрулить все эти проблемы.

Финляндский вокзал встретил нас суетой пассажиров, носильщиков и усиленными военными патрулями. Власти продолжали «дуть на воду» после убийства в конце сентября генерала Куропаткина на Николаевском вокзале Санкт-Петербурга. Когда, во время торжественных проводов на фронт нового командующего Маньчжурской армии, его застрелила эсерка Анастасия Биценко. Спокойно прошла через полицейское оцепление с букетом цветов и всадила в генеральскую грудь шесть револьверных пуль.

Дом Эдвина Бергрота располагался на Нижегородской улице, буквально рядом с Финляндским вокзалом. Для нас и груза сразу нашлись сани. Причем, что характерно, все возчики оказались финнами и с удовольствием общались с нами на родном языке. Как просветил меня херра Бергрот, район вокруг вокзала назывался Выборгским и был финским и шведским анклавом Санкт-Петербурга. В подтверждение его слов нам то и дело попадались вывески и рекламы на финском и шведском языках.

В небольшом кирпичном особняке нам всем нашлось место, так как дети Эдвина Бергрота уже давно жили в Италии, а за домом присматривал его старший внук Роберт. Приехали мы с запасом в два дня и правильно поступили, так как неожиданно выяснилось, что проведение смотра и стрельб перенесли из здания казарм лейб-гвардии Конного полка в какие-то «Крюковские казармы».

— Они рядом, — успокоил нас за ужином Роберт Бергрот. — Восьмой флотский экипаж убыл на судах второй Тихоокеанской эскадры, и казармы сейчас стоят почти пустые. Да и внутренний плац у них побольше, чем у конногвардейцев. Но всё равно мал. Даже и не пойму, как там стрельбы будут проводить. Тем более из пулемётов.

* * *

— Здравствуйте, Николай Александрович, — ляпнул я Императору Всероссийскому от неожиданности, столкнувшись с ним лицом к лицу, когда меня за шиворот пытались вытолкать из здания «Крюковских казарм».

Приехали мы в эти казармы за час до начала мероприятия. И вполне спокойно, предъявив приглашение, заехали через ворота во двор, где и начали разгружать сани в указанном нам месте. Всего, как я понял из разговоров военных чиновников, должно было быть представлено на конкурс четыре системы. Но австро-венгерская «Шкода» отказалась от участия и нас осталось трое.

Наш «Арсенал Хухты», британский «Виккерс», который привёз пулемёт Максима на треноге, и «Датский оружейный синдикат» с ружьём-пулемётом Мадсена. Только попав во внутренний двор этих казарм, я понял чему удивлялся Роберт Бергрот. Узкий треугольный колодец двора может и был пригоден как плац, чтобы муштровать матросиков, но в качестве стрельбища не годился совершенно. Даже и не знаю чем руководствовались в военном министерстве, выбрав двор в тридцать метров шириной и сто метров длиной. Может это конечно было сделано ввиду зимы? Не захотели тащить иностранцев и свои генеральские тушки на полигоны? Фиг его знает. Скорее всего, так это и было. Им главное — принять от нас оружие на испытание, а потом они и сами пострелять смогут.

В качестве пулеулавливателей выступала гора из мешков с песком, наваленных в несколько слоёв чуть ли не под крышу третьего этажа. На выделенном нам месте тоже были мешки с песком для создания площадок под пулемёты и несколько матросов, чтобы тягать эти мешки по нашей прихоти. Только мы успели всё установить и разложить, как начальство казарм затеяло проверку документов с выдворением лишних.

Совершенно неожиданно, в эти лишние попал и я сам.

— Не положено! — рокотал капитан первого ранга на деда Хухту и гражданского чиновника военного министерства. — Малолетним нет места на стрельбах и испытаниях оружия!

И его не волновало, что я был в списке приглашённых. У него есть какой-то там устав, по которому не положено и всё. Причем, к шестнадцатилетнему Хансу Шмайссеру, как к подданному Германской империи, у этого бравого моремана претензий по возрасту не было. Все наши убеждения и уговоры военного чиновника, ни к чему не привели. И мне пришлось покинуть двор.

— Деда, херра Шмайссер, не волнуйтесь, проходите испытания, а я вас на выходе подожду, — только и успел я сказать, когда подозванный каперангом мичман, буквально потащил меня прочь.

— Да отпустите меня, в конце концов! Я могу и сам идти! — попытался я избавиться от цепкой руки морского офицера.

— Молчать! — рявкнули мне прямо в ухо и поволокли дальше.

Вот так, рука об руку, мы и столкнулись с императором и его свитой прямо на выходе из казарм. Мичман, наконец высвободил мою руку и застыл по стойке смирно, а я в растерянности ляпнул первое, что пришло мне на ум. Брови у Николая II полезли от удивления вверх, но он быстро справился с заминкой и, ухмыльнувшись, поздоровался в ответ:

— И вам доброго утра, Матвей Матвеевич. Чего же вы не во дворе? Как мне доложили, вы придумали пулемёт для нашей армии. Или вы уже передумали его демонстрировать?

— Никак нет, Ваше Императорское Величество, — ответил я уже как положено. — Просто, руководство казарм решило, что я в силу своего нежного возраста не могу присутствовать на данном мероприятии. И приказало сему славному мичману, — кивнул я на застывшего офицера. — Приказало выдворить меня на свежий воздух.

— Ха-ха-ха! — расхохотался царь. — Сразу видно литератора! А слова-то какие? Меро-приятие! Чудно! Ново! И актуально! Но нас там наверное ждут? Пойдёмте, Матвей Матвеевич, — император бесцеремонно развернул меня на сто восемьдесят градусов и мягко подтолкнул в спину, призывая наверное послужить проводником. — Фёдор Карлович, разберитесь со своими подчиненными, почему они выгоняют приглашённых с этого важного меро-приятия, — Николай II дал поручение кому-то из своей свиты и по слогам, с явным удовольствием, произнёс новое слово.

Меня обогнал лысоватый бородач, который мне на ходу улыбнулся и подмигнул, и в котором я опознал Теодора Кристиана Авеллана, управляющего морским министерством. У нас в лицее висел целый стенд с фотографиями высших чиновников империи и генералитета, выходцами из княжества, и которых мы должны были знать поименно, что время от времени проверялось на уроках классным наставником. Вот и пригодилась та зубрёжка. Надо сказать, что таких выходцев был вагон и маленькая тележка. А совсем недавно на этот стенд добавилась ещё одна персона. Новый командующий Манчжурской армией генерал-адьютант Оскар Фердинанд Гриппенберг.

— Матвей Матвеевич, передавайте вашей матушке мою и Александры Фёдоровны благодарности за присылаемые ею новые ваши книги и чудесные деревянные конструкторы, — удивил своими словами догнавший меня император. — Мои дочери просто обожают ими играть.

Надо же, а я и не знал, что мама что-то отправляла царской семье. Вот же хитрюга.

Тем временем, мы вышли в двор казармы и разделились. Царь со свитой направился к представителям англичан, а я поспешил присоединится к своим. Меня засыпали вопросами, но я пообещал им рассказать о произошедшем позднее. Впрочем, началось представление пулемётов, и всем стало не до досужых разговоров.

Испытание включало в себя передачу пакета документов на пулемет, пробные стрельбы всеми заинтересованными лицами и озвучивание стоимости за единицу. Все эти действия зачем-то сопровождались фотографированием офицером-фотографом. Может, для отчёта?

За «Максим» на треноге, с двумя патронными коробами и с бронещитком англичане хотели четыре тысячи рублей за пулемёт. Стоимость датского Мадсена под трехлинейный патрон, с тремя магазинами и сошками составила восемьсот рублей.

Цену наших же пулемётов очень долго считали Шмайссер, дед Кауко и Эдвин Бергрот. И насчитали две с половиной тысячи рублей за станковый пулемёт и две тысячи за ручной. Она и была озвучена царю и генералам, когда подошла наша очередь.

— Так в чем преимущество вашего, Матвей Матвеевич, ружья-пулемёта перед датским? — отстреляв пару кассет патронов, ехидно улыбнувшись, обратился лично ко мне император. — Вес такой же, патронов столько же, а цена, почти в три раза выше.

— В том, Ваше Императорское Величество, что производятся они на территории вашей империи. Сегодня мы дружим с Данией и Великобританией, а завтра? — нагло ответил я царю и тут же получил отлуп.

— Но-но-но! — погрозили мне грязным от оружейного масла пальцем. — Не вам юноша обсуждать политику, хотя ваши слова про наши, отечественные пулемёты, мне по душе.

— И металлические кассеты очень удобны на судах, — влез в обсуждение Теодор Авеллан. — Матерчатая лента намокает и её очень быстро клинит в пулемётах.

— Фёдор Карлович, море — это ваша епархия, и вам решать что использовать на кораблях, — согласился царь с управляющим морским министерством.

— Ваше Императорское Величество, а я еще кроме пулемёта, привёз изобретённую мной машинку для снаряжения пулемётных лент, — выпалил я на одном дыхании, видя, что император собирается уходить.

— Ну-ка, ну-ка. Покажите её нам, — совсем без энтузиазма произнёс Николай.

Не дожидаясь моего знака, дед Кауко и младший Шмайссер ухватили доску к которой была прикручена машинка и положили её на мешки перед императором.

— Я её сделал двух видов. На струбцине, вот как здесь, чтобы можно было прикрепить её куда угодно. И просто на чугунной платформе. Но тогда её надо удерживать. Вот сюда, — я указал на лоток. — Насыпаем патроны. А вот сюда, вставляем кассету или ленту от любого пулемёта. И крутим ручку.

Окружившие меня генералы во главе с императором зачаровано следили как я вращаю рукоять и набиваю патронами пустые кассеты.

— И ленты тоже можно? — задал вопрос на английском представитель «Виккерса» из-за спин генералов.

— Конечно, сэр. Давайте сюда ваше ленту.

Британец почти бегом кинулся за пустой пулемётной лентой, а вот набивать её, крутя рукоять, возжелал лично Николай II. Но на всю двухсот пятидесяти патронную ленту его терпения не хватило, и он уступил место англичанину.

— Вот это по-настоящему хорошее изобретение, — изрёк военный министр Сахаров, когда англичанин закончил набивать ленту.

— И сколько будет стоить одна штука, Матвей Матвеевич? Надеюсь, не столько, как ваши пулемёты? — спросил царь, задумчиво вращая вхолостую ручку машинки.

— Десять рублей, Ваше Императорское Величество, — озвучил я заранее согласованную с дедом и Бергротом сумму.

— Как вы думаете, Виктор Викторович? — обратился император к военному министру. — В войсках, на фронте, это будет полезная приспособа?

— Несомненно, Ваше Императорское Величество, — отозвался генерал Сахаров. — Но, сначала надо проверить её. Отправим эти образцы в пулемётную школу при лейб-гвардии третьем стрелковом батальоне.

Глава 17

Выйдя из госпиталя, Аймо Кахмо был вынужден прикрыть глаза рукой от яркого солнца. На первом этаже лечебного заведения царил полумрак из-за мешков с песком, которыми были заложены оконные проёмы. До операции по взятию полуострова Лаошутунь японцы спокойно обстреливали почти весь город Дальний, и госпиталю тоже доставалось.

И именно во время той операции четверо стрелков его роты получили ранения и были отправлены в бригадный госпиталь. Да и сам Аймо получил сильный ушиб грудины. От смерти его спасла ещё одна придумка Матти Хухта, под названием бронежилет. Матти писал о такой защите ещё в самом первом письме, но тогда новоявленный штабс-капитан не придал этому значение. А вот Рейно Лахти сразу ухватил суть идеи, и с подчиненными сшил несколько жилетов с нагрудными карманами, в которых и разместил вырезанные листы паровозной стали.

Пятой роте Аймо Кахмо и доверили высаживаться первыми для уничтожения передовых дозоров и секретов неприятеля. И они со своей задачей справились. Причем, без потерь. Сам же он получил пулю в грудь от спрятавшегося японца уже во время прочёсывания полуострова. Шести с половиной миллиметровая и девятиграммовая японская пуля не смогла пробить самодельный нагрудник. Но на несколько дней состояние штабс-капитана можно было описать только словами одного из его подчиненных — «ни вздохнуть, ни пёрнуть»…

Как успокаивал сам себя Аймо Кахмо, хорошо что это был вражеский стрелок с новой винтовкой, а не пополнение со старыми одиннадцатимиллиметровыми винтовками «системы Мурата». Пуля той точно бы пробила его самодельную защиту.

Четверо же раненых, во главе с его старшим унтер-офицером Рейно Лахти, умудрились получить ранения от случайной шрапнели уже во время погрузки на судно, для возвращения в батальон. Слава «Святым Мумми-Троллям», что ранения были не особо тяжёлыми и стрелков удалось быстро доставить в госпиталь. И вот теперь офицер ходил проведывать своих подчиненных почти ежедневно, благо, их роту отвели в город на отдых.

Как только глаза привыкли к яркому солнцу, мужчина направился к небольшой бронзовой скульптуре перед самым выходом с госпитального двора, установленной на метровой высоты куске местного камня. Босоногий мальчик в закатанных штанах и простой рубахе, сидел на теле пулемёта «Максима», закинув ногу на ногу. Левой рукой он прижимал ученический планшет с листом бумаги к колену, а в правой, чуть на отлёте, держал карандаш. Его лицо с мечтательным выражением было поднято к небу.

Идея отлить этот памятник принадлежала Йоханнесу Хаапасало, который в 1903 году добровольцем пошёл в армию. Но попал не в добровольческий батальон, а по месту воинского учёта, в Санкт-Михельский батальон. И именно Йоханнеес после смерти подпоручика Густава Окелссона стал батальонным библиотекарем.

Отучившись два года в Александровском университете и в рисовальной школе художественного общества Финляндии, он, по армейскому уложению, сразу получил чин младшего унтер-офицера. Но, и дня до этого не служа в армии, он был скорее обузой, чем полезным приобретением. И начальство с удовольствием спихнуло его на эту должность.

Как только он стал библиотекарем, к нему стали захаживать за книгами стрелки и офицеры из добровольческого батальона. Одним из тех офицеров был подпоручик Эмиль Викстрём, довольно знаменитый в княжестве скульптор. Его работы украшали площади Гельсингфорса, Котки и даже фронтон дворца сословного сейма.

Почему он пошёл добровольцем, он наверное и сам не мог понять. Позже Аймо Кахмо задавал ему этот вопрос, но так и не получил внятного ответа. Видимо, просто поддался общенациональному порыву и записался в Китайскую бригаду, оставив в Гельсингфорсе жену и трех маленьких дочерей.

Эмилю Викстрёму, который нарисовал эскиз и отлил этот памятник, очень хорошо удалось передать не только зрительную схожесть с Матти Хухтой, но даже мечтательное выражение лица. Что и не удивительно. По словам Викстрёма, он почти каждый год видел этого мальчишку, когда приезжал на летние конференции «младофинской партии» в кемпинг, принадлежавший родителям Хухты.

Единственный спор, который возник при создании эскиза скульптуры, это выбор пулемёта. Сначала мальчика хотели усадить на тот, который он подарил, но быстро пришли к выводу, что это не удобно из-за слишком большого наклона. Обошли все пулемётные точки, чем вызвали волну пересудов и споров уже у самих пулемётчиков и стрелков. И в конце концов, остановили свой выбор на станковом пулемёте «Максима» без щитка.

Материал для отливки памятника тоже нашли быстро. Стрелки-контрабандисты напоили китайским самогоном сторожа, охранявшего бывший японский миноносец «Оборо». И под руководством офицеров-скульпторов сняли с судна много бронзовых деталей.

Русские моряки, занятые ремонтом судов эскадры после японской атаки, не особо заинтересовались трофеем. Только частично разоружили, сняв минные аппараты, оптику и мелкокалиберную артиллерию. И всё из-за того, что этот миноносец слишком серьёзно застрял в корпусе финского транспорта «Ику-Турсо». Их так и приволокли в порт Дальнего вместе, потому что был риск затопления транспорта в случае разделения судов в открытом море.

После того как «Ику-Турсо» разгрузили, и исчез риск неконтролируемого затопления, суда разделили. Но к этому времени русскому флоту было уже не до трофейного миноносца. И руководство бригады самовольно включило его в состав финских сил в качестве неподвижной батареи. Благо, что из-за отсутствия необходимого оборудования, русские не смогли сразу снять трёхдюймовое орудие. Ну, а после того как к нему кончились японские боеприпасы, кораблик просто поставили к стенке причала в Дальнем.

Торжественного открытия установленного памятника не было, но в бригадной газете об этом событии написали. Со временем, среди раненных и приходивших их навещать, сложилась традиция тереть те или иные части памятника на удачу. Стрелки тёрли босые ноги мальчишке, веря, что это придаст им ловкости и убережёт от вражеской пули. Пулемётчики натирали пулемётное рыльце и ручки. А писари и прочие бумагомаратели, отдавали предпочтение карандашу и листу бумаги. Но так как в основной массе стрелков было больше, то ноги бронзового Матти Хухты постоянно блестели.

И Аймо Кахмо тоже не стал отходить от этой, уже сложившейся, традиции и потёр пальцы на ноге скульптуры. А затем, достав из кармана заранее припасённые леденцы, выложил несколько штук на бронзовый лист бумаги. Так делали многие финны, понимая, что их сладкие подношения слопают выздоравливающие раненные, гуляющие по двору госпиталя.

* * *

Санкт-Петербург произвёл на меня неизгладимое впечатление. Громадный город, толпы народа, загруженное дорожное движение. Полуторамиллионный мегаполис. Это вам не стотысячный Гельсингфорс.

А ещё, этот город оказался просто забит войсками. Постоянно попадались то разъезды кавалеристов, а то пикеты солдат. Чаще всего на перекрёстках и на мостах. Причем, во всеоружии, с штыками, примкнутыми к винтовкам, и даже с пулемётами за деревянными рогатками. Именно обилие войск в столице и навело меня на вспоминание о грядущем «кровавом воскресенье» и начале первой русской революции.

Стараясь отвлечься от мрачных мыслей о том, что будет происходить в этом городе через несколько недель, я стал искать хоть что-то знакомое. То, что помнил об этом городе из своей прошлой жизни. Но там я был только в Ленинграде.

Из знакомого была Петропавловская крепость, Зимний дворец, Ростральные колонны, Александрийский столп и конечно Медный всадник. Глядя на памятник Петру I, я невольно вспомнил, что в моём родном Таганроге вот совсем недавно, в 1903 году, должны были тоже установить памятник первому императору всероссийскому. Надо будет потом, по приезду, покопаться в прессе и выяснить, так это или нет.

Кроме участия в конкурсе ГАУ, мы с дедом и господином Бергротом посетили автомобильный завод Густава Лесснера. Ну, как посетили? Пока дед Кауко и наш технический директор общались с владельцем завода по поводу поставок нефтяных двигателей и электрических автосигналов, которые довёл до ума Рассмусен и наладил их выпуск, меня по заводу водил с экскурсией тридцатилетний младший брат хозяина Андрей Лесснер.

Он был, конечно, не в восторге, что ему пришлось развлекать ребёнка. Но с порученным делом справился, показав мне всю мануфактуру и заставленный выпущенными автомобилями двор. Меня особо поразили специальные автомобили, заказанные городской почтой.

Но, к моему удивлению, все мобили были разные. Разные колеса, разной длины рамы и даже карбидные фонари. На мои вопросы Андрей Лесснер пояснил, что почти все части автомобилей поставляются из-за границы. Двигатели — марки «Луцкий — Даймлер». Колёса, тормоза и рулевое управление было французское, от фирмы «Де-Дион-Бутон». Электрика и карбидные лампы поставлял «Бош» и «Сименс». Отечественной была только сборка, да и то, каждая по индивидуальному проекту. А если деду и Бергроту удастся договориться о поставках с наших заводов, то ко всем иностранным деталям добавятся ещё и финские.

Как мне позже пояснил Эдвин Бергрот, доходы мануфактур Лесснера в основном держались на военных заказах морского ведомства. Почти все выпускаемые в империи самоходные мины, как здесь именовали торпеды, производились именно на его предприятиях. А автомобильное производство было данью моде. Ведь почти все крупные механические корпорации мира выпускали свои или мобили, или мотоциклы с велосипедами. Вот и Лесснеры не устояли и взялись за выпуск средств передвижения. И пока это у них получалось очень неплохо.

* * *

Возвращаясь из Санкт-Петербурга, мы в Гельсингфорсе попали на торжественную встречу нашей олимпийской команды, вернувшейся из США. Наши атлеты заняли второе место в общекомандном зачёте, обогнав на одну золотую медаль Германскую империю. Первое место было у США — двести двадцать медалей.

Стокманны также привезли золотые медали международной выставки. На торжественном ужине в их особняке Карл Стокманн вручил мне и дарственную на запрошенные мной речные острова за игру «монополия».

— Извини, малыш, — повинился он передо мной. — Отец приболел и уехал на воды в Бад-Кройцнах. Он очень хотел это сделать сам, но болезнь ему этого не позволила.

Вечером, в доме наших родственников, подвыпивший дед Кауко зачем-то начал мне рассказывать про настоящую причину отсутствия Георга Стокманна.

— Не заболел он. В том городишке, куда он уехал, помер глава местной масонской ложи. Знаешь, кто такие масоны? — и получив от меня подтверждающий кивок, пустился в дальнейшее объяснение. — Вот. А Георг был «экспертом». Это такое у них звание. И он должен провести ритуал выборов нового «досточтимого мастера» как у них глава называется.

— Деда? А ты откуда столько про масонов знаешь? Неужели сам в какой нибудь ложе состоишь? — ухмыльнулся я.

— Да как тебе сказать? — смутился старик. — Помнишь, я рассказывал про немцев с которыми золото мыл в Калифорнии? Вот, они меня и просветили насчёт масонов. Мы даже свою ложу создали, шутки ради. «Малая ложа Калифорнии». Я не удивлюсь, если эта ложа и сейчас ещё существует. Немцы-то там остались. Как самому молодому, мне должность «Стюард» присвоили. Ну, и всяким жестам и знакам научили. Через это я и с старым Стокманном сблизился.

— А что это за знаки?

— В основном, складывание пальцев и ладоней так, чтобы получился ромб или треугольник, закрытие двумя пальцами одного из глаз, показ сразу двух больших пальцев. Там много чего. Только не вздумай сам баловаться с подобным. Можно и поплатиться! Ты меня понял, внук?

— Да, деда. Понял. А что с электростанцией? У нас есть деньги на её строительство?

— Ох. Как ты меня уже достал этой электростанцией. Деньги есть, но я их пущу на другое.

— Ну вот, опять! Ты же обещал! Как мне тебе после всего этого верить?

— Прости, Матти, — дед попытался взъерошить мне шевелюру, но я успел отклониться. — Обиделся? Сейчас объясню. Можешь верить, а можешь и нет, но я специально собирал в одну кубышку деньги для строительства электростанции. Ты слышал, наверное, что убили Циллиакуса?

— Как убили? — искренне удивился я. — Мы же утром его вместе со всей олимпийской командой видели?

— Тьфу! Да не того Циллиакуса! Их, этих Циллиакусов, вообще, в Финляндии, как собак не резанных развелось. Хи-хи-хи, — пьяненько захихикал старик. — Этот Бруно, а того которого убили в Швеции, звали Конрад. И был он главой «активистов».

— А! Понял! Партия активного сопротивления?

— Да, а вместе с ним убили ещё и кого-то с Выборга. Вот, боевики «активистов» и посчитали, что в этом виноват Вильгельм Хакман. Видимо, какие-то у них разногласия были. А может Хакман финансировал «активистов». Сейчас много слухов ходит. И те застрелили его. Но Хакман это не простой же человек. Всех нападавших уже арестовали и активно, по всему княжеству, теперь ловят их соратников. Супруга Вильгельма Хакмана, Алиса, не только назначила крупные вознаграждения за поимку членов этой партии. Но и приняла решение о продаже компании Хакман (Hackman Co). Она не хочет оставаться в Финляндии, а хочет вернутся на родину, в Англию, и детей с внуками туда перевезти. Тем более, что никто из сыновей не захотел продолжить деятельность отца.

— И ты решил, что у нас хватит денег купить корпорацию Хакманов?

— Ха! Нет, конечно! Я один такой кус не потяну. А вот в компании со Стокманнами и Мехелином — вполне.

— И что нам тогда достанется от пирога Хакманов? Кости и хвосты?

— Да. Пока мы невеликая сила. Но даже так нам достанется усадьба «Летний берег» (Kesäranta) в Гельсингфорсе. И тут же, в столице, малый механический и металлургический завод. А также доля в вагоностроительном заводе Таммерфоса. И шесть тысяч гектаров земли вокруг деревни Оутокумпу, что в Куопиосской губернии.

— А зачем нам усадьба?

— Чтобы было где жить в столице! Не у родственников же жить постоянно. Ты её, усадьбу эту, ещё не видел! Спорим на сто марок, что она тебе понравится! — и ухмыляющийся дед протянул мне руку для пожатия.

— Да ну тебя, — спрятал я свои руки за спину. — С тобой спорить — себе дороже выходит. И когда у тебя появятся деньги на электростанцию?

— Летом точно начнём строительство. Сейчас-то, зимой, какой помпо строить будет! А Мехелин тебе в подарок к окончанию лицея подарит проект станции. Он уже отправил людей, чтобы они, пока река замерзла, промерили всё и посчитали. Так что смотри, не подведи меня, закончи лицей хорошо.

— За это можешь не волноваться, — успокоил я деда. — Но, раз ты своё обещание нарушил, то…

— Матти! Мне кажется или ты решил своему деду условия ставить? Глупый мальчишка! — зло ощерился на меня дед Кауко.

Но я своего родственника уже знал как облупленного и не обратил внимания на его выпад.

— Да! Именно! Условия! Я ведь теперь имею доступ к финансовым документам нашей корпорации. И оказывается, большую часть её доходов составляют отчисления по патентам моих изобретений.

— Но мы же семья, Матти! Клан! Эмма, двери закрой! У меня с внуком серьёзный разговор! — рявкнул он на мою матушку, решившую узнать кто здесь ругается.

Маман испуганно глянула на меня, но возразить свёкру не посмела и тихо закрыла за собой дверь. Причем, я был уверен на сто процентов, что она притаилась за стенкой, чтобы подслушать, о чем мы здесь так громко разговариваем.

— Так я именно про это и говорю, деда. Ты же своими обещаниями и их невыполнениями подталкиваешь меня к тому, чтобы я по достижению совершеннолетия забрал из клана свою долю и все мои патенты.

— Ну… ты… — просипел дед и пошёл красными пятнами. — Решил вывернуть куртку наизнанку? — приложил он меня финской поговоркой, обвинив в измене семейному делу.

— А я не хочу быть той коровой, которую пока выгодно доить, а не резать, — ответил я тоже народной мудростью. — Твоё завещание это хорошо! Но я один из младших в клане. А решат оспорить мои дяди и отец твое решение когда тебя не станет? И что мне делать?

— Я тебе всё в руки передам, как только ты достигнешь возраста!

— А если ты помрёшь завтра? Тебе же уже за семьдесят! Ты же сам меня постоянно поучал, что лучше плотва в кадке, чем щука в озере. Тем более, я много от тебя и не хотел, а ты даже не дал мне договорить.

— Так, стоп, — дед Кауко потёр ладонями лицо. — Ты прав. Извини. Так что ты хотел?

— Запиши на моё имя эту усадьбу и те гектары земли. И будем в расчёте.

— Пфф, а я себе уже надумал. Ты не поверишь, я так и собирался сделать, — соврал мне дед, а я сделал вид, что поверил ему.

* * *

Рождественские вакации слились в один день. Сначала зимние пионерские игры, приезд других отрядов со всей страны. Организация их проживания, питания и участия в соревнованиях полностью съели всё свободное время, несмотря на активную помощь моей старой гвардии.

В этом году пришлось отказаться от сладких призов, потому что дед, сам того не ведая, привёз не обычные конфеты, а «сальмиакки» от Карла Фацера. Выглядели они как простые конфеты, а на вкус оказались гадость — гадостью. Первой их попробовала бабушка Ютта.

— Тьфу, тьфу, эээ, фу! Старый! Митя виттуа? Что ты мне подсунул? Отравить меня хочешь? Небось и молодку себе в городе уже сыскал, — не на шутку разозлилась бабуля и ухватив скалку двинулась к деду, чтобы покарать.

— Мама, погоди, — дорогу ей заступил мой батя. — Что случилось? Может, тебе плохая конфета попалась?

— На! Сам попробуй! — сунула она ему под нос чёрную конфету.

— Ладно, — согласился отец и с опаской сунул в рот это лакомство. — Тьфу! — выплюнул он его через пару секунд. — Это что за гадость? Ты это детям привёз? Ну ты и лаардипэрсэ. Ты то сам их пробовал когда брал? А?

В общем, деда немного поколотили и заставили съесть одну конфету. Но он так и не смог продержать её во рту дольше десяти секунд. Естественно, что все обитатели дома, включая и меня, попробовали эту необычную конфету на вкус. Ощущения от неё были такие, будто я влил себе в рот столовую ложку нашатыря. Бррр. Фу. А вот матушке вкус конфеты, наоборот, понравился. Хотя, может она и притворялась?

— Ну я ему устрою! Этот швейцарец у меня попляшет! Это же надо, такую гадость подсунуть! Я же просил у него «лисички» или тянучки «кис-кис». А он ещё хотел войти долей в наше со Стокманнами производство «саамского льда», — вываливал на меня свои возмущения дедуля на следующий день после инцидента.

— Так и соглашайся. Станешь его компаньоном — сможешь потребовать прекратить выпуск этой гадости. А торговая война ни к чему хорошему не приведёт. Тем более, что у нас сейчас, по твоим заверениям, просто нет денег.

Дед покивал, типа меня услышал, но дальше развивать тему не стал. Хотя, судя по его лицу, моя идея пришлась явно ему по душе. Ну, поживём — увидим.

Глава 18

3 апреля 1905 года, Александровский дворец, Царское Село

— Итак, господа, не будь новости Александра Михайловича настолько важны, я бы не вызвал вас сюда в воскресенье, — Николай II обвёл присутствующих уставшим взглядом и кивнул Безобразову. — Сейчас наш министр внутренних дел ознакомит вас с предложением, поступившим из Парижа, а затем мы с вами подумаем — нужно оно нам или нет.

— Позавчера я получил письмо от председателя совета министров третьей республики Мориса Рувье об ответе японской стороны на французскую мирную инициативу по урегулированию нашего с Японской империей конфликта.

— Инициатива было односторонней или мы тоже в ней поучаствовали? — спросил мрачный Витте у которого из-за срочного вызова в Царское Село сорвалось посещение Александринского театра с супругой.

— Нет, Сергей Юльевич. Мы об этом не знали. Даже и не думали, что французскому правительству, озабоченному марокканским обострением с Германской империей, есть какое-либо дело до нашей с Японией войны.

— Господа, давайте выслушаем Александра Михайловича, а уже потом будем делать выводы, — недовольным голосом произнёс император.

— Спасибо, ваше величество! — поблагодарил своего государя Безобразов. — Итак, Франция направила в Японию запрос об условиях возможного заключения мирного договора между нашими странами. В конце марта японский посланник Итиро Матоно передал ответ главы японского правительства князя Кимоти, заверенный в секретариате императора Мэйдзи. Японцы предлагают белый мир с разделом Кореи по границе сороковой параллели северной широты.

Император Мэйдзи

— В каком смысле, с разделом? Экономическим или территориальное подчинение? И на равный раздел это что-то не тянет, — возмутился военный министр Сахаров.

— Я думаю, что это граница задана вольно и за неё можно поторговаться. Японской империи нужна хоть какая-то добыча на фоне не вполне удачной войны, больших потерь и массовых беспорядков после целого ряда отставок и арестов, проведенных императором Мэйдзи. Я прав, Александр Михайлович?

Сергей Юльевич Витте, задав этот вопрос, в ожидании уставился на министра внутренних дел. Отношения двух высших чиновников империи не заладились очень давно. А начавшаяся война и события 9 января 1905 года ещё сильнее развили неприязнь Витте по отношению к Безобразову. Каким чудом последний смог усидеть в своём кресле после расстрела рабочей манифестации и начавшейся по всей стране смуте, премьер-министр так и не смог понять. Хотя лично подавал императору докладную записку о некомпетентности министра внутренних дел, ещё до кровавых событий в Петербурге. Видимо, у Александра Михайловича были или сильные покровители, или какое-то влияние на самого императора.

— Скорее всего вы правы, господин Витте, — согласился Безобразов. — Но тут возникает другой вопрос — а надо ли оно нам? Генерал Гриппенберг уверенно держит фронт. Первое и второе сражения при Ляояне он хоть и не выиграл, но и не проиграл. Войска удерживают позиции. Японские силы тают, а в отличие от наших резервов, их резервы менее обученные и подготовленные. Порт-Артур и Дальний держатся. Владивостокская эскадра проводит довольно успешные крейсерские рейды. На подходе вторая тихоокеанская эскадра. Фёдор Карлович, когда она должна прибыть?

— Всё зависит от скорости судов третьей эскадры. Объединение эскадр планируется где-то в начале мая, а выход к театру военных действий — ближе к середине мая, — бодро отчитался управляющий морским министерством генерал-адьютант Фёдор Карлович Авелан. — Но я бы, согласился на начало мирных переговоров. Этим можно потянуть время до прибытия судов второй эскадры. А если мы сходу откажемся, я боюсь, что японцы приложат максимум усилий для взятия Порт-Артура и уничтожения эскадры адмирала Старка. Тем более, что генералы Стессель и Смирнов отказываются вводить в бой седьмую Сибирскую стрелковую дивизию и тем самым помогать финским частям.

— Виктор Викторович, это правда? То, о чём говорит Фёдор Карлович? — поперхнувшись табачным дымом сипло спросил у военного министра царь.

— Так точно, ваше величество! — рявкнул, подскочив со своего места генерал Сахаров и бросил злобный взгляд на генерала Авелана. — Если ввести в бой седьмую дивизию, то, в случае прорыва обороны, у крепости не будет шансов на продолжение сопротивления. Сейчас генерал Стессель, заменивший раненого генерала Кондратенко, строит укрепления вокруг города на случай прорыва линии фронта.

— Виктор Викторович! Вы карту Квантунской области видели? Если японцы прорвут финскую оборону, которую те держат на восьмикилометровом перешейке, то их уже ничто не остановит! Там и так ситуация была критическая, и мне пришлось приказать адмиралу Старку выделить моряков с кораблей на помощь финской бригаде. А у вас двадцать тысяч солдат хернёй страдают в попытке создать оборону длиной в сорок километров! Простите, ваше величество, не сдержался, — повинился генерал-адьютант перед императором.

— Ничего, я вас полностью понимаю. — кивнул Николай II на эмоциональный спич управляющего морским министерством. — Виктор Викторович, давайте вы доложите мне подробно о ситуации в Квантунской области. Завтра. Нет, — царь полистал свой ежедневник и, чему-то кивнув, продолжил. — Послезавтра. После демонстрации новых аппаратов беспроводной связи в Манеже.

— Слушаюсь, ваше величество!

— Сергей Юльевич, а что по деньгам? Они у нас ещё есть на войну? — прикуривая очередную папиросу поинтересовался у главы своего правительства император.

— Всего потрачено один миллиард семьсот двадцать три миллиона золотых рублей на сегодняшний день. Примерно, один день войны съедает из нашего бюджета три с половиной миллиона рублей. А у нас все доходы за этот, 1905 год, запланированы на уровне двух миллиардов. Еще неизвестно во сколько нам обойдётся предстоящая морская война. А вдруг японцы утопят какой броненосец или несколько? А мы за некоторые из них ещё и не рассчитались до конца с иностранцами. Один только «Цесаревич» обошелся нам в одиннадцать миллионов рублей. Ну и если информация господина Авелана верна, то мы можем потерять первую эскадру, что сразу ставит под угрозу суда второй. Не дай Бог, если наши моряки проиграют, то японцы и слышать не захотят ни о каких переговорах на подобных условиях. К тому же, это может ещё сильнее дестабилизировать ситуацию с волнениями в стране. Так что, если вы, ваше величество, ждёте моего мнения по данному предложению японцев, я всеми руками только за прекращение этой войны. Тем более и земля из-за которой и началась эта война, — Витте кинул укоризненный взгляд на Безобразова, которого по праву считал одним из подстрекателей идущей войны. — Останется в наших руках. И даже больше, чем можно было предположить. Корея вообще не рассматривалась нами как цель в этой войне. Даже если мы согласимся на раздел по сороковой параллели, то нам достанутся горы, богатые лесом и железом.

— Спасибо, Сергей Юльевич, — поблагодарил Витте Николай II. — Я тоже, склоняюсь к скорейшему заключению мирного договора. Особенно в условиях сильнейшей смуты в нашем отечестве. Заключённый мир можно объявить победой, что благоприятно повлияет на настроение моих подданных.

Остальные присутствующие благоразумно промолчали. Если их монарх склоняется к заключению мира, то кто они такие, чтобы противиться его воле. Хотя, по глазам генералов Сахарова, Авелана и Редигера было видно, что они готовы продолжать войну до победного конца и закончить её в Токио.

— Я думаю, что вам, Сергей Юльевич, и вам, Александр Михайлович, нужно срочно выехать в Париж и приложить максимум усилий для скорейшего заключения перемирия, — обратился к премьер-министру и министру внутренних дел император.

Вышеназванные чиновники почти синхронно поднялись со своих мест и поклонились Николаю II.

— Мы приложим максимум усилий к заключению мира на самых выгодных для нашей отчизны, условиях, — торжественно и даже радостно пообещал императору Витте.

«Ну, не попали в театр, зато теперь съездим в Париж. Машеньке должно понравиться», — подумал Сергей Юльевич и улыбнулся.

— А вы, господа генералы, должны сделать всё возможное, чтобы до заключения перемирия на фронте и море не было никаких поражений, — дал недвусмысленное распоряжение Николай представителям армии и флота.

* * *

Томас Эдвард Виккерс закончил читать отчёт Герберта Остина про машинку для снаряжения патронных лент и, отложив на край стола небольшую стопку листов, слегка неприязненно взглянул на сидящего напротив него инженера. Впрочем, в последнее время Виккерс смотрел с подобной неприязнью на всех, кто был его моложе хоть на десять лет или проявлял чрезмерную жизнерадостность.

Постоянные боли в спине и мигрени сделали его чересчур раздражительным и вспыльчивым. Он ездил на воды, проходил дорогостоящее лечение, но от новомодных лекарственных препаратов становилось только хуже. И он всерьёз задумался о передаче управления корпорации «Виккерс, сыновья и Максим» (Vickers, Sons Maxim Ltd) своему младшему брату Альберту.

— Я не совсем понял вас, Гербет. Почему мы не можем начать производство этой машинки самостоятельно? Вот у меня есть отчёт инженера Ватсона о том, что мы можем легко обойти финский патент слегка изменив конструкцию и вид изделия.

— Да, мистер Виккерс, мы можем обойти этот патент, но ценой снижения скорости заряжания и репутационных рисков. Кому нужно машинка для снаряжения ленты, которая снаряжает медленнее, чем это делает простой солдат в ручном режиме?

— Ну, это конечно аргумент. А что не так с репутацией? Или вы думаете у тех финнов найдутся какие-то высокопоставленные покровители?

— Именно так. И непросто высокопоставленные, а целый племянник нашей королевы Александры и родной кузен герцога Йорского Георга.

— Вы про русского императора? Эта не шутка? Он вступится за никому не известную компанию из дикой Финляндии?

— Ну, во-первых, это его Финляндия, а во-вторых, тот ребёнок, который и придумал эту замечательную машинку, по совместительству является сочинителем детских сказок, которые очень любит супруга русского царя и все его дочери.

— Хм. Так это правда, что этот аппарат придумал ребёнок?

— Да, — усмехнулся Герберт Остин. — И не только этот аппарат. А ещё скрепки, которыми вы и я пользуемся в великом множестве, чай в пакетиках, который мы завариваем в путешествиях, и даже новомодную игру «монополия», которую вы недавно подарили своим правнукам.

— О! Так он — гений? Сколько же ему лет? Может можно его пригласить в Англию на учёбу за счёт нашей компании?

— Насколько я знаю, ему двенадцать лет и его, и вправду, считают гением. Насчёт, пригласить, я не в курсе, об этом надо разговаривать с его родителями. Но, думаю, этот вопрос решаем, в отличие от копирования патронной машинки. Нам проще купить патент или заказать выпуск на месте, чтобы не тратиться на доставку в Россию.

— А зачем тратиться? Разве русские не будут сами выпускать этот аппарат? Ведь тот мальчишка — подданный царя Николая, и они вправе выпускать его изобретения на своих заводах.

— У финского княжества есть собственная валюта, экономика и довольно запутанные патентные отношения с остальной империей. Им проще заказать самим и постараться сбить цену. Мы можем им предложить выкупать их продукцию за выгодную нам и им цену. А реализацию возьмём на себя. Россия много не закажет, так что пусть они с ними напрямую работают. А вот Германия, Франция и остальная Европа может принести нам неплохой доход на перепродаже. Тем более, что у нас всё равно сейчас нет свободных мощностей для налаживания выпуска этого аппарата.

— Хм. Ну, хорошо. Тогда вам и карты в руки, Герберт. Отправляйтесь в Финляндию и проверните всё то, что вы только что мне описали. Очень надеюсь, что у вас всё получится. Ну, а по возвращению, мы с вами и поговорим о продлении вашего контракта с нашей корпорацией, который истекает в конце года. Пока что ваша деятельность приносит нам хорошую прибыль. Надеюсь, что и на этот раз вы меня не разочаруете.

* * *

10 января 1905 года, когда мы с Миккой по окончании рождественских вакаций вернулись в Улеаборг и приступили к занятиям в лицее, вся остальная империя только-только готовилась к празднованию Нового года. Естественно, что о расстреле рабочего шествия в Петербурге мы узнали из прессы спустя два дня после этого события, когда у нас уже было 22 января.

Надо сказать, что в княжестве реакция на произошедшее событие была весьма сдержанная. Только федерация профсоюзов Финляндии поддержала рабочих Санкт-Петербурга, начав вторую всефинскую забастовку. Правда, без политических требований, а только с экономическими. Единственное политическое требование было выдвинуто финским женским клубом и касалось оно прав женщин избираться в местные органы самоуправления.

А вот вся остальная Россия — полыхнула. Особо сильно это было заметно на окраинах империи. В Варшаве, Риге и Тифлисе дошло даже до строительства баррикад и перестрелок с полицией и войсками. Чему очень способствовали публикации в различных имперских газетах перепечаток из иностранной прессы о многотысячных жертвах январского расстрела.

Наши заводы участия в забастовке не приняли. Так как выдвинутые федерацией профсоюзов условия к работодателям уже и так были приняты у нас. Основные требования федерации были о введении почасовой оплаты и минимальной ставки в двадцать пенни в час, бесплатных обедов, и уменьшении количества и сумм штрафов.

Те мои первые подсчёты о семнадцати пенни в час для рабочих кирпичного завода, после длительного спора с моими дядями и моим отцом, дед Кауко скрепя сердце, округлил до двадцати пенни, чтобы примирить всех родственников. Правда, на большинстве наших предприятий плата в двадцать пенни в час была максимальным потолком. Но на патронном и оружейном некоторые станочники получали и больше.

Зато опубликованный в прессе февральский рескрипт Николая II «По подготовке закона о выборном представительном органе — законосовещательной Думы» вызвал в княжестве настоящую революционную волну. Состоялось несколько массовых и многотысячных шествий с требованием к финскому сенату о необходимости получения собственного внесословного парламента взамен устаревшего сословного сейма.

Меня все эти революционные события коснулись не особо. За исключением написания нескольких статей в нашу газету «Пионерская правда» с завуалированным призывом не лезть во взрослые политические игры и о правилах безопасного поведения в толпе. И надо сказать, что мои «десять правил безопасности» перепечатали сначала финские газеты, а затем и многие имперские.

У меня же в лицее вовсю началась подготовка к выпускным испытаниям. А руководство нашей корпорации готовилось принять участие во Всемирной выставке в Льеже. Дед меня всё-таки обманул, на участие в выставке деньги у него нашлись. Правда, финского павильона на этой выставке не будет, а будет русский, в котором и примет участие наша «Хухта групп», совместно с «Нокией» и «Стокман и К».

На выставку было решено везти кисти-валики, конструкторы, пистолеты, пулемёты с патронной машинкой и автомобиль со всеми моими мелкими улучшениями — зеркалами заднего вида, поплавковым карбюратором, веревочным стартером, автомобильными стеклами, механическим дворником, брызговиками и электросигналом, доведенным до ума Йоргеном Рассмусеном. В конце концов датчанин пришёл к выводу, что установленные на «Sisu» колёса вполне достойны эпатировать публику на выставке, и готовил к отправке в Бельгию сразу два автомобиля. Правда, мой четырёхтактный двигатель мы заменили на менее мощный двухтактный и двухцилиндровый. Четырехтактники очень быстро выходили из строя, и с этим надо было разбираться, а времени на это у меня не было.

А тут ещё припёрся представитель от Виккерс. Тот самый инженер, что представлял пулемёт на стрельбах в Петербурге, и который бегал с пулемётной лентой. И вместо того, чтобы заниматься переговорами о выпуске заряжательных машинок, проявил немалый интерес к нашему автомобильному заводику.

Сначала я очень удивился этому, но, покопавшись в своей памяти, смог понять, что Герберт Остин — это тот самый знаменитый «Остин-Путиловец», на одном из которых толкал в массы свою речь дедушка Ленин. И даже припомнил, что в Англии был когда-то такой автомобильный бренд как «Остин» (Austin). А раз такой бренд существовал, то рано или поздно этот мужчина займётся выпуском автомобилей. Так как все мои нововведения были уже запатентованы, то мы не боялись промышленного шпионажа со стороны любопытного англичанина.

Даже больше, по рассказам деда Кауко, Остин сам предложил войти в пай, внеся скопленные деньги сразу после окончания своего контракта с Виккерсом в конце года. А сподвигла его на это предложение встреча с нашим управляющим кирпичным заводом Кевином Райтом.

— Берти! Берти! Это же ты, старина? — неожиданно накинулся мистер Райт на Остина, которого я привёз на мобиле с завода в нашу контору на встречу с господином Бергротом.

— Райт? — очень удивился Остин при виде кинувшегося к нему мужчины.

— Да, Берти, это я! Но ты-то какими судьбами здесь? Вы же в Австралию уехали? Или нет?

Как выяснилось, наш Кевин Райт и Герберт Остин были друзьями с самого детства, которое провели в небольшой деревушке Литл Миссенден графства Бакингемшир что на юго-востоке Англии. К восемнадцати годам Остин остался сиротой и уехал в Австралию вместе с семьёй своего родного дяди. А Кевин Райт закончил техническое училище в Эйлсбери и пошёл работать на свой первый кирпичный завод.

Всё это я узнал вечером того дня, когда произошла встреча двух друзей и я отвозил их на мобиле в наш Кирпичный посёлок. Благо, это была суббота, и у меня было свободное время.

Почти всё время у меня отнимали занятия в лицее и подготовка выпускного проекта. Наш классный наставник оказался большим затейником и задал каждому из учеников нашего класса индивидуальную тему доклада. И в этот раз я завидовал Микке, которому досталась тема «Влияние иностранных языков на финский язык». Мне же Конрад Фредрик Кивекас задал сугубо религиозную тему проекта — «распространение христианства среди балтийских народов».

Пришлось прибегать к помощи своего брата Ахти, который так и продолжал служить в секретариате Улеаборгского епископа. Хотя он всё же получил возможность вести службы в приходе посёлка Саарела, куда мотался каждое воскресенье на подаренном мной велосипеде. Брат помог мне оформить доступ к епископской библиотеке и даже самолично составил скелет доклада. Но материалы для него мне приходилось искать самому.

И даже несмотря на всю мою занятость в подготовке к выпуску, я всё также проходил обучение на оружейном заводе. В конце февраля 1905 года из военного министерства Российской империи пришёл заказ на двести пятьдесят зарядных машинок и сто сорок пулемётов Шмайссера, с пожеланием увеличить количество патронов в кассете.

— Это невозможно! Они, что, не понимают? Доннер-веттер! — возмущался и ругался Луис Шмайссер. — Как я им увеличу количество патронов? Максимум, тридцать патронов, да и то большой риск, что кассета будет прогибаться, и из-за этого пулемет начнёт клинить.

— Херра Шмайссер, можно использовать бункер под кассеты, — влез я с предложением, когда немец выдохся и замолчал. — Вот, смотрите, — и я протянул ему рисунок короба с кассетами, сделанного итальянцами в 1908 году моего времени.

— Хм, интересно. Надо пробовать. Все равно иного варианта нет, — вынес вердикт наш главный конструктор. — Матти, сбегай к прессовщикам и пригони сюда моего сына.

Завод работал непрерывно, выполняя заказ от компании Виккерс на производство тысячи заряжательных машинок. Производил финскую щётку, которая становилась всё более популярной. А также выпускал комплекты оружейных конструкторов, картечницу «Бьярнова» и новый семизарядный пистолет Шмайссера, который тот придумал и создал в железе буквально за месяц. Я глазам своим не поверил, когда увидел этот пистолет. Почти точная копия «Дрейзе» (Dreyse M1907), который Луис Шмайссер создал в моём мире, перейдя на завод «Рейнметалл». Был даже желобок вместо целика, как на пистолете из моего мира.

А так как специалистов не хватало, то Ханс Шмайссер становился то токарем, то слесарем или прессовщиком, в зависимости от того, где в данный момент не хватало рабочих. Несколько раз припахивали даже меня. А сейчас к выпуску ещё и пулемёт добавится. Придётся деду Кауко где-то искать рабочих и, наверное, вводить вторую смену, а летом закладывать новые цеха. А это дополнительные траты. Этак я опять пролечу с электростанцией.

Глава 19

— У него глаза открыты, и он мне подмигнул, — слышен из-за чуть приоткрытой двери громкий шёпот Лукаса.

— Да ты врёшь! Дай гляну, — в щёлку заглядывает уже глаз Петера, которому я тоже подмигиваю.

— Ах вы неслухи мелкие! Что вам было сказано? Вот я вас!

— Ой! Ай! Пустите нас, тётенька Анью, — верещат мальчишки, явно пойманные за уши.

Ага, значит моя сестрица бдит, и поймала этих проказников, которые решили проверить как я тут. Судя по уже неразборчивому шепоту, она их отволокла подальше и продолжает их поучать, а те пытаются оправдаться.

— Матти? — наконец выгнав мелких с мансарды, заглянула в мою комнату Анью. — Ты не спишь? Как ты?

— Всё хорошо, сестрёнка, — я улыбнулся ей и с наслаждением потянулся под одеялом всем телом. — Отлично себя чувствую. Как будто и не болел вовсе. Правильно сделал, что настоял, чтобы Мауно и Микка меня сюда привезли. Хиири не подвёл, вылечил.

— Твой тонтту вчера тут такое устроил. Всех напугал не на шутку.

— Ничего не помню. Помню только как меня в городе на заднее сидение мобиля усаживали. А затем — темнота, и я уже здесь, и мелкие в дверь заглядывают.

— Когда мальчишки тебя привезли, ты уже в беспамятстве был, — поведала Анью, присев на стул рядом с кроватью и погладив меня по голове. — Тебя отец на руках в твою комнату занёс и только успел выйти как дверь захлопнулась. И от твоей комнаты таким ужасом веяло, что мы все боялись подойти. Мама хотела пастора звать, а бабушка Ютта ей не позволила. Сказала, что это так тонтту наш Матти лечит. Наверху никто оставаться не мог, мы все внизу ночевали. Ну, те кто уснуть смог. Кто не уснул — молились о тебе. И мама с бабушкой немного папу поколотили за то, что он сразу тебя не привёз домой. А под утро всё и прекратилось. Мама тогда с бабушкой поднялись к тебе, а вернувшись, сказали, что спишь ты. И жара у тебя совсем нет. И тут же принялись мямми готовить, чтобы отблагодарить Хиири. Он, мямми любит больше всего. Особенно с ежевичным вареньем.

— Это да, это он любит, — согласился я с сестрой. — А чего это у вас мямми не было готового? Неделя как пасха прошла. Всегда же полмесяца готовили после этого.

— Петер и Лукас мямми любят наверное даже больше чем твой домовой. Куда ни прячь, отовсюду достанут и слопают. Ой. Заболталась. Пойду скажу, что ты проснулся, — Анью поцеловала меня в щеку и тут же умчалась.

В начале апреля мы проводили всю нашу делегацию на выставку в Бельгию. Вместе с Бергротом, Расмуссеном и Бьярновым поехал и самолично дед Кауко. А вот Шмайссер отказался ехать, а остался налаживать выпуск своих смертоносных изделий.

Правда, и Александр Бьярнов поехал со всеми не в Бельгию, а в родную Данию с деловым предложением к «Датскому оружейному синдикату». На тот самый завод, где проработал два десятка лет, пока не переехал к нам. И повёз с собой «лоадер» (loader), он же «подавач» для снаряжения магазинов к пулемёту Мадсена.

Договорится или не договорится он с бывшими своими работодателями — то дело десятое. Главное, что он попробует. Ну, и заодно, поищет желающих — опытных рабочих согласных переехать к нам. И второе, как бы не главней первого. Заряжалки мы можем и через Виккерс продавать, а со свободными и опытными рабочими у нас полный швах.

Сам «лоадер» я вспомнил тоже благодаря настойчивости своего оружейного учителя. Ему всё не давала покоя идея, создать заряжательную машинку и для пулемётных магазинов. Всё ему хотелось хоть как-то уязвить генерала Мадсена. И под его постоянный нудёж я и вспомнил машинку для снаряжения магазинов к «AR-15», а заодно и про деревянную доску-подавач. Машинку я решил приберечь на потом, а вот «лоадер» выточил из дерева и притащил Бьярнову.

До отъезда в Бельгию дед Кауко организовал патентование «этого недоразумения», как он выразился по поводу заряжательной доски, с которой чуть ли не в обнимку носился старый датчанин. Правда, успели это сделать только в части стран Европы. Но, надеюсь, это не станет проблемой для нас.

Через неделю после их отъезда умерла бабушка Тейя. Именно там, на похоронах, я и простыл. По-началу даже не обратил внимания на першение в горле и насморк. Подумаешь, такое и раньше бывало часто, но очень быстро излечивалось теплом моего домового. Но теперь-то я жил в городе, и фантастического медицинского модуля в лице тонтту в городском доме не было.

Баба Марта пыталась меня лечить чаем с малиной, заставляла полоскать горло взварами трав, но это помогало не очень. Вызванный через моего старшего брата доктор Акерсон, долго меня осматривал и прослушивал через стетоскоп. Прослушивал настолько долго, что я, насмотревшись на этот прибор, даже вспомнил устройство и название «советского» стетоскопа.

Давным давно, ещё в моём прежнем мире, когда мне было лет десять наверное, кто-то из предков принёс домой парочку стетоскопов «Раппапорта» в коробке и с инструкцией. Один из них я и разобрал по своей детской любознательности, за что мне хорошенько перепало, так как эти приборы были предназначены для подарка-взятки врачам, чтобы получить путёвку в грязелечебницу. Ну, и длинную и смешную, как тогда казалось, фамилию я тоже запомнил. Очень уж она напоминала фамилию неудачливого бандита — Попандопуло из фильма «Свадьба в Малиновке».

После ухода доктора Акерсона, который поставил мне диагноз «катаральная горячка» и прописал кучу всяких порошков, мазей и капель, я даже зарисовал вспомненный стетоскоп. Кроме порошков мне также прописали горчичники и ароматерапию. Которая заключалась в зажжении в моей комнате специальных терпеновых свечей, аромат которых, проникая в мои лёгкие, должен был убить болезнь.

Но болезнь никак не желала сдаваться под напором горчицы и ароматных свечей. А приехавший проведать отец отказался перевозить меня на хутор. Отговорился тем, что сначала пришлёт матушку, чтобы та сама приняла решение. И я тогда, чувствуя, что мне становится только хреновей и хреновей, и провернул с Миккой и Мауно авантюру по перевозке меня к моему, как я небезосновательно считал, единственному шансу на выздоровление. Почему авантюру? Да потому, что разрешение на вождение транспортного средства было получено только на трёх человек — Йоргена Рассмусена, деда Кауко и меня.

— Сыночек! Матти! — вырвали меня из воспоминаний слитные возгласы мамы и бабушки Ютты, которые ворвались в комнату и принялись меня обнимать и осматривать.

* * *

24 мая 1905 года до нас дошли новости о заключении в Париже мира между Россией и Японией. Учитывая разницу между нашим григорианским и имперским юлианским календарём в тринадцать дней, до «Цусимского сражения» оставалось всего несколько дней. Ну, никакой «Цусимы» в этом мире и не произошло бы, а была бы какая-нибудь «Чеджудо». Ведь Порт-Артур так и не пал. А вместе с ним были целы и суда первой эскадры. Где-то же должны были встретиться суда российских эскадр, так почему бы и не у этого корейского острова? Но, видимо, не судьба.

На самом деле я был очень рад, что в этом мире это сражение так и не состоялось. Да и то, что война закончилась на три месяца раньше, тоже радовало. Я очень надеялся, что и революция в империи благодаря прекращению войны, сойдёт на нет. Тем более, что царь уже и так анонсировал дарование части свобод и прав. Хотя, помня с каким маниакальным упрямством Николай II разгонял одну Думу за другой, боюсь, что и со свободами может так же получиться.

Заключение мира с Японией совпало со сдачей первого выпускного экзамена — по финскому языку. Всего у нас должно было быть семь экзаменов и защита заданного проекта. Экзамены по трём языкам: финский, шведский и русский. Основы вероучения. Математика. И две истории: «русская история для среднего возраста» и «история великого княжества Финляндского». Но, в связи с новой реформой с заменой учебника истории Дмитрия Ивановича Иловайского на учебник Сергея Фёдоровича Платонова, экзамен по «русской истории» у нас отменили. Чему очень радовался Микка, так как историю он не любил ещё сильнее чем географию.

В специальном манифесте Николая II «О даровании победы над супостатом» 12 мая 1905 года было объявлено в империи «Днём Победы над Японской империей». Хотя, читая иностранную прессу, я удивлялся, что японцы тоже объявили себя победителями и радовались завоеванию Кореи. Нам, кстати, тоже достался кусочек Кореи. Очень странная война и очень странные итоги этой войны. Теперь я на сто процентов уверен, что это точно не мой мир.

«День Победы» в княжестве отпраздновали широко. С массовыми гуляньями, танцами и угощениями. У многих в «Китайской бригаде» служили родственники и знакомые, и народ искренне радовался и надеялся, что у них всё хорошо. Но, как я и предвидел, через месяц, когда наладилась почтовая служба, военный департамент княжества опубликовал списки погибших финских стрелков — и радость сменилась на печаль и горе. Из десяти тысяч восьмиста двух человек, отправившихся в Китай, погибло три тысячи четыреста двадцать военнослужащих. Особо тяжелые потери были среди добровольцев.

Сразу по подписанию мира в Китай рванул Ээро Эркко. И «Финская Правда» ежедневно печатала статьи о войне, которые присылал из Дальнего неугомонный журналист. Очень часто статьи касались и меня. Про мои придумки, спасшие многим жизни, или о памятнике мне, который отлил Эмиль Викстрём. Я, когда про это прочитал, целый день проходил как стукнутый по голове, пытаясь осознать то, что мне при жизни воздвигли памятник.

К своему тринадцатому дню рождения я сдал все экзамены на превосходно и, по идее, должен был получить золотую медаль «За успехи в обучении». Но в связи с переходом на русский стандарт образования, старые медали отменили, а новые — «Преуспевающему», ещё не согласовали.

Правда, в выданном аттестате было указано, что я имею право на золотую медаль. Но саму медаль я так и не увидел. Обидно, однако. Кроме аттестата, на торжественном построении я получил похвальную грамоту. А моему отцу были вручены две благодарственные грамоты, от лицея и от губернатора, за моё воспитание. А вот Микка с грамотами пролетел. Но нисколько не жалел об этом.

— Ура! Свобода! — было первое, что он заорал, когда нас наконец отпустили с награждения.

— Тебе, мелкий, может и свобода, — согласился с ним наш одноклассник Хейки Хейно, сын хозяина почти всех портовых складов. — А мне теперь надо готовиться к поступлению в торговое училище.

— А ты, Матти, куда пойдёшь? Или будешь ждать семнадцати лет, чтобы в университет поступить? — поинтересовался у меня Оскар Латту, младший сын нашего губернского директора полиции.

— Даже не знаю, — я покосился на заплаканного отца в компании с мамой и моими старшими братьями, который, не сдержавшись, один разрыдался от переполнявших его чувств прямо на награждении, и, вздохнув, предположил. — Скорее всего, мне придётся идти в торговое училище вместе с Хейно. Там нет ограничений по возрасту приёма, да и мой дед хотел, чтобы я его окончил после лицея.

— А я? — растерялся мой кузен.

— А ты? — я пожал плечами. — Как хочешь. Захочешь со мной — дед Кауко оплатит тебе обучение. Не захочешь — поедешь на хутор. С твоим лицейским образованием тебе работу быстро найдут. Можешь на курсы телефонистов пойти. Нам уже давно пора свою станцию поставить.

— Телефонистом — это да, это современная и хорошая профессия, — согласился подошедший к нашей кучке Маркус Феллман, внук Улеаборгского губернатора. Если бы мне кто позволил, то я бы в телефонисты или телеграфисты пошёл бы. Так, парни, пока вы не разбежались, давайте скинемся на вино на выпускной бал.

— Так будет же на столах, родители уже оплатили, — не понял его Оскар Латту.

— И сколько там нам нальют? Сами закупимся и припрячем. Марок по десять с каждого, я думаю, будет нормально.

— Угу, вот, за нас двоих, — я протянул Маркусу две десятки. — Но на меня, как на собутыльника, не рассчитывайте. Я ещё маленький, — закончил я под общий смех.

* * *

Выпускной бал, назначенный на воскресенье 25 июня 1905 года, у нас так и не состоялся. А мы готовились, нам с кузеном сшили новые костюмы, и мы почти ежедневно ходили в лицей, где разучивали хвалебную песнь. Которую наши выпускные классы должны были исполнить для учителей, хором, перед балом. У меня, правда, после болезни, начал ломаться голос. Так что я просто, по согласованию с учителем пения, мычал в такт с остальными.

А время между этими мычаниями я полностью проводил на автомобильном заводике. С выставки в Бельгии пришло письмо деда, который потребовал наладить массовый выпуск автомобильных зеркал и поплавковых карбюраторов, и отправлять все готовые изделия в Льеж. Как я понял из письма, новинки очень высоко оценили и раскупили почти все имевшиеся у них в наличии экземпляры.

Под этот непредвиденный выпуск заказанного дедом Кауко, я создал конвейер. Учитывая, что Генри Форд так и не стал автомобильным производителем, то, наверное, самый первый в мире конвейер. С помощью мастеров собрал длинную, запитанную от парового привода, транспортировочную ленту, которой разделил помещение цеха пополам. С левой стороны находились рабочие занимающиеся сборкой зеркал, а с правой — карбюраторов.

Пришлось немного поэкспериментировать, но, в итоге, первый конвейер в этом мире заработал. Что очень ускорило производство. Конечно, вначале не обходилось без брака, но постоянный контроль, штрафы и снижение скорости движения транспортёра, почти избавили техпроцесс от него.

Пятница 23 июня, началось со срочной телеграммы из столицы, которую тут же перепечатали местные газеты. В городе Дальнем, Квантунской области, при попытке ареста были убиты генерал-лейтенант Фридрих Шауман и подполковник Иоган Кок. В обед пришла телеграмма о том, что сын Фридриха Шаумана, Эйген Шауман, застрелил финляндского генерал-губернатора Николая Ивановича Бобрикова и был убит его охраной.

Население Улеаборга спонтанно собралось возле городского и железнодорожного телеграфов, в надежде получить как можно больше информации. Обеспокоенный губернатор поднял всю полицию и запросил солдат у пограничной бригады. К вечеру, город патрулировали усиленные наряды пограничников. Солдаты также охраняли городские присутствия и железнодорожный вокзал. Не забыл губернатор и про наш оружейный завод, отправив на его охрану отряд конной полиции.

Телеграммы из Гельсингфорса приходили одна тревожней другой. Сначала — о массовой манифестации жителей столицы с требованием вернуть «Китайскую бригаду» домой, в княжество. Как выяснилось, генерал Сахаров, военный министр империи, попытался оставить финские части служить на Дальнем Востоке на постоянной основе, реорганизовав бригаду в номерную сибирскую стрелковую дивизию. Естественно, что руководство бригады ответило отказом, сославшись на подчинение финскому военному департаменту.

Тогда из Санкт-Петербурга последовал приказ — финские части разоружить, а командование арестовать. Вот во время попытки последнего и погибли финские генерал и подполковник. Почему и из-за чего, и какова судьба остальных военнослужащих особой бригады выяснить было уже невозможно из-за возникновения волнений в Гельсингфорсе.

К вечеру к этой манифестации присоединились объединившиеся социалисты с остатками партии активистов. Которые воспользовались ситуацией и провозгласили загадочный «Красный Манифест», текст которого до нас так и не добрался. И попытались захватить власть в княжестве. Под прикрытием мирных шествий начали захваты органов власти и полицейских участков.

Утром следующего дня, из столицы княжества стали приходить телеграммы с сообщениями о стрельбе и стычках введённых в город запасных финских рот с «красной гвардией». Так назвали себя представители объединённых сил — остатков партии активного сопротивления, социал-демократической партии и боевых подразделений младофинов. Почему на помощь финским стрелкам не пришли части, дислоцированные в Свеаборгской крепости, тоже оставалось неизвестным.

Вообще, телеграфисты в эти дни отправляли новостные сообщения одно за другим. Кто им предоставлял информацию — неизвестно. Скорее всего, они черпали её из текстов официальных телеграмм, слухов и рассказов очевидцев.

Под руководством столичной полиции велось также формирование ополчения горожан, получившего название «белая гвардия». Совершенно неожиданно к этой «белой гвардии» примкнули и стрелковые клубы федерации профсоюзов.

Последние сообщения, которые мы получили, гласили, что «красная гвардия» захватила столичный железнодорожный вокзал, здание сената и ведёт штурм арсенала. И о том, что в Таммерфорсе тоже начались бои между «красными» и «профсоюзами». После чего телеграфная связь с центром и югом княжества пропала почти на двое суток. Наши местные социал-демократы тоже попытались объединится в отряд, но их быстро разоружили и арестовали объединенные силы полиции и пограничников.

* * *

— На сегодняшний день, все силы инсургентов в Гельсингфорсе разбиты. Полиция и жандармы проводят проверки и аресты. При помощи финских учебных рот военные части Петербурского округа навели порядок в казармах Свеаборской крепости. Зачинщики бунта арестованы. Началась передислокация войск к городу Таммерфорс, где обстановка пока очень не стабильная, — новый военный министр Российской империи, генерал-майор Александр Фёдорович Редигер, оторвался от листов доклада и осторожно взглянул на Николая II.

— А что в Таммерфорсе, Александр Фёдорович? — спросил уставшим голосом император.

— Извините, ваше величество. Но у меня пока нет сведений из этого города.

— А у кого есть? Может у вас, Пётр Николаевич? — Николай II зло уставился на своего нового министра внутренних дел Петра Николаевича Дурново.

— Нет, ваше величество. Я тоже не владею этой информацией, — повинился преемник Безобразова.

— Ваше императорское величество, разрешите мне, — подал голос Сергей Юльевич Витте, поняв, что его подчиненные не особо справляются с возложенными на них обязанностями.

Да и как им справляться? Если бы он сам выбирал министра, а так, во дворце пошептались, спросили мнение у великих князей и бах-трах — Безобразова в отставку, а на его место Дурново. Нет, спору нет, Пётр Николаевич будет отличным министром, но могли бы и его спросить. А ещё и старая вражда между Дурново и Авеланом. Когда тот, будучи ещё мичманом, якобы случайно подстрелил из револьвера нынешнего управляющего морским министерством. История давняя и мутная. Как можно было при учебной стрельбе по мишеням на воде, попасть по вахтенному офицеру на мостике корабля? Вон, до сих пор друг на друга как кошка с собакой смотрят.

— Давайте вы, Сергей Юльевич, — покладисто согласился Николай II, который после подписания Парижского мирного договора почти всецело доверял своему председателю совета министров.

— Согласно доклада генерала Рамзая, ситуация в Таммерфорсе сложная, но вполне контролируемая. Восставшие зажаты на территории текстильной фабрики «Финлейсон» (Finlayson). С запада их блокирует финское ополчение и Таммерфорская учебная рота. А путь на юг, север и восток отрезаны водой и финскими полицейскими и отрядами ополчения. Там очень много каменных строений, и имеющимися силами восставших не одолеть. Только ждать подхода воинских частей с артиллерией. Ну, или вступать в переговоры.

— Переговоры? — удивился монарх и даже от неожиданности сломал папиросу, которую в этот момент набивал табаком. — Сергей Юльевич, а зачем? Если инсургенты там заблокированы, то дождёмся артиллерии и сами будем им диктовать условия.

— Вам, конечно, виднее, ваше императорское величество. Но Финляндия у нас всё равно останется под боком. Так зачем местных злить больше чем нужно? Нам всё равно надо будет так или иначе разбираться с этой проблемой.

— У вас есть какой-то план?

— Да, ваше величество. Есть. Но он крайне неоднозначный.

— Хм. Интересно. Неоднозначный даже? Ну, давайте, удивите нас.

— Во-первых, нам надо решить проблему с финскими войсками в Китае. Их нужно вернуть домой. Это очень положительно скажется на местном мнении.

— Вернуть их можно, но не как воинские подразделения. Они не подчинились приказу. Зачем мне ненадежные и склонные к бунту части рядом со столицей?

— В данном случае, я предлагаю реорганизовать их батальоны в пограничную бригаду с заменой той, что сейчас охраняет границы с Швецией и Норвегией. Полностью за счёт финансирования княжества. А заодно, обложить княжество дополнительным налогом вместо военной службы подданных княжества в армии империи — в размере десяти миллионов рублей в год.

— Интересно. Мы получаем деньги и охрану границы за счёт казны финляндского княжества? Я не против. Но распускаем всё. И гвардейский батальон и конный полк. Полностью запрещаем финским пограничникам иметь артиллерию. И да, пусть вооружают бригаду тоже за свой счёт. А нынешнее вооружение, пусть оставят на Дальнем востоке. Там оно нужнее. Как вам, Сергей Юльевич?

— Полностью с вами согласен, ваше величество. Я бы ещё упразднил кадетский корпус в Фридрихсгаме. Зачем им столько офицеров? Тем более, что он финансируется за наш счёт.

— Согласен. Может упразднить таможенную службу княжества и уравнять налоговые и таможенные права княжества с остальной империей?

— Про это тоже можно подумать, но финляндская таможенная служба создана для торговли с западными странами в обход их возможных запретов по отношении к нашей империи. По крайней мере, эта система неплохо себя показала во время «Крымской войны».

— Хорошо, я понял вас. Что ещё?

— Во-вторых, на должность генерал-губернатора назначать кого-нибудь из местных. Чтобы они если и винили власти, то только свои.

— И кого назначим? Авелана или Редигера? — повеселевший император озорно взглянул на двух вздрогнувших генералов.

— Я думаю, ваше величество, что нужен человек, которому финляндцы будут доверять больше, чем нашим генералам. Я бы назначил на эту должность Мехелина.

— Хм, знаю-знаю Леопольда Генриховича. Отличный градоначальник. Хорошо, я согласен. Что дальше, Сергей Юльевич?

— А вот дальше, ваше величество, третья, и самая неоднозначная часть. Я предлагаю вам даровать Финляндии парламент и всеобщее избирательное право. Ту же Думу, которую вы анонсировали для всей страны. Но, так сказать, проверить, как это будет работать вообще. На финляндском княжестве.

— Даровать за восстание? Как бы это не стало поводом для других.

— Мы и забираем у них много. Да и ваш манифест о даровании Думы, рано или поздно придётся осуществлять. А проверив всё на примере Финляндии, мы сможем обойти большинство подводных камней в этом вопросе. И я буду честен, именно даровать, — при этих словах, брови императора от удивления поползли вверх. — Ведь в княжестве восстали только социалисты и националисты. А простой народ, ваши подданные, записывались в отряды ополчения и сражались с ними. Я бы наоборот, развернул в прессе процесс обсуждения этого подвига. И даже наградил ополченцев за преданность своему монарху.

— Хм. С этой точки зрения я как-то не рассматривал события в Финляндии, — растерялся Николай II. — Хорошо, Сергей Юльевич, составляйте подробный план и подавайте мне. А я подумаю…

Глава 20

— Макар, да поехали с нами! Что ты в своей Японии забыл? Сам же говоришь, теперь, как попавший в плен, будешь до конца жизни выгребные ямы чистить! Оно тебе надо?

— Тони-сан, ты меня опять именами путаешь, — возмутился Котаро Хонда. — Зови меня, как все — Кари. Или как в Японии — Котаро.

— Ну, есть в тебе что-то от кота, — усмехнулся Антон Кряков. — А финское имя Кари, это русское — Макарий. Но, ладно. Кари, так Кари. А есть в японском такое имя?

— Нет, Тони-сан, нет такого имени. Есть прозвище. У нас так называют людей, которые ходят в лес. За зверем или грибами.

— А, охотник. У нас в Финляндии, знаешь какая охота? Уууу! А грибов! Поехали! Нахер тебе говно убирать? Я, когда отбывал на войну, Хухты металлургический завод прикупили. А ты же сам говоришь, что мечтаешь с металлом работать. Тебя сразу инженером возьмут.

— Да я и не против, — согласился со своим внезапно образовавшимся другом-электриком Хонда. — А вдруг не возьмут меня? У меня же документов никаких нет.

Их дружба возникла благодаря невероятному стечению обстоятельств. Котаро, которому предложили сменить бараки для пленных и скудную пайку на службу электриком в Санкт-Михельском батальоне, ответил согласием. И всё время ведения боевых действий провёл на передовой, чиня и восстанавливая повреждённую телефонную связь и электрическое освещение. И если первые два месяца его сопровождала охрана, то затем, убедившись, что японец на совесть исполняет свои обязанности и не стремится убежать, охрану от него убрали.

Общаясь с финнами-стрелками, Котаро очень быстро выучил финский язык, что очень понравилось командирам батальона, и его стали привлекать к допросам попавших в плен соотечественников. Как бы это ему не претило, но деваться было некуда, и он смирился с уготовленной ему судьбой участью. Тем более, что после указа императора Мейдзи «о поражении в правах попавших в плен», он и не собирался возвращаться в империю. Но и уезжать в далёкую и холодную Финляндию ему тогда тоже не хотелось.

Антон Кряков же всей душой стремился поучаствовать в настоящем морском сражении. Но судьба распорядилась иначе, и он прибыл на Дальний Восток уже после подписания мира. Пусть его крейсер «Русь», на который его взяли добровольцем, и имел слабое вооружение, но зато он нёс самые настоящие аэростаты. Которые годились не только для наблюдения, но и для бомбардировки судов противника.

Когда «Вторая Тихоокеанская эскадра» прибыла на помощь Порт-Артуру, оказалось, что помогать уже и не надо. И Антона, выдав положенное довольствие и проездные деньги, списали на берег. Где он не преминул навестить Санкт-Михельский батальон, чтобы передать письмо Матти Хухты его знакомцу Аймо Кахмо. Да так и остался при этом батальоне из-за возникшего конфликта между финской бригадой и русскими генералами.

Когда, при попытке ареста, убили начальника штаба финской бригады и командира Добровольческого батальона, Антон, не раздумывая, присоединился к финским стрелкам, помогая им строить укрепления вокруг города Дальний, куда стянулась вся бригада. И в компании с японцем обеспечивал электрическое освещение. И они же, вместе, придумали пропустить ток через колючую проволоку. Эта идея так понравилась командованию, что Антон и Кари, как здесь прозвали Токаро Хонду, только этим и занимались, до тех пор, пока конфликт не уладили из Санкт-Петербурга.

После разрешения конфликта Китайской особой бригаде выплатили денежное содержание и премии за те или иные геройства на войне, и за полученные ранения. А ранены в той или иной степени были почти все военнослужащие бригады.

Объявили также о решении вернуть финских военнослужащих домой. Но по частям. И первым рейсом, на транспортах «Ику-Турсо» и «Урал» отправят на родину остатки добровольческого батальона и Санкт-Михельский батальон. Вместе с ними планировал отправится и Антон Кряков. Тем более, что ему уже пообещали временную должность гальванёра на одном из этих транспортных судов.

— Так обещал же Рейно Лахти пособить с документами, — попытался успокоить Кряков своего нового товарища. — А вон и он идёт. Сейчас узнаем, получилось у него или нет.

Углядев знакомого контрабандиста, Антон поднял вверх руки и призывно замахал ими, привлекая к себе внимание.

— Вечер добрый честному народу, — поприветствовал двух друзей подошедший унтер-офицер. — Что-то ты, Кари, смурной какой-то. Не волнуйся, всё получилось. Ты лучше скажи, веруешь ты во что?

— В «Путь Богов» (синтоизм). А что, готё-сама?

— Ты мне эти «сама» брось. Я старший унтер-офицер (vanhempi aliupseeri). Так и обращайся. Или по имени, когда мы одни. Вот как сейчас. Антон не в счёт, он свой. Теперь по документам и про веру. Вот тебе справка-выписка из сельской управы. Это тоже документ. Ты теперь Айлан Аслак, родом из села Неллим что в Лапландии. Он раньше служил в Добровольческом батальоне.

— А где настоящий Айлан? — удивился японец.

— Погиб. Прямое попадание вашего фугасного снаряда. Одни ноги с сапогами остались. Короче, не ломай себе голову. Ты теперь числишься в нашей пятой роте. Переводом из второй роты Добровольческого батальона. Штабс-капитан в курсе и одобрил. Теперь о вере. С нами плывёт пастор с Абовского батальона. Это такой священник.

— Я знаю кто такие священники в христианстве, Рейно, — возмутился Хонда, подумав, что его выставляют каким-то варваром.

— Не кипятись. Тем лучше, что знаешь. Так как ты теперь из Лапландии, то можешь спокойно отказываться ходить на службы к священнику. Понял? А то он ушлый малый, быстро вычислит кто ты на самом деле, и тогда нам не поздоровится.

— А во что верят эти лапландцы? — решил уточнить японец.

— Нет, не лапландцы, а саамы. Лапландия — это уезд где они живут. Ты теперь саам. И верят они в богиню солнца Байве и в бога растений и животных Сторюнкара. Ты чего это улыбаешься? Что я смешного сказал?

— Простите, господин старший унтер-офицер. Я не смеюсь. Просто в синтоизме мы тоже поклоняемся богине солнца Аматерасу и богу Идзанаги, который отвечает за все «ками».

— Во-во. Саамы тоже любят свои камни. Как же они называются? — Рейно Лахти даже почесал затылок под форменной кепи, пытаясь вспомнить. — А! Вспомнил! Точно! Сейды! Они верят, что в этих камнях живут какие-то духи.

— О! Тогда я точно саам. Может эти саамы выходцы из нашей империи?

— Ха! Ну, если судить по их рожам, то некоторые точно от вас сбежали, — хохотнул бывший контрабандист. — Так, всё! Документы у тебя есть, и теперь ты мой подчиненный. — И совершенно неожиданно сменил тему разговора. — Пока время свободное есть, пойдёмте, братцы, в порт. Там сейчас будут грузить на пароход памятник малышу Хухте. Может помощь какая потребуется. А потом в таверну зайдём, обмоем рождение нового саама…

* * *

Раз-два, раз-два, раз-два, перебираю я руками по перекладинам. Прыжок — и бегом к качающемуся бревну. Тут две тактики, или медленное прохождение с балансированием, или риск быстрого бега на авось. Не останавливаясь, быстро пробегаю бревно и направляюсь к щиту. Подпрыгнуть, ухватиться, подтянуться и аккуратно перевалить своё тело на противоположную сторону, с учётом, что за твоей спиной висит карабин. И сразу на бум-бревно, а с него — к лабиринту.

— Стоп, время! — орут мальчишки, когда я финиширую.

— Одна минута и двадцать три секунды! — орёт Ялмар Стрёмберг, сверяясь с показаниями на остановленном секундомере от «Павла Буре». — Это лучшее время, Матти!

Ну, ещё бы. Было бы у меня сейчас худшее. Это для моих пионеров подобная линия препятствий в новинку, а я в своём мире её проходил почти на каждом уроке физкультуры. Кроме качающегося бревна, конечно. Его я добавил, вспомнив этапы туристических соревнований у моих сыновей в школе.

Моя сельская банда, мои первые пионеры, росли и постепенно теряли интерес к тем соревнованиям, которыми были увлечены за год до этого. Слишком мало адреналина и экстрима. Поэтому и появилась эта линия препятствий, состоявшая из рукохода, качающегося бревна, щита, бума-бревна и змейки-лабиринта. Постепенно начну добавлять и другие этапы для усложнения. Главное условие — прохождение с оружием и запасом патронов. И обоснование этому придумал.

— Нам нужен боевой отряд. Чтобы в будущем мы смогли защитить своё село и свою Родину. Не просто стрелковая подготовка, а военные умения, — вывалил я эту идею на своего старшего пионера Ялмара Стрёмберга.

— А кто нас будет учить? — задал он встречный вопрос.

— Ну, я думаю, что после того как из Китая вернутся наши стрелки, мы сможем найти много учителей. А пока будем учиться передвигаться с оружием через различные препятствия. Штурмовать дома и придумывать новые виды маскировки. Ты же сам читал в газетах что на юге творилось. Настоящая гражданская война. И мы должны быть готовы защитить себя и своих близких. Для этого первоначально возведём тренировочную полосу препятствий.

Другими словами, кроме как гражданская война, я недавние события описать не могу. В истории моего мира подобная война в Финляндии, между «красными» и «белыми», произошла в 1918 году. Почему она здесь случилась в 1905 году, я так и не понял.

Целую неделю не было прямой телеграфной связи с Гельсингфорсом. Крупицы информации мы получали окружным путём, через Швецию. Власти в Петербурге сработали очень быстро, направив на подавление этого восстания гвардейские части. Но они застряли в Выборге, где «красные» взорвали один пролёт железнодорожного моста. И войска добирались пешим порядком.

К тому же, часть русских войск, дислоцированных в Свеаборгской крепости, тоже подняли восстание, и гарнизону было не до помощи Гельсингфорсу. Но когда русская гвардия всё-таки добралась до столицы княжества, то очень быстро навела порядок силой оружия. Всего, за пару недель противостояния, погибло более тысячи человек, а количество раненых перевалило за пять тысяч.

В Таммерфорсе восставшие сдались почти сразу после первых залпов артиллерии. И сами сдались и выдали властям своих руководителей. К моему удивлению, ими оказалась супружеская чета Элоранта. Войтто Элоранто я пару раз видел у нас в кемпинге, куда он приезжал на партийные съезды партии младофинов. А его супругу, Эльвиру Марию, я несколько раз видел в окружении Теклы Хултин.

Из других знакомых фамилий среди восставших, я смог найти в прессе упоминание про Юрьё Сирола, которого знал как главного редактора газеты «Рабочий» (Työmies), и Отто Вилли Куусинена. Сиролу убили при штурме здания сената, а Куусинена повесил на фонарном столбе один из отрядов «белой гвардии». Причем, Куусинена я в этой жизни не знал и даже не слышал про него. А вот в моём предыдущем мире человек с таким именем и фамилией был аж целым секретарём ЦК КПСС.

Также в прессе попадались знакомые фамилии погибших со стороны белых. В основном из финской и аграрной партий. Я очень радовался, что Ээро Эркко уехал в Китай. А то, зная его деятельную натуру, я мог ожидать от него чего угодно. Недаром его лучший друг, руководитель федерации профсоюзов и куратор моих пионеров, Пер Свинхувуд, получил ранение обеих ног, когда возглавлял штурм какой-то баррикады. А Эркко и Свинхувуд — это два сапога пара.

Ещё одной хорошей новостью было то, что никто из наших столичных родственников не пострадал. Хотя и дядя Вэйкка, и кузен Томми записались в ополчение и принимали активное участие в обороне арсенала. Бросили тетю Хелену одну дома и пошли воевать.

Спустя месяц после всех этих событий вышел манифест Николая II о даровании нового сеймового устава нашему княжеству. Новый сейм образует одну палату в составе двухсот депутатов. Выборы сеймовых депутатов производятся каждый третий год одновременно во всей стране. Полномочия депутата начинаются с объявления его избранным и продолжаются до окончания следующих выборов. Депутаты избираются посредством прямых и пропорциональных выборов, для чего край разделяется на двенадцать избирательных округов. Право участия в выборах сеймовых депутатов принадлежит всем финляндским гражданам, как мужчинам, так и женщинам, коим до начала года, когда производятся выборы, исполнилось двадцать два года.

Первые выборы были назначены на третье воскресенье сентября 1905 года. Кроме нового парламента в княжестве сменилось и высшее руководство. На должность генерал-губернатора был назначен Леопольд Мехелин, а новым министром-статс-секретарём по делам Финляндии вместо Витте стал генерал-лейтенант Карл Фридрих Лангоф.

Сразу после выхода манифеста Николая II на участников народного ополчения пролился дождь наград ввиде специально воссозданных медалей «Благодарю», учреждённой во время правления императора Александра II. Более тысячи «белых» и все стрелки с офицерами учебных финских рот получили эту серебряную медаль за верность монарху.

А новость о возвращении на родину финских стрелковых батальонов из Китая подняла рейтинг любви к монарху вообще на немыслимую высоту. Даже робкие упоминания в прессе про предстоящий роспуск финских войск и упразднение кадетского корпуса в городе Фридрихсгам не смогли поколебать эти настроения. Дошло даже до того, что «финский женский клуб» призвал будущих матерей называть своих новорожденных сыновей Николаями.

— А как же другие отряды? Может, мне статью в «Пионерскую правду» написать? — отвлёк меня от воспоминаний голос моего заместителя.

У Ялмара проявился интерес к журналистике и он уже отправил несколько статей в нашу «Пионерскую правду». Самая главная его работа была по усовершенствованию «пионерки», танца, который в моём мире звался «летка-енка». Мой помощник решил, что просто прыгать-танцевать это конечно весело, но можно это делать и со смыслом. Теперь при танцах две или несколько змеек танцующих пытались загнать змейку противника в такое положение, которое не позволяло им танцевать дальше. Получилось настолько забавно, что эти танцы-игры, очень быстро позаимствовали и взрослые односельчане.

— Нет, Ялмар. Такие вещи в газете печатать не стоит. Вот когда другие отряды приедут на летние пионерские игры, мы обязательно поделимся этой идеей с их командирами.

И вот теперь, после постройки полосы препятствий, мы и начали проводить тренировки. Но если нам, старшим, пройти эти препятствия было вполне по плечу, то никто из младших так и не смог это сделать. Главным препятствием для них стал двухметровый щит и качающееся бревно. Пока девятилетний Петри Харри, сын нашего пастора, не догадался, что командой проходить эту линию намного легче.

— Ерхо, ты подбегаешь к щиту и становишься на колени. К тебе на плечи запрыгивает следующий, и ты его поднимаешь, чтобы он мог поскорее оказаться наверху, — я наблюдал как неформальный лидер младшего звена распределяет обязанности. — Парни, только осторожно спрыгивайте с щита. Лучше повиснуть на руках и только затем спрыгнуть.

— А чё не спрыгнуть? Или и сам боишься? — косясь на меня, возразил ему Ойва Сакен, мелкий, но жутко вредный мальчишка.

— Помпо ты, Ойва! У тебя же за плечами карабин будет. Не дай святой Лаврентий, зацепишься ремнём или по голове прикладом получишь. А если оружие повредишь? Головой думать надо.

— А как же я? — заволновался всё ещё стоящий на коленях Ерхо.

— А я последним побегу и сверху щита тебя на руках вверх подтяну, — успокоил его Петри Харри и тут же, почти без паузы, обратился ко мне. — Мой диктатор, а сегодня будет продолжение сказки?

— Обязательно, Петри. Обязательно, — пообещал я ему.

Я наконец закончил очередную историю. Но не «Войну в воздухе», как планировал, а сказку о приключениях кота Эркки. За основу которой я взял сказку из своего мира «Каникулы кота Егора» Николая Наволочкина. Правда, переделывать, пришлось довольно много. Но получилось. Уж на что мои приятели-погодки считали себя уже взрослыми, но даже им моя новая книга очень зашла.

— Как в детстве, — с грустью вздохнул сын кузнеца Тойво Сайпанен, дослушав очередную главу. — Тогда, когда мы рубили скалотяпов в крапиве деревянными мечами, спасая Мумми-Троллей.

Книга была небольшой, но и времени читать ежедневно у меня особо не было. Поэтому, чтения и растянулись на несколько выходных дней. Остальное время я проводил в городе, где занимался постройкой первого в истории нашего завода грузовика. Я долго ломал голову, какой проект выбрать, пока не вспомнил про небольшие двухтонные автомобили ГДРовской компании «Мультикар». Один из них и решил строить. Ну, если получится.

Точных размеров и устройства этого автомобиля я не знал. Зато помнил размеры УАЗ-3303. Вот на основе этих знаний я и собирал грузовик. Колёсную базу, за неимением других колёс, я взял с моего «Sisu». Долго ломал голову, какую трансмиссию мне делать — цепную или ваять кардан? В итоге, всё-таки выбрал карданную передачу.

* * *

— Позвольте от лица всего комитета правительства поздравить вас, Леопольд Генрихович, с назначением на эту должность, — барон Рамзай вполне искренне поздравил своего старого друга с назначением его генерал-губернатором.

— Спасибо, Георгий Эдуардович. Спасибо, господа, — Леопольд Мехелин отвесил лёгкий поклон собравшимся. — Я вас здесь собрал, чтобы донести волю нашего императора, касающуюся преобразований в княжестве. Сенат мы пока собирать не будем, пусть главы губерний работают на местах и держат всё под контролем.

— А как быть с Тавастгусской губернией? — задал вопрос вице-председатель сената Константин Карлович Линдер.

— Я говорил на эту тему с императором, и он согласился назначить исполняющим обязанности губернатора Карстена Карловича Де-Понта. Он сейчас в Риге, но я вызвал его телеграммой.

— Это очень хорошая новость, — кивнул барон Рамзай. — Де-Понт очень опытный администратор, и Тавастгусская губерния будет в надёжных руках. Это же надо было угораздить Котена и Сверчкова погибнуть в первые часы восстания. Вроде бы опытные военные, могли бы догадаться, что без губернатора и его товарища подотчётная им губерния останется без управления. Нет, вместе, чуть ли не рука об руку, пошли безоружными разговаривать к бунтовщикам, — глава военного департамента сокрушённо покачал головой.

— Мы не знаем всех подробностей, которые могли спровоцировать подобное поведение. Давайте дождёмся окончания расследования. Нам сейчас не до сантиментов, — новый генерал-губернатор подвинул к себе папку с бумагами и, раскрыв её, начал зачитывать. — Первое — военный департамент реорганизуется в военно-пограничный. Георгий Эдуардович Рамзай остаётся его главой. Второе — Константин Карлович Линдер становится главой хозяйственного департамента вместо меня. Третье — Карл Нюборг назначается главой судебного департамента, Раббе Вреде переводится главой юридического комитета нового сейма. Все остальные департаменты сохраняют своих руководителей. Теперь более подробно о том, что уготовил нам император. Все наши вооружённые силы, включая гвардию и кадетский корпус — упраздняются. Нам разрешено сформировать пограничную бригаду численностью в три тысячи штыков. И заменить ею Улеаборгскую пограничную бригаду министерства финансов.

— А вооружение? Форма? — предельно деловым тоном осведомился барон Рамзай.

— Всё на ваше усмотрение и за счёт бюджета княжества. Николай II разрешил вооружать финских пограничников стрелковым вооружением. Артиллерия под запретом. Разрешено иметь по четыре пулемёта на роту. Всё вооружение придётся покупать. Хорошо, что за изъятое вооружение у Китайской особой бригады нам заплатят сто тысяч рублей. Вот на эту сумму и рассчитывайте. Благо, что у нас в княжестве появился свой производитель оружия и боеприпасов.

— Вы имеете в виду «Арсенал Хухты»?

— Да. Именно их. У них сейчас работает замечательный конструктор, пулемёты которого закупает главное артиллерийское управление императорской армии. Значит, и нам они подойдут. Вон, господин Боргенстрем не даст соврать. Я слышал, что полицейское управление решило закупить пистолеты у «Арсенала Хухты»?

— Так точно, Леопольд Генрихович, — согласился с начальством директор полиции княжества Кнут Густав Боргенстрем. — Во время бунта мы столкнулись с тем, что наши старые шпилечные револьверы не совсем надёжное оружие. Я лично ездил в Улеаборг на оружейную фабрику, и по итогам этой поездки мы решили закупить триста магазинных пистолетов.

— Вот, Георгий Эдуардович, и вам надо бы туда съездить. Может они и винтовки выпускают, и не придётся что-то на стороне приобретать. А насчёт формы для пограничной бригады я думаю, что можно будет объявить конкурс среди населения княжества, а там, глядишь, может ещё и соберём пожертвования для наших пограничников, — Леопольд Мехелин прервался, отпил воды из стакана и продолжил. — Так, теперь про финансы. По решению кабинета министров империи подданные нашего княжества освобождаются от призыва в русскую императорскую армию, но вместо призыва мы должны ежегодно вносить в русскую казну десять миллионов рублей. Часть этой суммы удастся собрать за счёт упразднения стрелковых батальонов, а часть придётся изыскивать, сокращая другие статьи расходов или введя специальный налог. Об этом всём вам и следует подумать, господин Линдер.

— Я понял вас, Леопольд Генрихович. Это, конечно, не справедливо по отношению к нашему княжеству, но могло быть и хуже, — согласился с генерал-губернатором новый глава хозяйственного департамента.

— Теперь, что касается поражения в правах некоторых наших партий. Под полный запрет попадают все партии социалистического толка. Как и прежде, вне закона объявляется партия активного сопротивления. И к ней добавляется младофинская партия. Господин Нюборг, вы должны передать членам младофинской партии, которые не замарали себя участием в восстании, что у них есть ровно неделя на переход в другие партии. Иначе, с запретом партии, они тоже рискуют попасть в немилость. Ну, а теперь, я жду от вас вопросы.

Глава 21

В Гельсингфорс мы с дедом приехали на похороны Георга Стокманна. Так-то он помер ещё под Рождество, и его даже чуть не похоронили в городе Кройцнах Германской империи. Но сыновья вовремя приехали туда и сумели предотвратить это. И только 9 февраля 1906 года смогли доставить гроб с телом своего отца в Гельсингфорс. А через пару дней состоялись и похороны на кладбище Хиетаниеми. Погребли старшего Стокманна совсем недалеко от могилы Захара Топелиуса.

Похороны были богатыми и многолюдными. На отпевание в католический собор Святого Генриха Уппсальского даже прибыл наш новый генерал-губернатор Леопольд Мехелин. Было много сенаторов и депутатов нового сейма. От собора до кладбища было примерно три километра по центральным улицам. И треть этого расстояния я прошёл в компании с внуками и внучками Георга Стокманна. Впереди всей процессии, бросая на булыжники мостовой алые розы. Заводская улица сменилась Казарменной, а на Южной Эспланаде нас сменили сыновья усопшего.

А на следующий день деда Кауко вызвали срочной телеграммой в Улеаборг. Что там такое страшное случилось он мне не рассказал и, вручив мне чек на предъявителя на сумму в шесть тысяч марок, умотал домой. Такая громадная сумма нужна была для оплаты полугодичного содержания моей виллы «Летний Берег». Когда мы с дедом узнали от старого управляющего, что на содержание и оклады персонала надо тратить тысячу марок в месяц, то решили хранить эту информацию от всех родственников в секрете. Иначе бы нас точно поколотили и заставили продать столь разорительную недвижимость. А терять очень привлекательный участок с домом мне уже не хотелось.

Почему дед не отдал чек управляющему, а поручил его обналичить мне, я терялся в догадках. Может опять решил меня проверить. «Был же у Матти чек на тысячу франков и спустил он его на пулемёт, а что будет если ему доверить чек на большую сумму?» А может и нет. Я иногда действия этого старика не понимал совершенно, впрочем, он мои тоже частенько не понимал.

После возвращения части Китайской особой бригады в Финляндию, к нам в Улеаборг приехало двое офицеров-медиков. Полковник Фердинанд фон Вальберг и капитан Пол Ярвинен. Которые поставили меня и деда Кауко в известность, что взяли на себя смелость оформить патент на «Финскую зелень» и внести в него мою фамилию, как соавтора. Они, также привезли английские журналы «Ланцет» и «Природа» с опубликованными статьями о применении «Финской зелени» в качестве обеззараживания в военной хирургии во время Русско-Японской войны. И проинформировали:

— Матти, мы собираемся организовать фабрику по выпуску этого средства. Правда, мы не знаем, какие и когда получим с этого доходы, но, как только они появятся, твою долю мы будем перечислять тебе регулярно.

Я взглянул на деда Кауко, который мне усиленно подмигивал, и вместо согласия предложил нечто другое.

— Господа, я бы хотел, чтобы получаемые вами средства с моей доли были направленны на организацию лаборатории по созданию новых лекарств. Хотя бы для проверки других анилиновых красителей, а вдруг и они тоже имеют схожие свойства.

Естественно, что доктора согласились, а после их ухода дедуля устроил мне форменный разнос.

— Ты дурак, Матти! Это же твоя придумка! Ты сам мог получать с неё деньги! Нет! Я точно подам на них в суд!

— Если ты это сделаешь, я найму адвоката и через суд добьюсь перевода ВСЕХ, — я специально, голосом, выделил это слово. — ВСЕХ заработанных мной денег на отдельный счёт. Пусть там лежат и ждут моего совершеннолетия!

— Пфф! Мальчишка! Это же приведёт к развалу всей нашей корпорации! И автомобильный, и оружейный заводы твои любимые придётся закрыть. И строительство электростанции прекратить.

— Пусть! Зато мои деньги будут при мне! Мне проще продать свои патенты, чем доверить их тебе!

— Но почему? Что я такого тебе сделал, что ты так собираешься поступить с семейным делом?

— Почему? Тебе напомнить? Помнишь как бутыли с тем красителем появились в моей комнате? Как ты обещал мне отдать содержимое одной бутылки на эксперименты, а затем передумал и оставил всего пять фунтов? А помнишь как мы с Миккой рассказывали тебе про «Зелень» которая заживляет раны у нас и у моих пионеров? Что ты тогда нам сказал? А? «Если ранку обосцать — то она тоже заживёт», — передразнил я деда. — А тут он решил судится с военными которые испытали и признали годной мою придумку. И не забыли обо мне. Да тебя всё общество проклянёт, если ты подашь в суд на людей, которые спасали жизни наших солдат на войне!

— Хм. Так-то оно так. Вот перкеле! Об этом я и не подумал! Ну ты и бесёнок! Всегда сумеешь всё выставить так, что это я виноват! Но зачем ты отказался от своей прибыли сейчас? Хоть какие-то но деньги.

— Деда, ну сколько они смогут вложить в ту фабрику? Создадут мастерскую и будут продавать на пару сотен марок в месяц. Хочешь получить прибыль? Войди с ними в пай, а там и патент сможешь выкупить, или предложи оформить международные патенты. Я зуб тебе даю, — пощёлкал я ногтем указательного пальца по своему клыку. — Что о патентовании в других странах они и не подумали даже. Кто тебе мешает производить зелень в Швеции или в Америке?

— Хм. Ну да. Доктора они такие. Не от мира сего. Надо будет с ними встретиться и обговорить всё пока они не уехали.

— Да и лаборатория всё равно нужна. И нам, в первую очередь. Вдруг и вправду другие красители могут лечить что-то ещё. Вдруг они смогут излечить чахотку или сифилис! Ты представляешь, какие это доходы?

— Ну, ты! — аж задохнулся старик от открывшихся ему перспектив. — Если найти лекарства от этих болезней, то нам и заводы никакие не нужны будут. Мы станем богатеями. Тьфу! Истинный бесёнок! И меня заразил своими мечтами! Теперь придётся ещё и в лабораторию эту вложиться.

* * *

В моей вилле «Летний берег» я облюбовал себе две комнаты находящиеся в башне. Спальню на третьем этаже и кабинет на четвёртом.

Из окошек кабинета открывался чудесный вид на бухту «Сеурасааренселькя» (бухта Общественного острова) и на’Пограничный остров'. Правда, за обладание столь чудесного кабинета пришлось повоевать с братом Кауко. Который с сентября 1905 года теперь живет вместе со своей семьёй в моей вилле.

Когда летом представители аграрной партии предложили ему поучаствовать в выборах в новый сейм, он, не раздумывая, согласился. И победил. Победил, наверное, благодаря нашей общей фамилии и той информации, которая печаталась в предвыборных листовках, что я, знаменитый финский литератор — его младший брат.

Утром того дня, когда я собирался после завтрака отправиться обналичивать чек, брат праздновал назначение на должность товарища председателя комитета сейма по делам почт и телеграфов. С утра пораньше раскупорил шампанское «Брют Натюр» за десять марок бутылка и даже заставил меня выпить бокал этой шипучей заразы.

Пока добирался на трамвае до центра города алкогольные пузырьки почти выветрились из головы. Но зато во рту появился неприятный привкус, и я, дав себе слово никогда больше не пить шампанское этой марки, зашёл в первую попавшуюся кафешку и, взяв себе кофе, принялся рассматривать прогуливающихся по центральной улице людей.

Когда уже собрался выходить на улицу, обратил внимание на сидевших на лавочке через дорогу мужчину и женщину. Если бы я встретил этих людей раздельно, то никогда не обратил бы на них внимание. А сейчас у меня в голове появилась навязчивая идея, что это Владимир Ленин и Надежда Крупская.

В это время было очень много похожих на Ленина типажей. Да что Ленин, тут хватало и похожих на Маркса и Энгельса. Тот же наш технический директор Эдвин Леонард Бергрот был очень похож на Карла Маркса. Но чтобы вот так, вместе, мужчина похожий на будущего вождя пролетариата и женщина, похожая на молодую Крупскую с тех фотографий, которые я когда-то видел в интернете, мне показалось очень подозрительно.

И я решил подойти и выяснить, ошибаюсь я или нет. Если ошибся, извинюсь и уйду. Видимо не все алкогольные пузырьки выветрились у меня из головы. И приняв решение, я выскочил из кафе и решительным шагом направился к сидящей парочке.

— Владимир Ильич, Надежда Константиновна, добрый день, — подойдя к сидящей парочке, поздоровался я на русском и, в знак приветствия, коснулся пальцами своей утеплённой кепи.

И мужчина, и женщина после моих слов вскочили на ноги и растерянными, даже испуганными глазами уставились на меня. И я понял, что не ошибся. Что передо мной и взаправду Ленин и Крупская.

— Молодой человек, вы ошиблись. Я Вебер, доктор Вебер, а это моя супруга, — услышав голос представившегося почти по «Бондовски» человека, я ещё сильнее утвердился в мнении, что это Ульянов.

Нет, он не картавил, выговаривал «р» почти правильно, да и голос я его никогда не слышал, если не считать голоса актёров, которые играли вождя в различных фильмах моего первого детства. Мне хватило его представления. Я прекрасно помнил что среди многочисленных подпольных кличек Ленина, была и — доктор Вебер. Я тогда даже посмеялся, когда прочитал. Надо же, Ленин был антивирусом.

— Простите, а вы кто? — после неловкой паузы поинтересовался Ильич.

— Хухта, Матти Хухта, — представился я тоже как Джеймс Бонд и, решив, что надо уходить, а то сейчас начнут задавать ещё какие-нибудь вопросы, ляпнул, не подумав. — Простите господин Вебер, госпожа Вебер, вы просто очень похожи на господина Ульянова и госпожу Крупскую.

После моих слов, парочка от меня шарахнулась в сторону и, постоянно оглядываясь, быстрым шагом, похожим скорее на бег, направилась в сторону Шведского театра, пока не скрылась из виду.

— Перкеле, — ругнулся я вполголоса. — Вот я помпо. Людей напугал. Может они тут нелегально, скрываются от царской охранки, а тут незнакомый подросток называет их реальные фамилии. Что они должны были подумать? — чуть слышно пробормотал я и плюхнулся на ту же лавочку, на которой совсем недавно сидела знаменитая парочка.

* * *

Очередь двигалась медленно. Я уже несколько раз пожалел, что зашёл в отделение русского государственного банка на Северной Эспланаде. Мог бы пересечь Рыночную площадь и зайти в отделение финского коммерческого банка на Южной набережной. Хотя, судя по количеству народа здесь, не факт, что там бы было быстрее получить деньги. Понемногу очередь продвигалась и передо мной остались только трое. Дородный мужчина в цилиндре и две дамы.

Я же в ожидании своей очереди сидел на неудобной дубовой скамейке и рассматривал картину на стене. На ней был изображён бурный, грязно-жёлтый поток воды среди заснеженных лесистых берегов. «Пороги Иматра зимой» — одна из картин Акселя Галлена на тему водопада и каньона на реке Вуокса. У нас на хуторе висит похожая. Одна из трёх картин, которые этот художник подарил нам во время своих визитов на партийные конференции.

Вот где нужно строить гидроэлектростанцию. Может, когда-нибудь и построят. Как и мою. На этот раз дед Кауко не обманул и станцию на подаренных Стокманнами островах на реке Кийминки начали строить прошлым летом. А вернувшись с выставки в Льеже, он привез и оплаченный договор на поставку турбин и генераторов от компании «Сименс».

Участие в выставке принесло нашей корпорации неплохие прибыли. Были заключены выгодные контракты. В основном, на поставку бронестекла, детских конструкторов, настольных игр и различных автомобильных аксессуаров. Только одна компания «De Dion-Bouton» заказала тысячу поплавковых карбюраторов и полторы тысячи автомобильных зеркал. И примерно столько же — их главный конкурент, компания «Пежо». А «Сименс» заключил контракт на поставку просто громадного количества нашего бронестекла.

Йорген Расмуссен, оказывается, кроме Льежской выставки успел смотаться на моём автомобиле в Женеву, на местный автосалон. И «Sisu» вполне успешно выдержала забег на полторы тысячи километров в оба конца. Были проблемы с цельнолитыми колёсами. Но ушлый датчанин взял с собой полный комплект запасных колёс и вовремя их менял. Наши колёса, кстати, тоже нашли покупателей и заказов у резинотехнической фабрики Нокии прибавилось.

И Александр Бьярнов вернулся не с пустыми руками, а с полутора десятками нанятых им рабочих-станочников и представителем «Датского оружейного синдиката», который приобрёл на десять лет патент на производство «подавача» в обмен на линию по производству оружейных стволов. Что было очень кстати, так как пистолет «Шмайссер М1905», как назвали в этом мире пистолет «Дрейзе», заказал сначала полицейский департамент, а затем и приехавший к нам на завод генерал Рамзай. А также он заказал и пару десятков пулемётов.

Но, к разочарованию Луиса Шмайссера, барон Георгий Рамзай выбрал не его пулемёт, а наш общий — лёгкий, но с боковым магазинным заряжанием, как на моей первой модели. Интересовала военного начальника и возможность производства винтовок. И Шмайссер с Бьярновым обещали подумать по этому поводу.

— Именем революционного исполнительного комитета объявляю всех арестованными! Руки вверх! Иначе все будете перебиты! — громкий крик на русском и хлесткий звук выстрела вырвали меня из размышлений и воспоминаний.

В холле банка стояло четверо вооружённых людей. У троих револьверы были опущены вниз, а револьвер четвертого смотрел стволом вверх.

«Вот же гадский Ленин!», — пришла мне в голову мысль. — «Видимо его охраняли, а потом он послал свою охрану разобраться с мальчишкой, опознавшим его».

«Но вот хрен ему, а не мёртвый Матти!» — решил я и соскользнув с лавочки на пол, выхватил из собственноручно пошитой наплечной кобуры именной «Браунинг М1900».

Этот пистолет с надписью «Матте Хухта от благодарных воинов Китайской особой бригады» и оформленным разрешением на ношение мне, как несовершеннолетнему, подарил в сентябре 1905 года генерал-лейтенант барон Николай Каульбарс, когда я приезжал в Гельсингфорс встречать первых вернувшихся из Китая финских стрелков. Тогда же я впервые увидел и свой памятник, который городские власти пока не знают куда установить.

После случившейся в княжестве «гражданской войны» я носил с собой подаренный пистолет почти постоянно. Ну, а наплечную кобуру, я пошил, вспоминая устройство подобных девайсов в клубе реконструкторов. Правда, удачная модель получилась только с третьей попытки.

Передёрнув затвор, я, больше ни о чём не задумываясь, открыл огонь по вооружённой четвёрке и, отстрелявшись, закатился под дубовую лавочку, где и перезарядил пистолет единственной запасной обоймой. Из холла захлопали выстрелы, народ в зале начал кричать, и я рискнул высунутся из-под своего укрытия.

Несколько человек с пистолетами стояли ко мне спиной и стреляли в человека с саблей в руке. Пока бандиты расстреливали непонятного типа с холодным оружием, я хладнокровно расстрелял их в спину. И только двое успели выскочить из холла на улицу. Где почти сразу раздалось ещё несколько выстрелов и засвистели полицейские свистки.

Через десять минут в банке было не протолкнуться от полицейских и русских жандармов, а я, разоружённый и связанный, сидел на той же лавочке, под которой недавно прятался, и отвечал на град вопросов. К моему счастью, довольно быстро появилось полицейское и жандармское начальство, и я был опознан сначала директором полиции Кнутом Густавом Боргенстремом, а затем и Ааро Корханеном, который на этот раз оказался уже подполковником. И каждому, каждый раз, мне снова и снова приходилось рассказывать про произошедшие и о том, почему я начал стрелять в тех людей. Слава богу, что я вовремя догадался промолчать про встреченных ранее Ленина и Крупскую, а то бы не знал что отвечать на вопрос — откуда они мне знакомы.

Некоторую ясность внёс жандармский начальник Ааро Корханен. Его люди опознали в пристреленном мною главаре нападавших некоего латыша «Бобиса», который совсем недавно бежал из-под стражи в Риге, убив нескольких полицейских. Были и выжившие среди нападавших, но что конкретно они поведали на допросе мне осталось неизвестным. Зато их рассказ полностью снял с меня все подозрения. И меня попытались сдать на руки приехавшему брату.

— Херра Боргенстрем, разрешите обратится! — вырвавшись из цепких братских объятий, я, подпрыгивая, заорал на весь зал, чтобы докричаться до уходящего директора полиции.

— Что вам, молодой человек? — услышав мои вопли, подошёл тот ко мне.

— Господин директор, а когда мне вернут мой пистолет, деньги и банковский чек?

— Пистолет у вас с разрешением от генерал-губернатора, так что я думаю, что дней через несколько. А что случилось с вашими деньгами и чеком? Что за чек, кстати?

— Двадцать две марки купюрами и чек на предъявителя на шесть тысяч марок, у меня изъял вот тот усатый старший констебль, — я ткнул пальцем в рябого полицейского, который меня разоружал, а заодно избавил моё портмоне от денег и чека.

— Если это правда, то сейчас разберёмся. Но если вы наговариваете на моего подчиненного, то отправитесь в тюрьму, молодой человек, — холодно бросил мне Кнут Боргенстрем и приказал своему помощнику проверить старшего констебля.

Полицейского обыскали и нашли чек на озвученную мной сумму, а вот наличности уже не нашли. И директор полиции, вернув мне чек, пообещал вернуть и деньги вместе с пистолетом после внутреннего разбирательства.

* * *

На утро следующего дня я опять проснулся знаменитым. Про мой героический поступок написали все столичные газеты. А «Финская правда» аграриев и «Викинг» либералов написали даже про случай моего ограбления полицейским констеблем. И откуда только узнали? Я вроде никому ничего не рассказывал. Разве что мой старший братец успел проболтаться.

Из напечатанных статей я наконец понял, кто был тот человек с саблей наголо, бросившийся на бандитов. Это был охранник банка Иван Баландин. Почему у него не было огнестрельного оружия, а только казачья шашка, ответов статьях тоже не было. Может не положено было, а может руководство банка посчитало, что и холодного оружия хватит. Тем не менее охранник героически погиб, успев ранить парочку нападавших, а самое главное, он развернул их ко мне спинами, чем я тут же воспользовался.

Но слава моя была недолгой. Спустя пару дней после попытки ограбления банка, в Гельсингфорсе произошло событие, которое положило начало массовой финской аэронавтике. Через два года после моего выступления в столичной гимназии и ответа на вопрос о возможности полёта человека, Вильхо Вяйсяля — ученик, который и задал тогда свой вопрос, совершил полёт на самодельном планере с Северной набережной в сторону «Высокого острова» (Korkeasaari), где располагался зоопарк.

На глазах многочисленной публики, собрав при помощи двух своих младших братьев планер и разбежавшись, он спрыгнул с пятиметрового деревянного пандуса, построенного для забивания свай. И если бы не довольно сильный ветер с моря, то его полёт тут же бы и закончился. Но, пятнадцатилетний аэронавт умудрился перелететь замёрзшую Северную гавань и врезался в сосны «Высокого острова», где благополучно и застрял. Его полёт увидели сотни людей, а два уличных фотографа даже успели сфотографировать.

Юный пилот отделался сломанной рукой, а всё княжество захлестнула волна полётов на самодельных планерах. Все тут же вспомнили и про мои бумажные самолётики, и продажа бумаги опять взлетела вверх. До лета 1906 года было совершенно более ста удачных полётов и несколько сотен неудачных. Некоторые неудачники даже погибли, но это не остановило энтузиастов. По всей Финляндии создавались клубы аэронавтики. Сначала власти хотели бороться с подобными увлечениями, но быстро отказались от этой идеи, запретив только полёты в городской черте.

Не забыли и про меня, ведь это я своим рисунком подтолкнул юного аэронавта к созданию планера. На эту тему у меня взял интервью Ээро Эркко. И мне пришлось анонсировать работу над книгой, посвящённой именно покорению воздушного океана. Теперь осталось её только написать в кратчайшие сроки чтобы обогнать Герберта Уэлса.

* * *

— Прошу вас, проходите, присаживайтесь, — усталой улыбкой встретил Леопольд Мехелин главу военно-пограничного департамента. — У вас возникли какие-то проблемы, Георгий Эдуардович?

— Именно так, Леопольд Генрихович.

— Проблемы с вооружением или обмундированием? Вы уже выбрали форму для своих подчиненных?

— Это тоже проблемы, но решаемые. Стрелкового оружия пока достаточно того, что было на балансе учебных рот, плюс, мы купили партию пистолетов и пулемётов у «Арсенала Хухты». Форму мы тоже скомплектовали. За основу взяли форму Великобритании образца 1902 года, заменив ботинки с обмотками на сапоги и оставив наше ушастое кепи.

— А зимняя форма?

— Лёгкая овечья шуба и шапка-ушанка производства столичной мануфактуры «Хухта групп». И очень понравились их трехпалые рукавицы. Есть разногласия по типоразмерам, но это, как я и сказал, решаемая проблема.

— Надо будет заехать к вам, посмотреть новую форму на стрелках. А главная проблема какова?

— Главная проблема оказалась самой неожиданной. Мы не можем штатно укомплектовать личным составом формируемую пограничную бригаду. На данный момент в бригаду набрано только тысяча человек.

— Хм. И с чем это связанно? Из состава «Особой китайской бригады» в княжество вернулось более шести тысяч военнослужащих. Разве этого мало?

— Я тоже первоначально думал, что нам придётся принимать какие-то особые меры чтобы снизить поток желающих. Но, произошло всё наоборот. Не хотят ветераны идти на военную службу. Говорят — «навоевались». Да и офицеры массово переводятся в императорскую армию. Надо опять вводить воинский призыв внутри княжества или увеличивать оклады стрелкам, чтобы привлечь народ.

— Да, задали вы мне задачку, Георгий Эдуардович. Давайте через неделю соберём расширенное совещание в вашем департаменте и пригласим Константина Карловича Линдера. Вот тогда и решим, что делать. А сейчас у меня просто нет на это времени. Я получил срочный вызов в Петербург. И всё из-за отказа нашего полицейского департамента выдать преступников, пытавшихся ограбить отделение государственного банка.

— Это те, которых не успел перестрелять малыш Хухта? — улыбнулся генерал Рамзай.

— Лучше бы он их всех перестрелял. А то сейчас такое начнётся! Мы по нашему законодательству не можем выдавать преступников, совершивших преступление на территории княжества, а из Петербурга настаивают, что эти люди — политические преступники, и дело должен вести отдельный корпус жандармов.

— Политические? Почему? Не просветите?

— Ну, из того что мне сообщили, я могу рассказать только то, что эта группа совершила несколько нападений на ломбарды и почтовые отделения в империи. И якобы она — одна из нескольких таковых, организованных российскими социалистами. С меня даже требовали привезти на допрос в Петербург юного Матти Хухту. Я когда про это услышал, то сообщил нашему министру-статс-секретарю, а генерал Лангоф дошёл до самой императрицы. И только её вмешательство позволило отменить допрос Матти.

— Могли бы и отблагодарить парня за его подвиг, — возмутился вместе с генерал-губернатором и Георгий Рамзай.

— Вы правы. Я этот вопрос обязательно подниму в столице, — пообещал своему другу Леопольд Мехелин.

Глава 22

— Ай-ай-ой, мама, ай, ты чего? За что? — верещал я, пытаясь вырваться из цепких рук матушки коими она таскала меня за волосы на висках.

Причем за уши теперь не драла. Знала, что я лицо публичное. Вдруг меня в газету будут фотографировать или знаменитости какие пожалуют в гости, а мои распухшие уши будут наносить вред и её репутации.

Вскоре после моих геройствований в банке, в Гельсингфорс примчалась кавалерия в лице отца, матери и деда Кауко. Узрев мою живую и здоровую тушку, матушка схватила меня в охапку и, зарыдав, начала читать молитву, а затем неожиданно перешла к наказанию.

— Как за что? Сволочи вы с братом! Хоть бы телеграмму дали, что с тобой всё в порядке! Я же себе места не находила. У меня всё из рук валилось. Как статью в газете прочла, так чуть не сомлела из-за волнения за тебя. А вам тут наплевать на меня! Вон, граммофон слушаете…

— Бабушка! Бабушка приехала, — выскочили откуда-то мои мелкие племянники, дети брата Кауко, и мама переключилась на них, наконец оставив меня и мою шевелюру в покое.

Да. Мы с братцем точно накосячили, не додумавшись отправить телеграмму предкам. И ладно я, но он-то хорош, подлец. Ведь сам телеграфист в прошлом, мог бы и догадаться. Ну, я ему это припомню.

— Герой! Ай, герой! — тем временем я попал в руки деда, который меня расцеловал в обе щёки, подмигнул и продолжил меня хвалить. — Молодец! Настоящий воин растёт! Вяйнямёйнен! Не то что этот. — И он кивнул на моего отца.

— А в глаз? — тут же встрепенулся батя и показал деду Кауко свой пудовый кулачище.

— Во-во! Только престарелых родителей бить и можешь! — укорил того дед. — Так что там с чеком нашим? Обналичил ты его или как? — неожиданно переключился он на другую тему.

— Не, деда. Я его управляющему отдал. Пусть сам деньги в банке получает.

— Ну, в принципе, правильно поступил. Я сам сглупил, что не отдал ему, а поручил тебе. С другой стороны, если бы не отдал тебе, то банк бы ограбили. Хе-хе-хе.

Долго мы всей семьёй в Гельсингфорсе не пробыли, но дали время маме, чтобы она пробежалась по столичным магазинам. И через два дня, рано поутру отправились домой. Матушка с дедом завалились на полки досыпать, а отец занялся разбором каких-то своих бумаг. Я от нечего делать подсел к нему и попытался понять, что он делает.

— Эх, надо было мне вместе с Кауко пробовать попасть в новый Сейм, — вздохнул батя и, отложив очередную бумагу, как-то жалобно взглянул на меня. Будто ища поддержи.

— А что так? Ты же ещё до июля будешь старостой, — не понял я его вздохи.

— А затем? Что дальше? Назад на озеро — рыбу ловить? Так отвык уже. В чиновника превратился. На какой-нибудь наш завод управляющим? Так не потяну. Опыта нет.

— Хм. Па, а сколько населения в нашем Яали? — у меня в голове забрезжила одна идея, как помочь отцу.

— Минутку, — он зашуршал бумагами. — Всего, с детьми и с Кирпичным посёлком на первое января этого года четыре тысячи тринадцать человек. А что?

— Проведи в селе сбор подписей для признание Яали городом. И подай прошение на имя нашего губернатора. Пока его не сменили, и он ещё относится к нашей семье с симпатией.

— Город? Ну у тебя и замашки! Хотя? Что-то в этом есть. Так, пойдём в тамбур, — отец достал свою трубку и направился к выходу из купе.

Так-то он уже бросил курить. Вернее, его заставила бросить матушка. Но привычка сосать трубку, когда надо о чём-то серьёзно подумать, у него осталась. Даже пустая трубка сильно раздражала маму, и отец предпочитал в такие моменты уединяться.

В тамбуре оказались два откидных кресла, на которых мы и расположились. Под стук колёс и треск горящих дров в печке мы пару минут просидели молча.

— Кто же нам позволит из села город создать? — первым нарушил молчание отец. — Как я знаю, город в уезде должен быть один. И уездное начальство точно не захочет перебираться из Улеаборга в нашу глушь.

— Пфф, — фыркнул я. — Папа, кроме уездных городов, есть ещё безуездные и заштатные. Это в принципе одно и тоже, но с некоторыми различиями. Появление заштатного города в нашей губернии, а тем более в уезде, по идее, должно быть очень выгодно властям. Чем больше городов в губернии, тем больший процент от налогов можно оставить.

— Это что? Вас такому учили в лицее? — удивился мужчина.

— Да. Учили. Но не всему. Что помню, то и рассказываю, — вздохнул я.

Может, к этому времени я бы знал и больше, а может и не попал в эти приключения в банке, если бы учился в Коммерческом училище. Но пока мы с Миккой ждали приезда деда из Бельгии места в училище закончились, и дед, даже за деньги не смог нас устроить туда. Придётся поступать на следующий год. А ведь именно в этом училище читали лекции по устройству княжества, налогооблажению, тарифам и сборам. Микку дед пристроил помощником и переводчиком к Йоргену Расмуссену на автомобильный завод. А я болтался с завода на завод и из хутора в город.

— И ты думаешь, что наше Яали может стать городом?

— Да, отец. В Эстлянской губернии есть заштатный город Балтийский Порт или Балтиски, откуда родом родители жены Томми Сала. Вот его население всего тысяча человек. А у нас целых четыре. Фабрика, магазины, лавки, рынок, библиотека, больница, народная школа и храм. Даже железная дорога и телеграф есть. Если хочешь стать городским Головой, то стоит попробовать, а не сомневаться.

— Ты прав, сын. Попробую, — покивал отец. — А что ты ещё помнишь про устройство города?

— Ну. Городской Голова может избираться на четыре года три раза. В империи можно только два срока, а у нас три. Что ещё? — я почесал голову. — А, точно. Ты должен будешь создать городскую управу и можешь ввести городской налог на содержание города. Ещё, каждые четыре года надо выбирать городской Сейм. В заштатном городе с населением до десяти тысяч должно быть не больше двадцати пяти депутатов.

— А в городах больше десяти тысяч, сколько? И почему в нашем Улеаборге, в городском Сейме их шестьдесят, а в Гельсингфорсе сто двадцать? — засыпал он меня вопросами.

— В уездных и губернских с населением до ста тысяч — шестьдесят Гласных. Ой. Гласный, это в империи, как у нас депутат (varajäsen). В губернских, свыше ста тысяч — восемьдесят депутатов, а в Петербурге и Москве по сто шестьдесят. А у нас всё немного запутаннее. В империи действует закон от 1870 года, а в княжестве — закон 1831 года. Вот поэтому и такая разница. Ах да. И если власти присвоят нашему селу статус города, то наш старший констебль, дядя Раймо Коскинен, тогда станет главным городским инспектором.

— Ну да, это самое главное, — улыбнулся отец и протянул мне руку для пожатия. — Спасибо, сын.

И я опять купился на эту уловку. Ухвативший меня за руку отец притянул к себе и начал щекотать. Щекотки я боялся ещё сильнее чем матушкиных дерганий за волосы.

— Ха-ха-ха-ха! — ржал я как конь, благо ломка голоса давно прошла. — Ха-ха-от-ха-пу-ха-сти-ха-ха!

Меня спас проводник, который с улыбкой на губах выгнал нас из тамбура, сославшись на то, что ему надо срочно подкинуть дров в печь.

* * *

— Всё проверили? Ремень натянули?

— Да, Матти-сэмпай, — отозвался наш японец, опять обозвав старшим.

Насколько я помнил из всяких японских дорам и манг — сэмпай, это обращение младшего к старшему. Я один раз поправил его, что я скорее кохай чем сэмпай, что привело к целому граду вопросов, откуда я знаю про их именные суффиксы? Пришлось врать, что прочитал в одной научно-популярной статье про Японию.

— Тогда, с Богом! Запускайте!

И Раймо, средний сын дяди Тапио, повернул рычаг стопора, и под легкий шелест ременной передачи наша стиральная машина начала свою работу. Я же, невзирая на грязный пол, плюхнулся на живот и с надеждой уставился под нище нашего агрегата.

— Вроде не течёт, — Раймо лежал с обратной стороны машинки и тоже с надеждой вглядывался в сплетение трубок.

— Ладно, пусть поработает минут десять, а там посмотрим, — принял я решение и, встав на ноги, попытался отряхнуться.

Из Гельсингфорса мы приехали к кульминации самой необычной забастовки на нашем кирпичном заводе. Забастовали прачки, которые стирали рабочую одежду, выдаваемую нашим работникам. Посчитали, что им мало платят за их труд и решили устроить модную ныне забастовку.

Наш управляющий Кевин Райт уже и грозил им набрать новых прачек взамен бастующих и предлагал всякие льготы. Но упёртые бабы ни в какую не соглашались, прекрасно осознавая, что быстро им замену не найдут. И продолжали требовать дополнительные пять пенни за час своей работы.

В принципе, можно было и согласиться. Тем более, что работали они только два дня в неделю по субботам и воскресеньям. Но дядя Тапио и дядя Каарло, оставшись без руководства деда Кауко, решили отдавать стирать рабочую одежду самим рабочим в семьи. Но как только дед вник в суть происходящего, он тут же отменил решение сыновей.

— Они же в этой одежде будут работу и по дому и по хозяйству выполнять! Вы что, помпо, не подумали про это? — орал он на мужчин. — Она из-за этого в разы быстрее станет изнашиваться, и нам придётся работнику новую выдавать!

— И что делать? Согласиться на требование прачек? — пробурчал дядя Тапио.

— Можно мне? — влез я в разговор взрослых.

— Конечно, Матти, — легко согласился дядька.

— А зачем нам прачки? Давайте построим машину для стирки.

— О! Точно! Gravite washer! Я же недавно видел рекламу в газете! — воскликнул Кевин Райт. Правда, там аппарат маленький и дорогой.

— А ещё он ручной. Надо постоянно ручку крутить. На подобной приспособе наши плотные рабочие штаны и куртки не постираешь, — дополнил я. — Но ведь можно построить большую машину и запитать от наших приводов.

— Сколько времени это займёт и что для этого тебе надо? — сразу взял быка за рога дед Кауко.

— Денег — марок двести. Инженер и пара рабочих, — выкатил я свои условия.

— Деньги не проблема, рабочих тебе Райт выделит, а в качестве инженера бери себе японца. Заодно проверишь его в деле. Вдруг «у него лиса за ухом», — поделился с нами старик шведской поговоркой, которую можно было перевести на русский как «он себе на уме».

И на этом закончил совещание, обрекая наших забастовавших прачек на увольнение.

Японца нам привез из Китая Антон Кряков вместе с Рейно Лахти, дружком нашего лесничего Арто Маттилы. Сначала они попытались выдать его за саама, но, подвыпив, очень быстро прокололись. Котаро Хонда, как на самом деле звали этого лже-саама, оказался ни много ни мало целым профессором Токийского университета по электротехнике и металловедению. А заодно и бывшим военнопленным, которого в плен взял тот самый Рейно Лахти, протащивший тридцатипятилетнего японца на военном транспорте через полмира под видом уроженца Лапландии.

Мы долго не знали куда пристроить этого саама-японца, пока дед Кауко не рассказал про него нашему техническому директору Эдвину Бергроту.

— Надо отписать моему старинному другу, Георгию Бахметову. Его как раз назначили новым посланником в Японию, — решил господин Бергрот. — Херра Хухта, вы привезите ко мне этого человека, чтобы я с ним мог поговорить.

По итогам той беседы выяснилось, что Котаро Хонда не врет. И даже больше, он знаком с бывшим работодателем Бергрота Альфредом Нобелем через переписку на эсперанто. И у него даже есть копия пьесы Нобеля на эсперанто — «Немезида». Так же выяснилось, что у нашего японца осталась в Японии жена и двое малолетних сыновей, которых он бы желал, по возможности, тоже выписать вместе с документами в Финляндию.

А пока его пристроили на наш автозавод электротехником. Где он занимался проблемой автомобильного электрического освещения. Нокия наконец-то смогла создать шестивольтовые лампочки мощностью в девятнадцать «десятичных свечей Хефнера».

Его же друга, Антона Крякова, дед Кауко сплавил на строительство электростанции, чтобы тот набирался опыта для работы на ней же. А бывший старший унтер-офицер Рейно Лахти возглавил вооружённую охрану наших предприятий, набрав туда три десятка бывших солдат-контрабандистов.

— Ну, что там, Раймо? — спросил я у кузена, который так и продолжал лежать и следить за работай стиральной машины.

— Сухо Матти. Пока не течёт ничего, — доложил мальчишка и продолжил наблюдение.

Я не стал мудрить с перфорированными железными барабанами как в современных горизонтальных стиралках и как в нынешних ручных, деревянно-железных агрегатах. А просто нарисовал технический рисунок увеличенной в размерах советской активаторной «Оки» которая была у меня в той жизни, и которую я знал как облупленную.

В советской машинке можно было стирать только два-три килограмма белья из-за относительно слабого электродвигателя и небольшого объема бака. Сколько можно будет стирать в нашей покажут дальнейшие эксперименты. Пока что мы, судя по всему, добились отсутствия протечек в районе расположения активатора.

Пришлось подбирать толщину резиновых прокладок и материал для самого активатора. Сначала изготовили его из толстой жести, но вода из бака продолжала сочиться. Поэтому отлили чугунный, который именно сейчас и закручивал воду в машинке. Осталось проверить только саму стирку и систему слива грязной воды.

— Раймо, хватит валятся на холодном полу. Тащи фунт стирального порошка. Пока вода не остыла проведём испытания по полной программе, — отдал я распоряжение одному кузену и повернулся ко второму. — Армас, тащи десяток грязных штанов.

Стиральный порошок я изготовил сам. Благо, что все компоненты которые я использовал в в своём предыдущем мире во время службы в армии, уже доступны. Мне-то и понадобилось только озадачить кузенов пропустить через крупную тёрку несколько кусков мыла и смешать получившуюся стружку с кальцинированной содой. Практически тот же состав, что продаёт сейчас германская химическая компания «Хенкель». Правда до Улеаборга немецкий стиральный порошок не добрался, а в Гельсингфорсе его продавали по шесть марок за двухфунтовую пачку.

Двоюродные братья сами напросились ко мне в помощники. Раймо мечтал стать электротехником, а у Армаса, старшего сына дяди Каарло просто не лежала душа заниматься выращиванием саженцев. Помощи от них было немного, основную работу выполняли Хонда и пара мастеровых, присланных Кевином Райтом, но для мелких поручений вполне годились.

* * *

Первая стирка показала хороший результат. И дед Кауко принял решение о патентовании и строительстве подобных машин на всех наших предприятиях.

— Внук, а можешь сделать такую же, но маленькую, домой? Чтобы бабы наши не мучились со стиркой на озере, — озадачил он меня вопросом.

— Могу, — согласился я с ним. — С ножным приводом. Можно даже будет наладить их выпуск для продажи. На нашем Гельсингфорском металлическом заводе.

Разговаривая с дедом, я сразу вспомнил американскую стиралку «GiraDora» с ножным приводом. В моём предыдущем мире эта машинка разрабатывалась для людей, живущих в трущобах и слаборазвитых странах. Здесь же, в этом времени, перед ней открывались просто невиданные просторы.

И даже то, что для её изготовления придётся использовать металл, а не пластик, может положительно сказаться на устойчивости. Насколько я помнил из просмотренных на ютубе роликов, на этот американский агрегат надо было садиться, чтобы при надавливании на педаль привода, он не перевернулся. А металлическая конструкция из-за своего веса увеличит устойчивость. Но мягкую сидушку на крышку этого аппарата всё-таки стоит закрепить. Ибо работать сидя намного удобнее.

И наше конструкторское бюро, как я обозвал нашу команду, состоящую из японского профессора, двух рабочих с механических мастерских кирпичного завода и моих двоюродных братьев, взялось за создание нового механизма.

— А не проще ли было использовать электродвигатель, — задал японец мне вопрос в один из дней, когда мы пытались понять, что нам больше подходит — червячная или коническая передача от ножного привода.

— Херра Хонда, ну не у всех есть доступ к электричеству. Вот у нас на хуторе его до сих пор нет. Как достроят гидростанцию, так и появиться. Плюс, электродвигатели довольно дорогие сейчас, что очень сильно удорожит конечную цену продукта. Ну и не все электродвигатели подойдут для использования с бытовыми сетями. Если сможете создать подобный двигатель, который будет небольшим и достаточно мощным и в тоже время не перегревающим бытовую электропроводку, тогда мы и попробуем создать электрическую стиральную машину. Возьмётесь за создания такого двигателя?

— Возьмусь, Хухта-сенсей, — кивнул японец, обозвав меня уже учителем.

* * *

— Тётка Лехтиля сказала, что к ней Йоулупукки приходил и украл у неё бочонок с огурцами, который она достала из погреба, — запалённым голосом рассказывал мне с Ялмарам Стрёмбергом сын нашего пастора Петри Харри.

— Мы с Ойво, — кивнул мальчишка на своего товарища. — Прошли по следам…

— Так, стоп! — остановил Стрёмберг рассказ мелкого. — Сядьте отдышитесь. Вот, морса попейте, — протянул он им крынку с напитком, к которой они с жадностью припали и выхлебали содержимое меньше чем за минуту.

— Отдышались? Продолжайте.

— Ну, мы по следам прошли и дошли до ягодника на берегу «Травяного озера» (Nurmijärvi). А там трое взрослых. Не наших. Один — точно русский. А может и все. И все трое с винтовками и револьверами. Мы за ними немного проследили — и сюда бегом. Вот, — выдал нам информацию Петри Хаари.

— Ну что, Матти? Сходим, проверим? — переложил на меня принятие решения Ялмар.

— Сходим. Поднимай наш отряд. А вы, — я ткнул пальцем в младших пионеров. — Бегите в управу и расскажите всё старшему констеблю Коскинену. И скажите ему, что мы тоже отправились туда. Ясно? Выполнять! — рявкнул я на мальчишек, и тех как ветром сдуло.

— Пулемёт берём? — с тем самым пулемётом наперевес и в самодельной разгрузке с четырьмя снаряженными кассетами предстал перед нами сын кузнеца Тойво Сайпанен.

Наверное это было моей ошибкой — притянуть с завода одну из самых первых версий ручного пулемёта для показа пионерам. Здоровяк Тойво так влюбился в этот смертоносный агрегат, что мне пришлось его оставить в пионерской оружейке. Правда, я честно предупредил об этом своего отца и нашего полицейского. А те, взяв пулемёт пострелять, махнули рукой на нахождение его в моём пионерском отряде.

— Ты его и так уже взял, — ухмыльнулся Ялмар и, закинув за спину берданку, спросил. — Ну, что, побежали?

Ягодник — это такой полудом-полусарай, в котором иногда ночуют сборщики ягоды. Но сейчас не сезон, и он должен был стоять пустым. Но нет, дымилась печная труба, а рядом со строением была видна свежая щепа от недавно рубленных дров.

— Так, детишки. Сидите здесь и без моей команды ничего не делайте, а тем более не стреляйте, — громким шёпотом приказал нам старший констебль, который в компании с моим отцом и ещё двумя вооружёнными односельчанами догнал нас верхом практически у самого ягодника. — Вы меня поняли?

— Да, так точно, хорошо, — тоже шепотом и вразнобой согласились бойцы моего особого отряда.

Всего в боевой отряд Ялмар набрал двенадцать человек. Но не все были в этот момент в доме пионеров и нас сейчас насчитывалось семь человек с одним моим пистолетом, пятью винтовками и одним пулемётом.

Старший констебль поднялся во весь рост и, выйдя на поляну перед домом, закричал:

— Я старший констебль села Яаали Раймо Коскинен…

Договорить дядя Раймо не успел, так как из оконного проёма сарая хлопнул выстрел, и наш полицейский упал.

Тра-та-та-та, заголосил пулемёт почти над самым ухом. Бах, бах, бах, — захлопали винтовки взрослых и моих пионеров. Один я не стрелял, так как крутился ужом и пытался вытащить горячую гильзу попавшую мне за шиворот из пулемёта. Мои телодвижения не пропали даром и я смог избавиться от злополучного предмета. Но пару ожогов я всё-таки получил.

— Не стрелять! Не стрелять! — заголосил наш полицейский и замахал нам рукой. — Кто есть в доме, выходите! Вы окружены! У нас пулемёт! Сопротивление бесполезно! — сыпал он распоряжениями, всё так же лёжа на земле.

Из дверного проема, подняв руки вверх, вышло два человека и, опасливо озираясь по сторонам, остановились на поляне.

— Лечь на землю! — скомандовал им старший констебль и, поднявшись с земли, обратился к нам. — Мужики, вяжите их и домик проверьте. Пионеры, оставайтесь там где есть и прикрывайте нас.

Сдавшихся быстро повязали, а третьего нашли мёртвым в домике. Пуля ему попала прямо в голову. Взрослые, посовещавшись, отправили нас домой с поручением организовать транспорт для перевозки трупа, а сами остались на месте боя.

Мои пацаны очень гордились тем, что приняли участие в настоящей боевой операции. О том, что пули выпущенные именно одним из них могли убить того человека в домике, они даже не задумывались. До тех пор, пока с ними не провёл беседу и покаянный обряд наш пастор.

Спустя неделю после того дела я смог вытрясти из отца подробности. И эти подробности заставили меня сильно напрячься. И если фамилия выжившего молодого финна Адольфа Тайми была мне незнакома, то фамилии Красин и Литвинов я хорошо помнил из истории своего предыдущего мира. Хотя, подобных фамилий пруд-пруди и это могли быть совершенно другие люди, а не человек-пароход Красин и дипломат Литвинов.

Изначально я подумал что это Ленин послал их по мою душу, но, как выяснилось из рассказа отца, волновался я зря. Задержанные поведали о том, что пробирались к шведской границе. Но не добрались благодаря моим пионерам.

Глава 23

— Деда, мне твоя помощь нужна, — управляя автомобилем обратился я к старику, развалившемуся на пассажирском сидении.

— И много надо? Больше тысячи не дам! Всё сейчас уходит на организацию производства стиральной машины, — устало бросил он мне. — И зачем я только попросил тебя её придумать?

Первая же сделанная стиралка с ножным приводом оказалась у матушки, которая быстро оценила мою поделку. Ну и похвасталась своей сестре, тётке Сусанне. И той тоже такую захотелось заиметь. А затем такие же потребовали и другие родственники. Пока мастерские кирпичного завода справляются с заказами. Но для массового выпуска этих стиральных машин было решено перенести производство на металлический завод в Гельсингфорсе. Вот дед и мотается постоянно туда и обратно.

— Пфф. Да я не про деньги. Хотя и деньги не помешают, — пробурчал я, объезжая очередную кучу конского навоза. — Я про то, что ты мне обещал десять лет назад.

— Началось! Опять! Всё шантажируешь деда своей памятью? И что же я ещё обещал?

— Ты рассказывал про некую Анну с Лесной улицы, с которой ты кувыркался каждую субботу у неё на чердаке. И пообещал мне, что как только я войду в возраст, то ты мне подыщешь хорошую наставницу.

— Матти! Ты! Я! Митя виттуа! Ой я хёльмё! Ты про эту Анну никому не рассказывал, надеюсь?

— Если бы я проболтался, тебя бабушка Ютта уже давно прибила бы. Да нартту! Какого перкеле? Это же дорога! — начал ругаться уже я, останавливая авто. — Ездят тут всякие на дырявых фурах. А потом за ними убирай, — ворчал я, кантуя приличного размера брёвнышко на обочину.

— Я так понимаю, что у тебя уже женилка выросла, и тебе надоело за купающимися девками на озере подсматривать? — дед Кауко наконец вычленил мою основную просьбу из приведенных в качестве примера воспоминаний.

— По себе людей не судят, — огрызнулся я. — Так поможешь? Или мне просить брата, чтобы он меня в публичный дом сводил?

— Даже не вздумай ходить в подобные места! Слышишь, внук? Я тебе запрещаю! Подцепишь сифилис и всё! А бабу я тебе найду. Есть у меня на примере одна вдовица.

— Надеюсь, не твоя погодка? — подколол я деда.

— Ха-ха-ха! Нет! Всего двадцать пять годков. Как договорюсь с ней, так и дам тебе знать. Рули в управу, я там быстро. А потом меня на оружейный отвезёшь, — отдал он мне распоряжение как только впереди замаячил шоссейный мост через реку Оулуйоки.

Ожидая деда перед нашей управой я читал свежую «Финскую Правду» и поражался насколько позавчерашний день, 18 апреля 1906 года, был богат на события. В передовой статье за авторством Ээро Эркко рассказывалось о начале работы в империи Государственной думы первого созыва.

«Конституционно-демократическая партия», будущие «Кадеты», получили сто восемьдесят восемь мест, а объединившись с партиями «Прогрессивистов» и «Октябристов» даже смогли получить большинство в парламенте. «Трудовая группа» — сто мест. Независимые депутаты — семьдесят мест. Обе польские партии, «Польское коло» и «Группа Западных окраин» получили чуть более полусотни мест. А социал-демократы (РСДРП) — всего двадцать мест.

Целый разворот в газете уделялся и программам этих партий. Но это было мне не очень интересно. Потому что, всё равно, насколько я помнил из истории своего мира, шебутной Николай II разгонит этот парламент уже нынешним летом. И второй точно так же разгонит. Вот когда третий изберут, вот тогда и буду их программы изучать.

Вторым значимым событием прошедшей среды стало назначение на пост министра внутренних дел империи Петра Аркадьевича Столыпина. Его тёзка, Пётр Дурново, продержался на этом посту всего полгода. Про будущее Столыпина я помнил немало. Но самое главное заключалась в том, что вскоре после назначения Петра Аркадьевича царь должен отправить в отставку Витте.

Также в газете было сообщение об убийстве генерала Сухомлинова, который занимал пост Киевского, Подольского и Волынского генерал-губернатора. Генерала взорвали бомбой прямо на пороге его дома. Причем, террористка Адель Каган погибла при этом же взрыве. Ответственность за этот акт взяла на себя партия «эсеров-максималистов».

Вообще, революция 1905−06 годов очень сильно отличалась от революции в моём предыдущем мире. Во-первых, у нас не было восстания социалистов и националистов в Финляндии. Во-вторых, хоть в самой империи и было массовое стачечное движение, но открытое боестолкновение случилось только в Москве. В Харькове, Екатеринославе и Ростове-на-Дону вооруженного сопротивления вроде бы и вообще не было. Не было здесь и восстания на броненосце «Князь Потёмкин-Таврический». Зато было на крейсере «Память Азова» в Ревеле.

Ну, и ещё одно событие, которое я вычленил из прочих статей — это сообщение о сильном землетрясении в Сан-Франциско. Сообщение было коротким, без особых подробностей, но я помнил, что это одно из сильнейших и разрушительных землетрясений, случавшихся не только в Калифорнии, но и в США.

* * *

На моё четырнадцатилетие я, как обычно, подарков от родственников не дождался. Зато все наши пришлые специалисты, с которыми я так или иначе общался и которые знали о моей днюхе, не остались в стороне. От Бьярнова я получил замечательный швейцарский «солдатский нож», который прилагался в качестве дополнительного инструмента к каждой винтовке «Schmidt-Rubin M1889». Нож имел основной клинок, отвёртку, открывалку для консервов и шило.

Шмайссеры, отец и сын, подарили оружейную энциклопедию Павла фон Винклера. Йорген Расмуссен презентовал мне английский велосипедный электрический фонарь «Ever Ready». Ну и прочие датчане, шведы, японцы и англичанин не остались в стороне и надарили кучу всякой полезной мелочи.

А самые важные подарки привёз к нам домой в Яали фельдъегерь из Гельсингфорса. Через неделю после моего дня рождения. Два письма и две бандероли. Одно послание было от императрицы Александры Фёдоровны, а второе от графа Витте, который продолжал оставаться председателем совета министров и министром финансов несмотря на то, что в моём мире он уже должен был быть отправлен в отставку.

— Матти! Тебе посылки прислали! — прибежали за мной в дом пионеров Петер и Лукас. — Офицер привёз. С настоящей саблей. Мама послала нас за тобой. Бежим скорее, — приплясывали от нетерпения эти два непоседливых человечка.

— Бегите. Скажите, что я сейчас приду, — отправил я мелких с ответом, уже примерно догадываясь от кого послания.

Пусть помучаются. Без меня всё равно не вскроют. А я прогуляюсь. В кои-то веки к нам, в Северную Остроботнию, пришло тёплое лето. Настолько тёплое, что можно было уже купаться в озере. Вчера как раз купались, а я учил плавать своих шведских родственников. Ох и визгу было. Чуть не оглох. Но держаться на воде — научил.

— Ну где тебя носит? — накинулась на меня матушка, когда я наконец соизволил появится дома. — Мы тут уже все извелись. А он ходит, гуляет. Важный такой! Ишь ты!

— Гхх-кха-кха, — я хрюкнул и закашлялся, маскирую свой рвущийся наружу смех из-за некстати вспомненного мультфильма про «Масленицу».

— Так! Хватит кашлять. Открывай послания, — не вытерпела уже бабушка Ютта. — Вот я тебе полотенцем! Мы тут сидим, ждём, дела все бросили. Не доводи, Матти!

Ну, с бабулей спорить себе дороже. Первым делом, взял в руки письмо от императрицы, повертел его в руках, ковырнул ногтем сургучные печати и отдал матушке.

— Мам. Ты его сама вскрой. Тебе же присылала благодарности Александра Федоровна. Ты те письма как-то вскрывала без повреждения печатей.

Мама удовлетворенно вздохнула и ножом для бумаг как-то хитро вскрыла конверт. И извлекла лист дешёвой желтоватой бумаги, который тут же протянула мне.

— Гкхм, — прокашлялся я и начал читать:

«Милый мальчик Матвей, поздравляю тебя с именинами. Желаю тебе всего самого лучшего. Пусть Господь пошлет тебе здоровье и душевный мир, который является величайшим даром для нас, смертных. А твой Ангел хранитель дарует тебе сил для написания новых чудесных сказок». И подпись — «Александра».

— И это всё? — неосмотрительно удивился я и повертел в руках лист бумаги.

Мне тут же попытались отвесить затрещины с двух сторон, но рука мамы столкнулась с рукой бабушки и я не пострадал, но на всякий случай переместился на другую сторону нашего круглого стола.

— Ему царица поздравления присылает! А он ещё и не доволен что послание короткое. Эмма, открывай посылку от царицы, — распорядилась бабушка Ютта.

Мама, покосившись на меня, вскрыла бумажную бандероль, в которой под многочисленными бумажными слоями обнаружилась небольшая картина. С тыльной стороны полотна была приклеена записка. Которая извещала, что перед нами копия картины «Преподобный Доктор Мартин Лютер» авторства художника Лукаса Кранаха Младшего.

— Ой! Божечки! Пресвятой Мартин! — Бабуля как только услышала название картины сразу же начала креститься и тут же затянула гимн «Десять заповедей», написанный тем же Мартином Лютером.

Её пение подхватила матушка, сестрица Анью, тетка Сусанна, а затем уже и я. Мелкие, мои новые братья и дети Аньи просто молчали. Так как им по возрасту рано ещё гимны учить. Вот пойдут в школу, там их этому и научат.

Раньше, когда только попал в это тело, я воспринимал все эти молитвы, службы и песнопения как дань времени. И учил, чтобы не засыпаться перед местными. Но затем как-то втянулся. Особенно после того, как отец Харри поставил меня солистом церковного хора, заявив, что я обладаю очень красивым голосом. Постепенно я затянул в этот хор и всех своих мальчишек из моей банды.

— Радость-то какая! — закончив петь, изрекла бабуля. — Как будто помолодела прям! Хороший подарок! Куда нам её повесить? — баба Ютта, держа в руках картину, стала примерять куда в доме можно повесить столь ценный артефакт.

— Нет, ба! — громко и четко сказал я. — Мы отдадим эту картину в новый храм, когда его построят. С условием. Чтобы отец Харри указал под ней, что картина «Преподобный Доктор Мартин Лютер» подарена семье Хухта русской императрицей.

— Ооо! Да! Так и поступим! — сразу поняла всю подоплёку этого, планируемого мною поступка бабуля, а вслед за ней закивали и остальные женщины, жажда, как говорится, ничто, а вот имидж — это наше «всё».

Наш пастор, как только узнал о планах отца попробовать перевести Яали из статуса села в город, тут же стал активно его в этом поддерживать. Старый епископ нашего диоцеза Отто Иммануэль Колляндер, который приезжал проверять мою одарённость, уже умер. Но и новый епископ Юхо Коскимес вполне благосклонно относился к нашему приходу и поддержал идею с городом.

Так что 1 июня 1906 года, после проведения опроса, одобрения религиозных и светских властей губернии, наше село официально признали городом в финляндском сенате. Всё произошло настолько быстро и беспроблемно, что многие до сих пор удивляются. А многие до сих пор не осознали того факта, что из крестьян вдруг, почти в один момент, стали горожанами.

Зато это быстро осознал наш пастор, который стал на каждой службе агитировать за строительство нового храма. Каменного и более вместительного. Даже начал сбор средств на это дело. Пришлось и деду Кауко внести десять тысяч марок и пообещать священнику, что продаст нужное для строительства количество кирпичей по себестоимости. А мне пришлось написать письмо Эмилю Викстрёму, создателю «моего» памятника, с просьбой посоветовать архитектора для постройки церкви.

До выборов в сентябре, временно, городским Головой назначили моего отца. А вот дядя Раймо Коскинен так и не стал главным городским инспектором. На эту должность нам прислали человека из Улеаборга. Впрочем, когда в сентябре пройдут выборы градоначальника и депутатов городского сейма, вот тогда они и будут вольны решать кого назначать на те или иные должности. Или изменить городской герб, который нам придумали в Гельсингфорсе, основываясь на местных особенностях. Три серебристых рыбёшки с тремя коричневыми кирпичами, нанесенные на треугольный зелёный щит герба, одобряли многие жители Яали. Всем импонировало то, что ни один город княжества не имел до этого треугольного щита в гербе.

— Матти, на, читай, — тем временем, пока я предавался воспоминаниям, матушка распечатала письмо от графа Витте и теперь протягивала мне лист для чтения.

Послание от Сергея Юльевича в отличие от письма царицы было более объёмным. И напечатанным на машинке, а не написанным от руки. В нём министр поздравлял меня с днём рождения, витиевато желал всех благ и благодарил за помощь в предотвращении ограбления отделения государственного банка. А в бандероли оказался набор из четырёх серебряных подстаканников с клеймом Карла Фаберже. Которые тут же заняли почётное место в нашем кухонном буфете.

— Чтобы сегодня же написал ответы и поблагодарил, — строго сказала мама. — И принесёшь мне на проверку.

Я лишь обреченно кивнул соглашаясь с этим требованием.

* * *

— Это ты сам сделал? — удивился Александр Бьярнов, крутя в своих руках единственный удачный экземпляр моей копии французской винтовки «MAS-36», который я вытачивал, собирал и подгонял в течение полугода.

Поставленная датчанами линия по производству стволов потребовала всего внимания наших конструкторов Шмайссера и Бьярнова. Так что им стало не до меня, и я был волен заниматься чем угодно. Но, помня просьбу генерала Рамзая о выпуске винтовки, я решил попробовать свои силы как оружейника. Выбрав, как мне казалось самую простую оружейную конструкцию с которой я был неплохо знаком по своему предыдущему миру. Так-то Шмайссер склонялся к тому, чтобы купить по дешёвке лицензию на германскую винтовку «Gewehr 88» конструктора Шлегельмильха.

— Да, дядька Александр, — с некоторых пор старый учитель оружейник позволял мне, называть его именно так.

— Хм, посмотрим, — он взвесил винтовку в руке. — Восемь фунтов. Легкий карабин. Так, затвор продольно-скользящий. И я бы сказал — поворотно-цилиндрический. Два упора в задней части стебля. Там же и рукоять взведения. — Старый мастер стал быстро разбирать винтовку, как будто имел дело именно с ней каждый день. — Короткий затвор должен увеличивать скорострельность. Это понятно. Почему не делал воронение? — поднял он глаза на меня.

— Так, это. Отказали. Сказали работы много. А сам я не стал экспериментировать. Мы же с вами не проходили воронение ещё, — начал оправдываться я.

— Ну да, ну да. Это ты правильно поступил. Так, магазин на пять наших восьмимиллиметровых патронов. Целик на тысячу двести метров. Пристрелял?

— Да.

— Хорошо, потом проверим. Так, не понял, а где предохранитель?

— Нету его. Не смог придумать как запереть конструкцию.

— Ладно, подумаем потом вместе. Что дальше? Ага! Заряжание обоймой сверху. Это понятно. Ствол переделка от норвежского «Крага». Ствольная коробка и магазин винтовки штампованные, а не кованные. Какой металл использовал?

— Крупп-Люкс. Из тех листов, что вы мне отдали ещё зимой.

— Ясно. Деревянных частей сколько?

— Трое. Тьфу! Три. Из берёзы резал, — похвастал я.

— Вижу-вижу. Так, а это маленький шомпол такой? Как он у тебя вынимается? А! Защёлка. Ого! Так это штык, а не шомпол. Удивил ты меня, парень. Как есть удивил. Пойдем до герра Шмайссера, покажем ему твою поделку.

Луис Шмайссер, которого мы смогли найти только в пружинной мастерской, сначала молча выслушал объяснения Бьярнова, затем мои и только потом приступил к разборке винтовки.

— Конструкция интересная, перспективная, простая. Но есть и минусы. Для перезарядки надо постоянно её опускать или отодвигать, а то есть вероятность получить в глаз своим же кулаком. Естественно, что это отрицательно будет влиять на скорострельность и точность стрельбы. Надо делать длиннее приклад, — вынес он свой вердикт. — Ну и отсутствие предохранителя, штампованные части. Но это всё решаемо. А всего частей сколько? Матти, описание и чертежи есть?

— Да, герр Шмайссер. Вот, — я передал ему картонную папку с документами, которые предусмотрительно прихватил с собой. — Деталей в карабине ровно пятьдесят.

— Можно же на основе его карабина полноценную винтовку сделать, — влез с предложением Бьярнов.

— Можно, Александр, можно, — согласился с ним немецкий оружейник. — Но сначала надо довести до ума этот карабин. И, сделав пробную партию, отвезти в Гельсингфорс барону Рамзаю. Он как раз карабины и хотел от нас получить. Мы же обсуждали с тобой выпуск карабинов на основе «Gewehr 1888», — напомнил он старому мастеру. — Оружие-то для пограничников нужно. Чем оно короче и легче будет, тем лучше.

— Ну, что же, молодой человек, — Шмайссер развернулся ко мне и, обхватив мои плечи ладонями, произнёс торжественным голосом. — Поздравляю! Вот теперь ты точно настоящий оружейный конструктор. А теперь, господа, пойдёмте, постреляем из карабина Хухты.

* * *

Марико Хонда ещё раз перечитала письмо от мужа и счастливо вздохнула. Все, почти три года, она твердила, что её Котаро жив и он скоро вернётся. И делилась своей уверенностью с сыновьями.

Когда ей принесли весть, что её «свет» пропал без вести, она не верила и ждала. Когда, после окончания войны, оказалось, что её муж попал в плен, она верила и ждала. Когда её и сыновей поразили в правах, и они из сословия «Ши» стали отвергнутыми «Бураку», она верила, ждала и терпела. И возносила молитвы Эбису, богу удачи, утренней зари и защитнику детей. В которых благодарила седьмого бога за то, что её муж был удачлив ранее и сумел накопить достаточно средств, на которые они теперь и жили. И молила о том, чтобы удача не оставила её Котаро и сейчас.

И её молитвы были услышаны. Позавчера она получила пакет из русского консульства, в котором находилось письмо от Котаро и документы, дающие право на выезд из страны. Её лучик света, её ненаглядный нашёлся в далёкой и холодной России. Он сумел, находясь в плену, подружиться с русскими солдатами, и те увезли его в Финляндию, одно из княжеств Российской империи.

И удача не оставила его. Он смог устроиться и теперь хотел, чтобы его семья переехала к нему. Марико было, конечно, страшно ехать в чужую страну, но в родной Японии у неё и у её детей больше не было будущего, и она ответила согласием.

С большим трудом удалось продать дом и часть имущества, так как никто не хотел связываться с «Бураку», а те кто захотел, старались получить из этого максимальную прибыль. Так что большую часть вещей и мужнину библиотеку они просто оставили в проданном доме. Токийский университет, в котором работал раньше её муж, отказался бесплатно забрать даже научные труды по электротехнике и металловедению. Из-за того, что они принадлежали отверженному.

И, спустя месяц после получения письма от мужа, она с детьми ступила на борт парохода «Петербург». Который зашёл по делам русского консульства в Токио и, подобрав неожиданных пассажиров, направился в китайский Гуандун за грузом чая — и далее, в далёкую и загадочную Финляндию.

Глава 24

Я уже битый час торчал перед залом совещаний нашего правительства. И страдал от духоты и жажды. Если с духотой я ничего не мог поделать, так как все окна в здании Сената была наглухо закрыты, то от жажды я страдал преднамеренно. И не зря страдал. Если бы я стал хлебать воду из графина на столе у секретаря, то час спустя бегал бы в поисках уборной. Что в здании, где на протяжении уже пятидесяти лет идёт вялотекущий ремонт с попутной перестройкой всего комплекса, было довольно нетривиальной задачей.

Сенаторам и главам департаментов хорошо, у них уборные размещались при личных комнатах отдыха. А остальной персонал и посетители бегали в цокольный этаж. Так что нафиг, нафиг. Потерплю. Зачитаю свой доклад — и в пампасы.

— Вот текст постановления правительства. Немедленно распечатать и отправить телеграфом в Выборг, — отдал распоряжение секретарям приёмной Свен-Эрик Окессон, бывший когда-то личным секретарём Леопольда Мехелина, а ныне возглавивший секретариат Сената. — Матти, потерпи ещё минут двадцать. — Не оставил он без внимания и меня.

Всё как обычно. Стоило мне приехать в Гельсингфорс по приглашению вице-председателя Сената Константина Карловича Линдера, как случился «Выборгский инцидент», как назвали его в прессе. Тьфу! И всё из-а Николая II, который решил разогнать первую Думу. Разогнанные депутаты не придумали ничего лучше, чем сесть на поезд и уехать в Выборг. Где и поселились в гостинице «Бельведер».

А там они сочинили свое воззвание «Народу от народных представителей». В котором призвали народ России не платить налоги и не идти на военную службу в армию и на флот до восстановления депутатов в их правах. Естественно, это очень не понравилось императору, который приказал арестовать всех, подписавшихся под этим воззванием. Присланные из Петербурга жандармы попытались это сделать, но были остановлены местной полицией. Так как такой массовый арест людей на территории княжества должен был быть согласован с Гельсингфорсом. И так получилось, что дата моего выступления с докладом, совпала с решением правительства по выдаче или не выдаче российских парламентариев.

— Постановили не препятствовать аресту злоумышляющих на нашего монарха, — поставил в известность меня и ещё пару человек, находившихся в приёмной, секретарь, когда закончил читать вынесенный ему текст.

— Ну, слава Богу, — перекрестился незнакомый мне подполковник и обратился уже непосредственно ко мне. — Чего они к нам-то поехали? Ехали бы в Москву или в Казань.

Я пожал плечами, так как не владел ответом на эти вопросы, но поделился своим сомнением, которое меня грызло всё время с тех пор как я узнал про этих депутатов:

— Меня другое волнует. Ведь их было сто восемьдесят человек. А как они все поместились в той гостинице? Ведь, насколько я помню из рекламы, она небольшая. Всего на тридцать номеров. Они там что, штабелями спят?

— Ха-ха-ха-ха, — раскатисто рассмеялся военный, к смеху которого добавился смех какого-то правительственного чиновника, сидящего вместе с нами в приёмной.

— Господа, потише, — попытался успокоить смеющихся секретарь, который закончил перепечатывать текст, но тоже не выдержал и хохотнул. — Штабелями. Надо же. Умеете вы, господин Хухта, красочно высказаться.

Наше веселье не продлилось долго, так как выглянувший из-за дверей господин Окессон погрозил кулаком секретарю и пригласил меня в зал совещаний.

В конце июня на имя деда Кауко пришло письмо из Сената. Как к единственному автомобильному производителю в княжестве. С просьбой описать своё видение на использование моторизированных транспортных средств и на возможные правила движения их на дорогах городов Финляндии. Естественно, что дедуля тут же спихнул эту проблему на меня, а я малость увлёкся и расписал не только основы правил дорожного движения и сферу применения наших автомобилей, но и массу иной информации, которой у нас не требовали.

Ещё через неделю пришло послание лично мне от господина Линдера с уже распоряжением подготовить доклад для выступления на заседании правительства. Пришлось бросать все дела и, проклиная свою несдержанность, готовить материалы и наглядные пособия. Которые и были мной отправлены в Гельсингфорс на утверждение. И только после всей этой бюрократии был определён день моего выступления. Который по «закону подлости» припал на парламентский кризис в Российской империи.

Вообще, выпуск автомобилей на нашем заводе был не таким большим как мне этого хотелось бы. В основном, завод выпускал различные автомобильные аксессуары, такие как карбюраторы, зеркала заднего вида, механические стеклоочистители и электрические автосигналы. За всё время существования нашего предприятия мы выпустили всего под сотню легковых автомобилей «Sisu» и два десятка грузовых «Sisu-kuorma».

Из этих двух десятков дюжину заказали различные города в качестве пожарного автомобиля. На него устанавливалась стопудовая цистерна для воды и насос, работающий от двигателя. С этими заказами нам очень помог Леопольд Мехелин, купивший первые четыре автомобиля для пожарного депо Гельсингфорса. После этого иметь у себя в городе пожарный автомобиль захотели все губернаторы княжества.

— Здравствуйте, господа, — поздоровался я, войдя в зал заседаний.

— Ещё раз здравствуй, Матти, — поздоровался со мной вице-председатель Сената, с которым я встречался до начала этого совещания. — Как видишь, у нас сегодня нашлась другая тема для обсуждения. Я и мои коллеги уже устали, но тема твоего доклада важна для столицы и всего княжества. Поэтому мы выслушаем тебя. — Было такое ощущение, что мне делают одолжение, как будто это я, силой, заставляю их выслушивать мои идеи, а не они сами заказали эти материалы. — Только, по возможности, покороче, пожалуйста.

Я обвёл взглядом вытянутый зал заседаний, в котором за длинным столом сидело два десятка человек. С левой стороны от меня были гражданские чиновники, а с правой представители силовых ведомств и губернаторы. И если чиновники смотрели на меня без особых эмоций, то справа я удостоился нескольких кивков, улыбок и даже подмигивания от барона Рамзая.

— Хорошо, господин Линдер. Я постараюсь. Первым делом я бы хотел коснуться регистрации автотранспортных средств. Все автомобили необходимо ставить на учёт в полиции с выдачей номеров как у извозчиков. Но номера должны быть не только с цифрами, но и с буквами, обозначающими в какой губернии транспорт зарегистрирован, чтобы облегчить работу полиции.

Как бы я ни старался сократить время выступления, но от чиновников посыпались вопросы, на которые пришлось отвечать и тем самым затягивать своё выступление. Но я смог донести до властей три свои идеи, которые они поддержали прямо на совещании.

Первая идея заключалась в том, чтобы запретить велосипедистам перемещаться по тротуарам и обязать их надевать на время движения ярко-жёлтый тканевый жилет поверх своей одежды. Который, собственноручно пошитый, я и продемонстрировал всем присутствующим в зале, надев его поверх своего пиджака.

— Очень нужное введение! Очень! Я полностью его поддерживаю! — эмоционально пророкотал на шведском Йохан Эмиль Стренг, начальник департамента здравоохранения. — У меня племянница на всю жизнь хроменькой осталась из-за того что на неё наехал мальчишка-курьер на велосипеде. Так что, я — за!

Вторая идея пришлась по нраву директору полиции Кнуту Густаву Боргенстрему. Касалась она того, чтобы ввести единые телефонные номера для полиции и пожарных. И создать на телефонной станции отдел по обработке информации о происшествиях и пожарах. А то пока барышня соединит пострадавших с нужным участком или депо, то и преступники скроются, и пожар сам по себе потухнет.

Третью идею поддержали уже все, по той причине, что устали и им всем очень хотелось в пампасы, как и мне. Идея была очень простой: обязать все начальные школы княжества проводить уроки по безопасному поведению при пожарах, на водоёмах, на железной дороге.

Я мог бы перечислять до бесконечности что должны знать юные финны для сохранения своего здоровья и жизни, но был прерван Константином Карловичем Линдером.

— Вот вы, господин Хухта, и напишите нам подобный учебник. А мы его напечатаем в сенатской типографии и обяжем школы изучать его как дополнительный предмет. Я правильно говорю, господа? — обратился он к присутствующим, и они все радостно согласились, так как чувствовали, что дело идёт к завершению заседания.

— Как постелешь, так и поспишь, — чуть слышно пробурчал я шведскую поговорку, аналог русской: «сам заварил кашу, сам и расхлёбывай».

* * *

В Гельсингфорс я приехал не только для доклада перед правительством, но и с информацией для Котаро Хонды и для проверки его деятельности. После переноса производства стиральных машин в столицу княжества бывший японский военнопленный смог в самые короткие сроки наладить производственный процесс. А Гельсингфорское отделение Петербургского рекламного агентства, принадлежащего Ивану Баженову, даже начали проводить рекламную компанию. Благодаря чему финские железные дороги заказали сорок наших агрегатов с ножным приводом.

Часть этих стиралок железнодорожное начальство планировало разместить на дачных станциях в «Чухландии», как шутливо по их мнению называли жители Санкт-Петербурга посёлки, расположенные от Белоострова до Выборга. А часть машинок решили установить в «бригадные» вагоны спальных поездов.

— У меня получилось, Хухта-сан, — произнёс в ответ на моё приветствие японец и поклонился.

— Что именно, господин Хонда? — удивился я, вроде бы никаких дополнительных техзаданий ему не ставили.

— Я создал электродвигатель, который соответствует вашим требованиям. И уже установил его на один стиральный аппарат.

— Хм. Ну, пойдёмте, покажете.

В его мастерской царил идеальный порядок, который поддерживал старый мастеровой Айвен Кутяефф, которого руководство металлического завода выделило Хонде в помощь. И который так и остался при японском инженере.

— Айвен Кутяефф, это Иван Кутяев? — поинтересовался я как-то раз у этого мужчины, когда мы с Хондой пытались решить проблему протечки резиновых сливных трубок.

— Да, молодой господин. Так звали меня очень давно. До тех пор, пока не освободился с каторги.

— О! Так вы были в Сибири? На каторге? А за что? — засыпал я его вопросами и тут же спохватился. — Извините, херра Кутяефф. Можете не отвечать. Это я не подумал. Просто интересно.

— Да нету в этом тайны. По молодости глупый был. Деревенька наша, Малая Шокша в тот год погорела и мои родичи тоже.

— Соболезную, — промямлил я и спохватился, вычленив знакомое название в рассказе. — Шокша? Так вы из мордвы?

— Не. Я из шокшот. Мы с мордвой как бы родственны, но не очень, — мужчина прервался чтобы отложить маслёнку и продолжил свой рассказ. — Ну и по молодости прибился к татям лесным, которые грабили на тракте. А потом нас поймали. Мне дали восемь лет каторги и отправили на рудники. Сюда, к вам, в Финляндию.

— У нас здесь есть каторга? — искренне удивился я. — Это где же?

— Да здесь недалеко, — ухмыльнулся мастеровой и принялся вытирать руки ветошью. — Верстах в пятидесяти от Гельсингфорса на юго-запад есть небольшой остров Юссаре (Jussarö). Вот там и есть самая страшная каторга. Те кто знает про это место, стараются всеми силами не попасть туда.

— Рудник на острове? А что добывают?

— Железо, молодой господин. Железо. И не на острове. А под водой. Ствол шахты уходит на пару сотен саженей под землю, а затем на версту вглубь Финского залива. Там и добывают железо каторжане. Я успел проработать всего три года под землёй, а затем меня перевели на сортировку. Там настолько тяжело работать, что каторжанам из второй категории, как у меня, засчитывают год за два.

Двигатель, который собрал Котаро Хонда и вправду был небольшой. Но разместить его под ножной стиральной машинкой японцу не удалось. И он приделал его сбоку, что не очень вписывалось в конструкцию. Тем не менее машинка работала и не перегружала электропроводку.

— Херра Хонда, это просто отлично, что вы сумели создать подходящий нам электродвигатель. Но желательно его все-таки разместить внутри корпуса машинки. Взять наши большие, заводские агрегаты, уменьшить их и установить двигатель снизу. Но для начала вам следует встретиться с моим дедом, чтобы обсудить вопросы про электродвигатель. Стоит ли его патентовать. Что потребуется для начала производства. Ведь малые электродвигатели — это неплохой товар сам по себе, и на них точно будет спрос на рынке электротоваров.

— Хухта-сан, я немедленно должен отправиться к вашему многоуважаемому дедушке, — тут же принял решение японец.

— Погодите, херра Хонда. Я вам не сказал самого главного. В субботу в Гельсингфорс должен прибыть пароход «Петербург», а на нём и ваша семья. Так что сначала встретьте супругу и детей, разместите их, а там и дед приедет в столицу княжества, — огорошил я бывшего профессора.

* * *

Встреча и воссоединение японской семьи не прошли без курьёзов. Вечером того дня, когда в торговый порт должен был прийти пароход «Петербург», который, кстати, кроме японцев вез ещё и груз чая для нашего совместного со Стокманнами предприятия, я заехал за Катаро Хондой на автомобиле.

Наша корпорация снимала для инженеров двух столичных заводов меблированные квартиры в доходном доме квартирного общества «Klio». Своё жильё для работников мы ещё не строили, нам только-только город выделил участок под это. Осталось только найти застройщика, который согласится построить дома по моему проекту. Я пытался убедить деда, что нам нужна собственная строительная контора и артель, но тот упёрся и пока не соглашается. Но ничего, я его обязательно дожму.

Теперь я могу водить автомобили не только в нашей, Улеаборгской губернии, но и по всему княжеству. Бумагу с разрешением на это мне подписал лично директор полицейского департамента Кнут Густав Боргенстрем. Ещё зимой, когда возвращал мой пистолет и извинялся за своего подчиненного. Я тогда набрался наглости и попросил его об этом одолжении. Выписанная бумага своим видом больше всего напоминала мне мандат какого-нибудь комиссара времен гражданской войны. Но я был рад и такой.

Дорога от моего особняка до квартиры Котаро Хонды много времени не заняла. А вот затем пришлось изрядно попетлять, чтобы добраться из района Руохолахти через центр города на полуостров Катаянокка, куда к пирсам Северной гавани и должен был прийти пароход. Петлять пришлось из-за массового ремонта улиц и начала строительства нового железнодорожного вокзала. Но могли и не спешить.

— На Свеаборгском фарватере русский броненосец на мель сел, — пояснил мне полузнакомый таможенник. — Но должны его скоро сдёрнуть. Тогда и ваше судно пройдёт. Ты же Матти Хухта, парень?

— Да.

— А я вижу — знакомое лицо. Мы на свадьбе у твоего брата виделись. Я с его отцом вместе на одном ледоколе какое-то время служил. Увидишь дядьку, привет передавай от Свена Трауссона.

— Обязательно, херра Трауссон.

Пришлось сидеть и ждать. От нечего делать пошёл вдоль набережной искать можжевельник. Но так и не нашёл. Даже странно, а чего тогда это полуостров называется «Можжевеловый нос»? Может, уже извели весь? А, может, он есть только с южной стороны, на которой базируются русские миноноски?

До прибытия нужного нам корабля я с японцем успел обсудить устройство электрической стиральной машины. И озадачил его созданием механического реле на основе часовой пружины, для автоматического выключения аппарата после окончания стирки. Судя по реакции Хонды, с подобными реле он уже сталкивался. А, значит, сможет применить его и к нашей машинке.

Наконец, после почти двух часов ожидания прибыло наше судно. И ещё целый час пассажиров продержали в здании таможни.

Супруга Котаро Хонды имела другой тип лица, чем у её мужа. Когда-то давным давно, ещё в прошлой жизни, я читал статью про эти различия. Но из всего, что смог вспомнить, было то, что в древности люди на японских островах делились на два типа. Одни — выходцы из Китая, которые смешались с Айнами и считались коренным типом, а другие — это выходцы из Кореи, с более тонкими чертами лиц. Вот и Марико Хонда была явно из той, другой, корейской части населения Японии.

А вот мальчишки, сыновья нашего профессора, явно пошли в отца. Старший мальчик, одетый в некое ветхое подобие гимназической формы, после обниманий с отцом, показал на меня взглядом и что-то спросил на японском, за что тут же получил от отца сильную затрещину. И как заводной стал кланяться мне и что-то торопливо произносить вместе с младшим братом, одетым в какой-то балахон.

— Господин Хонда, вы же мне говорили, что у вас в семье все владеют английским языком. И за что получил наказание ваш сын?

— Извините, Хухта-сан, — поклонился мне уже и сам глава семейства, а за ним и его супруга. — Произошло недоразумение. Мой старший сын Ичиро принял вас за слугу.

— Прекращайте кланяться. Я же вам говорил, что это не принято у нас. Объясните это своей семье. А то на нас уже пялится половина порта, — недовольно проворчал я. — Давайте грузиться в автомобиль и поедем.

К моему удивлению, багажа у прибывших оказалось немного. Всего один чемодан и два баула. Так что дети и женщина вполне спокойно разместились на заднем сидении. В процессе погрузки багажа и рассаживания я узнал, что младшего мальчика зовут Джиро и ему восемь лет. А ещё то, что у него нет нормальной обуви, и он носит деревянные сандалии.

— На ногах у Джиро это гэта или окобо? — спросил я у Хонды, когда рулил обратно.

— Гэта. Окобо — это женская обувь, — машинально ответил он, затем, хмыкнув и покосившись на меня, спросил. — Про обувь тоже было в той научно-популярной статье?

— Нет. Про вашу деревянную обувь была статья одного ветерана из Китайской бригады в газете «Викинг». Я к чему спросил. Просто, она очень громкая. И привлекает к себе внимание.

— Я вас понял, господин, — кивнул японец. — Я приобрету европейскую одежду и обувь своей семье. Спасибо, что беспокоитесь о нас. — И поклонился мне прямо в автомобиле.

— Аригато годзаимасу, — в три голоса донеслось и с заднего сидения, и я сразу почувствовал себя попавшим в японскую дораму.

* * *

— Матти, я всё прекрасно понимаю. Но раньше никто так не делал, — раздраженно выговаривал мне Ээро Эркко.

— Никто глоссарии не делал? — удивился я. — А как же энциклопедии и справочники?

— Никто не делал подобное в развлекательной литературе. А у тебя, это почти два десятка лишних листов с нестандартными рисунками. Пойми, это удорожит стоимость книги.

— Дядя Ээро, давайте выпустим пробный тираж книги и посмотрим, если не будет спроса, я компенсирую вам ваши издержки, — не поддавался я на его уговоры.

Всё дело было в том, что я наконец закончил новую книгу, стараясь опередить Герберта Уэллса с его «Войной в воздухе». Правда, моя книга, которую я назвал «Между мирами», разительно отличалась от Уэллсовской из моего мира. Никаких монорельсов и двухколёсных автомобилей, только старый добрые многоколёсники, мотоциклы и велосипеды. А также изобилие общественного электротранспорта.

По моему сюжету, действие книги начинаться в Канаде, куда перебралась некая семья финнов. За основу начального этапа книги я взял игровой сюжет из игры-дизельпанка «Железная Жатва» (Iron Harvest). В этом мире Новая Пруссия, которая образовалась вместо США, в компании с Австрией и Северо-Германским союзом объявляет войну Антанте. Отряд новопрусских боевых шагоходов нападает на приграничный канадский городок, в котором и проживают финские эмигранты.

Из всех жителей городка спастись удаётся лишь двум братьям. Четырнадцатилетний Еско и десятилетний Паси, в одно мгновение потерявшие почти всех близких, с большими приключениями добираются до восточного побережья Канады. Где их тут же мобилизуют на королевский воздушный флот. На новых боевых дирижаблях Антанты слишком узкие проходы в бомбоотсеках и, для того чтобы взвести бомбы перед сбросом, флот вынужден набирать на службу мальчиков. Как во времена парусных судов, когда детей брали на флот в качестве подносчиков пороховых зарядов.

В первом же воздушном сражении братьям не везёт и везёт одновременно. Их дирижабль получает страшные повреждения, весь экипаж погибает, но братья выживают в одном из неповреждённых отсеков. А так как часть баллонов, наполненных гелием, уцелели, то остатки некогда грозного воздушного судна сохранили плавучесть в атмосфере. И их начинает нести по воле ветра.

Их ждут новые приключения по розыску провианта в разрушенных отсеках и хитрые изобретения по сбору влаги из атмосферы. Они также станут свидетелями грандиозных сражений на море с участием сотен броненосных линейных кораблей, подводных лодок и авианосцев. Ветер принесёт их во Францию, где, пролетая над Парижем, они увидят как германцы применяют тяжёлые ракеты для бомбардировки этого города. А над линией фронта, который обороняют миллионы солдат, их всё-таки, видимо по ошибке, собьют французские аэропланы.

Но удача не отвернётся от них и на этот раз, и остатки их летательного средства упадут на территорию нейтральной Дании. Где, разобравшись кто они такие, мальчишек через Швецию отправят в Финляндию, к бабушке и дедушке. Которые не захотели уезжать и остались в родной стране. Хэппи-энд.

Моему издателю роман очень понравился. И читателям первых глав, напечатанных в литературном приложении «Финской правды», тоже всё очень понравилось. Ээро Эркко не понравился глоссарий техники, над которым я бился почти целый месяц, зарисовывая дирижабли, самолёты первой мировой, линкоры-дредноуты, ну и шагающую технику. Мне непременно хотелось, чтобы подобный глоссарий был в конце моей книги.

Я помнил как тащились от подобного глоссария мои сыновья, читая и перечитывая книги серии «BattleTech». Да и я и сам увлекся тогда этой вселенной и с удовольствием рубился в игры «MechWarrior».

— Компенсирует он, — проворчал Ээро Эркко.

— Дядя Ээро, ну проведите эксперимент. Дайте мою книгу почитать вашему Юхо. И посмотрите, что он скажет. Нужны эти рисунки или нет.

— Что скажет Юхо? А что он может сказать против тебя? Ты его диктатор. Он от тебя без ума. Особенно сейчас, после ваших пионерских олимпийских игр. Я и так постоянно слышу — Матти сделал бы так, наш диктатор поступил бы иначе. Матти! Представь! Мой сын ставит тебя мне в пример. Дожились. Ладно. Давай сделаем по-твоему. Напечатаем пробную партию в тысячу экземпляров и посмотрим.

Глава 25

Как хорошо, что 1 сентября 1906 года припало на субботу. А значит и на учёбу в торгово-коммерческое училище мне надо будет идти только в понедельник, 3 сентября. Плохо другое, именно в первый день осени дед Кауко и господин Бергрот решили провести корпоративное совещание. И моё на нём присутствие было обязательным, так как дед хотел решить, что делать с теми шестью тысячами гектаров земли вокруг хутора Оутокумпу и села Куусярви в Куопиосской губернии, которые он записал на меня.

Как я понял из его предварительной со мной беседы, он хотел их сдать в долгосрочную аренду местным селянам. Ибо опять, срочно, понадобились деньги на приобретение остатков оружейной компании «Norma Projektilfabrik A/S», у которой мы ранее приобрели часть мощностей, с которых и начался «Арсенал Хухты».

Не знаю как выживала эта компания в моём предыдущем мире после переезда их из Норвегии в Швецию, но здесь им не повезло. Может им аукнулась продажа части компании нам, а может, были и какие-то другие причины. Но в конце месяца пришло письмо от Ларса Эгнера с предложением выкупить у него с братьями завод со всем оборудованием и пакетом лицензий.

Дед Кауко был не против, но, как всегда, всё упиралось в деньги. Я подозревал, что у старого хрыча есть неплохой финансовый запас, но дед как обычно жмотился и искал различные причины не тратить его. Вот и сейчас он положил глаз на мои земли. В принципе, я понимал, что эта земля должна работать и приносить прибыль. Но у меня внезапно появилась информация, которая в корне могла изменить стоимость земли и дать гораздо большую прибыль, чем просто сельскохозяйственная аренда.

Руководство наших предприятий отчиталось довольно быстро. Все, кроме Йёргенна Расмуссена, который был отправлен в командировку в Великобританию, для налаживания взаимодействия с компанией «Austin Motor Company Limited». Герберт Остин сдержал своё обещание лишь наполовину. Он не захотел переезжать и работать в Финляндию, а решил выпускать автомобили в Британии. С нашими комплектующими и двигателями. Дед Кауко, прикинув расклады, решил, что нам это всё равно выгодно, и отправил Расмуссена и пару юристов нашей корпорации для заключения окончательного договора с англичанином.

Наконец, когда все разошлись, а в зале совещаний остались только дедуля, дядя Тапио, Эдвин Бергрот и я, речь зашла и о моих землях.

— Пришло время немного тебя пограбить, Матти, — просипел дед Кауко, который умудрился простыть в августе.

— Ты только этим и занимаешься. А ещё родной дедушка называется…

— Матти, — прервал меня господин Бергрот. — Ты же сам согласился с тем, что эти земли должны приносить доход. К чему тогда это твоя глупая пикировка со старшими?

— Херра Бергрот, а сколько будет стоить нанять геологическую партию для разведки полезных ископаемых на этих землях?

— Так проводили там неоднократно разведки, и кроме пирита и незначительных россыпей болотного железа, ничего не нашли, — возразил мне наш технический директор.

— И всё-таки? Во сколько обойдётся подробная проверка «Странного холма» (Outokumpu)? Именно самого холма. С бурением, с выборкой грунтов и ещё чего там геологи делают?

— Ты что-то знаешь, Матти? — оживился и дядька Тапио, который после отъезда в столицу моего брата Кауко занял должность управляющего нашей конторы.

Естественно, я знал. Мастеровой Айвен Кутяефф, помощник Котаро Хонды, в одном из своих воспоминаний о каторге, упомянул историю про то, как один из каторжан, до того как его осудили, нашёл в холме близь хутора Оутокумпу медь. Ну, и меня коротнуло после услышанного. Я, как наяву, вспомнил рекламный туристический буклет из моего прошлого мира, в котором рассказывалось о музее в старой шахте, и о самом высоком копёре в Финляндии.

— Разведочная партия обойдётся примерно в тысячу рублей за неделю работ. По крайней мере, такой ценник был на услуги у Александра Бари. Именно его людей нанимал Альфред Нобель для поиска новых месторождений нефти, железа и меди. И да. Я солидарен с твоим дядей. Ты что-то знаешь?

— Да. У меня есть сведения, что под тем холмом есть медь. На металлическом заводе в Гельсингфорсе работает один старый мастеровой, бывший каторжанин. Он мне рассказал историю одного жителя Куусярви, ограбившего почтовый дилижанс и попавшего на каторгу. А деньги ему были нужны, чтобы выкупить этот холм. Якобы, он сделал раскоп и наткнулся на медную жилу.

— Пфф! Вроде взрослый парень, а веришь во всякие байки. Причем, рассказанные преступниками, — фыркнул дядя Тапио в ответ на мой рассказ.

— Вот-вот! — просипел и дед Кауко. — Хороший сюжет для книжки. Вот книжку и напиши про это.

— Херра Бергрот, сколько сейчас рыночная цена всей моей земли?

— Ты что удумал, мелкий негодник? Кха-кха-кха, — попытался заорать на меня дед, которого тут же аж скрутило в кашле.

— Заложу остальную землю, чтобы оплатить проведение изысканий на том холме. А что? Ты же мне сам обещал, что я буду распоряжаться этой землёй как захочу. И опять…

— Хорошо, Матти. Я оплачу проведение геологических изысканий в том месте, о котором ты говоришь, — перебил меня Бергрот. — Но остальные земли мы пускаем в аренду. Согласен?

— Вот представьте, херра Бергрот, вы сдали земли в аренду. На десять лет. А через пару недель там нашли медную жилу. Которая с того холма уходит на территорию, которую вы сдали в аренду. Чья тогда медь будет?

— Хм. Ладно. Я думаю, что без сдачи в аренду тех земель мы месяц протянем, — неожиданно легко согласился со мной наш технический директор. — Господин Хухта, вы как считаете?

— Ай, делайте, что угодно. Но поверь моему слову, ничего ты там не найдёшь, — махнул на меня рукой старик.

— Спорим? — я протянул ему через стол свою ладонь.

— Кхм, — дед покряхтел, скосил глаза сначала на дядю Тапио, затем на господина Бергрота, почесал бороду и ответил мне. — Хорошо, спорим, внук. На всю ту землю. Если за месяц геологи ничего не найдут, земля уходит под управление корпорации. А что хочешь ты?

— А если найдут, то ты строишь в Улеаборге зерновой элеватор по американской технологии на двадцать тысяч тонн.

— Кха, — аж подавился воздухом дед Кауко. — Ну ты, что, того? Нахер нам элеватор?

— Молодой Хухта явно хотел бы взять под контроль торговлю хлебом во всей Остроботнии, Лапландии и, даже, в Норвежском Финнмарке. Кстати, хорошая идея, — неожиданно поддержал меня наш технический директор. — Сейчас весь регион снабжается зерном не централизованно и по весьма завышенным ценам. Если летом заполнять хранилище французским, германским или русским зерном полностью, то есть шансы выдавить хлебных спекулянтов и самим диктовать цены. Да даже если и нет, то можно просто хранить их зерно. Скоро достроят электростанцию и у нас будет избыток электроэнергии.

— Это вы на что намекаете, Эдвин? Что в том холме есть медь и я проиграю спор? — насторожился дед.

— Ха-ха-ха. Нет, Кауко. Я не знаю про медь. Мне просто понравилась идея вашего внука.

— Вот же ты хитрец, Матти! Мне теперь что же, хоть так, хоть этак, но всё равно придётся строить этот твой элеватор?

— Так мы спорим или нет, деда?

— Ладно. Спорим. По рукам, — и мы пожали друг другу руки.

* * *

— Херра Викстрём, приехали, — потрепал я за плечо задремавшего мужчину. — Давайте помогу. На меня опирайтесь, — подхватил я под руку нетрезвого скульптора и почти силой потащил к дверям скромного домика в районе Рускеасуо (Коричневое болото). — Останься в машине, — бросил я на английском Ичиро Хонде, которого взял с собой, чтобы тот присматривал за мобилем.

— Матти! — вырвался у меня из рук скульптор. — Ты не прав! Мы же договаривались разговаривать на ты! Прекращай выкать!

От нотации пьяного мужчины меня спасла его супруга, вышедшая на улицу и подхватившая Эмиля Викстрёма с другой стороны. Вдвоём мы смогли завести начавшего что-то петь мужчину в дом и уложить на кушетку в небольшом зале.

— Фух, — промокнул я платком пот на лбу и шее. — Тяжёлый он у вас. А вроде росту небольшого.

— Костистый, — засмеялась женщина. — Весь в отца, как он любит говорить. Может, чаю?

— Спасибо, руова Викстрём, не откажусь. Пить хочу, просто ужас.

— Алиса Хегстрём, я не брала фамилию мужа, — поправили меня.

— Извините, руова Хегстрём. Я не знал. Ваш муж не очень много рассказывал о семье.

— Ничего страшного. И извини, чай только зелёный. После возвращения из Китая у моего мужа изменились вкусы. Раньше он любил кофе, а сейчас только чай.

— Это ещё лучше. Зелёный чай хорошо утоляет жажду, — кивнул я женщине и припал к кружке с напитком.

— А мой Эмиль теперь стал ещё и композитором? — после недолгого молчания спросила она.

— Да, руова. Но это получилось случайно. А до этого он успел стать архитектором.

— Ну, про архитектора я знаю. Он со мной делился планами. Мечтал хоть что-то построить как его отец. Поэтому и не стал подыскивать тебе архитектора, а поехал сам. Он и наш дом мечтает построить сам. Да всё никак не построит, — грустно вздохнула хозяйка дома.

Я только молча покивал на её слова, вспоминая как этот скульптор ругался с нашим пастором, обсуждая проект новой церкви. Эмиль Викстрём объявился в нашем городке буквально через две недели после того как я написал ему письмо с просьбой посоветовать хорошего архитектора. И с ходу заявил, что сам возьмётся за проектирование.

Почти две недели непрерывного общения его с отцом Харри закончились утверждением проекта у епископа, которому тоже очень понравился придуманный стиль. Основное здание планировалось в классическом готическом стиле, а вот башня и абсида были нестандартные.

Главную башню решили строить в виде двадцатипятиметрового маяка с крестом из стекла и стали, и с электрической подсветкой. На двадцатиметровой высоте запланировали установить четверо часов смотрящих на все стороны света. А абсида, алтарная пристройка, планировалась в виде крепостной башни со стеклянным куполом из нашего бронебойного стекла.

Пока они развлекались составлением прожектов, я дописывал учебник по безопасности, проводил летние пионерские игры и репетировал песню к годовщине возвращения финляндских стрелков из Китая. Как я понял из присланного письма от Альфреда Норрмена, председателя городского совета города Гельсингфорса, город определился с местом установки памятника мне. И, заодно, привязал дату открытия памятника к дате возвращения стрелков Китайской бригады.

В своём письме господин Норрмен приглашал на это мероприятие меня и всех инвалидов и ветеранов, работающих на наших предприятиях. Так получилось, что когда дед в очередной раз посетовал на нехватку рабочих рук, я предложил ему набрать солдат-инвалидов, вернувшихся из Китая. И дед, подумав, так и сделал. Всего у нас на заводе игрушек и автомобильном работало уже почти полторы сотни инвалидов.

А заодно, новый градоначальник Гельсингфорса просил написать песню к планируемым торжествам. Я долго копался в своих записях и памяти, пока не остановился на одном, вполне подходящем варианте. В переводе на финский язык песня получилась несколько тяжеловесной. Но так как сейчас все официальные мероприятия в княжестве проводились на русском языке, то и петь песню можно было на великом и могучем. Тем более, что почти все пионеры из моего отряда владели русским, а ещё им очень хотелось поехать в столицу княжества.

На одну из наших репетиций случайно забрёл Эмиль Викстрём. Которому песня очень понравилась, но не понравилось отсутствие музыкального сопровождения. И он взялся написать музыку. Выслушав все мои ла-ла-ла, тра-та-та и ду-ду-ду, как я помнил мелодию и выдал за свои хотелки, он принялся ваять. А я в очередной раз дал себе слово выучиться играть на каком нибудь музыкальном инструменте.

Непоседливый Викстрём, договорившись с директором нашей школы, уже через несколько дней разучивал написанную им мелодию со школьным оркестром. Правда, в процессе этих репетиций его чуть не поколотили родственники пятнадцатилетнего тарелочника, которого он обозвал по научному — перкуссионистом, что в голове у обидчивого Лассе Ахолы было переведено как матерное, пулуннуссийя (pulunnussija). Слава Богу, что старший Ахола был человеком рассудительным, и перед тем как махать кулаками попытался выяснить как и за что обозвали его сына.

К моему удивлению, мелодия получилась очень похожей на оригинал, и репетиции продолжились под музыкальный аккомпанемент. Но, не долго. Привлеченный песней и музыкой, к нам пожаловал бывший унтер-офицер Китайской бригады, а ныне начальник охраны наших предприятий — Рейно Лахти.

Послушал — послушал, да и заявил, что эту песню должны исполнять ветераны, а не детишки, чьи голоса почти не слышны из-за музыки. Я попытался спорить, но этот бывший контрабандист привлёк на свою сторону не только деда Кауко и моего отца, но даже нашего пастора. Единственное, что я смог выторговать — это участие в исполнении песни и моих пионеров. Я же им уже пообещал поездку в Гельсингфорс, вот и пришлось опять ругаться и торговаться. Такими темпами я скоро превращусь в маленькую копию деда.

Памятник мне городские власти решили установить прямо на входе в парк Эспланада со стороны Рыночной площади. Будет теперь бронзовый Матти сидеть и пялиться на имперского двуглавого орла на Камне Императрице (Кейсариннанкиви) который был посвящён Александре Фёдоровне, супруге Николая I. Я даже мысленно немного поерничал по этому поводу, что время разное, императоры Николаи разные, а супруг у них зовут одинаково.

На открытие памятника собралась толпа народа. Не менее десяти тысяч, а может и больше. Было большое количество людей в военной форме. И почти целый час с построенной рядом с памятником трибуны разные чиновники толкали речи. И только после всей этой говорильни наш объединенный хор исполнил песню.

Ваше благородие, госпожа разлука,

Мы с тобой родня давно, вот какая штука.

Письмецо в конверте погоди не рви…

Не везёт мне в смерти — повезёт в любви!

Ваше благородие, госпожа чужбина,

Жарко обнимала ты, да только не любила.

В ласковые сети постой не лови…

Не везёт мне в смерти — повезёт в любви!

Ваше благородие, госпожа удача,

Для кого ты добрая, а кому иначе.

Девять граммов в сердце постой не зови…

Не везёт мне в смерти — повезёт в любви!

Ваше благородие, госпожа победа,

Значит, моя песенка до конца не спета.

Перестаньте, черти, клясться на крови…

Не везёт мне в смерти — повезёт в любви

Песня народу очень понравилась и хору ещё дважды пришлось её исполнять на бис. Этим же вечером почти все газеты Гельсингфорса опубликовали её текст в восторженных статьях. Но я эти статьи так и не смог прочитать, так как весь вечер развозил по городу родственников и безлошадных гостей с банкета, который устроили у нас в особняке.

А когда отвозил пьяного Викстёма, то взял с собой мальчишку-японца, который с некоторых пор подрабатывал у нас садовником. Всё-таки район Рускеасуо считался не самым безопасным в городе.

— Ещё чаю? — отвлекла меня от воспоминаний жена скульптора.

— А? Нет-нет. Спасибо, руова Хегстрём. Мне пора. Напомните, пожалуйста, мужу, что ему во вторник надо быть в архитектурной комиссии на регистрации проекта церкви.

* * *

— Карл Фридрихович, а что за оружейный ящик вы оставили в приёмной? — первое что спросил император Николай II, войдя в зал совещания и всех поприветствовав.

— Образец карабина, который выбрали для вооружения Финляндской пограничной бригады, — отрапортовал, подскочив и вытянувшись по стойке смирно, министр-статс-секретарь по делам Финляндии барон Карл Фридрихович Лангоф.

— Хм, так велите заносить, — отдал царь ему распоряжение и обратился к остальным присутствующим. — Господа, вы можете пока испить чаю.

Но только Пётр Аркадьевич Столыпин, сменивший на посту Председателя Совета министров подавшего в отставку графа Витте, воспользовался советом монарха. Остальные, новые и старые представители министерств и ведомств предпочли не привлекать к себе внимания, лавируя от столика с самоваром до своих мест.

Под руководством барона Лангофа два фельдфебеля из дворцовой полиции занесли и распечатали оружейный ящик.

— Какой интересный карабин, — император достал оружие и повертел его в руках. — Чьё производство?

— Завода «Хухта арсенал», ваше императорское величество, — пояснил генерал-майор Лангоф.

— Ясно. Помнится, на том заводе хороший германский конструктор работает. Его поделка?

— Никак нет. Карабин создан Матвеем Хухтой-младшим.

— Какой разносторонний молодой человек. И сказки придумывает и оружие создаёт. Да как этот шомпол вытянуть? — в сердцах повысил голос царь.

— Это не шомпол, ваше императорское величество. Это штык. Там защёлка есть, надо на неё нажать и штык выйдет. Позвольте продемонстрирую.

— Пфф! Сам разберусь! О какой! Четырёхгранный игольчатый! И лёгкий какой! Не больше фунта весит. А крепится как?

— Обратной стороной в разъём для штыка до щелчка, — пояснил барон.

— Ага. Понял. Интересная игрушка, — Николай II произвёл несколько штыковых экзерциций в сторону бюста Александра II. — Забавно, забавно. Патроны есть? — он подошёл к оружейному ящику и, покопавшись, извлек пару пятипатронных обойм. — Хм, восемь миллиметров? Датский стандарт. Ну что же, проверим. Снаряжается как?

— Так же, как и трехлинейная винтовка.

Царь провернул затвор и, снарядив карабин патронами, подошёл к окну.

— Ага! Как раз то что нужно! Карл Фридрихович, откройте мне окно, — приказал Николай барону.

Как только генерал-майор распахнул обе створки тяжёлого дворцового окна, император всероссийский вскинул карабин и в быстром темпе расстрелял все пять патронов вниз, куда-то во внутренний дворик.

Замкнутое пространство зала усилило звуки выстрелов и многие чиновники не ожидавшие ничего подобного от своего монарха, испуганно вздрогнули.

— Ха! Не убежала! Не успела! Хороший карабин! Точный, отдача небольшая и отменно пристрелянный. Спасибо, господин Лангоф. Вы меня порадовали, — кивнул император своему министру и указал пальцем на окно. — И окошко прикройте.

Наблюдавший за этим действием Леопольд Мехелин даже представить боялся кто не успел убежать из-под монаршей пули, кошка, собака или нерасторопная прачка.

— Фёдор Карлович, — повернулся Николай II к морскому министру. — Вы мне постоянно жаловались, что вашим матросикам неудобно с длинными трехлинейными винтовками на судах. Вот и закажите для пробы несколько штук этих карабинов.

— Так точно! Будет исполнено, ваше императорское величество! — громко и чётко согласился с императором адмирал Авелан.

— Раз мы начали с финляндского оружия, то и продолжим про Финляндию. Леопольд Генрихович, я очень недоволен действиями вашей полиции по вопросам выдачи политических преступников отдельному корпусу жандармов. Видимо, граф Витте слишком много свобод вам дал. Может, стоит перейти к планам по интеграции вашего княжества, которые проводили Плеве с Бобриковым?

— Воля ваша, — кивнул императору Мехелин. — Но подобные действия, оттолкнут от России и от вас лично большую часть населения княжества. А ведь сейчас вас в Финляндии почти боготворят.

— Боготворят, но суют палки в колёса и препятствуют выдаче преступников? Кроме этого ваше княжество закупает товаров за границей больше чем в империи. Как вы это объясните если не преднамеренным сепаратизмом?

— Это не сепаратизм! Позвольте быть честным и рассказать о моём видение этой проблемы, — глядя прямо в глаза императору сказал Леопольд Мехелин.

— Позволяю! Расскажите нам что не так с Финляндией! — царь закурил папиросу и, отщёлкнув штык от карабина, принялся крутить его в руке.

— Финляндское княжество находится в составе империи уже почти сто лет. Но имперские власти до сих пор не включили его в свою экономическую сферу.

— Это как? — удивился Николай II.

— Все провинции империи связаны между собой железной дорогой и между ними происходит постоянный круговорот товаров. Финляндия с империей не связанна железной дорогой. И жители княжества вынужденны закупать большую часть ресурсов — уголь, железо и даже хлеб в европейских государствах. Империя до сих пор не построила железнодорожный мост через Неву, тем самым бы связав наши экономики.

— Что вы несёте? Ходят же поезда через Литейный мост! Я сам утром часто наблюдаю эту картину! — зло возразил император и со всей силой засадил штык от карабина в кадушку с лимонным деревом.

— Один состав в сутки с весом не более двух тысяч пудов. Этот мост не предназначен для пропуска тяжёлых поездов с углём, керосином, зерном, станками и оборудованием. Где-то в дикой Манчжурии на территории Китая, через реку Сунгари, империя строит мост за два года, а в столице, в Санкт-Петербурге, нет моста для связи с Финляндией, которая уже столетие с Россией. Все товары надо везти в порт, перегружать на баржи, затем везти в княжество и перегружать обратно. А зимой, Финский залив замерзает и единственная возможность получить сырьё и товары — это поездом из Швеции. Кстати, Швеция построила мост и соединила себя и Финляндию…

— Молчать! — заорал вскакивая Николай и взмахнул рукой, снося хрустальную пепельницу со столешницы.

Громкий стук падения этого настольного прибора на паркет, отвлёк внимание царя от Финляндского генерал-губернатора. Николай II с минуту постоял глядя на расколовшуюся пепельницу и разбросанные по полу папиросные окурки, и горелые спички, а затем повернувшись к Мехелину, изрёк:

— Я вас услышал, Леопольд Генрихович. Я вас больше не смею задерживать, вы с бароном Лангофом можете быть свободны.

Дождавшись пока финляндские чиновники покинут зал совещания, император принялся расхаживать по залу не обращая внимания на остальных чинов его правительства. Попинал мыском сапога несчастную пепельницу, вытащил из кадки штык который вернул на место хранения в карабин, предварительно обтерев его белоснежным платком. И только после всех этих манипуляций, обратился к своему новому министру путей сообщения.

— Николай Константинович, как вы думаете, планируемый к постройке Охтинский мост можно сделать железнодорожным?

— Никак нет, ваше императорское величество, — бодро ответил генерал-лейтенант Шауфус. — Проект моста не предусматривает такой нагрузки. К тому же, надо тянуть отдельные железнодорожные ветки от Московского и Финляндского вокзалов.

— Переделать проект можно?

— Да, это возможно. Но сильно удорожит смету. Сейчас на постройку того моста надо порядка четырёх миллионов рублей. А с усилением конструкций и прокладыванием путей, стоимость возрастёт до шести-семи миллионов.

— Владимир Николаевич, — обратился царь к министру финансов Коковцеву. — Что у нас с резервами? Мы можем увеличить финансирование этого проекта в два раза?

— Думаю — да, ваше императорское величество. Мой предшественник оставил приличные финансовые резервы.

— Тогда, создайте счёт в государственном банке под проект и строительство моста, и внесите на него необходимую сумму согласованную с генералом Шауфусом.

Глава 26

— И что нам теперь с этой всей хренью делать? — растерянно вопросил в пространство дед, дочитав отчёт руководителя геологической экспедиции. — Может, продать землю? Теперь-то она ого-го сколько стоить будет!

— А нам, что, медь и железо не нужны? — удивился я. — И, как бы, это ещё моя земля.

На внеочередном совещании руководства корпорации Эдвин Бергрот огорошил всех, кроме меня, что геологи нашли богатое медно-колчеданное месторождение, а заодно и месторождение магнитного железняка. Правда, в отличие от доступной для добычи медной руды магнитит располагался на острове посреди обширного болота, куда добраться можно было только вплавь.

— Да твоя! Твоя! — вяло отмахнулся от меня дед. — Нахер я на твою глиняную игрушку тогда позарился? А, бесёнок? Сейчас бы, как в старые добрые времена, торговали рыбой и лесом, и горя бы не знали.

— Херра Хухта, ваш внук прав. Нам нужны свои медь и сталь. Сейчас мы это всё вынужденны закупать.

— Я это понимаю, Эдвин. Но вот что конкретно с этими месторождениями нам сейчас делать? Там же ничего нету. Хутор с двумя десятками карелов — и всё. Как нам вывозить эту руду? Надо строить дорогу. Как минимум, до Йоэнсу. А там сплавлять по Сайменскому каналу в Гельсингфорс? Или сразу в Санкт-Петербург?

— Деда. Какой канал? Он же пять месяцев в году только работает! Надо строить медноплавильный завод на месте и вывозить уже в слитках или даже в готовой продукции.

— А плавить ты чем будешь, помпо? Представь во сколько тебе обойдётся доставка угля или кокса! А рабочие и шахтёры? Это же надо строить целый посёлок.

— Да уже давно медь и металлы электричеством плавят! Тот же Сименс выпускает такое оборудование. Вон, французский инженер Поль Эру уже несколько заводов с электродуговой печью построил. И алюминиевый, и медный! Поставить торфяную электростанцию и заодно осушить то болото, где железо прячется. А ещё проще, построить газовый завод на торфе. Получим газ для работы электростанции и торфяной кокс, — от переполнявшего меня возмущения от безразличия деда я даже вскочил на ноги.

— Пфф! А наговорил, а наговорил! Сядь! Чего вскочил? Эдвин, ты что думаешь?

— Кауко, мне нравится ход мысли твоего внука. Все описанные им технологии доступны, и мы можем их применить на практике, были бы деньги. Но идея с газовым заводом мне нравиться больше. Тот же кокс можно продавать, а руду плавить газом. И процесс мне знаком, я ведь пять лет руководил газовым заводом в Гельсингфорсе. Естественно, что придётся вложиться в строительство железнодорожной ветки до Йоэнсу или до Куопио. И это самая убыточная часть нашего возможного проекта. А остальное быстро окупится. Надо пробовать.

— Почему убыточное, херра Бергрот? Пустим пассажирский поезд между Йоэнсу и Куопио. Они сейчас через Гельсингфорс добираются или по воде.

— Сговорились? — проворчал дед. — Ладно. Составляй смету, Эдвин. И надо найти, кого поставить на это дело. Матти, твой японец вроде ещё и металлург. Может, ему предложить?

— Думаю, он согласиться. Он постоянно твердит, что ему не хватает опытов с металлами, — кивнул я деду. — Но ты забыл, что проспорил мне! Когда начнёшь строить элеватор?

— Я помню, Матти. Помню. Но не сейчас. Видишь, как всё повернулось. Если за всё хвататься — то можно всё потерять, — отбоярился он очередной народной поговоркой и первым выскочил из кабинета.

Вторым вышел дядя Тапио, который всё совещание просидел молча. А я задержался. У меня был вопрос к нашему техническому директору.

— Херра Бергрот, взгляните, — я протянул мужчине одну из папок с бумагами, которые всё совещание пролежали передо мной.

Бергрот удивлённо приподнял брови, но папку принял и стал молча читать. У него ушло не более пары минут, чтобы ознакомиться с содержимым, но задать свой вопрос не успел.

— А что это вы здесь делаете? — вернулся в кабинет дед Кауко. — Матти, пойдём, у меня мобиль опять не заводится.

— Я занят, деда. Вызови со станции извозчика. Ну, так что, херра Бергрот? Как вам эта идея?

— А во второй папке что?

— Технические описания, схемы устройства заправочного оборудования, насоса и общий вид станций. Как простых, так и с дополнительными опциями.

— Как у вас тут интересно. Эдвин, а можно и мне почитать? — дед потянулся к первой папке.

Бергрот пожал плечами и подвинул её к нему по столу.

— Я так понимаю, Матти, ты решил организовать что-то типа угольных станций для пароходов, но только для автомобилей? А зачем?

— Да, херра Бергрот. Заправочные станции. Ведь сейчас водители вынуждены покупать топливо у аптекарей и в керосиновых лавках. И не всегда с положительным результатом. Сейчас в Гельсингфорсе более ста мобилей, которым ежедневно требуется заправляться. И на этом зарабатываем не мы. Построить пару станций, — я протянул Эдвину Бергроту вторую папку. — И через месяц все автомобили будут заправлять только у нас. Вот только, в Финляндии нет нефти, а те нефтепродукты, которые поступают к нам, имеют цены в три-пять раз выше чем розничные в Санкт-Петербурге, не говоря уже о Царицыне или Самаре. А вы много лет проработали в «Товариществе нефтяного производства братьев Нобель», а значит, можете посоветовать где приобрести бензин и керосин подешевле.

— А чего же меня не спросил? — возмутился дед Кауко.

— А я тебе рассказывал. В поезде. Когда мы возвращались из Гельсингфорса. А ты заснул. И какой смысл мне тебе пересказывать, если мои слова вызывают у тебя сонливость?

— Не помню, — честно признался старик. — Но то, что я прочитал сейчас, мне нравится. Я и сам сталкиваюсь с проблемой где заправить мобиль если забыл взять запас с собой.

— Вот. Надо, пока никто до такого не додумался, регистрировать идею и создавать сеть заправочных станций. Где можно и заправиться, и кофе выпить, и в уборную сходить.

— В уборную тогда все повадятся ходить. У нас с доступными уборными в городах проблема. Только на вокзалах и есть, — опять влез дед.

— Значит надо сделать уборную платной. Для водителя мобиля бесплатно, а для остальных — платный доступ. За пять пенни, например.

— Потратить один пенни? — усмехнулся Бергрот и, видя наше непонимание, пояснил. — В Лондоне уже лет пятьдесят существуют платные уличные туалеты за один пенни. Из-за цены и возникла поговорка «потратить один пенни», что значит сходить в туалет. Но, да, даже просто идея с платными туалетами интересна и выгодна. Самим таким заниматься не пристало, а вот городу подкинуть идею можно.

— Ну, это ты, Эдвин, у нас дворянин, а мы — крестьяне. Как писал Децим Юний Ювенал — «деньги не пахнут». Чего вылупились? Читал я его книжку, — смутился и пустился в объяснение под нашими взглядами дед Кауко.

— Эту фразу — «pecunia non olet», — процитировал на латыни Эдвин Бергрот. — Сказал римский император Веспасиан, который ввел плату за посещение городских уборных.

— А нам в лицее рассказывали, что такой налог придумал ещё император Нерон, — вставил и я свои пять пенни. — Но, деда, мы прибыли с платных туалетов не получим. У нас же не многомиллионный Лондон, а стотысячный Гельсингфорс. Так что лучше идею отдать.

— Ну, как знаете. А заправки, да, нужны. Тогда, глядишь, и наши автомобили будут продаваться пошустрее. А уж в США, где автомобилей тысячи, такие заправки будут очень прибыльным делом. Да и в империи можно эту идею Нобелям продать.

— Кауко, а давай, я с вами в пай войду и возьму на себя создание подобной сети у нас, в империи и в Европе? С Нобелями после смерти Альфреда у меня отношения не очень хорошие. Особенно с Эммануилом. Но с Ялмаром и Людвигом, сыновьями Роберта Нобеля, у меня отношения хорошие. Да и родственники мы, породнились по женской линии в середине прошлого века через брак с Рудбеками из Вестероса.

— Не имею ничего против. Чем меньше трат, тем лучше. Но, выходит, что ты покинешь тогда пост нашего технического директора?

— Покину, но не сейчас. В течение года. Мне для прояснения всей ситуации надо будет летом в Царицын съездить к Людвигу Нобелю. Через него я хочу организовать доставку нефтепродуктов в княжество.

— А можно мне с вами съездить? А то я дальше Петербурга и не был нигде.

Мне вдруг нестерпимо захотелось попасть на юг, в тепло, в степную жару. Пусть не в мой Таганрог, но хотя бы в Волгоград.

— А и съезди. Чего дома-то сидеть и придумывать всякие хрени на которые потом дед должен деньги тратить. Эдвин, возьмёшь с собой Матти?

— Пфф. Конечно, возьму. Только давай сразу договоримся, молодой человек, что моё слово — это закон. Который ты будешь выполнять, даже если тебе это не понравится.

— Хорошо, господин Бергрот. Я обещаю!

* * *

— Тула! Тула! Тула! — внезапно, во сне, завопил Микка и заметался на своей импровизированной постели в виде матраса, брошенного на пол.

Я в раздражении несколько раз пихнул его ногой в бок, и разбуженный мальчишка, приподнявшись на локте, сонно моргая и щурясь на яркий свет настольной лампы, недоуменно на меня уставился.

— Слышь, герой-любовник, прекращай орать среди ночи.

Мой кузен ещё несколько мгновений молча пялился на меня, а затем, глубоко и заразительно зевнув, вновь уснул, подложив под щёку ладонь. Я зевнул вслед за ним и вернулся к разбору корреспонденции. Из-за публикации моей книги «Между мирами» и популярности песни «Ваше благородие, госпожа удача» меня просто завалили письмами. В принципе, я к этому уже давно привык, но одно дело получать письма от финских и шведских поклонников, а другое дело, как сейчас, почти со всех стран Европы.

К концу 1906 года, я перевёл свою книгу-предсказание на немецкий, английский, шведский, датский и русский языки. С переводом на французский мне помог Ээро Эркко. Он же занимался заключением контрактов на издание и продвижение книги в той или иной стране. А песня получила большое распространение среди офицеров армии и флота Российской империи.

И почти все письма приходили именно от восторженных военных. В основной массе это были приглашения — «будете у нас проездом — милости просим в гости». Что отвечать на подобные письма, я не знал. Поэтому отвечал в основном на письма от читателей книги. И отвечать приходилось по вечерам, отрывая от сна час или два, из-за общей загруженности.

Учёба в коммерческом училище нам с Миккой после окончания лицея давалась довольно легко. И всё из-за того, что основные предметы курса средней школы мы с ним уже прошли, и нас сразу зачислили в специализированный класс.

Вообще, в училище учились семь лет. Пять лет стандартного курса средней народной школы и два года на торгово-коммерческой специализации. Вместе с углублённым изучением иностранных языков преподавали также историю торговли, товароведение, коммерческую арифметику, счетоводство и бухгалтерию, налоги и пошлины, коммерческую географию, политэкономию и законоведение. Вот это всё мы с Миккой и изучали. Кузен сразу же невзлюбил политэкономию и коммерческую географию, зато коммерческая арифметика и счетоводство давалась ему заметно легче, чем мне.

Но, в основном, моё время съедала работа на автомобильном и оружейном заводах, а также присмотр за строительной артелью, которой обзавелась и наша корпорация. Произошло то, чего больше всего боялся дед Кауко. Нам пришлось ввязаться сразу и одновременно в несколько проектов.

Во-первых, из Англии вернулся Йорген Расмуссен и привёз с собой семью родственников нашего управляющего кирпичным заводом Кевина Райта. Его младший брат с супругой и с семьёй сына. Все приехавшие оказались оптиками и дед сразу задумал пристроить их к делу для производства очков.

Во-вторых, этот же Расмуссен привёз предложение от германской компании «Адлер» (Adler). Эта компания хотела от нас карбюраторы, зеркала и стёкла в обмен на оборудование полного цикла и лицензию на производство печатных машинок, велосипедов и мотоциклов.

Эдвин Бергрот посчитал это предложение выгодным и вместе с Расмуссеном отбыл в Германскую империю, оставив автомобильное производство исключительно на меня и на недавно нанятого молодого инженера Тома Роберта Рунеберга. Который был ни много ни мало внуком того самого Йохана Рунеберга, произведения которого я критиковал в лицее, что и способствовало запрету их изучения в школах княжества.

Но к нам в компанию этот молодой швед попал исключительно благодаря моему глоссарию к книге «Между мирами». Оказывается, его отец, Роберт Рунеберг, ещё в 1879 году построил самый настоящий гидросамолёт. Но из-за слабого парового двигателя, мощностью всего в пятнадцать лошадиных сил, его аппарат так и не взлетел.

Больше попыток построить гидроплан он не предпринимал, но привил свою страсть к аэронавтике сыну, который, увидев в глоссарии гидроплан, срисованный мной по памяти с австрийского «Лонер-Л», отправился к нам в Гельсингфорс и даже из-за этого поругался с отцом. И поначалу разочаровался, узнав что мне и вправду четырнадцать лет. Но, пообщавшись с Расмуссеном, остался у нас работать. Постепенно я смог наладить с ним контакт и даже повесил на него задачу по созданию подходящего для самолёта двигателя. В качестве образца я взял за основу рядный четырёхцилиндровый двигатель «ЯМЗ».

Вместе с Бергротом и Расмуссеном в Германскую империю отправился и Луис Шмайссер. Которому написала письмо его старшая дочь Грета, что Теодор Бергманн выгнал с завода его сына Хуго и прекратил оплачивать учёбу в университете Отто Шмайссеру. А через день после их отъезда поступил заказ от русского императорского флота на двести моих карабинов, но под калибр в три линии. Так что пришлось впрягаться и помогать Бьярнову и Хансу Шмайссеру. И всё самому, так как у кузена Микки приключилась любовь, и он стал рассеянным. Нафиг мне такой помощник? Чего доброго оторвёт ему палец на станке, а виноват я буду.

— Тула, — уже потише, но всё же отчётливо, опять промычал во сне Микка.

А влюбился он в эту самую Тулу, которая, видимо, ему сейчас и снится. Тула Коттен была младшей сестрой его дружка Ноя, с которым мы дрались в первый год, как приехали в город на учёбу. Сначала Тула опробовала свои просыпающиеся женские чары на мне, но, не дождавшись никакой ответной реакции, переключилась на кузена. Которому достаточно было улыбки, невинного поцелуя в щёку и возможности подержаться за девичью талию во время танцев.

У меня же, всё было несколько сложнее во взаимоотношениях со слабым полом. Дед Кауко, как и обещал, нашёл мне вдовицу к которой я ходил один раз в неделю. Для, как я это назвал, «правильного христианского траха». Двадцатипятилетняя Марта Сулоконен была дамой красивой, стройной, в меру упитанной, но с таким количеством тараканов в голове, что я после каждого посещения её давал себе слово, что больше сюда ни ногой. Но всё равно шёл.

Первым её требованием было называть её только тётей Мартой. Второе требование — никаких поцелуев. Сексом мы занимались исключительно только в миссионерской позе и только в длинных ночных рубахах, задирая их по пояс. И самая главная её причуда была в том, что она во время акта закрывала платком своё лицо. Или ей было стыдно, или меня не хотела видеть. Вот такой вот разнузданный секс по-фински. А ведь так и комплекс на всю жизнь можно заполучить какой-либо. Хотя, пускай лучше комплекс, чем сифилис.

* * *

— Вы кто? — спросил Леопольд Мехелин у зашедшего в его кабинет молодого человека.

— Я? — растерялся тот и застыл на месте, удерживая на руках какие-то папки и ящички.

— Здравствуй, Леопольд. Этот юноша со мной. Мой новый помощник и, надеюсь, преемник, — пояснил вошедший в кабинет генерал-губернатора управляющий финляндского монетного двора Конрад Лир.

— Здравствуй, Конрад. Тогда всё ясно. А то секретарь доложил о твоём приходе, а вместо тебя, появляется этот юноша. Как вас звать-то молодой человек? — Мехелин переключил внимание на продолжающего стоять с грузом в руках помощника финляндского минцмейстера.

— Извините, господин генерал-губернатор. Я — Исаак Густав Сундель.

— Младший сын Августа Сунделя и Айны Алениус, — подмигнул Мехелину Конрад Лир.

— Вот как! А ведь мы с вами знакомы, — усмехнулся генерал-губернатор. — На рождество 1883 года, вы, катаясь на моих плечах, решили перебраться на люстру, чем вызвали тогда знатный переполох.

— Я помню тот эпизод, ваше превосходительство, — признался юноша и покраснел.

— А ещё мы с вами родственники. Ваша матушка — моя троюродная внучатая племянница.

— Это всё прекрасно, Леопольд. Но у нас возникли непредвиденные проблемы. Исаак, давайте сюда образцы и можете присесть рядом со мной, — отдал минцмейстер распоряжение своему помощнику. — Из имперского министерства финансов пришёл запрет на использование нашей символики на реверсе монет. Только имперский орёл с Георгием Победоносцем на центральном щите.

— А разменная монета?

— Везде. Даже на пенни любого достоинства или орёл вместо вензеля Николая II, или нейтральный знак, не имеющий никакого отношение к государственной символике.

— Нейтральный, это какой? Может, можно какого-нибудь святого или какой памятник?

— Я сам не знаю. Если взять ту же сосну или берёзу, то царь может обидеться, что его вензель поменяли на дерево. И всё тоже самоё с различными животными или рыбами.

— И? Какой выход?

— Мы сделали несколько образцов с, как мне кажется, наиболее нейтральными реверсами для разменной монеты. Для золотых монет выхода нет, придётся печатать с Российским гербом. А вот для пенни, сам взгляни, — и старый мастер, раскрыв ящик с образцами, подвинул его к Мехелину.

— Хм. Собор Святого Николая, это вполне подойдёт для серебряных монет, — стал перебирать пробники генерал-губернатор. — А это что? Мумми-Тролль? — удивлённый чиновник показал найденную им монету с легко узнаваемым профилем сказочного животного, придуманного Матти Хухтой, Конраду Лиру.

— Это шуточная поделка моего помощника, — поморщился минцмейстер и с укоризной взглянул на Исаака Сунделя. — Наверное он по ошибке положил её к пробникам.

— Нет-нет! — воскликнул Леопольд Мехелин. — Это гениальная идея! Раз царь-батюшка не хочет видеть нашего льва с мечами, то пусть полюбуется на наших домовых.

— Леопольд, ты это серьёзно? Тебе же это может стоить твоего поста!

— Я полностью серьёзен, Конрад. И я не держусь за свою должность. Это не я напрашивался, а он меня сам утвердил по представлению графа Витте. Напечатайте два набора пробников на разменную монету. С собором и с этими сказочными существами. Допустим, две маркки — это Мумми-Папа в цилиндре, одна маркка — Мумми-мама с ридикюлем…

— Лео, погоди, я не разбираюсь в этих существах. Вон, Исаак это придумал, пусть этим и занимается.

— Тогда записывайте, молодой человек. Надеюсь, вы разбираетесь в Мумми-семействе? — усмехнулся Мехелин.

— Так точно, ваше превосходительство. Разбираюсь. Это мои любимые сказки, — признался юноша и вновь покраснел.

— Отлично. Значит, Мумми-Тролль у нас пойдёт на пятьдесят пенни, а Фрёкен Снорк с чёлкой и браслетом на ноге — на двадцать пять пенни.

— Осмелюсь предложить Малышку Мю, на монету в один пенни.

— Превосходная идея! — одобрил выбор младшего минцмейстера генерал-губернатор. — Тогда Снусмумрика на десять пенни, а Сниффа, на пять пенни…

* * *

Владимир Николаевич Коковцев совершенно не ожидал встретить в кабинете Николая II кроме самого императора ещё и его супругу, Александру Фёдоровну. Поэтому, войдя в кабинет в назначенное для доклада время, совершенно растерял свой настрой при виде императрицы, которая, сидя в инвалидном кресле за малахитовым столиком, набивала табаком папиросные гильзы.

— Добрый день, ваши императорские величества, — поздоровался он с монаршей семьёй.

— Добрый, добрый, Владимир Николаевич, — ответно поприветствовал царь, а Александра Фёдоровна молча кивнула. — Что у вас такого страшного произошло, что вы напросились на внеочередной доклад?

— Пришли на утверждение очередные пробники с монетного двора Финляндского княжества.

— И что там такого, что вы не смогли решить это без меня? — Николай II встал и, дойдя до столика за которым работала императрица, взял свеженабитую папиросу и закурил.

— Я думаю, ваше императорское величество, вам надо на это взглянуть самому, — уткнув взгляд в пол, министр финансов подошёл к монаршей чете и, поставив шкатулку с пробниками на столик, открыл её.

— Какая прелесть! — неожиданно воскликнула императрица после минуты молчания. — Это же Муммики! Владимир Николаевич, вы не будете против, если я заберу эти монеты и отдам их детям?

— Эээ, конечно, ваше величество, — вконец растерялся Коковцев, не понимая при чем здесь «Муму» и принесённые им монеты.

— Погоди, my affection, — по-английски обратился царь к супруге. — Мне сначала надо обсудить эти монеты с Владимиром Николаевичем. А затем я их верну тебе, на втором завтраке.

— Опять секреты? — императрица взялась за колокольчик чтобы вызвать прислугу, но её руку перехватил Николай II.

— Никаких секретов. Просто, в качестве наказания, я запретил использовать на финляндских монетах свой вензель. А они, вон что удумали.

— Ники, но ведь красиво получилось, — возразила Александра Федоровна. — Настоящие сказочные монеты. Смотри, вот Мумми-Папа в цилиндре, а вот и Фрёкен Снорк с браслетом. Ты видишь, как искусно мелкие детали отчеканили на монетах. И они смотрятся куда лучше чем вот этот собор.

— Хм. Сказочные монеты? Сказочная и выдуманная страна? А ведь ты права, my precious. Хотят они быть сказкой, фата-морганой, пусть будут! Владимир Николаевич, — обратился царь к ничего не понимающему Коковцеву. — Известите господина Мехелина, что я выбрал вариант монет с вот этими сказочными существами.

Глава 27

— Вот, попробуй! — я водрузил перед дедом две стеклянные банки, каждая объёмом в горшок.

— Что это? Отравить меня вздумал? Сам сначала попробуй. А то принёс невесть что и на старике испытать хочешь?

Я молча пожал плечами и насыпав в тарелку две ложки содержимого первой банки, залил всё это дело кипятком из чайника. Начал размешивать, и по дому поплыл аромат горохового бульона. Добавил в получившуюся смесь маленьких сухариков и с аппетитом принялся есть.

— Пахнет как гороховый суп твоей бабули. Две ложки, говоришь? — Дед Кауко придвинул к себе банку, подозрительно понюхал содержимое и, решившись, повторил мои манипуляции. — А вкусно. Как настоящий суп, только без картофеля. Как это у тебя получилось, и что во второй банке?

Во второй банке был сухой свиной бульонный концентрат. В отличие от горохового, мне его пришлось готовить дважды. Первую порцию, когда я начал тушить мясо с овощами, у меня стянули родственники. Как вспомню, так хоть смейся, хоть плачь.

Затеял я готовить на рождественских каникулах сразу после обеда. Ну, думаю, раз все пообедали, то меня никто не потревожит. Матушка с бабулей что-то на машинке строчили в спальне, Лукас и Петер в дальнем углу кухни пристроились делать школьную домашку, которую им задали на каникулы — выводить прописи. Анью, сестрица моя, стиркой занялась. На улице мороз, вьюга, да и сумеречно уже. А дома тепло, уютно и пахнет вкусно.

Стою у печи, перемешиваю мясо с кусочками тыквы, кабачка, моркови и лука. Сверху, над головой, тепло знакомое разливается, значит тонтту пристроился и наблюдает. Интересно ему, наверное. Он частенько так надо мной зависает.

И тут, началось. Первым был Микка, которому стало скучно дома, и он приперся к нам. Даже снег как следует не отряхнул с одежды, а сразу стал канючить попробовать. Мне не жалко было, отрезал хлеба и соорудил ему бутерброд. Следующими стали Лукас с Петером, которые увидав, что я раздаю что-то вкусное, бросили домашнее задание и рванули к нам. Пришлось и их наделять. А затем подтянулись мама с бабой Юттой и отобрали у меня уже всю сковородку с содержимым.

Мои возражения, что это надо для опытов, привели только к тому, что я получил от бабули полотенцем по шее, а матушка заставила записать рецепт. Зато на высушенные в печи блины из вываренного и растолчённого гороха никто из них внимания не обратил.

— А ты попробуй, — придвинул я деду вторую банку и водрузил чайник на примус.

Подождав пока чайник закипит, старик попробовал и вторую мою смесь, и остался очень доволен.

— Вкусно-то оно, вкусно. Вот только зачем ты мне сейчас это показываешь? Я же тебе человеческим языком сказал, что денег у нас нет, и они, ещё не скоро появятся. Ты же в курсе за сколько сразу дел мы взялись.

И это было правдой. Взялись мы сразу за столько, что можно было и надорваться. Во-первых, вернулись из Германии Бергрот, Расмуссен и Шмайссер. И вернулись не с пустыми руками. В отличие от Шмайссера, который привез с собой только сына Отто, датчанин и швед привезли кучу патентов, договоров и сразу несколько завербованных семей мастеровых.

Кроме патентов на производство печатных машинок, велосипедов и мотоциклов от германской компании «Адлер», Бергрот также договорился о приобретении ограниченной лицензии на выпуск швейной машинки «Pfaff». Дед Кауко даже поругался с ним из-за этого, пока я не влез в их спор с предложением переделать ручную машинку в электрическую.

Вообще, я прекрасно понимал реакцию деда. У нас под боком, в Швеции, компания «Хускварна» производит более тысячи швейных машинок в день. А еще в империи, в Подольске, работает завод «Зингер», тоже выпускающий не менее тысячи подобных аппаратов в день. И куда нам с ними тягаться? А вот у электрических — шанс есть. Устройство древней советской машинки «Тула» с электрическим и ручным приводом, я, хоть и смутно, но помню. Надо будет попробовать создать. Было бы свободное время.

Во-вторых, к нам приехал сам Владимир Григорьевич Шухов, для проектирования и закладки топливоналивных танков на купленном участке земли в угольном порту Гельсингфорса. Пока что планировалось два танка по пятьсот тонн и два танка на сто тонн.

Всё бы ничего, но я проболтался дяде Бьорку, что этот русский инженер самый лучший проектировщик и строитель железнодорожных мостов. И деду Кауко пришлось раскошелиться ещё и на проект однопролётного моста через реку Кийминки. Дядя Бьорк не оставлял надежду дотянуть нашу частную железную дорогу до Пудасьярви. Он из-за этого моста даже переложил разбивку трассы между Йоэнсу и Куопио на недавно нанятого инженера-путейца Уно Гюллинга. А сын этого инженера, Эдвард Гюллинг, устроился к нам в контору юристом.

— Ну, так и отдай эту идею братьям Стокманнам. Всё равно, эти смеси нужно доводить до ума, испытывать на сроки хранения. Придумывать оборудование. Главное запатентовать и начать исследования. Ведь сам подумай! Это же удобно! Заварил такой супчик в поезде или на корабле и вполне себе сыт. Гороха у нас много производят, скотину выращивают, зелень можно и зимой в теплицах выращивать…

— Ой! Не напоминай мне про эти теплицы! Вот зачем ты их своему отцу присоветовал? Он же у меня одного только стекла на пару тысяч выпросил, — сморщился дед Кауко как от зубной боли.

Наш молодой город Яали развивался прям стахановскими темпами. Возводился собор, строилось новое здание больницы, управы и телефонной станции. Устанавливалось электрическое освещение. И на всё это нужны были деньги. Вот мой батя, помня, что это я ему присоветовал преобразовать село в город, обратился ко мне за советом — где взять деньги?

Ну, я ему и присоветовал построить теплицы, отапливаемые теплом от кирпичного завода и круглогодично выращивать овощи и цветы. Идея отцу понравилась, и он, «не откладывая сельдь на заморозку», сразу принялся реализовывать этот проект.

Там, кстати, были ещё и другие проекты. По строительству доходного жилья и возведению круглогодичного, отапливаемого торгового центра. Но, в отличие от теплиц, он их отложил на «потом».

— Ой ли? Деда, ты чего мне тут выдумываешь? Что значит — выпросил? Ты же через это стекло с городом в пай вошёл и теперь тоже будешь получать прибыль.

— Ай, — махнул он на меня рукой. — Всё ты знаешь. Это я так, бурчу по-стариковски. Ведь кучу денег во все проекты вбухали, а доходов пока и не предвидится!

* * *

Появление монет с Мумми-Троллями вызвало натуральный раскол в обществе. Бедного вице-председателя Сената Константина Карловича Линдера два раза приглашали в сейм для разъяснений появления новой символики на разменной монете. И оба раза, если верить нашей прессе, он переложил всю ответственность на Леопольда Мехелина. Который, в свою очередь, свалил всё на выбор монарха. Дескать, Николаю II, представляли на выбор несколько вариантов символики, но император выбрал именно домовых из сказок Матти Хухты.

Фенноманы праздновали, свекоманы негодовали, газеты ежедневно печатали разнообразные статьи как против, так и в защиту Мумми-Троллей. Неожиданно, подлили масла в огонь и священники. Совет епископов Финляндской лютеранской деноминации опубликовал заявление, что евангелическо-лютеранская церковь не видит ничего плохого в применении изображений выдуманных существ на денежных знаках.

Через два дня газета свекоманов «Викинг» в ответ на это заявление опубликовала статью главного финского «толстовца» Илмари Каламниуса под заголовком — «Епископы узаконили домовых». В которой критиковались действия священников, а Мумми-Тролли были названы — «коровами».

В ответ на эту статью, на Каламниуса обрушился град критики, в том числе даже от его старых друзей. Его бывший однокашник Эйнар Лённбум, являвшийся признанным реформатором финского литературного языка, написал, что этой статьей Каламниус нанёс оскорбление не столько священнослужителям, сколько всем жителям Финляндии. Ибо простой народ, несмотря на многовековое христианство, продолжает веровать в окружающих их природных духов. И припомнил ему, что финский язык, тот выучил только на двадцатом году своей жизни.

От этой вакханалии с моими Мумми-Троллями на монетах, резко подскочили продажи книги и сувенирной продукции. Мягкие игрушки производства нашей швейной фабрики исчезли с полок Стокманновских магазинов за несколько дней. Та же участь постигла и тарелки с кружками с изображениями сказочных героев.

Нашлись и предприимчивые люди, которые втихую и без разрешения использовали мои рисунки на своих товарах. Но, по мере их выявления, с ними разбиралась юридическая служба нашей корпорации.

Мне тоже досталось славы, и меня опять завалили письмами. Как с благодарностями и просьбами о продолжении приключений любимых героев, так и негативными. Всякие коммерческие предложения я пересылал Ээро Эркко, а письма с угрозами и оскорблениями отправлял матушке, которая пересылала их в столичный департамент полиции. Надо сказать, что из нашей, Улеаборгской губернии не было ни одного подобного письма. Хотя даже у нас в городе нашёлся предприимчивый мужичок, который успел заработать неплохие деньги на перепродаже новых денег, формируя их как наборы со всеми муммиками.

В один из дней, разбирая завалы из пришедших писем, я наткнулся на конверт с отправным штемпелем московского почтамта, от некоего Александра Щукарева. Но вложение конверт было не от этого господина, а от самого Дмитрия Ивановича Менделеева. По крайней мере, именно такая фамилия с инициалами стояла в конце текста. Я перечитал это послание несколько раз, силясь поверить, что оно написано живым человеком. Ведь я прекрасно помнил дату смерти ученого.

Правда я и не видел некрологов в имперской прессе по поводу его смерти. Насколько я помнил, в той, в моей прошлой истории, Менделеев простыл в январе 1907 года и умер от крупозного воспаления легких уже через пару недель.

В этом же мире он выжил. И как я понял, это произошло из-за того, что некий приват-доцент московского университета Александр Щукарев прочёл мою книгу «Между мирами». И загорелся идеей проверить газ гелий, описанный в моей книге как основной наполнитель для дирижаблей. Для получения гелия он воспользовался опытом шотландского химика Уильяма Рамзая, разложив минерал клевеит.

Видимо, что-то у него получилось, и он об этом написал Менделееву, который в компании с химиками Бироном и Байковым отправился в Москву. В письме же Дмитрий Иванович хвалил меня за побуждение к исследованию гелия, который вся это толпа химиков и нашла в конце концов в образцах бакинского попутного газа и в уральском монаците.

* * *

— Ну ты и наделал шума своими Мумми-Троллями, — первое что заявил мне Пер Свинхувуд после взаимных приветствий в кабинете у Ээро Эркко.

— Дядя Пека, вы на меня наговариваете. Я не имею никакого отношения к появлению моих героев на монетах княжества. И почему вместо Кнута-музыканта или Сампо-Лопарёнка Захараиуса Топелиуса наш генерал-губернатор выбрал именно Мумми-Троллей — я совершенно не в курсе.

После непродолжительной, но довольной кровавой, гражданской войны Пер Свинхувуд очень сильно изменился. Как внешне — ранения ног привели к постоянной хромоте, так и внутренне. У него очень быстро стало меняться настроение, от благодушного до раздражительного по самым, казалось, незначительным поводам. Вот и сейчас, стоило мне невинно огрызнуться в ответ, как его понесло.

— Не написал бы свою сказку, не было бы сейчас никакого скандала в обществе и в парламенте! — зло ощерившись процедил он сквозь зубы.

— Делать вам там нечего, что ли? У нас в княжестве куча проблем, а вы лясы точите о рисунках на монетах! Взрослые, вроде, люди, а страдаете всякой…

— Так стоп! — прервал меня хозяин кабинета и громко хлопнул ладонью по столу. — Прекращаем собачиться! По крайней мере, у меня в кабинете. Пер, приедешь к нему летом на его пионерские игры и хоть стреляйте там в друг друга! Матти, ты за деньгами приехал? — перевёл взгляд на меня Ээро Эркко.

— Да, дядя Ээро. Но я возьму только тысячу, а остальные, если вас не затруднит, поменяйте на рубли.

Я устал от постоянной нехватки наличных средств. И в прошлом году смог договориться со своим главным литературным агентом, которым и являлся Ээро Эркко, о том, что часть дохода от продажи книг и статей я буду получать наличкой. Всё равно, все средства от моей литературной деятельности шли на тот счёт, с которого я мог получать по двести марок в год. Судя по тому, что дед Кауко не задавал мне никаких вопросов на тему денег, дядя Ээро про наш договор ему не рассказал.

— А зачем тебе рубли? — удивился глава финских аграриев.

— Летом вместе с Эдвином Бергротом поеду в Царицын. Вдруг пригодятся, — пояснил я.

— А! Пока не забыл! Мне ещё передал пятьсот марок Леопольд Мехелин. Это твой гонорар за использование изображения муммиков на монетах. Тоже оставишь?

— Дядя Пека, — обратился я к демонстративно молчавшему Свинхувуду. — Вы можете на эти пятьсот марок приобрести мелкокалиберные винтовки для четырёх новых пионерских отрядов в Нюландской губернии?

— Хорошо, Матти. Я это сделаю, — кивнул он мне. — Но ты всё-таки скажи, что ты имел в виду, говоря, что мы в парламенте хернёй страдаем? Ведь ты именно это слово хотел произнести?

— Да, дядя Пека. Именно это слово. А что я имел ввиду? Ну, например, почему у нас до сих пор нет своего олимпийского комитета. До олимпиады в Лондоне год остался. Или вы думаете, что Стокманны будут постоянно за свой счёт возить финских атлетов на эти соревнования?

— А ведь правда! — воскликнул Ээро Эрко. — Это хорошая тема для моей партии. Обязательно подниму этот вопрос на ближайшем заседании. — И мужчина принялся что-то быстро записывать на листе бумаги.

— Ну вот, спросил я, а тему он забрал, — обиженно проворчал Свинхувуд.

— Ну, так и поддержите дядю Ээро. Ваша же партия профсоюзов в коалиции с аграриями. И можете поднять вопрос о строительстве муниципальных стадионов в каждом городе. Где все могли бы заниматься спортом, и где можно проводить соревнования, отбирая атлетов для олимпийских игр.

— Вот! Ээро дай лист бумаги и карандаш, я запишу, — обратился к своему другу дядя Пека.

— Я сам запишу. Не дёргайся. Это важная и интересная тема. А заодно, уведём всех наших депутатов в сторону от денежного вопроса. Матти, а твой дед не захочет стать меценатом в этом вопросе?

— Он и так им станет, потому что я тоже хочу поучаствовать в Лондонских играх.

— А разве там не с восемнадцати лет можно участвовать? — проявил неожиданные познания Пер Свинхувуд.

— Для участия в индивидуальных стрелковых состязаниях допускаются атлеты с шестнадцати лет. Это мне ответил барон Пьер де Кубертен на моё письмо. Так что, я обязательно поучаствую в этом и возьму на себя обязательства найти средства для поездки группы стрелков в десять — пятнадцать человек.

— Отлично! Матти, ты мне тогда адрес барона дай, я хочу получить более подробную информацию, — обрадовался Ээро Эркко.

— Может ещё какая идея и для меня найдётся? А, Матти? А то я чувствую, что всю олимпиаду аграрии под себя подожмут, — не унимался Свинхувуд.

— Ну, попробуйте изменить государственный герб.

— А что с ним не так? — уставились на меня оба мужчины, а затем перевели взгляд на герб княжества, висевший на стене кабинета.

— Зачем он втыкает себе в голову меч? У нас что, лев-самоубийца?

— Ты неправ, Матти, — холодно произнес дядя Ээро. — У меня просто неправильный герб. На правильном наш лев держит меч остриём вверх, а не за головой как здесь.

— А где тогда у нас правильные гербы? В здании Сената и Сейма висят точно такие же. В школах, гимназиях и лицеях, тоже они. Вы этого просто не замечаете, вам некогда, вы постоянно торопитесь. А ведь этот лев с мечом в голове везде — на вокзалах, почтах и даже на бумажных деньгах. Для вас это ошибка, а для подрастающего поколения это обыденность. Они к этому привыкнут и начнут задавать вопрос, который я сейчас задал вам.

— Хм. Не замечал, — пробормотал Ээро Эркко, рассматривая купюры, которые приготовил для меня. — Да. Это нужно обсуждать! Это неправильно!

— У нас вообще герб неправильный! — возразил я ему. — Почему он с мечами? Да ещё в атакующей позе? Мы собираемся на кого-то нападать и с кем-то воевать?

— И каков же по твоему мнению должен быть правильный герб? — опять начиная злиться, спросил Пер Свинхувуд.

— Ну, у нас в княжестве больше всего крестьян и рабочих. Поэтому лев должен держать в лапах серп и молот. Молот можно в той лапе, в которой сейчас занесённый меч. И тогда уже никто не усомнится, что лев неправильный — молот запихнуть в голову невозможно. К тому же, молоты ведь и боевые бывают…

— Так! Всё! Стоп! Хватит, Матти! Мы тебя услышали! Вот твои деньги, и иди, а мы тут сами подумаем, — Ээро Эркко всунул мне в руку пачку купюр и, даже не попрощавшись, выставил за дверь.

Вот так и давай им советы.

* * *

Мой пятнадцатый день рождения отмечали с царским размахом. В прошлом году пирогом обошлись, а в этом году устроили застолье с более чем сотней гостей. Перед этим, правда, пришлось поучаствовать в одном традиционном семейном событии. Но так как я был самым младшим в семье, то наблюдал подобное на пятнадцатилетие у братца Ахти. Поэтому и подготовился с помощью своих дружков.

Традиция, на мой взгляд, была так себе. Нужно было в течение получаса, бродя вдоль берега озера, наловить столько живности сколько удастся. И по количеству улова родители и старики должны определить какой у тебя будет жизнь в дальнейшем. В качестве мерила выступало всё: рыба, раки, головастики, лягушки, жабы и даже улитки.

Понятное дело, что эта традиция распространялась только на родившихся в теплое время года. Зимние же именинники, искали шишки под снегом. Как мне по секрету рассказал брат Эса, он заранее сделал запас шишек, прикопав их в снег в разных местах ельника. Вот и я решил подстраховаться, а заодно приколоться над родственниками.

Вечером, за пару дней до празднования, я, в компании с Ялмаром Стрёмбергом и Тойво Сайпаненом, прошёлся вдоль озерного берега с бреднем и загнал какое-то количество рыбы в заросший «утиным картофелем» залив. Для надежности мы заперли выход из заливчика притопленными плетёными изгородями.

В день же моего рождения, через час после начала торжества, дед Кауко, ехидно улыбаясь, при всех вручил мне корзину и отправил на эту импровизированную рыбалку.

— Не, не, не, — я отдал корзину опешившему старику. — Деда, я же не в парадной одежде в воду полезу. Пойду переоденусь.

Пока переодевался в старые рабочие штаны и рубаху, вокруг деда собралась немаленькая толпа гостей. Которые и пошли вслед за мной, надеясь поразвлечься, глядя как я буду охотиться на лягушек. Но далеко идти нам было не нужно и, дойдя до зарыбленной бухточки, я снова отдал деду корзину со словами:

— Держи! Будешь мой улов собирать.

Конечно, ловить голыми руками скользкую рыбу — ещё то удовольствие, но когда её много, то быстро приноравливаешься. Первой попалась почти четырехфунтовая пятнистая кумжа, которую я и выбросил на берег прямо под ноги деду Кауко. Стоящие на берегу люди сначала опешили, а затем разразились одобрительными криками.

Следующим мне попался ёрш, об которого я исколол правую ладонь, затем, подряд, пять средних лососей, две щучки, ещё одна кумжа. На двадцатой рыбине я сбился со счёта, а ко мне в воду спустился подвыпивший отец, подмигнул мне и стал выискивать и выкидывать на берег загнанную нами рыбу.

А затем он прошёл вперёд и, выдернул одну из наших плетённых изгородей и подняв её вверх, продемонстрировал всем. Мне вдруг стало стыдно, и я, наверное, покраснел. Это заметил и отец. Подошёл и, обняв прямо в воде, обратился к стоящим на берегу гостям.

— У меня четверо сыновей! — но заметив матушку которая грозила ему своим кулачком, быстро поправился. — У меня четверо взрослых сыновей! Умный и воспитанный Кауко, который стал депутатом нового Сейма! Сильный, смелый и трудолюбивый Эса! И честный, добрый и отзывчивый Ахти, который стал секретарём нашего епископа! А это! — Отец встряхнул меня за шиворот рубахи. — Мой четвертый! Который самый-самый…

Договорить батя не успел так водичка была холодная и он, постоянно переступая ногами с места на место, видимо, наступил на рыбу и, поскользнувшись, рухнул в воду, утянув и меня с собой. Когда мы с ним отплевываясь вынырнули, народ на бережку ржал, как стадо шведских меринов.

— Так, ха-ха-ха, вытаскиваем эту пару Матти из их любимого озера, ха-ха-ха, и идём праздновать! — распорядился дед Кауко и первым протянул нам руку.

К моему удивлению, все гости и родственники одобрили мою предприимчивость. Сразу после этой рыбалки мне стали дарить подарки. Надарили всякого разного, от полного хлама в виде набора бронзовых рыболовных крючков до массивного золотого наручного браслета от отца с матерью. А дедуля подарил мне коня. Настоящего, живого, чёрного и громадного английского шайра по имени «Перец» (Pippuri).

И что мне теперь с ним делать? Наездник из меня ещё тот, я больше предпочитаю мобиль, чем гужевой транспорт. Пришлось идти на следующий день к дяде Юнису, отцу Микки, и просить того пристроить англичанина к его тяжеловесам. Вот не было мне печали, подарил дедушка внуку Матти коня…

Глава 28

— Мой диктатор, а почему именно меня возьмут учеником? — удивился четырнадцатилетний Ааро Хеллаакоски.

— Так тебе что, не нужна работа? — вопросом на вопрос ответил я.

— Нет, мой диктатор. То есть, да. То есть, мне очень нужна работа! Это просто неожиданно, — запутался в словах и растерялся один из моих пионеров Улеаборгского отряда.

Ответить прямо и честно мальчишке, который в свои четырнадцать выглядел от силы на двенадцать лет, я не мог. Он бы просто обиделся, и я даже боялся представить, чем это всё могло закончиться. И так в его короткой жизни были только издевательства от сверстников и побои отца, а тут ещё я озвучу истинную причину его приёма на ученичество к нашим английским оптикам.

Джон Райт, младший брат нашего управляющего кирпичным заводом Кевина Райта, был довольно опытным оптиком и несколько лет работал на крупной мануфактуре «Пилкингтон» (Pilkington), создавая линзы для очков и театральных биноклей. Его сын, Джон Райт Младший, пошёл по стопам отца и даже какое-то время помогал в оптической лаборатории Арчибальду Барру и Уильяму Страуду. Но затем у них что-то случилась, они влезли в долги, лишились работы и дома. И им не оставалась ничего другого как попросить помощи у родственника в Финляндии. Тот, конечно, им помог, но и поставил условие чтобы они переехали к нему.

За зиму дед построил им небольшой цех, где они и занялись производством оптического стекла. Проблем с сырьём для них не было никаких. Почти все острова в устье Оулуйоки — песчаные. Но вот самый крупный остров, Хайлуото, сочетает в себе почти все виды песка. Там и простые кварцевые, и вулканические, и даже небольшие языки гематитового песка, на котором сходят с ума компасы. Прошлым летом матушка ездила на этот остров на похороны кого-то из дальних родственников. И меня прихватила с Петером и Лукасом. Вот мы всё там и облазили.

В общем, дед Кауко создал англичанам-оптикам все условия для работы, но вот те категорически не хотели брать в ученики кого-то из местных. После долгих уговоров, ругани и даже подключения к решению этой проблемы старшего Райта, англичане сдались. Но выкатили такие условия, которые, как они надеялись, были равносильно отказу. Учениками могли стать только мальчики от двенадцати до шестнадцати лет, со знанием английского языка и обязательно с заячьей губой.

Последнее требования англичан чуть не привело к драке, так как дед Кауко решил, что над ним издеваются. А это так и было. Но я смог утащить деда «на поговорить», где и рассказал ему про одного своего пионера, который полностью подходил под требования этих чокнутых иностранцев. По мере моего рассказа, дед вспомнил и ещё про одного мальчишку с подобным уродством из села Корвенкюля. Правда, тот не знал английского, но дед пообещал с этим разобраться.

— Ааро, тебя на работу берут не англичане. Тебя берет на работу «Хухта групп». И мне от тебя нужно, чтобы ты полностью перенял весь опыт и знания этих иностранцев. Нам, нашему княжеству, нужен свой оптик, который сможет создавать не только очки, но даже бинокли для наших пограничников. Ты меня понял, надеюсь?

— Я вас не подведу, мой диктатор! — вытянувшись по стойке смирно и вскинув руку в пионерском салюте, пообещал мне мальчишка.

— Я верю в тебя, — отсалютовал в ответ и подкинул ему ещё одну плюшку. — А ещё, общаясь с англичанами, ты подтянешь своё знание этого языка. Ты ведь мечтал путешествовать? А английский во многих странах используют.

* * *

К концу рабочей недели Фриц Хубер всё-таки решился обратиться к Матиусу Хухте со своими предложениями по выпуску универсальной моторной платформы. Он долго не мог принять тот факт, что вот этот безусый юнец и есть самый главный инженер на этом автомобильном заводе. Хотя, и его непосредственный начальник, Томас Рунеберг, и директор завода Йорген Расмуссен, твердили об этом с самого начала его работы здесь. Ну, не укладывалось у него это в голове. Поначалу, он принимал этого подростка, постоянно крутящегося на заводе, за ученика или подмастерье. Он и сам недавно ещё был таким подмастерьем, проходя практику при обучении в Мюнхенской технической школе.

И даже закончив её, успев жениться и обзаведясь сыном, он всё равно оставался подмастерьем на заводах во Франции и Швейцарии, куда уехал с семьёй из родной Баварии в поисках лучшей доли. Так и не получив инженерной должности за границей, Фриц Хубер вернулся на родину.

Но и в родных местах было плохо с хорошо оплачиваемой работой. На инженерной бирже Мюнхена он нашёл только две свободные вакансии. Временный, годовой контракт инженера в Магдебурге, и предложение о постоянном трудоустройстве на автомобильный завод в далёкой Российской империи.

Ему не очень хотелось ехать в Россию, но его супруга, Эмили, уставшая постоянно менять место жительства и переезжать из одного города в другой, решила всё по-своему. Как оказалось, этот завод находился не в самой России, а в княжестве Финляндском. И это обстоятельство неожиданно примирило его с выбором жены.

В городе Улеаборг, до которого они добирались сначала на поезде, а затем на пароходе, им неожиданно предоставили почти бесплатное жилье в новом, только что построенном двухэтажном многоквартирном доме. Больше всего Хубера поразило наличие электрического освещения и регистры парового отопления. Даже в Париже, где он проработал почти год на паровозостроительном заводе Шнайдера, освещение в снимаемой ими комнате доходного дома было газовое, а отопление — дровяное.

Оба его новых начальника отмахнулись от идеи Фрица Хубера о создании универсальной машины на базе нефтяного двигателя. Расмуссену было некогда из-за подготовки к свадьбе, а Рунеберг был увлечён испытанием рядного, четырехцилиндрового двигателя. Честно говоря, у самого Хубера тоже было мало времени на мечты и проекты из-за порученного ему сектора по выпуску мотоциклов. Он всего несколько раз попытался заговорить о своём проекте с инженерами и всякий раз те перенаправляли его к Матиусу Хухте.

И вот сегодня он решился подойти и показать свои задумки, хотя в душе очень сильно сомневался, что этот ребёнок сможет его понять несмотря на все лестные слова о нём от инженеров завода.

* * *

— Хм. Как интересно, — я закончил рассматривать технические рисунки и перешёл к описанию устройства, бумаги на которое мне неожиданно принёс недавно нанятый нами мастеровой из Баварии.

И первое, что пришло мне в голову, что я смотрю на описание ранней модели трактора «Ланц-Бульдог», чего не могло быть в принципе. Потому что я помнил, что этот германский трактор появился в моём мире только в начале двадцатых годов.

Я и сам потихоньку вычерчивал помесь этого германского трактора и британского «Фельдмаршала» (Field-Marshall). Но браться ещё и за этот проект сил и времени у меня не было, и поручить было тоже некому. И вот, походу, такой человек нашёлся. Но вот почему его проект похож на немецкий трактор, я так и не смог понять. В прошлой жизни я читал статью, посвящённую этой немецкой компании и, насколько помнил, никаких Фрицев Хуберов там не было.

— Херр Хубер, я так понимаю, что вы предлагаете создать универсальную самоходную платформу, которая, не только груз перевезёт, но может быть использована и в сельском хозяйстве. Как тягач для плуга, бороны или как неподвижный привод для лесопилки, молотилки и веялки.

— Именно так, эээ, херр Хухта, — согласился со мной баварец.

— Насколько я помню, вы сейчас отвечаете за наладку выпуска малых двигателей для мотоциклов? — и дождавшись его кивка, продолжил. — Ваша придумка имеет большие перспективы, и я сам много думал над созданием подобной техники, но мне сейчас просто некогда заниматься этим. Да и вы совсем недавно приняты к нам на работу. Давайте, вы всё-таки закончите наладку выпуска порученного вам двигателя, а в свободное от работы время, можете заниматься проектированием. Я даже распоряжусь выделить вам парочку старых нефтяных двигателей для испытаний. Но всё это вы должны делать не в ущерб своей основной работе. А осенью мы с вами обязательно более подробно поговорим на эту тему.

* * *

Изначально поездка в Царицын планировалась сразу после моей днюхи, но сначала простыл Эдвин Бергрот, а затем к нам с предложением об обмене лицензиями приехали представители германской компании «Bayer AG».

Созданная на деньги деда медицинская фабрика-лаборатория, возглавляемая Фердинандом фон Вальбергом, с горем пополам производила и сбывала с десяток пудов «финской зелени» в год. Основную прибыль, как ни странно, приносила продажа разноцветных бинтов, патент на которые внёс дед Кауко, как свой вклад в дело этой компании.

Сами разноцветные бинты дед Кауко запатентовал только после того, как приехавшие к нам врачи расхвалили зелёнку. До этого он отмахивался и отказывался патентовать «цветные тряпки», как он их называл. Но на примере с раствором из анилинового красителя, он наконец понял, что это не просто мои капризы, а вполне возможно неплохая прибыль в будущем. И в последнее время ради перестраховки тратился на патентование любой мелочи, про которую я мог ему внятно объяснить, зачем она такая нужна.

Изначально, я опасался, что эти бинты смогут нанести вред ранам из-за окраски. Но проведённые в лаборатории опыты мои опасения не подтвердили. И их, сначала с опаской, а затем с удовольствием, стали брать больницы и госпитали для перевязки ран и фиксации гипса при переломах у детей. По моему совету заказали несколько сотен цветных рисованных рекламных листовок и плакатов, на которых были изображены дети с разноцветными перевязками и гипсами. Плакаты расклеивали на афишных тумбах, а листовки, подзаработав, раздали семьям с детьми мои пионеры.

Фон Вальберг тоже внёс свой вклад в рекламу этой продукции, написав статью, которую опубликовали в «Ланцете». Что значительно увеличило продажи. Заказы стали приходить даже из Санкт-Петербурга и Москвы. Особой популярностью пользовались бинты с нанесёнными рисунками различной тематики: пиратскими символами, кораблями, паровозами, мишками, а в последнее время и с нашими муммиками.

Вот за этими бинтами и приехали представители германской фармакологической компании. И предложили на обмен свой аспирин. Фон Вальберг сходу согласился, но всё как обычно уперлось в нежелание деда тратиться на закупку оборудования. Пришлось мне его уговаривать, применив хитрость и смекалку.

— Деда, это очень нужное, в том числе и для тебя, лекарство, — начал я забрасывать удочку издалека.

— Ага-ага, давай, сказочник, расскажи, для чего оно мне нужно, — пробурчал дед, занимаясь проверкой какого-то отчёта.

— Во-первых, оно очень хорошо помогает от головной боли с перепою. Я на отце испробовал эти таблетки после свадьбы у Шмайссеров, и он остался очень доволен.

Это, кстати, было сущей правдой. Батя тогда сильно перебрал, и на утро ему было очень плохо. Вот я и использовал на нём самодельный алкозельцер, правда без пузырьков. И ацетилсалициловая кислота, разведённая в простой воде, по крайней мере избавила его от головной боли. Отец на следующий день выяснил у меня рецепт лечебной водицы и теперь постоянно таскал с собой пузырёк с этим порошком.

— Твой отец стал слишком много пить, — отложив в сторону отчёты и сняв очки, поведал мне дедуля. — И это может стать большой проблемой. Меня односельчане, тьфу, одногорожане, тьфу, короче, знакомые наши, стали попрекать пьяными выходками твоего родителя. Ещё немного и мне придётся его выпороть, как в детстве. А ты ему лекарства подсовываешь от головной боли. Слушай, а от зубной боли этот «апсирин» помогает? — неожиданно сменил тему старик. — А то ноет третий день подряд, сил нет.

— Давай проверим? — я вытащил из кармана заранее приготовленный для демонстрации стеклянный пузырёк с таблетками аспирина и, вытряхнув парочку, протянул деду.

— Глотать или к зубу прижать? — растерялся тот, крутя в пальцах два кругляша.

— Проглоти и обильно запей, — я встал и принёс ему графин с водой и стакан.

— Ну, ладно, посмотрим как поможет. Ты там перечислял достоинства этих, — и дед потряс пузырьком с таблетками.

— А! Ну да! Во-вторых, они разжижают кровь, что снижает риск смерти от «удара». А ты у меня уже старенький, и тебе надо беречься. А то, не дай бог, — я перекрестился. — Случится как с бабушкой Тейей — и что тогда нам всем делать?

— Что, что? Жить и меня помнить. Если Боженька так решит, то никакие лекарства не помогут. Придумают же всякого!

— А что, если это Бог посылает тебе эти лекарства, чтобы ты подольше прожил и побольше сделал, а? А заодно и других спас появлением этого лекарства у нас в княжестве!

— Хм. Может и так быть. Однако, зуб меньше стал ныть. Действует твой «апсирин». Ладно, отобью телеграмму в Гельсингфорс Эдвину, пусть подпишет договор с этими «бошами».

— Кстати, деда, минутку, — я закопался в своём планшете. — Вот письмо от других «бошей», от компании «Bosch». Расмуссен передал перед отъездом. Что там, не знаю, не читал.

— Хорошо, гляну, но если что важное, то лучше дождусь этого датчанина. Он на сколько уехал? На пару недель?

— Наверное, я у него не уточнял.

Йёрген Рассмуссен женился. Причем, женился на Фриде Шмайссер. Хоть Ханс Шмайссер и предупреждал молодого датчанина, что его сестра уже не девушка, но любви не прикажешь. Йёрген долго ухаживал за Фридой прежде чем решился попросить её руки у Луиса Шмайсера. Оружейный мастер, уже и сам не знал куда девать свою дочь, которая целыми днями сидела дома — и с радостью согласился. Свадьба получилась пышная, яркая и весёлая — из-за смешивания датских, германских и финских традиций. И почти сразу после свадьбы Расмуссен укатил со своей молодой женой в Данию, проведать дальних родственников и навестить могилы родителей.

* * *

И только 20 июля 1907 года мы, я и Эдвин Бергрот, смогли отправиться в Царицын. Поездка для меня, с одной стороны, получилась увлекательной, а с другой, слишком утомительной. Девять суток в пути кого угодно вымотают. И это только в одну сторону. Причем, в самом Царицыне мы провели всего один день и две ночи. В моем предыдущем мире я за это же время смог бы на поезде добраться от своего Таганрога до Владивостока.

Привычно добрались от Улеаборга до Гельсингфорса, где провели ещё сутки, дожидаясь поезда до Санкт-Петербурга, на который были билеты в вагон первого класса, другие классы вагонов херра Бергрот не признавал от слова совсем. И именно эта его привычка значительно увеличила сроки нашего путешествия, так как не на все поезда были билеты в первый класс, и приходилось ждать следующий.

Экспресс до Петербурга добирался наверное дольше, чем обычный поезд из Улеаборга до Гельсингфорса. И если до Выборга мы добрались относительно быстро, то дальше наш состав постоянно спотыкался о дачные поезда, количество которых летом увеличили в три раза.

Путь от новой столицы империи до старой пролетел для меня довольно быстро и увлекательно. Эдвин Бергрот от нечего делать стал мне рассказывать про нефтедобычу в Баку. Постепенно наша беседа переросла в небольшой спор о возможных нефтяных месторождениях. Наш технический директор утверждал, что нефть есть только в тех местах, где она выходит самотёком. В других, мол, искать бесполезно. А я возражал ему по мере своих знаний.

— Но почему тогда не качают нефть на Ухте? Ведь в восемнадцатом веке же добывали?

— Невыгодно стало. Из Баку привезти проще. Да и ушла нефть. Ведь раньше она шла самотёком, била ключами, а сейчас надо бурить. Ты этого не знаешь, но в восьмидесятые годы пытались там возобновить добычу. Пробурили две скважины на месте бывших промыслов купца Прядунова. Одну на стопятьдесят саженей, а вторую на четыреста саженей — и нефти так и не нашли. Кстати, в этом году туда Петербургский горный институт должен был экспедицию отправить. Посмотрим, что они найдут.

— И всё равно, я считаю, что нефть есть и в тех местах, где она не выходит наружу самотёком, — продолжал я отстаивать свою точку зрения подтверждённую многолетней историей моего мира.

— А я и не спорю, — согласился Бергрот. — Как пример, взять то же Грозненское месторождение. Ведь в местах, где нефть добывали из земли, выкапывая ямы глубиной до десяти метров, никогда не находили богатых месторождений. А одна единственная скважина, пробуренная в 1895 году на глубину в шестьдесятшесть саженей, дала фонтан в половину миллиона пудов нефти в первые трое суток.

— Ничего себе! И как её успевали вывозить?

— А никак. Её не вывозили. Фонтан нефти вперемешку с попутным газом бил на высоту тридцать саженей в течении почти трёх лет. Нефтью затопило громадную территорию. Образовались целые озёра из нефти. За три года, этот фонтан выбросил более шестидесяти миллионов пудов. Там даже пришлось строить дамбу, которую всё равно прорвало и собранная нефть ушла в местную речку.

Вот за такими спорами и рассказами я и не заметил как мы доехали до Москвы. Старая столица нас встретила грозами и дождями. Да такими сильными, что мы только обрадовались, когда покинули Москву с Курского вокзала. На этот раз Бергроту не удалось взять билеты в двухместное купе, и мы ехали в компании двух зауряд-чиновников, если судить по петлицам на их мундирах. Чиновники сошли в Тамбове, и весь оставшийся путь до Царицына Эдвин Бергрот опять развлекал меня воспоминаниями про его приключения на бакинских нефтяных промыслах.

Царицын нас встретил подкрадывающимися сумерками, духотой и диким ором стрижей, носящихся в небе. Я с удовольствием вдохнул жаркий южный воздух, пахнущий травами, пылью и креозотом от железнодорожных шпал. И расстегнул ещё одну пуговицу на рубахе. Мне, в моём возрасте, это было позволительно, а вот бедный Бергрот был мало того что в твидовой тройке, да ещё и застёгнут на все пуговицы. Уловив мой взгляд, он понимающе усмехнулся и поспешил меня успокоить.

— Я привык, в Баку и не такая жара бывала.

Я кивнул на его слова, а сам представил себя в шортах-бермудах, расстёгнутой цветастой гавайке, широкополой панаме и шлёпках-вьетнамках на босую ногу, и разочарованно вздохнул, ощущая как капельки пота стекают по спине. Сам же хотел в жару, вот и кушай теперь полной ложкой.

Наш поезд пришёл в Царицын с опозданием, но нас всё равно ждали и встречали.

Мощный, почти двухметровый дядька с усами, как у маршала Будённого, обнял моего сопровождающего. Наобнимавшись, они наконец вспомнили и про меня.

— Это — Матти Хухта, внук моего нынешнего работодателя. Писатель, изобретатель и, не побоюсь этого слова — гений.

— Здравствуйте, — поздоровался я в ответ на представление. — Для вашего удобства, можете звать меня Матвеем.

— А это — Карл Валлин, мой товарищ по службе в Баку, — представил Бергрот мне мужчину.

— Добро пожаловать в наш южный городок. А это, — мужчина прямо жестом фокусника вытащил откуда-то из-за себя парнишку примерно моих лет в выгоревшей на солнце и слегка маловатой ему гимназической форме. — Это мой младшенький, Владимир. Поздоровайся с гостями.

— Здравствуйте, господа, — смущённо пробормотал пацан и опять спрятался за отца.

— Пойдёмте, пойдёмте, — заторопил нас Карл Валлин. — Супруга моя нас уже ждёт, и ужин стынет. — И подхватив чемодан Бергрота, направился к зданию вокзала.

Идти, и вправду, было недалеко. Жильё приютивших нас знакомцев Эдвина Бергрота располагалось буквально в ста метрах от железнодорожного вокзала.

— Зови меня Влад, а не Владимир, — попросил мой новый знакомец, когда мы, добравшись до их дома, принялись устраиваться. — Вот, спи на моей кровати, а я на полу устроюсь. На матрасе.

— Может, наоборот? Ты же всё-таки здесь хозяин, — попытался возразить я.

— Не-не, не надо. Так родители решили. Вы же всё равно ненадолго.

— Увы, ненадолго, — расстроенно согласился я с ним.

Когда я узнал, что Эдвин Бергрот собирается решить все вопросы, связанные с поставками к нам топлива, за пару дней, я очень расстроился. Поехал на юга, называется. Две недели в поездах — чтобы отдохнуть всего пару дней. Сам же и виноват. Надо было уточнять на какое время он сюда едет.

— А почему «увы»? — не понял Влад.

— Ну, я планировал вволю накупаться в Волге, позагорать, посмотреть достопримечательности. А что я успею за два дня?

— Ой, да что там на той Волге! Но если хочешь, завтра сходим, покупаемся. А почему, господин Бергрот тебя писателем назвал? Ты, правда, что-то написал? — сменил тему мальчишка.

— Да. Вот, — я, покопавшись в своём саквояже, извлёк книгу «Между мирами» на русском языке издательства «Товарищества И. Д. Сытина и К», которую я прихватил на всякий случай.

— О! А это что? — пролистав книгу, Владимир Валлин наткнулся на глоссарий.

— Боевые самолёты, корабли, дирижабли и шагоходы, — начал объяснять я, но был прерван хозяйкой дома, которая позвала нас на ужин.

* * *

Как я и боялся, наш технический директор управился за один день. Но мне хватило и этого дня, чтобы вволю накупаться в Волге, объесться иранского арбуза и, заодно, обгореть. Мой лёгкий финский загар совершенно не спас меня от южного солнца. Хотя я и надевал рубаху, и прятался под развесистой ивой, но моя шея, нос, щёки и уши всё равно умудрились обгореть. Так что вечер перед сном я проходил с лицом, обмазанной сметаной.

Хоть наш поезд и отправлялся в пять утра, и мы вышли из дома заранее, но на улице уже вовсю было светло. Сонный Влад тащил здоровенную корзину с настоящими спелыми жерделами, которые я купил вчера в дорогу. Разместившись в купе и коротко попрощавшись с приютившими нас на эти две ночи людьми, я залез на верхнюю полку и мгновенно заснул…

…что бы проснуться от непонятного грохота, сильного толчка, прижавшего меня к стене, звона бьющегося стекла, страшного шипения. Испуганно спрыгнув с полки вниз, я застыл, встретившись взглядом со спокойным и улыбающимся Эдвином Бергротом, который меня огорошил словами:

— Зря ты испугался, похоже, у нас просто взорвался паровоз…

Глава 29

— Зря ты испугался, похоже, у нас просто взорвался паровоз, — первое, что я услышал от веселого Эдвина Бергрота, когда утвердился на ногах.

— Ха-ха, очень весело, — сонно пробормотал я и, усевшись на нижнюю полку, принялся обуваться. — Вы так говорите, как будто они взрываются почти на каждом поезде, на котором вы ездите.

— Так и есть. Не на каждом и не каждый год. Но этот — уже седьмой по счёту. Я даже уже по звуку могу определять — стоит паниковать или и так обойдётся.

— И как? Стоит нам паниковать?

— А сейчас и узнаем, я слышу как проводники вагон обходят…

Договорить он не успел, дверь купе распахнулась, и к нам заглянул один из трех проводников нашего вагона.

— Господа, у вас всё в порядке? — и дождавшись наших заверений, продолжил. — Тогда покиньте, пожалуйста, вагон. У нас взорвался паровоз и горит бригадный вагон. Я там для удобства несколько ящиков поставил, чтобы вам было легче спускаться.

Подхватив свои пожитки и корзину с жерделами, мы без промедления последовали совету железнодорожника. Место, где остановился наш вагон, действительно было с крутой насыпью, и даже установленные ящики не особо спасали положение. Но ехавшие в нашем вагоне офицеры-артиллеристы помогали всем спуститься. Помогли и нам. Вернее, я спустился сам, а они только передали мне корзину с драгоценными жерделами, расставаться с которыми я даже и не подумал.

— Вон, какие-то здания, — кивнул мне на строения возле концевых вагонов Бергрот. — Пойдём туда.

Здание оказалось домиком железнодорожного смотрителя, за которым скрывались сараи и небольшой огород. Сам же смотритель, пожилой дядечка в форменной тужурке и фуражке, уставшим голосом оповещал подходивших к нему пассажиров одними и теме же словами.

— Проходите вниз по тропинке. Там казачий хутор. Там есть вода и где разместиться.

Хотя я сильно сомневался, что толпа пассажиров уместится в нескольких глинобитных строениях под камышовыми крышами. Многие и не шли к хутору, а просто дойдя до полуразвалившегося кирпичного строения, прятались от солнца в тени от стены.

— Милейший, а где мы находимся, — тем временем поинтересовался Бергрот у железнодорожника.

— Дык, это же хутор Шурупов, Кременского юрта Усть-Медведицкого округа области Войска Донского.

— А станция ближайшая какая?

— Дык, Арчада, бывшая Михайло-Чертково. Вы не волнуйтесь, вашества. Иван Болото, хозяин хутора, уже поскакал до Арчады. Скоро тама будут знать и обязательно пришлют помощь.

— Пойдём, Матти. Ты чего? Тебе плохо? Солнце напекло? — забеспокоился Бергрот когда увидел застывшего и наверно побелевшего меня.

— Нет, нет. Всё нормально. Да, конечно пойдёмте. Хотя. Минутку, — я развернулся к отвлёкшемуся железнодорожнику и, подёргав того за рукав, привлекая к себе внимание, спросил. — Скажите, а что это за длинное краснокирпичное строение?

— Склад это. Магазин хлебный. Бывший. Юго-Восточной железной дороги. Им уже не пользуются, а продать никому не могут. Вы только, барчук, не лезьте во внутрь. Там змеи могут быть.

Но змеи мне были не интересны. Мне было интересно другое. Почему наш паровоз взорвался именно здесь? Рядом с этим хутором и станцией! Случай? Помощь от неких неизвестных сил? И как совпало-то, поездка на юг, разговоры про нефть и — на тебе, распишись и получи! Прям, мистика какая-то. Или фантастика. Хотя, само моё попадание — это уже и есть ненаучная фантастика. А если ещё прибавить к этому и моего домового, то, вообще — фэнтези.

А началось-то всё в моём первом мире, когда из-за простого спора на одном из форумов про добычу нефти в СССР, кто-то выложил в комментах инфу про «Арчединский нефтегазоносный район». И про уникальную нефть из этого месторождения, из которой готовят ценные арктические масла.

Мне стало интересно, и я почти на сутки закопался в инете. И вот там мне попалась статья про скважину номер одиннадцать, рядом с хутором Шурупов, которую бурили именно на месте старого, ещё царского хлебного склада. Почему запомнил? Во-первых, это необычно малая глубина залегания, всего, триста пятьдесят метров. А во-вторых, это отказ от добычи из-за невеликих разведанных запасов, не более миллиона тонн. Ну и, в-третьих, из-за прикольного названия хутора.

Выяснить, добывалась ли нефть из этой скважины впоследствии — я так и не смог. Просто, не было никакой информации. Да и про миллион тонн — это ещё вилами по воде писано, учитывая ненадежные способы разведки в конце сороковых годов двадцатого века. Но даже если там и всего один миллион тонн, то это более шестидесяти миллионов пудов. То самое количество нефти, которое вытекло из грозненской скважины, про которую рассказывал мне наш технический директор.

— Нет. Что-то с тобой не так. Где ты постоянно витаешь? — вывел меня из ступора недовольный голос Бергрота. — Ты хоть понял, что я тебе говорил? Давай твою корзину с этими недоабрикосами, отдадим монашкам.

Я проследил за его взглядом и увидел группу послушниц, разместившуюся вдоль стены старого склада. Сказать честно — мне уже и самом надоело таскать эту корзину. Тем более что вкус этих фруктов был почему-то не такой, как в первом моём детстве. Пожал плечами и выбрав парочку самых красивых, почти коричневых жердел, сунул их в карман, а корзинку с остальными отнёс и отдал инокине, которая и сопровождала послушниц. Меня поблагодарили и даже благословили. В ответ я поулыбался и вернулся к своему сопровождающему.

— Херра Бергрот, я вот что подумал. Вы помните наш с вами спор про нефтяные месторождения? Давайте, на практике проверим его?

— Это как же? Возьмём заступы и начнём копать? — пошутил мужчина.

— Нет. Давайте, я куплю землю в этом хуторе, а вы наймёте геологов. И пусть они пробурят здесь скважину, хотя бы в двести саженей.

— Ха, — усмехнулся Эдвин Бергрот. — Ты не представляешь, во что это тебе обойдётся. Это ведь казачья земля. А казачки — те ещё мздоимцы. Ты на одних подарках разоришься прежде чем тебе дадут разрешение на покупку земли. А хозяин может её и не продать.

— Но здесь есть и не казачья земля, — я некультурно ткнул пальцем в сторону бывшего склада. — Вот. Он же принадлежит «Обществу Юго-Восточных железных дорог». А они с радостью избавятся от такого неликвида.

— Я смотрю, ты серьёзно подготовился. Но этот твой план упирается в деньги. У тебя таких нет. И я тебе их не дам, потому, что твой дед будет против.

— А сколько надо-то?

— Ну, пойдём выясним у обходчика, может он знает стоимость этого хлама, который называют хлебным складом. Но кроме стоимости самой земли, тебе придётся заплатить за наём бригады нефтяников и аренду оборудования. Как минимум, тысячу рублей за неделю работ. Удивлён? То-то же. Это я по максимуму взял, чтобы профессионалы работали. Если заказывать через контору Александра Бари, то только бригаду бурового мастера Кольбертсона. Этот североамериканец сейчас самый лучший специалист в империи.

К нашему удивлению, железнодорожник многое знал про продажу этого хлебного магазина и вывалил на нас массу полезной информации. От стоимости, которая колебалась в районе пятисот рублей, до сведений, что сделку можно оформить прямо через начальника станции в Арчаде.

— Вот видите, херра Бергрот, стоимость не такая уж и большая. Можно и вложиться.

— Матти, какой смысл вести об этом разговоры, если у тебя на это нет денег.

— Почему нет? Есть, — и я протянул Бергроту трубочку свернутых сторублёвых купюр, перевязанных белой суровой ниткой. — Вот. Надеюсь, хватит.

Мужчина удивлённо вскинул брови, но деньги у меня принял. Вместо того чтобы порвать или разрезать нитку, он сжал купюры и спокойно её скатал вниз. Расправил и быстро пересчитал «Катеньки».

— Хм, три тысячи рублей. Я даже не стану спрашивать откуда они у тебя и зачем ты их брал с собой. Вряд ли ты кого ограбил здесь, — он усмехнулся. — Твой пистолет же остался дома. Хотя, нет. Спрошу. Для успокоения. Молодой человек, откуда у тебя такая сумма?

— Эх, — вздохнул я и выдал свой источник. — Я договорился с Ээро Эркко, что половину всех денег за писательство он будет мне отдавать наличными. У меня же много проектов, то это надо купить, то другое. Кое-что трачу на своих пионеров. Двухсот марок в месяц, выделяемых дедом, мне не хватает. Вот и пришлось.

— И Эркко не рассказал об этом Кауко? Чудны дела твои, Господи. Ладно. Происхождение денег мы выяснили. Так ты точно хочешь потратить их на это безнадёжное дело?

— Да, херра Бергрот, — воскликнул я и с надеждой уставился на мужчину.

— Матти! Твой дедуля тебя убьёт, когда узнает, на что ты решил потратить такую сумму. А он обязательно узнает, — укоризненно покачал головой Бергрот. — Но отговаривать тебя я не буду. Мне и самому интересно, чем это всё закончится? Найдёшь нефть — будет у вас ещё один источник доходов. А не найдёшь — будет тебе урок, что взрослые иногда правы.

— Иногда?

— Ну, сам посуди! Откуда здесь, среди этих казачьих степей взяться нефти? Да к тому же, если судить по вон тому карьеру, — мужчина указал рукой вдаль, где и правда виднелись какие-то раскопы. — Здесь, под нами, камень. Если судить по цвету, то известняк. Пусть он и мягкий, но это всё-равно усложнит бурение и повысит цену.

— Известняк это тоже хорошо. Можно будет цемент производить.

— И кому он здесь нужен? Судя по карьеру, его и так где-то уже производят, а тащить отсюда в княжество — это разорительно. Хочешь производить цемент? Купи известняковый карьер в Лохье. Его как раз продают. Кстати, а ведь неплохая идея. Надо будет переговорить с твоим дедом. Ладно, мы не об этом сейчас. Так как? Не передумал ещё?

— Нет, херра Бергрот. Я полностью серьёзен и хочу чтобы вы выкупили эти склады и наняли геологов для бурения и поиска нефти.

— Ну, я и не против, всё равно мы здесь похоже застрянем на неопределённое время. Как минимум, пока не восстановят пути и не уберут с насыпи этот ужас, который, совсем недавно был нашим паровозом, — кивнул мужчина в сторону останков нашего локомотива. — Скоро, скорее всего придёт паровоз из Царицына и оттянет наш состав на близлежащий разъезд. Иловля, по-моему. И будем мы там пару дней в духоте и жаре сидеть.

Я тоже посмотрел в сторону нашего бывшего паровоза. Зрелище было ещё то. Вполне походило бы на кадры из фильма ужасов в стиле паропанк, если бы такие существовали. Локомотив вывернуло почти наизнанку, во все стороны торчали трубы. Думать, что стало с паровозной бригадой, даже не хотелось. Прицепленная перед паровозом в качестве балансира двухосная платформа со шпалами, была откинута на несколько метров вперёд. Именно эта платформа и разрушила железнодорожный путь, буквально намотав на себя рельсы.

— Стальная роза, — вдруг произнёс Бергрот и, видя моё непонимание, пояснил. — Так железнодорожники называют подобные последствия взрывов котлов. Видимо, из-за трубок, которые торчат во все стороны.

Я согласно покивал, вспомнив, что это не первый взрыв паровоза, который пережил наш технический директор. Но спросил о другом.

— Мне только непонятно, почему вагоны нашего состава уцелели?

— Так паровоз же на подъём шёл. Сам присмотрись. И, видимо, скорость сбросил, а может у него проблемы были с котлом. Но скорость мы имели небольшую, оттого и вагоны уцелели. Ну, за исключением первого. Скоро прибудут ремонтные бригады и к вечеру восстановят пути.

— К вечеру? А как же наш состав? Вы же говорили про два дня ожидания!

— В первую очередь будут пропускать курьерские и коммерческие поезда. А наш состав простой, поэтому ему придётся подождать окошка в расписании. Но мы не будем ждать. Пойдём, сходим на хутор, может у них есть транспорт, и они нас отвезут в Арчаду.

* * *

Как и рассчитывал Эдвин Бергрот, на хуторе нашлась двухместная лёгкая бричка. Которую он за рубль за проезд и сторговал у престарелой казачки. Чёрный от загара казачонок лет двенадцати быстро её запряг и, заняв облучок, повёз нас по едва различимой дороге на север.

Проезжая мимо пассажиров нашего поезда, мы вызвали небольшой переполох. Нам даже некоторые махали руками, но не прощаясь, а пытаясь привлечь внимание, чтобы мы остановились. Видимо, мы оказались первые, кто решил покинуть эту раскалённую степь и нашли для этого транспорт. Многим вдруг захотелось оказаться в прохладном вокзале с удобствами и с буфетом. Один неугомонный господин даже пробежал за нами почти сто метров, что-то крича на бегу.

— Если остановились бы, то там и остались бы, — изрёк Бергрот, когда наш состав и постройки хутора скрылись за очередным холмом. — Не рассчитан наш экипаж более чем на три человека.

До Арчеды мы докатили за час, где первым делом посетили буфет, выпили по стакану охлаждённой сельтерской воды и разошлись в разные стороны. Наш технический директор отправился к начальнику станции, а я пошёл к телеграфистам, отправить срочную телеграмму в Царицын, господину Карлу Валлину с переводом ста рублей. Что бы тот попытался взять нам билеты первого класса на вечерний курьерский поезд от Царицына до Москвы, с посадкой в Арчаде. В местной кассе, на курьер, билеты продавали только по факту прихода поезда.

План Бергрота был очень прост. Если нам повезёт с местами, то мы уедем в Москву уже вечером. А если нет — то переночуем в местной привокзальной меблирашке, и уедем утром.

Выполнив порученное, я приобрёл у телеграфистов вчерашние «Московские Ведомости» и, усевшись на лавку в ожидании ответной телеграммы или прихода моего сопровождающего, принялся знакомиться с новостями. Половину газеты занимали статьи с обсуждением разгона государственной думы второго созыва и введением новой избирательной системы.

Вместо прямых, выборы теперь становились «куриальные» — крестьянские, землевладельческие, две городских курии (высшая и низшая), рабочая, казачья и курия для нерусских избирателей. Выбирались 442 депутата, из них от европейской России — 403, от Польши — 10 (в том числе один от русского населения и один от православного населения), от Кавказского края — 10 (из них 2 от казаков и 1 от русского населения), от Азиатской России (Сибирь) — 15 депутатов. Средняя Азия не была представлена в Думе вообще. В этот раз, наконец вспомнили и про Финляндию. В отличие от Дум первого и второго созыва, где отсутствовали депутаты из нашего княжества, в третьей Думе планировалось дать финнам целых четыре места.

— Чего интересного пишут? — спросил подошедший Эдвин Бергрот. — Телеграмму отправил? Ответ был?

— Всё выборы новые мусолят. Телеграмму отправил, но ответа пока не было, — отчитался я и поинтересовался. — А у вас как успехи? Выкупили участок?

— Да. Выкупил. Правда, пришлось ещё и четвертной билет пожертвовать на ремонт вокзала, — усмехнулся Бергрот. — Но участок — выкупил. Хухта групп теперь владеет казенной десятиной местной землицы. Вот дедуля твой обрадуется!

— Сороковка или тридцатка? — решил уточнить я.

Как и у нас в княжестве, в империи были входу различные системы мер. Например, ту же площадь земли могли измерять двумя совершенно разными десятинами. Хозяйственная десятина имела площадь в три тысячи двести саженей. Казенная же десятина была сугубо прямоугольным участком в две тысячи четыреста квадратных саженей двух типов, со сторонами в шестьдесят на сорок и восемьдесят на тридцать.

— Сороковка. А что? — заинтересовался мужчина. — Я что-то упустил?

— Просто, если ширина участка сорок саженей, то его граница упирается в железную дорогу. И тогда нам будет проще и оборудование завозить, и нефть вывозить, если найдём.

— Это да, — согласился Бергрот со мной и направился к окошку телеграфистов.

* * *

— Вот! Вот это то, что надо! Сразу чувствуется наша, тевтонская мощь! Не то что этот «Нассау», в котором каждый узнает копию британского «Дредноута»! На какой стадии заложенные суда?

— Вилли, на какой стадии могут быть корабли, которые заложили всего месяц назад? Начали формировать киль, — ответил своему венценосному братцу Генрих Прусский. — Ты хочешь прервать строительство, в угоду новому проекту?

— А ты против? — возбуждённо сверкнув глазами, удивился германский император Вильгельм II.

— Естественно, — возразил принц Генрих. — Новый проект только на стадии проектирования. Пока всё посчитают, выбьют финансирование из Рейхстага — пройдёт год, как минимум. А за этот год, мы построим четыре корабля нового класса. Сто пятьдесят миллионов золотых марок на эти суда уже одобрены парламентом и заложены в бюджет. К тому же, у нового проекта есть одна особенность. — Гросс-адмирал сделал паузу и, подойдя к Альфреду Тирпицу и Хеннингу Хольцендорфу, поинтересовался у них. — Господа адмиралы, может вы сами расскажете своему кайзеру историю возникновения проекта «Кёниг»?

— Ты о чем говоришь Генрих? Господа, вы что-то от меня скрываете? Почему вы молчите? Что, чёрт возьми, здесь происходит? Что не так с этим кораблём?

— Вилли, твои адмиралы утащили так понравившийся тебе внешний вид нового корабля из одной приключенческой книги. Вот из этой, — с этими словами принц Генрих положил перед императором томик с зелёной обложкой и золотым тиснением.

— Хм, «Между мирами», — прочёл название Вильгельм II. — О чём это, Генрих? Кто такой этот Хухта?

— Это довольно занимательная приключенческая книжка, написанная одним очень одарённым молодым человеком из Российской империи. Точнее, из Финляндского княжества. В книге описывается будущая война между нами и Антантой. В конце книги есть глоссарий, откуда подчиненные наших бравых гросс-адмиралов и взяли не только внешний вид боевого судна, но даже его название. Вот здесь, — взяв из рук Вильгельма книгу, Генрих раскрыл томик и пролистал до нужного изображения. — Вот он. Линейный корабль «Кёниг», флагман флота открытого моря.

— Я не понимаю твоего волнения, Генрих. Что здесь такого? Ну, взяли наши инженеры за основу вид красивого корабля из книги какого-то русского. И что здесь такого? Даже мне очень понравился вид этого судна. Простота и мощь, вот как можно охарактеризовать этот проект. Ничего лишнего и двенадцать орудий главного калибра в одном залпе! Типичный прусский стиль.

— Дело твоё, брат. Но как только мы спустим его на воду, так в нём сразу и опознают судно из этой книги. Очень популярной сейчас книги. Ты хочешь, чтобы твой корабль прозвали бумажным, выдуманным, сказочным?

— И что ты предлагаешь? — зло прищурился на младшего братца Вильгельм II.

— Купить этот проект и всё остальное, что есть в этой книге. Ты только посмотри, — с пылом воскликнул принц и принялся листать глоссарий книги, тыкая в рисунки пальцем. — Здесь не только виды кораблей, здесь боевые дирижабли, аэропланы, бронированные шагоходы…

— И как это можно купить? — перебил Генриха, германский император.

— Я всё продумал! Надо учредить королевскую или имперскую премию по литературе и, наградить автора этой книги. Так сказать, наложить руку на все описанные в этой книге технологии путём её награждения. Мы первые наградили, значит, мы имеем право использовать содержимое.

— Странная логика. Объясни, Генрих, как это должно работать?

— Ну, я думал, что объявление о вручении премии этому юноше, можно совместить с объявлением об использовании империей некоторых идей из его книги, и…

— Юношу?

— Ну, Матиусу Хухте в этом году исполнилось пятнадцать лет. Но он, уже довольно популярный автор. И, кроме писательства, довольно известный изобретатель и инженер.

— Пятнадцать? Ты надо мной издеваешься, брат? Какая популярность в этом возрасте? И что он такого изобрёл? Подзорную трубу для подглядывания за девушками?

— А вон у тебя на столе скрепки. Это его изобретение. Почти все наши автомобильные компании покупают комплектующие с его завода в Финляндии. Он сконструировал карабин, который сейчас стоит на вооружении финляндских войск, и который начали закупать шведы для своей морской пехоты. Ты же сам недавно хотел поставить памятник тому, кто придумал кисть-валик для покраски. Так поставь — это тоже придумал этот мальчик.

— Альфред, Хеннинг, можете идти, — отпустил своих адмиралов кайзер и добавил им в спины. — Только далеко не уходите. Подождите в «Зелёном буфете», — и повернулся к своему брату. — Карабин? Может ещё и пулемёт?

— Да, братец, и пулемёт тоже. Ручной. Тебе в прошлом году докладывали про пулемет системы Шмайссера-Хухты. Наша империя закупает самолично им изобретённые аппараты для снаряжения пулемётных лент. А ещё ему благоволит супруга нашего кузена. А сам Николя наградил его орденом. Этого достаточно?

— Не ожидал. Честно, не ожидал, — кайзер в задумчивости полистал книгу. — И что кроме внешнего вида кораблей можно ещё извлечь из этой книги?

— Русские учёные во главе с Менделеевым проверили газ гелий, которым наполнялись дирижабли в этой книге, и пришли к выводу, что он летуч и не горюч, в отличие от водорода. Ещё зимой была статья в английской и русской прессе, — пояснил принц.

— Ладно. Я понял твою задумку. Но как отреагируют мои подданные, если я первой же литературной премией награжу не германского литератора, а русского подданного?

— Учреди три места и награди русского вместе с двумя нашими. Можно наградить Макса Хальбе за его «Юность» и Генриха Гарта.

— Я бы Гарту предпочёл Вильгельма Раабе. Ты мне эту книжку оставь, я почитаю и решу…

* * *

В середине августа состоялась торжественное открытие церкви Мартина Лютера у нас в Яале. Вместе с новой церковью в этот же день состоялось и открытие памятника на центральной площади нашего города. Свою раннюю скульптуру «Мальчик рыбак с окунём» Эмиль Викстрём подарил мне на пятнадцатилетие, а я, в свою очередь, передарил её городу.

— Ну, куда я его поставлю? — объяснял я свой поступок обидевшемуся скульптору. — Вы, херра Викстрём, лучше постамент сделайте для скульптуры красивый. И какой-нибудь недоступный, чтобы всякая мелочь беспузая не могла залезать на него и проверять удочку на прочность. А то тут есть всякие, — и я покосился на сгорающего от стыда Петера.

Вернулись мы с Бергротом из поездки с небольшой задержкой. Так как мы приехали в Москву в субботу, и нам пришлось ждать до понедельника, чтобы попасть в инжиниринговую компанию Александра Бари. Как назло, Москву опять поливало дождями, и мы всё время провели в гостинице.

И уже в Улеаборге мы узнали, что в пути разминулись с дедом Кауко и Расмуссеном, которые отправились на Петербургскую автомобильную выставку. Её планировали провести в мае-июне, но из-за случившегося парламентского кризиса перенесли на август.

Но вернувшийся к торжествам дед вёл себя как обычно и только вечером зазвал меня в нашу домашнюю библиотеку. Но вместо ожидаемого вопроса про утаиваемые мной с помощью Ээро Эркко деньги, старик задал совершенно иной вопрос:

— Скажи честно, Матти, откуда ты узнал про нефть?

Глава 30

— Скажи честно, Матти, откуда ты узнал про нефть?

— Эээ, ты о чём? — не понял я.

— Он про нефть, что нашли в Арчаде, — раздался голос Эдвина Бергрота у меня за спиной, и я от неожиданности чуть не подпрыгнул.

Дело было вечером и библиотека освещалась всего двумя свечами и полоской света из приоткрытой двери в гостиную. Электричество уже давно дотянули от электростанции не только до Яали, но и до Улеаборга, а у нас на пути прогресса встала баба Ютта, не желая видеть это бесовство у нас в доме. Домовой — это видите ли нормально, а электричество — от дьявола. Интересно, что она запоёт после сегодняшнего открытия церкви, которая освещалась электричеством?

— Нашли? Правда? Вот здорово! А сколько? И как его теперь к нам доставлять? — нарочито радостным голосом засыпал я вопросами Бергрота.

— Подожди, Матти, — прервал меня дед. — Я хочу знать, откуда ты узнал про эту нефть? Глина, медь, теперь вот — нефть! А что дальше?

— Деда, тебе принести бабулину бутыль со святой водой? Может, у меня опять хвост отрос? Не хочешь проверить?

— Кауко, о чём он говорит? — влез в нашу перепалку и Бергрот.

— Да так, об одном случае. Когда он чуть не довёл меня до удара.

— Кто кого ещё не довёл? Представляете, херра Бергрот, мой дедуля решил, что в меня вселился бес, и облил меня холодной освящённой водой, — сдал я деда, умолчав про историю с маской.

— Гхм, — поперхнулся воздухом наш технический директор. — И как? Помогло?

— Ну, у меня отвалился хвост, — и видя полное непонимание мужчины, я пояснил. — У меня в руках была верёвка для переноски дров, и когда дедуля меня стал поливать святой водой, я заорал, что у меня хвост отвалился, и кинул в него эту бечеву.

— Гха-ха-ха-ха-ха, — хрипло засмеялся Эдвин Бергрот. — Ха-ха-ха, я представляю твою реакцию, Кауко. Ха-ха-ха-ха.

— Да что вы из меня тут помпо делаете? — смущённо пробормотал дед.

— Деда, — я подошёл, обнял старика со спины и, положив ему подбородок на плечо, повинился. — Ну, прости меня, дурака. Маленький был. Не ведал, что творю. А с нефтью всё случайно получилось. Я же не виноват, что у нас паровоз взорвался.

— Какой паровоз? В каком смысле — взорвался? — удивился дед.

Оказалось, что эту часть нашей поездки господин Бергрот в своём рассказе моему дедуле опустил. Пришлось мне восполнять этот пробел и, заодно, подтвердить, что я в это время спал и никак не мог воздействовать на паровоз, чтобы оказаться в том месте, где впоследствии и нашли нефть.

Правда, оказался и небольшой минус в найденном чёрном золоте. Железнодорожная компания решила отжать участок обратно, заявляя, что продажа недействительна из-за неучтённой полосы отчуждения. Но, как заверил нас Бергрот, эта проблема не является проблемой, так как полоса отчуждения узаконена только у государственных железных дорог.

Нефть было решено вывозить в Ревель вагонами, а оттуда — морем в Гельсингфорс. Где и строить нефтеперегонный завод по технологии инженера Шухова. Предварительные переговоры о строительстве Бергрот уже провёл с Александром Бари. А заодно нанял буровиков на ещё пару месяцев, надеясь заняться поисками нефти и на других доступных участках земли вокруг станции Арчада.

— Деда, а ты как съездил в Петербург? — решил я увести разговор в сторону.

— Хорошо съездил. Продали все автомобили, что были на складе, и ещё получили заказов на приличную сумму. Расмуссен там задержался, выставка же продолжается. А я приехал, чтобы проследить за отправкой мобилей.

— А с элеватором что? Ты думаешь его строить? Ведь проиграл спор.

— Издеваешься? — рявкнул на меня дед и, уже более спокойным голосом, поведал. — Не в этом году точно. Твоими стараниями сейчас всё в добычу, перевозку и переработку нефти придётся вкладывать. Один только пароход в сто тысяч рублей обойдётся.

— Новый?

— Нет, Матти, — вновь подал голос из своего тёмного угла Бергрот. — Пароход не новый. Семьдесят седьмого года. Но он был у военных, и те за ним более или менее следили. Так что это нормальная цена.

— И ещё, внук. Мне Эдвин рассказал про твою сделку с Эркко. И я, подумав, пришел к выводу, что пусть всё так и остаётся. А то — мало ли что ты ещё придумаешь для добычи денег, — дед похлопал меня по плечу. — Но подготовку, снаряжение и отправку стрелковой команды на олимпиаду в Лондон ты теперь будешь исключительно за свой счёт осуществлять. И это ещё не всё! Я тебя не отпущу ни в какую Англию, пока ты не сдашь все выпускные экзамены в училище! Ты меня понял?

— Да, деда, — согласился я с этим ультиматумом.

Почему и не согласиться? Соревнования на олимпиаде по стрельбе начинались только в июле месяце. Команду придётся отправить вместе со всеми атлетами, а меня привезёт Кевин Райт. Главное, чтобы меня зарегистрировали в качестве участника. Но это проще всего, так как Ээро Эркко лично будет возглавлять олимпийскую сборную княжества. А он про меня не забудет.

— Вот и отлично. И кстати. Пока не забыл. Мы нашли нового управляющего для завода бытовых приборов. Он завтра приедет к нам в контору к полудню. Я хочу, чтобы тоже там был. Присмотрись к нему и скажи, что о нём думаешь.

* * *

В конце весны 1907 года решением деда в отдельную фабрику выделили производство стиральных машин, а затем, по мере освоения, на ней стали производить и швейные машинки с печатными. Но, в связи с тем, что Катаро Хондо отбыл руководить строительством медной шахты и медноплавильного цеха, нам пришлось искать инженеров и руководство для фабрики «Бытовых приборов», как её обозвал дед после моей случайной оговорки.

Главным инженером на этой фабрике стал Генрих Графтио, у которого закончился контракт с Нокией. И Леопольд Мехелин, который из-за своей политической деятельности почти потерял интерес к электрификации железных дорог, посоветовал нам трудоустроить этого электротехника.

Вместе с нашим предложением Графтио получил приглашение и на работу в Петербургский электротехнический институт. Но, съездив в столицу империи и узнав размер оклада, он очень быстро вернулся в Гельсингфорс и подписал контракт с нашей корпорацией.

И если инженера мы нашли, то администратора искали долго. Акселя Леннарта Веннер-Грена, Бергрот нашёл в Германии, где тот работал коммерческим директором на заводе по выпуску сельскохозяйственных машин. И пригласил того переехать к нам и возглавить фабрику. Оказалось, что отец этого шведа — старинный друг Эдвина Бергрота и довольно состоятельный человек, поднявшийся на торговле лесом с Англией.

Веннер-Грен мне понравился, о чем я и отчитался деду. Но его фамилия у меня почему-то ассоциировалась с высотным зданием носящим имя «Пилон». Я пару дней поломал голову, но так и не смог выудить из неё дополнительную информацию. Ничего, как нибудь всплывёт. У меня такое — сплошь и рядом.

* * *

— Все собрались? Опаздывающих нет? Ну и отлично. Я собрал вас здесь, чтобы…

— Сообщить пренеприятное известие? — раздался звонкий и знакомый голос откуда-то из-за спин подростков, рассевшихся на длинных лавках.

— Да, Ларс. Именно так, — согласился я со своим племянником Ларсом Викстрёмом, командиром пионерского отряда из Кеми.

Его старший братец Андреас Викстрём так и не смог ужиться в отряде под командованием младшего брата. И поэтому решил пойти по стопам отца и стать военным. В связи с тем, что Фридрихсгамский кадетский корпус был упразднён, ему пришлось поступать в одно из военно-учебных заведений империи. По какой-то неведомой мне причине таким заведением стала Вольская военная школа.

Этим летом Андреас приезжал на вакацию и привез несколько фотографий города, в котором находится его школа. Когда мне их показал Ларс, я сначала подумал, что это, как минимум, Урал, а может и вообще Кавказ, если судить по горам на фотокарточках. Каково же было моё удивление, когда я нашёл этот город на карте на берегу Волги между Саратовым и Сызранью.

— Но, прежде чем переходить к плохим известиям, вам сейчас продемонстрируют новую форму для «боевых ежей». Каждый пионерский отряд получит по десять комплектов двух типоразмеров бесплатно. Остальное придётся закупать, — собравшиеся в зале командиры и их помощники недовольно зашумели. — Но об этом — немного позже! — повысил я голос, чтобы перекричать гул голосов.

Когда мы только создали первый боевой отряд, я поручил своим друзьям самим разработать форму и снаряжение. И даже выделил на это деньги. Но когда я первый раз увидел то, что они придумали и пошили, то, в сердцах, обозвал их боевыми ежиками (Taisteleva siili). Уж очень они похоже сопели после марш-броска, а их снаряжение торчало во все стороны как ежиные иголки. К моему удивлению, сравнение с ежами им понравилось, и название группы не только прижилось, но даже и распространилось на всех боевиков во всех пионерских отрядах.

— Так, Тойво, иди сюда, — позвал я своего приятеля, который и должен был демонстрировать форму, а до этого прятавшийся за ширмой.

— Оооууу, — выдохнул зал, когда сын кузнеца вышел из-за ширмы, держа на плече свой любимый пулемёт.

— А пулемёт тоже в комплекте будет? — выкрикнул с места Юхан Лойкко, командир отряда пионеров из Або.

— Не, ребята, пулемёта я вам не дам. Это просто старший пионер Сайпанен тренируется в переноске тяжестей, — вывернулся я и тайком показал Тойво кулак. — Значит, смотрите. Форма стандартная пионерская, но с кожаными вставками на локтях и коленях. Кроме этого, в комплект будет входить вот такое пончо под металлические плиты.

Тойво продемонстрировал эрзац-бронежилет, стянув его через голову.

— Мы здесь используем плиты из котельного железа. Винтовочную пулю они не очень держат, но от пистолетной или револьверной — спасают.

— А проверить это можно? — раздались голоса сразу с нескольких мест.

— Да. Сразу после окончания сбора и сходим на стрельбище. А сейчас поговорим о неприятном. Хотя многие из вас должны догадываться о чём пойдёт речь, — я обвёл притихший зал взглядом.

— Деньги? — неуверенно спросил Йорма Карвонен, огненно-рыжий паренёк из недавно созданного пионерского отряда в Пудасъярви.

— Именно. Наши покровители из различных партий стали сокращать, а кое где и вообще прекратили финансирование пионерских отрядов. И даже хуже. Мне некоторые руководители отрядов сообщили что им было предложено стать пионерами той или иной партии. Что неприемлемо. Это вызовет раскол в нашим движением, а в дальнейшем и вражду. Какое-то время я смогу выделять средства на пионерскую организацию со своей литературной деятельности. Но нам надо стремиться к тому, чтобы у каждого пионерского отряда был свой источник доходов.

— Надо создавать свою партию! Пионерскую! — с пылом воскликнул Вильхо Хеланен, командир Улеаборгских пионеров.

— Да! Надо! Даёшь! — возбужденно и согласно заголосил народ в зале.

Я поднял руку, призывая к тишине. И когда мальчишки успокоились, продолжил.

— Да, партия нам нужна. И мы её создадим. Но когда войдём в возраст. Вот только создание партии не решит наших денежных проблем. Поэтому надо создавать при каждом отряде дело, которое позволит ему существовать без влияния посторонних сил.

— Это как? — опять робко поинтересовался Йорма Карвонен.

— Ну, например, в случае твоего отряда, всё очень просто. В конце этого года к вам дойдёт железная дорога. Я выкуплю участок земли рядом с ней и установлю на этом участке древокол с паровым приводом. И вы сможете продавать дрова не только железной дороге, но и всем жителям вашего городка. А в Гельсингфорсе, — кивнул я на Олави Киннуена, сидевшего в первом ряду. — Между нашим жилым посёлком и текстильной фабрикой уже начали строительство теплиц для выращивания зелени и цветов. На ней будут работать столичные пионеры и, я думаю, что доходов от продажи выращенного хватит с избытком на любые нужды нашего самого большого отряда в княжестве. И подобные предприятия мы откроем при каждом отряде. Если у кого-то есть мысли по этому делу, то позже подходите, поговорим.

— Но как это будет работать? На кого будут оформляться эти предприятия? — снова влез неугомонный Йорма Карвонен.

— Сначала — на моего деда, как руководителя всего нашего движения, но, — мне пришлось опять поднять руку чтобы успокоить зал. — Но, по мере того как главам отрядов станет по восемнадцать лет, мы будем переписывать эти производства на них. А в самих отрядах, ещё до этого, создадим совет из пионеров. Как старших, так и младших. Чтобы этот совет следил за прозрачностью денежных трат и ежегодно отчитывался перед всем отрядом. Это позволит нам избежать краж и денежных махинаций. Ну, не станете же вы воровать у своих товарищей?

Я обвёл зал взглядом, а в ответ меня засыпали искренними заверениями, что никогда и ни за что.

— А ведь отличная идея, — вскочил с места Арвид Грёнберг пионер из Йоэнсу. — Если применить эту прозрачность в будущем, когда мы станем взрослыми и сможем занимать должности в городских или сельских управах. Отчитываться каждый год перед населением, и они увидят, что мы не воруем. Как это делают сейчас. Мы тогда возьмём власть во всём княжестве и тогда, и тогда…

— Да! Именно так! Спасибо, Арвид! — перехватил я инициативу у ненаходящего слов, чтобы продолжить свою речь, Грёнберга. — Нам всем надо будет стремиться к светлому будущему. А сейчас пойдёмте все на полигон и постреляем по бронежилету. По пути возьмите со стола у выхода брошюры по созданию пионерских контролирующих советов.

* * *

В конце октября я наконец закончил часть заказа департамента образования. В связи с выходом в Швеции первого тома сказки «Удивительное путешествие Нильса Хольгерссона с дикими гусями по Швеции» Сельмы Лагерлёф и включении этой книги в школьную программу наш департамент посчитал, что Финляндии тоже надо что-то подобное.

Объявили конкурс на лучшую сказку-приключение по различным регионам княжества. Я быстренько сочинил рассказ про путешествие кота Эркки по Улеаборгу и его окрестностям. Предыдущая книга о его приключениях летом в деревне, списанная мной с советской сказки, вызвала только положительные эмоции у читателей, и её продолжали и продолжали перепечатывать.

Вот я и взял главного героя, кота по имени Эркки, которое переводится как «повелитель мира», и описал его приключения в нашей губернии. И выиграл тот конкурс. Как мне позже поведал по секрету секретарь нашего сената Свен-Эрик Окессон — «из профессиональных писателей, ты, Матти, единственный прислал текст и естественно, выбор пал на тебя».

И мне заказали рассказы о путешествиях моего кота Эркки по всем губерниям княжества. За лето и часть осени я успел написать только про столичную Нюландскую губернию и частично мне знакомую Або-Бьёрнеборгскую. Все остальные мне были неведомы и, прежде чем браться за их описание, стоило посетить хотя бы столицы этих губерний.

Но времени на путешествия у меня не было, потому что неугомонный Том Рунеберг решил начать строить самолёт. Я, занятый учёбой в училище, написанием сказок, работой сразу на нескольких заводах, узнал об этом от встревоженного Расмуссена, который мне поведал, что молодой Рунеберг почти совсем забросил свои обязанности и непонятно для чего прикупил несколько возов пиленых досок.

Пришлось его отлавливать и пытать по поводу его непонятного поведения.

— Самолёт буду строить, — огорошил он меня. — Двигатель уже есть. Пора и гидросамолёт создавать. Ты же сам обещал мне помочь — и что? Забыл?

Двигатель для самолёта, и правда, у нас появился. Ну, как для самолёта? Рядный четырёхцилиндровый двигатель внутреннего сгорания. Том Рунеберг за год создал два типа подобных двигателей разной мощности. Один, самый первый, показал на стенде восемьдесят одну лошадиную силу, а второй развил мощность аж сто тридцать шесть. А ведь я просто отдал ему свои технические рисунки помеси двух двигателей — ЯМЗ-236 и Ford-CVH.

С появлением этих двигателей Расмуссен загорелся идеей создания полноразмерного автомобиля и тяжёлого грузовика. И сейчас вовсю их проектировал.

— Том, — на ты в обращении с этим молодым инженером я перешёл уже давно, и именно по его настоянию. — Ты можешь подождать неделю? Я подготовлюсь, и мы вместе обсудим дальнейшие планы по строительству гидросамолёта.

— Хм, ладно, Матти, я подожду, — подозрительно легко согласился он со мной.

А я же лихорадочно принялся готовиться к разговору, попутно вспоминая и вычерчивая британский самолёт «De Havilland 2» как с поплавками, так и с колесным шасси. И заодно, клея две небольшие модельки из бумаги, реек и верёвочек.

Размеры я взял, ориентируясь на приблизительный рост пилота, сидящего в кабине. Насколько я помнил картинку этого самолёта, попавшуюся мне в технических журналах моего предыдущего мира. Но даже так, демонстрация моделей в комнате отдыха инженеров автомобильного завода произвела на всех присутствующих неизгладимое впечатление. Как только я выставил на стол обе модельки, к ним тут же потянули руки Рунеберг, Расмуссен и Фриц Хубер.

— Без рук, господа! — прикрикнул я на инженеров. — Они очень хрупкие. Так рассматривайте. Том, вот чертежи к ним. — Передал я Рунебергу рулон бумаг.

— Это, это, забавно и интересно, — вынес свой вердикт Расмуссен. — Но я не уверен, что подобная конструкция сможет взлететь. Тем более что Том собирается строить свой самолёт из сосновых досок.

— Если его строить из досок — то точно не взлетит, — согласился я с ним. — Но если из прочных реек и обтягивать крылья перкалем, то обязательно взлетит. У братьев Райт это же получилось. Но, самое главное, наш Том должен решить две проблемы — из чего делать поплавки и как их крепить к корпусу, и как сделать толкающий винт.

— А этот ты откуда взял? — молодой инженер, покопавшись в принесённых мной бумагах, показал мне мои же рисунки двухлопастного винта.

— Перерисовал с газетных фотографий аэроплана Райтов. Вот, ты и займись сейчас созданием винта, подсоедини его к двигателю, посмотри как он с ним взаимодействует. Продумай как будут управляться рулевые тяги…

— А это что такое? — стало интересно уже Хуберу.

— Это управление самолётом в воздухе. Подвижные элементы на крыльях. Как на «Хищной птице» Альберто Сантос-Дюмона. Смотрите сами, — я быстренько сложил несколько бумажных самолётиков. — Если мы загнем часть крыла вниз, то он полетит по кругу, забирая вверх. — Я плавно толкнул модельку в воздух, и она взлетела, сделав полукруг. — А на хвосте надо сделать управляемое руль-перо, как на кораблях, что тоже позволит осуществлять повороты. И все эти элементы должны управляться из кабины. Ну, например, тяговыми тросиками. Отсюда и название — рулевые тяги. А ты, Том, как планировал управлять гидросамолётом?

— Даже не думал об этом, — пробормотал молодой инженер.

— Вот. Теперь тебе это всё стоит продумать прежде чем строить самолёт. И очень вас прошу, господа. Давайте оставим это обсуждение здесь, между нами. Ведь всё это может принести нам неплохие прибыли если сработает. Всё, Том, забирай модельки, чертежи и приступай к экспериментам.

— А как же его обязанности на заводе? — встревожился Расмуссен. — Мне одному не справиться с проектированием новых автомобилей.

— Дед нашёл ещё одного инженера. Леонид Ассур. Работал вместе с Шуховым при установке моста в Кийминки.

— И зачем мне мостостроитель?

— А он и не мостостроитель. Он инженер-механик. Сейчас отправился в Петербург за семьёй. Должен через несколько дней появиться.

— Ладно. Посмотрим, что это за инженер. У тебя ещё что-то, Матти?

— Да. У меня вопрос к херру Хуберу. Как у вас дела с проектированием трактора?

— О! Да! Я, как и планировал, развернул один из предоставленных вами двигателей горизонтально…

Дальше, этот немецкий мастеровой довольно долго рассказывал что у него получилось, а что нет. В итоге, после получаса обсуждения, я заверил Хубера, что полностью удовлетворён его успехами и пообещал помогать ему и дальше.

Глава 31

Ээро Эркко стоял на корме датского пассажирского парохода «Густав», совершавшего свой первый в этом году рейс из Гельсингфорса в Лондон, и смотрел, как постепенно отдаляется город, мимо проплывают сооружения Свеаборгской крепости и серые, облезлые после зимовки, туши броненосцев и крейсеров. На душе разливалась спокойствие и удовлетворение после долгого года сборов, подготовки и организации финской олимпийской сборной. Девяносто пять атлетов прошли отбор в команду, да ещё более дюжины официальных представителей от княжества и он, как глава всей сборной.

Он так задумался, что даже вздрогнул, когда подошедшая к нему супруга Маисси взяла его под руку и прислонилась к его плечу.

— Всё переживаешь из-за ссоры с этой стервой Хултин?

— А? Нет. Что ты. Я уже и забыл про наш очередной парламентский кризис. Из которого опять торчат уши одного очень умного и предприимчивого юноши, — вздохнул мужчина. — А ведь он ещё и в Англию приедет летом. И если барон де Кубертен его предложение о проведении зимних игр в Финляндии примет, то у нас тут вообще все передерутся в парламенте за свой кусочек бюджета.

— А разве последний кризис не твоих рук дело? Зачем наговаривать на Матти? Он всего лишь высказал предположение в вашей переписке. Из которой ты и взял идеи для своих выступлений и совместных газетных статей.

— Да это я так. Ворчу. И ты права, зря я на Матти наезжаю.

— Наезжаешь? Как это?

— Это одно из его словечек. Которыми теперь разговариваю я и наш Юхо. А может уже и половина княжества…

Эркко, проводив взглядом маяк на «Александровском» острове, левой, свободной рукой поднял воротник пальто, и его мысли вернулись к недавним событиям. В одном из ответных писем Матти Хухта прислал набросок статьи о его видении выборов в государственную Думу третьего созыва депутатов от Финляндского княжества. В которой он предлагал выбрать парламентариев для Думы из представителей местного парламента. Чтобы не случилось разделение парламентской власти, так как по статусу имперские депутаты выше, чем местные.

С некоторыми правками и собственными комментариями эта статья была опубликована в ближайшем выпуске «Финской правды». Поначалу никакой особой реакции она не вызвала. Но, по прошествии недели, «Финский женский клуб», который смог получить на парламентских выборах тринадцать мест, поднял этот вопрос и предложил выбрать депутатов в думу третьего созыв исключительно из числа женщин-парламентариев. Ещё девять женщин, избранных в парламент в списках других партий, активно их в этом поддержали.

И всё бы ничего, но Хухта прислал новую статью, которую Эркко проигнорировать не мог никак. Так как в ней этот молодой человек высказывал предположения о том, что в случае выбора женщин-депутатов в российскую государственную Думу может случиться запрет со стороны имперских властей на право финских женщин избираться в Эдускунту. Так сказать — уравняют местные законы с имперскими. И будет хорошо если только этим обойдутся.

Кроме этого своего предположения, юный Хухта намекал, что неплохо бы организовать комитет в парламенте для проверки выполнения предвыборных обещаний депутатов. А то Ида Алле-Тельо, женщина-депутат от Улеаборгской губернии, пообещала обновить книжный фонд местной публичной библиотеки, но так и не выполнила своих обязательств. Были у него вопросы и к другой женщине-парламентёру от финской партии — Александре Грипенберг. Как она могла попасть в финскую партию, если владеет только шведским языком? Причем, учить финский и русский отказывается публично.

Опубликованная статья неожиданно нашла поддержку среди народных избранников. И в парламенте воцарился сумасшедший дом. Текла Хултин, председатель «Финского женского клуба», почему-то восприняла всё слишком близко к сердцу и развернула настоящую борьбу. С трибуны парламента и через многочисленные Гельсингфорские женские газеты и журналы клеймила позором мужчин-депутатов и непосредственно самого Ээро Эркко, в газете которого и были опубликованы статьи Хухты.

Добавил сумятицы и неожиданный раскол среди женщин-депутатов. После чего в парламенте сформировалась группа финского отделения «Международного альянса женщин» (Naisasialiitto Unioni). И именно они добились и организации комитета по проверке предвыборных обещаний, и даже изгнания из парламента Александры Грипенберг. После чего, слава всем богам, внимание Хултин, переключилось на своих бывших товарок и они, оставив в покое мужчин, начали грызню между собой. Пока женщины выясняли отношения, остальной парламент успел выбрать четырёх представителей в российскую Думу — из своих рядов, как и предлагал в своей статье Матти Хухта. А Ээро Эркко сбежал на Олимпиаду.

* * *

Зима с 1907 на 1908 год выдалась хлопотной и суетной. Я уже и не раз пожалел, что принял участие в конкурсе сказки для внеклассного чтения. Хорошо, что пара поездок по губерниям княжества совпало с организацией, анонсированных мной летом, источников доходов для региональных пионерских отрядов.

В соседнюю с нами Вазаскую губернию я попал ещё в начале декабря, когда с дедом ездил на наш стекольный завод. Пионеры из Николайштадта, столицы Вазаской губернии, устроили мне торжественный приём, а заодно я с ними совершил несколько ознакомительных прогулок по городу и окрестностям. Что и легло в основу нового рассказа про путешествие кота Эркки.

На рождественских же каникулах мне удалось съездить в Тавастгусскую губернию. Дядя Бьорк ехал на вагоностроительный завод в Таммерфорс для заказа железнодорожных цистерн по нашему общему с ним проекту. Вернее, под этот проект цистерн он взял старый двухосный вагон с установкой на него пятнадцатитонной стальной ёмкости и предложенную мной систему автосцепления.

И всё для того, чтобы обойти патенты компании «БраНобель». При попытке заказать нобелевские тысячапудовые цистерны на Коломенском и Рижском заводах, нам ответили, что на 1908 год заказы уже не принимают. Поэтому и пришлось мудрить что-то своё. Пока дядя Бьорк мучился над чертежами новых вагонов, я за неделю успел при помощи механиков с автомобильного завода создать и установить на несколько платформ автосцепку, известную в моём времени как «СА-3». Не забыл я и о патенте, на эту сцепку.

С этой автосцепкой я был очень хорошо знаком благодаря тому, что в прошлой жизни пришлось лично, в компании с другими работниками нашего предприятия, убирать с территории старые вагоны. Почти все железнодорожные пути на внутренней территории завода оказались забиты никому не нужными, старыми и ржавыми платформами. Железнодорожники от них отказались, и нам пришлось своими силами расцеплять и вручную подгонять ближе к цехам, где их и резали газосваркой.

После демонстрации этой автосцепки дядя Бьорк пришёл в полный восторг и вознамерился заменить все старые, цепные сцепки, на новые. Ну, и меня с собой взял в поездку, прикрыв таким образом перед предками, так как мне нужно было в столицу Тавастгусской губернии, город Тавастегус, а не в сам Таммерфорс.

* * *

Посетив две губернии и отправив в департамент образования ещё два рассказа про кота Эркки, я наконец оказался предоставлен сам себе и попытался с головой погрузиться в подготовку к выпускным экзаменам в торгово-коммерческом училище. Но не тут-то было. Постоянно возникали отвлекающие меня от учебного процесса проблемы.

Да я и сам время от времени создавал подобные проблемы на ровном месте. Написал две статьи в «Финскую правду» — про проблемы выборов как в имперскую Думу, так и про предвыборные обещания некоторых депутатов нашего сейма. Из-за чего в Гельсингфорсе случилась небольшая парламентская заварушка, в организации которой все почему-то обвинили меня и Ээро Эркко.

Не знаю как Эркко отбивался от выпадов на него, а мне пришлось вступить в конфронтацию с матушкой после раскола финского женского клуба и статьи Теклы Хултин в «Гельсингфорских новостях». В которой она в открытую обвинила меня в боязни и лебизании перед имперскими властями.

— Матти! Как это понимать? — орала на меня мама, размахивая у меня перед носом позавчерашним выпуском столичной газеты. — Совсем совесть потерял? Да я тебя!

И, попыталась по старой привычке, ухватить меня за волосы. Но, я перехватил сначала одну её руку, а затем и вторую. И плотно, со всей силы прижал их к её телу. Мама, пару минут пыталась вырываться, кричала на меня, ругала разными нехорошими словами, пока от бессилия не разрыдалась, уткнув голову мне в плечо. Порыдала, порыдала, да и успокоилась. А вечером нажаловалась на меня отцу.

— И зачем ты мать до слёз довёл? — спросил у меня мрачный и уставший отец.

Пришлось пояснять. Рассказать про мои статьи и статьи Хултин. Как и объясниться за свои действия.

— Ага. Ясно. Опять Эмма в политику полезла. Ну и поделом ей, — неожиданно выдал он свой вердикт и, подхватив меня под руку, потащил в сторону библиотеки. — Пойдём, Матти, поговорим, дело есть. Помощь твоя нужна.

— Что? Опять деньги нужны? — в лоб спросил я у родителя.

— Не в этот раз. Теперь, наоборот, надо ещё во что-нибудь вложиться. Город же доходные дома достроил и мы, неожиданно получили прибыль, которую в бюджете не учли из-за махинаций казначея. А значит, придётся повышенный процент платить по губернскому налогу. Если во что-нибудь не вложимся, — выдал батя и посмотрел на меня. — Правда есть один вариант, который можно реализовать, но мне нужна твоя помощь.

Во папахен даёт! Заматерел. Раньше, он слово «реализовать» по слогам произносил. Да и в раж вошёл. Нравится ему городом руководить. Вернее, строить. Правда, доходные дома построили не по моему проекту, а по совету Кевина Райта, нашего англичанина-управляющего на кирпичном заводе. Вместо домов, которыми активно сейчас застраивались наши рабочие посёлки, и которые я слизал с советских проектов многоквартирных домов серии 1–201.

Ну, родился я и вырос в подобном двухэтажном доме в Таганроге, а многие мои друзья и одноклассники проживали в трехэтажках этой серии. Так что вычертить планировку, размеры и метраж не составило особого труда. Впрочем, как и нарисовать внешний вид домов.

А в Яали две новые улицы застроили английскими двухэтажными террасными домами по проекту столичного архитектора Армаса Линдгрена. «Танхаусы» — как назывались подобные строения в моём предыдущем мире. Сделали централизованное паровое отопление, канализацию, водопровод и провели электричество. Правильно проведённая рекламная компания обеспечила приток жильцов. В основном, недорогое и комфортабельное жильё снимали различные чиновники из Улеаборга, которые добирались до службы и обратно на наших пригородных поездах.

— Ну, так и строй дома. В чем проблема? — не понял я стенаний отца.

— Дома и так будем строить. Но на них траты уже заложены в бюджете. Я же тебе говорил про казначея! — возбудился отец. — Чем ты слушал?

— Говорить-то ты говорил, но без конкретики. И что я должен был понять?

— Пфф. Риисто, наш бывший казначей, планировал часть дохода положить себе в карман. Но, я вовремя заподозрил неладное и, по моей просьбе, твой дедуля покопался в наших бумагах и нашёл несоответствие. Мы казначея выгнали. А деньги надо потратить. Мне предлагают построить птицеферму. Но для самой современной нужен инубар. Тьфу, икуратор. Нет, как его…

— Инкубатор?

— Во-во. Он самый. Английский и американский очень дорогие. Вот я и подумал, может, ты мне поможешь и придумаешь этот инкубатор. В принципе, можно и без него обойтись. Но хотелось бы как в европах. Вот.

— Хм. Слушай. Пап. А давай, я сделаю этот инкубатор. Но он не будет относиться к городской птицеферме, а станет пионерским. Ну, чтобы мои пионеры себя сами обеспечивали, выращивая цыплят и продавая тебе.

— И какой мне тогда с этого прок?

— Ну, пионеры же наши. С Яали. Предприятие их будет тебе налоги платить. Дети будут к заняты, а не будут по городу носиться искать себе приключения на одно место. А это дети твоих горожан и избирателей.

— Вот. Всё ты же с ног на голову вывернешь. А для своих пионеров что-то да придумаешь.

— Так в тебя весь. Ты тоже, вон, много чего для села, а теперь и для города делаешь. Ну так что? Позволишь создать пионерский инкубатор?

— Ай. Делай что хочешь. Но у тебя два месяца. Не будет цыплят — придётся покупать шведский инкубатор. Справишься?

— Куда же я денусь? Конечно, справлюсь.

И мне пришлось кроме учёбы, подготовки к экзаменам, работы на оружейном заводе, на который неожиданно свалилось сразу несколько заказов, ещё и инкубатор сочинять. Хорошо хоть с мамой помирился быстро. Сразу после того как отдал ей хвалебное письмо от двух женщин-депутатов парламента, которые возглавляли в нашем княжестве лигу движения за трезвость. Причем, Мария Паасо-Лайне и Хильда Кякикоски хвалили не меня, а именно мою матушку, за то, что она правильно воспитала сына.

При создании инкубатора я не стал сильно мудрить, а просто взял за основу самодельный аппарат моего соседа по даче из прошлой жизни. Пересекались мы с ним часто, особенно летом. И я успел и вдосталь насмотреться на это чудо техники, и неоднократно выслушать инструкцию как, чего и куда. Просто увеличил размеры короба и добавил несколько лотков. И получился инкубатор на три сотни яиц с ручным приводом для вентиляции и поворачивания яиц.

Обогрев создавался с помощью нескольких электроламп. Правда, для постоянной подачи напряжения пришлось оборудовать построенное здание ещё и дополнительным генератором с нефтяным двигателем. А то мало ли, снег провода порвёт и останемся мы без цыплят. Для измерения температуры и влажности внутри, использовался гигрометр Соссюра, который изначально был совмещён термометром Цельция.

Создаваемый пионерский инкубатор я решил поручить Элле Кауре, той самой девчонке с Кирпичного посёлка, которая давным-давно пыталась при помощи шантажа попасть в пионеры. Теперь она — командир отряда девочек-пионеров. Входит в пионерский совет и крутит шуры-муры с моим старшим пионером Ялмаром Стрёмбергом.

Поручил — и не прогадал. К своему заданию Каура отнеслась очень ответственно. И через три недели после первой закладки яиц на свет появилось двести шестьдесят восемь цыплят. К тому моменту было построено ещё два подобных инкубатора — и, ещё два через месяц.

Так что к моему отъезду в Англию пионерский инкубатор выдавал тысячу цыплят за инкубационный период. Больше пока не получалось. Не хватало свежих яиц для закладки. Половину из выращенного покупала городская птицеферма, а вторую половину, по цене в одну марку за четырёх цыплят, разбирали предприимчивые горожане для перепродажи.

* * *

На пасхальных каникулах мне пришлось отвлечься от всех дел и поучаствовать во внеклассном мероприятии в нашей школе. Собралось под сотню учеников и учениц с первого по четвёртый класс.

— Здравствуйте, дети! — поздоровался я с ними.

— Здравствуйте, господин Хухта! — вполне себе слаженно и чётко проорала в ответ эта толпа и замерла, уставившись на меня.

— Молодцы! Прям оглушили! — я для виду прочистил правое ухо мизинцем. — Садитесь, дамы и господа. — Разрешил я мелким, и классная комната сразу наполнилась жизнью.

Застучали откидные крышки парт, послышались первые и робкие перешёптывания, а кое-где и откровенные переругивания. Ведь в один кабинет набилось сразу четыре класса и многим пришлось сидеть по четыре, а то и по шесть человек за одной партой. Но стоило только классному наставнику постучать длинной указкой по своему столу — как всё замерло и детишки опять уставились на меня, как кролики на удава.

«Бедный, бедный удав», — подумалось мне. Если он слопает всех, то заработает заворот кишок и помрёт. Но деваться мне-удаву было уже некуда, раз сам дал своё согласие на это выступление в начальной школе.

— Сегодня, я бы хотел вас познакомить со своей новой сказкой в стихах. Она только недавно мной придумана и её ещё никто не слышал. Вы будете первыми, — обрадовал я школьников.

Ну, как новая? В этом мире — новая. А в моём, когда-то, по началу, даже запрещённая сказка Николая Корнейчукова про «Муху-Цокотуху». Уж прости меня, Николай Эммануилович. Надеюсь, ты придумаешь что-то ещё.

Муха, Муха-Цокотуха,

Позолоченное брюхо!

Муха по полю пошла,

Муха денежку нашла.

Пошла Муха на базар

И купила самовар:

'Приходите, тараканы,

Я вас чаем угощу!'

Тараканы прибегали,

Все стаканы выпивали…

Было забавно наблюдать за тем, как дети реагируют на этот текст. Удивление, радость, тревога, ужас, облегчение и опять радость, когда комар спасает муху.

… Сапоги скрипят,

Каблуки стучат,

— Будет, будет мошкара

Веселиться до утра:

Нынче Муха-Цокотуха

Именинница!

Кто бы знал, чего мне стоило перевести эту сказку на финский и не потерять поэтическую форму. Намучился по самую маковку. Не так конечно как с стихотворением «Чистописание», но где-то близко. Сейчас цитаты из «Чистописания» висят по всем начальным школам княжества. И наша не исключение. Так, смотришь, и «Муха» со временем в рекомендованные для чтения стихи попадёт.

* * *

1 мая 1908 года в Швеции было официально объявлено днём «Белой ромашки», как день помощи больным с туберкулёзом. А я прошёл ещё одну вакцинацию от оспы перед поездкой в Англию. И совершенно неожиданно вспомнил о прививке БЦЖ, которую делали всем детям в моём прошлом мире. А ведь, если я ничего не путаю, то это и есть прививка от туберкулёза. Тут же, не откладывая это дело в долгий ящик я написал письмо врачам из нашей столичной медицинской лаборатории — с вопросом, а нельзя ли прививать от туберкулёза как от оспы. Пусть займутся, глядишь, ещё и Нобелевскую премию получат.

В начале же мая наша олимпийская сборная завоевала и первые свои медали. Серебро по игре в «жё-де-пом» и одно золото по игре в «рэкетс». Как я понял из прочитанного в газетах, это были разновидности тенниса. Очень странные разновидности как по мне. Но, тем не менее, теннисисты из Гельсингфорского теннисного клуба показали себя только с лучшей стороны. В отличие от олимпийской команды российской империи. Которая опоздала к открытию на двенадцать дней из-за разницы в календарях и не успела зарегистрировать своих участников для соревнований в «рэкетс».

У меня же начались выпускные экзамены в училище, и я полностью забил на всю остальную деятельность, сосредоточившись на зубрёжке учебного материала. А то чего доброго не сдам — и прощай тогда летняя олимпиада. А мне очень уж хотелось поучаствовать не только в соревнованиях, но и в торжествах открытия олимпиады, которые, как будто специально ради меня, перенесли на середину июля, не смотря на то, что соревнования начались в апреле.

А отвлечься очень хотелось. И даже поводы для этого были. И всё из-за неугомонных Рунебергов. Видимо, Том Рунеберг в своей переписке с отцом стал очень сильно хвастаться успехами в построении летающей лодки, чего Якоб Роберт Рунеберг не выдержал и приехал к сыну. И теперь они на пару строили самолёт на мои деньги, с почти моим двигателем и, по моим идеям.

Хоть я и просил своих инженеров быть благоразумными и никому не рассказывать об авиационных технологиях, но решил подстраховаться. И, с помощью наших юристов зарегистрировал все свои новинки. От греха подальше, как говориться. Но пока никаких эксцессов не было. Сын и отец Рунеберги упорно трудились над воплощением своей давней мечты в реальность.

Первоначально это был ужас ужасный. Первый созданный Томом винт улетел, как и несколько последующих. Пока мы вместе не нашли правильное решение по креплению винта к валу двигателя. Следующей проблемой стали тяги рулей управления и организация удобства их использования пилотом. Ибо десяток рычагов в кабине не только мешали но и очень быстро запутывали оператора. Вот сейчас, пока я готовился и зубрил материалы к экзаменам, Рунеберги и решали эти вопросы.

Куда проще было с трактором Хубера. Первая модель поехала уже в конце зимы. А к маю месяцу было построено более десятка экземпляров, которые осуществляли перевозки между заводами, а заодно обкатывались, открывая то одну, то другую техническую проблему. Тракторы были изготовлены в городском варианте, без шипов и с обрезиненными колёсами.

Деду Кауко трактор очень понравился, и он собирался организовать отдельное производство. Но пока всё упиралось в нехватку средств, и говорить о постройке нового завода можно было только со следующего года. Пока что дедуля в качестве премии оплатил Фрицу Хуберу двухмесячные инженерные курсы при Гильсенгфорской технической школе со сдачей экзамена на инженера.

* * *

На моё шестнадцатилетие я получил рыбный пирог от матушки, словесные поздравления от отца и телеграмму от брата Кауко из Гельсингфорса. Все прочие, как обычно, надарили всякой разной мелочи, как полезной, так и бесполезной. По моему мнению, самой полезной вещью среди подарков был очередной бронзовый свисток от кузена Микки и красиво вышитая перочистка от девчонок-пионеров моего отряда.

А ещё через неделю, после сдачи всех экзаменов в училище, я, в компании с Эдвином Бергротом и Кевином Райтом, отправился в Англию.

Конец второй книги.

Content

Alex Berest
Великий диктатор
Книга вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31