Андрей Леонардович Воронов-Оренбургский

Пиковая Дама – Червонный Валет

Помните, что Отечество земное

с его Церковью есть преддверие

Отечества Небесного,

потому любите его горячо и будьте готовы

душу свою за него положить…

Господь вверил нам русским

великий спасительный талант

Православной веры…

Восстань же русский человек!

Перестань безумствовать! Довольно!

Довольно пить горькую,

полную яда чашу – и вам, и России.

Святой праведный Иоанн Кронштадтский

© Воронов-Оренбургский А.Л., 2021

© ООО «Издательство «Вече», 2021

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2021

Сайт издательства www.veche.ru

Часть 1. «Течет река Волга…»

Глава 1

Мещанское гнездо Кречетовых находилось в двадцати минутах ходьбы от старого Троицкого собора[1]. В то время центр губернского города значился именно там. Впрочем, золото православных крестов и куполов радовало глаз коренного жителя и заезжего варяга с любой стороны: тут тебе и Преображение Господне на горах за Глебучевым буераком, что на берегу Волги, далее храм Казанской Божьей Матери, где ежегодно в мае гремела ярмарка с продажей фаянсовой и хрустальной посуды, а равно и глиняной, и прочих товаров, как-то: холстов, полотна, шелка, ниток, мыла и преразличных пряностей. Товары эти сплавлялись по Волге из верховых губерний на судах (дощаниках) крепкими на копейку и купеческое слово промышленниками. Старожилы сказывают, что в те времена важные купцы, соперничая меж собою, изо всей мочи старались сооружать на личное иждивение храмы Божии или возле своих домов, иль непременно неподалеку от них, чтобы со своей семьей и со всеми служащими быть на божественной литургии обязательно в собственной церкви, а не другим кем сооруженной. Этот отголосок старины и вправду заслуживает вероятия, оттого что в этих местах отродясь не было, да и теперь нет ни единого дома, который принадлежал бы помещику либо чиновному лицу, а все купеческие, большого размера, каменные двух-трехэтажные; и вблизи почти каждого обширного дома и расположена церковь.

Увы, Кречетовы о «золотых крышах» мечтать не могли. Жили, как говорится, «с медным рублем в кармане». Семья росла, и забота о куске хлеба не отпускала ни на минуту. И хотя подчас хомут судьбы гнул к земле, заставляя жить в долг, цели у главы семьи были большие, с дальним прицелом: Иван Платонович – жилы вон – пытался доказать всему миру свое благородное происхождение, пожалуй, как задумывался сам Алексей, скорее всего, мнимое… Батюшка решительно хватался за дело на любом поприще, во что бы то ни стало пытаясь сделать карьеру, и… разбивал лоб. Но самое обидное, самое прискорбное в этих композициях было то, что Иван Платонович не обладал ни деловой хваткой, ни практичной житейской жилкой. Разубедить же его в их отсутствии так никто и не смог.

Отпущенную Господом энергию и силу он потратил на куриные хлопоты и бестолковую прыть. Домашние до горьких слез помнили, сколь высок был градус его напряжения в этих «воздушных» делах.

Что делать? Иван Платонович, право дело, до последней черты не терял надежды обивать пороги судебных и гражданских палат, ломая в отчаянье гусиные перья, едва ли не еженедельно подавая и отсылая все новые прошения.

Злые языки соседей по этому поводу втыкали занозы в трактирах: дескать, при появлении «многострадального» Платоныча в сортире мухи, и те неодобрительно жужжат, потом, рассевшись на стенах, глазеют на сего фрукта… А он, бедовый, все в толк не возьмет – что лишний он тут, что мешает мухам. «И то верно, смешон отец, – невесело заключал Кречетов. – Ей-богу, что пес старый – кусает одних блох… выставляя нас на посмешище…» – «Окстись, Алешенька, радость моя! Что говоришь? Он ведь родитель твой!» – испуганно повышала голос мать.

– Что думаю… – уходя прочь, обрывал он.

Между тем Ивану Платоновичу, от природы человеку упрямому и склочному, так и случилось прозябать в мещанском сословии. Нетерпимый, до края вспыльчивый норов помешал ему прийтись ко двору и сделать приличную карьеру.

Не сумев прибиться ни к одному берегу, по сути, не владея толково никаким должным ремеслом, хозяин семейства честил и винил всех подряд, кроме собственной персоны, и нередко, когда заливал за ворот, срывал свои обиды на родных.

Иван Платонович мучительно, как библейский Иов, переносил неизбежно сыпавшиеся на его лысеющую голову камни унижения и крепко стал заглядывать в стакан, жалобно оплакивая свою пропащую жизнь.

– Ну-с, обмарался я кругом, – нервно булькая водкой, стонал он, – так что ж теперь? Прикажете сдохнуть? Ну-с?! Скажете, господин Кречетов… для общества скушный субъект? Никчемность? Враки! Это мир для Кречетова скушный и полная ерунда-с! Да ежели хотите знать, к моей натуре надо еще суметь ключи подобрать! То-то-с! А то ишь заладили: «Эх, Егор, наехал на косогор, вечно у тебя так…» Знаю я этих умников в жилетах! У самих в доме пожар, а они изволют в чистый родник-с плевать. Эй, Алешка, уважь отца! Подойди, налей родителю рюмку-с! Я тебе за то… дам мое наказанье! Знаешь ли, сын? – расправляя сложенные крылья пьяной души, наливался жаром Иван Платонович, тяжело подбирая слова. – Ну-с, скажем, что жить спокойно, не живя разумно и честно, никак не возможно-с. Мм? Ладно, изволь другое: лечить тело – трудно-с, а лечить душу… тем паче ответственно. Что воды в рот набрал? Не хочешь к отцовскому костру сесть, все думаешь свой развести? – Старший Кречетов бросил на Алексея презрительно-удивленный взгляд и, приметив, что в его руках таки блеснул пузатый графин, сухо заметил: – Одумался? Это дело.

– Да уймись ты, Ванечка! Ради всего святого! – Людмила Алексеевна, ломая в отчаянье пальцы, вступилась за молчавшего сына. Из ее прежде красивых, значительных глаз катились горячие слезы. Она – во всем благоговевшая перед неудачником мужем и признававшая его своим повелителем – нынче, за последние год-два, решилась не мысленно, а вслух осудить его. – Он же сын твой! Не тронь Алешеньку своей проклятой водкой!

– Лексевна! Цыть! Труба ерехонская! – Сухой, что грецкий орех, кулак отца сотряс на столе посуду. Мятое выпитым лицо задрожало. На минуту он стих, пугая тяжелым вздошьем, оцепенел. Ровно какая-то тень внезапно прошла над ним и сковала льдом речь. Опустив голову, он пребывал в безмолвии, а затем изрек: – Да, он сын мой, как и старший болван Дмитрий! Но я им и отец! Гляди-ка, страстотерпцев[2] нашла… Да им впору самим в дом деньги нести, а не на шее моей сиживать! Не позволю! Хватит меня кормить вашими фокусами да правдами! Посмотри, как живем, мать? Крысам в подвале, и то краше! Из прислуги остались кухарка да нянька, что даром мой дом объедают…

Такие «дивертисменты» отца стали не редкостью. Оба брата – старший Митя и младший Алексей – из резвых, шустрых сорвиголов превратились в безмолвные тени, и право, их звонкие, бойкие голоса боле не откликались на призывный щебет соседских мальчишек. Эх, а ведь раньше!.. И Ва́ловая, и Пеший базар, и все как есть переулки в пять-шесть сажен шириной, вплоть до площадей Соборной и Театральной[3], знали их резвые ноги и пытливые глаза… Но с неудачами отца, с его черными запоями – все кануло в Лету, все стало недосягаемым. И если Митя, будучи старше на три года, теперь с рассвета до сумерек в летнее время пропадал в булочной лавке купца Лопаткина, зарабатывая копейку, то семилетний Алеша сидел дома при матушке, выслушивая брань отца и оханья няни. О, как мечтал он ночами быстрее вырасти, быстрее окунуться в кипучую жизнь, что грохотала за окнами ненавистного дома. «То-то счастлив Митя!» – закрывая глаза, едва сдерживая близкие слезы, шептал он детскими губами. Он до мелочей представлял двухэтажный особняк Лопаткина, что, казалось, от веку прижился на Москворецкой улице, рядом с домом Малеевского[4]. Булочная завсегда была полна покупателей. В дальнем углу, возле не остывших еще, дышащих жаром железных ящиков, гудела последними сплетнями толпа, жаловавшая знаменитые лопаткинские кулебяки с мясом, пирожки с яйцом, рисом, капустой, творогом и изюмом. Публика там собиралась – в глазах рябило – от учащейся молодежи до убеленных сединой чиновников во фризовых шинелях и от расфранченных дам до худо и бедно одетых рабочих баб. На славном сливочном масле, со свежим фаршем пятачковый пирог «Саратов-град» был столь велик, что даже парой ртов возможно было сытно поесть.

«Хлебушко черненький труженику первое пропитание!»[5] – любил повторять «словесные запуски» своего хозяина Дмитрий.

– Отчего у вас хлеб на Москворецкой завсегда так хорош? – интересовались вновь пришлые, покупая фунтиками хлеб черный и ситный.

– А потому, сударь, что хлебушко заботу да ласку любит. Выпечка выпечкой, а вся сила в муке, братец. У Лопаткина покупной муки отродясь нет… Как есть – вся своя! И рожь, и пшеницу отборную берем-с на местах… На мельницах опять же свои «глаза» поставлены, чтобы ни соринки, ни пылинки… Чтобы жучка… не дай бог! Вот этак, сударь. Все вельми просто. Эх, калачи на отрубях, сайки на соломе! – всегда радостно заканчивал речь Лопаткин своей любимой поговоркой.

Однако, несмотря на все старания семьи вынырнуть из омута нищеты, дела шли из рук вон плохо… Маленький Алексей не раз становился невольным свидетелем «негласных», при поздней свече разговоров родителей; отец все крепче подумывал переехать в Санкт-Петербург, где второй десяток лет коренилось хозяйство его свояка.

– Там, бог даст, поддержат на первых порах и угол справят, Лексевна. Мы ведь, чай, не чужие им? Оно-с, конечно, в провинции по всему-с дешевле, так ить, увы, душа моя, перспектив для твоего обожателя тут – никаких! Одно верно-с: стыдно, право, перебираться в столицу ни с чем, – убивался Иван Платонович. При этом он по обыкновению нервно поправлял измятый за день воротничок белой сорочки, приглаживал редкие, невнятные волосы и плакал в ладони своей единственной. Маменька – кроткая, тихая женщина, слепо любящая мужа, неизменная заступница детей, тоже плакала. Ее безмолвное движение губ от неслышного, но выразительного шепота согревало горячей молитвой.

– Ах, ты сердечушко мое доброе, – мелко дергаясь каждой морщинкой лица, всхлипывал супруг, виновато целуя ее пальцы. – Алешка такое же унаследовал от тебя. Добрый… даром, что молчун. А Митенька нет… не тот. Хоть и все из одного куска теста слеплены. Вот-с ить как, голубушка, вот-с…

Так они сиживали порой до утра в редкие минуты согласия и откровения, прислушивались к тягучим глухим ударам своих сердец, словно каждый стук их был, право, последним.

Шло время, но надежды на скорый переезд так и остались несбыточными. Иван Платонович последовательно, как лесоруб на делянке, продолжал пропивать нажитое добро и все чаще возвращался со службы через трактир под «крупнейшей мухой». Повзрослевшие за четыре года сыновья теперь острее ощущали пугающую раздражительность родителя, терявшего почву под ногами, и не раз за неделю познавали на себе его мстительную руку.

Все это не могло положительно сказаться на детях. Шестнадцатилетний Дмитрий, этим годом заканчивающий гимназию и мысливший подать документы в Мариинский институт[6], на пьяные окрики папаши отныне отвечал презрительным холодным молчанием, и лишь углы его губ подергивались всякий раз от страстного желания оскалить зубы.

– Глянь, Лексевна, какого волчонка вырастили на свою голову! Ах, как смотрит, стервец, на родного отца – чистый зверь!

В Алексее играли другие ноты. Задумчивый, мечтательный, чаще грустный, худой не в пример братцу, он в штыковые атаки не шел. Мир, которым был полон младший Кречетов, был закрыт даже для сердобольной маменьки. И все же цепкий сторонний взгляд обращали на себя внимание большие карие, не по-детски серьезные глаза, жившие какой-то особенной жизнью на бледном нервном лице. И если в Дмитрии от года к году копилась злость и, в противоположность дряхлеющему отцу, наливались тяжестью кулаки, то в Алексее происходили духовные метаморфозы. «Мир, сыне, не потому уцелел, что живот набивал, а оттого, что смеялся и помнил о Боге… Не хлебом единым жив человек. Помни, главное – пища духовная, данная нам Отцом Небесным…» – крепко держал Алексей подо лбом слова местного батюшки.

Внутренний мир Алеши и вправду имел иные, яркие цвета. Еще с детства Людмила Алексеевна, няня, да и сам Иван Платонович узрели в младшем пружину артистической души.

– Экий ты лицедей, братец! – хлопая звонко в ладоши, морщил от смеха лицо отец. – Да кыш ты… язвить тебя… воду всю взбаламутил! Ты ж только погляди, мамочка, каких типов выводит Алешка-то наш! То гусем пройдет, то свиньей хрюкнет… ни дать ни взять, все почетные фамилии Саратова по полочкам разложил. Тут тебе и Бахметов, и Железнов, тут тебе Еремеевы и Угрюмовы! А как вирши декламирует, плут! Э-э, братец, да ты талант у меня! Уж на что же лучше.

Такие минуты окрыляли мальчика. Он еще не осознавал, что за таинственная великая сила влекла его к чуду, имя которому было театр, но чувствовал сердцем, чувствовал всем естеством, что всегда любил его, любил больше, чем все свои детские «сокровища», больше своего дома, решительно больше, чем все остальное. В такие мгновения, в окружении улыбок домашних, полный недоумения и неясной тревоги, непонятного терпкого восторга, он шепотом обращался к небесам:

– Милый Боже, помоги мне! Милый Боже, даруй мне счастье осуществить мечту…

Глава 2

В один из знойных июльских дней, когда нестерпимый жар заставляет, оставив дела и заботы, броситься в Волгу, валдайский колоколец на дверях плеснул настойчивым, властным звоном.

Василий Саввич Злакоманов – рослый, громогласный и толстый, представляющий на торговом горизонте Саратова весьма завидную фигуру, сотряс сирое бытие Кречетовых.

– Здравие дому! Сам-то где? Воюет поди, ха-ха! Государеву волю исполняет? – с порогу взорвался сиплым смехом Злакоманов, не на шутку испугав остолбеневшую няньку Степаниду. – Эх, Платоныч забавник… Так-то он дорогих гостей встречает. Ладныть… Обождем покуда, а вот кабы стравить его с медведем, тогда б и глянули, каков он забавник. Ну, что стоишь, старая? – Злакоманов с напускной грозой в глазах воззрился на прикрывшую полураскрытый рот Степаниду и цыкнул: – Живо сыщи хозяина! Скажи, Василий Саввич пожаловал. Да шевели ногами, мать. У Злакоманова каждый час на рупь поставлен… Н-ну!

Степанида, доселе укоризненно вытянувшаяся под градом словес, лишь охнула и, придерживая темный сарафан, заковыляла исполнять приказ. При этом застиранный желтый платок сполз с ее головы, открыв на затылке алтынную лысинку среди грязно-серых волос.

Злакоманов, довольный собой, заложив крупные пальцы за парчовый в снежинку жилет, воссел на приглянувшийся стул и, вытянув ноги в хромовых сапогах, деловито огляделся окрест.

– Да уж… на серебре тут давно не едят… да и чай по всему «жидок» подают… – не стесняясь стен кречетовского дома, вслух заключил купец. Он недовольно, ровно мучаясь изжогой, оценивающе глянул на старый турецкий диван с оторванными кистями, на круглый стол, что по обедам собирал всю семью, на испуганно задвинутые под него стулья, на молчаливый, красного дерева резной буфет, за мутным рифленым стеклом которого стояли щербатые шеренги бокалов и рюмок, и сделал вывод, что единственная стоящая вещь в горнице – это на славу разросшаяся пальма, жившая в дюжей кадке у трехстворчатого окна.

– Помилуй бог! Помилуй бог, кого вижу-с! Василий Саввич – вот-с радость-то! И какими дорогами-с! – с куриной поспешностью поправляя служебный синий сюртук, вынырнул из-за дверей хозяин. На его казенном лице, словно прихваченная сургучом, расцвела угодливо-приветливая улыбка. – Ужли не забыли-с моей малости? Ужли не забыли, красавец вы наш, Василь Саввич? – дрожал всем телом Кречетов, в подобострастном поклоне протягивая руку.

– Ну что за глупости! Стыдно, Платоныч! Ну ужо я тебя… Да полно, полно! – сурово и строго отрезал гость, насилу высвобождаясь из двойного рукопожатия.

– Эй, Степанида! Как есть все на стол! Василь Саввич! Сам Злакоманов нас посетили-с!

– И ребрышки копченые, батюшка, подавать? Сами давеча велели на Петра и Павла сберечь…

– Дура-а! Я же сказал – все! О Господи Иисусе Христе, ради всего святого простите, голубчик Василь Саввич, кругом, знаете ли, непроходимая тупость! Тьфу, утка хромая! Просто жуть берет, да и только… гиперборейские дебри-с…

– Какие? – Набыченный из-под кустистых бровей взгляд Злакоманова тотчас насторожился, поймав для своих ушей незнакомое слово.

Но хозяин, не слыша вопроса, уже метнулся к буфету, распахнул дверцы и, сноровисто подхватив ближайшие рюмки и графин, принялся их устраивать на столе.

– Сие опохмел, батенька, уж не забидьте товарища… прошу-с, прошу-с покорно, без сантиментов, легче-с будет…

– Кому? – снова свел темные брови Злакоманов.

– И мне-с, пардоньте, и вам-с, Василь Саввич. Долбит-то и знобит как, точно на дворе январь.

– Думаешь? – недоверчиво, глядя на поднесенную к его носу водку, буркнул купец.

– Уверен! Ну-с, ну-с… – ласково пропел Кречетов и, дзинькнув стекло о стекло, высоко опрокинул рюмку. Крякнув, мелко перекрестив рот, Иван Платонович с готовностью громыхнул оседланным стулом и, в предвкушении задушевного разговора, потер взявшиеся теплом ладони. Не обращая внимания на хлопотавшую наседкой вокруг стола Степаниду, нырнув вилкой в квашеную капусту, Кречетов не преминул наполнить рюмки. Неожиданно, как-то сама собой вышла заминка. Оба молчали, глядя в тарелки, прислушивались к заливистому голосу хозяйского петуха, к мерному чаканью подков; закупка соли для солонины была в разгаре, из окрестностей Саратова и гнилых окраин – откуда взяться – понаехали извозчики, и медные бубенцы на шее их низкорослых, брюхатых лошаденок наполняли воздух улиц гремливым жужжанием.

– Вот ты рассуди, Василь Саввич, – шумно выдохнул хозяин. – Что ни говори, а русский барин нонче круглый дурак… думает одним днем. И сам нищает, а того понять не желает, что народишку копейку тоже в ладонь бросить след, чай, люди, не свиньи… Ох, доиграются, боюсь, кроворубка в России грядет…

– А у нас без нее никак невозможно-с, Платоныч, без крови-то, – смачно обгладывая бараний хрящик, в тон прогудел Злакоманов. – Любить меньше будем. Землица наша издревле кровушки жаждет. Но ты брось сердцем багроветь, брат. Главное – есть у нас Церковь Святая, – гость наложил широкий крест на свою необъятную грудь, глядя на лик Богородицы, – что готова врачевать наши грешные души… вразумлять и пестовать нас, православных, с материнской любовью и отеческой строгостью. Так-то. Ладныть… ты мне кисель тут не разводи… Ишь, о России заботы заимел. Да за такую блажь в трактире порой и тышшу отдать сподручно. Я ведь не затем к тебе в дверь постучал. Помню твою мольбу на Никольской в мае… Думал… думал по сему, не скрою. И похоже, знаю, что тебе надо.

– Тогда, Василь Саввич, вы по всему знаете, как с нами договориться. – Хозяин осекся, придержав вилку с грибком у рта.

– Хм, а в этом есть смысл.

– Изволите, батенька, еще водочки? – Кречетов нетерпеливо зажурчал содержимым графина.

– Ишь, Бахус как тебя раззадорил, Платоныч. Нет, уволь, купидон, оставь стрелы – мы уже не целы. Довольно «огневку» дуть, дела еще есть… уж по шестой приговорили… Да и тебе, Иван Платонович, довольно-с. Небось твоя половина за эти «свечки» по голове не погладит?

– Лексевна, что ли? Э-ээ, бросьте, сударь… – Кречетов отмахнулся при этих словах, как от мухи. – Да что ты, государь мой, помилуй бог. Моя жена вовсе как будто и не жена мне…

– А кто ж? – через сытую отрыжку удивленно гоготнул купец.

– Да так… вроде что-то… чего-то… Ай, Василь Саввич, давай начистоту! Человек, – хозяин красноречиво ткнул себя пальцем в грудь, – может быть, при твоем приходе впервые по-человечьи жить начал! Хочешь правду? А что: я свою жизнь, пардоньте, сладко прожил: водку пил-с и баб любил-с.

– Ой ли, ой ли? – еще далее отодвигая рюмку, покачал головой Злакоманов. – Вот так так, брат. Весело живешь… Ты мне эти песни брось! Эх, кабы ваш теляти нашего волка сожрал. Сгинешь без нее! Узда она тебе и ангел-хранитель. Знаешь ли?

– Я-то знаю, а ты-то знаешь? – пьяно взвыл Платоныч.

– Ну-с, хватит! Сыт! Этих слез у каждого кабака лужа. Я ведь, собственно, по твоей просьбе тут.

– То ясно… – У Кречетова екнуло сердце, когда он узрел перед собою налитое недовольством лицо важного гостя.

– Так какого черта время тянешь? У Злакоманова каждый час на рупь поставлен. Смотри, отступлюсь.

– Не приведи господь! Виноват-с, Василь Саввич, – смиренно потупив темные глаза на пустую рюмку, едва слышно выдохнул отец Алексея. – Виноват-с. Дурной тон. – И уж совсем жалко добавил: – Выпить, поговорить не с кем… вот-с и…

– Ну вот что. – Злакоманов, уверенно притянув за грудки собеседника, сыро дыхнул ему в лоб. – Слушай сюда: младший твой дома?

– Не могу знать, – честно мотнул головой хозяин и, продолжая преданно смотреть пьяными глазами в глаза почетному гостю, с готовностью изрек: – Но ежели надо, Василь Саввич, один мумент… я его так выпорю, через четверть часа, помилуй бог, себя потеряет.

– Глупый, я ж не о том… А еще управляющим, поверенным в делах моих прежде был. Ты ж сам глаголил, у мальца талант к лицедейству есть? Так ли?

– Так-с, отец родной, – с дрожью в голосе прозвучал ответ.

– Говорил, что твой молодец на ярмарке похлеще заезжих «петрушек» штуки выдает… Так?

– Так-с и есть.

– Так зови же его, дурья твоя башка. Взглянуть на него желаю и, ежели убедит он меня своей выдумкой, искрой Божьей, кто знает, определю в театр. А то и до самого антрепренера Соколова[7] дойду. Энти господа на моих дворах частые гости. Деньги, брат ты мой, всем о-о как нужны, и столоначальникам, и нищим. Жаль Переверзев Федор Лукич[8] нонче в отъезде. С ым-то я на короткой ноге… Душа человек, доложу я тебе, Платоныч… до самых краев наш, уважает брата купца. – Злакоманов мечтательно закатил глаза под потолок, вспоминая былые картины утех в губернаторском доме, и, с хрустом почесывая сивую, лопатой бороду, разродился: – Что я тебе порасскажу сейчас, братец. Ты токмо наперед накажи своей Степаниде, чтобы сынка сыскала.

После того как нянька, хлебнув очередную порцию страха, бросилась исполнять приказ, купец аппетитно хрустнул малосольным огурчиком и натужно засипел:

– Ты ж пораскинь умом, Платоныч! Скажем, кутеж… Э-э, это дело тонкое, требующее не только деньжат, но и куража. А Переверзев Федор Лукич любит… эх, как-с любит грешным делом покуражиться, знает в сем толк, не мы… Жалует он крылья расправить, покутить с избранными и близкими к нему физиями. Скажем, опосля того, как оканчивается в собрании бал и разъезжаются разные там розовые пуховки, тут кутят, будьте-нате, как душе вспорхнется, скинув с себя фраки и прочую обузу… Сиживали-с и на полу, и на персидских коврах… как полагается, в знатном хороводе бутылок и рюмок. Замечу, при сем непременно бывает и наш столоначальник Чекмарев, Федор Лукич крепко любит и уважает его. Кстати, брат, губернатор наш пьет одно-с шампанское, прочих вин и вовсе не терпит… Нет, вру! – Злакоманов на секунду озадачился, кусая губы, точно винился на исповеди. – Только по утрам и вечерам… его организм принимает еще кизлярку и водку кавказского изделия. Вот ее-то, родимую, он пьет стаканами… Где тут угнаться! Помню, на обедах иль ужинах, вот те крест, подле его прибора уже потела ожиданьем бутылка шампанского и знатный фужер, в коий кулак входил, и частенько эта бутылка сменялась новой. «Убрать! Убрать немедля покойницу! Ни уму ни сердцу ей тут стоячиться! Вон!» – любит говаривать он и мизинчиком так брезгливо тыкат на пустую посудину, ровно она и вправду, стерва, смердит. И веришь, Платоныч, чем крепче он вздергивает водкой себя, тем умнее делатся и на язык теплее. Опять же анекдоты, как из того лукошка, один за другим… так и сыплет, будь я неладен! Но вот закавыка: как бы ни был он пьян, по приезде домой Федор Лукич, ровно в нем черт сидит, – идет в кабинеты, вынимает из портфелей бумаги-с, что подготовила канцелярия за день, тут же бумаги и по губернаторскому правлению… и нате, пожалуйста, не заснет, пока их все не рассмотрит. Вот это-с я понимаю! – не скрывая слез восторга, воскликнул Злакоманов, беря для себя передышку. Живо подставил забытую было рюмку, хватил ее без остатку и, взявшись крупной испариной, с сосредоточенным видом навалился на сало.

Иван Платонович – весь внимание – тоже не упустил момент – обжег горло водкой и мечтательно почесал за ухом. «Эх, кабы хоть единым глазком взглянуть на ваше гулянье!» Увы, такое случалось с ним только в снах. Однако при действующем губернаторе и вправду наступил «золотой век» для Саратова. Кречетов наморщил лоб: «При Переверзеве был открыт немецкий клуб для среднего класса саратовского общества, где участвовали чиновники всех ведомств, мелкое дворянство со своими семействами, купеческие сынки, которым недоступно было участие в благородном собрании». В немецкий клуб хотел определить младшего сына и сам Иван Платонович, однако держал до поры про запас злакомановское «даст бог, подсоблю». Нет, что ни говори, а при Федоре Лукиче не было стеснения чиновникам по службе, особых каких-либо налогов на жителей всех сословий и крестьян; в губернии все шло своим чередом; к тому же были благоприятные урожаи хлеба. В народе, что важно, не замечалось крайней нужды, да и цены, что Бога гневить, на провизию были щадящие. Дворянство, купечество и служащие не могли нарадоваться на губернатора. Кречетов по слухам, по разговорам, доподлинно знал: акцизные не отрешались и не удалялись от должностей; но если на кого были жалобы, то личные взыски Федора Лукича были выше уголовного суда. Всякий чиновник, как черт ладана, боялся быть лишенным внимания и милости губернатора, а посему держал себя по службе строго и не допускал на свою персону никаких жалоб, стараясь уж как-нибудь уладить дело с недовольными лицами. Пожалуй, только один председатель палаты уголовного суда господин Шушерин точил зуб на Переверзева и по ночам опускал перо в склянку для доносов в столицу. Причина недовольства, собственно, заключалась в том, что губернатор не отрешал от должностей городничих, исправников и других чиновников и не отдавал их под суд палаты уголовного суда, то бишь в руки Шушерина. Тем самым губернатор лишал главного судью взяток. Шушерин часто «подливал яда», дескать, Переверзев слабо держит чиновничью рать, не делает с нее должного взыска, что в течение двух-трех лет не снял ни единого чиновника, тогда как в Казани, откуда он прибыл в Саратов, губернатор каждый месяц отдавал по пяти и более мздоимцев под суд. «Конечно, – рассуждал Кречетов, – может, оно и так, может, и следовало бы с кого шкуру содрать, но одно то, что Переверзев замечал бедного чиновника, коий не в состоянии был прилично одеваться, и приказывал при сем правителю канцелярии помочь ему, да к тому же и сам многим давал деньги, говоря: “Это за труды“, – снимало с него все нападки».

Злакоманов с не сходящей серьезностью, в душном молчании одолел принесенную Степанидой крупно нарезанную телятину, скупо похвалил и уставился на свои сапоги, которые с утра усердно ваксила щетка Прохора. Затем вытянул за жирную золотую цепь увесистый брегет, щелкнул крышкой и недовольно надул заросшие волосом щеки.

– Ну-с, братец, засиделся я у тебя. Засим прощай, видно, не судьба мне была увидеть твоего акробата.

Стали подниматься. Иван Платонович в отчаянье по-бабьи всплеснул руками, поджимая бледные губы. Его осоловевшие глаза безвинно обиженного человека были устремлены на Василия Саввича.

– Да ты никак сердиться на меня вздумал, Платоныч?

– Что ж, судите, как вам будет угодно-с. Может, и сержусь… имею право. Слабого человека завсегда-с обидеть возможно-с. А на посошок?.. – Кречетов заплакал.

Глава 3

– Будет тебе, суконный язык. – Василий Саввич, солидно оглаживая холеные усы и бороду, винительно потрепал щуплое плечо Кречетова. Немало смущенный и растроганный внезапными слезами своего бывшего управляющего, он хотел было сунуть ему красненькую, как двери распахнулись и в горницу кротко, с растерянным лицом вошел Алексей в сопровождении матушки. С гладко зачесанными волосами, скрывавшими часть ушей, в строгом и скромном платье она молча стояла за спиной сына.

– Примите наши извинения за опоздание, Василий Саввич… Премного благодарны вашему визиту. – Людмила Алексеевна, розовея лицом, чуть подтолкнула в спину остолбеневшего Алешу. По расстроенному лицу мужа она догадалась, что громких слов благодарности восклицать не стоит, а по своему женскому наитию и мягкосердечию живо смекнула, что следует делать.

– Что ж ты стоишь, право? Подойди, подойди, поклонись, дурно быть таким невежливым. Василий Савич, благодетель наш, за тебя хлопотать приехали. – Людмила Алексеевна вновь, уже чувствительнее, подтолкнула сына.

– Ба! А младший-то ваш каков молодец! Наше вам, голубушка! – Злакоманов в почтенье тряхнул седеющей прядью хозяйке. – Да и лицом хорош, лбом высок, взором чист, кость благородная тонкая, даром что не барчук. Ужли не помнишь меня, а? Да-а, мал ты тогда был, ну разве чуть выше моего сапога, ха-ха! А ну-к, подойди ко мне, да не бойся. Вот так, молодца! Скребется во мне вопросец к тебе. Ну-с, как тебя величать прикажешь? – задорно хохотнул купец, сковывая худые плечи Алеши тяжелыми руками.

– Кречетов, – тихо, однако без лишней робости прозвучал ответ.

– Как, как? – Густая борода с застрявшими в ней хлебными крошками приблизилась к самому лицу мальчика.

– Кречетов, – громко повторил Алексей, морщась от влажного водочного духа.

– Тьфу, еть твою душу… – в сердцах шмякнул себя по колену мясистой ладонью купец. – Так имя-то у тебя есть? Ха-ха! Али родители позабыли тебя окрестить?

– Отчего же… Алексеем назвали… по святцам выпало, – малость замявшись, бойко и четко ответил он и вдруг стремительно – раз-два – показал назойливому толстопузому торгашу язык. Это произошло столь быстро, что ни маменька, ни сидевший рядом отец положительно ничего не заметили. Сам же Василий Саввич после этой выходки пришел в тягостное, отупелое состояние, крепко раздражаясь прежде на самого себя, оттого как не мог взять в толк: привиделось ли ему это безобразие натурально или только поблазнилось.

На помощь Злакоманову в случившуюся паузу пришел старший Кречетов:

– Что же ты, право, столбом фонарным стоишь, сын? Распахни себя, честное слово. Поведай Василию Саввичу о своей мечте, а то обидно-с становится за тебя… В артисты метишь, а того не знаешь, что живцом при этом следует быть.

– Да он у вас, похоже, в козопасы намерился? – Приходя в себя, гость попытался свести беседу на шутку.

– А вот и нет! – зардевшись лицом, обиделся Алексей и вдруг согнулся в спине, превратив себя в коромысло, сморщил лицо – ни дать ни взять печеное яблоко, проковылял уткой к свободному стулу и прогнусавил голосом Степаниды, подхватив на руки дремлющего на комоде кота: – Эт кошка, сударь… ишь она, стерва, дурить. Кохти показывае нам, а они у ее, шельмы, что шила. Усё тоже душа… хоть и дурая насекома, а все понимат: и ласку, и гневость… охо-хонюшки, одно слово – тварь Божья.

Алексей закончил внезапно, как и начал: «разгладил» морщины, выпрямил гибкую спину, но… все продолжали сидеть, кто с открытым ртом, кто с завороженным лицом, покоренные неожиданной метаморфозой.

– Господи, Царица Небесная! Видано ли дело? Ах ты, шут окаянный! Грех тешиться над старой бабкой. Бес евонным языком бает, тьфу! – не удержалась Степанида. Охая и крестясь, через слово поминая то черта, то Бога, она убралась восвояси, крепко обиженная на своего любимца.

Однако маменька и отец ровным счетом не обратили внимания на сердитое квохтанье няньки. Напротив, их глаза, искрившиеся одновременно радостью и плохо скрытым волнением, придавали Алешке больше уверенности. В какой-то момент ему показалось, что чьи-то пальцы взяли его заполошно бьющееся сердце и выжимают из него последнюю каплю крови. Он бросил беглый взгляд на развалившегося барином важного гостя. И тут начал догадываться, что именно от этого толстого, бородатого дядьки зависит вся его дальнейшая жизнь. Щеки Алексея горели. Сцепив за спиной ставшие сырыми пальцы, он приготовился к смертельному бою.

– А ну, Лешка, жги! Покажи нам, любезный, «дуэль»!

Отец громко стал хлопать в ладоши, по-дружески подмигнув сыну, точно говорил: «Вот он, твой час, братец! Не подведи! Утри нос Злакоманову!» Заказывая сыну «дуэль», отец имел в виду нашумевшую, хорошо всем известную историю, что долго гуляла по Саратову.

У губернатора Переверзева в числе прочих приближенных к нему чиновников служил некто Барышников, сын балашовского помещика, и был весьма препотешный. Федор Лукич души в нем не чаял и как бы ни бывал порой сердит на его шалости, всегда спускал любимцу. А шалости и выходки случались иногда, к примеру, такого рода. В первый год приезда Переверзева ему необходимо было лично объясниться с балашовским предводителем, отчего он и пригласил того приехать в Саратов. Предводителем был господин Струков, по-суворовски шустрый и бойкий старик екатерининских времен, упрямо носивший косу, сапоги с ботфортами и мундир безвозвратно ушедшего века; вид при этом имел весьма серьезный и важный. Человек он был умный, уважаемый всей губернией и очень влиятельный. Вызванный в Саратов, Струков, не знавший и не видевший прежде Переверзева, захотел дознаться, зачем его выписали из Балашова, а посему заехал в канцелярию к Барышникову. Тот нимало сумняшеся взялся доложить о приезде, причем на полном серьезе уверил старика, что-де новый губернатор безнадежно глух и с ним надо общаться как можно громче. Губернатору же Барышников поведал то же самое про Струкова. И вот старик, представясь Федору Лукичу, гаркнул, как на плацу: «Честь имею представиться… балашовский уездный предводитель дворянства». Губернатор, набрав воздуха, отвечал ему еще пыльче: «Очень рад с вами видеться». Многие бывшие там переполошились их дикому крику – «уж не тронулись господа головой?». А ор становился все громче и все отчаяннее. На счастье иль беду случилось в это время приехать еще какой-то сановной персоне. Губернатор стал с нею говорить вполне обыкновенным спокойным голосом. Тут-то только Струков и убедился, что Переверзев вовсе не глух, и, покраснев до ушей, стал премного извиняться в громком «фельдфебельском лае», всю вину заслуженно свалив на пройдоху Барышникова.

Над этой выдумкой долго смеялись, и много было о сем пересуд. Струков же от губернатора прямиком нагрянул в канцелярию и едва не прибил ерника тростью, клятвенно обещая во время дворянской баллотировки непременно бросить ему двадцать пять черных шаров.

Эту историю, с легкой руки Ивана Платоновича прозванную «дуэль», нынче и разыгрывал в лицах Кречетов. У Василия Саввича от смеха даже в боку закололо, сперло дыхание; купец ревел медведем, держась то за живот, то тыкая окольцованным в золото пальцем в Алешку:

– Вот так бенефис! Ну, покорил, ха-ха! Уложил на лопатки, пострел! Да ты и впрямь, братец, мастер розыгрыша! Водевилист из тебя, похоже, знатный станется. Нет, вы токмо гляньте, сударушка Людмила Алексеевна, как он у вас, шельмец, калькирует их превосходительство. Ха-ха! И откуда что берет, чертяка? Тут тебе и «скоты», и «ослы», и «телята»! – все словечки, что сыплет во гневе Федор Лукич. Поди, твоя работа, Платоныч? Ой, смотри, с огнем играешь… Их благородия не жалуют вольности… Ну да ладныть, все равно молодца! – Злакоманов снова сотряс горницу гыкающим смехом. – За такое дело, Лексей, я еще раз чокнусь с родителем твоим. Наливай, Платоныч!

– Изволите, гостюшка дорогой, чтоб Алеша еще что изобразил? – мягко улыбаясь, словно невзначай клюнула вопросом маменька.

– Ну уж нет, благодарствую. Верю! Сыт примером… душа больше не примет…

Зазвенели рюмки, табачный дым сизой вуалью потянулся под потолок.

Алешка, весь напряжение, еще не вполне отдышавшись от представления, впился, что шип, глазами в купца. Одобрение взрослых было для него наградой. Но почивать на лаврах не приходилось; вопросы «возьмут – не возьмут», пристроят ли его в театр, вырвав из опостылевшего дома, становились невыносимыми. Внешне оставаясь спокойным и ровным, он судорожно стиснул зубы, так что заломило скулы. Прикипевший к бородачу взгляд ловил на его губах первое слово, которое они произнесут. В какой-то момент в его горячечном сознании мелькнула шальная мысль упасть на колени перед этим огромным дядькой, схватить его намертво за сапог и умолять, умолять, не скрывая слез и отчаянья, взять с собой, покуда его степенство не оттает сердцем. Но твердые слова приходского батюшки сдержали Алешку: «…Не смей себя унижать коленопреклонством. Поступка сего достоин лишь Бог!..»

– Ну что-с, уважаемые. – Василий Саввич с купеческой основательностью утер кумачовым платком мокрые губы. – Ладныть, быть посему. Нынче-с же заберу мальца и представлю Соколову, – торжественно поставил жирную точку в «смотринах» Злакоманов и тут же поманил к себе Алексея: – Вот что… слушай сюда… – по-отечески слохматив пятерней русые волосы подошедшего подростка, весомо уронил торговец. – Заруби на носу одну истину: в жизни, савояр, трудиться надо, а не «ура» кричать. Служба… лени, измены и праздности не прощает, так-то вот! Гляди, не осрамись! Чтоб я за тебя не краснел. А теперь собирайте парня. Я через час заеду.

– Государь наш! В ноги, в ноги, Алешка! Руки целуй спасителю! Вот оно-с, неизбежное, мать. Господи, дай бог тебе здоровья! Век на тебя молиться будем-с, благодетель ты наш!

Иван Платонович суетно, как мог широко распахнул руки, желая на дорогу заключить в объятия Злакоманова, но Василий Саввич недовольно повел налитым плечом, легко отстраняя отца.

– Что за глупости, брат, будет. Коль я с тобой, значит, и обчество-с. Чай, не прощаюсь. Наше вам, Людмила Ляксевна.

Глава 4

Сборы были короткими. Алексею шел двенадцатый год, и родители были рады – не рады, что младшего все же удалось пристроить в театральное училище на казенный кошт. Положение актеров, признаться, было не лучшим: лицедейство в те времена особым почетом не пользовалось. Благородные известные фамилии не жаловали комедиантов городского театра и ставили их немногим выше бродячих певцов с дрессированными собачками и сурками, что наводняли волжские ярмарки, расцвечивая их походными балаганчиками. Были и те, кто в театр – ни ногой, с убеждением полагая, что наслаждаться бесовскими представлениями есть, право, большой грех. «О чем говорить? – со слезами вздыхали и отводили друг от друга глаза родители Алексея. – Ежели скончавшегося актера или актрису… церковь настрого запрещает хоронить на городском кладбище…» Тем не менее маменька, не скрывая слез, благословила образком младшенького, живо собрала баулы и подала узелок с домашней выпечкой и небольшим запасом любимых Алешенькой сладостей. Проникновенно глядя в карие глаза сына, она испытывала сложную материнскую гамму чувств: щемящую боль расставания, неясные, а оттого еще более пугающие предчувствия перемен… и в то же время теплую волну облегчения. «У семи нянек дитя без глаза, а теперь мой сы́ночка под настоящим присмотром станет». Опять же голова не будет болеть ни о гимназии, ни о частном пансионе госпожи Кирсановой, где при отсутствии в семье денег Алексей числился в «приходящих». Напротив, положение актера при муниципальных и императорских театрах как-никак обеспечивало будущие горизонты сына, да и они сами, что греха таить, освобождали себя от лишнего рта. «Дмитрий уж совсем взрослый, не за горами в жизнь выйдет… Слава Христу, хоть на него денег хватило…»

– Алешенька! – Мать горячо прижала к груди молчавшего, собранного в дорогу сына. – Ты уж большенький, веди себя хорошо, мой славный, будь вежлив, внимателен к старшим. Господи, да какой же ты у меня худенький, малахольный! – Маменька заплакала. У Алешки тоже защекотало в носу, к горлу подкатил предательский ком, на длинных ресницах сверкнули слезы. – Вот здесь… пирожки… твои любимые с печенью, луком… А хочешь, позаймись орешками, я Степаниде наказала уже колотых на рынке купить… Ты только кушай, родной, и знай, что мы тебя очень любим, любим… Я буду навещать тебя, милый! Ох, как жалко, что Митя в гимназии!

Раскрасневшееся, сырое лицо матери вновь прижалось к пылающей щеке Алешки.

– Ну, будет вам турусы на колесах разводить! Лексевна! Я сказал, хватит! Чай, не на смерть посылаем. Ты лучше аллилую нашему покровителю возведи! – Пьяно шаркая каблуками стоптанных туфель, из коридора подал голос отец, но вдруг осекся, насторожился. За прозрачным стеклом окна дробно и деловито застучали копыта, дружно брякнули бубенцы, послышались голоса. – Василий Саввич приехали-с! Ну, Лёшка. – Отец, напоследок обдав перегаром, больно поцеловал взволнованного сына. – Как говорится, вбей крепче, Фортуна, золотой гвоздь в колесо удачи. На, держи, неблагодарный, и помни доброту отца. – Иван Платонович, придерживаясь за дверной косяк, решительно запустил руку в карман полосатых брюк: – Деньги небось нужны?

Крайне смущенный напускной заботой, Алеша буркнул что-то невнятное.

– Ну, то-то. Вот возьми. – Выудив из кармана мятую, как чернослив, десятку, он протянул младшему. – Гляди, не транжирь враз на пирожные и качели, пригодятся! И не благодари, не люблю! – оборвал он сына, открывшего было рот. – Я ведь… и без того-с понимаю, что значит жить на казенный счет… – прибавил отец и неожиданно для Алексея тепло потрепал его по щеке пахнущей селедкой рукой.

* * *

Выйдя из прохладного сумрака сеней, запинаясь то за баулы, то за полотняные узлы с вещами, что до ворот сподобила дотащить верная Степанида, Алешка сощурил глаза. Жаркое солнце золотой слюдой разливалось по темной синеве неба, которое, казалось, манило его к себе и смеялось, как маменька. У покосившейся, почерневшей от дождей будки призывно гавкнул и обиженно заскулил, железисто гремя звеньями цепи, Жук. Учуяв важные перемены, но оставшись брошенным, незамеченным в случившейся суете, огромный овчар рвал цепь, рычал, бросаясь туда-сюда, жалобно подвывал и снова вставал на дыбы, желая быть рядом, в курсе событий, желая ощущать на себе глаз хозяев. Но всем было не до него…

За воротами, которые торопливо отворил шедший впереди отец, покачиваясь на высоких, полукругом, рессорах, блестел карим лаком по-летнему открытый кузов дорогого экипажа; в нем, попыхивая турецкой трубкой, нетерпеливо ожидал Василий Саввич. Впереди на широких, обитых черным ялом козлах, важно подбоченившись, восседал злакомановский кучер. Но не из тех, кто мается на перекрестках с измученной, пузатой, мохнатой клячей. Этот «лихач» не был подпоясан обрывком вылинявшей вожжи, да и на голове у него был славный, с красным околышем, картуз, а не драная овчинная шапка, из прорехи которой султаном торчит кусок пакли.

Алешка разинул рот: «Во-от это да-а!..» Таких тысячных рысаков, запряженных тройкой, он видел только издалека, когда те, под гиканье и лихой окрик «побереги-ись! с дороги-и!», ветром проносились прочь.

Уж кто-кто, а мальчишки Саратова наперечет знали все масти извозчиков. К Гостиному двору, к присутственным местам, к Царицынской, а более, конечно, на Театральную площадь, как запаливали масляные фонари, отовсюду, что бродячие псы, начинали съезжаться извозчики, становились ухватом по окружности площади, а также в «линейку» по обеим сторонам театрального переулка; прозевавшие место вытягивались вдоль гранитных бордюров по правой стороне, оттого как левая была сплошь забита лихачами и парными «голубчиками», платившими городу за эту биржу отнюдь не малые суммы. «Ваньки», желтоглазые погонялы – эти «гужееды» низших классов, а также «кашники-лохмачи», приезжавшие в губернский город только на зиму, «слюнявили халтуру» полиции.

Дюжие, как гренадеры, сторожа и дворники, устанавливавшие порядок, подходили к каждому подъезжающему извозчику, и тот безропотно давал «на лапу» загодя отложенный гривенник.

Зоркий городовой чинно прогуливался посередине улицы и, что щука в пруду с карасями, подсчитывал запряжки для учета при дележе. Временами он подходил к лихачам перекинуться словцом, а то и «здоровкался» за руку: «срезать» и «взять» с биржевых плательщиков было нечего. Разве только приятель-лихач удружит папироской[9].

– Однако долго телитесь! Ровно невесту к попу собирали. – Злакоманов, теперь хрустевший «Ведомостями», то ли от чрезмерной усталости, то ли от дикой полуденной жары, то ли просто от скуки пару раз неприязненно покосился на старшего Кречетова, затем на ворчавшую няньку, и маменька по мнительности поспешила замолить сей грех:

– Впервые… сына провожаем… волнительно…

– Эй, Клим! – Тяжелая лакированная трость с костяным набалдашником боднула в спину сидевшего сиднем кучера. – Ты что же? Дрыхнешь, подлец? Вконец обоярился? Совесть мхом обросла? А ну, живо помоги погрузить багаж! Ишь, сукин сын! Ужо я тебе… – Василь Саввич погрозил волосатым кулаком быстро слетевшему с пригретой седушки кучеру. – Ну-с, с богом! Как устрою дело, дам знать! – заверил купец сиротливо стоявшую поодаль чету, когда умостил рядом с собой ребенка. – Трогай, Клим! Помнишь, как я сказал?

– А то. – Кнут взвился и, стрельнув для куражу, обжег лоснящийся круп коренника.

* * *

Саратов с разноголосою сутолокою, грохотом телег, мужиков и баб, спешащих по делам, с корзинами, птицей, кулями, с торговым людом, с купцами, щеголявшими пролетками, изящными дрожками, лошадьми, упряжью, наемной прислугой, – впервые открылся перед оторопелым взором Алешки с высоты злакомановского экипажа и наполнил его возбуждением и нетерпением ожидания встречи с театром. Крепко держась за стеганую лайковую обивку салона, он то и дело вертел головой на тонкой шее, точно скворец. Весь опутанный и радостью, и страхом от скорой встречи, от быстрой комфортной езды, он бессознательно теребил застиранную манжету своей белой сорочки и с доверчивой восторженностью хватался порой за колено или предплечье молчаливого Василия Саввича.

– Нравится? – улыбаясь в усы, нет-нет да и спрашивал тот, и Алеша, конфузясь, согласно качал русой головой. Огромный, с раздутым, что пивная бочка, животом, Злакоманов больше не пугал его. Наоборот, в душе подростка проклюнулись ростки симпатии к этому большому, сиплому и, как думалось Алексею, всемогущему человеку.

Меж тем, проехав по красавице Московской, мимо дома Акимовых, где Линдегреном была открыта первая частная аптека, они миновали Введенскую церковь, и Алешка понял, что Злакоманов не торопится попасть в театр. Делая четкие, краткие указания Климу, купец заезжал на малоизвестные мальчику улицы, приказывал придержаться у трактира или особняка и неторопливо, с достоинством исчезал в парадной иль под вывеской, не преминув всякий раз щедрой рукой «выдать на чаишко» швейцару.

Когда Кречетов оставался один на один в экипаже с нелюдимым Климом, вернее, с его угрюмой, непробиваемой спиной в плюшевом зипуне, сердце начинало биться быстрее. «Отчего мы опять стоим? Почему не едем в театр?» – эти и подобные вопросы одолевали его, не давая покоя, продолжая заставлять вертеть головой и грызть в беспокойстве ногти. Откуда ему было знать, что Василий Саввич, первогильдийный купец, человек слова и дела, и кроме него – Алеши Кречетова – имел ежедневно гору собственных дел. Захаживая точно по часам в разные, известные только «своим», «поверенным» места, туда, где не слышно было ни музыки, ни голосов, он за дымной ароматной чашкой индусского чая с уха на ухо, без всяких пошлых чернил, заключал крупные сделки с оптовиками-миллионерами, то насчет хлеба, то соли, то листового железа… Эти влиятельные люди, державшие в руках от Самары до Астрахани практически всё, опозданий и отговорок никому не прощали. Здесь, на биржах, на дорогих дубовых столах, крытых азиатскими коврами, стояли атласные мешочки с пробой разносортного хлебашка и прочих товаров. Кругом висела тишина… Редко разве слетало с какого стола глухое, негромкое:

– Почем, сударь, натура?

– Натура сто с полтиною…

– А овес нынче как?

– Восемьдесят-девяносто, впрочем, как сторгуемся[10].

Случалось тут разное, кто-то становился втрое богаче, а кто-то выходил бледным, как саван, сыграв в убыток… необдуманным словом подписав себе приговор. Но слово купеческое – кремень, тверже нет, и задом из господ коммерсантов никто не пятился. «Хоть разорись, а слово сдержи», – витал в воздухе негласный закон этих заведений. На столах в эти часы, кроме чаю с лимоном иль кофею, – ничего. «Все опосля делов, – как тут говорили, – и завтрак, и ужин, и девочки».

– Что, заскучал, савояр? – ставя сияющий сапог на подножку качнувшегося экипажа, прогудел освободившийся наконец Злакоманов. – Ну-ну, не дуйся… У меня, братец, тоже дела неотложные есть. Зато теперича я полностью твой. Кли-им! Гони на Театральную! А это тебе… за терпение, лакомись, заслужил. – И Василий Саввич, будто сказочный маг, положил на острые коленки гремливый кулек с монпансье, а сверху довеском свежайшую ромовую бабу, всю в сахарной пудре и шоколадной глазури. – Жуй, не стесняйся, зяблик, в твоем «обезьяннике» такого не подадут. На вот, потом только утрись. – Купец, страдая грудной жабой, сунул большущий, как полотенце, платок. – А то ишь, всю моську уже отполировал кремом.

И снова колеса загремели по редким мостовым Саратова. Ехали вдоль набережной, чтобы хоть малость отвлечься от зноя и подышать прохладой. Волга так и манила к себе, и, повинуясь ее воле и зову, они все же сделали краткую остановку, бросились в бодрящие воды и вышли, чувствуя себя здоровее.

– Вот и добрались, братец, выходи. – Василий Саввич, придерживая трость, блеснул на солнце карманным зеркальцем и еще раз старательно костяным гребешком разбросил подвитые кудри, ровняя купеческий пробор.

При виде двухэтажного здания театра с прилепившимися к нему флигельками-сотами и церковью в верхнем этаже у Кречетова перехватило дух. Ражий, внушительного виду швейцар в ливрее открыл и запер за ними высокие двери.

Прежде Алексей ни разу не был в театре. Ни у отца, ни у маменьки на то не было свободного времени, а вернее, денег. Кроме уличных представлений, потешного театра «Петрушки» и бродяжьих трупп циркачей, да нищих певцов с заморенным облезлым медведем на цепи, мальчик ничего не зрил. Правда, он обладал отменной фантазией, любил затевать разные игры, пародировать знакомых и близких, изображать животных, но из-за лютых розог отца был слишком тих, незаметен дома, чтобы данные склонности могли развиться всерьез. И сейчас, следуя, как хвостик, за широко аршинившим Злакомановым, боясь отстать хоть на шаг, он прислушивался к глухому эху каблуков и строгому постуку трости, что разносились под сумеречными и пустынными сводами фойе, а затем бесконечного коридора. И когда Василий Саввич, круто повернув направо, стал, тяжело дыша, подниматься на второй этаж, где находилась дирекция, у Кречетова с каждой вновь взятой ступенью лестничного марша укреплялась вера, что положительно все окружающие предметы – диваны, банкетки, в серьезном, горделивом молчании стоявшие вдоль стен, развешанные в массивных рамах картины, местами истертые, с проплешинами на полах ковры – давно знакомы ему, понятны, а главное – дружелюбны… Странные, ни на что не похожие запахи воска, красок, опилок, духов и грима, чего-то еще особенного, специфического, словно дурман, кружили голову, вконец очаровав маленькое сердце. Постепенно Алешка почувствовал себя чуть ли не как у себя дома и уж точно забыл, что на свете существует его вечно пьяный отец и почерневшая от воды кадушка, в соленом растворе которой всегда зло топорщится пучок замоченных розог.

Глава 5

У двустворчатых резных дверей дирекции, с бронзовыми табличками на них, трость Василия Саввича придержала пробегавшего мимо лысоватого, похожего на крупного грызуна чиновника.

– Не обессудь, милейший… Могу ли я видеть господина Соколова?

Служащий, очевидно, немало знавший известного мецената, расплылся в радушной улыбке и угодливо указал на дверь:

– Отчего же-с, заходите, Василий Саввич, непременно-с застанете… Михаил Михайлович изволют-с на месте быть.

В следующий момент Алешка Кречетов в торжественном волнении впервые в жизни переступил порог дирекции. Там, за огромным двухтумбовым столом под зеленым сукном, в глубоком кресле, под трехсаженным в золоченой раме портретом императора Николая I сидел директор.

– Василий Саввич! – Он живо поднялся из-за стола, тепло пожал протянутую руку. – Ну, богатырь вы наш, эка сажень в плечах! Что же вы не проходите? Ах, вот вы с какой куделью пожаловали к нам, – глядя на стоявшего у порога Алешку, протянул Михаил Михайлович. – Слушаю вас.

Весьма вежливо и благожелательно вникнув в суть дела, Соколов извинился, сославшись на крайнюю занятость и некомпетентность касательно свободных мест, и, проводив Злакоманова до двери, направил его к члену театральной конторы г-ну Туманову, заверив при этом, что сложностей и недоразумений по этому вопросу, вероятно, не должно быть. Убежденный в благополучном исходе своей попечительской миссии, Василий Саввич, потрескивая паркетом, вместе с Алешкой последовал совету директора. Однако их ждала неприятная неожиданность.

Туманов, еще молодой, но не по годам плотный, как на совесть откормленный хряк, даже не обременив себя трудом оторвать зад с насиженного кресла, с надменной гримасой высказал сожаление по поводу «категорической невозможности» исполнить желание Злакоманова, мотивируя тем, что вакантные места в училище нынче отсутствуют.

– Вот ведь как получается, савояр… – отчасти растерянно, отчасти с досадой, положив на плечо Кречетова руку, повторил бородатый опекун. – «Вакантных мест нет».

Алешка лишь конфузливо улыбнулся в ответ и продолжал молчать, с надеждой поглядывая то на члена театральной конторы г-на Туманова, то на всемогущего своего покровителя.

– Похоже, возвращаться придется нам, парень, – все так же задумчиво, глядя куда-то поверх головы подростка, резюмировал Злакоманов.

«Возвращаться? Куда?» – удивленно, точно вспугнутый воробей, встрепенулся Алешка, крутнул головой и дернул купца за «спасительный» палец. Он уже успел десять раз попрощаться с родительским домом, даже забыть про него, а новое заветное место, куда во снах так давно рвалась душа, – уже найдено. Так чего же еще?

– Домой возвращаться к родителям…

Алешка упрямо продолжал отказываться понимать, хотя и так все было ясно, как божий день. Во рту вдруг враз пересохло, а язык едва двигался:

– А как же стихи? Как сценки, что я учил?.. Дядя Василий? – Он вновь, но уже с силой дернул купца за «спасительный» палец. – Вот же он – я! Вот… А вот театр. – Он судорожно, как не умеющий плавать, скользнул взглядом по затянутым дорогим гобеленом стенам и, остановившись горячими глазами на равнодушном, замкнутом лице господина Туманова, уже совсем тихо, теряя последнюю уверенность, добавил: – А вот их главный.

В кабинете зависла тишина. Слышно было, как о стекло звонко несколько раз ударилась муха и, нарезая виражи, взлетела под многорожковую люстру.

– И вам не жаль сего мальца? Вы что же, гордитесь собой? – Злакоманов, не освобождая указательный палец из крепко державшей его ладони, припер чиновника мрачным взором.

– Детское горе скоротечное, сударь. Вот видите, – Туманов небрежно кивнул в сторону всхлипывающего мальца, – он уже и замолчал.

– «Замолчал», говоришь? – Василий Саввич недобро скрежетнул зубом и, не спуская глаз с чиновника, процедил: – А ну-ка иди… погуляй, савояр, в коридоре… Картинки разные погляди… Мне б надобно с этим мудреным господином с глазу на глаз словцом переброситься…

Оставшись один на один, Злакоманов, не спрашивая разрешения, подошел к столу, брякнул граненой шишкой графина, плеснул в стакан кипяченой воды, выпил и грузно уселся в кресло напротив продолжавшего стоять чиновника.

– Ну-с, а теперича поговорим, любезный. Ох, руки мои старые, уставшие руки… – Купец как-то странно посмотрел на свои большие – волков душить – мясистые ладони. – Да ты не стой каменной бабой, садись, братец… в ногах правды нет. Разговор у нас долгий будет. Как бишь тебя?…

– Григорий Никола…

– Сего довольно, – точно ножом отрезал Злакоманов. Грозно пошевелил усами и криво усмехнулся. – Григорий, значит… Гришка, что ли?

– Я бы попросил вас не «тыкать» мне, милостивый государь! – Шея и лицо Туманова покрылись красными пятнами. Ему страшно захотелось дотянуться до колокольца, который стоял у бронзовой чернильницы, и вызвать подмогу, но пугающее влияние больших волосатых рук посетителя было слишком велико. – Я попросил бы вас… – Придавая голосу меди, он еще раз попытался проявить себя, но был тут же осажен:

– А ты на меня с атаками не ходи! – рявкнул купец. – Просить будешь в судебной палате, Гриша. Ты сядь, сядь, любезный, и слушай сюда. Я ведь два раза, как господин Соколов, повторять не буду. Не привык! Вот так-то лучше, дружок, – опять ухмыльнулся Злакоманов, замечая, как мелкой сыпью дрожат кончики пальцев Туманова.

Об этом холеном хлыще, имевшем покровителя где-то в столице, Василий Саввич был прежде вельми наслышан. В театре его откровенно не жаловали: ни администрация, ни актеры. Каждый из этих людей своими жалобами добавлял что-нибудь к списку его надменных выходок. И Злакоманов, который любил крепкую, перченую шутку, будучи нынче в кабинете Туманова, решил припугнуть и «обуздать» его владельца. Было очевидно, что это ему удалось даже ярче, чем он ожидал. Василий Саввич – счастливый обладатель русской смекалки и удали, взял в толк сразу, что видом своим, манерами и громкою славою внушает этому гонористому подлецу страх. И живо решил использовать сие обстоятельство.

– Табачку-с гамбургского не желаешь, Гриша? – сыто набивая трубку, прищурив глаз, между делом бросил купец. – Нет? Что ж, неволить не стану. А может, понюшку душа примет?

Меценат неожиданно вытащил из жилета плоскую малахитовую табакерку и покрутил ею перед угреватым носом чиновника.

– Нет уж, увольте. Не курю-с. Будет с меня и домашнего чиха. – Поправляя пенсне, Туманов всеми силами старался урезонить странного посетителя.

– У-уу, какие гор-рдые! А мы вот нет, – мрачно подмигнул ему Злакоманов и запалил трубку.

Канцелярист вздрогнул, нервно ерзнул в кресле – оно уже не казалось ему удобным и мягким. Вконец сбитый с толку речью нежданного визитера, Григорий Николаевич сделал отчаянную попытку подать голос.

– Послушайте вы! Довольно! Довольно морочить мне голову! Не ко времени всё! Разве забыли? Выпуск, равно как и набор, у нас производится только весной. Здесь вам не балаган, черт возьми! Я вас, конечно, уважаю, но, ежели у вас проблемы… ступайте в церковь!..

Вся эта тирада была выпалена на одной высокой, нервической ноте. При этом Туманов, как ни пытался, не в силах был оторвать взгляд от волосатых огромных рук, как и не мог унять галоп собственного сердца.

– Я еще раз повторяю, вакантных мест нет, господин Злакоманов. Прошу вас явиться весной.

– Ах, идет весна, надежды тают… – с печальным вздохом констатировал попечитель, при этом пальцы его сжались в кулаки, так что напружились жилы. Однако усилием воли он удержал себя от преждевременного фонтана гнева. – Да знаю я все, знаю. Никто так не умеет жить, любезный, как мы не умеем. Ну-с, сделай одолжение, мил человек, устрой мальца… по-хорошему прошу.

– Не могу-с, – по-прежнему сухо, без капли надежды прозвучал ответ.

Видя броню глухоты к своим настояниям, Василий Саввич зашел с другого боку:

– М-да, нынче люди топчут друг друга… Я тебя понимаю, Гриша, «не положено»… Да ить и ты… пойми, голубь. Я уж сел на коня… ехать мне надобно-с. Сам понимаешь, слово купеческо дал.

– И не хочу понимать! – Испуганные, но по-прежнему наглые глаза беспокойно забегали за стеклом окуляров. – Я буду жаловаться на вас губернатору.

– Ах, губернатору? Федору Лукичу? Ну, ну, – усмехнулся купец, вкусно затягиваясь трубкой.

– Да, именно… губернатору… – уже не так уверенно заявил Туманов и, вдруг набравшись смелости, закричал в голос: – Довольно! И слушать не желаю! Как вы смеете указывать мне и занимать время-а?! Вон из моего кабинета! Вон!

Василий Саввич от такого выпада на миг даже потерял дар речи. Уважаемый далеко за пределами Саратова человек, большой любитель искусства и меценат, не год и не два вершивший щедрые пожертвования на благо театра и города, имеющий абонированную на сезон представлений личную ложу, обласканный самим губернатором… такого вопиющего нахальства в свой адрес снести не мог.

– Да знаешь ли ты, кто пред тобой?!

– Если не ошибаюсь, Василий Саввич… – дрогло, но все с тем же язвительным ядом самоуверенности хлестнул ответ.

– Нет, сукин ты кот, ошибаешься… не знаешь. Злакоманов моя фамилия!

И тут Василий Саввич во всей красе стал разворачивать узоры своего живописного характера:

– Рожа ты подлая, моль бумажная! Морду тебе, сволочь, давно не били! Но я ужо покажу тебе неглиже с отвагой, а-ля черт меня побери! Я к тебе, перхоть постная, пришел не как проситель! И мне плевать на твоих заступничков из столицы. Это Михаил Михайлович Соколов – душа человек, слово тебе сказать боится, а я тебе такой бланш, такую цацу под глаз поставлю! – век Злакоманова помнить будешь.

Меценат поднялся скалой и так бухнул кулаком по ясеневой столешнице, что все предметы: чернильницы и приборы, перья и пресс-папье, карандаши и бумаги – скакнули, будто живые, а вместе с ними и ошалевший Туманов. Подняв руки, словно защищаясь, он трепетал, не смея молвить и слова. А Злакоманов вдруг стих и через секунду-другую взорвался смехом.

– Эх, голубь, и бздун ты, как я погляжу! – сказал он сквозь слезы. – Да сядь ты… я ведь тебя, шкуру, еще и пальцем не тронул. Чудак ты, Гриша, ей-богу, чудак! – покачивая головой, хмыкнул в усы Злакоманов, видя, как по откормленному, ставшему серым лицу потекли струйки пота. – Ну-с, чего вы в лице изменившись, Григорий Николаевич? Чего-с замолчали, любезный? – прохаживаясь по кабинету, с ласковой угрозой продолжал Василий Саввич, покуда Туманов переводил дух. – Да ты зенки-то на меня не остробучь! Не сверкай ими. Плавали, знаем… не такое видали. Похоже, у тебя круговерть да туманы в башке от моих забот. Я ведь, милый, один черть, свое согну. Ну, куды ты? Куды навострился? – Палец купца вновь, как капризному ребенку, погрозил Туманову: – Сиди, шельма, я с тобой еще побалакаю.

Злакоманов докурил трубку, выбил пепел и молвил:

– Я, знаете ли, Григорий Николаевич, денег в долг не даю-с. Ну нет у русского мужика почтения к деньгам, хоть тресни. Ему хоть тыщу, хоть рупь – один черть, все пропьет. У нас ведь как заведено: есть трудовая копейка, либо шальная, а нормальной, обычной, в понимании культурной Европы… шиш! Но ты, как я погляжу, Гриша, человек с понятием и образованием, а значит, не совсем болван, – купец уважительно причмокнул губами, – а потому буду говорить с тобой, как с мужчиной. Шальных денег у меня для спуску и забав нет. В банк играють токмо дураки да негодяи… Но вот для стоющего дела – найдутся…

Тут Василий Саввич заговорщицки поманил пальцем Туманова, сам тоже подался вперед и тихо, чуть не шепотом, рассудительно пояснил:

– Что делать, Гришенька? – взятка на Руси – вечная, как и воровство. Да тихо, тихо, голубь, не ершись! В сем деле я толк-то знаю… Тут шуму не надобно-с, Гриша. Обжечься впору. Я ж не вчера родился, что ж, все понимаю… вишь, до седых волос дожил. Так сколь ты хочешь, братец? Мальца-то, Алешку Кречетова, один шут, определять придется… Ты токмо не горячись, смекай, уж не обидь Злакоманова.

При этих словах попечитель достал из нагрудного кармана долгополого сюртука беременный деньгами кошель, не глядя вытащил на щипок толстую пачку сотенных и стал бросать на стол по одной, словно прикармливая на пруду гуся хлебными крошками.

– Вы… вы с ума сошли! Как… смеете!.. – не сдерживаясь от возмущения, вскочил было Григорий Николаевич, но тут же тяжело опустился на место. Большой красный палец молча грозил ему, как ствол дуэльного пистолета. Туманов застонал от бессилия, поникнув плечами, а радужные сотни продолжали падать пред ним на стол, как осенние листья.

– Семьсот рублёв, аки с куста, Гриша? Ужли мало? – пробасил Злакоманов, лукаво поглядывая на вконец ошалевшего чиновника. – Ну-с и жаден же ты до денег, друг. – Девятьсот… Девятьсот с полтиною… Тыш-ша!

– Хватит! – внезапно накрыв акцизной папкой деньги, глухо вырвалось из груди.

Глаза Туманова с плохо скрываемым беспокойством в обнимку с восторгом заметались по кабинету, точно его уже подловили на взятке.

– Вот это дело! – удовлетворенно качнул бородой купец. – Хватит так хватит. Тут поди ж то твое годовое жалованье. Наконец-то я слышу голос не мальчика, но мужа. Как говорится, не смотри на личность, а смотри на наличность. Ха-ха!

– Премного-с благодарен, Василий Саввич. Спешу высказать свое очарование вами, простите, недооценил: вы – золото.

– Так быстро стал? – Злакоманов приподнял бровь.

– Могли бы еще-с быстрее… Но все равно, с вами приятно-с иметь дело. – Растянув на лице улыбку, Туманов манерно провел ухоженной, похожей на женскую, рукой по зеленому сукну.

– Да уж, верно глаголют, что купола в России кроют золотом, чтобы было у Господа…

– Вот и делайте вывод, уважаемый. А кому, пардон, нынче легко? Только, прошу вас, не будем преувеличивать, Василий Саввич… Денежные раны не смертельны, особенно для вашего капитала, угу?

Туманов, зачарованно глядя на канцелярскую папку, под которой лежали деньги, хотел уже было привычно прибрать их в выдвинутый ящик стола, как чугунная пядь Злакоманова придавила протянутую руку.

– Э-э, нет! Погодь, голубь, тэк-с не пойдёть… Уж больно прыткий ты… Изволь сначала дело сделать, а уж потом получить презент.

Григорий Николаевич слепил досадливую мину, однако без лишних слов: «Шутка ли? – тысяча рублей за чернила и подпись!» – нырнул пером и живенько принялся заполнять по артикулу положенный перед собою белый лист.

– Так как его?.. – На золоченом пенсне вспыхнул солнечный блик.

– Кречетов, Алексей… по батюшке Иванычем будет, – охотно откликнулся Злакоманов, вновь принимаясь заряжать трубку табачком.

– Ну-с… вот… и готово как будто… Прошу вас, Василий Саввич, взгляните… все чин по чину, все без обману. – Туманов, стараясь понравиться и еще пуще умилостивить богатого посетителя, угодливо подал документ.

Меценат промахнул взглядом кудрявую шапку на имя господина директора Соколова и перешел с галопа на ступь, когда стал знакомиться с «постановлением» заседания комитета дирекции театра.

«…Ежели по освидетельствовании доктором и испытании способностей мещанина Алексея Кречетова оный окажется могущим быть принятым в театральное училище, – то об освобождении мещанина сего на законном основании из теперешнего состояния предоставляется Конторе Дирекции снестись с кем следует, а между тем самого его принять с 1 наступающего марта в Театральную школу на все казенное содержание…»[11]

Придирчиво изучив документ до конца, Злакоманов таки воткнул вопрос:

– Отчего же зачислить с первого марта, голубчик? Ведь на дворе лето стоит.

– Так положено, Василий Саввич. Иначе никак невозможно-с. Все задним числом-с… Осталось только на подпись директору… и печать поставить.

– Так какого беса?.. Не медли! У Злакоманова каждый час на рупь поставлен.

Туманов от Михаила Михайловича вернулся скоро, в приподнятом настроении, весь в упоительном предвкушении легких денег. Но когда он отдал копию договора попечителю и сунулся было забрать ассигнации, купец с плеча шибанул ему по пальцам.

– Ку-уды, сучонок, лапы тянешь?! Эт что, твои заработанные деньги?! Ах ты, шельмец! Рвач! Шкура драная! Ну, Гришка, я тебя выведу на чистую воду! Эй, люди-и! – пугающе выкатив глаза, гикнул по-ямщицки Злакоманов. Выходец из исконно русской семьи, где рождались цельные, крепкие телом и духом люди, он, как его отец, легко ломал пальцами рубли и рвал подковы. И сейчас, внезапно схватив висевшую на камине трехгранную кованую кочергу, он вмиг затянул ее на потной шее чиновника. – Так чьи это деньги, гнида? – не сбавляя взятой ноты, рыкнул купец.

– Ваш-ши… – насилу просипел полузадушенный ловкач.

– Ну-с, то-то, Гриша, наперед тебе наука… – Злакоманов, потемнев лицом, разогнул и бросил в камин загремевшую кочергу. – Ладныть, живи покуда… огласке ходу не дам… Но ежели вздумаешь жалиться куда, стервец, или станешь «козу» мальцу делать… Тогда держись, Григорий Николаевич… вот этими руками лично с костями перемелю и позором на весь свет ославлю. Усвоил?!

Вжавшись в кресло, с затравленным взглядом, Туманов с готовностью тряхнул щеками. Крепко проученный злакомановской «шуткой», он уже ничего не хотел.

Рассовывая по карманам деньги, Василий Саввич подмигнул:

– При ином раскладе да других речах я бы тебе и не такую колоду червонцев ссудил, Григорий Николаич… А нонче не обессудь, и пятака медного жаль. А ты еще говоришь, что на свете дураков нет. Дудки, братец, как видишь, есть. Без них жить было бы скушно. Засим прощай. Наше вам… с кисточкой.

На дорогу купец хлопнул дверью, будто хотел поставить новую, и был таков.

* * *

В пустынном коридоре, у высокого окна, на банкетке опекун усадил себе на колено Алешку, прижал по-отцовски к груди, успокоил:

– Вот и вся недолга, савояр. Поздравляю с почином. Зачислен, братец! А ты слезы лить – не дело! Сейчас Клим снесет твои вещи, куда прикажуть, угол опять же определят тебе, кровать, и заживешь, понимаешь, другим на зависть. Эх, чтоб им всем повылазило! Ну-с, что молчишь, дурилка?

– Вы такой сильный, дядя Василий. Здорово вы его… – Алешка с доверительной благодарностью, как никогда прежде, посмотрел в темные глаза Злакоманова.

– А ты никак слышал? – Купец нахмурился.

– И видел… в замочную скважину, – округляя от восхищения глаза, выпалил Кречетов.

– Забудь, – недовольно буркнул в усы попечитель. – Непременно забудь. И чтобы ни-ни, никому, постиг?

Алешка, крепко краснея ушами, утвердительно кивнул головой.

– Слушай-ка. – Василий Саввич вдруг с самым серьезным, сосредоточенным видом заглянул в молодые карие глаза. – А ну, скажи мне, архаровец, токмо по совести, как есть на духу… Там, у тебя дома, мне привиделось… али ты и вправду мне язык показал?

У Алешки душа ушла в пятки. Плечи, которые держал купец, напряглись, одеревенели.

– Показал, – тихо пролепетал он и зарделся теперь уж не только ушами.

– Ну-т, ладныть, проехали. – Спасительный палец по-доброму погрозил сорванцу: – Гляди, братец, чтоб больше такого не было.

Глава 6

Театральное училище, в котором Кречетову суждено было прожить ни мало ни много шесть лет, оказалось не при самом театре, а неподалеку от пристани, куда кучер и свез нехитрое добро Алексея. Злакоманов, выдав последние наставления и обещавшись «по случаю быть», укатил в экипаже, ободряюще помахав пару раз рукой. Алешка глядел ему вслед и, хотя оставался по-прежнему счастливым, из груди вырвался замирающий вздох, а в глазах появилась тоска, словно у потерявшегося кутенка. На ресницах сверкнули две крохотные росинки слез и остались там, побоявшись сорваться на щеки.

Поблескивающая на солнце лакированная коляска миновала зеленое облако каштановой аллеи и под крупный цокот тройки покатилась дальше.

Мальчик, стоявший у черной чугунной ограды училища, не сводил с нее глаз. Он облизнул ставшие сухими губы кончиком языка, в горле вновь запершил предательский ком.

– Дядя Ва-ся-а! – хрипло, внезапно севшим голосом крикнул он.

Но дядя Вася, конечно, не услышал и не повернул головы. Его «савояр» еще долго следил, как экипаж бойко взбирается по отлогому склону, к зубчатой линии горизонта, образованной из городских крыш. Алешка трудил глаза до тех пор, пока коляска не скрылась из виду, перевалив за косогор. Тогда он отвернулся и медленно, точно спросонья, огляделся окрест.

– Ишь, какой павлин стоит, в рот меня чих-пых! А ну, пшел отсель, чаво ворон считаешь? Не вишь разве, двор мешаешь убирать!

Худой, как костыль, дворник, лет сорока пяти – сорока семи, с большущими щеткой усами, в барашковой шапке при медной бляхе, в длинном фартуке из рогожи, опираясь на такую же щуплую и жилистую, как он сам, метлу, недобро зыркнул на Алексея.

– Ну, куды, куды прешь, полоротый? Да открой глаза, в ухо меня чих-пых, под ноги-то взгляни! Там же подметено… У тя что?.. «Лирническая» чесотка души? Рифму, мать ее суку, вспоминаешь?

Опешивший от вылитого на него ушата трескотни, Алешка только и сумел в оправдание перепрыгнуть через высокую кучу мусора и кивнуть головой:

– Здрасьте, дядя.

– Эй, эй, погодь-ка, малый… Да не боись, подь сюды. Ответь… Ты ж где проживаешь? Не тут ли?

– Тут… с сегодняшнего дня, – еще оглядчиво, побаиваясь ворчливого, как цепной пес, дворника не вдруг ответил Кречетов.

– Ха, дуралей, так, стало быть, ты и есть тот самый новенький, в нос меня чих-пых, о коем даве сказывал «мастакам»[12] мусьё Дарий! Так, что ли?

– Выходит, что так, – улыбнувшись задорно смеющемуся дворнику, пожал плечами Алексей.

– А я по первости думал, приблудный ты. Их тут страсть, ширмачей-то с Соколовки[13], с того же Затону шныряють. Так и норовят, стервецы, слямзить, что без хозяйского глаза лежить… али опять же «потешных»[14] забидеть. Однако наши дружно стоят за своих. За так – зубы не дарют. Тьфу, заболтал я тебя, родной. Значить, наш будешь! Ты уж прощай меня, в рот меня чих-пых, матерника. Ругань у меня в языке, как, значит, болесть, вроде язык болит… Ну, будем знакомы – Егор. – Дворник протянул узловатую, с черными ногтями, мозолистую руку. – А можешь просто Чих-Пых. Один хрен, тут все, от потешных до начальства, меня так кличут. А ты сам-то чей будешь? – Медная бляха на барашковой шапке съехала на затылок.

– Кречетов, Алексей. Младший сын мещанина Ивана Платоновича.

– Ну, вот и славно. Айда, сын мещанский, я тебя спроважу до дверей, – прислоняя метлу к ограде, с подозрительной неожиданностью вызвался Егор.

У каменных ступеней, что вели в одноэтажное деревянное, крашенное в желтую с белым краску, здание училища, провожатый задержал шаг, шоркнул ладонями по фартуку и, философски топорща усы, изрек неведомо куда в небо:

– Да-а, люди часто выдумывают себя и так… и сяк. Это факта серьезная. И все это от скуки, тоски и страху пред жистью! А ведь ее, суку проклятущую, прожить – не поле перейтить… Знаешь ли… – Тут дворник споткнулся, почесал облупившийся от загара нос и с проникновенной задушевностью спросил: – Нет ли у тебя, родной, копеек для «зубных капель»? Сам понимаешь, жабры горят… страсть! Ты уж, милый, сколотись мне на лекарство! – Глаза дворника жалостливо, как у бездомного пса, тлели великой надеждой. От него так знакомо тянуло «водочным сквознячком». – Так что же, ссудишь маненько, а?

– Нет у меня, – честно, с сердечным пониманием глядя в глаза Егору, соврал Алешка, крепко сжимая в кармане мятый червонец отца.

– Ну, тоже мне, нашелся потешный… в ухо меня чих-пых!.. – сокрушенно, ровно разбил драгоценную чекушку, охнул Егор. Еще минуту назад живое, веселое его лицо вмиг помрачнело, взялось морщинами, напоминая теперь скисший огурец. Участие, забота и доброта – куда все делось?.. – Чо ж это тебя папаша так… собирал? Тьфу, еть твою черта душу… Один, что ли, живешь, при матери?

Не дожидаясь ответа, разбитые с латаным голенищем сапоги Чих-Пыха загремели к ограде, где его сиротливо дожидалась метла. И вскоре монотонное, широко-сердитое «ш-шурх, ш-шу-урх, ш-шу-урх» наполнило полдничную дрему театрального двора.

* * *

– Эй, малец, никак Чих-Пых у тебя деньги клянчил? Не вздумай давать, не отдаст. Он еще тот прохвост… Обычное дело. Егор нынче с похмелья, а впрочем, он дворник чинный, свою службу знает.

Алешка вздрогнул от неожиданности, крутнулся юлой. Перед ним на крыльце стоял худощавый, в коричневом сюртуке и таком же жилете, совершенно лысый, как бильярдный шар, служитель и с видимым интересом рассматривал новичка.

– Меня зовут Петр Александрович Гвоздев, я здесь заведую по хозяйству… – Выразительные навыкате глаза многозначительно задержались на богатой разнокалиберными ключами связке, которую он держал в руке. – Тебя, сказывали, зовут Кречетовым Алексеем. Что ж, пойдем, Кречетов, я покажу тебе дортуары[15], сортир, умывальню, трапезную и выдам под запись постельное белье и одежду.

Алешка с недоумением глянул на лысого служителя, потом на свои, маменькой перешитые из отцовских брюки, которые с утра наутюжила Степанида, на подержанную, но еще куда как носкую гимназическую куртку Мити, что ладно сидела на нем, и снова на стоявшего перед ним господина.

– Ну что ты, право дело, смотришь, как новорожденный на попа? Отцовские панталоны на тебе такие старые, что ей-ей, рискуют стать снова модными. Ступай за мной.

Гвоздев больше не сказал ни слова, развернулся и ходко направился по коридору. В «бытовке» – просторной, но душной, пахнущей нафталином и табаком, с длиннющими многоярусными стеллажами, – Кречетову, как и всем остальным воспитанникам, выдали номерные бирки, казенную одежду: китайчатую куртку, брюки, балетные по размеру туфли, – затем повели в дортуар и велели размещаться, указав на кровать и ночной столик[16].

Вернувшись назад после беглого осмотра училища, Петр Александрович деятельно разложил свой огромный гроссбух, пододвинул чернила и подал Кречетову широкое гусиное перо:

– Здесь распишись в получении.

Медленно, боясь допустить ошибку, старательно повторяя про себя слоги, Алексей вывел в указанной графе черной тушью свою фамилию. Крупные буквы упрямо ползли вверх, но Алешке понравилось, и он был очень обижен, когда Гвоздев, теряя терпение, обозвал его «никудышным щелкопером», при этом бросил довеском:

– Ох, и нацарапал! Чисто курица лапой… Ты вот что, малец, – запирая на два замка дверь бытовки, заострил внимание новичка Гвоздев. – Смена постельного белья – раз в две недели, свиданье с родными раз в месяц, ежели нет нареканий от воспитателей и мастаков. Баня и стирка по субботам… веники, мыло – все выдает на месте Федор. Он банщик у нас, дед такой без руки… в польскую потерял. Церковь, понятно, по воскресеньям. Выход в город по заслугам, словом, какие отметки получать станешь, школяр… Вот, пожалуй, и все. Да, гляди в оба за казенными вещами! Головой отвечаешь, – для порядка подпустил строгости Гвоздев. – Понял? Ну а теперь ступай к себе. Знакомься с товарищами, тут у нас, братец, единая семья. Главное, не дай забидеть себя по первости. А, и вот еще, – служитель поглядел на циферблат настенных часов, – через час и двадцать минут построение на ужин. Ну, будь здоров.

Глава 7

«Встреча» Кречетова была шумной. Обсвистать, быть при вручении ордера, как здесь называлась «прописка», да и просто поглазеть на вновь прибывшего новичка грачливой стаей слетелись все воспитанники. Правда, их было не так уж и много, не более тридцати человек. На летние каникулы более половины из них разбирались родными, кто уезжал из Саратова по уездам, кто по своим деревням. «Отбросники», которых не забирали, понятное дело, злились и откровенно завидовали им: недурно иметь два месяца полной волюшки, гуляй – не хочу, забыть про «балетки», зубрежку и прочие «па-де-зефиры». Счастливцы возвращались только под август, оглохшие от дорожных бубенцов, медные от загара, веселые и обросшие, со щедрым запасом родительских сластей и солений, шматками копченого сала и рыбы и прочей, прочей вкуснятины.

– Эй, потешные! – разлетелся под потолок чей-то заливистый голос. – Гляньте, новенький!

– Ух, зеленый какой! «Фофан» ему поставить на лоб или «сайкой» попотчевать?

– Эй, новенький! Сыграем в «очко»?

– Да он уж в штаны нафурил. Все молчит, как юбка. Эй, плакса! А может, ты и есть девчонка?

Вокруг Кречетова образовался кипучий затор. Баллы его душевного спокойствия вмиг поубавились. Растерявшись под обстрелом пятнадцати пар насмешливых, малодружелюбных глаз, скованный новой, не притершейся формой, он ощутил себя не в своей тарелке. Однако Алешка не заморгал ресницами и не дрогнул перед выкриком горластого рыжего заводилы: «Делай ему темную, братцы!» Напротив, большие глаза вдруг превратились в мстительные бойницы, приняв выражение дерзости и решимости. Правая рука бессознательно нырнула в карман, где помимо богатства – в виде червонца отца – лежал и прошлогодний подарок старшего брата – перочинный ножик. Вещица, по совести сказать, так себе: лезвие было коротким, шатким и крепко сточенным оселком прежнего хозяина. Но это был подарок Мити – непререкаемого авторитета для младшего брата.

– Ганька! У него нож!

Глазастая, одинаково мундирная толпа воспитанников подавилась криком и замерла в немой сцене. Затаив дыхание, все уставились на отчаявшегося новичка, волчонком смотревшего на них.

Загнанный в угол, он крепко сжимал зеленую костяшку рукоятки.

Рыжий, которого окликнули Ганькой, придержал свою прыть, ерзнул глазами туда-сюда, нервно закусил губу, стремительно оценивая сложившуюся ситуацию. Она складывалась не в его пользу. Приятели, даже из самых «закидливых» и «борзых», сейчас не рвались поддержать его. Взгляды всех без остатку были прикованы к зловеще мерцающей полоске стали, точно она была смертельно опасным, отравленным жалом.

– Ты чего?.. Чего вздумал? Во-о дурак! Шуток не понимаешь? – Желтые кошачьи глаза Ганьки впились в глаза Кречетова и не нашли для себя ничего, что сулило бы хоть какую-то зацепку. – А он с перцем, братцы, наш новенький, – небрежно заправив руки в карманы форменных брюк, для солидности шворкнул носом рыжий. Бодряще чиркнул ниткой слюны в кадку с фикусом и прошелся гоголем вдоль шеренги кроватей, но все увидели и прекрасно осознали, что Ганька Чибышев – известный задира и оторва училища – дрогнул перед решимостью новичка.

На этом «прописка» закончилась и «вручение ордера» произошло; маменькины гостинцы были тут же расхвачены, уничтожены и склеваны до последней крошки, но тем живее для Алешки состоялось посвящение в актерское братство и новую жизнь. Потешные наперебой втолковывали распорядок, называли изучаемые предметы, давали меткие характеристики мастакам, сообщали их клички, при этом взахлеб уточняли: кто закладывает за воротник, кто бьет указкой, а кто предпочитает розги либо горох[17], словом, кого надо бояться, у кого на уроках можно ваньку валять, а у кого интересно. Изображали и пародировали они своих педагогов столь весело и забавно, что Алексей, забыв о недавней «прописке», легко сошелся с товарищами, хохотал до упаду вместе со всеми, почувствовав себя наконец в родной стихии[18].

Много еще трепотни и забавных историй успело ухватить ухо Кречетова: и о воспитанницах театрального училища, квартировавших в отдельном корпусе, и об амурных записках, похождениях и вздохах старших учащихся, и о статских и военных, что прогулочным шагом или, напротив, верхами, постоянно фланировали и гарцевали по набережной перед окнами юных прелестниц. Однако истории этого ракурса для сердца Алешки покуда прошли стороной.

После ужина, который Кречетов нашел невнятным, но сносным, воспитанникам было дано два часа на отдых. Юнцы занимались разным: кто писал письма, кто колол пальцы иглой, подшивая воротничок, кто просто валялся на кровати с книгой и болтал с товарищем…

– По осени, как начнутся занятия в полный рост, об этих летних часах «балды» забудь, Кречетов, – с разделенным сочувствием однополчанина по судьбе, вздохнул сосед по комнате Юрка Борцов. – Замордуют каллиграфией, арифметикой или законом Божиим… Эх, как жрать-то, однако, хочется, ровно зверь в животе… Вроде как и не ел вовсе. – Борцов колупнул носком казенной туфли навощенную половицу, хлопнул себя по животу и протянул с тоскою: – В тебе-то еще мамкины заедки гуляют… вот погоди… и у тебя «зверь» заведется. А все же славные были пирожки с печенкой… – через паузу мечтательно заявил Юрка. – Жаль только, что мне половинка досталась. Петров – свинья, все ему мало. Вторую половину вырвал! Чтоб ему пусто стало!

– А разве тебе маменька не привозит гостинцы на встречи?

– Моя мать вместе с отцом и бабкой померли от тифа три года назад, – глухо, по-взрослому прозвучал ответ. – Да и деревня наша Грачевка за триста верст отсель будет. Не наездишься.

Сосед угрюмо замкнулся, закинув руки за голову, а Алексей в тайниках души премного поблагодарил Господа и Царицу Небесную, что его-то родная маменька еще куда как крепка и проживает не где-нибудь у черта за пазухой, а у светлого Троицкого собора в Саратове.

Впрочем, если уж говорить об аппетитах Кречетова, то ел он совсем немного вовсе не потому, что был избалован деликатесами или его не дразнил запах наваристых щей и румяных оладий с вареньем. Не будучи по природе спокойным наблюдателем, он вечно без оглядки совал свой нос в окружающую жизнь, и у него не было времени возиться с подобным занудством. Если можно было бы не жевать, а глотать, как утка, то Алешка, без сомнения, так бы и делал. Ох уж как он маялся да томился, болтая ногами под столом, когда распаренная и красная, что свекла, от печного жара кухарка ублажала его золотистыми блинами и кашей!

– Ешь, касатик, ешь на радость мне и родителям, – любила приговаривать Фекла, колыхая своей обширной грудью, подкладывая на тарелку горячие, как огонь, блины. – Давай еще, мой гусарик, с жару, с пылу! Ой, объеденье! – тепло, по-волжски на старое «о», мурлыкала она, ловко и расторопно расторкивая и гоняя масло гусиным крылом сразу по двум сковородкам. – Блин красен и горяч, что наше солнышко. Он, милай ты мой, знаменье добрых дней, богатых урожаев, ладных свадеб и здоровых деток. Ну что ты шарманку опять завел: «Хватит да хватит!» Вон Митенька – славный работник… поел так поел от пуза, а ты все как тот нерадивый… ох, горюшко луковое, ох, беда нам с тобой…

И Алешка вынужден был давиться еще одним Феклиным блином, политым топленым маслом или с закладкой из творога. Но не будь на него ревнивого глаза няньки, уж он бы обвел вокруг пальца и маменьку, и отца, бросив в окно на радость Жуку всю выпечку: «Надолго ль собаке масляный блин?»

Однако сейчас, сидя на кровати возле ночного столика, Алешка ерошил волнистые волосы и ломал голову над словами Борцова. И, право дело, в глубинах его души шевельнулось сомнение: «А может, надо было поесть?»

* * *

В десять часов, после молитвы, на манер военных училищ, случилась от веку заведенная вечерняя поверка. Дежурный служитель корпуса господин Сухотин (среди потешных – Сухарь) педантично, гнусавым голосом зачитывал вслух фамилии воспитанников и строго проверял последних «на предмет присутствия». Впервые в реестровом журнале была зачитана и фамилия Кречетова. «Я!» – громко, следуя примеру остальных, выпучив от ответственности глаза, гаркнул во все горло Алексей и физически ощутил, как покраснел от удовольствия, как горячим теплом причастности к действу что-то большое и значимое расплылось в его груди. Затем всех отправили в умывальни, где наскоро, холодной колодезной водой можно было сполоснуть руки и ноги, почистить зубы и справить нужду. Позже, все так же гуртом, воспитанников развели по спальным палатам, рассчитанным на трех человек. Иван Демидович Сухотин в сопровождении двух пожилых служек-сторожей ревниво проследил, чтоб в комнатах затушили свечи, оставив гореть на ночь лишь лампадки, и, пожелав всем «доброго сна», удалился к себе – в дежурку.

Кровать Алешке досталась вторая от окна. Первую занимал Сашка Гусарь, смазливый и тихий, рассудительный хохол, выходец из Полтавы. Слева вежливо выводил хрипловатую трель Борцов. Временами, ворочаясь на своей постели, он прерывисто, по-собачьи, подскуливал, дергал, словно оступался куда, ногами и громко, со странной настойчивостью, бормотал: «Я не брал… я не брал… да пошел ты…»

Алексей понимал: нужно заставить себя уснуть. «Сухарь зазвенит чертовым колокольцем ни свет ни заря… в семь утра», – вспомнилось недовольное бурчание Юрки. Но спать – хоть убей – не хотелось. Кречетов лежал на спине и тупо глазел на стену, где в мягком свете лампадки отчетливо, будто вырезанные из фетра, стояли неподвижные тени: абажур с кистями и уродливо вытянутый угол громоздкого платяного шкафа. В голове непоседами-пчелами роились картинки прожитого большого, долгого дня. Вот, увесисто ступая, скрипя половицами, по-хозяйски прошел Василий Саввич, улыбнулся Алешке и прогудел свое вечное: «Ужо я тебе, савояр… Ты ли дразнил меня языком?» На смену ему из зыбкой, причудливой тьмы выплыла маменька – усталое, в родных морщинках, лицо и такое же теплое, нежное: «…И знай, что мы любим, очень любим тебя… я буду навещать тебя, милый! Ох как жалко, что Митя в гимназии!» Вспомнились четко, до мелочей, и пахнущая селедкой рука отца, и измятый червонец, сунутый ему в руку, вспомнился и хромой утиный шаг Степаниды, близкие слезы и душные поцелуи с объятиями на дорогу, и преданный Жук, рвущийся на цепи, с которым он так и не успел попрощаться… Память выхватила из тьмы и давно ушедших из жизни бабушек Полю и Асю. Обе любимые, обе душевные, ласковые и теплые, как русская печь. В растроганной душе Алешки что-то как будто надломилось. Он хмуро задвигал бровями и сковырнул с глаз накатившую слезу вместе с внезапным, охватившим его ужасным открытием: «Господи, неужели и я?.. Я, Алексей, непременно тоже умру? Когда-нибудь, но обязательно!..»

– Эй, эй, ты чего, Кречетов? – Сашка Гусарь тормошил его за плечо. – Приснилось что? Мне тоже не спится.

– Нет, – отмахнулся Алешка и снова замолк, натягивая на себя колючее одеяло.

– Лихо ты Ганьку… Чибыша нашего нынче приструнил, – от окна снова послышался горячий, уважительный голос. – Лихо! Я тебя сразу признал… Покажешь завтра свой режик?

За дверью, в тускло освещенном коридоре, тихо щелкнул и металлическим сверчком затрещал механизм, на миг все стихло, затем большие напольные часы вязко и чинно отбили: час, два, три.

– Эй, Кречет! Не спишь? – через глубокую паузу шепотом спросил Гусарь. – А ты видел, как наши играют в театре?

Алешка хотел что-то ответить приятелю, но не успел. Воздушное крыло Морфея накрыло его с головой, и он отдался сну с такой быстротой, точно пошел ко дну глубокой и быстрой реки.

Часть 2. «Потешка»

Глава 1

Минуло три года. Алексею исполнилось пятнадцать. Это был уже далеко не тот хрупкий и тихий мальчик, которого некогда привел за руку в дирекцию театра купец Злакоманов. Безмятежное детство осталось где-то там, далеко за порогом учебных классов. Из того затянутого дымкой времени в Кречетове осталась лишь неуемная тяга к знаниям, ко всему новому, к совершенству. Природная впечатлительность продолжала будить фантазию. Друзья-сверстники тянулись к нему. Алексей, не проходило и дня, выдумывал что-то веселое, необычное, яркое. «Шутихи», смелый, нестандартный рисунок грима на лице, костюмирования случались столь неожиданно дерзкими по замыслу, что смешили окружающих до колик. К тому же Кречетов награждал своих «ряженых» героев самыми невероятными прозвищами, которые рождались в его голове легко, точно по мановению дирижерского взмаха. Прозвища с легкой руки он раздавал и своим близким приятелям, от которых потом те долго не могли отряхнуться.

Ровно в восемь – часы сверяй – у чугунной ограды раздался до тошноты всем знакомый скрип колес и характерное дребезжание пролетки, прозванной «эгоисткой» в народе. Минутой позже послышался осипший голос Чих-Пыха, утренние приветствие и твердо-сухое: «Иди, иди. Егор! Уволь, не дыши на меня!»

– Дарий! Дарий пожаловал! Стройся, потешные!

Юнцы послетали птицами с насиженных мест, стремительно выстроились парами и застыли. На лицах воспитанников проступил глубокий чекан почтения, страха и уважения. Как и три года назад, общий трепет – перед грозой училища – по старинке наполнил Алексея.

Двери балетного класса шумно и широко разлетелись, и в бобровой шубе нараспашку, в высоком цилиндре, с упругим английским стеком в руке – вечным «жезлом муштры» – порывисто вошел месье Дарий. По заведенному правилу он с придирчивой цепкостью оглядел вытянувшихся в струнку и почтительно кланявшихся ему учеников. Нынче, Бог миловал, обошлось без форменного «разгону»: как видно, маэстро был в духе и встал поутру с той ноги…

– Гнусное зрелище, Петров! Стыдно-с! А ну, подтянуть живот! Подбородочек выше! Срам! На вас, ветрогонов, весь Саратов смотрит, а вы?.. Позорить училище вздумали? Меня-а? – Месье Дарий остановился возле Петрова, склонил по-сорочьи голову, заглянул в потемневшие от страху глаза и пару раз звонко щелкнул его стеком по лбу.

В шеренге воспитанников ехидно прыснули, но Дарий как будто и не слышал.

– Дурак ты, Петров! Дураком и помрешь. Ты должен глядеть соколом и ходить женихом. Помните, вы – воспитанники третьего курса! Не за горами вас ожидает ее величество сцена! А вы-ы?! Знайте, глупые головы, муза брезглива и отворачивается от тех, кто ее предает. Вам следует зарубить на носу, что актер полжизни служит на имя и лишь затем имя служит на него! А ты что открыл рот, Жадько, точно прихлебываешь чай у тетки на Сочельник? – Стек хлопнул по плечу только что хохотнувшего над приятелем пересмешника. – Я спрашиваю, кто разрешил тебе его открывать? – въедливо повторил, растягивая слова, маэстро. – Или ты уже возомнил себя великим, мой друг?.. Так знай, болван, известный – это тот, кто думает, что он знаменитый. Знаменитый – это тот, кто полагает, что он великий. Великий – это тот, кто вообще об этом не думает. Уразумел?

– Да, месье.

– А теперь подумай, кто ты.

Утренняя ложка традиционной дидактики была роздана, все облегченно вздохнули, а месье Дарий легко, как юноша, словно ему и не было сорока пяти, сбросил с плеч тяжелую шубу на руки подбежавшего дежурного и лаконично объявил:

– Разогреваемся у палки[19], начинаем с плие[20], затем батманы и рон-де-жамбы. За репетитора нынче Кречетов. Я буду чуть позже. Продолжаете вчерашний урок – первый час посвящен экзерсису. Кречетов! – Маэстро задержал острый взгляд на Алексее. – Прошу, голубчик, перволеток ни в коем разе не жалеть! Мне нужен горячий материал, а не холодная глина. Все понял, голубчик? Тогда прошу!

Игриво, как римский сатир, покачивая стеком, гроза училища пересек зал и удалился в дирекцию испить чаю и перекинуться словцом с начальством. Стройные воспитанники вновь, как «цветы-бутоны», склонили в почтении головы.

* * *

– Выше, выше. Тянем подъем! Не забываем носок! Спина прямая! Опять опускаешь локти! Поднять, поднять, не ленись… Колено! Правое колено подтяни… вот, вот молодец… И раз, и два… Не проваливаем грудь… носочек тянем, не забываем о нем… Локти, локти опять «поехали»… И р-раз, и два, и три… Так, так, хорошо, продолжай…

Алексей отошел от старающегося изо всех силенок малыша, что восторженными и пугливыми, черными, как спелая смородина, глазами смотрел на него. «Ах, бескрылые малявки», «микробы», – при взгляде на дрожащие напряжением шеи, вспомнились «дразнилки» Гусаря. Именно так их самих еще три года назад не зло, но метко обзывали смотревшие свысока старшие. У Кречетова отозвалось сердце: столь трогательны первогодки, забавны в своей неуклюжести, полудетской наивной длиннорукости и голенастости…

На память сами собой пришли акварели воспоминаний первых дней, проведенных в сих стенах. Вспомнилась и печальная история о прошлом его наставника – месье Дария, – что жила в Саратове…

В те годы первостатейной задачей театра, а значит, и училища, ставилось воспитание балетных танцоров. Благо для этого Саратов располагал достойным куратором – месье Дарием. Энергичный уроженец солнечной Бессарабии, ученик великого Дидло[21], подлинный фанатик своего дела, он как никто другой прекрасно справлялся с данной задачей. Прежде маэстро блистал на Москве, снимал несколько комнат в доходном доме на Охотном Ряду и держал прислугу. Обладая феерическим талантом от Бога и незаурядным багажом утонченных манер, он был быстро замечен и обласкан вниманием света. Молодое дарование, как рождественское украшение, как дорогую игрушку, приглашали на званые обеды и вечера, да и в другое время он был желанен, а более вхож в известные дома самых старинных фамилий Москвы. «Э-э голубь, коренная-то русская аристократия, настоящая, не в Северной, золотушной Пальмире, а у нас в Москве! Тут, братец, нос держи по ветру – лови случай! Только тут и живут, и томятся ожиданием славной партии девицы из лучших дворянских родов…» – не раз приходилось ему слышать чванливую похвальбу заносчивых москвичей.

Но судьба нежданно-негаданно сыграла жестокую шутку с ним – танцор порвал связку на левой ноге, и… безнадежно. Шло время. Недавний кумир Москвы впал в крупные долги. Огромные деньги, отданные на лечение лучшим профессорам обеих столиц, оказались брошенными на ветер. Многие светила хирургии после тщательного осмотра травмы наотрез отказывались браться за операцию. Другие – более охочие до серебра – подолгу мялись… Кто соглашался, кто нет, но ни один так и не пообещал, что когда-нибудь маэстро вновь выйдет на сцену.

Дальнейшая проволочка грозила неверным срастанием связок, искривлением ноги и пожизненной хромотой. И настал день, когда мсье Дарий, лежа на тахте, со странной откровенностью посмотрел профессору Розину-Каменецкому прямо в глаза.

– Обо мне вы не думаете, Леонард Матвеевич, – спокойно и просто, как безразличную правду, сказал он. – Что вам моя карьера?

Пожилой, откровенно седой профессор, сидевший рядом на стуле, хранил глубокое молчание. Заложив руку за борт своего черного, торжественно-траурного сюртука, он поник головой и почтительно молчал, точно любое сказанное им слово могло разрушить, разбить словно сотканное из стекла доверие между ними. В сгущающейся мгле промозглых осенних сумерек между ними, такими разными в возрасте, профессиях и мыслях, случился короткий, но значимый разговор:

– Да понимаете ли вы, черствый рационалист, привыкший своим ножом лишь резать и отсекать, как мясник!.. что для меня – актера – сцена?! – Нечто пугающее, фатальное пауком пробежало по скулам Дария. – Это… это все, профессор!.. Это моя жизнь… И ежели меня лишить возможности танцевать… – Он с лихорадочной обреченностью посмотрел в серьезные, в оправе глубоких морщин, глаза хирурга и… вдруг сцепил челюсти, откинулся на парчовые подушки, устремив свой горячечный взор в равнодушную гипсовую лепнину потолка.

Леонард Матвеевич покачал головой, скорбно вздохнул, крепче сжал пальцы на затертой кожаной ручке докторского саквояжа, стоявшего на коленях.

Оба молчали, каждый глядя в свою сторону, по-разному понимая жизнь. Их души радовались, печалились и рыдали не в унисон, но жило и что-то другое в их сути, что, напротив, спаивало их сердца и засыпало глубокий ров, коий отделяет человека от человека и делает его столь одиноким, несчастным и сирым.

Профессор бессознательным движением накрыл ладонью холодные длинные пальцы пациента, и рука последнего так же невольно откликнулась дроглым вниманием.

– Вы полагаете, как и все остальные, что я… никогда уже не смогу…

При иных обстоятельствах Розин-Каменский ответил бы мягким, но категоричным докторским «да», но в эту минуту против его воли, против разумной формальной логики прозвучал иной ответ, и морщинистые, полные губы сказали заведомую ложь.

– Ну что вы, mon cher…[22] Отнюдь не так… У нас с вами есть еще шанс… и мы поборемся, видит Бог, надо лишь верить, не падать духом и уповать на милость Всевышнего.

– Бросьте вашу щадящую этику. Вы же врете сами себе, профессор.

Леонард Матвеевич виновато улыбнулся, неопределенно пожал плечами. И вновь в комнате взялась тишина, слышно было, как за окном частила капель и гремели колесами экипажи.

– А вам когда-нибудь мечталось, профессор? Нет, лучше: снятся ли сны? – задумчиво, все так же продолжая глядеть в потолок, неожиданно поинтересовался Дарий.

– Сны? – Доктор удивленно наморщил лоб.

– Да, сны. Черно-белые или цветные?

– Хм, весьма редко, знаете ли… весьма… Все осталось где-то там, в молодости… – тепло, с некоторым сожалением улыбнулся глазами старик.

– А я… последний месяц… каждую ночь. Цветные, яркие, до мелочей. Чудные бывают сны, профессор. Вижу как наяву, как вас, ей-богу… вижу все: что любил, чем страдал, ради чего жил…

Больной опять замолчал, а Леонард Матвеевич ощутил, как встрепенулись и задрожали холодные пальцы, все еще лежавшие под его ладонью. Они задрожали отчетливее, и чуткое затишье сумеречья вдруг наполнилось жалобным звуком подавляемого плача.

Доктор нервно дернул щекой и сморгнул набежавшие слезы. Бережно он убрал свою руку и потер чисто выбритый цирюльником подбородок. Розину-Каменецкому было за шестьдесят, но он так и не привык за свою практику лицезреть, как плачут взрослые, полные сил люди.

– Господи, за что меня так?! В двадцать пять лет?.. За что?.. – пряча по-детски лицо в подушки, рыдал актер.

– Полно вам, полно, mon cher! Будьте мужчиной! – малоубедительно строжился Леонард Матвеевич. – Вы, вы… ну-с, право, совсем как дитя.

– Простите… профессор, не буду, – хрипло и рвано прозвучал ответ. – Чего уж там… все кончено… зачем?

Операция прошла на редкость удачно. Розин-Каменский превзошел себя. Месье Дарий благополучно избежал искривления ноги, а благодаря своей воле, усиленным тренировкам – и хромоты. Однако о сцене говорить не приходилось. Все антрепренеры на Москве точно сговорились и отвечали либо сочувственным, либо суровым «нет», что, впрочем, разницы не имело. Куда вдруг подевались покровители, сильные мира сего, эти истинные, столбовые дворяне, которыми так кичилась Москва в противу Петербургу, которые еще вчера настойчиво слали через посыльных велеречивые приглашения и цветы?.. Все кончилось в одночасье: негласный вердикт был вынесен – блестящий танцор, стремительно, как комета, покоривший небосвод Мельпомены, сгорел для нее, а значит, и стал безразличен. Москва слезам не верит, о чопорном Петербурге и думать не стоило…

Тем не менее хотя обе столицы пребывали в равнодушно-надменной дреме, но провинциальные театры наперебой зазывали прославленного маэстро. После мучительных колебаний, взвесив все «за» и «против», в один из пасмурных зимних дней месье Дарий незаметно для окружающих съехал с Охотного Ряда, и бубенцы его тройки одиноко погремкивали в далеком пути, нарушая застуженную вечность приволжских просторов.

Много еще сплетен и слухов хаживало об этом человеке в стенах училища и гримерках театра. Сказывали, будто он хладен, как лед, и вовсе не замечает дам, оживляется только с танцмейстерами, не терпит бывать на балах и званых обедах, а главное, по ночам, уединившись в своей казенной холостяцкой квартире на Дворянской улице, где нет никого, кроме старого француза-слуги, пьет в одиночку горькую, а то и курит кальян, заправленный турецким гашишем.

Но не эти маловероятные, во многом завистью надуманные скабрезные истории трогали и заставляли волноваться память Алексея, а тот воистину каторжный труд, то святое, как правило, бескорыстное служение искусству и та суровая, требовательная любовь к своим питомцам, которую изо дня в день, из года в год маэстро дарил своим ученикам. Эти каждодневные экзерсисы виделись бы исключительно мукой и зарождали в юных душах опасную тоску, если бы их воспитатели не были столь вкрадчиво терпеливы и столь серьезно внимательны.

И сейчас, глядя на перволеток, на этих «щенят о пяти ногах», как весело нарекали сей возраст сами мастаки и старшие потешные, наблюдая за той особой старательностью, с какой те тянут ножку и держат локоть, прикусывая от напряжения губы, – Кречетов не удержался от счастливой улыбки. «Давно ли и я… вот так?..» – помогая светлоголовому юнцу грамотно выполнить гран батман, рассуждал он.

Ему вдруг остро вспомнился тот уже давно привычный, особенный запах класса, куда его некогда препроводил Иван Демидович Сухотин, оставив новичка один на один с маэстро. Всех принятых в училище прежде всего рассматривали через призму пригодности к балету.

– О, краски стыдливого отрочества? Знакомо, знакомо… – отрывисто и четко сказал репетитор, уставившись на взявшегося, что снегирь, багрянцем Алешку. – А ну пройдись. Отбрось страхи. Так, славно. Теперь встань у палки. – Месье Дарий кивнул на привинченный к огромной зеркальной стене буковый упругий брус. – Хм, какой ты олененок, право! Длиннющие ресницы, как у девицы, глаза – сырой бархат… Да ты просто красавчик, Кречетов.

Балетмейстер, ритмично постукивая себя стеком по икре, легко и поразительно плавно, чем немало покорил тогда Алешку, подошел к нему. Бледное, странно переменчивое лицо склонилось к обмершему от страха ученику. Светлые, с бликом металла глаза еще раз с макушки до пят придирчиво оглядели мальчика. Сильными, по-обезьяньи цепкими пальцами Дарий ощупал его колени, плечи, мышцы рук и ног, проверяя их на вес и неожиданно резко разворачивая в стороны.

– Это театр, дружок, храм искусства! Здесь много вопросов не задают: либо ты годен… и с тобой есть смысл повозиться, либо ступай за дверь. Ну-ка, подними руку. Плавнее, плавнее! Что ты окостыжился? Не будь деревяшкой. Пальчики, пальчики должны быть собраны… Вот, вот, молодец… А теперь поднимем поочередно ноги. Вот, вот, тянем, тянем лапочки, как та кошка… Не будь лентяем! Еще, еще… так… так… Хм, однако, дружок, однако…

Маэстро, остро выбрасывая в стороны легкие, по-балетному выворотные ноги, прошелся туда-сюда, точно исполнил пляску святого Витта. Мальчишка был излишне хрупок, но зато пропорционально и ладно скроен. В нем, ей-ей, угадывался послушный, качественный материал. И месье Дарий, положительно довольный первичным осмотром, неожиданно заявил при вновь объявившемся служителе:

– Знаешь ли, Демидыч, а ведь из этого козленка… при доброй дрессуре, я полагаю, может выйти второй Дарий, а то и Дидло!

Не говоря больше ни слова, уже весь в своих мыслях и планах, маэстро стремительно, на этот раз по-военному жестко ставя каблук, покинул зал. Добряк Сухотин – напротив, не скрывая своего изумления, расплылся в улыбке, подмигнул мальцу и ласково пригладил его вихры.

– Эх, дурень… да ты хоть догадываешься, кто тебя сейчас похвалил? То-то, что нет, микроб ты этакий! Сам месье Дарий – бывший солист и премьер московского театра Его Императорского Величества! О как! Гордись… не посрами надежу.

И то правда: такая похвала из уст маститого, известного на всю Россию маэстро, пусть даже и бывшего, – дело неслыханное. Однако Алешка этому обстоятельству радовался мало: душа его мечтала о драматической игре и решительно ни о каких танцах. В свои двенадцать он смутно, весьма приблизительно мог представить, что вообще такое есть балет. Но, конечно, никто: ни Чих-Пых, ни Сухарь, ни Гвоздев, ни все другие не собирались входить в его положение, а сам он не смел выразить свое недовольство, да, откровенно, не знал и кому. «Ну, разве только господину Туманову или заступнику Злакоманову… – укрывшись с головой одеялом, после отбоя гадал Алешка. – Так первый теперь мой враг по жизни, чтоб его вспучило… А второй далече… и бог ведает, когда еще навестит».

Глава 2

– Да, господа, наш месье Дарий, бьюсь об заклад, как никто другой умеет очистить зерна от плевел! Просеять, так сказать, золотники… Разглядеть в еще не оперившихся птенцах могучих орлов, будущих танцовщиков, кои всенепременно составят громкую славу русского балета!

– Кто спорит, ваше сиятельство? Истинно так, как и то, что сей молдаванин-цыган, как никто другой, жилы вытянет из отрока, а добьется искомого, своего! Аха-ха-ха! Аха-ха-а! Вот затейник!

– Вот чародей!

Так спорили и смеялись, критиковали и восхищались, ссорились и мирились, и снова спорили, и снова пили за здравие балета заядлые театралы Саратова.

Дарий был воистину неистощимый фантазер; глубоко восприняв заветы своего великого учителя Дидло, он сохранил верность и преданность делу мастера. Все потешные были свидетелями его титанического, едва ли не круглосуточного труда. В голове маэстро бесконечно строились, разворачивались в марше все новые и новые замыслы балетов. Подобно творцу Ренессанса, он, будучи иной раз не удовлетворен работой композитора, сам срывал крышку рояля и сочинял музыку, писал клавиры, вдохновенно брался за эскизы декораций, ругался в пух и прах с бутафорами, тут же чертил, объяснял, придумывал костюмы, различные технические приспособы и собственно сами сложные, нестандартные трюки. Месье Дарий стремился свести воедино слагаемые танцевального действа и сделать это художественное единство доходчивым, выразительным и осмысленным.

Уже с первого года занятий мастаки раз-два в неделю вывозили воспитанников в театр для участия в массовках, натаскивали их на простенькие роли, развивали память учеников, нещадно заставляя последних зубрить «вестовые» куски текстов и слаженно, «в ногу» работать с суфлером. Драматические спектакли, случалось, затягивались из-за незнания актерами ролей, их подсказывал суфлер едва ли не в полный голос.

Такие дневные выезды в театр были сродни подарку, празднику или «вольной», как назывались отпуски в город. Тогда ломался заведенный распорядок дня, и дирекцией училища отменялись все строгости режима. «Фаворники», или «леденцы» – занятые в действах – имели право сверх меры «давить на массу», когда другие уже хмуро заправляли постели; более того, задействованные в спектаклях получали на завтрак резервную кружку горячего сбитня[23] и трехкопеечную булку с маком, которые, впрочем, весьма редко доходили до рта перволеток, потому как всегда отнимались старшими.

– На цельный год, до нового приема, готовься в лакеях шмыгать у стариков, – откровенно поделились своим горем Алешке приятели-перволетки. – И сапоги им ваксить, и постель застилать, и за кипятком на кухню лётать придется… А коли начнешь перья ерошить да клюв разевать – ощиплют, как петуха, и вот крест, будешь бит… Так-то, Кречет, мотай на ус.

Чаша эта, конечно, не обошла стороной Алешку Кречетова. «Шмыгал» он на побегушках вместе с другими, как конек-горбунок, на пример трактирным мальцам-шестеркам. В «потешке» среди воспитанников все было заведено на манер кабака. Были и свои «белорубашечники», и «половые», и «шестерки».

– Откуда такое прозванье? – задавал вопрос Кречетов.

И получал резонный ответ от соседей:

– А потому, брат, что «шестерки» служат и тузам, и королям… И всякий валет им приказать горазд. Однако держи в уме: козырная шестерка туза бьет! Да и не век нам в лакеях шмыгать… Придет наше времечко, через годок отыграемся…

«Так-то оно так, – итожил Алешка, а на душе скребли чертовы кошки. – Покуда “шестерка” в дамки выйдет, станет ли козырной, много ей соли хлебнуть придется».

Сколько часов после отбоя носились первогодки с кухни на кухню, из бытовки в сушилку, никто не считал. Да если и взяться, вряд ли учесть возможно. Случалось мелким штопать, ваксить и стирать до зари, а там уж пожалуйте в классы, где мастаки с указками и розгами. Попробуй не сдать урок – педагогические меры воздействия были куда как просты… Учитель, давно привыкнув, что если вместо толкового ответа «мекала» да «блекала» бестолковая чушь, тут же прекращал добиваться ответа и спокойно предлагал выбор: либо удары аршинной линейкой по рукам, либо лишение обеда. Первогодок уже после первого месяца учебы, как пить дать, протягивал руки и получал свою пайку ударов, только чтобы сохранить за собой обед. «Оно и понятно, где нашему братцу-савраске еще и без еды выдюжить? Сдохнешь на экзерсисах, и “а-ля-улю” – накрылась твоя учеба медным тазом».

– Оно вдвойне обидно, потешные, – по ночам плакались в минуты отчаянья перволетки друг другу, нафабривая на «свиданку» иль на «вольную» голубой вицмундир «старика». – В трактире наши погодки хоть антерес имеют, пусть малый, а все же копейка. Оно тогда, братцы, не так обидно, не так клещами за «яблочко» берет, ежели копейку в карман свой кладешь.

– Верно гутаришь, Борцов, твоя правда… – натирая суконкой чьи-то «порученные» выходные сапоги до зеркального блеску, с малороссийским колоритом вторил Гусарь. – Не бачу тут справедливости, хоть помри… Я кажу, дурять нас тут, як лопухов, хлопци.

– А то! – пуще возмущался Борцов. – Вечно до тебя, Гусарь, как до жирафу, доходит!

– А це що ж за животина буде такая? Як на манер будэнка?[24] И сало поди ж то жреть?

– Сам ты будэнок! У вас чо ли все таки, Гусарь, в Хохляндии? Али ты один такой заточенный да вострый? Жирафа, дурья твоя башка, – это есть зверюга такая огромная… В Априке, говорят, живеть, шастает по лесам ихним… Шея у нее – во! – Борцов, забыв на время об утюге, разбросил руки, точно показывая сажень. – Ну, что пожарная каланча у церкви, а ум, как у тебя, – с горошину.

– Сам ты дурый, Юрок, ох дурний, як твоя жирафа, – хитро улыбаясь красивыми глазами, прыснул хохол и подмигнул Кречетову, ровно сказывал: «Как я его разыграл?»

– А много ль в трактире на разноске заработать способно? – не поддерживая Сашку, Алешка вновь обратился к Борцову.

Юрка хмыкнул со знанием дела, надул для серьезности щеки и с гордостью выдал:

– А что тут гадать? У меня братан в звание полового вышел! У самого Виноградова в услужении. В его трактир, известное дело, с голой ж… не залетишь, мимо скворечника будет. То-то! Глядишь, так дело пойдет, через годок-другой жди от хозяина повышенья. Он у нас из шести братьев самый способливый будет, даром, что рифметике, как мы, не учен, но про ум читает и множит не хуже нашего Сухаря… Эт я, дурак, здесь с вами время убиваю, козлом учусь прыгать да скакать… но на то воля была батюшки, а супротив ее не попрешь, плетью обуха, сами знаете…

– Так все-таки сколько? – настырно, уж боле не только ради любопытства, повторил вопрос Алексей.

– Ну, сам смекай, Кречет.

И тут Борцов, окрыленный сложившимся мотивом, сел на своего «конька» и поведал полусонным приятелям о трактирной карьере.

– Сперва малолетку ставят на год судомойкой, ну, чтобы приглазиться, кто самый шустрый да грамотный. Потом, ежли найдут его понятливым, переводят на кухню, ознакомить с подачкой кушаний. Тут тебя принуждают зубрить названия… всяких там «фоли-жоли» да «фрикасе-курасе»… На это, как Ерофейка, брат мой, сказывал, полгода отдай, не греши – тоже наука! Ну а когда малой навострится, вот тады на него и взденут белу рубаху, но ни секундом раньше. «Все соуса, шельмец, постиг!» – выступает за него ихний главный повар, хлопочет, значит, перед хозяином… Это опять же, ежели ты ему по сердцу пришелся, а так, – Борцов даже махнул рукой, будто сам прошел всю эту каторгу, – на мойке так и сгниешь, покуда пальцы до костей не сотрешь…

– Ну а дальше-то что? – Мальчишки придвинулись ближе, сна в глазах как не бывало.

– А дальше ты не менее четырех лет лопатишься в подручных, таскаешь туда-сюда блюда, смахиваешь со стола и учишься принимать заказы… И где-то на пятом году, ежели оправдал надёжу, тебе сунут лопатник[25] для марок и шелковый пояс, за который его затыкаешь, и ты начинаешь служить в зале. К сему сроку, Ерошка говаривал, ты обязан иметь полдюжины белых мадаполамовых, а краше – голландского полотна, рубах и штанов, всегда свежих и не дай бог помятых.

Юрка ненадолго прервался: быстро стащил на чугунную подставку тяжелый, на древесных углях, утюг, сложил по бритвенным стрелкам брючины и устроил их на специальной подвеске.

– Ну так вот, – с нетерпеливым зудом затарахтел он, – каждый из половых с утра получает из кассы на двадцать пять целковых медных марок, от трех рублёв до пяти копеек за штуку. По заказу и расчет, но ты уже берешь с гостя наличностью. Опосля деньжата, данные «на чаишко», все сносят в буфет и уж потом делют по-братски.

– Да ну?

– Вот тебе и ну!

– Врешь, поди, за троих!

– За семерых! Накось, выкуси!

– Да неужто все так и сдают до копейки? – подивился Гусарь.

– То-то, что нет! – цокнул, как белка, языком Борцов. – Братан хвастал, что дюжую долю все тырят и прячут, сунув куда подальше. Эти кровные называются у них подвенечные.

– Ух ты, а почему?

– Деды объясняли, дескать, сие испокон веку ведется. Бывалоча, сопляки в деревне полушки от родичей в избе хоронили, совали в пазы да щели под венцы, отсель и названье.

– Ловко, однако! – качнул головой Алешка.

За окном уже начинал бродить серый рассвет. Холодный туман частью поднимался, оголяя почерневшие от сырости крыши построек, частью превращался в серую паранджу росы, покрывая пустынный двор и лохматую траву вдоль ограды. С улицы в приоткрытую фрамугу бытовки тянуло кисловатым дымком кочегарки, у дровяного сарая слышен был звон топора Федора и сухой потреск расколотых чурбаков.

Алешка сидел на низкой, прижившейся у стены лавке и тупо глазел на свои до крови исколотые портняжной иглой пальцы. Все пуговицы на мундире «старика» были перешиты и ладно надраены до ярчайшего блеску. Его собственная казенная куртка была мята, пуговицы и пряжки на туфлях тусклы, из-за ворота торчал сбитый набок кончик белого бумазейного воротничка. Валившаяся от усталости троица более не вертелась и не трещала историями… Все тихо сидели напротив друг друга, и каждый думал о чем-то своем… Их хмурые от бессонницы лица были сонливы и апатичны, и тонкие, будто трещинки на стекле, морщинки, совсем как у взрослых людей, ютились около глаз и между насупленных бровей.

– Тьфу, черт! Заболтался с вами, – вдруг спохватился Юрка. – Ключи-то я от бытовки забыл в дежурку сдать. Без меня не уходите… Щас я мигом!

Звякнув ключами, Борцов хлопнул дверью, его бойкая рысца гулко прозвучала по спящему коридору училища.

– Как думаешь, Кречетов, Юрок заливает? Брешет, поди?

– А шут его знает… – Алешка недоуменно дернул плечом. – Этот может загнуть, чего не бывает, чего никто никогда не видел и не слышал.

Гусарь, почесав в раздумье щеку, плюнул на сапожную щетку и взялся нагонять блеск на новую пару сапог. Кречетов, следуя примеру товарища, заправил иглу синей ниткой и продолжил пришивать вертлявое ушко медной пуговицы. «Однако как все в сноп да в горсть у Борцова выходит, – с крупным зерном сомнения поджал губы Алексей. – Митя мой тоже прежде вкалывал на Лопаткина в булочной, так золотым дождем не был умыт. Да и сам я не раз видел, что за жизнь у сих “побегушек”… Случалось и мне с отцом заходить в трактир испить чаю. Носятся они, черти, как при поносе. Тому кипятку с двумя кусками сахару, другому рубца на двугривенный с гороховым киселем, третьему с морозу да холоду изволь щец пожирнее, водки, каленых яиц, жаркого калача или ситничков подовых на отрубях… И все бегом, с обидным матюгом в спину: “Живей, сопля, булками шевели, мать твою раз-тар-тах!” Вот и лавируй угрем между пьяными рожами, прогибайся и жонглируй над макушкой подносом. А на том подносе порой два чайника с крутым кипятком – обвариться можно. Что я, не знаю, слепой, что ли? – Алешка еще раз усмехнулся складности и восторгам Юрки. – Оно завсегда так получается: хорошо там, где нас нет. Ведь даже “на чай” гостеньки, требовавшие только кипятку, удавятся, но руку в карман не запустят, так, разве что две-три копейки сунут, да и то за особую заслугу… Ну, если, скажем, ты в лютый мороз, накинув на шею только салфетишку, слётаешь в одной рубашонке на двор да найдешь среди сотни лошадей извозчичьего двора “саврасую с плешью за ухом” и искомую “махорку под облучком”. Нет, я бы не потянул! – сам для себя поставил точку Алешка. – Сколько их мрет от простуды – страсть! А попробуй с пьяного получить монету? Это – что подвиг совершить! Полчаса держит, пьяная харя, и медведем ревет, пока ему, забубенному, протолкуешь да проталдыкаешь. Уж лучше в потешных год без копейки в “лакеях” прошмыгать, чем костьми лечь в вонючем трактире…»

– Ну, что, заждались, братцы? – Коротко стриженная голова Борцова показалась в дверях. – Кажись, отпахали… До подъема еще два часа есть… Айдате, портняжки, поспим.

Глава 3

Но как бы ни была тяжела и обидна жизнь первогодка, сколько бы он ни получал подзатыльников, шишек и щелбанов от «стариков», репетиции в театре, среди настоящих актеров, расцвечивали серую, однообразную жизнь.

Алешка и Сашка, на зависть другим, почти всякий раз отбирались в вечернем построении накануне и забирались мастаками. Красивые внешне, стройные, гибкие, легкие на шаг, а прежде даровитее остальных в танце, они выгодно отличались от своих сверстников.

– Вот и зима стоит за окном, – философски заметил Кречетов. – Рождество уж прошло… а жалко… Когда теперь родители заберут?..

Перед глазами подтаяла картинка месячной давности: праздничный стол с белой скатертью, со свечами, с огромным волжским рыбным пирогом в центре; славный говяжий студень с горчицей и уксусом. Милые сердцу солености: капуста, огурчики, помидоры… Запеченная утка в латке с гречневой афанасьевской кашей, душистый чай с молоком, с пышной кухаркиной выпечкой, и вволю конфет…

– Эх, и погань была нынче на завтрак. – Ровно читая мысли Алексея, Гусарь беспокойно стрельнул взглядом на запертую дверь спальной палаты, достал из ночного столика завернутый в льняную тряпицу кусок черного хлеба, круто посыпанный солью, и, разломив его, протянул половину товарищу. – На вот, подкрепись. Гарное все же дело иметь своего земляка в хлеборезке.

– «Завтрак», «завтрак», – сглатывая слюну, буркнул Алешка, с готовностью принимая нежданную пайку. – Можно подумать, обед дадут лучше… суп, что коза нассала, мяса с твой кукиш и каша на воде, как в тюрьме, от соуса только запах.

– Ладно, не горюй, в театре на кухне пожируем… Там тетка Глафира сегодня заправляет, а уж она завсегда нашего брата подхарчует, жалостливая…

– Бездетная она, вот и жалостливая, – впиваясь белыми крепкими зубами в хрустящую, еще теплую горбушку, поправил Алешка.

– Що-то долго за нами не едут. – Сашка вновь, уж в который раз нетерпеливо уставился своими голубыми, как полтавское небо, глазами в схваченное искристым инеем окно.

– Приедут, куда денутся, – важно заверил приятеля Кречетов. – Нынче у них прогон «Мнимой Фанни»[26], а мы там танцуем качучу. Да и рано ты навострил лыжи. Нас ждут к двум, а сейчас и часу еще нет.

Однако на удивление скоро под окном заскрипели, завизжали полозья, торцуя алмазный снежок, нестройно бряцнули и замолкли колокольцы под дугой.

– Дорофей приехал! Ура-а!

Кречетов наперегонки с Гусарем бросились вон. В гардеробной, размещавшейся бок о бок с «пенатами» Гвоздева, они шуганули дрыхнувшего на печи сдобным калачом местного обжору кота Марселя. Распушив трубой хвост, вечный лентяй и дармоед ошалело шмыгнул под лавку, клацнув на повороте о доски когтями.

– У-у, барин чертов! Чучело-мяучело… Чтоб тебя взяло поперек живота! Хоть бы мышь одну задавил, блудень, куда там!

Толкаясь и смеясь, выворачивая руки, они влетели в колючие шерстяные шинельцы, скроенные по образцу кадетских, впрыгнули в черные, до блеску надраенные, тяжелые казенные башмаки, нахлобучили кое-как шапки, рванули из гардеробной. Всё на улице, всё по пути.

В коридоре, тускло освещенном желтушным светом двух масляных фонарей, они чуть не сбили с ног лысого Петра Александровича, занимавшегося приемкой чистого белья из прачечной.

– Я вот вам! – погрозил своей вездесущей гремливой связкой ключей Гвоздь и крикнул вдогонку: – Носы не отморозьте! Студёно на дворе!

Но мальчишки уже бухнули дверьми, рассыпав горох каблуков по ступеням.

– Эх, бесовское племя! – запоздало одернул сорванцов Петр Александрович. – Ну что ты будешь с ними делать?.. Одно слово – черти! А вы что стоите, в штаны наложили, мать вашу так? Пошли! Пошли! – гыкнул он на притихших, с высокими пачками отглаженных простыней, пододеяльников и наволочек, дежурных. – Ужли первый раз принимаем-сдаем! Эй, Филатов, Огурцов, Сойкин! Живо к банщику! Мыло время получить и мочалки…

Гвоздь, чтобы добавить радуги в серую монотонность каждодневных забот и хлопот, воткнул еще пару крепких солдатских словечек, хранившихся на полке его памяти. Приунывшие было юнцы ответили веселым беззлобным смехом, таким же, пожалуй, как их предшественники отвечали своим прежним учителям. И в этом, на беглый взгляд, казарменном, где-то даже грубоватом юморе и проявлялась одна из истинных, не фальшивых нот той неписаной гармонии, которая называлась дружбой между зеленой юностью и умудренной сединами зрелостью. Конечно, в истории училища случалось разное… Но в нем никогда не было места издевательствам, злобе, преследованию и травле учеников, как не было и оплаченного рублем благоволения или каких других особых поблажек любимчикам. Да, были таланты и были посредственности, были трудяги и были лодыри, но при всем этом дирекция училища и, в частности, воспитатели понимали большое, важное значение такого строгого и мягкого, серьезного и веселого, семейного, дружеского театрального воспитания и не ставили ему никаких препон.

* * *

Гнедая кобыла Дорофея, рослая в холке, ходко, будто шутя, несла пошевни – низкие лубочные сани – к Театральной площади. Мимо проплывали присыпанные снегом крыши домов, ясные голубые купола церквушек с золотенькими крестами и встречные экипажи. Возок тесный, но потешные утряслись, угнездились по дороге, и стало даже будто «слободно», как говорил Дорофей. Взятый по найму театром для развозу воспитанников и служителей, он чванился своим местом, хоть и не с чего, и на манер бывалых лихачей затыкал в лохматую собачью шапку перья. Однако на добрые «павлинки»[27] деньжат было явно маловато, и потому на морозном ветру задиристо трепетали петушиные.

– Ну-у, будя форкать, залетныя-а! – отпрукивал и временами под ядреный матерок вытягивал кнутом молодую кобылу ямщик и вполоборота к мальчишкам, со скуки или по доброте душевной, делился соображениями: – Я-ть, клопы-сударики, свою прежню-то лошаденку на мясо татарам продал… гнилая, никудышна была, шельма, даром что масти буланой, да гривой пышна, чисто баба, когда та волосья начешет… А эта, матушка! – Дорофей радостно вложил чертей в кнут, подрезвляя гнедую. – Одно загляденье! Эта не зря овес жрёть! Просто сердце в грудях заходится. Тпр-ру-у, ведьма! Куды разнеслась? Рано к смертушке на живодерку рвешьси! Эй, слышь, сударики, – кучер, с утра чуть навеселе, перегнулся с козел и заботливо одернул сбившуюся волчью полость, – эту заразу я третьего дня на Конной у Заварзина сторговал за двадцать семь рублёв! Добрая киргизка. Токмо четыре года. Износу ей не будет… Опять же жерёбой еще не была. Вот погоди, покрывать ее, стерву, будем. Есть у меня на примете вороной удалец, не конь, а чистая тигра! А то что за жизнь без кормилицы? Вона, на той неделе обоз с зерном из-за Волги пришел. Ну-т, барышники, известное дело, у них всех лошадей укупили, а с нашего брата принялись вдвое драть. Правда, зато в долг. Каждый понедельник трешку вынь да положь. А где ж ее взять? Легко, чо ли? Сибиряки скоро вот-вот привезут товар в Саратов и половину, как есть, лошадушек распродадуть нашим… Так и живем…

Миновали Старо-Покровскую церковь. У Гостиного двора – вдруг суматоха и гам. Дорофей натянул круто вожжи, прижимаясь к обочине, недовольно зашевелил серебряными от инея усами.

Позади возка заслышалось громкое фырканье и храп напиравших лошадей. Кречетов крутнулся: за спиной нетерпеливо ледорубили мостовую подковами разгоряченные быстрой ездой жеребцы барской тройки. Белый пар так и валил из раздутых, трепетливых ноздрей, от сырых потников и разметанных грив. Восхищенного тройкой Алешку окутало облако теплого, влажного вздошья и терпкого конского запаха.

– Эй, какого лешего! – зычно и зло слетело со щеголеватого облучка. – Заснул, гужеед? Съезжай, пока жив!

– Супонь! – рычливо огрызнулся Дорофей на мордатого барского кучера. – Шары-то разинь, чай, не видишь?!

Мальчишки жадно прилипли к левой стороне, вовсю распахнув изумленные глаза. По улицам и проулкам извозчики, ямщики, ломовики лихорадочно нахлестывали лошадей и лепились к дощатым тротуарам.

– О, мать честная! – Дорофей, медленно стягивая косматый треух, набожно осенил себя скорым крестом.

Впереди залились тревожным, колючим звоном бубенцы.

– Никак кульеры, родимые… И впрямь… сударики! – испуганным полушепотом охнул ямщик.

А колокольцы надрывались все ближе, неотвратимее, нагоняя в душах льдистый озноб… Послышался гулкий топот летящих в карьер коней и властные, грозные окрики:

– Поб-береги-ись! С доро-оги! Затопчу-уу!!

– Я кажу, вон они! Вон! – Гусарь, забыв обо всем на свете, больно вцепился ногтями в пальцы Алешки, завороженно тыкая другой рукой пред собою.

Вдоль бульвара, со стороны торговых рядов, в искрящейся вуали взорванного снега бешено мчались одна за другой две прекрасные, ладные, одинаковые, как близняшки, дымчатые в яблоках тройки. На той и другой – ражие ямщики с гиканьем и свистом жарили кнутами. В первой тройке с поднятым воротом, при башлыке, сидел офицер и двое солдат, в другой – в окружении мрачных жандармов в серых шинелях с саблями наголо – молодой человек в штатском.

Промелькнули, прогрохотали лихие тройки, и улица, выйдя из краткого столбняка, медленно приняла обычный вид.

– Кто это, дядя? – осипшим вдруг голосом полюбопытствовал Кречетов.

– «Кто, кто»? Вестимо, кто… – с чувством превосходства передразнил Дорофей, затем привычно разобрал вожжи, еще разок ерзнул задом на обитой войлоком сидушке и, слегка повернув голову, внушительно протянул: – Жанда-армы! От нас на Урал или в Сибирь повезли на каторгу… Это тех, кто супротив царя идёть. У нас ведь, окромя дураков да дорог, в Россее ешо беда: дураки, указывающие, каким путем народу иттить… Вот власть-то законная и указала сему чахоточному пряму дороженьку на гиблый острог… То правильно, другим наука… Пошто людей зря мутить?.. Да уж больно легок он на кость, как я погляжу, как есть помрёть в дороге… Оно, конечно, тоже человек Божий, жалко, а как иначе? Иначе нельзя! Но-о, милая! Но-о, дуроухая!! А ентот гусь, должно быть, из важнецких каких. На первой сам пристав Голядкин ехал. Я уж его зараз приметил. Енто евось самолучшая тройка. Как есть кульерская! – с опасливым почтением продолжал Дорофей, настегивая свою киргизку. – Я рядёхонько с господином Голядкиным на дворе стою, насмотрелся.

Мимо опять замелькали купеческие дома, будки городовых, фонарные столбы, деревья, люди. На площади возле Митрофановской церкви мерзли десятки линеек с облезлыми, заиндевевшими лошадьми. Рядом толкались всуе обтрепанные кучера и их хозяева. Кто рядился с несговорчивыми нанимателями, кто усаживал седоков: до Соколиной горы, за городскую заставу, на другой берег Волги, куда линейки совершали регулярные рейсы. Одну из таких повозок облепила большущая армянская семья, чернявые торгаши без умолку кричали свою тарабарщину, заглушая всю площадь.

Но Алексей как будто этого не замечал, перед его взором еще долго стояло бледное, что платок, молодое, с едва наметившимися усиками, лицо того штатского. Странная посадка головы, неестественно поднятые плечи и остановившийся, утративший все живое, будто замороженный взгляд. Виделась Кречетову и косматая, высоко задранная морда ощерившегося коренника курьерской тройки, и левая пристяжная, изогнувшая кренделем, низко к земле, свою гибкую длинную шею, и даже ее кровавый агатовый глаз с тупой и злой белизной белка.

Глава 4

– Однако не опоздаем ли к сроку, дядя? – зароптал Гусарь, прислушиваясь к величественному голосу колокола.

– Какой там, сударики! Не извольте сумлеваться, – усмехнулся Дорофей и опытным движением вожжей заставил возок съехать с дороги, осадив киргизку в аккурат у трактира под вывеской с аршинными буквами «Вечный зов». – Да разви-ть я без понятиев? Разве Дорофей не понимат? Я ж нонче за цельный час угораздил выцепить вас.

– А что так? – искренне подивился Алексей.

– А то, чтобы и вам послабку, и мне хорошо сделать. Тпру-у, крылатая! На-кось вот… подержи, актер. – Ямщик соскользнул с низкого облучка и весело бросил тяжелые грубые вожжи Алешке. – И буде, буде! Не тревожьтесь сердцем. Успеем мы к вашему мусьё. Я мигом.

– Ну и ну!

Мальчишки только пожали плечами, с любопытством поглядывая на запотевшие низкие стекла распивочной, за которыми скакали и шарахались большущие тени, слышен был широкий распах гармони и глухой надсадный топот сапог. «…А что ты хочешь, мать, от извозчика? – вспомнились сами собой Алексею прежние рассуждения отца. – Это лошадиное племя в трактире и питается, и угревается. Сама рассуди, Людмила Лексевна, у извозчика другого роздыха и еды нет… Вся жизнь всухомятку. Чай да требуха с огурцами. Ну-с, не так разве? Изредка стаканчик водки, ну, черть с ним, согласен, другой, но пьянства – никогда! Извозчик, он ведь как: раза два в день поест, обогреется зимой… по осени высушит на себе мокрую одёвку, и все сие удовольствие выходит ему в шестнадцать копеек: пять на чай, на гривенник снеди, ну-с, и копеечку дворнику дай за то, что “гнедка” напоит да у колоды приглядит. Вот так-то, Лексевна, извозчик рабочий народ, а ты все “пьянь” да “пьянь”…»

– Як бы вправду не опознить? Не запьет ли Дорофей, как наш Чих-Пых? – с малороссийской оглядчивостью боднул опасением Сашка. – Ежели що, Дарий три шкуры сдерет… як с той шелудивой козы.

– «Як» да «як»! Что ты заякал, Гусарь? Буде, буде тебе, – копируя интонации извозчика, пробасил Кречетов. – Чай, с Дорофеем едем, а не с помойным котом.

Сашка отчасти надулся на дружеский «отлуп», но Алешка умело сделал вид, ровно не заметил сей малости. Задрав голову, он смотрел на церковное воронье, что черной метелью трещало крыльями в зимней, чистой синеве неба, щедро рассыпая хриплое карканье.

– Гусарь, что наворожат нам эти гадалки?

Сашка, забыв про обиду, тоже воззрился на метливое, черное, шумное облако, лирично задумался. Морозец был ласковый и не щипал, лишь нежно наводя своей свежей кистью румянец на щеки.

О чем думали, о чем мечтали их юные сердца в эти хрустальные минуты?.. Может быть…

– Эй, сопливые! Почем призадумались? Ишь, губищу растянули. Бога решили за бороду поймать? Ха-ха! Ой, да вы никак потешные? Ах, режь меня! Точно – они! Ножонками, поди, ловко сучите, вот бы заценить!

Друзья, позабыв про небо, спорхнули на землю и разинули рты. Перед ними стояло нечто невообразимое – нагруженное с ног до головы всяким старьем, с навьюченными друг на дружку шляпами, гирляндами цветных клубков и прочим, – кажущееся от всего этого «вавилона» безобразно огромным.

– Чаво клювами щелкаете? Торговку впервось увидали?

Из-за пестрого тряпья наконец показалось пробитое крепким зимне-водочным загаром мужиковатое лицо бабы. Поросячьи глаза смеялись, ноги-тумбы, вдеванные в подшитые валенки, стукали друг о дружку, словно приплясывали.

Саратовская торговка – тип замечательный во всех отношениях, насколько оригинальный, настолько и любопытный. В трескучие морозы, в отчаянный зной вечно одна и та же: все так же увешанная, закутанная выше глаз, с медленной важной поступью и зычно-крикливою речью… При случае тут же готовая отстреляться перченой руганью. Эту огрубелую бой-бабу не проймет ни вопиющая по своему цинизму сцена, ни скотоподобный волжский бурлак, какой-нибудь вятич или пермяк. В речи человеческой нет выражений, а в поведении поступков, которые могли бы смутить саратовскую бабу-торговку: на своем «коммерческом» веку она нагляделась будь-будь, и при всякой оказии уж найдется, не потеряется. Как ни верти, а торговка эта – королева рынка… Пусть она не m-me Анго, но постоит за себя не хуже парижской рыночной героини. Ни пьяный варнак, ни придирчивый полицейский, ни бойкий браток – никто сей «пройде» не указ: она родилась на «толчке», взросла на нем и, конечно, помрет среди его шума, слякотной вони, мух и толкотни; всякий, кто дорожит спокойствием и достоинством своей личности, – обойди за версту эту скандальную язву: имей он даже не язык, а бритву, ему один черт не совладать с «козырями» доморощенной m-me Анго.

– Так я угадала? Потешные вы? А где ваш возила? Тутось небось? – Тетка, задорно хохотнув, ткнула грязным, красным от морозу пальцем на вывеску кабака. – Он, поди ж то, нарубил уже тяпку с утра. Ясно дело, заточил жало водкой, а еще дятёв ему, обормоту, доверили.

Мальчишки не успели пискнуть в ответ, как скрипучая низкая дверь распивочной распахнулась, и в облаке вьющегося угарного пара, табачного дыма, пенья и звона показалась борода Дорофея.

– У-у, нализался, блудень! Кобылу-то хоть не пролупишь? – без всяких-яких спустила на него собак баба.

– А ну, вали, вали на свой Толкун, ведьма! – забирая обледенелые вожжи из рук Алешки, не особенно грозно гаркнул извозчик. – Мы пьем да посуду бьем. А кому не мило, тому в рыло.

Однако та не отступилась от мужика и заголосила на всю-то улицу:

– Ах ты, черт кривой, задрыга навозная! Не тыкай, не запряг! В кармане солома с кукишем, а дует, гляньте, как фартовый! Шмякай, шмякай на своей кляче, пока цел!

– А ну, отойди, лярва! Мать твою в гроб!.. Не вишь, дятёв везу? Сука такая…

– А ты меня имел, да? Имел, что ли?! Так и зевло прикрой, сивый мерин! Эй, гляньте, православные, какой базар раскрутил этот хрен старый! – еще выше, еще визгливее взлетел по спирали голос торговки.

– Зашибу-у! – свирепея лицом, взревел Дорофей и замахнулся с козел плетеным кнутом.

Баба, сотрясая своим «вавилоном», шарахнулась прочь, собирая народ. Из кабака в белых облаках, взвивающихся в воздух, вынырнул выбежавший на шум половой, за ним еще несколько распаренных, даром что не из бани, малиновых харь.

– Гей, гей, залетныя! – Дорофей – себе дороже – быстрее прочь от бучи, вытянул гнедую от всей души.

Кобыла, до этого момента остававшаяся ко всему равнодушной, выражая, должно быть, свое неудовольствие лишь тем, что пряла ушами, рванула так, что потешные едва не посыпались картофелем на снег. В какой-то миг на крутом повороте пошевни так завалились на бок, что Гусарь и Кречетов могли поклясться, что летели на одном полозе и вдруг тяжисто ухнулись на оба, перевалившись на другую сторону, да так, что, казалось, кишки застряли у горла.

– Живы? Не убились, сударики? – щуря в смехе веселый глаз, крякнул Дорофей. – То-то лихо! Со знатным ветерём котим! Ишь, киргизка-то моя, шельма, как валяет! – с гордостью возвысил он голос. – Токмо копытом-то и бьёть, шалунья, в железо передка. Эх, и славно махает, ровно беговая!.. А эта красномордая стерва: «кляча»! Я-ть тебе покажу «клячу»!.. Я-ть тебя, подлюку, при случае пополам перееду. Ду-ура ты, еть твою мать!.. Ишь, сука, языком-то толдотить, аки метлой метёть. Тьфу, в душу тебя, а еще баба… Вы уж заткните уши, сударики! Вестимо, совестно… не для вас пули отливал, – дергая скулами и желваками, медленно отходил Дорофей. Видно было, что незаслуженная брань торговки, что осиное жало, дошла и до его крутого ямщицкого сердца.

На репетицию к назначенному часу поспели вовремя. Дорофей не подвел. У Театральной площади он дал роздых упревшей лошади, и когда наконец показался театр-дворец с огромными сияющими окнами, он перевел гнедую с марша на сдержанную рысь и уже с шага натянул вожжи ровнехонько у служебного входа.

– По вечеру уж не со мной покотитесь, – выметая щетинкой снег из казенного возка, посчитал нужным уведомить Дорофей. – Стенька, похоже, будет… али Семеныч… А все же лихо мы нончесь в обнимку-то с ветерём, сударики? – тепло прощаясь с каждым в отдельности шершавой рукой, еще раз подмигнул Дорофей. Он по-прежнему был весел, и от него по-прежнему неуловимо сквозило дешевой наливочкой, которая на морозце особенно, как-то по-новогоднему вкусно пахла.

– До встречи, милый Дорофей! Лучше тебя нет, братец! – не задумываясь, ко времени подмаслил извозчичью душу находчивый Гусарь.

– И лучше твоей киргизки во всем городе нет! – в тон подхватил Кречетов.

– Ну, буде… буде вам, лисята, лишку-то заливать, – тихо, но густо засмеялся довольный невинной лестью Дорофей, и смех его, как показалось Алешке, был схож с радостным реготаньем коня, которому в ясли конюх сыплет добрую меру овса.

* * *

– Нет, вы только посмотрите на них! – Дарий, весь – ртуть, с дергающимся от негодования лицом, ударил в сердцах стеком по спинке стула. – У вас что в голове? Нет, я хочу знать, черт возьми! Молчите? Ах, да, «…вот новая весна грядет – еще попытка раз поймать нам счастье…». Так, что ли?.. Ну так запомните, вы не на бульваре вершите променад! Ох, я вам покажу волнующий запах близкой вешней воды, я вам устрою веселую капель! Все на сцену и все марш по своим местам. Гаврелюк, Анищенко, Коробейникова, Рублев, Тархова и вы все, бездельники… Не стойте, не стойте верстовыми столбами. Все на исходную… И помните! – это мелодрама Дюканжа и Дино «Тридцать лет, или Жизнь игрока», а не свадьба у тетки в деревне! Итак, на лирической ноте, не торопясь, начали…

Маэстро с изящной требовательностью взмахнул стеком, и словно по волшебству откуда-то сверху заслышались нежные, дрожащие, как утренняя роса, звуки скрипок, в которые робко вплетался рожок пастушка…

Световые эффекты изобразили атмосферу раннего, в струящейся зеленой дымке, рассвета. Сквозь дырявую кровлю дома, установленного в глубине сцены, набирая спелую силу, начинало светить небо… Постепенно, не вдруг, стала отчетливо видна умело подсвеченная, провисающая солома кровли, а в декорациях комнаты взгляд зрителя поражало умело сотворенное художниками и бутафорами «благородство нищеты» – живописные и величавые лохмотья. Благодаря контрасту убогого жилища с яркой бирюзой высокого неба на сцене возникла непривычная, чудесно сложная эмоциональная атмосфера… Бытовой, заурядный интерьер становился поистине романтичным, таинственным, полным волнительного ожиданья.

Но уже на третьем явлении, с выходом на авансцену танцоров, весь этот мир волшебства был разбит, как хрустальный шар, возвышенным до окрика, еще более возмущенным голосом маэстро.

– Удивительная, просто удивительная дрянь! Полнейшая редкостная бездарность! О, я умоляю! И кто-то из вас хочет убедить меня, что это шедевр? Да провалиться мне на этом месте! – Он с силой, брезгливо и зло топнул туфлей. – Покажите, покажите мне, где я могу видеть танец?! Нет, я вижу, конечно же вижу, но… стадо слонов! Парнокопытных, кого угодно, но только не воздушный выход стайки влюбленной молодости! Что это такое, Сазонов? Ты влюбленный юноша или брюхатая попадья? Что ты все время, как мокрая блоха, подскакиваешь на паркете? А ты, Азметов? Да с твоим шагом только на плацу вдов пугать! Нет, так дело не пойдет… Самое страшное для актера – это уйти со сцены под стук собственных каблуков. И ежели вы при таком старании останетесь, другого не ждите! Господи, и это моя гордость! Моя гвардия! – Дарий, сдавив длинными перстами бледные виски, прошелся перед строем взмокших лицедеев, пребывавших в состоянии скрытого раздражения и почтительного волнения одновременно. – Постыдились бы потешных, ей-богу! – Балетмейстер красноречиво кольнул, как штыком, стеком в сторону смиренно молчавших отроков. – Какой пример вы преподносите им?.. Сколько мне еще мотать с вами нервы? Сколько раз вбивать в ваши головы, что талант достается недорого… Дорого обходится служение искусству. И оно будет стоить вам всей жизни! А на что же тогда иное нужна наша актерская жизнь? Глухие да услышат, слепые да увидят, немые да заговорят! – вот, вот! – как должен действовать театр на свою паству! Вот как вы обязаны играть! Как служить Мельпомене! А вам, – месье привлек внимание воспитанников резким хлопком в ладоши, – тоже не следует отпускать вожжи! Что имеешь в профиль, Гусарь, то получишь и анфас. Темп сбавляешь при поворотах… Что ты там все смотришь под ногами, как будто в дерьмо наступил? Голова должна быть гордо поднята, подбородочек вперед… Ты же, Кречетов, похоже, у нас готов обнять весь мир. Чужую беду руками разведу, а к своей ума не приложу. Какого беса ты все работаешь на Гусаря? Влюбился? Смотри! Свое дело не забывай! Он – свое! А теперь внимание, все только на меня: как зазвучал рожок, все выходят, не мнутся в карманах… Дайте, дайте себе труд: шаг легкий, крупный, но без солдатчины! И не гуськом, не в сортир идете. Сазонов, в ногу будешь ходить, если забреют в солдаты. Итак, все собрались, с того же места… Феофан Иванович, прошу! – Маэстро, с болезненной молитвенностью прикрывая веки, сосредоточенно кивнул дирижеру, и все началось в сотый раз вновь.

* * *

Да, сценический мир Дария был огромен. Репертуар театра – велик. Античные боги – выходцы из крепостных, Иваны да Марьи – в спектаклях маэстро летали на невидимых зрителю сталистых шнурах через сцену или спускались на колеснице-облаке, запряженной десятком белых как снег ручных голубей. Газовые шали, сверкая на складках серебряной и золотой искрой, вздымались и опадали в шоколадных руках арапчат, вакханок и нимф, пышные гирлянды бело-красных, желтых цветов вплетались в прихотливо составленные ансамбли хоров. Жалкие лачуги охотников, рыбаков, пастухов на глазах превращались в неприступные крепости, в мрачные средневековые замки баронов и герцогов, точно из-под земли вырастали дремучие леса, то вдруг на удивление всем начинали бить пенные фонтаны, а с «неба» слетались златокрылые ангелы.

Частенько болтаясь за кулисами, подолгу ожидая своей, подчас пустяковой, роли, пытливому молодому глазу можно было все же многое перенять. Кое-кого из потешных, таких как Чибышев и Петров, Кожевников и Рыбкин, увлекала лишь праздная суета и толкотня, пустая видимость участия в происходящем, и без того развращавшая ленивые души. Но другие, и среди них Алешка Кречетов, даром времени не теряли, пристально наблюдали игру маститых актеров и накрепко брали в память, – учились. А учиться мастерству было не занимать у кого!

Прославленные талантливые актеры саратовского действа изображали полководцев, греческих богов, былинных героев, играли комические и сложные трагедийные роли. Алешка и Сашка только диву давались и цокали от восхищения языками: как они умели по воле маэстро «передавать в танце трагическое и смешное, комедийным приемом оттенить драматизм положения, будь то балеты на анакреонтические или мифологические сюжеты, на темы поэтические или историко-бытовые»[28]. И все же главной изюминкой действа был обольстительный, феерический, изысканный танец – венец и слава мастера. От этого царящего на сцене волшебства захватывало дух и терялось ощущение реальности.

– Однако как все гладэнько и вертэнько в театре получается, – вытирая после репетиции лицо жестким льняным рушником, жалобно скулил в гримерке Гусарь. – А в классах Цыган чистый зверь. Гутарит, що любит нас, як чад своих, а на поверку загнать рад, как того лошака. Я кажу, Леха, то все брехня…

– Да, легок наш месье на ногу… да тяжел на руку! – стягивая влажное от пота трико, буркнул под нос Алексей.

– Во, во! Истинно так! Он, злыдень зверюкатый, в ком нашукает уменья, того и гнобит. Я нынче чуть не сдох на его заносках. Я тебе вот что скажу: подсюк он… подсюк и есть!

Кречетов не ответил. Освободил из жарких тисков «балеток» гудящие от усталости ноги, поставил босые ступни на прохладный пол, откинулся спиной на спинку стула, закрыл глаза: «Верно, однако, глаголет хохол… Дарий в ком больше найдет способностей, на того и крепче положит глаз, не скупясь при сем на тумаки и пощечины. И то верно, что по количеству синяков да шишек легко можно высчитать, кто у него в “одаренных” ходит».

А поскольку Кречетов и Гусарь довольно скоро выбились в первую пару, то, надо полагать, что на их теле красовалось изрядно следов ответного усердия и любви учителя. Каждый божий день с упрямой египетской методичностью Дарий надсадно добивался от них все более и более совершенного исполнения пируэтов, высоких и бодрых прыжков, сильных стремительных вращений в воздухе, виртуозных заносок. И к четвертому году пребывания Кречетова в «потешке», окрепший от бесконечных упражнений, он стал, не задумываясь, завидно легко выделывать пируэты, глиссады, антраша и прочие балетные хитрости, на которые приходили дивиться даже опытные знатоки этого дела. Ему на славу удавались фигуры разных характерных танцев: пусть это были хореографические фрески китайских, испанских, индийских или каких других народов. По словом маэстро, его ноги «стали чувствовать вдохновеннее». А непреходящий с первых дней страх перед наставником в конце концом смешался с восторженным чувством обожания. Кречетов и сам позже не раз повторял, что танцы, гимнастика рук и ног, общий тренаж «потешки» как ничто закалили его слабое от природы тело. И уж без всяких обиняков признавал, что успехом в водевилях или балетах, где ему приходилось все чаще исполнять главные роли, он полностью обязан урокам мэтра.

Глава 5

Но пока шел только четвертый год обучения. Желанный горизонт выпуска так и оставался по-прежнему горизонтом; впереди еще маячили долгие изнуряющие месяцы зубрежки и маяты по «специальности».

В семь часов воспитанников (независимо от курса) срывал с нагретой постели неумолимый звонок, и после утреннего туалета воспитатели вели всех в балетный класс, который потешные с присущей им выдумкой окрестили «стойло». В классе, от веку пропахшем прогорклым потом и худо протопленном одноруким Федором, при жухлом свете нескольких оплывших свечей они становились к палке и со слипающимися глазами, под мерный счет репетиторов-мастаков или старших балетных, начинали разогреваться, выполняя бессчетные наклоны, тандю, плие, батманы и прочее, заканчивая аллегро.

После скудного завтрака воспитанников ожидали так называемые «научные» классы – с восьми до одиннадцати. Здесь штудировались предметы, которые были подобраны самым загадочным образом. Кроме Закона Божия, ими постигались русский и французский языки, этика и эстетика, греко-римская мифология, арифметика и археология, география, история Отечества, фехтование, каллиграфия, а также верховая езда. «Зачем нам, актерам, все это?» – ломал вместе с другими голову Кречетов. Но вопрос «зачем?» так и оставался вопросом.

В одиннадцать часов, поднаторев в науках, потешные расходились для занятий по «специальности», которые тянулись улитой до часу дня. И там опять «без просвету и продыху» балетмейстеры колдовали над их телом. Потом, как насмешка, случался краткий перерыв на обед, и с трех до пяти шли занятия в общих классах искусств. Дирекция почитала своим неукоснительным долгом обучить всех воспитанников пению, светским танцам, драматическому искусству и игре на музыкальных инструментах. И если сами юнцы подчас не зрили в этой практике смысла, то это не значит, что он отсутствовал. Педагогический совет училища полагал, что, выйдя «в мир», каждый выпускник обязан сыскать себе применение и достойно выслужить положенные десять лет при театрах – только тогда средства, затраченные на их воспитание, могут считаться погашенными, так как скрупулезно и методично вычитались из жалованья. Однако против практической и меркантильной существовала еще и другая, более значимая польза данной методы, пожалуй, вряд ли вполне до конца осознаваемая и самим начальством: такое разностороннее образование для одаренного воспитанника на поверку оказывалось бесценным даром. Выпускник становился мастером на все руки, выдюжив тренаж в различных областях актерского искусства. Его амплуа не знало границ, распахивая широкий выбор ролей на службе театру.

* * *

Это случилось все той же зимой, на четвертом году пребывания Кречетова в стенах училища. В одно из воскресений Алексей, как обычно, отправился навестить родных: сердце его крепко тосковало по маменьке и брату Мите. Однако сам дом он навещал весьма неохотно, если не сказать, через силу, оттого как там его ожидала вечная «пропилка» и хмурые наставления пьяного отца. Так и не сыскав определенного, стоящего для главы семейства занятия, Иван Платонович продолжал пить горькую, все реже пробуя добиться места управляющего в богатых домах. Прежде, в более свежие годы, лет пятнадцать назад, он еще наводил впечатление человека положительного, основательного, не без достоинства, но вспыльчивый, неуживчивый нрав всякий раз ставил ему подножку. И даже редкие, внезапно накатывающие, что волна, минуты душевной широты теперь все больше сменялись вспышками беспричинного, дикого гнева, превращая его в тирана и деспота. Теперь уж как год в их доме не было Степаниды… Иван Платонович, толком не рассчитав беззаветно преданную дому няньку, выставил старуху за дверь, обидно обозвав ее «приживалкой» и «бесстыжей нахлебницей».

Маменька, Людмила Алексеевна, по этому случаю очень скорбила, много плакала, вельми просила «простить», прощаясь с подружкой-кормилицей, втайне выдала из своих сбережений толику денег, но больше, как ни старалась, ничем не могла помочь – любимый супруг был неумолим. И потому Алеша, получая долгожданную «вольную», всякий раз норовил живее «слизнуть» из дому и на свободе, отданный лишь себе, побродить по Саратову, – уставшая душа так и молила хоть ненадолго вырваться из-под жесткой узды училищного надзора.

И вот в один из таких «отпусков», нарушив на свой страх и риск директорский приказ являться в училище не позже девяти вечера, Кречетов, пришпоренный февральским морозцем, с игриво бьющимся сердцем в груди, побежал на бульвар «Липки», где два раза в неделю – в воскресенье и четверг – играла славная музыка, состоящая из военного духового оркестра. В такие музыкальные вечера городской бульвар расцветал: наполнялся отдыхающими до таких степеней, что решительно все аллеи, площади и беседки, павильоны и скамейки, будь то зима или лето, были заняты народом. И везде, куда ни кинь взгляд, мелькали разрумянившиеся радостные лица, сверкающие в оранжевом свете уличных фонарей глаза, то тут, то там сыпался смех, и слышалось дружное пение. Гуляющий вечерний Саратов был откровенно под «мирным» хмельком и озорно добродушен. И право, весело было углядеть себя с вытянутым, как груша, носом в горящей огнем меди оркестра. Приятно было видеть и бравые лица дядек-усачей, раздувающих щеки. Затянутые в шинели и ремни музыканты, слаженно подхватывая дирижера, сами напоминали Алешке отчаянных забавников, главная суть которых жила в непоколебимой жизнерадостности и в отливании таких штук, от которых на сердце становилось легко и празднично.

– Здравия желаю! – не удержался от молодецкого выкрика Кречетов и с механической точностью, точь-в-точь как юнкер офицеру, отдал честь военному оркестру. Кто-то из усачей подмигнул ему, точно говорил: «Молодца, братец, премного благодарны!»

Попадались, правда, в толчее и уже основательно сизые, и свекольно-бурые носы, оступающиеся, скользящие на льду ноги и заплетающиеся языки. Нет-нет да и слышались перченые саратовские словечки, тут же рожденные и тут же для пущей остроты посыпанные крепкой солью. Алешке сами собой слетели на память кем-то брошенные прежде слова: «Отойди, мораль! Прочь, ценза́рь! – не мешай Волге-матушке ковать свое слово!»

Но во всей круговерти этого прекрасного действа, среди разноцветных гирлянд и шаров, которыми по воскресным гуляньям наряжался бульвар, среди торговых рядов со снедью и их зазывалами, взгляд и внутреннее стремление Кречетова искали иного.

Справа от него вдруг послышался девичий смех, призывно пахнуло духами, до ушей долетело умышленно звонкое:

– Ах, и красавец каков! Уж ты побереги себя для нас!..

Кречетов с жадным любопытством юности обернулся. Три веселые молодки в заячьих мещанских тулупчиках, чуть под хмельком не то от винца, не то от морозца, угревшись под руки, подняли на смех Алексея:

– Ой, дру́жки, да он никак душечку ищет!

– Глянь-ка, братец, нет ли ее среди нас?

Алая краска быстро разбежалась по его щекам. Спасибо морозцу, иначе… Алешка готов был провалиться сквозь землю.

– Ну что камнем взялся? Нашел свою душечку, кавалер?

– Ой, да он засмущался, девки! Какая ему зазноба?

– Гляди-ка, какие мы нежные! Мал еще… молоко на губах не обсохло!

Подружки, закинув назад головы, зашлись на три голоса, шибче и ходче заскрипели снежком по аллее, приостановились на миг, порывисто стрельнули смеющимися глазами в его сторону и растворились в толпе.

– Ой, ванёк ты ванёк, паря! Таких краль растерял!.. Прямо халва! А та, что в центре, черноглазая, слаще других была! Беги, догоняй! Ишь, девки-то какие ладные да пышные, прям шаньги из печи. Одно слово – люфам![29] Алексей вздрогнул от неожиданности, оглянулся и зарделся еще сильнее. Прямо перед ним, опираясь на костыль, в тощей шинельке внакидку, под которой болтался сиротливый крест, стоял старый одноногий солдат и лыбился щербатым ртом, глядя на него веселыми пьяными глазами. На его глянцевитой усатой роже, помимо разлившегося по жилам водочного тепла, читалось еще и выражение солдатской гордости и въевшееся, как смола, презрение ко всему гражданскому, ко всему, что не вписывалось в понятие его бивачного бытия.

– Однакось швыдко бегають, стервы, теперя и конем не догонишь. Штудент разве? – сунув жилистую руку в карман зеленых нанковых штанов и нашарив там заготовленную цигарку, мимоходом поинтересовался он.

– Что-то вроде того…

– Эва ты, братец… вроде у тещи в огороде. Лапоть ты, смоляная куртка. Сразу видать, мирской человек, не наш…

– А чем же гражданские хуже военных?

– А всем, – дерзко хохотнул бывший солдат и забористо выругался. – Что с ых, гражданских, толку-то? С паршивой овцы хоть шерсти клок, а энти?.. Болтаются тутось, аки козлы на веревке. Свистять свиристелями под окнами. Тьфу, срамота! Речной табачок-то, наш, волжский… Уважаешь разве? Не брезгуешь, штудент?

– Да, адское зелье… – Кречетов с благодарностью кивнул и угостился протянутой цигаркой.

Закурили. Табак люто драл горло. Сыпал нежный снежок. Вокруг было шумно и весело. Душа жадно требовала новых впечатлений. Но этот одинокий, крепко сбитый ветеран чем-то не отпускал от себя Алешку. Ему хотелось еще минутку-другую постоять с этим дядькой, от которого так и веяло сожженным порохом, опытом тяжелой солдатской доли, да и просто житейской мудростью.

– Однако шинель на тебе синяя… добрая, как я погляжу, – с уважением к армейскому покрою обронил солдат. – А воть на «ушках»[30], чой-т не пойму, гусли, чо ли, али другой какой анструмент?

Алексей бросил взгляд на свои пуговицы и невольно улыбнулся – на синем вицмундире воспитанников были военного образца посеребренные пуговицы, на которых красовался вычеканеный барельеф греческой лиры.

– Что ты все, братец, на мой костыль-деревяшку пялишься? Энто нончесь у меня ноги нет. А когда-тось у меня были крылья.

– Где это вас, дядя?

– Известно где… на Капказе, сынок. Под Кизляром, крепостца есть такая – Внезапная…[31] Слыхал разве?

– Нет, – честно, с некоторым смущением, признался Кречетов.

– То-то и оно, что не слыхал. Кази-Мулла[32] тамось был заводилой… большим человеком в Чечне слыл… Вот тамось и случилось.

Инвалид, наморщив в тяжелую, крупную складку лоб, глубоко затянулся, по всему погружаясь в воспоминания. Лицо стало жестким, серьезным, и только едва приметное подрагивание скул да игра желваков под загорелой, плохо пробритой кожей выказывали значимое выражение состояния его души.

– Командир наш, отец родной, Царство ему Небесное, объехал нас тогдась верхом и сказал, соколик: «Умрем, ребята, а Внезапную не отдадим!» И наши все как один надсадили глотки: «Умрем! Ура-а!»

Калека ухватистее переставил костыль, нахохлился седой галкой, на серых, точно выгоревших глазах заблестели скупые слезы.

– Нет, братец, тамось, скажу я тебе, никакой пудры, никакого франзерству не было… одно сердце и православная душа… Так-то… А позжее татары налипли во главе с аварским ханом страсть как много… Нас-то всего ничего – горсть была. Слава заступнице Божьей Матери и святым угодникам – насилу отбились. Ну и репьи эти гололобые – жуть! А потом оне, сволочи, густо трахнули по нам из пушек… Бандировка – пальба была, команд не слыхать… Вот тогдась меня и шарахнуло под колено, – рассказчик глухо постучал костылем по струганому чурбаку, что заменял левую ногу, и сплюнул изжеванную цигарку, – бытто с крыльца упал, оступился. Глядь, братец, – а ноженьки моей-то и нету. Веришь, штудент, боль такая, что и незнатко, бытто ее и нет вовсе.

– Что ж, совсем-совсем не чуяли боли? – не мог поверить Алексей.

– Не-ка! – Солдат весело зажмурил котом один глаз. – Ровнехонько как в бане из шайки кипятком жахнули. Баба-солдатка моя, покойница… так прежде меня окатывала. И все… Тутось, голубь, главно не маять себя соображением, думками разными. Без них оно кабысь и ничего. Уж сколь годков унеслось, – с родственной откровенностью вздохнул он, выше натягивая тощий ворот шинельки, – а ведь, прикинь, братец, так ить стоит перед глазами, зараза… ноженька-то моя… валяется вот так, в сажени от меня… в грязи… а на ней сапог.

Слушая незамысловатую горькую исповедь калеки, Алешка давил в себе ком дурноты, слепленный из стыда, смущения и глупой боязни оскорбить своим любопытством того, к кому испытывал сейчас глубокое уважение.

Но солдат, напротив, с какой-то странной торопливой готовностью продолжал распахивать душу, видя сочувствующее лицо, и был, как видно, откровенно рад поделиться своим наболевшим, своим пережитым, услышав в ответ слова участия и доброты.

– Вот за энту стычку, что выстояли… не дрогнули перед краснобородыми… мне и был даден сей «кренделек». – Солдат с хмурой улыбкой щелкнул коричневым от табаку ногтем по Георгиевскому кресту и хмыкнул: – А батюшка наш, командир, был гибло ранен аварской пулей в живот… близёхонько к паху… оттого и помре в телеге, сердешный. Даже до лазарету не свезли, как есть весь измок кровью. Земля ему пухом…

Ветеран, глянув на подсвеченные золотым месяцем купола Богородице-Владимирской церкви, перекрестился и посмотрел в глаза Алексея:

– Ты толькось не молчи, сынок. В наше темное времечко каждо добро слово – молитва. Ты мне по сердцу пришелся… У тебя на лице значенье написано. Я уважаю таковых… Ты уж поверь старику, я понятие в сем имею. Ты часом не из благородных будешь? Не барчук ли? Вона как девки глазьми стреляли.

– Нет, – опять честно и простодушно качнул головой Алешка, хотя ему и было приятно в тайниках души, что за внешность и славную выправку его частенько путали с барином.

– Так о чем, бишь, я лясничал? Ах, да! Как там в твоем лицею, шибко муштрують?

Алешка взвесил этот нежданный вопрос – прежде его задавали лишь Митя да маменька.

– Надеюсь, изрядно. – Он пожал плечами и, подбивая меж пальцев перчатки, спросил: – А вам-то не холодно… так, внакидку?

– Ну, выдумал тоже! – отряхиваясь уткой от снежной крупы, снова застужено хохотнул солдат. – Деревяшки не мерзнуть, братец.

– Как вас зовут-то хоть, дядя? – все более проникаясь симпатией к ветерану, искренне желая хоть как-то удобрить сердце старика, вставил Алексей.

– Ты вот что, сынок, уясни. Я ни у тебя, ни у Христа ничегошеньки не прошу… Мне и осталось-то, может, всего ничего… Но однось ты мне заобещай, красавый, что когдась доберешься до стола со своими дружками… выпейте водки за дядю Ваню и за победу наших ребятушек, что там, на Капказе, и нынче свою кровушку льють…

Алешка не задержался с ответом, тут же заверил старика уверенным и ответственным «да», однако не удержался и задал последний наболевший, что ноющий зуб, вопрос:

– Дядя Ваня, а так… трудно жить на свете только… в юности?

– Всегда, – вдруг отчего-то помрачнев скулами, почти зло сплюнул солдат и, не говоря больше ни слова, тяжко наваливаясь всем корпусом на костыль, заковылял прочь.

Глава 6

Кречетов еще некоторое время смотрел на развевающиеся полы шинели, на деревянный костыль, что натужно тыкал белый искристый снег, когда бой городских часов, заглушая веселья гам, заставил екнуть сердце Алексея. «Черт! Половина десятого!.. Пора восвояси!» На все удовольствия у него оставалась в запасе лишь жалкая четверть часа, еще столько же – поймав извозчика, добраться до училища и через окно, отворенное Гусарем, по-тихому забраться в палату. За вечернюю поверку голова не болела. Уж там, как пить дать, кто-то из своих гаркнул за него «я» – потешные не подведут.

Не теряя времени даром, он рванулся на пруд, к городскому катку, там была настоящая толчея и веселье. Времени брать напрокат коньки не было, да и медяков в кармане бренчало – кот наплакал, поэтому Алешка решил не отказывать себе хоть пару раз «пролететь с огоньком» в шумной толпе сверстников с ледяной горы. Снежный городок в Саратове всегда ставился с русской душой и размахом, благо снегу и воды в России вдоволь: тут тебе и сказочные из цветного льда фигуры в пять сажен высотой, и гроты, украшенные светящимися фонариками, и катушки с названием «царь горы», и лабиринты не хуже критского, чего только нет – одно загляденье!

Ноздри снова защекотал сладкий, волнующий запах духов. Глаза разбежались от румяных девичьих лиц и светлых улыбок, от ярких посадских платков и лихо сбитых на затылок шапок, от пестрых варежек и меховых рукавиц… За краткий миг ураган тревожно-радостных, бессознательно будоражащих мыслей и чувств пролетел в его голове, заставив пыльче стучать юное сердце.

Оскальзываясь на ступеньках, с тычками и смехом, с перекриками и охами, извозюканная снегом толпа подхватила Алексея, сжала в тиски разгоряченных объятий и, увлекая в водоворот круговерти, взнесла на ледяной гребень.

– Поберегись, православныя! Разлетись, народ!! Ко́тим!

Веселый поезд из шуб и шапок с восторженным «Ура-а!» ахнул вниз по сверкающему языку горы – только дух захватило! Перед слезящимися от ветра глазами заискрились огни, мелькнули золотыми рублевиками фонари и лица стоящих внизу.

В неразберихе веселья Алешка ухватился рукой за рукав какого-то молодца, напиравшие сзади спрессовали массой, нос уткнулся в чей-то ворот беличьей шубки, лаская прохладным ворсом щеки и лоб. Взгляд выхватил лишь узкую полоску белой шеи и золотистый локон, выпавший из-под кожаной с ушками шапочки на воротник. Чудное мгновенье длилось недолго, в следующий момент волшебство скольжения рассыпалось, как карточный домик, обратившись в хаос смеха и кучу-малу.

Он и сам не понял, как вдруг оказался лицом к лицу с беличьей шубкой. Потеряв равновесие, он вместе с другими дружно повалился на снег, и опять его лицо уткнулось в пушистый дымчатый мех, но на этот раз он губами и подбородком ощутил краткое прикосновение к нежной, чуть влажной щеке, пахнущей талым снегом и тонкой ванилью. Вопрошающие и вместе с тем смеющиеся бирюзовые глаза, окруженные темной тенью ресниц, с укоризной смотрели на него.

– Простите… Я… я не хотел… Вы не ушиблись? Давайте я помогу!

Алексей быстро вскочил с колена, открыто протянул руку и заботливо помог подняться совсем еще юной, растерявшейся положением барышне.

– Благодарю, – совсем кратко, точно смущаясь и сей малости, сказала она. Затем торопливо высвободила свою облепленную снежным репьем варежку из ладони Алешки и, ловко стянув ее, поправила разметавшиеся по плечам волнистые волосы. И это почти бессознательное движение маленьких, изящных, розовых на морозце пальчиков, полное наивной естественной грации, это ласковое выражение рта и улыбки – в одночасье пленили Кречетова.

Съедаемый страхом неминуемого расставанья, не обращая внимания на сыпавшийся снег и шумное мельтешение вокруг, он первым пошел в атаку:

– Еще раз прошу извинить, будьте со мною без церемоний… Меня зовут Алексей, а вас?

– Отчего же? – проворно одергивая шерстяную юбку и застегивая скрытые английские крючки распахнувшейся шубки, с легкой краской на щечках парировала незнакомка. – Довольно того, что я знаю ваше имя…

– И все же? – Алешка с молитвенной надеждой ловил в ее многоцветных зрачках какие-то задорные искры и терпеливо ждал. Она же ответила, капризно дернув губкой, с едва сдерживаемым смехом:

– Представьте, не помню. Как видно, забыла. И вообще, что может быть хуже уличного, безответственного знакомства? Фи…

– Нет, погодите! Ради бога… – сбитый волнением, путаясь в длинных полах своей щегольской шинели, едва не поскользнулся на припорошенном льду Кречетов.

– Не смейте идти за мной. Это дурно. Я вам сего не позволяю! – резко заявила она, но вместе с тем ее чарующие темно-бирюзовые глаза непринужденно смеялись.

Затем она топнула изящной ножкой, стряхивая с высокого взъема белого сапожка на шнуровке снег и, более не говоря ни слова, поспешила на требовательный окрик стоящей неподалеку на посту гувернантки.

«Ах, пудра! Ах, кокетка! – против воли сорвалось в обиженной душе Алексея, но тут же в груди зазвучали другие струны: – Господи, но как она хороша! Какая прелесть… Какая душенька… Эх, жаль. Видел бы Гусарь… Доведется ли встретиться еще?..»

Расстроенный Кречетов, дергая перчатки, проследил цепким взором за уходящей беличьей шубкой. Мелькая коротенькими белыми сапожками, грациозно лавируя между отдыхающими, она торопливо перешла на другую сторону липовой аллеи и остановилась у беседки, под снежным куполом. Там ее дожидалась наставница с недовольным постным лицом иностранки, кутая свой шведский или британский нос в лисий воротник. Алексей видел, как гувернантка что-то выговаривала своей воспитаннице, и та, еще строже выпрямив спину и виновато склонив голову, покорно выслушивала нарекания.

– Вот старая вобла! Чтоб тебе повылазило да разбило!

Мрачный Кречетов, нервно пощипывая пробивающийся пушок на верхней губе, поймал брошенный в его сторону холодный и строгий взгляд гувернантки, до напряженного слуха долетело что-то рваное, с акцентом: «…возмутительно… должно быть стыдно! Еще военный… бонвиван… варварская страна… варварские обычаи!»

Сердце мучительно сжалось, когда он увидел, как прелестная барышня, так и не открывшая своего имени, под патронажем неумолимой бонны направилась к центральным воротам. Проходя стороной мимо продолжавшего стоять молодого человека, юница чуть-чуть, осторожно косясь, еще раз взглянула на Алексея. И он, конечно, поймал этот краткий взгляд прекрасных глаз. А потом они смешались с другими людьми и навсегда исчезли из жизни Алешки, как и тот одинокий солдат, что угостил его волжским табачком.

Удобный момент был упущен, и ему не суждено вернуться. Кречетов пал духом. Все ему стало не милым: ни резвые, скачущие в галоп звуки лихой польки, ни бравые оркестранты, ни яркие фонари, ни радостные лица на качелях, ни дразнящий желудок запах жареных пирожков… Мир рушился, и ему, Алексею Кречетову, в нем не было места.

«Как же так?.. Как же так?.. – терзался он, не находя себе места. – Только-только объявился, стал распускаться и расцветать подснежник настоящего счастья… и на тебе… Все… Все кончено, все в прах… Какой дурак! Какой стоеросовый, неловкий! Следовало настоять, найти правильные слова, добиться, а я в кусты… А еще романы о рыцарях, мушкетерах треплешь… Забил себе голову! Где ж твоя шпага? Мальчишка! Птенец! Теперь уж поздно после драки кулаками махать. Ах, если бы не путы проклятой “потешки”!.. Я бы выследил, где она живет, на какой улице, в каком доме… И придушил бы эту чертову шведку с рыжей “кларой” на плечах. Ведь насмерть встала между нами терновником… Бездушный синий чулок! Не тетка, а гильотина! Еще и с кадетом меня перепутала, дура…»

Алешка сжал было кулаки, напрягая мышцы тренированного тела, но вдруг почувствовал жгучий прилив стыда за свою случайную, по-детски глупую мысль.

Но время было бежать в училище. И он собрался было уже рвануть на бульвар, ловить извозчика, когда нечаянно обнаружил совсем рядом, у своих ног, там, где еще недавно стояла она, сиротливо лежавшую в истоптанном следами снегу оброненную беличью муфту. Точно завороженный, Кречетов склонился и бережно поднял девичью муфточку, встряхнул от снега и прижал к груди, как волшебный цветок. Нежно поцеловал, еще и еще… Лицо Алешки снова участливо пощекотал прохладой дымчатый ворс. От муфты пахло тонким, точь-в-точь как от нее, едва уловимым запахом сладкой ванили.

За чугунными воротами «Липок» распаренного бегом Алексея едва не сбила прогромыхавшая карета на высоких рессорах, с золоченым гербом на дверцах. В ней сидела седая матрона с густой, как ночь, вуалеткой, скрывающей половину лица. На козлах плечом к плечу с кучером – выездной лакей с холеными пышными баками, в цилиндре с позументом и при ливрее с рядком блестящих пуговиц; сзади, на запятках, стояли еще два бритых лакея в длинных пурпурно-золотых ливреях, тоже в цилиндрах и с галунами. За каретой на рысаке важно ехал какой-то чиновный франт в темной шинели с бобром и в треуголке с белым плюмажем, едва помещая свое солидное тело на узкой пролетке.

Переведя дух, Кречетов огляделся: в шагах тридцати от него галдело извозчичье племя, штурмующее богатых ездоков и не удостоившее его даже своим вниманием. Перепрыгнув через сугроб, Алексей решил сбежать вниз на разъезд, что был неподалеку и где можно было за гривенник добраться до дому, как слух его обжег пугающе знакомый голос:

– Эт-то что за фокус?! А ну немедля остановитесь, воспитанник, и ко мне! Какая наглость! Виданное ли дело!!

Кречетов обмер, точно его хватило громом. Спина враз стала сырой, ноги чужими. В голове мгновенно вспыхнули и пролетели картины возможного наказания за «самоволку»: его, как пить дать, засадят в карцер, оставят на месяц без отпуска, а то и принудят еще в придачу неделю дежурить по корпусу – натирать мастикой паркет с перволетками, что для «старика» его выслуги – великий позор.

А между тем этот властный, не терпящий возражений, с характерным грассирующим ферматным «эр-р» голос принадлежал, как назло, ни больше ни меньше, самому директору училища господину Соколову, к которому четыре года назад Алешку за руку привел Злакоманов. Михаил Михайлович (или «Мих-Мих», как прозван был потешными глава училища) был человек степенный, рассудительный, даже улыбчивый, но с закидливостью и той редко встречающейся у людей чертой, когда из ничего, казалось бы, на пустом месте, мог вдруг взорваться феерическим ядром и с беспощадной казарменной жестокостью наказать как воспитанника, так и педагога. Один плюс к этому обстоятельству заключался, однако, в такой же быстрой отходчивости Соколова. Вчера он был лютым врагом, назавтра мог угостить чаем с лимоном и помочь в решении того или иного вопроса. Тем не менее душу Кречетова этот аргумент сейчас согревал мало.

– Эй! Вы оглохли?! Немедленно доложитесь, милейший! Ах ты, мер-рзавец! Ну я тебя! – ближе и громче прозвучал налившийся раздражением голос.

Счет времени пошел на секунды. Алексей на миг обернулся в сторону невесть откуда взявшегося Соколова, скроив при этом невообразимую обезьянью рожу, свистнул «сивого дурака» потрясающему тростью Мих-Миху и ловко махнул через высокий снежный бордюр, набросанный дворником. Вскочил без «здрасьте-извольте» в проезжавшую рысью пролетку и крикнул в ухо лихача: «Жги на полтинник! От смерти летим!»

– Пошел! Пошел, стервец! – зычно заорал ямщик и так наддал хлыстом вороного, ровно за ними и вправду неслась по пятам крылатая смерть.

Не доезжая двух кварталов до училища, Алексея окольцевала другая тревога. Денег в кармане было в обрез: два двугривенных да чуток медяков. С таким добром в лихие сани не садись – вылетишь пробкой, костей не соберешь. По таким грошам лови помойного золотаря с хромым «кабысдохом» да шагом труси по обочине.

– Здесь придержи, братец, – как можно увереннее распорядился он.

– Тпр-р-ру, черт окаянный! Тпр-ру-у, змей! – натягивая расцвеченные латунной клепкой вожжи, гыкнул на разлетевшегося рысака ямщик. – Да стой ты, зараза, мордой торкаешь! Щас я тебе продую ноздри!

Завизжали, заплакали полозья, вразброд трякнули бубенцы под дугой, пролетка обиженно заскрипела, дрогнула и остановилась возле покосившегося колодца.

– Пошто так, служивый? Кажись, не доехали? Тебе како место-то надо? – удивилась схваченная инеем черная борода и кольнула недоверчивым взором озябшего седока.

– К тетке зайду… Тут недалече, давно обещался… – легко соврал Кречетов, крепко стыдясь сознаться ямщику в отсутствии денег.

– Тьфу, еть вашу мать! Ну, так я и думал! Вот и вози вас, щеглов! – зло матькнулся сквозь редкие зубы ямщик. – Я ведь за полтину рысака жарил. Тамось у «Липок» без почину рысил… – завел свою застуженную песню ямщик.

– Сколько с меня? – Алешка сунул для форсу руку в карман, в которой и без того давно уже были зажаты все его деньги.

– А сколько не жаль, паря… Овес нонче в цене. Плюсуй за скорость, чай, не на кляче мерз… Ты знаешь, почем рысак сей? Тут ить ковось я спымаю, по твоей милости? Назад-то порожняком пойду.

– Тогда держи двугривенный и помни мою щедрость. – Кречетов с достоинством бросил в лопатистую ладонь серебряную монетку.

– Да ты не шутишь ли часом? Это ж грабеж! – выкатив от возмущения свои хамовитые оловянные глаза, зыркая то на двугривенный, то на невозмутимого пассажира, задыхаясь от жадности, прохрипел здоровущий детина.

– Радуйся, что я при тебе, дядя. А то ведь знаешь, как бывает: везешь, везешь, глядь – а седачок прыг с саней, шмыг во двор, да в проходные ворота юрк! То-то, мотай на ус.

– Ах ты, сучонок! Блоха на аркане! Я-ть тебе сейчас покажу, сопля ты синяя, «прыг» да «шмыг», скок да поскок! – взревел вконец ошалевший от прыти юнца ямщик. Его тяжелая рука хотела с плеча сгрести Алексея, но… поймала лишь воздух.

Кречетов в мгновение ока слетел с седушки и, подскочив к вороному, что было силы тыкнул его в курящийся паром круп Митиным перочинным ножиком, который по-прежнему, как талисман на счастье, таскал в кармане.

Жеребец, отродясь не ведая таких «цыганских» шпор, взвился на дыбы, черным пламенем разметав гриву, щелкнул зубами по кованым грызлам и, содрогаясь каждым мускулом, бешено швыряя ошметья снега под передок, понес, как вихрь, под гору орущего на него благим матом ямщика.

– То-то народ попугает, лихач! – присвистнул вдогон Алексей. – Пошарахается нынче от него и мужик, и баба. Завтра весь берег трещать будет про полоумного ямщика, вот потеха.

* * *

Продрогнув до костей, напрасно кутаясь в холодные полы шинели, он поспешил, скользя и спотыкаясь по скрытым снегом неровностям, почти ничего не видя ни под ногами, ни впереди. Зимняя темень сгустилась, похвастать масляными фонарями эта часть города не могла: только двурогий месяц да редкая свечка в оконце – вот и весь свет. Ко всему, как нарочно, повалил густыми, разлапистыми хлопьями снег и сквозь его живую завесу способно было разглядеть разве вытянутую перед собой ладонь. В какой-то момент ему даже стало не по себе – вокруг стояла полная тишина, ни голоса, ни лая собак, безлюдье и белый снег, переходящий в невидимую и неведомую даль. И если б не твердо знать, что ты на улице, то без труда можно представить, что ты был застигнут бураном в степи.

Впереди показался нужный Печной проулок, Кречетов свернул в него, перебрался через сугроб и порысил вдоль заборов, разделенных деревянными домишками и запертыми до утра наглухо воротами. Подслеповатые окна кое-где отсвечивали желто-красными рябинами лампадок. Беззвездная ночь, немота, сон беспробудный, только где-то на задах огородов забрехал сдуру, но быстро умолк сторожевой пес.

Наконец показалась подъездная площадь, а сразу за нею проступила ограда «потешки». Остановившись у деревянного уличного фонаря, запыхавшийся Алексей отдышался, перекрестился, охлопал шинель, задрал голову. То, что это был фонарь для освещения, можно было только догадываться: он освещал лишь собственные стекла, с четырех сторон залепленные сырыми хлопьями снега.

Вдали, на пристани одиннадцать раз ударил колокол. «Бог мой… уже двенадцатый час!.. – У Алешки заныло между зубами. – Ну, брат, будет тебе белка, будет и свисток».

К своему окну Кречетов прокрался со стороны палисадника. На центральной аллее можно было столкнуться нос к носу с дежурным, сторожем или Чих-Пыхом – известным бо́талом, который последнее время, приняв свою дворницкую «дозу», частенько оставался покалякать до утра в кочегарке у дяди Федора.

Оглядчиво осмотревшись, Алексей забрался на приступок и, держась за карниз, условным стуком в окно, дал о себе знать. За стеклом тут же качнулась портьера и появилось близоруко вглядывающееся в темень лицо Гусаря.

– Лексий, ты?

– Я! Я! Открывай же, черт! – замахал ему свободной рукой Кречетов.

– Ба, да ты як дид-снеговик! Як тот сугробень будэ…

– «Будэ»! «Будэ»! – осторожно спрыгивая с подоконника, согласился Алексей. – Вот уж кому работенки нынче Бог подвалил, так это Чих-Пыху… Не один день лопату мозолить будет. Ты один, что ли, кукуешь? Юрка-то где?

– В лазарет снесли хлопца, мамо с батькой до него приезжали с ридного хутору. Дак то понавезли гарно, малэнько ни на взвод. Так то ли он затравился чем, то ли обожрался с голодухи поперек живота. Ой, да зачиняй же окно, Кречет, будь ласков, а то я кажу, уже взмерз, як та сосулька…

– Ладно, не околеешь. – Алексей плотно притворил раму, щелкнул запором, задернул портьеру. – Ну, как поверка прошла? Сухарь не хватился?

– Ни даже ни… Усё тыхо, як у склепе. Ты-то как? Ну! Вскажи трошки. – Сашка, помогая принять шинель и шапку, горел нетерпением послушать историю «самоволки». – Нет, погодь, я прежде тоби кипятку сварганю, вмэрз ты дюже…

– Нет, ты сам погоди. – Алексей подошел к Сашке, растирая красные с морозу уши. – Ты русский язык-то собираешься когда учить?

– А як же! – Гусарь дружелюбно блеснул белыми зубами, такими ровными, словно они были отрезаны по линейке. – А как я, по-твоему, роли учу, на хохляцком, що ли? Рад бы, да на нем, гарном, никто не пишет… разве что Гоголь…

Уже за чайком, вприкуску с Юркиными трофеями – не пропадать же добру – Кречетов в подробностях поведал все от начала до конца другу. Сашка слушал его, навострив уши, сверкая блестящими, словно эмаль, голубыми глазами, и тихо прихлебывал из глиняной кружки, покуда Кречетов не дошел до приключения на ледяной горе.

– Ужли так славна та дивчина была на катушке, как ты гутаришь?

– Краше не видел. – Алексей, отставляя пустую кружку, с готовностью перекрестился на образок, что висел в красном углу их обители.

– Ох, а у нас на Полтавщине як гарни казачки, брат! – воркующим голосом вставил Сашка и закатил глаза. – Кровь с молоком! Глянешь – спивать хочется… Так бы и жизнь загубил, шоб тильки улыбкой тебя одарила.

На время оба примолкли, отдаваясь своему воображению. В комнате горела, как и полагалось после отбоя, лишь маленькая лампадка, и слабый золотисто-медовый свет мягко скользил по стенам, бросая странные тени на лица Алешки и Сашки.

– Вот глянь. – Кречетов осторожно достал из-за пазухи, точно то была хрупкая статуэтка, беличью муфточку. – Ну, как тебе? Правда, хороша? – все так же шепотом спросил он мнение друга.

– Дай заценить.

Гусарь протянул руку, но Алексей не позволил ему дотронуться до своей реликвии, а только поднес ее ближе, чтобы тот смог ощутить сладостный запах ванили.

– Да. Мило пахнет, особенно… по-ихнему… – с пониманием кивнул Александр, мечтательно всматриваясь в девичью муфту. Его лицо выражало то же просветленное настроение и радость, что и лицо Алексея. – Должно быть, и вправду жар-птица, раз ты голову потерял, – продолжал Гусарь принюхиваться к исчезающему тонкому аромату.

– А то! – торжествующе ответил Кречетов. – Думаешь, я слепой? Где вот только сыскать ее?

– Там же, где и потерял! – неожиданно подкинул идею Сашка, подмигнул приятелю и твердо заверил: – Не боись. Ведь у тебя есть я. Пошукаем – найдем. Право, не иголка она?..

К стене опять пиявкой прилипла густая уродливая тень, отбрасываемая большущим, похожим на гроб шкафом, но Алексей, каждодневно смотревший на этот траурный силуэт перед сном, нынче не удостоил его вниманием. Он лежал и смотрел в потолок, а грудь его согревал теплый, ласкающий мех. И для него в эти минуты, казалось, исчезло все прошлое, настоящее: и вечно мрачный и жалкий, сломленный водкой и неудачами отец, и нервно постукивающий стеком по жилистым икрам месье Дарий, и монотонный режим театрального училища, и мрак обид, жестокостей и оскорблений.

Невнятны и туманны были грезы Алексея, но тем глубже волновали они его смятенную душу. Каким-то шестым чувством гадал и думал он о себе, о прекрасной незнакомке, вспоминая благородный абрис ее лица, ее длинные темные ресницы, прикрывавшие чуть заметную лукавую улыбку бирюзовых глаз, читавшуюся под юбкой стройную с высоким взъемом ножку, и интуитивно сам себе задавал вопрос: не есть ли эта наметившаяся красота, видимая глазами, только невинный залог расцветающих прелестей, дарованных ей природой? Потом он вспомнил себя, стоявшего там, у ледяного катка, и глотавшего соль подавленных слез своей неудачи. И ему стало искренне жаль себя.

– Ну, будэ тоби думку кохать о ней. Що ты, ей-богу, як тот бурсак о панночке… Дальше-то сказывай, що приключилось с тобой. Мэни так и подмывает узнать, так и крутит, яко того мыша о кильце ковбаски. Ну?

Алешка без затей рассказал все до конца, усмехнувшись случаю с лихачом, ощутив при этом, как здорово ссадил локоть, выскакивая из саней.

– Ну, ты выкинул номер! Уморыв мэни. Це лиха загогулина! Ох, Лексий, дывысь, жди поутру бури! Уж ты не хуже мэни бачишь, Соколов так сего дела не спустит. Нагрянет собственной персоной.

– Глупый ты, Сашка, просто дурак. Да как же он спознать меня сможет, коли я «рожу скроил» не приведи господь, да и видел-то он меня разве один миг, а так все спиной да боком…

– Так-то оно так, да тильки Мих-Мих, – Сашка покачал головой, темнея глазами, – усех розгами сечь прикажет… Що ж тогда спивать будэшь?

– Ну, ты смола, Гусарь, а еще друг. Липнешь с вопросами… и без тебя тошно.

– Да як же ты хотел, брат? Без вины виноватые наши все будут… Потешные не простят…

Алексей как булавкой кольнул взглядом Гусаря, болезненно сморщил нос, сжал кулаки, но ничего не ответил.

Больше они не проронили ни слова. Через час-другой после Сашки заснул и Алексей. Кроткий покой и безмятежность легли на лица друзей, перед которыми еще только начинала открывать свои двери жизнь.

Глава 7

Утро выпало, как и обещал Гусарь, горячее – только держись! Дежурный мастак, ни свет ни заря оповещенный верховым посыльным от Соколова, обежал все палаты, насилу сорвал потешных из теплых постелей и сейчас, стоя у гардеробной, орал во весь голос:

– Живее! Живее, черт вас подери! Сам едет! Сам!!! Ну, я вам, сучьи дети, покажу «царицу муз»! Ну, я вам!..

На перволеток эти угрозы и жгучие «поцелуи» аршинной линейки возымели должный эффект. Пугливый грохот их каблуков сотрясал коридоры училища, бытовки и мойки. «Старики», которым до выпуска оставалось менее года, напротив – хмуро, с достоинством, как молодые львы под бичом дрессировщика, – с нарочитой ленцой заправляли постели и шли умываться, будто угрозы и крики дежурного их не касались.

Между тем дежурство было Воробьева. Он отличался суровой требовательностью и рьяной службистской строгостью. О нем в потешке говорили мало и темно. Но все знали, что прежде Воробьев служил в кавалерии, не то в уланах, не то в драгунах, и был «списан» начальством за какую-то дерзкую неуставную выходку. Здесь же, будучи принятым на службу в училище, «Воробей» давал уроки верховой езды и фехтования. Однако помимо этого он с легкостью, не скупясь, раздавал и аресты, и карцеры, и дневальства вне очереди, и розги… Все эти «награды» и «премии» обильно сыпались на головы потешных в «воробьевские» дни с простой армейской четкостью и ясностью: «Воспитанник Лямкин, три наряда вне очереди! Будьте любезны, голубчик! Ать-два!»

Ровно в девять с боем часов, в сопровождении инспектора училища Егошина и месье Дария, в училище вошел мрачный, что громовая туча, директор Соколов. Вокруг них челноком замелькали снующие мастаки и служки. Затем все замерло, и грянуло традиционное слаженное приветствие потешных, после чего Воробьев сдал рапорт начальству.

Длинная шеренга воспитанников вытянулась в струнку и с мучительным волнением ожидала своей участи. Такое грозное созвездие «отцов-вершителей»! – потешным приходилось видеть не часто. Ясно было, как день, что причиной этому было что-то из ряда вон… Но что?! Все как один прислушивались к биению своих сердец и к тихой переброске фраз начальства.

У Кречетова засосало под ложечкой, пальцы сделались влажными, во рту пересохло. Он прекрасно видел балл настроения прибывших, видел, сколь серьезны и сосредоточенны их лица. «Господи, спаси и помилуй!» – мысленно умолял он судьбу, пытаясь избежать неизбежного.

Алешка не пропустил, как по чуть заметному кивку Воробей подбежал к Мих-Миху, что-то уловил директорское, краткое, с готовностью дернул четким косым пробором головы и начал по алфавиту выкрикивать фамилии воспитанников: «Алпатов, Афанасьев, Борцов, Гаврелюк…»

Когда докучливая перекличка завершилась, Воробьев доложил чин по чину директору, что перед его глазами присутствуют положительно все, за исключением двоих, что находятся в лазарете, и еще одного второгодка, который третьего дня был отпущен домой, в уезд, по причине смерти его родителя.

– Выходит, все остальные изволят быть? – еще раз уточнил Соколов.

– Так точно, Михаил Михайлович! – молодцевато, чуть ли не отдавая честь, отчеканил Воробьев. – Ежели угодно, прикажите… рад стараться…

– Благодарю, голубчик, благодарю, и право, Юрий Андреич, поспокойнее… здесь все же не там… гражданское заведение. Что ж, давайте пройдемся, господа… а я погляжу…

И Михаил Михайлович, в шубе нараспашку, заложив руки в перчатках за спину, медленно в сопровождении свиты двинулся вдоль фронта, пристально вглядываясь в каждое лицо, каждую пуговицу, пряжку, каждый ремень. И эта медлительность, это пугающее высматривание в каждом лице чего-то… непонятные приказы тому или иному воспитаннику повернуться «кругом», «направо», «налево», пройтись туда-сюда, – все это придавало особенную зловещесть происходящему и сеяло в юных душах панику. Можно было подумать, что среди них искали преступника или переодетого в училищную форму беглого каторжника. Настораживало еще и то, что никто не говорил, в чем причина сего досмотра, и только двое из шестидесяти человек знали, в чем дело, знали, но молчали, как камни.

Так и не сумев с первого раза дознать ослушника, Соколов затребовал у Воробьева список тех лиц, которые вчера были удостоены «отпуска». Список не замедлил себя ждать. Воробей, как маг-чародей, точно зная, «что почем», выудил его из отворота рукава служебного кителя и, спешно развернув бумагу, подал ее директору.

– Рахлин, Ситюшкин, Коняев, Кречетов, Вершинин – два шага вперед!

У Алексея оборвалось сердце, желудок похолодел, точно в него бросили кусок льда, когда он вместе с другими вышел из строя.

– Был вчера на бульваре, в «Липках»? Часиков эдак в десять? М-м?

– Никак нет, господин директор! – крепче алея щеками и шеей, не зная, куда деть свои руки, выпалил Ситюшкин.

– А где? Что жмешься, как девица? В глаза мне, в глаза!

– У маменьки, на Семинарской[33], где Бабушкин взвоз.

– Эх ты… «у маменьки, на Семинарской»… Смотри у меня! – Соколов брезгливо поморщился, переходя к следующему.

Кречетов едва не выдал себя, когда мелкие серо-зеленые, как каменные бусины, глаза Мих-Миха сначала мельком прокатились, а потом прикипели к его лицу, точно нашли искомое.

– Что так бледен, любезный? У тебя жар?

– Никак нет, господин директор. В здравии.

– Пожалуй, мерзость какую вчера пил? Мутит?

– Никак нет, господин директор.

– Хм. Свежо предание, да верится с трудом. Знаю я вашего брата… любите поиграть с рюмкой. – Соколов неожиданно широко развернулся, охватывая строгим взором весь строй воспитанников. – Водка и вино – гибель и грех. Где пьянство – там разврат, а где разврат – там и кончилась служба, и умер человек для Отечества. Пьют от тоски и скуки бездарности, фаты и моты, мерзавцы и неудачники, а перед вами не за горами весь мир! Так будьте веселы и пьяны без этого зелья. Однако уморили вы меня своими затеями да загадками, – выдерживая глубокую ноту и снижая набранный пафос, продолжил Михаил Михайлович. – Да-с, я полагал, среди вас нет ничтожных лгунов и трусов. Но вижу, досадно ошибся. Жаль, что среди вашего братства живет подлец и мерзавец, коий заставляет своих учителей и товарищей краснеть за него и бросать, заметьте, на каждого тень подозрения. А посему я последний раз спрашиваю: кто из вас пятерых, – Соколов, тяжело ставя ногу, прошелся перед воспитанниками, – изволил вчера быть на бульваре после девяти часов и на мой голос позорно бежал, как вор, как мелкий трактирный заяц, стащивший на рынке курицу? Ну-с, так какой болван допустил сию пакость? Ты? Ты? Или ты? А может быть, ты? – Указательный палец, затянутый в черную кожу перчатки, как жезл правосудия, касался груди каждого, на ком останавливал свой взгляд директор.

Кречетов задыхался в отчаянье: «сказать – не сказать». Уж более не страх перед розгами и карцером съедал его самое, а стыд, жгучий бесконечный стыд перед друзьями и наставниками душил его совесть. Загнанная в угол, она металась, как птица, не находящая спасительной дверцы из клетки, в какую попала.

– Так, значит, упрямимся? Молчим, будущие господа актеры? Хм, это прискорбно. Увы, нам ничего не остается, как принять известные меры, – решительно и сухо подхватил Соколова инспектор училища. По-птичьи склонив подвитую, слегка напомаженную голову, он окинул молчаливую шеренгу боковым, чуть раскосым взглядом и с презрительным равнодушием завершил: – Юрий Андреевич, распорядитесь, голубчик, чтобы каждый пятый получил по двадцать пять «розочек». Не доходит через голову, дойдет через тело.

В следующую секунду, как это часто бывало в училищах, объявился и сам виновник.

– Это я, господин директор! Прошу простить меня, господин директор, – громко почти выкрикнул Алексей и сделал еще шаг вперед.

– Кречетов? Ты? – раздался изумленный, полный разочарования и досады голос месье Дария. – Как же так?.. Надежда училища…

– Полноте, mon cher, и на солнце есть пятна. Ваш выскочка попал как кур в ощип. Tant pis, mes amis[34]. Он просто bouleverse[35], – все так же, с подчеркнутым равнодушием, воткнул инспектор училища. – Стоит ли обращать внимание на эти bagatelles?[36] Как говорится, на воре и шапка горит.

– Одну минуту, господа! Одну минуту! Дайте-ка я еще раз поближе взгляну на этого пащенка…

Михаил Михайлович сердито крякнул в кулак и повелительным жестом руки остановил Воробьева, готового исполнять распоряжение инспектора училища. Быстро подошел к Алексею, еще раз покрутил его и особенно сурово воззрился в лицо. Все замерли, тишина упала, что в склепе.

Кречетов вздрогнул, ощущая, как холод забирается под его рубаху, глаза Соколова зажглись недобрым огнем. Колючие, с рыжцой, усы заходили. Он, очевидно, еще сдерживался, теряясь в неуверенности, и вдруг вовсе рассвирепел:

– Ты что же, мерзавец?.. Издеваться надо мной? Бунтовать?! Ты осмеливаешься мне смеяться в лицо?

И ровно ища поддержки у своих коллег, Михаил Михайлович, бросая взгляды на них, возвысил голос:

– Неправда, господа, все неправда! Он лжет, там… на бульваре мне встретилась совершенно другая рожа.

– Делайте, что хотите, но там был я! – теряя самообладание, выпалил Кречетов. – Я скроил такую рожу, чтобы вы меня не признали, господин директор!

И тут, нарушая все приличия субординации, Алешка блестяще повторил номер с гримасой. Секунду-другую все обмерли, испуганно глазея то на директора, то на ослушника, продолжавшего стоять с «обезьяньей рожей».

И вдруг ошеломленный Мих-Мих, скакнув бровями, прыснул в платок, а за ним грохнула и вся «потешка»: смеялись воспитанники, мастаки, гувернеры и служки, смеялись маэстро Дарий, инспектор и Воробей, смеялся и сам Алексей, ощущая при этом великое облегчение. Камень с наболевшей души был сброшен, и жизнь вновь казалась прекрасной.

– А ну подойди-ка поближе, храбрец, – промакивая платком слезы, сквозь эхо смеха сказал Соколов.

– Простите меня, господин… – начал было Алексей чуть дрогнувшим голосом, приближаясь к начальству.

Но директор отмахнулся платком, красноречиво давая понять, что он не желает никаких объяснений.

– Храбр ты больно… Алексей Кречетов, но знай: не всяк раз смелость города берет, в особицу в нашем деле, на службе. Гляди впредь, можно и головы не сносить.

При этих словах Михаил Михайлович потрепал воспитанника по щеке. Но в голосе его и прикосновении Алексей почувствовал неподдельную теплоту.

– Что ж, милейший, простить я тебя прощаю, однако от наказания… сам понимаешь… освободить не могу-с… Не имею права… Послабку дам для других. Какой же мы покажем им пример с тобой, Кречетов, а? Разделяешь?

Алексей согласно кивнул головой, а директор училища после этого протянул свою белую холеную руку.

Кречетов склонился, чтобы поцеловать, но Соколов отдернул ее, затем вновь протянул и крепко, по-мужски, пожал воспитаннику руку.

* * *

Уже коротая свои часы в карцере, Алексей в полной мере испытывал все его прелести. Голову юноши штурмовали мысли. Они, как пчелы, залетали в улей и жалили его самолюбие. Алексей откровенно страдал от случившегося, мучился и терзался обидой на весь мир. Да, он согласился с доводами Соколова, но не мог простить его буквоедства, не мог простить отсутствия великодушия, на которое он рассчитывал где-то в тайниках души. Увы, просто он еще не пережил того юного, по-козлиному упрямого возраста, когда разумный наказ или благожелательная строгость столь легко принимаются за пощечину, оскорбление и вызывают ярый протест.

Радовало лишь одно: потешные были глубоко признательны его поступку и таскали из трапезной в рукаве передачки – кто что… Оно и понятно: Кречетов мог и не сознаться, никто бы и не подумал на него, но порот розгами был бы каждый пятый.

Тем не менее на третий день заключения в опаленной душе Алешки, униженного и страдающего от боли полученных розог, передумавшего множество «за» и «против», глядевшего на свою руку, которую пожал сам Михаил Михайлович Соколов, случились метаморфозы. Этим жестом доброй воли, этим рукопожатием директор театрального училища по всему не только отпускал тяжелый дисциплинарный грех, но и демонстрировал, как порядочный объективный человек, свое невольное уважение к сему «храбрецу», не побоявшемуся сурового наказания, а более сумевшему защитить человеческое достоинство своих товарищей. И Кречетов, пусть подсознательно, пусть не вполне отчетливо, но все же тронутый этим прощением, ощутил, что с этой ступени между ним и директором, между ним и другими наставниками, между ним и потешными установились невидимые, но принципиально иные, новые отношения, и что он в их глазах неизмеримо вырос и уж совсем не тот Алексей Кречетов, что был прежде.

Между тем он и сам понимал, сколь непросто было такой всеми уважаемой в городе величине, как Соколов, снести и забыть его наглый фортель. За такое «художество» можно было в два счета лишиться места в училище, однако судьба и тут благосклонно обошлась с ним. Что ни говори, а Кречетов был первым в училище, надеждой маэстро, а значит, и всеобщим упованием учителей. А те по справедливости гордились славным выводком своих породистых птенцов – пылких и храбрых до дерзости, но удивительно послушных в мудрых руках, искусно соединяющих милость с высокой требовательностью.

Глава 8

Однако юность брала свое, оставляя в памяти доброе, светлое, предавая забвению темное и плохое. Вновь своим чередом тянулись занятия: Слово Божие сменялось французским, французский – этикой, этика – «специальностью», где месье Дарий продолжал учить своих подопечных трудиться на полную выкладку, без дураков, умело держать позицию и блестяще сохранять форму. В театре теперь приходилось играть все более, и случился день, когда его, Кречетова, впервые в жизни вызвали отдельно от всех исполнителей.

Растерянный и восторженный одновременно, весь волнение, он слушал в кулисах, как публика скандировала «Кречетова!», покуда свои же не вытолкнули его на поклон.

Задыхаясь от радости и смущения, оставшись один на один с темным провалом зала, он слышал неумолкающий, как водопад, гул голосов, пронимающий до слез треск аплодисментов и бодрящие душу выкрики: «Браво!», «Бис!».

Алексей кусал губы, сдерживая близкие слезы. Нет, он не видел ни боковых лож, соединенных тремя ярусами других лож, ни расписного плафона, ни колосников для подъема декораций, ни занавеса, ни самого зрителя. Лишь один огромный черный зев, дышащий овациями и восторгом. Давалась опера Мейербера «Роберт-Дьявол», именно она вознесла Алексея, подтвердив слова великого Дидло, которые любил повторять его маэстро: «…Мы, трудолюбивые дети Аполлона, беспрестанно должны пролагать новые дороги на пути искусства нашего, беспрестанно стараться расширять круг действования и бороться с преградами, на каждом шагу нас удерживающими…»

После «Роберта-Дьявола» Кречетов был обласкан вниманием. Публика его обожала. И он искренне радовался каждой случившейся роли, однако по большинству все эти роли являлись балетными дивертисментами, тогда как душа Алексея все настойчивее просила и требовала драматической игры на сцене. Его все более захватывали мелодрама и опера, водевиль и комедия, словом, все те живые картины, где, кроме отточенного до автоматизма танца, были еще момент и право импровизации, где звучала характерная живая речь, где внешняя пластика, темперамент и мастерство балетного танцовщика гармонично соединялись с голосом, с более естественным и простым гримом, костюмом и собственно с сюжетным рисунком.

И пусть эти все слуги и управители, извозчики и архивариусы, мещанские или купеческие сынки, калеки и нищие не шли в сравнение по своему престижу и блеску с датскими принцами и итальянскими маркизами, рыцарями и шевалье, которыми был переполнен балетный репертуар, пусть все эти лапотные ямщики и квасные смотрители порой и появлялись в крошечной сценке всего на несколько минут, тем не менее они были столь разноплановы по характерам, по возрасту и роду занятий, что трогали сердце Кречетова. Именно на таких героях, как казалось Алешке, более понятных русской душе, словно в фокусе увеличительной линзы, и сосредотачивались разнородные страсти и чувства зрителя.

Как бы там ни было, а грудь Кречетова переполняла гордость. И он крепко скорбел, что ни любимая маменька, ни отец, ни Митя не присутствовали на его триумфе. Особенно обидно было за Дмитрия, потому как старший брат с младых ногтей был самой важной фигурой в его жизни. Увы, встречи их были крайне редки… Это были особые, по-праздничному радостные дни, когда в частоколе правил жизни им удавалось найти брешь, выкроить время, по-братски обняться и свободно, без всяких условностей, отвести душу за разговором. Что говорить, если даже преданный, все разделяющий Гусарь, и тот не входил в рамки их кровного доверия.

Как ни странно, первым его воспоминанием о брате было отнюдь не детство, не отрочество, а почему-то самый канун юности, когда Митя, окончив гимназию, поступил в Мариинский институт, на юридический факультет. Маменька на загодя отложенные сбережения справила ему должную форму, довольно простую, но в глазах Алешки исполненную великолепия. Он, не скрывая прилива чувств, побежал к Мите, когда тот, радостный, явился после зачисления домой, и брат прижал его к своей груди, на которой сверкал скромный рядок медных пуговиц. Именно с этого значимого дня Дмитрий стал для Алексея образчиком всего, чем должен быть старший брат.

Внешне Митя был весьма недурен, но совсем иначе, чем Алексей, пожалуй, из-за более плотного коренастого сложения и более грубых черт лица. Впрочем, поэтому, а еще и потому, что Митя теперь уже каждое утро пользовался цирюльной бритвой, а его каждодневный процесс бритья являлся убедительной вершиной мужественности.

Вообще, как любила говаривать маменька, Людмила Алексеевна, «Митенька пером уродился в покойного тятеньку», то есть в своего деда по материнской линии, кубанского казака. У него была смуглая южная кожа, более темная шапка волос и полноватые губы, которые, право, не портили Митю, а придавали отчасти завышенную мягкость его лицу, что мало соответствовало истинному характеру. Он не был злым, но не был и по-глупому добродушным. Сердился редко, но если случалось, то пылко и рьяно, с алыми, как у матушки, пятнами на щеках и шее. Однако и в этих случаях был скоро отходчив, не злопамятен, и худое расположение духа быстро сменялось к лучшему. Во многом он, правда, позволял себе быть беспечным, с той приятной вальяжной ленцой, которая, как правило, придавала ему особенное обаяние в глазах молоденьких барышень, но при этом крепко нервировала отца. Впрочем, с последним после окончания гимназии у Дмитрия осталось мало встреч, а те, что по необходимости имели место, носили характер учтивой холодности и мимолетности. Митя, при всей его склонности к праздности, имел подработку, в карманах его, пусть не ахти какие, водились серебряки, и как следствие – независимость. Тем не менее, в противу настроениям младшего брата, его не было сил, кроме розог, принудить заниматься тем, что наводило на него хандру и скуку: в детстве он ненавидел до крапивного зуда точные предметы, отдавая предпочтение гуманитарным; со вздохом ходил в церковь, зато рано стал заглядываться на стройные ножки, призывно шуршащие, колыхающиеся юбки и на прелестные, столь непонятные, но столь приятные мужскому глазу линии между волнующими полушариями грудей.

– Что же ты, чадо, так мало в церковной жизни участвуешь? – со строгой медлительной пытливостью вопрошал на исповеди его приходской поп. – Храм в городе – пророк вечности.

– Каюсь, батюшка, запустил, – виновато склоняя голову, отвечал Дмитрий. А сам при этом, хоть убей, не мог сосредоточиться на словах священника. В голове теснились, как помидоры в кадушке, упоительные обрывочные образы: подвязки и бедра, расшнурованные корсеты, белые простыни, кружевные подушки и разметанные по ним волоса – белые, рыжие, черные, каштановые, и так без конца.

– Никак неделями не бываешь в храме? Отчего?

Митя крадче из-под бровей с неудовольствием глянул на отца Никодима: аскетичный лик его был бесстрастным, взгляд глубок и спокоен.

– Дел много, батюшка.

– Врешь! Смотри мне в глаза! То просто от лени… Ну а дома-то хоть поклоны кладешь Отцу нашему Небесному?

– Всенепременно, молюсь, святой отец.

– Молисься, ой, врешь опять! Чувствую я наперед, что за молитва твоя. Ведаю, как в зерцало воды смотрю, что не истово, без души. Без чувства, не так, как надо, молитву чтишь… И думаешь, по всему, токмо о своей гадости, что подо лбом сокрыта да в руках твоих блудных, так ли?

– Да, да… Так, так… – машинально кивнул Дмитрий, со скуки пересчитывая количество плоских серебряных звеньев на цепи батюшки, но тут же, спохватившись, поперхнулся, откашлялся и горячо заверил в обратном. Но сам тут же подумал о предстоящей встрече со своей очередной милкой у Сретенского женского приходского училища, что на углу Большой Сергиевской и Царицынской, и оттого еще пуще вспыхнул ушами и старательнее слепил внимание на своем молодом и красивом лице.

– Вижу, вижу твою истинную личину, чадо. Вон уши-то как горят, дочиста рубин, – сурово, в самый что ни на есть зря корень, глядел и прижигал священник. Затем огорченно вздохнул и назидательно молвил: – Человек должен помнить: как потребна пища, осязаемая для поддержания жизни, столь потребна и пища духовная, то бишь молитва церковная, без коей жизни духовной – никак… Сомнение и плотская похоть – вот твои два врага. Так изгоняй же их из себя, чадо, каленым железом. Помни слова отца Никодима: сии грехи не доведут тебя до добра. Остановись, ради Христа.

Дмитрий, низая наставления батюшки, как можно крепче старался не зрить ничего вокруг, кроме торжественного блеска свечей у иконостаса, древних, в золотых окладах, икон и служек… тужился ничего не слыхать, кроме доносившихся с клироса слов молитвы, но тщетно – ровно черт сидел в нем и крутил изнутри свое: и вновь он видел перед мысленным взором глянцево напомаженные алые губы, пронзительно яркие ногти, горящие бесстыдством глаза, жирно подведенные тушью, подбрасываемые кверху юбки с пышными нашлепками на задах, голые плечи, руки, груди – уж он нагляделся прежде сего восхитительного добра в летние саратовские деньки, когда в город приходили гусарские полки на маневры. То-то были истории! И от одних только этих воспоминаний по телу его пробегало приятное напряжение, объявлялась тяжесть в низу живота и что-то еще, чего он и сам не мог объяснить.

Однако, будучи в храме на исповеди, углом глаза видя серьезное лицо отца Никодима, его правильный тонкий нос, твердую, привыкшую к молитве складку рта и густо посеребренные пряди волос, ниспадающие на плечи, ему вдруг сделалось не по себе от живущих в нем мыслей. «Господи, помоги мне! Господи, помоги!» – тайно шептал он, поглядывая на светлые лики икон, но по-прежнему ощущал, что не в своей и не в Божьей власти, а в чьей-то чужой, вязкой и плотной, что пихтовая смола…

Словно читая его смятение, священник протянул ему Евангелие и, ткнув сухим перстом в нужную строку, скрепил:

– Прочти и повторяй всякий раз в минуты сомнения.

– Верую, Господи, помоги моему неверию, – глухо изрек Дмитрий и посмотрел в строгие глаза. – Вы уж простите меня, батюшка, – пряча взгляд в пол, тихо сказал он и через плечо, все так же вкрадчиво, покосился на полупустую церковь, на тяжелый наперсный крест, что покоился на груди попа.

– Бог простит. Он и поможет. А теперь ответь мне, как на духу. Легче тебе становится после исповеди?

– Известно, так, батюшка, – целуя протянутую венозную руку, поторопился с ответом Митя.

– Так чаще же бывай в храме. Чаще сказывай грехи, очищай душу. Не забывай о Боге, и Бог не забудет о тебе.

После этих слов отец Никодим повернулся к аналою, затем еще раз посмотрел на него с суровым любопытством и все тем же значительным голосом дал отпущение грехов.

Уже на улице, покинув сумрачные своды церкви, еще будучи под влиянием священника и вечных слов молитвы, что порождает в груди надежду на заступничество и милость, Дмитрий определенно почувствовал, что ему полегчало, отлегло на душе за снятые грехи… Но, уже минуя второй квартал, он вновь озадачил себя вопросом: «Ужли милка моя, что является ко мне в ангельском образе, при гарусном платье с бантом и в сафьяновых сапожках, есть порождение дьявола, а не простой, милой душе и телу, дружкой? Нет, отче, это уж слишком! Никчемный вздор! Сам Господь создал нас по своему образу и подобию, и разве не ради любви? А где блуд, где любовь?.. Поди разберись? Может, завтрашняя встреча – это и есть моя судьба?..» – успокаивал и не успокаивался Митя, хотя уже наперед знал твердо, что от очередной встречи отказаться не сможет. Приостановившись перекурить, сидя на городской скамейке, он вспомнил, как было тепло и чудно тихо в тот летний вечер, едва ли не сказочно… Там, в плакучем ивняке, у самой кромки затона щелкали и заливались соловьи. Солнце зашло за резной край городских крыш и брызгало червонным золотом по нежной ряби задумчивой Волги.

«Разве я живу не как все?» – снова гадательно задал себе вопрос Дмитрий, глядя на тянувшихся к Троицкому собору гуськом людей. Он припомнил своих приятелей по гимназии, многих других старших и сверстников, с которыми проводил досуг. Решительно все они, кроме калек да обиженных Богом, до венчания не отказывали себе приударить за веселыми молодками, если на то был удобный случай… Стало быть, жили как надо, не упрекая себя в безнравственности или в каком еще грехе. А вокруг между тем, если приподнять дырявый и пыльный занавес ложной пристойности, вполне можно было узреть невооруженным глазом многое, что жило, копошилось, любило, страдало, ссорилось и дралось, смеялось и плакало, радовалось и ненавидело далеко не по канонам Старого Завета.

«Нонче и брак-то, союз двух сердец, стал так – тьфу! Как вроде безделицы, чепухи, что ли… А вся эта гниль да зараза в Европах пасется, оттуда почин имеет… От тех краев, с Западу, к нам всяку пакость ветры и несуть, оттель к нам в Россею прет чертить разврат и француз-лягушатник, и немец-колбасник, и прочий содомский хам, коий, – тьфу, срам, язвить его! – готов целоваться хоть с твоей законной женой, хоть со свиньей. Хоть с чертом рогатым! Им, гоморрьему семени, только дай волю, отпусти вожжи, – заполонят Россею-матушку, разопнут, как шлющую девку, изурочут и доведут до петли! – вспомнилась дышащая гневом и сливовой наливкой речь одного костромского купца, с которым прежде, третьего месяца, в одном тарантасе Митя добирался из Вольска в Саратов. – Так и знай, любезный, ты малый с развитием, с пониманием – усвоишь, ежели эдак и далее пойдёть, дадим ходу сему, не укоротим, вот крест, наши бабы – жены, сестры и дочери – без стыда и страха Божьего заведут шашни с некрещеным жидовством, засим жди конца света… Уж чего хужее?!»

Не рискуя спорить с закоренелым домостроевцем, то ли робея перед его густыми, союзно сдвинутыми бровями, то ли из-за интуитивного сознания, что плетью обуха не перешибешь, тем не менее Митя на все сказанное имел свой, весьма сложившийся взгляд. Иностранцы, летевшие как бабочки на огонь в богатую процветающую Россию на легкие заработки, как, впрочем, и торгующие на базарах аптекой и табаком евреи, татары, персы и прочие нехристи, его волновали мало, если не сказать – не волновали вовсе… «Россия есть огромадна – живи, торгуй, имей антерес – жалко, что ли?» – любил приговаривать, прогуливаясь на рынке меж басурманских рядов, его покойный дед Платон Артемьевич. Но вот насчет женитьбы, насчет «картины сердца» – тут дело другое, душа его бунтовалась и взрывно требовала голоса.

Еще в те годы, когда ему было невступно семнадцать лет от роду и он обучался в гимназии, уже тогда, находясь под гипнотическими настроениями друзей, он убежденно полагал, что пробьет час, и он, впрочем, как и все другие, устроит свое семейное счастье: чистое и настоящее, взрощенное на взаимной любви и родительском благословении. Ну а пока, как в один голос твердило пестрое окружение, требуются поиск, постижение радости бытия, приобретение опыта, чтобы не быть набитым ослом, не задавать глупых вопросов, да и в конце концов иметь просто полезный, решительно необходимый для здоровья амурный опыт с женской половиной.

Митя затушил истлевшую папиросу, в раздумье достал из внутреннего кармана сюртука плоскую картонную с зеленым ярлыком коробочку, извлек оттуда свежую гильзу, насыпал в нее табаку, привычно заткнул кусочком нащипленой ваты и чиркнул спичкой. Часто затягиваясь горьковатым дымом, он никак не мог успокоиться, никак не мог взять себя в руки после прошедшей исповеди. Внутри его будто ворочался еж, колол иголками вопросов, омрачал догматами отца Никодима и раздражал собственной беспомощностью толково и четко дать на эти вопросы должный ответ. В голове его было то ясно и чисто, как в поле, то вдруг случался такой хаос, что брало отчаяние: «А может, и вправду живу я грешно? И поделом мне муки, сомнения…»

К своим неполным семнадцати он уже не был зеленым девственником, знал женщин не понаслышке, а стало быть, являлся далеко не тем невинным юнцом, каким его считала набожная маменька, каким оставался до времени его младший брат Алеша.

Дмитрия уже не занимали полуобнаженные натуры дочерей Евы, которые случалось видеть на картинах и репродукциях в лавках старьевщиков или художественных магазинах. Холодный строгий гипс или мрамор, текучая бронза или талантливый след кисти художника теперь не теребили Митину душу. Воображение и внутренняя страсть настойчиво требовали не абстрактной наготы, пойманной автором, а наготы конкретной, живой и теплой, дышащей особенным букетом женских запахов, интонаций и вздохов. То, что можно было пощупать, почувствовать и познать. Он крепко стеснялся признаться кому-либо, что прежде, еще до девиц, еще тогда, когда они стайкой шумливых воробьев слетались на реку и крались котами до известных проторенных мест, поступки и помыслы их не были овеяны ангельской чистотой. Укрывшись в рябом сумраке прибрежной листвы, затаив дыхание и отдав свою кровь на откуп комариному племени, они подглядывали за голыми бабами, что плескались и мылись в Волге, возвратившись с покоса. Там завороженно, как дикари на стеклярус, как на чудо, смотрели они на белые, скрытые от загара бабьи груди и животы, ляжки и ягодицы, спины и плечи, тугие и рыхлые, щуплые и корпусные, старые и молодые: похотливо и нервно хихикали, строили рожи друг другу, подмигивали, щипались, как гуси, при этом умудряясь детально, до ямочек, до волосков, разглядеть Божий замысел, схватить в память особенности женской плоти, о которой прежде могли лишь догадываться и спорить до хрипоты, лузгая по вечерам на лавках семечки.

Постигались на этих сходках и другие «науки». Были среди мальчишек и ребята постарше, с усами, веселые, заливистые в своей простоте и похабной грубости заводилы, на которых мальцы держали равнение. Эти завсегдатые «гренадеры» натаскивали сопляков в умении резаться в карты, играть в «чику» свинцовой биткой на деньги, полоскать зубы дешевым вином и пыхать табак, как взрослые. Они же подталкивали с хриплым смешком перевозбужденных увиденным сорванцов… давать волю рукам.

– Но… это же грех… – неуверенно, с густым смущением говорил чей-то юный рот. – Разве можно?

– Выходит, ага, Колёк? Яйца дело такое… Небось пищат у тебя? Ноют, ровно пнули по ним? Ха-ха! – с пониманием подмигнул долговязый, прыщеватый на щеках Мухин.

Подростки и вправду, глядя на голых, глянцевых от воды и закатного солнца баб, ощущали какое-то странное, инстинктивное, пугающее неуемностью напряжение между ног, в головах теснилась, как горох в стручке, разная чехарда.

– Так ведь грех это… рукоблудие! – вслед за товарищем вторил Митя, округляя невинные карие глаза, в которых при этом уже мелькал бесик зудливого нетерпения и неосознанного желания. – Батюшка в церкви твердит сурово, что сие так… Грозился: руки ослушника струпьями изойдут, а на ладошках шерсть взойдет…

– Как на том нерадивом козле! – гоготнул Мухин, презрительно чиркая слюной сквозь широкие со щербиной зубы. – И будешь ты у нас, Митька, с энтими волосьями вечно ходить, как каторжная морда с клеймом… И волос тот на руках приживется, как знак Каина, чтобы весь крещеный мир мог знать, чем ты, сукин сын, занимаешься! – ехидно передразнивая Кречетова и задавая ему звонкий подзатыльник, глумливо гоготнул Мухин и вдруг, царапнув притихших мальцов взглядом, зло бросил: – Ну, кому еще отвесить «леща», дурни? Тебе прописать, Гмыза, или тебе, Серый? Вона, гляньте. – Мухин сунул под Митин испачканный золой костровища нос поочередно свои широкие мясистые ладони. – Видишь ли чо?

Кречетов, сглатывая полынный ком обиды, украдкой покосился на них и при всех отрицательно мотнул кудрявой головой.

– То-то, тело́к! Уж ежели б твой поп – толоконный лоб – был прав, они у меня, родимые, давнехонько бы мохнатыми стали.

За спиной послышался обидный предательский смех приятелей.

Митя шмыгнул носом, зарделся, словно спелый помидор на грядке, и потупил глаза, а Мухин – дебелый недоросль, болтавшийся все круглое лето у своей тетки, богатой вдовы, – уже не обращая внимания на Кречетова, тыкнул в грудь пальцем стоявшего рядом Ваньку Репьева, сына школьного учителя геометрии, и покровительственно изрек:

– Да не бзди ты, Репей! Чо ты на бабу глядишь, аки на черта? – И, захлебываясь горячим шепотом, стал поучать: – У твоей Дуньки, старшей сеструхи, титьки поболе будут, да и волос на переднице погуще. Уж я-то знаю, мне ваш конюх Лукашка по пьянке шепнул. Ты, глупеня, подсеки ее как-нибудь в бане, по субботе… Я подсоблю! Она у тебя знатная, сеструха-то, Дунька… Вона гляди, Ванька, и вы все глядите, козлы, как надо шуровать… Учитесь, покуда Мухин Вован жив!

И вожак, торопливо скинув на башмаки вытянутые на коленях серые порты и исподнее, достал свое уж совсем по-мужицки стоявшее колом хозяйство и, выбрав прищуренным глазом себе молодайку по нраву, начал суетливо теребить возбужденную плоть, доводя себя до судорожного стискивания зубов, до глубокого вздошья и греховного освобождения.

Кречетов был потрясен до самых корней волос. И даже где-то испуган всем этим действом. Поражало и то открытие, что у Вовки Мухина, который был старше всего на два года, как и у Митиного отца, наблюдалась бойкая растительность, а у него, равно как и у всех остальных присутствующих, напрочь отсутствовала, и лишь легкий прозрачный пушок печалил глаз своей откровенно неубедительной сутью.

Кречетов хорошо усвоил со слов матушки и отца, что Мухин – дурной сосед, и доброго, порядочного от него ожидать не приходится. Однако когда он с дружками-сверстниками оказывался в компании Вована, то против воли и желания подчинялся ему, как магнитная стрелка компаса, и не смел уйти домой, боясь прослыть между своими трусом, а что еще хуже, маменькиным сынком. А между тем у Вована завсегда водились деньги, московские важные папиросы и пахнущие дорогими духами славные батистовые платки, а также много разной другой, по его меркам, ценной всячины, которая из-за бедности была недоступна многим и вызывала в душах подростков глубокое уважение.

Женщины тем временем, как нарочно, закончив купание, потянулись на берег и стали шумно выходить из воды. Одни склонялись у мостков обмыть от зеленого ила ноги, другие, подойдя к оставленным вещам и косам, которые охраняла молчаливая жилистая старуха с белым платком на голове, начинали не торопясь промокаться длинными рушниками или отмахивались от докучливых, оживших к вечеру комаров.

Засевшие в кустах узколистого ивняка мальчишки тоже были варварски жалены комарьем, но времени расчесывать укусы, которыми пестрели их пыльные загорелые руки и шеи, не было, как не было его и для «сраженья» со звонким крылатым облаком.

У Мити вдруг замерло дыхание, точно его кто-то схватил за горло и крепко сдавил незримыми пальцами. Две незамужние девки, легкие и ладные, как струганные из белой липы рукой умельца ложки, резво подбежали к кустам, где схоронилась их стайка и, весело посмеиваясь чему-то своему, девичьему, принялись расчесывать широкими и густыми крестьянскими гребнями распущенные волоса.

Предсумеречный закатный свет сквозь ветки ивы дробился и дрогло ложился чудным узором из золотых и багряных капель на белую кожу. Их поднятые руки с темными полосками еще не просохших волос под мышками натягивали и без того тугие окружности грудей и вздергивали стянутые вечерней прохладой темные бутоны сосков.

Митя, вбирая эту красоту, позабыв обо всем на свете, открыл в непосредственном изумлении рот. Похоже, в этот момент он даже смутно не осознавал, что смотрит впервые на обнаженные девичьи тела. Раньше ему никогда и в голову-то не приходила мысль коснуться рукой до сей непонятной и восхитительной прелести, но сейчас… Ласковые объятья маменьки, нечаянные, жаркие от раскаленной печи шорканья грудастой кухарки Феклы, что старательно подкладывала ему на тарелку пышных пирожков, в расчет решительно не шли. Здесь было иное, совсем новое, совсем неизвестное… То, о чем Митя не знал и даже не мог догадываться. Позже он не раз вспоминал эту картину: стройные крепкие спины, упругие ягодицы, икры, лодыжки и освещенные нежным багрянцем груди. Но интересно и более значимо было то, что ни сам Митя, ни его притихшие приятели, ни Вовка Мухин со спущенными до колен штанами, ни даже сами крестьянские девки, всецело поглощенные своей болтовней и расческой волос, не ведали, что совершенно бессознательно открывали им тайну прекрасного и желанного, молодого, здорового женского тела.

Часть 3. Гусарская рулетка

Глава 1

С тех далеких пор утекло немало воды. Дмитрий уже и не помнил, как получилось, что их обнаружили пойманные ими врасплох бабоньки. Помнил только, что без памяти зайцем петлял и скакал через кусты и крапиву, что-то кричал с другими – веселое, глупое, дерзкое, справа и слева поплавками мелькали вихрастые головы его товарищей, а вослед им неслось высокое заполошное, бабье: «Ах, бясстыжие черти! Чтоб вас перекосило, поганцев! Расстрели вам в животы сердце! Экие болячки! Ну, дознаемся!..»

И сейчас, продолжая сидеть на скамейке, выдымливая вторую папиросу подряд, Дмитрий не оставлял трудить себя вопросом: «Что есть плотский грех? И грех ли вообще мои случайные связи, если об этом глаголет лишь церковь, а мир устроен совсем иначе? Ведь ежели по совести подойти, – рассуждал он, – то правда отца Никодима стоит лишь на Библии. Да, в Писании есть заповеди, о коих я знаю едва ль не с пеленок, но так ведь они и нужны, выходит, лишь на экзамене… будь то приходская школа или гимназия. Все окруженье мое крутит амуры с подружками, там ли, здесь… Конец один – постель, и радость от того, и снова поиск. Но если так, то все на свете – падшие люди, кто без греха? Однако сколько мнений, сколько советов, сколько речей я по сему слышал – все сходятся на том, что это жизнь, что это вовсе и не дурно, а вполне естественно, невозбранимо, и более того, весьма полезно для здоровья. Взглянуть для блезиру хоть на наш курс: где взята юбка – там победа! И поздравления за кружкой пива, и почет. Молодечество, наконец… А зачем тогда молодость? Зачерстветь, засохнуть за книгой? Да что там ломать копья попусту, если наше попечительное правительство за этим само заботится и бдит. Взять опять же дома терпимости… Это ли не блуд? Батюшка Никодим об этом и слышать не хочет. Сразу бы уши заткнул и наложил епитимью. А между тем что это, как не государственный, возведенный в закон разврат? Нет, брат, тут ножницы будь здоров получаются. Не все так просто… Ведь кто, скрывая воротом, платком лицо, бежит по сумеркам в парадную под красным фонарем? Разве злодей, каторжник, вор иль убийца? Отнюдь, голубчик: там и купец мелькнет, и офицерский ус, и дворянский цилиндр, и мещанский сюртук, и даже… фуражка гимназиста. Вот и получается: то, что не запрещено, то можно?! Кое-кто из наших бывал там, и не раз, когда в кошельке заводилась шальная монета. Андрей Нефедов говорил, тех кокоток-потаскух врачи под строгим прицелом надзора пасут, чтобы, не дай господи, какой заразой не наградили… Оно и понятно: за этот труд плачены из казны целковики, и говорят, немалые, потому как жалованье доктора при этой богадельне куда как важнее будет, чем щуплое жалование наставника Слова Божия».

И еще пример: Зуев Олег, поимевший свою первую женщину из горничных в четырнадцать лет, на Святки божился при всех выпускниках, что-де знает весьма именитые дома в Саратове, где матери, пекущиеся о своих чадах, по обычаю их сословия, загодя хлопочут, чтобы наследничка к усладам любовного акта приобщила непременно француженка, оттого как в обеих столицах вовсю судачат, дескать, лучшего эликсира в подобных делах не сыщешь.

«Вот и гадай после всего, грех это или нет?.. Ведь, право, сколько лошадь ни бей, ни отваживай – она, один черт, будет тянуться к овсу».

С такими растрепанными и противоречивыми мыслями он наконец поднялся с нагретой солнцем скамьи. И, понукая себя с одной стороны, напутственными словами отче, с другой… увы, так и не мог отказать себе в потребности ловить взгляды-стрелки идущих навстречу девиц. Уже на втором квартале он по обыкновению исподтишка стал заглядываться на хорошеньких милашек, которые, четко ставя ножку, с нарочитой независимостью прогуливались по бульварам той особенной щеголеватой походкой, которой ходят обычно молоденькие прачки и знающие себе цену белошвейки.

Так, двигаясь по направлению к дому, Дмитрий неожиданно для себя вдруг споткнулся о непонятно как возникший вопрос: «А есть ли Бог? Ведь если Он спокойно допускает на Земле Содом и Гоморру, весь этот “правильный”, так сказать, “разумный” разврат и не наказывает за сие людей, как неустанно твердит церковь, то где карающая десница? Где ж Его сила? А может, здесь дело как раз и не в силе, а в отсутствии оной? И отец Никодим, сам того не ведая, как и вся Вселенская Церковь, верует в то, чего просто нет?.. А возможно, он и сам не верит в то, что проповедует своей пастве, и убежден лишь в том, что мы все обязаны заставлять себя веровать в то, во что и сам он, и церковь принуждают верить?.. Господи свят, да что же это я?.. Что говорю, гадина? Грех-то какой великий!»

Митя испугался, что его крамольные мысли могут стать достоянием снующих вокруг людей. Он воровато огляделся – все тихо, народ был занят своими делами и не обращал на него ровным счетом никакого внимания. Однако душевный покой не наступал, и Кречетов ускорил шаг, продолжая говорить сам с собою.

«Это все, должно быть, от слабости моей духовной, от невежества… Нет, нет, так нельзя… Так уж совсем скверно! Что же, я дам погибнуть себе? Так нет же…»

Он судорожно трижды перекрестился и пошел быстрее, чем немало смутил степенно шествующего со своим семейством лысоватого, с моноклем в глазу почтового служащего.

Дмитрию вдруг представился сухой перст попа, который удивительно странно сразу напал на нужную страницу Евангелия и указал ему должную строку: «Верую, Господи, помоги моему неверию». И тотчас же он до самых мелочей вспомнил золотое шитье на ризе священника, плоские вытянутые звенья его цепи, тяжелый крест на груди, серебряную величавую бороду и щербатые в двух местах зубы. Вспомнился амвон, рядом с которым стояли дьякон и певчие, вспомнились и строгие лики святых, и икона, на которой был изображен сам Христос в терновом кровавом венце, и ему сделалось страшно. Казалось, вся кровь прилила к сердцу и замерла. Он не мог вздохнуть. Лицо его теперь было красно, на щеке мелко вздрагивал мускул. «И все-таки! Неужели… Неужели это открытие принадлежит только мне? Неужели положительно никто об этом не думал, не доходил умом?..» – пугаясь своей догадки, но одновременно преисполненный волнительным торжеством момента, он бросился уж бегом вниз по улице. Насилу добравшись до дому, он вновь присел у ворот на просевшую от времени лавку: «Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй мя, грешного… дай силу…» – через краткие паузы повторял он не только тайно, но и, сам того не желая, наружно шевеля губами.

Время к сему сроку уж было обеденное. Солнце стояло в зените, и больно было смотреть на освещенные им крыши домов, закованные листовым железом, но еще не покрытые краской; зато радостно и покойно было глазеть в соседний проулок, сквозь пустынное жерло которого виднелась синяя грудь могучей реки и узкая, с зеленцой, полоса противного берега, как всегда, старавшегося слиться с бескрайней водой. Неподалеку мерно квохтали куры, по-хозяйски рылись в спекшихся от жары конских яблоках, оставленных на пыльной дороге, а рядом, гордо раздувая грудь, потряхивая спелым, как арбуз, гребнем, смешно вытягивая лапы со шпорами, вышагивал желтый петух.

– Митенька, то что же домой не идешь, мой хороший? Давно из церкви? – Озабоченный голос маменьки из раскрытого окна перелистнул страницу его состояния.

– Да, щас я буду! Что вы как всегда, ей-богу, мама… – еще не вполне уверенным голосом раздраженно откликнулся он и механически сунул руку в карман за картонной коробкой с гильзами папирос.

* * *

То был год выпускных экзаменов в гимназии, теперь же он заканчивал третий курс института, и Дмитрию исполнилось девятнадцать. Сомнения, мучительные поиски истины ныне им были оставлены и благополучно забыты. И он с легкой, отчасти смущенной улыбкой вспомнил то наивное время, когда терзался бессонными ночами мыслями о своей исключительности, всерьез полагая, что результаты его раздумий действительно представляют значимость и общественный интерес. Ответ на богоискательство теперь был для него один: Бог есть, потому что Он есть, а следовательно, надо верить и не морочить себе голову.

Между тем на дворе стояли роковые шестидесятые годы, и Дмитрий, как, впрочем, и все, кто в России мог видеть мир не только через дно рюмки, все ярче и очевиднее подмечал различные проявления укрепившегося нигилизма и расцветающих махровым цветом безбожия и отступничества.

– И где ж Он, твой Боженька-то? – частенько приходилось слышать Дмитрию обрывки подобного рода спора. – Ежели я ему кукиш, а Он мне с неба в ответ лишь одно молчание? Стало быть, послабку даёть? – прощение и согласие…

– Так на то Страшный Суд есть…

– Э-э, старая песня. То все для дураков вроде тебя, что в корзинах щи варят. Ты только присмотрись, глупая твоя голова, нонче смута в умах гуляет не только у молодых… Нонче, почитай, и пожилые, нашего года люди во всем разуверились. Эх, какими нонче снами живет Россия, ужас голимый!.. В церкву-то по привычке ходют… Ну-с, разве нет? Из одного неудобства, чтоб разве соседи не осудили… Ведь так, сосед, так… А ведь допрежде все как есть на стариках держалось. Ить гранитной основой веры и щитом православия оне были… То-то, смекай.

– Ох, да за такие речи-помыслы… не сносить головы, как наши речные бают: «за шею да на рею…», гляди, друже, гляди, чешуи от тебя не останется… Грешно живем, не по совести. Уж лучше прикуси свой голый язык…

Впрочем, все эти пересуды и обстоятельства не бередили сознание Дмитрия, он просто не трудился понимать сего, потому как новые искательства и анализ происходившего вокруг представлялись ему неблагодарным, бесполезным занятием, а попросту пустой тратой времени. Он меньше всего думал об осуждении неверия и уж совсем не разделял тех, кто с этим угарным поветрием собирался бороться радикальными мерами.

Возможно, именно благодаря такому взгляду на жизнь старший брат и был по-своему счастлив. Так, в частности, для Алешки в этом заключался один из источников обаяния Мити – в его редкой способности уметь радоваться жизни, уметь наслаждаться настоящим, а не томиться угрызениями прошлого или ждать эфемерного веселья от будущего.

Однако при всей своей карусельной неугомонности, поверхностности в отношениях и откровенной лени к насущным, рутинным делам учился он весьма сносно, на удивление родителям и самому себе. Солидные, углубленные труды он, конечно, читал по случаю, больше по необходимости, никогда не рвался на серьезные театральные постановки, зато питал незатухающую слабость к вину и веселым артисточкам из кордебалета. Весьма благоволил к легкой музыке Оффенбаха, Легара, Штрауса, Зуппе, словом, к тем опусам, где был прозрачный мотив, задорная медь оркестра и те слова текста, которые без особых затей сами брались в память и радовали своей безоблачной сутью.

Тем не менее он вовсе не являлся глупым, не знающим жизни желторотым птенцом. Еще с малых лет во всем, что имело для него значимость и смысл, Митя преуспевал. Он всегда хотел не зависеть от кошелька отца, и он не зависел. Он стремился хорошо закончить гимназию и поступить в институт, и он поступил, хотя многие сомневались в этой затее, называя ее «самодурством» либо «самонадеянной блажью». Он жаждал иметь успех у студенческой молодежи, у женских сердец, и это тоже ему удалось на славу. Ко всему прочему, Дмитрий весьма ловко выучился танцевать игривую польку и вальс, веселую кадриль и бесшабашный гопак, что на большинство неглубоких ветреных девиц действовало магически и неотразимо. Он мог на спор перепить и уложить под стол почти любого из своих собутыльников, отчаянных выпивох, при этом отнюдь не страдая, не проклиная поутру ужасного похмелья, о котором имел счастье просто не знать, а посему колко и обидно трунил над теми, кто со стоном мучился этим тяжелым недугом.

* * *

И сейчас, радуясь морозному синеокому дню, памятуя о дружеской деликатности, что установилась между ним и Алешкой, Митя торопился не опоздать на встречу со своим младшим братом.

Разница в возрасте в три года – невелика, но случается, и она долгое время способна лежать пропастью между родными людьми. До старших классов гимназии Митя вообще серьезно не воспринимал младшего брата. Он уже бегал на бульвар слушать военный оркестр, глазеть на девчонок, а Алеша едва-едва перестал играть в солдатики, и родители собирались определить его в частный пансион госпожи Галины Кирсановой. Алешка играл в лапту, рысогонил с друзьями по берегу Волги с луками и стрелами, строил шалаши в тростниках, а Дмитрий, напомадив волосы, с букетом цветов спешил на свидание. Младший лишь стал ощущать тайную несхожесть девчонок с мальчишками, а старший уже сдавал экзамены в институт.

Казалось, дистанция в три года не могла быть преодолена братьями. Они любили друг друга, но одновременно были чужими и страшно далекими… Неизвестно, как сложились бы их отношения в дальнейшем, если бы не зародившаяся в Алеше страсть сочинять музыку. Позже, не раз роясь в памяти, он убеждался, что послужило их сближению – творчество. Но удивлялся более тому, что творчество явилось лишь следствием. Истинной же причиной зарождения желания созидать оказалась его первая любовь.

Дмитрий с интересом, правда, не без изрядной толики скептицизма, откликнулся на просьбу Алеши сложить вирши на его музыку. Шло время, после первого романса был написан другой, за ним еще и еще. Братья радовались своим маленьким удачам, своему союзу, и он теперь магнитом тянул их друг к другу.

Творчество для всех едино. Оно не ведает разницы в годах. Творчество, пожалуй, является единственным напитком, которым невозможно пресытиться, который всегда остается желанным.

Глава 2

Братья встретились тепло, крепко обнялись, расцеловались по-русски. По обыкновению, прошли в свободный класс, ключи от которого любезно предоставил дежуривший Гвоздев.

– У вас полчаса времени, братья Кречетовы. – Крупное усатое лицо Петра Александровича было столь просто и столь добродушно в сей час, что Алексей не удержался и с чувством пожал его крепкую волосатую руку, едва при этом не обронив: «Гвоздь, милый Гвоздь, уступил бы ты нам, голубчик, еще минут десять-пятнадцать… Ужели жалко? Ведь один черт все классы нынче пустуют…»

И надо же, Гвоздев, будто каким-то чудом или волшебным чутьем ущучив эту мысль и настроение любимца училища, обронил невзначай:

– Ну-с, впрочем, часик извольте клавиши помозолить. Только ключи после того! – снесите ко мне…

– Как водится! Всенепременно! – с готовностью в унисон заверили братья и весело зачастили каблуками по деревянной лестнице.

Когда уселись перед роялем, Алешка протянул руку, взял поданный братом квадратик свернутой бумаги, развернул. Аккуратный черный столбец нескольких четверостиший приятно порадовал глаз.

– Читай вслух, я хочу сам еще послушать со стороны, – подтолкнул его Митя.

– Так ведь нехорошо. Может, ты сам…

– И, вздор какой!

– Так значит, валять?

– Ну же!

Старший откинулся на спинку стула, а младший, напротив, поднявшись, принялся в голос читать:

Я пью, друзья, за ваше счастье:

Надежду, Веру и Любовь!

Дай Бог сердцам гореть в согласье,

Лелея трепет нежной страсти,

Пока течет по жилам кровь!

Бегут лета смятенной ланью,

Так скор их неуемный бег!

Душа, остывшая к венчанью,

Судьбою предана скитанью —

Блажен один супругов век!

Судеб заветное слиянье

Вершит алтарь любви святой…

И благочинное деянье

Дарует взору любованье

Прелестной юною четой!

Алешка закончил читать. В больших карих глазах его блистали искорки восторга.

– Ну-с, каково? – едва сдерживая триумф гордости, клюнул вопросом Митя. Пальцы его так и ерзали по подлокотникам стула.

– Прелестно! Чистая правда…

– Так значит, нравится? Забирает? Ах, черт! – Дмитрий тряхнул длинными волосами. – Вот, братец, я и сдержал слово. В размер уложился, как заказывал. Бери в свой бархатный альбом, на память. А теперь не томи же, шоркни свой романсик на текст, и вместе споем.

Дмитрий живо поднялся и подошел к шоколадному боку рояля. Во всех его проявлениях ощущалась горячка нетерпения, желание быстрее услышать свои стихи в музыкальной оправе.

Алексей тоже испытывал это хорошо знакомое, зудящее чувство внутреннего ликования. Сев за инструмент, он сдержанно, с некоторой чопорностью коснулся клавиш. Братья с чувством запели, временами поглядывая друг на друга, и в эти волнительные секунды в глазах их светилось счастье разделенности и обоюдной признательности.

Романс был исполнен, но по какому-то интуитивному соглашению начинал звучать еще и еще…

Кречетовым была присуща, увы, не лучшая черта тех творческих людей, которые до оскомины смакуют свои вирши, трещат о них всюду, пытаясь всеми силами влюбить в них окружающих. Особенно ярко и выпукло это случалось у Алеши. Быть может, в силу младости? Митя в таких ситуациях испытывал неловкость и стыд, ругал затем и себя, и братца за проявленную слабость:

– Нет, Лешка, так нельзя, ей-богу. Поверь, кроме раздражения и брезгливости, у людей это ничего не вызывает… Мы не раз уже погорели с тобой из-за гнусного тщеславия, которое пиявкой присосалось в наших душах, а это худо…

Но с другой стороны, бичуя и стреноживая себя этикетом, они очень нуждались в поддержке окружающего мнения, как, собственно, любой творец. И правда, безумно сложно, мучительно постоянно притворяться, ютиться за ширмой равнодушия и независимости от оценки других.

– Что ни говори, а это вообще противно человеческой сути – жить в обществе и быть вне его, – часто повторял Митя и просил у Создателя помощи.

Впрочем, в ту встречу они еще долго упивались своим новым детищем. Обсасывали каждую мелочь, каждую деталь встреченных ими трудностей.

– А знаешь ли, лицедей, – по-братски хлопая по плечу Алексея, наваливался на него Дмитрий, – как чертовски непросто было отлить необходимые рифмы?..

– Думаешь, мне с неба свалились ноты? – в свою очередь начинал ершиться Алешка. – А поиски гармонии? Ведь необходим был свой цвет. А модуляции?

Дмитрий при таких разговорах с интересом смотрел на младшего: на его восторженный блеск в глазах, на длинные волосы, что сорочиными перьями были разбросаны по плечам, и ощущал, как сам молодел, как пил необходимую энергию и бодрую веру в их общее дело, и чувствовал, как в груди ширился близкий к родительской нежности порыв к Алешке, к его бесконечному желанию понравиться ему.

В младшем брате действительно жила и пульсировала какая-то тайная сила, которая притягивала к нему Дмитрия. Она выплескивала на него неиссякаемую любовь, преданность и родственную теплоту, скопившуюся за долгие годы возрастного разрыва. И право, не зная, как объяснить, как передать даже для самого себя свою радостную взволнованность при виде старшего брата, Алексей при этом твердо знал, что любит его как никого другого на свете.

«Умереть за ближнего при каких-нибудь исключительных обстоятельствах, – учит церковь, – менее возвышенно, чем ежедневно и втайне жертвовать собою ради него».

И братья жертвовали друг ради друга: осознанно и неосознанно, жертвовали многим, что людям, сидящим в скорлупе своего эгоистического «я», казалось глупостью и несуразным чудачеством. Митя приносил в жертву на алтарь их дружбы свое финансовое благополучие, частенько отказываясь от заманчивых предложений, а Алексей свои большие-маленькие мечты, поиски своей незнакомки и совместные похождения с Гусарем.

– Митя, – Алексей исподлобья посмотрел на пребывавшего в прекрасном расположении духа брата, – обещай мне вперед, что ответишь…

– Что за фокусы? – Дмитрий приподнял брови.

– Нет, прежде пообещай.

– Дак… не принято так?

– И все же…

– Да господь с тобой, пусть будет по-твоему… Обещаю. Что?

– Отчего ты ни разу не был ни на одном спектакле с моим участием?

Дмитрий поначалу даже растерялся, затем рассмеялся натянутым нервическим смехом, после чего неторопливо подошел к молчаливому брату и, положив ладони на его тренированные жесткие плечи, глядя в лицо, заметил:

– Скажу, как и обещал… Но не сейчас.

– Но почему? – Глаза Алексея потемнели, голос обиженно дрогнул натянутой струной.

– А тебе все так и выложи, все так и скажи вдруг, – неловко пытаясь свести разговор на шутку, вновь механически рассмеялся Митя и, неожиданно крутнувшись на месте, изрек: – Ба! Да ты, дорогой мой, только взгляни на часы. Нам стоит поторопиться! Давай, давай. Шевелись!

С этими словами он заботливо прикрыл белоснежный оскал рояля крышкой, сунул в карман листок со стихами и деловито направился к выходу.

Уже за воротами училища, отдав ключ вышедшему проводить до дверей Гвоздеву, Митя, приобняв за плечо Алексея, крепко встряхнул его:

– Будет, будет тебе, братец, киснуть. Ты краше полюбопытствуй, куда я тебя поведу. – Он загадочно подмигнул Алешке и, окликнув рысившего мимо извозчика, дернул за рукав брата: – Бежим, а то перехватят!

* * *

Еще с 1822 года в Саратовской губернии стояла дивизия гусар, четыре полка: Иркутский, Павлоградский, Изюмский и Елизаветградский; первый имел счастье квартироваться в самом Саратове, второй в Аткарске, третий в Петровске и четвертый в Вольске и их уездах. Ах, что это были за удальцы – богатые и красивые офицеры! Яркие алые, синие, белые, зеленые мундиры на них блистали золотым и серебряным шитьем. В каждом полку было по шесть эскадронов. Почти каждый год летом, когда в яблоневых садах пели еще соловьи, все полки съезжались в Саратов на маневры. С каким восторгом и удовольствием смотрели на них горожане! Зрелище воистину было захватывающее дух… У офицеров, да и у рядовых, лошади были самые лучшие, стройные, статные. И ими тоже нельзя было не любоваться. За рысаками два раза в год ездили по воронежским и тамбовским конным заводам, внимчиво выбирали лучших и пригоняли в Саратов, где их распределяли по эскадронам. В губернском центре проживали генералы Леонтьев, Будберг, Глазенап; полковники Ланской, Муравлев[37] и другие… Эти начальники, большие охотники до лошадей и их почитатели, завели себе правило: внезапно, как снег на голову, примчаться в часть, нагрянуть в конюшню и, вынув из кармана белоснежный платок, ревниво пробовать, как чищены скакуны. После таких визитов немало голов поплатилось за свою нерадивость, кто был посажен в карцер, а кто и разжалован, – отцы-командиры шутить не любили.

Между тем лошадей подбирали по мастям, и каждый полк имел свою «рубашку». Саратовцы и гости города сразу примечали, что за кавалеристы проезжали по пыльным улочкам, будь то изюмские или павлоградские гусары. На вороных одни, на серых в яблоко – другие, на караковых со светлыми гривами – третьи и т. д.

В эти летние поры у полков чуть ли не каждый день случались ученья: разводы пешие и конные под барабаны и флейты, а в отдельных торжественных случаях с полковым оркестром. Возле гауптвахты, которая помещалась в доме близ Александровского собора, игрались зори, на этой же площади делались и разводы. Кавалерийские маневры большинством происходили на площади напротив дома господина Панчулидзева. Не застроенная ничем на пространстве в длину до Лысой горы, что около двух верст, а вширь – более версты, она представляла собой прекрасную арену для конного действа.

Саратовцы знали и видели, что генералы, полковники, эскадронные командиры и офицеры были людьми богатыми, жившими на широкую ногу, даже с крикливой роскошью, в особицу по зиме, когда в город стягивались офицеры из уездных городков. Тут почти каждый день устраивались званые вечера, давались балы, и какие! Уж сколько после этого велось трескотни по всему Саратову… Гусары любили и гордились своими холеными лошадьми, но еще крепче они любили молоденьких барышень, с которыми крутили романы и устраивали проказы. Скандальных случаев было сколько угодно: кто-то у кого-то дочь увез, обесчестил чью-то невесту, а того пыльче – отбил у мужа жену. Или другой трагикомичный курьез: такие-то весельчаки-офицеры частенько наведывались в гости в деревню к известной помещице, и один из них, добившись, сосватал у ней заневестившуюся дочь… Но вот беда! Когда обвенчались – жених на поверку оказался простым солдатом. А то был уговор за картами промеж бесшабашных гусар, составленный прежде в насмешку над ревнивым помещиком-отцом.

Именно поэтому суровые отцы благородных семейств строго-настрого запрещали своим дочерям даже показывать нос у гауптвахты, куда стекалось изрядно зевак всех сословий, исключая лишь женского пола благородного звания. Зато хватало других дам разнообразного толка, среди которых непросто было бы разобраться даже и местному Ги де Мопассану. Эти юбки и шляпки уверенно оттесняли барынь хорошего тона и довольно ловко подделывались под их порядочность, приличие и видимую недоступность, и, право, следовало иметь особенный зоркий глаз и изощренный нюх, чтобы суметь отделить зерна от плевел, а иными словами, разделить грешных козлищ от смиренных и целомудренных овечек. Прежде, как сказывали бывалые «ходоки до женских прелестей», делать это деление было значительно проще: так называемые «несемейственные» дамочки робели объявляться публично, и если уж отваживались выйти «на мир», то стыдливо и конфузливо жались в стороне и держались в кругу себе подобных.

– Вот поэтому, судари мои, эти бабочки полусвета завсегда были заметны и «отличительны». Теперь, увы… Совсем не та порода, не та… Цивилизация и прогресс докатились и до нашего медвежьего угла!

Так в какой-нибудь бильярдной комнате, в сизой завесе сигарного дыма, разглагольствовал хлыщеватого вида знаток и, назидательно постукивая ореховым кием по зеленому сукну, выдавал рулады:

– Нынче сии гетеры гордо, что кобры, приподняли головы и повели себя открыто, я бы сказал, даже бравируя своим ремеслом… Нынче господа, блудницы умудряются одеваться едва ли не богаче дам приличного круга! Да, да, друзья мои, верьте Кислицыну, иная Магдалина, покуда не откроет своего алого рта, легко может запудрить глаз любому из вас… да что там, даже тертому ценителю и знатоку бульварных дам…

Впрочем, объектом кощунственных гусарских осмеяний, циничных штук были отнюдь не только доступные женщины. Эти истории в горячих сердцах вызывали мало азарта. Другое дело – добиться победы у истинных недотрог. Бывали случаи. Когда после развода офицеры и юнкера сбивались до кучи у гауптвахты, пыхали трубками, шутили о том о сем, травили анекдоты, подкручивали усы и если в это время случалось по незнанию проходить какой-нибудь благородной даме в сопровождении горничной или мальчика, то офицеры тут же держали пари, подстрекая молодых офицеров, чтобы кто-то из них, плюнув на этикет, решился приблизиться к идущей даме и выкинуть с ней шутку. Ну, скажем, поцеловать ее при всех в губы или по-свойски хлопнуть по пышному заду, словом, что-то «соленое», из ряда вон, что в гусарских полках почиталось за невинные шалости. И, как водится, отыскивались «смельчаки», что легкомысленно нагоняли идущую незнакомку, с достоинством кланялись ей, начинали какой-нибудь незначащий разговор и вдруг, поймав ее за талию, откровенно прижав к груди, уж совсем неприлично, так, чтобы видели все, целовали ее в губы или куда успеется. После этого такой удалец спешил, как герой-победитель, в смеющийся круг друзей, и за здоровье триумфатора наполняли бокалы.

Несчастная, как правило, не успевала одуматься, отдышаться от внезапно происшедшего с нею и, не могши дознать в лицо дерзкого насмешника, возвращалась домой в оскорбленном состоянии духа, где с сырыми глазами отчитывалась о случившемся с нею… Тем, собственно, дело и кончалось. Пробовать же приносить жалобу, отстаивать и отыскивать свою претензию не было никакой вероятности, оттого что пострадавшая даже не ведала личности своего обидчика… Вышестоящие командиры всегда старались скрыть это недоразумение, потому что как зеницу ока берегли честь полка, потому что так было от веку заведено их прадедами, да и просто потому, что сами прежде были молодыми, балагурили и учиняли подобное гаерство… Посторонних же, случайных лиц, которые могли бы выступить свидетелями, никогда не находилось… Урядники тоже предпочитали на все смотреть сквозь пальцы – с гусарами спорить себе дороже… Вот и получалось: обратись с бумагой – выйдет пустая никчемная жалоба к тайной улыбке обидчика и к собственному конфузу истца.

Глава 3

Извозчик круто свернул с промелькнувшего проулка на улицу, которая широко и вольно бежала к Александровскому собору. Там, на предхрамовой площади, стояли, клубили на морозе паром – мордами на дорогу, возками к тротуарам – запряжки легковых извозчиков. На многие морды лошадей были вздёваны кожаные торбы или попросту подвешены на оглобле холщовые веревочные мешки, из которых желтыми пучками небрежно торчало сено. Взопревшие савраски кормились, покуда их «владыки» согревались в ближайших чайных и блинных крутым кипятком или, закутавшись до бровей в овчинный ворот тулупа, пыхали мирно цигарками. Вокруг заиндевевших мохнатых лошадей безбоязненно вспархивали и шныряли сотни наглых воробьев и сизарей, быстро подбирая и выклевывая из утоптанного снега овес.

– Куда мы все-таки едем? – Алеша еще раз с нарастающим любопытством посмотрел на Дмитрия, но тот, как прежде, не открывался младшему, желая сделать для него не то презент, не то сюрприз, и лишь время от времени ободряюще трепал его по колену, точно говорил: «Дай срок – узнаешь!»

Уже за собором, когда они подъезжали к знаменитой гауптвахте, из арки гостевого дома выбежали две быстроногие подружки-курсистки в меховых шапочках-«таблетках», в одинаковых шубках, подвязанные белыми, с длинными кистями, платками. Девицы хотели было перескочить мостовую наперед, но ахнули, испугались, едва не попав под копыта бойко разбежавшегося коня.

– Поберегись, красёхи! – весело гаркнул в голос возница. А у Алешки екнуло сердце, когда его глаза на скользящий миг встретились с глазами одной из девушек: румянец на щеках, яркие глаза, искрящиеся лукавой улыбкой.

– Никак приглянулась? – Дмитрий слегка торкнул локтем в бок брата, обращая внимание на его порыв.

– Нет… не она… – беззвучно слетело с губ Алексея. Он еще раз оглянулся на быстро удалявшиеся фигуры и с досадой прикусил губу.

Дмитрий не понял, в чем суть дела, только усмехнулся себе под нос и, предвкушая скорое приключение, с сознанием знатока воркующе изрек:

– Да, брат, есть еще у нас в Саратове славные ножки. Не перевелись…

– Тпру-у, дурый! – натягивая вожжи, вновь ожил извозчик и, покренив кудлатый заснеженный ворот к братьям, сказал: – Гривенник с вас, ребята, и копеечку сверху давай… Пойло для лошаденки, знамо, за счет седока.

– Да знаем, не первый год живем. Изволь. – Митя сунул в протянутую засаленную до черноты рукавицу монетки и, откинув холодный полог, стал подниматься.

– Вот ить народ каков пошел проклятуш-ший, – подбирая вожжи, вслух рассудил ямщик. – Чужих, скажем, меня со своим ведром, ни в жисть к фонтану не пустют, а за ихнее маломерное… копейку гони сторожу в будке. А тот дневным наваром с начальством делится. Вот живодеры, одно слово – драчи[38].

– Уймись, хватит киснуть тебе! Обиды твои беззубые, – прикуривая длинную папиросу, усмехнулся Дмитрий, пытаясь хоть как-то достучаться до нахмуренного Алексея. – Опять о ней загрустил? О своей ангельской «муфте»?

– О ней, – сухо отрезал младший и поднял узкий ворот шинели.

Сейчас Алешу как никогда раздражала всесокрушающая уверенность и ирония Мити. В сравнении с ним, начиная от обыденной жизни и кончая интимными вопросами, он ощущал себя хрупким, пронизанным неуверенностью и мнительностью. Он интуитивно чувствовал, что во многих вопросах тоньше старшего брата, знал и то, что многое ощущает и видит более сложно и глубже, но данные качества представлялись ему не заслугой, а напротив, бессмыслицей и бесполезным началом.

«Закон, живущий в нас, наречен совестью. Совесть есть, собственно, применение наших поступков к сему закону». И сейчас Алешу истязали угрызения совести. «Как же так: я доверил брату свое сокровенное, свое сердце. А он?.. смеется надо мною, как над последним мальчишкой-сынком, который мал, соплив и глуп…»

Но, рассуждая так, он не мог при этом переступить через порог их братства. Неуверенность и обида, порожденные в его душе подтруниваниями Мити, ввергли Алешку в мрачное настроение, и ему, откровенно говоря, уже никуда не хотелось идти. Но он продолжал следовать за братом, а голову буравила мысль об ошибочности своих внутренних доводов.

Он пытался укрыться щитом чести, исходя из того, что «уважение к самому себе остается лишь до тех пор, пока человек верен выбранным принципам. Лишившись их, он лишается и чести». Так, во всяком случае, говорил месье Дарий. Но это противопоставление очень быстро становилось неубедительным и слабым. На Алексея тут же напирал другой довод, тоже прежде не раз слышанный от маменьки: «Любить значит жить жизнью того, кого любишь». И это ему было гораздо ближе, роднее и доходчивее, так как мечта о своей возлюбленной незнакомке казалась теперь и Алеше призрачным миражом, а ссора с конкретным дорогим Митей была слишком очевидна.

Делая вид, что он поправляет фуражку, Алексей глянул украдкой на брата из-под козырька: тот был бодр, хорош собой и весел. «Вот ведь черт…» – с завистью подумал младший и, не удержавшись, спросил:

– Так ты… по-прежнему считаешь все мои мысли?..

– По поводу «муфточки» на катке? – улыбчиво перебил Митя и, видя по волнительным глазам Алешки, что попал в цель, кивнул: – Ежели угодно, то да. Нет, нет, постой, любезный, не горячись! Я, конечно, верю в твою любовь, вот моя рука, сочувствую, но… но любовь детская, надуманная. Клянусь, это пройдет.

– Дмитрий! – Алеша сжал кулаки, окаменел плечами.

– Да брось ты, ей-богу! Ты так ведешь себя, братец, оттого, что не знаешь человеческой природы. Человеку всегда кажется, что это истина, что в последний раз… что это как раз то… и всегда мало, и всегда не то. Подрастешь – поймешь. Вспомнишь мои слова. Тебе уже пятнадцать, на сцене выступаешь… В твои годы надо по ступенькам вверх идти, а ты все на ковре-самолете мечтаешь летать! Ах ты, Аладдин мой, шут гороховый… ты о другом думай. У нас с тобой одна беда, брат, мы не знатны, но что хуже, еще и бедны. Одно радует, – пряча руки в карманы пальто, подмигнул Митя, – от стерляжьей ухи на пустые щи нам не переходить. И кто только выдумал это сословное зло? Вот тебя взять… Что дает тебе этот театр, мм?.. Одна мечта…

– Нет, это больше, чем мечта. Это моя цель.

– Ай, хватит туманы пускать. Сделай милость, хватит о сем. У тебя ведь в кармане – блоха на аркане…

– А как же тогда наше творчество? – едва не вскрикнул Алексей.

– То святое, не спорю, но то – для души. Хочешь честно? – Дмитрий неожиданно остановился, твердо посмотрел младшему в глаза. – Вот крест. Надоело крутиться, как собаке. За собственным хвостом, бегать сдавать экзамены и прочую ерунду… Один бес, у нас без протекции, без нужного словца, место теплое не получишь.

– Так что же?

– А вот подкоплю деньжат, а то и займу… есть еще крепкие, щедрые люди, – и открою свое дело.

– Но ты же сам мечтал стать юристом? – Алешка слегка побледнел от волнения.

– Да не мечтал я! Кто тебе это сказал? Вышло так… сам не знаю. Кстати, может, и стану юристом, я еще не решил, право. Есть у меня один в знакомых человек… Всего-то на курс и старше – Востриков Васька, та еще пройда…

– И что?

– А то, что у него голова – ума палата – не нам чета. Он и кончил-то всего два курса нашего факультета, а уже переведен в Балашовский уезд, где назначен судебным следователем. А почему? Э-э, брат, это тебе не булки с маком трескать! Все благодаря сметке и умению крутиться в сей жизни. Имел и до сих пор имеет успех у женщин, да не у тех, у кого в амбаре с голоду мышь повесилась… Бери выше! У тех его любовниц знакомства – ого-го-о! Вот тебе и картежник, вот тебе и мот… Плевать он хотел на мораль. Кто на нее нынче смотрит? Разве что из любопытства под микроскопом? А сегодня ему и сам черт – не брат! Жиреет на взятках да на связях, как кот на сметане. Говорят, имеет уже свой личный выездной экипаж, слуг… Дом вот решил закладывать каменный, а там дуб ввезет, бронзу, хрусталь! И все оттого, любезный, что памятливый человек и умеет вести дела, ловчила. Тут, Лешка, комбинация нужна, как в картах. Ловкий ход, понимаешь ли?

Алексей только шмыгнул носом в ответ и кивнул головой.

– Но ты, один черт, за карты не смей садиться ни в горе, ни в радости. Помни, карточный долг кровью пахнет.

– И не собираюсь. Надо больно. Я все же актер, а не сапожник, – снова взбрыкнул младший.

– Ладно тебе фыркать барином. И не такие садились за стол, ежли судьба пригибала…

– И все же, Митя! – горячо выдохнул Алексей. – Все это довольно неприлично… «Связи», «взятки», ловкие махинации… Разве тебе самому от всего этого не мерзко? Разве не гадко? Разве тебя не мучает совесть? Маменька не переживет, если…

– Маменька переживет. Если ты сам ей не разнюнишь нашего разговора. Тоже мне святой! – прикрикнул Дмитрий. – Сам за гривенниками побираешься, а туда же обижаться… А насчет совести я тебе вот что скажу: совесть – это всего лишь страх перед расплатой. Если нет внутренней свободы, нет и внешней.

– Но тебе и осталось-то… всего ничего… Закончи институт. – Младший только покачал головой, слов уже не было, но все-таки он их сыскал: – Что же скажет отец на твою затею?

– А что он может сказать, сам-то подумай? – Старший протянул младшему папиросу, жестко чиркнул спичкой и сам ответил: – Скажет: «Стоило бы благословить тебя оглоблей через лоб. Не сметь спорить с отцом! Не сметь перечить! Знай место!» То ты, не ведаешь? Ему аргумент – он тебе два. А наговоришь с отчаянья дерзостей, того и гляди потащит силой на съезжую высечь за непочтение к дорогому родителю.

– Разве квартальный… не усовестит его? Ведь ты теперь тоже и кормилец, и поилец в нашей семье. Студент. Взрослый совсем. Ужли посмеет батюшка срамить тебя?

Алексей прерывисто вздохнул, отчетливо представив высоко занесенную руку папаши в минуты запальчивого гнева, и по спине его, как в детстве, пробежала мелкая дрожь.

– Ну его… с этой водкой мозги совсем набекрень, – нервно сшибая выросший столбик пепла, ответил Митя, смахнул с лица минутную тень обиды, посветлел взором и, хлопнув по плечу застоявшегося Алешку, заявил: – Доколе мерзнуть будем да время убивать? Ждут нас. Идем же скорее!

– Да куда? – скажешь наконец?

– Ну и репей ты, милейший. «Куда? Куда?» На кудыкину гору, ха-ха. Иди, иди, не моргай. Два шага осталось. Вон в тот дом. Красный, с кружевным балконом, видишь?

* * *

Обширный двухэтажный особняк, на который указал Дмитрий, принадлежал полковнику Ланскому. В свои приезды в Саратов полковник предпочитал квартировать именно здесь, в непосредственной близости с Александровским собором и площадью, где происходили парады и разводы городских полков. «Я, знаете ли, благоволю к мирному звону колокола, равно как и к звону мечей…» – склоняя голову для поцелуев руки дамы или поднимая искристый фужер с шампанским среди друзей, любил шутить полковник. Тут же неподалеку находилась и достославная гауптвахта, пестревшая подъезжающими экипажами и мундирами снующих туда-сюда кавалерийских офицеров.

Между тем у графа Николая Феликсовича Ланского в адъютантах ходил молодой корнет Андрей Белоклоков – славный и расторопный малый, второй год по предписанию служивший в Павлоградском полку.

Корнет, которого полковник кликал не иначе как «голубчик», служивший при Ланском безотлучно и в полку, и в «свете», был ладный и крепкий молодой человек, одних лет с Дмитрием, с весьма смазливым, несколько романтично-задумчивым лицом, которое, впрочем, от ситуации момента могло препросто меняться от преданно-восторженного на плацу до жизнерадостно-хамского за серебряным ведерком с пуншем. Он был всегда общительный, бесшабашно-веселый, азартно-вспыльчивый, но при этом исправный до педантизма, проворный и ловкий, собственно, как и все предыдущие адъютанты Николая Феликсовича.

Вышколенный командиром до «сабельного сияния», он на всю оставшуюся жизнь сохранил тавро сей «учебки» в виде драного в двух местах левого бакена, заметным проплешинам которого, как видно, уж было не суждено зарасти. Однако Белоклоков, будучи урожденным дворянином, ни зла, ни обиды на своего старшего покровителя не держал. Бурый сабельный рубец через глаз, уродливо кроивший лоб и щеку графа Ланского, героя 1812 года, был тому порукой, а более веселый нрав и привычки старого полковника. До тонкостей постигнув крутой характер Ланского, корнет подобрал-таки нужный ключик к сердцу своего командира, да столь разумно и точно, что тот если и серчал по случаю, то крайне редко, а чаще благоволил к своему «голубчику», ловившему его желания с полувзгляда.

Сам же граф не на словах до слез любил Россию, слыл большим охотником до русской поэзии, был недурным ее знатоком и премного почитал: Жуковского, Батюшкова, Измайлова, Вяземского, Пушкина, но пуще, что естественно для его мятежной души вояки, – Дениса Давыдова, с коим, как говорил, был прежде на короткой ноге и высоко ценил их знакомство.

Это обстоятельство радовало, но едва ли занимало корнета, зато приводило в восторг другое. Николай Феликсович, хоть и нес на своих плечах груз шестидесяти девяти лет, однако никто не посмел бы ему дать этого преклонного срока – столь еще он был крепок и моложав. Статный, широкой кости, тяжелый на руку, он на удивление молодости, на зависть старости был полон жизни, мог без передышки битый день находиться в седле, без устали фехтовать офицерской саблей, а когда выпадало время – травить в своем имении лисиц и резвоногих зайцев. При этом он оставался ярым поклонником Бахуса и молодок, чистых лицом. Именно данные пристрастия, неистребимо живущие в Николае Феликсовиче, и были «на ура» встречены молодецкой душой Андрея.

Сам Белоклоков затруднялся с ответом и, право, вставал в тупик, мучаясь дилеммой: что же все-таки было ближе его душе: гусарская жженка, цыганские романсы под семиструнку либо волнующе пахнущие жасмином и ландышем веера, кокетливо скрывающие румяные щечки… И то, и другое, и третье он решительно любил больше, чем самого себя, а потому не гневил выпавший на его долю жребий и был неутомим и горячо истов в исполнении жуирных похождений бравого старика.

«Голубчик! Не будь дичком-нелюдимом! Унылость, сомнение, вялость – к черту эти химеры! Жизнь надо любить как данность. Брать ее, шельму, руками и вкушать, аки спелое яблоко, не боясь моральной оскомины! Все остальное – полная дичь!» – сидя в своем скромном, величиной с платок, номере, адъютант вспоминал жизненный девиз графа.

В этот субботний день Ланской находился в отъезде по неотложным делам со своим старинным приятелем графом Бобринским. Андрей по непонятным для него причинам на удивление не был взят полковником с собою и нынче был предоставлен лишь самому себе. Это обстоятельство радовало и огорчало одновременно. С одной стороны, Белоклоков был редко на целых два дня свободен. Ему не следовало по приказу куда-то лететь с депешей в седле или участвовать в однообразных до тошноты смотрах… С другой стороны, он ловил себя на том, что ревнует Ланского к Бобринскому, по той простой причине, что все «шуры-муры» с дамами и «форс», на который столь щедр был старик, разделятся, увы, не с ним.

– Эх, а так бы посиживал сейчас с душкой на коленях, а то и с двумя… Они бы, нимфы кудрявые, ласкали меня, а я бы зубы вином полоскал… – с какой-то особой «щенячьей» тоской вслух подзамечал корнет и с охватившей его досады раскострил трубку. Сквозь полуприкрытые, густые и чернявые, как у цыгана, ресницы, ему до мелочей припомнилось лицо своего отца-командира: жесткое, бронзовое от несмываемого загара, дубленое ветрами и порохом, оно имело суровый и непреклонный вид. Белоклоков явственно припомнил и то, как оробел и почуял ледок меж лопаток, когда впервые попал под прицел немигающих серых глаз, с резким и холодным, как сталь, блеском, которые взирали на него из-под нависа побитых сединой бровей с выражением какого-то презрительного спокойствия опытного человека, повидавшего на своем веку столько всякой всячины, что Андрей, как всегда ему думалось, знавший себе цену и умевший непринужденно держаться среди других господ офицеров, вдруг ощутил себя мелкой заштатной шушвалью.

Впрочем, переживал он недолго, так как припомнил, что именно на сегодняшнее число, на обеденное время, он условился о встрече с Дмитрием. Со старшим Кречетовым Андрей познакомился по случаю, со скуки заглянув на дачу при губернаторском доме. Там для большого скопления заезжих артистов и «песенных», «званых» цыган временно устанавливались загороди, балаганы с торговыми рядами и фейерверки. Прижилась и пустила корни такая привычка в Саратове еще с тех далеких времен, когда губернатором служил господин Панчулидзев[39] – человек тихий и кроткий, принимавший всех благосклонно, от поселянина до приказного, а поэтому любимый и уважаемый всем честным народом до высокой степени.

Фейерверки с шутихами были затеяны и на этот раз ради известных вельмож, разумеется, с дозволения высшего начальства. Под выкрики и аплодисменты запустили разом несколько ракет, бураков, также были сожжены на пробу самую малость и какие-то новомодные фантастические штуки в бриллиантовых и разноцветных огнях, привезенные на торжество не то из Италии, не то из Франции. Весь прочий запас фейерверка лежал до спросу в большущей груде, в отдаленном месте от зрителей, под зорким оком прислуги. И надо же было случиться такой напасти, что именно в этот арсенал от выпущенной ракеты посыпались пылающими углями искры. Запас на беду вспыхнул мгновенно, и грянула пальба с перестрелкой, точно в Кавказских горах.

Среди до смерти перепуганных зрителей сделались дикий шум, гам и давка. Ломались с треском крашеные изгороди из тонко устроенных досок. Достопочтенные отцы и матери к ужасу своему растеряли плачущих детей, мужья – жен…

Белоклоков был в сей вавилонской кутерьме, кому-то помогал, кого-то успокаивал шуткой и, потеряв не менее пяти пуговиц с доломана, насилу выбрался в разбитую загородь, где и столкнулся плечом к плечу с обожженным, всклокоченным Дмитрием…

Позже, потрепанные, но радостные, возбужденные от выпавшего приключения, они отправились в ближайший трактир «зализывать раны». Там, за коньяком и закуской, которую корнет заказал с избытком, и завязалась их дружба… Позже они не единожды виделись и весьма «плодотворно» и резво проводили досуг в шумном обществе «охов и вздохов» веселых модисток и белошвеек.

И сейчас, заострившись на мысли о своем новом приятеле, корнет мельком глянул в зеркало, по привычке подкрутил шелковый смоляной ус, щелкнул себя по туго затянутым в белые лосины ляжкам и нетерпеливо посмотрел на часы: «Гадство! Четверть третьего! Где ж его черти носят?»

Глава 4

– Ну гуляка! Ну ты, брат, ветер! Без ножа режешь, подлец! Время-то глянь! – шумно гремя отставленным стулом, живо поднялся навстречу Андрей и заключил в объятья вошедшего Дмитрия. – А это кто хвостом за тобою? Уж не малый ли братец твой, о коем ты язык смозолил?..

Корнет, оторвавшись от пахнущего морозом и табаком Дмитрия, манерно изломив вопросом бровь, со снисходительной улыбкой воззрился на притихшего в дверях Алексея.

– Он самый. Знакомьтесь. Пройди, Алешка, не стой букой, никто тебя не съест. И дверь затвори, сквозняк.

– Корнет Белоклоков Андрей Петрович, адъютант его превосходительства полковника графа Ланского.

Сверкая глазами и густыми рядами серебряных пуговиц гусарского мундира, слегка фрондируя и подсмеиваясь над юношеской оторопью Алексея, адъютант прошелся туда-сюда, поводя плечами, заложив руки за спиной, во всем копируя своего патрона. Затем неожиданно сел на мятое покрывало кровати и, с небрежным шиком забросив ногу на ногу, приподнял свои подвижные брови:

– Ну-с, господа, и чем же мы нынче займемся? Чем обрадуем город? Взорвем или отдадим его на разграбление вандалам, мм?

Алешка тихо сидел на вежливо предложенном ему стуле, смущенно молчал, скрывая свое восхищение перед новым блестящим знакомством Мити. Алексей, конечно, не раз видел в театре серебряные и золотые эполеты, роскошные аксельбанты и плюмажи высокого начальства, строгие лорнеты, направленные на него, как на какую-то букашку в кабинете биолога, но все это было издали, оттуда, из зала, как будто и не всерьез… Общение с этими важными персонами было уделом дирекции, но отнюдь не актеров, и уж тем паче не правом воспитанников училища.

Но здесь прямо перед его глазами непринужденно сидел, а прежде ходил, и теперь запросто, чуть ли не по-товарищески говорил с ним и с его братом человек из того сверкающего мира, двери в который от рождения были заперты как для него, так и для Мити. Именно поэтому первые минуты пребывания в этой огромной, по Алешкиному разумению, комнате, с бронзой и зеркалами, в которой имел удовольствие проживать сей человек, оказались для него чуть ли не откровением. Богатство и сила новых впечатлений, с порога обрушившихся на него, смяли еще не оперившуюся душу. И он вдруг, несмотря ни на свой завидный талант актера, ни на уважение и почет, которые были им достигнуты каждодневным трудом, словно дикарь, выхваченный из степи в каменные объятия городских громад, ощутил себя ничтожным и слабым перед лицом недосягаемой для него касты.

Однако такое состояние души длилось недолго. Уже через пару минут лицедейский дух взял верх, и Алексей вступил в полное согласие с ситуацией. Это произошло как при содействии Дмитрия, так и самого хозяина.

– Так чем займемся, охотнички? – еще раз кольче поставил вопрос Белоклоков и, не дожидаясь ответа, запустил дюжим чубуком в двери: – Ефрем, оглох, что ли?!

В следующую минуту дверь пугливо приотворилась, и на пороге обозначилась сутуловатая, но по-солдатски ладная фигура денщика, лет эдак сорока – сорока пяти, при сивых усах, переходящих в драные бакенбарды. В одной руке он держал господский сапог со вздёванным по локоть голенищем, в другой разлапистую щетку, но при этом голоса не подавал, по всему ожидая, когда молодой барин сам изволит обратить на него внимание. И тот наконец обратил, бросив на него испепеляющий, полный раздражения взгляд:

– Вот ведь горе, судари! У всех денщики как денщики… А мне на радость болван попался! Ночь с днем путает, воду с водкой. Ну, что молчишь, скотина? Так или нет?

– Так точно, ваш бродие-с! – хрипло каркнул Ефрем, заученно поклонился в пояс, затем ровно окаменел, вытянув узловатые, пачканные ваксой руки по швам, и преданно вперился в своего господина.

– Водки, дурак, скорей неси с огуречным рассолом! И плащ приготовь!

– Который с бобром, ваш бродие-с?

– Нет, с кошкой драной! Тьфу, чертов болван!

– Понял, ваше бродие-с!

– Ну так ступай же, бестолочь!

Вскоре на столе появился прозрачный графин с водкой, окруженный тремя уже наполненными рюмками. Рядом, на белом фарфоре с золотой каймой, сыро блестели зелеными боками пупырчатые огурчики, и тут же рядом, отдельно для хозяина, стоячилась деревянная кружка с желтоватой костяной ручкой, полнехонькая ядреного мутного рассолу, по верху которого, как заметил Алексей, плавали темные семена укропа и светлые – от огурцов.

– Первую за наши доблестные войска в Чечне, господа! За Кавказ! За победу Отечества! – Белоклоков высоко поднял рюмку, но, не донеся ее до рта, покачал головой, глядя на рифленое стекло. И чем дольше он смотрел на прозрачную жидкость, что плескалась в рюмке, тем рассеяннее и мрачнее делалось выражение его глаз. – Потерь много… Слишком много наших там гибнет… Ненавижу! Сжег бы всех этих гололобых живодеров… Сжег до единого. Вот бог – мускул бы не дрогнул. Все воры. Все коварные душегубы… Те же цыгане, только еще сволочней. Грязь, пожалуй, и то чище, чем этот народ. Простите… Ну-с, будем, господа.

Опрокинув рюмку, адъютант расправил плечи, точно крылья развел, повеселел, взгляд подернулся влажной теплотой.

– Да что ж такое? Водку вижу, а веселья нет! – молодым жеребцом гоготнул он и тут же уважил вниманием сызнова рюмки. – А ты что, лицеист, щеками алеешь? – Адъютант, возмущенно округляя глаза, с нарочитой грозой цыкнул на Алешку. – Брезгуешь, али не православный? Он что ж у тебя, Кречетов, сухим хочет выйти?.. Нет, брат, шалишь! Со мной играть рюмкой не стоит. А ну, что ты как неживой?

Алексей, с отчаяньем глянув на брата, перекрестился и, словно ахаясь в омут, хватил все без остатку. За столом засмеялись, а он тут же судорожно захрустел огурцом, не в силах отдышаться от вспыхнувшего в горле огня.

Прежде с Сашкой Гусарем они баловались только ячменным пивом, случалось, ягодной наливкой, но крайне редко. Наставники училища за этим делом следили строго: не дай господи было попасться им с запахом – розги не ведали жалости. Все помнили, как Сухарь и бровью не повел, когда нещадно секли Чибышева.

– Что, нездоров? Недуг приключился? – поймав после «вольной» вернувшегося «под мухой» воспитанника, навис над ним коршуном господин Сухотин. – А ну, дыхни! Так… что пил, подлец? Какую, говорю, гадость цедил? Вино, наливку, пунш?

– Водку… на крестинах…

– Ах, водку мы полюбили?.. Дальше-то что прикажешь ожидать, Чибышев? Это тебя, мерзавца, стоило на крестинах окрестить плетью! Умей быть весел без кружки! Что ж, любишь кататься, люби и саночки возить. Новиков, готовь розги!

После этой экзекуции Ганька Чибышев больше недели не выходил в классы, отлеживаясь в палате, и, как говорили соседи, рыдал по ночам, укрывшись подушкой, от бессилия, унижения и обиды.

– Ну, что ты опять загрустил? – Теперь на Алешку насел Митя. – У тебя же вольная на два дня, завтра не на занятия… Встряхнись, любезный! То ли еще будет.

– И то верно глаголет твой старший брат! «То ли еще будет!» Так, господа, как говорит мой Ланской: «Между первой и второй – пуля не пролетает!» А мы? Нет, так не годится. Подняли, подняли! Вот-вот – это я понимаю! Один секунд, лицеист. – Корнет погрозил белым пальцем вытянувшему уже было губы к рюмке Алешке. – Как же без тоста? Это равно как перстень без камня. Так вот. Я предлагаю, господа: всю водку, понятно, не выпьешь, всех дам не осчастливишь… Но стремиться к сему будем!

Белоклоков легко, как родниковую воду, пропустил очередную рюмку, опять загоготал, затем вскочил со стула и заходил кругами по комнате, точно застоявшийся в стойле конь.

Алексею между тем после двух рюмок откровенно похорошело: мир незаметно, исподволь сделался уютным и ласковым, точно ты укрылся с морозу теплой периной. Весельчак Белоклоков грозным уж не казался, напротив, хотелось по-дружески обнять его, поблагодарить за радушие, потрогать серебряное шитье на синем мундире, а то и выпросить позволенье примерить перед зеркалом гусарский ментик. Он вдруг отчетливо уловил всем своим существом пойманную за прозрачное крыло минуту царившего молчания, и она, эта минута, для души Алешки была полна глубокого очарования и неги. Лицо его просветлело, тревоги и заботы куда-то ушли, и что-то явно хорошее, неизъяснимо доброе творилось в юном, открытом миру сердце. И если раньше все эти люди из высшего сословия откровенно раздражали его своей холодностью и крикливым, наглым блеском своих нарядов и экипажей и ему частенько чесалось чиркнуть зажатым в руке гвоздем по лакированной дверце кареты или сделать какую-то еще гадость этим избранным счастливцам, – то теперь, под влиянием винных паров, он испытывал к ним не враждебность, а что-то дружеское, щемяще-волнительное, что, как спасительный мост, пролегло между двумя берегами глубокой пропасти.

Как никогда был мил сейчас и Митя, который сумел не проговориться и сделать для него такой подарок. Алеше стало искренне жаль, что у Белоклокова нет фортепиано, а то бы уж они с братом, конечно… В следующий момент ему захотелось еще выпить и всенепременно уговорить их поехать в театр, пусть это будет балет или опера с его участием… А уж он постарается выложиться «от» и «до», чтобы понравиться, чтобы выказать свою благодарность и признательность за сегодняшний прием. И это желание столь овладело им, что он едва ли не физически почувствовал, как чешутся от нетерпения руки, как горят пятки, а более язык…

Но в то же время Дмитрий поднялся из-за стола и, подойдя к Андрею, что-то начал секретничать тому на ухо. И по мере того, как он сообщал какую-то тайну, черные вишни глаз корнета все более округлялись, покуда он не взорвался обидным для младшего Кречетова смехом и не выдал:

– Вот это номер! Бьюсь об заклад… Нет, черт, не верю! Ужели правда? Так значит, ты у нас, голубчик, девственник? Ха-ха! Немедленно, немедленно!..

Корнет будто с цепи сорвался, бросился к столу, мигом наполнил до краев рюмки и, приобняв за плечи поднявшегося Алексея, радостно взъерошил его волосы:

– Рад за тебя, голубчик, несказанно рад! А крепче завидую. Надо же, Дмитрий, все только в первый раз? Нет, ты вдумайся, в первый раз… да это… это же венец! Э-эй, Ефрем!

– Яу! – В дверях, на сей раз кратче прежнего, показалась напряженная физиономия денщика. В глазах его, будто в зеркале, отражались волнение и тревога, какими последние пять лет жил Ефрем. Казалось, его теперешнее бытие было сконцентрировано только на своем барине: чтобы все было сделано в срок, чтобы покои дышали чистотой, мундир был наглажен, сапоги, понятное дело, сияли, портному в починку вовремя были снесены лопнувшие по шву перчатки, а для пирушки загодя куплено вино нужных марок, а также табак и прочие, прочие нужные разности.

Алешке в какой-то момент даже стало неловко, оттого что глаза Ефрема, ей-ей, по-собачьи следили за «кашлем», за «игрой бровей», за «движением усов» его благородия.

– Значит, так, Ефрем, – не глядя на слугу, чеканил хозяин. – Печь протопи к моему приезду получше… зябко у нас. Когда буду, не знаю. По всему завтра… Вот деньги. – Белоклоков выложил на стол две синие бумажки. – Купишь, что говорил тебе. И чтоб все в лучшем виде. Разом-то не транжирь, дурак! А теперь беги на двор, толкни кучера, пусть экипаж заложит, да чтоб непременно Наполеона впряг, у Бурана правая бабка сбита, пусть залечится, а то угробим коня.

– Слушаюсь, батюшка. Не извольте сумлеваться! – все так же неизменно «руки по швам», кратко отвечал денщик, поджидая, пока его благородие не бросил ему обычное: «пшел».

– Ну-с, а пока суд да дело, не грех и вздрогнуть, господа!

Адъютант, продолжая сверкать глазами и белой улыбкой, пришпорил своим гусарским задором всех вновь поднять рюмки.

– Благодарю… вас… – растягивая в блаженной улыбке губы, отнюдь не трезво качнулся вперед Алексей и уцепился свободной рукой за одну из пуговиц ментика.

– Не стоит, – снисходительно успокаивая его блуждающую по шеренгам пуговиц руку, отмахнулся корнет. – Ты вот что, артист, прежде объятий пару советов моих послушай: главное – не будь ни с одной бабой чересчур любезным… и второе – не давай ложных обещаний. Знаю я этих стерв… Другая скажет: «Я на дружбу скупая, но ежели уж протяну руку, а ты позолотишь, то до гробовой доски!» Не хочу напоминать, что уж стоит забыть, но тебе повторю – это все ложь! Не верь из них никому. Ради красного словца не пожалеют и отца. Усвоил?

– Да вроде как…

Алешка неуверенно дернул плечами и к своему стыду зарделся еще более спело. С такой откровенностью, с такой готовностью ответить на его любые «заветные» вопросы ему еще никогда не приходилось сталкиваться. Но Белоклоков, в одной хмельной упряжке с Митей, уже на четвертой рюмке наперебой предлагали поделиться опытом с новичком; пытались объяснить застенчиво жаждущей юности, что именно необходимо мужчине и что, наконец, ему самому стоит ожидать в ответ от женщины…

Пальму первенства в сем просвещении держал адъютант, видно, это особенно тешило его самолюбие. Вальяжно откинувшись на спинку стула, он небрежно, на языке кавалерийских казарм, объяснял Алексею, «что с чем едят», и надо отдать должное, рецепты его отличались поразительной доходчивостью. Так, например, на хлипкие, неуверенные вопросы Алешки: «с кем?», «когда?» и «сколько?» – жизнерадостный, раскрасневшийся от водки брюнет ответил по-свойски легко и споро:

– С кем угодно, когда придется и сколько хочешь. Лишь бы они, пташки, были здоровы… А то ведь всякое бывает, голубчик… Хватился, ан поздно – беда, гниешь… Были у нас в полку и такие штуки… Вот! – тем и хорош бордель, братец, что там гарантия от всякой, pardon, заразы… – подняв для значимости указательный палец вверх, подмигнул Белоклоков и через икоту добавил: – И право, зачем на «шомпол» ловить приключения? Его, друг мой, беречь надо… для жены, для семьи… другого Бог не даст.

Так, фривольно рассуждая о пряных тонкостях, корнет под молчаливое согласие Мити, заботливо уточнил для ушей младшего Кречетова, что иметь женщину молодому организму желательно четыре-пять раз в неделю.

– Ежели не подмок порох и существует мишень твоего пристрастия… саблю наголо и на штурм! Зря улыбаешься, любезный, потом захочешь, да не сможешь… Пей полную чашу: случится два раза в день – поклон судьбе! Случится три – еще краше! Не бойся, сие упражнение здоровью не повредит, а только назавтра нальет большей крепостью. Ты уж доверься мне на слово, мы с твоим братцем хо-хо-о-о!.. Кстати, ночь или день – разницы нет, все едино. Кто утверждает противное – болван, так и знай… Хотя, ежели ты вопрос ко мне имеешь, изволь: я предпочитаю утро, обед и вечер, чтобы ночь была отдана опере в ложе, ну-с, а потом шампанскому и карточной игре… Теперь о том кого? Так вот-с, о чем бишь я?.. Ах да: решительным образом всех, ха-ха! При сем готов держать пари, честное благородное, есть свой особый смак и в молодых, и в старых, в опытных и напротив, в красивых и нет, в пышных и худых.

– Побойся Бога, Андрей, рано ему об этом! – горячо встрял Дмитрий.

– Думаешь? – нахмурил смуглый лоб Белоклоков и скривил рот. – Впрочем, тебе виднее. Но ты-то согласись, друг, что славную шлюху делает не лицо. Когда ты увлечен «скачкой» в постеле, разве тебе до ресниц и губ?.. Эй, брось, не глупи… Все это вздор, старые байки. Хотя не спорю, свежие прелести ласкать приятнее, но погоду… все же делают не они…

Далее на ошеломленного Алексея посыпались такие подробности, от которых ему стало сначала не по себе, а потом и просто тошно… Ангельским спасением от этого непотребства пришелся Ефрем, запыханно известив, что сани к подъезду поданы.

– Но ты все же выжги, Алешка, наперед: для этой утехи краше замужних дамочек или вдов нет, Богом клянусь! – подавая присевшему на корточки Ефрему по очереди то правую то левую ногу «под сапог», наставительно гремел гусар. – А, девственник, вон спроси у Ефрема, ха-ха!.. Да ладно, старый, не обижайся, что ты вечно смотришь на меня, как француз на балалайку? Шучу я, шучу… Так вот, Алешка, девственницы – выбрось сию дурь из головы! «Цацы» эти никуда не годятся, разве что под венец. С ними, нецелованными, хлебнешь мороки. Там она, значит, не может, тут она боится понести от тебя, а туда, видите ли, maman не велит! «Ах, что вы задумали? Негодяй! Да как вы смеете?!» Ну, и все в таком духе. Одна маята, а между тем… Pardon… Ефре-ем! Плащ, кивер, саблю… да живее же, цербер, уже пятый час, чтоб тебя лихо взяло!

Звенькая шпорами и ножнами клинка по ступеням, раздухарившийся корнет подвел черту:

– Другое дело – окольцованные бабочки… Тут ты, дружище, не прогадаешь. В особицу здесь у вас, в провинциальном захолустье, эти истосковавшиеся затворницы на все согласные. У них пусть и опыт по-миссионерскому скуден, зато фантазия и азарт во снах так и брызжут, что тот фонтан. Этих, замечу, учить – только портить. Сами подскажут, что и как, ну-с, а ежели ты проявишь еще и должное творчество, так сии феи поразят своей выдумкой и напором. Так-то, брат, мотай на ус! Ладно, летим!

Глава 5

Похрустывая ноздрястым снежком, экипаж то скоро скользил по бульвару, то противно «щелкал» по оголенным, оттаявшим булыгам. Благо, что с широких полозьев к весне конюхом уже были сняты накладные железные подрезы. Дерево скользило, но не резало, что ладно лишь по доброму снегу. Зато на всяком косогоре и уклоне горбатой улицы сани даже раскатывались и подтаскивали за собою набочившегося рысака и часто бились широкими отводами о деревянные бордюры и городские тумбы.

Куда точно ехали, Алешка не знал, но догадывался. После всего свалившегося на него – в голове была полнейшая карусель. «Вот уж воистину удружил братец… Господи, неужели сегодняшним числом я?.. Я буду… в первый раз в своей жизни?.. Господи, помоги мне, эх, да что же это я?..» – У него неожиданно от нарастающей неуверенности перехватило дыхание. Он уже не замечал дымчатых, сугробистых облаков, что вяло тянулись по смеркавшимся небесам, цепляясь за макушки деревьев и тусклые в этот час кресты соборов, не видел он и первых, похожих на рассыпанное серебро звезд, что до времени робко проблескивали сквозь унылую вязь оголенных ветвей.

Шальное приглашение адъютанта теперь мучило и томило душу. Раздражало и беспечное спокойствие Дмитрия. В этой композиции он вновь наслаждался прикуренной папиросой и лукаво улыбался чему-то своему, крайне далекому от переживаний младшего брата. Алешке же не сиделось, точно гвозди были под ним. Ему и «чесалось» хоть одним глазком узреть этот скрытый от общества тайный мир греха и порока, но дико и пугливо было вообразить даже в мыслях, что могло ожидать его там… Он, конечно, понимал и был уверен, что ни наставников «потешки», ни родственников, ни знакомых, никого, кроме доступных девок, там не окажется. Так, во всяком случае, говорил Белоклоков, в этом решительно заверил его и Митя. И все же путаный клубок мыслей не давал ни на секунду покоя его голове.

«Как поведу себя? Не осрамлюсь ли? Ах, шут, похоже, придется прежде говорить… о чем? Вдруг да меня поднимут на смех?.. То-то будет позор: ведь я ровным счетом ничего не знаю. Нет, это только по словам Дмитрия все легко и просто… По его словам, я и сам до всего дойду. С мужчинами, дескать, по первости всегда так, а потом р-раз – и в дамки. Чего бояться? Ну-ну… А вдруг сяду в лужу?»

Алешу пробил пот, когда он представил, что ему придется остаться в одной комнате один на один с чужой ему женщиной, и, быть может, случится, с нею еще что-то надо будет делать… Раздумывая таким образом, он вообразил это совсем невозможным, особенно когда перед глазами мелькнуло нежное лицо незнакомки, в которую он уже второй месяц был бесконечно влюблен. «Но ведь безответно? – успокаивал он себя теперь. – И все-таки лучше отказаться. Что проще сейчас соскочить и отправиться восвояси? Все это пошло и гадко, и главное – ни к чему».

Но тут его, как назло, опять начинал крутить и тыкать сверху и снизу каленой булавкой бес: «Когда еще доведется? Денег у меня для таких затей отродясь не было, а тут все оплатить вызвался Митин друг. Все же чертовски волнительно и любопытно: как это бывает? А если сбегу, что скажет корнет? Брат? Нет, не простят. Высмеют, попробуй потом подойти к ним. Эх, была не была! – выдохнул Алексей и, крепче связывая и убеждая себя данным словом старшим товарищам, решил идти до конца. “A la guerre, comme a la guerre!”[40] – так, кажется, смеется корнет, так буду смеяться, относиться к жизни и я». Угостившись папиросой, он даже повеселел от неожиданно принятого для себя решения, однако долго молчать не смог и, незаметно толкнув брата плечом, тихо спросил:

– А как это… хм, хм, словом, без чувств? Без души?.. Или ты всех любишь?

Митя серьезно посмотрел в доверительно-напряженные, глядевшие на него глаза, и уголки его губ дрогнули в улыбке.

– Что я смешного сказал? – сдавленным голосом, так, чтобы не слышал гусар, гусем прошипел Алешка. – Их же много у тебя? Не тяжело? Неужели на всех сердца хватает?

– Резонно, но глупо, мой юный натуралист. В этих играх нет любви.

– Как нет? – Ответ брата поставил его в тупик.

– А так… Нет. И все… Скажем, ты предпочитаешь оранжад – компоту.

– Допустим, и?..

– Так разве для этого вывода необходимо любить оранжад, м-м?

Алеша не нашелся что-либо сказать, а Дмитрий по-братски приобнял плечо младшего и, продолжая тепло улыбаться, заверил:

– Там, любезный, куда мы едем, о любви забудь. Это лишь радость плоти. Не боле. Удовольствие, если угодно. Она дарит себя – тебе, ты – ей. Оба вполне довольны, и нет никаких глупых упреков.

– Но если… – Алексей нахмурил брови.

– Но если вдруг ты все-таки ощутишь беспокойство и ложную привязанность к одной из этих Магдалин, советую: тут же искать другую. И вот крест, новая юбка в два счета выходит тебя из этой хандры.

Дотошный Алешка хотел было пытать что-то еще, но внимание его отвлек бойко летевший навстречу экипаж. В нем ехали чиновник в фуражке с блестючей кокардой, с кожаным портфелем на таких же ярких медных застежках, лицом и ногами в левую сторону, и купчиха в белом салопе с куньим, важным воротником, повернутая вся в правую сторону, прямо лицом к братьям.

– Видел, как она губы поджала и брови нахмурила, ровнехонько знает, куда мы катим, – невольно слетело с губ Алексея, когда кучер поворотил за угол.

– И знает! – весело рассмеялся в ответ Митя. – Да только не от того багровеет она лицом… А от того, что завидует нам, старая репа.

– Да ты что?

– А ты думал!

Братья, откинув головы, от души рассмеялись. Этот печальный вердикт купчихе, который, не раздумывая, влет вынес Дмитрий, был полностью разделен Алешкой. Увы, в эгоистическом измерении юности те, кому за тридцать пять, – это уже безнадежные, дряхлые старцы.

Алексей не знал, сколько отмерил себе прожить его брат, зато крепко держал в памяти пылкое убеждение Гусаря: дожить до двадцати пяти, а там хоть пулю в лоб, хоть с камнем на шее в Волгу. Зачем, право, потом всю оставшуюся жизнь избегать зеркал, как черт ладана, носить в кармане румяна и пудру, мучиться париками и горевать о том, чего уже, один бес, не вернуть. Сам себе Алексей покуда сроков не выдвигал, потому как в пятнадцать лет еще отчаянно хочется, чтобы тебе поскорее стукнуло восемнадцать…

Всю дорогу в конец Московской улицы на удивление молчавший балагур Белоклоков был замкнут и погружен в свои думы. Дмитрий, неплохо знавший Андрея, время от времени поглядывал на своего приятеля и был отчасти смущен столь откровенной метаморфозой. После того как миновали четвертый квартал, он даже стал, скрытно от Алексея, нервничать и строить догадки: что эта тень неуверенности могла значить?

Между тем голова адъютанта была занята одним-единственным вопросом: объявится нынче его превосходительство или нет? И эта мысль нещадно грызла его, как цепной пес, не давая легко и свободно предаться веселью.

* * *

Дело в том, что они держали путь в местечко под громким названием «Прогресс»[41]. Местечко это было действительно шумным, имевшим громкую и скандальную славу на весь Саратов. Это был трактир, принадлежавший господину Корнееву, который, презрев советы друзей и старообрядческие убеждения матери, в один прекрасный день хладнокровно похоронил торговлю сапожными товарами и на свой страх и риск взял да и открыл гостиницу с номерами, с рестораном и музыкантами.

Прежде Корнеев широко обшивал горожан, ловко снимая с них мерки. Его просторный магазин с многорожковыми люстрами, с громадными шкафами из красного дерева, забитыми модными ботинками и сапогами из гамбургской кожи, весьма радовал глаз саратовского обывателя.

Однако, как ни бойко шло дело, торговля кожей не согревала сердце Максима Михайловича, и он, с неприкрытой завистью глядя на предприимчивых соседей Свечина и Барыкина – людей, державших свои питейные заведения, – ходил по городу мрачнее грозы и чернее ночи… Будучи частым гостем в их «апартаментах», он до крайности искушал свою душу веселым звоном посуды, плаксивым пиликаньем еврейской скрипки и в целом живым, непохожим ни на что шумом трактирной жизни. Вернувшись домой, он хмуро и подозрительно прислушивался к стуку сапожных молотков о колодки и к хищному щелканью ножниц, которые раздавались в его «пенатах» с утра до заката.

Но еще острее и внимчивее Максим Михайлович прислушивался к голосу своего неуемного сердца. И однажды, не совладав со своими страстями, соблазненный заманчивыми горизонтами трактирного поприща, Корнеев не выдержал и с досадой забросил в темный угол молоток и колодку. В два дня рассчитав ошарашенных, ничего не подозревавших работников, он с головой бросился в желанный омут мороки, где, по его разумению, должна была играть музыка, разливаться волжская песня, а сквозь табачный дым, шум пьяных голосов, лязг вилок и ножей – слышаться вкрадчивый, но греющий душу хруст денежных купюр.

И надо же – дело пошло! Гром и шум у Корнеева не смолкали. С обеда и до утра там слышались арии, веселый звон посуды и хохот. Тем не менее стать заурядным преемником Барыкина и Свечина – этого Максим Михайлович допустить не мог. Взыграла в жилушках купеческая гремучая спесь. «Что ж… это я, свят-человек, на старости лет в недопёрдышах хаживать стану? Али прикажешь Корнееву в хвосте блох искать? На-кось, выкуси! Вырос я, чай, из зеленых соплей и подгузников! Не по нашей фамильной жиле сие будет!..» – то обманно жалился, то победно сипел он на ухо старо-знакомому дьякону, который частенько навещал его дом, наперед зная, что уж в том гнезде ему завсегда поднесут графинчик перцовки или сладкой рябиновки.

Как бы там ни было, на зависть соперникам, на удивление посетителям был удуман «чудо-заказник»: зимний тропический сад. Эта затейщина, слаженная на русский характер и размах, и вправду покорила сердца как саратовцев, так и знатных заезжих гостей. На это чудо были ставлены все до копейки немалые капиталы купца. Народ тут как тут, зажужжал, ровно поганые мухи над котлетами… Весь Саратов взялся перемывать кости смельчаку. На каждом углу не без ехидства шушукали, мозолили языки: «Эх, с огнем играешь, Максимушка! Аки дитя неразумное, квашню замесил… Видано ли дело, в нашем-то снегу ансасы да бананья разводить? Ох, родимые, как есть погорить Михалыч, без портов останется! Ведь с голой ж… по миру мыкать горе пойдёть…»

Однако купец дело свое разумел туго. Щедро ставил свечи в церквях, лоб до синевы разбивал в истовых молитвах, на паперти мелочью, как дождем, осыпал калек да убогих, но при всем том вожжи своего детища из рук не выпускал. В Санкт-Петербурге и Москве покупались пальмы, из коих попадались великолепные экземпляры в обхват толщиной; была грамотно спроектирована и выстроена стеклянная зала с искусственными гротами и пещерами, с висячими киосками и беседками… Посредине сада бил фонтан, лаская слух беспрерывным журчанием сыплющихся с четырехметровой высоты струй, даруя прохладу и свежесть, освобождая дам от монотонной необходимости пользоваться веерами. И над всем этим буколическим уголком экзотической зелени носился и жил предприимчивый дух господина Корнеева, все измышлявшего, что бы еще удумать этакого, от чего ударило б его земляков и в глаза, и в нос…

По открытию в «Корнеевку» глянуть на диковинку хлынула было и порядочная публика, но пара-тройка громких скандалов заставила саратовцев разбежаться и напрочь отбила у благородной ее части охоту пить чай под тенью финиковой пальмы. И даже сами пальмы – эти дети жгучей Африки и палящих лучей Индии – задумались и поникли листьями, глядя на разгул и ночные оргии сынов волжских равнин и морозов. Ни Африка, ни Индия, где люди едят с оглядкой раз в день по горсти изюму и рису, где пьют глоток доморощенного вина, – ни одна из этих стран не в силах была дать и приблизительного понятия о том, как надо пить и как действительно пьет российский народ. Латании[42] и магнолии только содрогались листьями при виде гулявших компаний.

И вот как-то на выручку приунывшему было Максиму Михайловичу, как архангелы с неба, и объявились бравые гусары. Пронюхав, что к чему, и оставшись довольными, квартировавшие в городе офицеры оккупировали гроты и пещеры, беседки и столики Корнеева, да так основательно, что, несмотря на убытки – горы битой посуды и рубленные в кураже зеркала, которые приходилось частенько ставить заново, – киса́ удачливого трактирщика худобы не ведала.

Все это или почти все знал адъютант Белоклоков, знали понаслышке и братья Кречетовы. Однако в отличие от своего приятеля кавалериста, они не догадывались, что Марья Ивановна Неволина – солистка корнеевского хора, к которой и вез на смотрины юного воспитанника адъютант, – являлась сердечной занозой его превосходительства графа Ланского.

Оставляя свое ненаглядное семейство на далеких берегах Невы, здесь Николай Феликсович будто получал вторую молодость и откупоривал потайной клапан нового дыхания. Когда Ланской сталкивался на пешей иль верховой прогулке с милым женским личиком, его словно подменяли. Полковник молодцевато приосанивался, широкая грудь, затянутая ментиком, сияла позвякивающими крестами и звездами, а с изуродованного французской саблей лица куда-то пропадало обычное суровое выражение. Если при этой оказии заходила еще и беседа, то граф становился необычайно галантен, игрив и располагал сердце дамы своей чудесной изысканной любезностью.

Красавец адъютант лишь диву давался: «Ты только глянь, как наш отец умеет ядрено мики-баки забивать! Чистый сатир, куда деться? Любого из молодых за пояс заткнет и с носом оставит». Недаром сказывали ветераны павлоградцы, что Николай Феликсович и на Москве, и в Париже в свое золотое времечко пребывал в большом фаворе среди женщин и разбивал своими изменами любящее сердце дражайшей половины. «Оно поди ж ты!.. Чой тут прикажешь делать, сударь, – сетовал графский денщик, – ежели он не может, орел, равнодушно лицезреть на пригожую душеньку, особливо если она свежа годами и товариста бабьим богатством?»

Так в сети полковника попала и певичка Марья Ивановна – спелая формами, щедрая на фальшивые улыбки и обещания. Однако у Николая Феликсовича, человека проницательного и редко ошибающегося, эта закавыка не вызвала морщин на челе. «Пусть так, пусть всему виной мои деньги, титул и связи, так что с того? У меня есть дорогая сердцу жена, взрослые умные дети, коих я страстно люблю, чего же еще? А это… это так… если угодно, мой каприз, очередная шалость, не боле… – сидя зимними вечерами за чашкой кофе и трубкой, поглядывая на семейный медальон, рассуждал он. – Я честен перед Богом и государем, предан Отечеству, а остальное все блажь… Кто нынче не грешен, а я отнюдь не монах».

Но как ни успокаивался граф, как ни накладывал ретушь на свое новое увлечение, а корнеевская «певчая пташка» на деле крепко запала в душу и клевала, клевала сердце старика. Чернобровая Марьюшка с жемчужной улыбкой и роскошной косой не выходила из головы, заставляя Ланского все больше и больше транжирить средств на ее французское кружевное белье, платья и украшения.

Связь эта тянулась уже полгода. В полку о ней знали решительно все. Поначалу многие отчаянные головы, особенно из молодых да ранних, пытались приударить за красавицей, но тщетно… Любовница графа, опасаясь ревности старика, была неприступна, и лишь лукавая игра глаз да ничего не значащие улыбки были ответом на все наскоки пылких гусар. Однако жило что-то внутри этой певички, что подсказывало адъютанту и наводило на мысль: «…В тихом омуте черти водятся». И сейчас, подъезжая к трактиру, корнет об одном молил Христа и святых угодников: «Святый Боже, убереги нас от черного случая… Только б не объявился сам…»

– Приехали-с, ваш бродие! – разбил морозное стекло молчания кучер.

Рысак, взмахнув породистой, кровной головой, с размашистого намета перешел на хлынцу[43], а затем и вовсе остановился под туго натянутыми поводьями.

– Прикажете ждать, ваш бродие? Али завтра к обеду быть?

– Ждать, – придерживая эфес сабли и поправляя лаковый козырек кивера, сухо отрезал Андрей.

Глава 6

Как только сани остановились, у Алешки екнуло сердце. Но он все же был рад случившемуся. «Была не была», – мысленно повторил он бодрящий девиз и, одернув шинель, пошел за старшими.

Густое вечерье затопило город, обещая долгую зимнюю ночь. Стылый воздух с каждой минутой становился все более ломким, и в нем кружились тончайшие ледяные иглы и блестки, точно бриллиантовая пыль, сверкавшая вокруг горящих уличных фонарей. Вокруг было тихо, жерла убегающих улиц терялись во тьме, и только двухэтажный трактир Корнеева, извозчичьи питейники да портерные призывно мигали огнями и молчаливо манили в свои недра озябшего путника.

Троица миновала длинный редут экипажей, поджидавших своих господ, и скоро поднялась по широким ступеням, что вели в «обитель» Корнеева. Перед массивными из мореного дуба дверьми Белоклоков придержался, выудил из плаща плоскую карманную фляжку и сделал пару жадных глотков жженки, после чего нетерпеливо загрохотал эфесом по медной накладной пластине.

Дверь через долгую паузу заскрипела и обдала вновь прибывших клубами теплого воздуха и спертыми застоявшимися запахами спитого чая, водки и разной готовки снеди.

В тускло освещенной желтушным фонарем прихожей остро и сыро блеснули белки глаз, и мрачный бас швейцара, больше напоминавшего видом портового громилу, недобро прогудел:

– Чьи будете? Местов по-любому нету.

– Я тебе, сучий пес, покажу, «чьи будете?». Это для кого же, подлец, мест нет?! Опять пьян, болван?

И тут Алешка, к своей неискушенности и растерянности, увидел, как кулак адъютанта, затянутый в лайковую перчатку, взметнулся камнем и несколько раз впился в мордатую рожу швейцара. Тот только тяжисто охнул и, вытирая мятым платком красные от крови усы, проскулил:

– Батюшки-светы, Андрей Петрович, вы ли? Ай, прости мужика, ваш-бродие, впотьмах не смикитил. Прошу, гостеньки дорогие, прошу. Вашими соколиками весь дом забит. Велено было никого не пущать.

– Хватит врать, Фрол! Чего стоишь, каторга? Заруби – пить на службе грех! Гляди, стервец, у меня… В другой раз доложу хозяину, вмиг будешь за дверью в грязи лежать, как свинья. Смикитил теперь?

– Так точно, ваше благородие, – запирая на засов дверь, виновато пробасил Фрол.

– Что же стоим, друзья? Извольте за мной… Будет вам, сущая мелочь, – точно ничего не случилось, точно хлопнули комара, да и только, учтиво звякнул шпорами корнет и широким уверенным шагом направился к бархатным портьерам, за которыми была видна освещенная мраморная лестница и слышались переборы гитар.

Но прежде, чем подняться в залы, их обслужил вынырнувший из своей каморки, драпированной розовым шелком, весьма проворный малый. Алексей вслед за братом сбросил шинель и подал ее в рябые от веснушек руки рыжему гардеробщику. В прихожей по стенам свисали груды теплого платья, шинелей, пальто, но более преобладали меха. Оттенки их были разные, но царствовал над всеми желто-золотистый и красный цвет лисицы, а это значило, что в залах гуляло купечество.

– Похоже, опять наверху орудует купец! – весело хохотнул Андрей и, озабоченно глянув на себя в огромное зеркало, подмигнул Кречетовым: – Ну-с, с богом!

Алешку оглушил гул пировавших людей. Во всех залах, а их было три, не считая пещер и гротов, висели и плавали сизые тучи табачного дыма, за которыми насилу были видны двигающиеся фигуры пьяных и навеселе людей. Свет многих горевших масляных ламп и люстр едва озарял этот душный и плотный туман. За десятками столов и столиков, крытых белыми с кистями скатертями, восседали компании, пьющие, едящие и спорящие примерно на одну и ту же тему: «Ах, эта сучка-дочка, шельма она такая!..»

– Ну, брат, держись, – послышался над ухом родной, чуть хмельной от предстоявшего веселья голос Мити. – Давай, давай вон к тому столу… Видишь, откуда нам Андрей рукой машет?

И они, пройдя вдоль целого ряда кипевших высоким градусом столов, подошли к теплой братии гусар. Офицеры, развалившись на стульях и парчовых банкетках в живописных позах, точно на привале, оживленно перебрасывались словами с корнетом, при этом не забывая поднимать бокалы и запускать вилки в расставленные перед ними яства.

– А ну-тка, просим, просим!

– Знакомь нас, Грэй! Vas-y, mon cher[44], смелее! Вот так bonne chance![45]

– Эй, павлоградцы, глядите, каких красавцев доставил нам корнет. Даром, что не гусары!

– Ох, смотри, Андрей Петрович, ежели твои Аполлоны отобьют у нас душек, спрос с тебя… Да что там, брат, дуэль!

Огромный, в несколько саженей, стол взорвался залпами хохота вперемежку с радушными предложениями разделить трапезу.

– Знакомьтесь, друзья, мой старинный друг, ротмистр Крылов Валерий Иванович, это корнет Хазов Евгений Яковлевич, – сыпал, как горох из кулька, именами и фамилиями повеселевший Белоклоков, одновременно усаживая братьев в тесный круг своих полковых приятелей-усачей.

У Алексея в глазах зарябило от золотых аксельбантов, галунов и шнуровок, ментиков, сверкающих пуговиц и небрежно свисающих с плеча чуть не до пола алых доломанов, от трубок и усов, вензелястых, на длинных ремешках ташек и киверов, что вместе с саблями лежали тут же на столе, рядом с сидящими. Все имена и звания представленных офицеров им были тут же забыты, и вообще все это буйное соцветие красок на фоне зеркал, в которых отражалась глубокая зелень широколиственных пальм и прочих экзотических корнеевских штучек, почему-то виделось переполненному эмоциями Алексею фантастическим птичьим базаром, где повсюду, куда ни брось взгляд, цветастые перья и бестолковый, но радостный переполох.

– А почему «Грэй»? Почему так кличут его? – осторожно спросил Алексей Дмитрия, кивая на адъютанта.

– Просто прозвище, а почему «Грэй», шут его знает, – пожал плечами Митя и вдруг остро ощутил, как голоден, как готов уничтожить весь стол, уставленный закусками и вином. Он было уже потянулся за кулебякой, как Белоклоков шутливо погрозил ему пальцем и заявил:

– Э-э, нет, голубчик, так не годится. Моя затея – мой и почин. Максим Михайлович! Михалыч!!

Корнет вдруг заложил кольцом пальцы в рот и оглушительно свистнул так, что у Алешки заложило правое ухо, а в зале на миг сделалась тишина.

Сам Максим Михайлович, которого тщетно пытался дозваться корнет, как щука в пруду, зорко наблюдал за всем, что творится в его заведении. Среди шума, гама и пения в залах нередко раздавались крепкие шлепки оплеух, крики и оскорбления повздоривших между собой людей. Случались и пьяные драки, когда по трактиру летали стулья и подносы, разбивались носы, трещали чубы и ребра. А потому Корнеев, лучше других зная, что ожидать и делать, помимо того, что всегда имел для такого расклада на подхвате пяток здоровых и ладных, как амбарные двери, половых, сам был скор на руку и действовал ею твердо и основательно, едва ли хуже кулачного бойца.

Пронзительный свист в Белом зале заставил хозяина насторожиться, но в следующий момент напряженно рыщущий взгляд уже обнаружил причину беспорядка, и… на крупном, лоснящемся от пота лице появилась дежурная улыбка: «Тьфу, жили-были, уж мне эти усатые жеребцы-пегасы, чтоб вам всем поперхнуться, иродово племя!»

– Господь с тобой, дорогой Андрей Петрович, зачем так пужать, мил человек? Уж больно бандюжьим посвистом подзываешь. Я-то ладно, – отмахнулся Корнеев, – но вот-с… другие господа… Так ить и до обморока недалече… вдруг кто со страху да с непонятия костью подавится и помре… Что обо мне говорить станут?

– Да полно блажить, Михалыч! – Белоклоков фривольно, как своего денщика, похлопал по сытой щеке трактирщика. – Уж ты-то уши, пожалуй, прижмешь… жди!

Стол вновь взорвался гусарским хохотом, и Максим Михайлович, чтоб уж не выглядеть полным отставным дураком, тоже осклабился, показав при этом крупные, желтые, как у мерина, зубы.

– Вот, господа Кречетовы. – Корнет широко выбросил вперед белую руку, указывая на владельца ресторана. – Извольте честь знакомиться – Максим Михалыч! Наш! Наш милейший Михалыч…Душа человек – бог и царь чревоугодия. Ежели и есть где в столицах такие затейники по части заманивания публики, то бьюсь об заклад, немного. А здесь, в Саратове, ты один троянский конь, так ли?!

– Увы-с, покуда трое нас… – явно печалясь сим фактом, склонил прилизанную конопляным маслом на прямой пробор голову Корнеев, имея в виду трактир своего злейшего конкурента Барыкина под громким названием «Москва» и ресторан господина Свечина, который, не убоявшись своей телесной полноты и знаменитой одышки, все же забрался на второй этаж выкупленного особняка, где было приготовлено обширное помещение.

– Ну и пес с ними, Михалыч, тоже мне горе! Наши-то анакреоны[46], орлы… почитай, все у тебя на постое стоят! – поднимая шампанское, громко икнул адъютант. – Зато ты у нас первый насчет девиц и номеров! А что за романсы и куплеты у тебя звучат!.. Одна Марья Ивановна Неволина чего стоит! – Адъютант многозначительно подмигнул Корнееву и тихо забросил вопрос: – Сама-то будет?

И, услышав утвердительный ответ, возвысил голос:

– Что ж, твое здоровье, голубчик! Процветай! Господа, поддержите почин!

Белоклоков, влажно сверкнув глазами, принудил братьев снова поднять фужеры.

Польщенный льстивыми речами завсегдатого гусара, Корнеев вновь расплылся в фальшивой улыбке благодарности, хотя и преотлично знал, что пальма первенства в сем деле принадлежит отнюдь не ему, а Григорию Ивановичу Барыкину. Именно он, после долгой и въедливой поездки в Северную Пальмиру, ввел в жизнь и практику саратовских гостиниц новый, дотоле не виданный элемент – поющих и играющих девиц. С его легкой руки «оне» брызнули духами по пахучим и скромным публичным ночлегам, в которых прежде ароматом женщины и не пахло. А тянуло подгорелой вонью постных пирожков, прогорклым маслом, квашеной капустой, бочковым соленым огурцом, водкой, но чтобы женщиной – ни-ни! И вдруг… Прежде всего появились белокурые немочки с невинными арфами, цитрами, гуслями и какими-то глупыми песнями. Их ревниво сопровождали в качестве регентов и распорядителей сомнительного вида типы, на первый взгляд все будто бы отцы и братья. Причем эти немцы, невесть зачем, старательно притворялись итальянцами, смешно носили широкополые неаполитанские шляпы и называли своих жен синьорами. Юные хрупкие создания после представления обходили столы и тихим жалостливым голоском тянули: «Синьоры, пожалуйте на ноты и на леченье!» Получалось… отвратительно. Тем не менее, хоть все они, за редким исключением, плохо бренчали на арфах и клавикордах, скверно пели непоставленными голосами, все же, как новинка, это действо притягивало и нравилось грубым неискушенным посетителям трактиров. В те времена еще не было опошленных мотивов «Стрелочки», а разные опереточные арии и рулады еще не проникли в поволжскую публику: немцы пели тогда что-то чувствительное и жалобное, под звуки чего полупьяное, доброе от природы и жалостливое русское сердце нередко обливалось слезами и отдавало савоярам последние гроши.

Теперь же повсюду царил «цыганский плач» под гитару, «жестокий романс» и лихие, весьма скабрезного толка куплеты.

– Прошу простить, служба, не могу-с… – ловко делая виноватое лицо, мазнул по сидящим взглядом Корнеев и, задержавшись на Дмитрии, ласково добавил: – Быть может, господа хорошие хотят что-нибудь заказать или изволют так-с… отдыхать?

Митя, уже давно и откровенно страдавший от набатного желания поесть, едва сдержал себя от этого ехидного, в лоб заданного с явной насмешкой вопроса. Однако он нашел в себе силы, беспечно улыбнулся и, глянув на карманные часы, заметил:

– Пожалуй, ты прав, любезный, пора.

– Нет, нет! Pardon, друзья! Михалыч, прошу любить и жаловать моих товарищей!

Корнеев, в белоснежной рубахе навыпуск и плюшевом бордовом жилете, замер перед троицей в выжидательной позе, при этом успев что-то шепнуть подручным-половым.

– Так-с, милейший Михалыч, знаешь ли ты, что мы нынче угощаем известного артиста? Ты не гляди, что он юн. – Белоклоков кивнул в сторону Алешки. – Это, брат, не твои фокусники-акробаты и бурлаки с Волги, что бьют дробь не хуже солдатского барабана. Это, голубчик ты мой, его величество театр! Он, брат, у самого Соколова изволит служить! A votre service… violette de Parme[47], если угодно… Так что смекай, любезный! Сооруди нам сперва водочки. К закуске чтоб пару подносов разносолов, а не кот наплакал, знаешь, как я люблю.

– Будьте покойны, сударь, исполним-с.

– Ну-с, а теперь удивляй, Михалыч, чем угостишь-потешишь?

– Балычок астраханский… Так степным дымком и сквозит… Чистый янтарь.

– Это дело! – подмигнул братьям корнет и жарко потер ладони.

– Есть и икорка белужья парная. Поросенок с хреном, утка в яблоках, чугинские зайцы в вине…

– Я бы… от запеченных в гречневой каше не отказался, – сглатывая слюну, как можно спокойнее уточнил Дмитрий.

– Понятно, судари, мумент. – Хозяин щелкнул пальцами, и еще один половой с белым рушником через плечо живо заскользил между столов.

– Что ж, то все ясно, Максим Михалыч, закуска чин по чину. А все же чем покормишь?

– Оно, конечно, назаровские, говяжьи, из вырезки, щи, суточные, как положено, на мозговых костях… Опять же саратовскую селяночку, для здорового сна желудка… сие первое благо, не откажите, хоть с осетриной, хоть со стерлядкой, и та, и та во рту тает… На второе советую рубец, закрашенный гусиной печенкой, а можно котлеты а-ля жардиньер.

– Резонно. Уговорил. Значит, так: всем назаровских щей, зайчатины по-чугински, да проследи, Михалыч, чтоб корочку маслом смочили, чтобы «хрумстела», шельма, с поджаркой, и лука купнее маринованного.

– Прикажете зеленцой все украсить? Спаржа что масло.

– Довольно, голубчик, слюной исходим. Остальное мелочь, все на твой вкус. Сделаешь, не заспишь?

– Господь с тобой, Андрей Петрович, пошто забижаешь? Сколь лет, жили-были, на потребу людям служу!

Алешка уже изнывал под пыткой обещанных яств, когда два половых поднесли сияющие медью подносы, освободив «из плена» Корнеева.

– Браво, корнет! По-нашему! По-павлоградски! – грянуло из-за стола. Послышался дружный звон сшибаемых бокалов, а потом вдруг ухо обласкал перебор струн, и полилось гусарское, вечное:

Ради Бога, трубку дай!

Ставь бутылки перед нами!

Всех наездников сзывай

С закрученными усами![48]

Перед братьями на столе, как по волшебству, объявилась запотевшая во льду анисовая водка, аглицкая горькая и портвейн за номером пятьдесят рядом с двумя бутылками шампанского. Тут же была порционно подана копченая грудинка, нарезанная тонкими, в карточную толщину, ломтиками. В центре на большом блюде искрились маслины, поджаристые хлебцы с кустиками зелени, серебряный жбан с зернистой икрой и еще множество всякой всячины, название которой Алексей и не знал, от которой разбегались глаза и нервно подрагивали пальцы.

Настроение сделалось преотличным. «Вот так богатство! В жизни не пробовал ничего подобного!» – Алешка насилу удерживал себя, чтобы не глотать, как утка, а есть достойно, с чувством и расстановкой, нет-нет да и поглядывая на Митю, на лице которого было написано истинное блаженство. Подцепив вилкой семги, украшенной угольниками лимона, он отправлял ее в рот, закусывал розовым расстегаем и при этом, закрыв глаза, сосредоточенно пережевывая, покачивал от наслаждения головой.

– Извольте селедочки под водку, так, для «осадки», чтобы не пучило, – с напором рекомендовал Грэй и тут же подливал приятелям.

После каждой рюмки тарелки из-под закуски сменялись новыми, и снова мелькали балык, заливная, белая как снег телятина, и снова салат из маринованных опят и соленых рыжиков…

В какой-то момент Алешка испугался своего тяжелого раздутого живота и с мольбой посмотрел на корнета. Тот, прочитав все по глазам, не раскрывая набитого снедью рта, лишь возмущенно замахал вилкой и через паузу выдал:

– Нет, голубчик! Отказов не потерплю-с! Заказано – съедено. Впереди назаровские щи, заяц по-чугински… Давай, давай, брат, не подведи, не позорь павлоградцев! Ты выпей, выпей водочки, оно и враз протолкнется, богом клянусь! Эть, эть ее, суку палящую!

«Да что у меня, кишки без дна?» – мысленно возмутился Алексей и с испугом посмотрел на засверкавшие дорогим фарфором тарелки, серебро ложек и вилок (прежние были уже заботливо убраны), на большую супницу, в которой под крышкой ароматно курились достославные назаровские щи, и охнул:

– Верно говорят: «Ножом и вилкой мы роем себе могилу». И не страшно вам… с такой горой сражаться? Куда лезет-то все?

– Туда, туда, голубь. – Белоклоков хлопнул себя по затянутому поясом животу. – Не так страшен черт, как его малюют. Боярься животом, пока я жив. Куда торопишься? Вся ночь наша! А ну, любезный, – он тыкнул стоявшего рядом полового, – не спи, уважь шампанским.

Алешу выручил Митя, предложив «перекурить и отдышаться». Его аппетиты, похоже, были также сверх меры ублажены. Закурили, выхватывая из общего гула очередной куплет:

Бурцев, брат! Что за раздолье!

Пунш жестокий! Хор гремит!

Бурцев, пью твое здоровье:

Будь, гусар, век пьян и сыт!

И коль погибнуть суждено, поверьте…

Для нас, вояк, нет краше смерти.

За Родину свои сердца отдать,

На все готовы за тебя, Россия-мать!

– Ах, как славно, черти, поют! С душой. И слова терпкие, русские, аж мороз по коже! – промакивая платком набежавшую слезу, жмурясь на рубиновый уголек папиросы, выдохнул Дмитрий. – Быть может, и нас когда-то узнают… и вот так будут петь, мм? Погоди, Алеша, жизнь ведь штука такая – не угадаешь, не схватишь за ворот… Наберись терпения и жди. Странно, – уже громче, обращаясь к адъютанту, повысил голос Митя, – а отчего корнеевский хор молчит и где его знаменитый оркестр?

– Еще не вечер, погоди, вдарют по ушам! Будет тебе и хор, будет и оркестр. Вы вот что, друзья. – Корнет, чуть пошатываясь, поднялся из-за стола и принялся набивать любимую трубку. – Я туда-сюда, по делу-с… Уж не тоскуйте, пируйте… Скоро буду.

Братья согласно кивнули в ответ, а Белоклоков, задиристо звякая шпорами, направился вдоль рядов в соседнюю Красную залу.

– Да уж… денек выдался… Сколько ж все это удовольствие стоит? – Алешка не удержался и запустил вилку в налимью печенку.

– Не наша забота. Знай угощайся, лови момент. Сейчас еще щец навернем. У богатых свои причуды. И вот что… больше, смотри, не пей, все только начинается, понял?

Глава 7

Потягивая прохладный малиновый сок и лениво погладывая белую зайчатину, Алексей, задрав голову, рассматривал знаменитые номера, возведенные по воле Корнеева. Все они теснились друг возле друга уровнем выше, и в них подгулявшие парочки могли уединиться и скрыться от любопытных, нескромных глаз.

Шапки густолиственных пальм терялись в пластах табачного дыма, и надо было изрядно напрягать зрение, чтобы углядеть там, наверху, похожие на «ласточкины гнезда» маленькие кабинетики, из которых нет-нет да и доносился развязный женский смех. Со стеклянного потолка временами срывалась и капала холодная влага.

– Нет, милый, это не дождь, – поправил удивленного Алексея Дмитрий. – Это охлажденный пар людского дыхания и порока.

Запахи в «корнеевке» и вправду стояли угарные и душные, несмотря на часто устраиваемые сквозняки. Отчасти тянуло «могилой» – крепко слышался подопрелый «дух» сырой земли, что исходил от бесчисленных горшков и кадок с растениями.

– Правильно, Алешка, приглядывай, выбирай, – похлопывая по плечу младшего брата, усмехнулся Дмитрий. – В одной из них тебе нынче быть. Скоро объявятся жрицы любви, тогда гляди в оба, не проворонь.

От этого разговора Алешка нахмурился. Брат заметил и искательно улыбнулся:

– Не хочешь воспользоваться подаренным случаем? Глупый, уж тут-то, оглянись, чего лучше? Кровь играет, чай, мужик!

– Оставь ты меня в покое. Не знаю я… не знаю! Вам хочется – вот и…

– Зато я знаю. Ты только попробуй! Ну, дай мне слово, что хоть попробуешь, а?

– Может быть…

– Помилуй, братец, славные душки здесь, и быть лишь зевакой? Ты лоб-то потрогай, чай, не жар у тебя, мелешь что? Отчего себе портить жизнь и не брать, что само в руки плывет? Так обещаешь?

Алексей неуверенно дернул плечами и вновь уткнулся в стакан с соком.

В это время на подиуме заслышался дребезжащий, что ложка в стакане, звук фортепиано, пискнула скрипка, и отовсюду, точно куры на зов петуха, начали сбегаться певчие. Одни из них вырывались из липких объятий купцов, другие выходили из-за тяжелых портьер, отделявших зал от гримерок, третьи спускались по лестнице сверху, наспех поправляя растрепанные волосы и кружева летящих юбок, а из открытых дверей номеров им летели то пошлые комплименты, то откровенная нецензурная брань.

Алексей скривился, когда после долгих сборов, выстраиваний в линию и перемигиваний с кавалерами, хор, наконец, затянул истасканными голосами:

Степь да степь кругом,

Путь далек лежит…

От такой тоски братья не удержались и пропустили по рюмке, отчего стало теплее на душе, но по-прежнему кисло слуху.

Веселее дело пошло, когда на сцене и между столов замелькали цветастые шатры цыганских юбок, зазвенели монисты и бубны, а красные лица посетителей опалили горячие взоры цыганского племени:

Еще в пятнадцать лет

Себе я цену знала… —

летело под кудрявый гитарный перебор слезливое признание черноокой смуглянки и взрывалось в припеве, подхваченное лихим аккордом хора:

Гей, гей! – нам ли о потерях жалеть?!

После таких откровений в цыган летели скомканные ассигнации – нет, не радужные сотенные, как в столицах, но все же четвертные и красненькие! А цыгане – ушлый народ: при виде этой радости громче гремели песни, пыльче заходились в танце и все более срамно потрясали оголенными грудьми и плечами и лезли в объятия к хмельным купцам и гусарам со своими бесстыдными ласками.

– Позвольте, дорогие, папиросочку, право, в прах искурился… Угу… – неожиданно раздался за спиной заплетающийся шепелявый голос, и в следующую минуту к их столу подошел в облитом красным вином сюртуке незнакомец.

– Прошу простить, господа, безмерно пьян-с, безмерно извиняюсь… Адвокат Шнюков, к вашим услугам… Pardon, папиросочки не найдется?

Дмитрий без слов, брезгливо поджав губы, протянул распахнутую коробку.

– Еще раз прошу простить. Благодарю-с, благодарю-с, добрая душа. Дай бог вам, милые, от сглазу, порчи и каторги… ик, быть в стороне. Я – адвокат Шнюков. Запомните, господа! – едва не падая с ног, поднял вверх палец чиновник. Его с жалкими остатками слипшихся бесцветных волос голова приветливо склонилась набок. – Дозвольте серничков – прикурить… Угу… угу… покорнейше благодарю… Я-с, собственно, не один, с друзьями… во-о-он в том укромном уголку, господа, заседаю. Вон в том гроте, ежели угодно-с, прошу к нам…

Алешка, в отличие от Мити, из зеленого любопытства посмотрел мельком, куда указывал добродушно щерившийся господин. Действительно, в закрытом ползучим цепким плющом гроте угнездилась теплая компания земцев и адвокатов: эти кутили тихо, без купеческого ора, но вплотную и пили «мертвую». Явно не довольствуясь существующими винами, не удовлетворяясь их крепостью, они тянули «медведя» – нечто смертельно-убойное по своей чудовищной смеси. Вместе сливалось различное вино с водкой и делалась некая спиртовая бурда, коя и называлась грозно – «медведь».

– Здесь ведь только-с влюбляться… – не унимался адвокат. – Заметьте, ход из номеров прямехонько в залы, через коридор отдельных кабинок… сватайся и женись! Здесь есть, есть, господа, сказочные экземпляры, одно слово – Шахерезады! Арбузные грудки, их пяточки созданы для ласки, и сто процентов – не сифилис.

Адвокат Шнюков мечтательно задумался, огладил ладонью свой плешивый затылок и после глубокой затяжки философски заметил:

– А впрочем, все тлен, господа, суета и глупость. Вот и я пью-с, чтоб ничего этого не замечать. Удивлены – извольте-с. Взять хоть наш русский народ: ведь упрям и глух, хуже татарина, честное слово… В трудные времена-с Россию проще простого сбить с толку. Вот вы, я вижу, молоды-зелены, а я пожил жизнь, судари… Пардон, позвольте-с сернички, потухла, зараза… Угу, благодарю… Посему нынче и дурят наш темный люд всякие политические. Смутные времена грядут, ой смутные… ведь до чего дошли – виданное ли дело! – на государя!.. хотят руку поднять! Право, за Россию обидно становится. Да кому-с за нас молитва? Кому-с печаль? Увы, в жизни всегда виноват тот, кого облили дерьмом… Ладно-с, что бога гневить? Адью, господа, но ежели что, подходите… Я-с во-он там заседаю… Я-с не один, я с приятелями…

Новый знакомый только вдруг насторожился и поторопился откланяться, как его прихватила за ворот рука Белоклокова, встряхнула так, что послышался звон мелочи в карманах, а в мятое страхом лицо прозвучало:

– Ах ты, мелкий шибёр! Опять под ногами путаешься? Ну, я тебя подчеканю, старая пройда!

Корнет замахнулся ударить кулаком бледного адвоката, когда Дмитрий успел удержать его руку.

– Одумайся. Грэй! За что? Разве жаль табаку? Ну подошел, ну пьян… Да и господь с ним… Такой же блохи не обидит…

– Вот, вот, такому только в остроге блох и кусать на цепи. Впитал, черт? Пшел вон!

Гусар зло оттолкнул вызывающе глядевшего на него человека и пригрозил кулаком:

– Видишь, смотрит-то как, сволочь? Ровно гвоздем царапает…

– Да сядь же, успокойся! – Дмитрий торопливо выдвинул стул. – Отчего так лют? Ужли из-за этого пьяницы – смех! Странный, однако, но таких полно на Руси. Тем паче адвокатом сказался…

– Какой адвокат? Еще брякни – полководец! – Белоклоков расхохотался. – Просила-ловчила – вот он кто. Таких вот олухов, как вы, по кабакам с дружками рыщет. Знаю я этих карманников-бритворезов… Шныряют крысами по трактирам, выберут кого попьянее, заболтают, а потом… Ай, к бесу!.. Лучше карманы проверьте, целы ли?

Братья озабоченно сунули руки в карманы, хотя и знали, что там ничего особого не было.

– Ну-с?..

– Да как будто пронесло.

– То-то… Пить – пей, но ухо держи востро в кабаке. Тут разный народ гуляет: и купец, и шулер, и банкир, и вор.

– А как же те?.. – Алексей растерянно кивнул на сидящих в гроте.

– А ты спроси их, брат, знают ли они твоего «адвоката»? Вот так-то, помни о сем! Ну, да ладно, то обскакали. – Корнет вдруг снизил голос до торжественного шепота и, поманив братьев пальцем к себе, сказал: – Поздравьте, обо всем договорился… сейчас обещалась быть сама, со своими дру́жками. Вы уж, братцы, не подкачайте: чтобы носок – в стремя, пуля – в туза! А сейчас хлопнем за успех. Алешка, давай шампанского!

* * *

– О, да тут и вправду червонные валеты, кумушки… Надо же, не обшутил нас гусар. Заждались? Будем знакомиться?

У Алеши положительно оборвалось все внутри. Он, как во сне, поднял покрасневшие от вина глаза – прямо перед их столом, в окружении двух ярко накрашенных девиц, стояла мифическая Марья Ивановна Неволина, имя которой он уже слышал за сегодняшний день по меньшей мере раз сто.

Последние часы, пожалуй, с того момента, как Ефрем вздевывал на ноги своего господина сапоги, Алешка еще никогда не ощущал себя столь обескураженным и несчастным в вопросе альковного наслаждения. Никогда он не испытывал и такого однозначного отсутствия хоть какого-то любопытства к женскому телу. Причиной всему была неуверенность в себе и как следствие – заурядный страх. Однако все чудесным образом изменилось, когда Марья Ивановна, протянув для поцелуя в ярких перстнях руку всем троим, задержала ее у губ младшего Кречетова, после чего тепло улыбнулась и легко, без затей, сказала:

– Довольно вам, сударь, глаза прятать да отводить. Юность… она ведь всегда ликует, готова вершить и познавать… Давайте будем дружить… Для вас, Алешенька, я буду просто Маша.

Еще более подкупило то обстоятельство, что села за стол она не напротив, а рядом с ним, как, впрочем, и сопровождающие ее подруги; те тоже, не теряя времени даром, рассыпали шуршащие кринолины впритык возле своих кавалеров.

Марья Ивановна непосредственно, точно всю жизнь знакомы, болтала со всеми сразу, при этом не обделяла вниманием Алексея, и вскоре от его смущения не осталось и следа.

Вновь пили шампанское, вновь переводились десятки папирос, для женщин заказывались засахаренные фрукты и бисквиты. Осоловевший от выпитого и душевной теплоты, Алеша не заметил, как две четвертные бумажки адъютанта перешли из рук в руку, даже не захрустев. Не слышал он и приглушенного разговора, когда Белоклоков, склонив голову к обнаженному, пахнущему духами плечу Марьи Ивановны, забросил вопросец:

– И как он тебе? По душе пришелся?

– Лучше не спрашивай, – игриво изгибая черные бархатные брови, рассмеялась она. – Я слишком увлечена его молодостью, чтобы быть объективной.

– И все же, не крути?..

– Ох, и наскучили мне твои глупости, Грэй! Все хорошо… только бы мой Ланской не пронюхал… – напряженно, скользя по залу красивыми, темными, как у турчанки, очами, тихо выдохнула она и, надкусывая белыми зубами миндаль в шоколаде, добавила: – Если по совести, он такой молодец! Сокол растет. Красавец, аж страшно… Куда тебе! Да и братцу его… не козырная карта выпала. Уж поверь, будут по нему бабы сохнуть… Заставит он их, дур, пореветь.

– Будет, Марьюшка, ворожить, чай, не цыганка у тебя была мать?..

– А ты-то откуда знаешь? – насмешливо посмотрела ему в глаза корнеевская певица и, морща пухлые губы, холодно подчеркнула: – О своей забаве подумай, а то заскучает… и прыг с колен.

– Не спрыгнет, Марьюшка. Хватит на меня тень наводить, ведь не чужие. Смотри, не избалуй мальчишку. Заморочишь голову… Возомнит из себя, мал еще…

– «Мал»? Так на кой черт водишь с собой? Скушно?

– Ну, уж это не моя боль… У него и брат старший есть, да и своя голова не мякиной набита.

– Ошибаешься, милый. Как польешь, такой и плод жди.

– Так вот и «поливай» осторожно! Не забывай, в чьих шелках да рубинах ходишь.

Андрей с шалой улыбкой в глазах сильно сдавил унизанные перстнями пальцы Неволиной, так что она едва не вскрикнула от боли.

– Так поняла меня, душка?

– Как не понять… Да отпусти же, больно.

И уже под скатертью разминая ноющие пальцы, с ласковой ненавистью прошептала:

– Я же как бабочка, мой корнет, пользы от меня никакой, но и вреда – пшик…

И еще тише, закрываясь от всех прозрачным хрусталем, горячо молвила:

– Что же в горе меня оставляешь? Ведь не старика я люблю, не Ланского, а тебя, свет мой гусарик. Зачем в чужие руки передаешь? Зачем юнца нынче привел? От кого сам бежишь, как от чумы?

– Ты неисправимая дура, – вежливо склоняясь к ее уху, глухо и зло прозвучал ответ. – Нашла кого любить… А бегу я от любви твоей грешной, Марьюшка. Молод я еще… да и рано мне о венце думать.

– А что ж я без тебя делать стану? – В агатовых глазах певицы стояли слезы.

– С мужчинами то же, что и со мной… Гляди, не отстанешь от меня… скажу графу, что проходу мне не даешь… а теперь забудь. Развлеки молодца. Тебе деньги плачены, золотко, так ли – нет? Эй, господа, внимание! – Корнет, крепко целуя в губы сидящую рядом Катюшу, поднял фужер: – Марья Ивановна спеть нам желает, так попросим, господа, попросим!

– Марья Ивановна! – Алеша вспыхнул душой на призыв Андрея, но осекся: язык его стал крепко заплетаться. Вместо слов он накрыл ее руку своей. Брови певички сошлись, образовав морщинку, но тут же она рассмеялась:

– Смелее, смелее, Алешенька…

И вдруг прижалась бедром к его бедру и, перестав шуршать белой салфеткой, взяла заботливо поданную ей гитару:

Весна – пора любви. Лови ее, лови…

Пока жар юности еще горит в крови!

За ближайшими столами стихли голоса, уважительно грямкнули отложенные столовые приборы, и народ, развернувшись в сторону Марьюшки, налился слезливым вниманием, готовый настежь распахнуть свою душу.

У Неволиной было глубокое меццо-сопрано, не ахти какое удачное, на взгляд Кречетовых, но высокая природная чувственность исполнения придавала ему убедительность и силу. Чуткие пальцы легко перебирали струны, и лившийся голос то порывисто, то томно бередил грудь и выдавливал слезу у тяжелого во хмелю и личной думе слушателя. Музыка и слова были откровенно дешевыми, в обычной манере ночных кабаков, признававших лишь страсти кровавой любви, коварного обмана и жестокой, не знающей милости мести. Однако братья, равно как и другие, были зачарованы в эту минуту: они ощущали волнительные ноты в душе и потребность в близких слезах.

Алеша сидел неподвижно, что камень, ощущая упругое тепло ее бедра, не смея оторвать взгляда от красивых лукообразных губ певицы, и с нервным беспокойством отмечал, что под животом у него начинало пульсировать, твердеть и токать все нарастающее желание.

Стараясь как-то приглушить в себе разгоравшееся пламя, он судорожно, в три глотка допил холодный компот, но его глаза уже вновь скользили по прихотливым лоснящимся складкам бордового платья. Сейчас он не понимал, да и не желал понимать вычурности его силуэта и кроя. Напротив, он восхищался красивым корсажем и юбкой, которые нарочито плотно стягивали ее пышную грудь и такие же крупные фигурные бедра. Подсознательно Алексей испытывал чувство стыда, чувство вины, но одновременно и чувство щекотливого азарта, раздевая Неволину мысленным взором, при этом интуитивно понимая, что тело ее изначально было создано для этого развлечения. И право, в красивом дорогом белье, полуобнаженное-полускрытое пеной кружев и лент, оно должно было завораживать вечно ищущий мужской взгляд.

Продолжая пребывать в нервном волнении, испытывая потребность уткнуться горячим лицом в обнаженное плечо Марьюшки, Алешка сквозь тени эмоций все же низал обрывки приглушенного разговора, что велся за его спиной.

– Жизнь этих «певчих пташек» – одна драма, друг мой, – откровенничал ротмистр Крылов с корнетом Хазовым, ковыряясь вилкой в рыбе. – Ей-богу, какая-то беспросветная хмурь нравственных страданий… для тех, конечно, у кого в груди еще сохранились зерна добрых чувств. Почти всякая из них, прежде чем попасть в трактирный хор, проходит суровую стезю в жизни… И вот что любопытно, поручик: в большинстве случаев будущая певичка прежде, как пить дать, была героиней какого-нибудь скандального романа, жертвой настойчивой любви, да чего там… животного сладострастия бульвардье, и уж потом попала на подмостки.

– Ваша правда, Валерий Иванович, – соглашался корнет и, хитро щуря лисий глаз, глумливо замечал: – Оно бывает и так: будущая певичка прежде числилась в горничных, швейках, и уж прилипла, как муха, к кабаку после того, как ее кинул «проклятый изменщик». Мне ли не знать, дорогой Валерий Иванович, что контингент этих хоров состоит из подозрительного, плохо промытого материала…

– Да иначе и быть не может: чтобы окунуться с головою в трактирную грязь, надо не иметь в жизни решительно никакого выхода…

– Но нам-то, выходит, все это на руку, брат, – усмехнулся Евгений, изящно снимая с рыбьих костей белоснежное мясо.

– Выходит, что так, корнет. Стоит ли переживать по сему? У каждого свой путь. Нет, я ничуть не жалею сих пташек. Как говорится, кошка скребёт на свой хребёт… Вот и Марьюшка – забава графа – так ли уж, брат, проста?.. Известное дело, откуда «в жизнь вышла»… Слыхивал я тут от Михалыча, что прежде у Свечина эта штучка «огни зажигала», та еще цаца… Говорят, удачнее и выше других закидывала в кордебалете ноги…

– И не только! – подмигивая, воткнул Хазов.

– В десятку, корнет! – хлопнул его по плечу ротмистр и уточнил: – Главное, что нам стоит держать в памяти, дружище, – Крылов через сытую отрыжку склонился к уху Хазова, – последняя любовь, как и первая, – обе одинаково мучительны, и обе яркие, черт возьми, как пылающий факел. Вы поняли мою мысль, корнет? Так выпьем же за шлюх с золотым сердцем, которым за тридцать.

Алеша напрягся всем телом, когда за спиной послышался тихий издевательский смех офицеров. Радушная улыбка сошла с его губ, лицо помрачнело. Все, что было сказано господами, он воспринял на личный счет, потому как успел проникнуться к этой статной, красивой певице, тепло и ласку которой так ощущала его душа.

– Митя! – Алексей едва не вскочил, пожалуй, впервые в жизни ощутив сердечный разлад.

– Алешка, заткнись! – Глаза старшего брата сверкнули черным огнем, рука повелительным обручем обвила его плечи: – Не сейчас! Не смей! – Брат все понял и сделал свой вывод, сердито и зло прошипев на ухо младшему: – Гости мы тут… Сиди и смотри! Все остальное не наше дело!

В следующий момент всплеск оваций и крики «браво!» заглушили их речь. Марья Ивановна отложила гитару, качнула кокетливо головой и отпила из поднесенного прислугой фужера. Бог знает откуда появились цветы, у стола замелькали красными пятнами лица поклонников. Но Марьюшка, точно не было вокруг никого, приветливо смотрела лишь на Алешу, все крепче прижимаясь к нему бедром.

Глава 8

– И что же, Алешенька, понравилось, как пою? Ведь я для одного тебя… старалась! – Она налила ему шампанского, и он тут же осушил фужер благодарным махом, расплываясь в улыбке, желая согреть ею оскорбленное сердце певицы. – А на этих… – Марья Ивановна снисходительно качнула крупными рубинами, что, как два сгустка крови, сыро сверкали в ее ушах, – стоит ли обращать внимание? Бог им судья, Алешенька… Он ведь все сверху видит, все знает… Ему и судить.

Алеша согласно кивнул головой, не смея оторвать взгляд от ее больших глаз, в уголках которых тепло лучились едва приметные морщинки, а про себя подумал: «Она, конечно, не та юница, чтобы стать мне парой, чтоб ее можно было привести в дом, познакомить с маменькой и отцом… однако как хороша… Ах, ежели б у меня была такая красивая, добрая старшая сестра! Но что ей сказать, чем порадовать? Что дать замен? Я-то, я… что я могу?.. Ничего, совсем ничего! Нет, это ужасно!»

Он от стыдливого отчаянья решился было пригласить Марьюшку на танец, как вдруг из того самого грота, на который указывал перстом сомнительный адвокат Шнюков, заслышался гам-ор, и отчаянный крик одного из крепко заливших за воротник земцев сотряс стены трактира:

– Господа-а-а! Я – ефиёп! Я требую… немедля свезти меня… на родину, в Африку-у!! Кукареку-у! Э-эй, мавры, мать вашу еть! Будем ли пить да гулять?! Ромалы, а ну разделывай под орех мою сучью, непутевую жизнь! Плачу-у, е… меня в спину! Жги цыганочку с выходом!

– И пить будем, и кутить будем, дядя! – грянуло в ответ из цыганских уст, которым с пьяным визгом и ревом поддакнули гулявшие столы.

Цыгане схватились, как оглашенные, брызгать по струнам, а заливистый хор из звеневших монист и колец рявкнул с припева без обычной раскачки и нудного нытья:

…Я ничем, кажися, там

Не подорожила,

Для тебя и стыд и срам —

Все я позабыла…

А дальше началось такое невообразимое проявление разгульного непотребства и куража, что Алексей, впервые видевший купеческий и гусарский разгул, застыл соляным столбом.

– Дяржи-и его, черта-а! – заслышался сквозь треск ломавшихся стульев и грохот опрокидываемых столов заполошный голос Корнеева.

Тот самый земский чиновник, что прежде блажил в голос: «Я – ефиёп!», нежданно вскочил на чинный купеческий стол и, опрокидывая графины, салаты и блюдо с жареной птицей, махнул обезьяной на пальму.

Ни Дмитрий, ни Алексей так и не поняли, из-за чего, собственно, разгорелся сыр-бор, да только они и глазом не успели моргнуть, как вокруг началась такая драка и круговерть, что зубы из гнезд вон да носы вдрызг! Из-за столов с медвежьим ревом поднялось на дыбы бородатое купечество и второпях принялось сбрасывать с плеч комлотовые сюртуки на китайском подкладе да засучивать рукава. Следом взметнулись, как языки пламени, ментики гусаров, замелькали мундиры студентов и жилеты приказного люда вперемешку с пестрым атласом цыган и белым льном половых.

– Братцы-ы! Не выдавай наших! Чука́ло покатило! Постоим! – грянуло возбужденно-радостное за соседним столом.

Алешка крутнул голову, пригибаясь от летевшего в него цветочного горшка.

Белоклоков, с горящим взором, при поддержке своих павлоградцев, ринулся в атаку, счастливо блистая глазами, лихо бросая кулаки без разбору по сторонам.

Женский визг завис под потолком, разбиваемый оглушительным звоном битых зеркал и посуды.

– Лешка, держись! – Митя умело, поднырнув под ручищу ошалевшего от драки пузатого купчины, от души чокнул свой кулак в багровую рожу с разверстым ртом.

Алексей хотел было броситься на выручку брату, но тут во всех залах залились полицейские свистки и в разгоряченной толпе показались гербастые фуражки городовых.

– Следуй за мной… – тихо, но властно прозвучал рядом голос.

Алеша обернулся: бордовое платье с обнаженными плечами уверенно скользило в гудящей толпе, направляясь к ближайшей лестнице, ведущей на второй этаж.

* * *

Марьюшка приехала пытать счастье в Саратов еще восемнадцатилетней девицей. В те времена каюты для пассажиров устраивались на буксирных пароходах, а о начале устройства в губернии телеграфа отцам города не приходилось и мечтать[49]. Саратов, по газетным сводкам и хроникам, к тому времени насчитывал 720 каменных домов и около тысячи деревянных, а также был богат многими сотнями действовавших торговых лавок…

Предрасположенная к танцу и вокалу, обладая яркой внешностью, она скоро была замечена «недремлющим оком» устроителей развлечений и приглашена на заработки в качестве танцовщицы и певички.

Шло время, и ее природная грация и чувственное исполнение романсов нашли своих обожателей – чичисбеев – в разношерстной толпе у артистического входа. Верткие поклонники, соревнуясь между собой, посылали ей за кулисы в гримерную букеты и корзины цветов, соперничая за право устроить rendez-vous с Неволиной в какой-нибудь модной забегаловке. Там, в обществе очередного щеголя, она до осуждаемого часа предавалась веселью: кружила улыбками обожателю голову, а себе – шампанским и крымскими винами с романтическими названиями… Как правило, в тех заведениях их окружало пестрое общество: журналистов, артистов, купцов и просто богатых беспутных отпрысков знатных семейств, которые, ровным счетом не создав ничего, премного тратили родительские капиталы, отнюдь не думая о завтрашнем дне… Позже из липких сетей этого полусвета она возвращалась в экипаже к себе, в куда менее престижные окрестности Саратова – порою одна, но чаще нет. «И если говорить по совести, – не раз с грустью открывалась она своим подругам, – это времечко было для меня – золотым…»

Этим годом Марье Ивановне выпало двадцать семь лет… Критический возраст даже для красавицы, но Неволина, дочь астраханских мещан, была реалисткой и в восемнадцать, и в двадцать пять. Проявлялось это качество как в мелочах, так и в крупном: в отличие от иных «канареек», что кружили и порхали вместе с нею по сцене, Марьюшка не питала иллюзий, ни когда принимала цветы, ни когда приглашалась на загородную прогулку… Она не отказывалась принимать подарки и была им рада, но при этом не ожидала от кавалеров предложений руки и сердца.

Саму Неволину, как видно, вполне устраивало устойчивое положение любовницы-содержанки. Раз в два года, а то и чаще она сменяла себе покровителя, либо они сами удачно сменяли друг друга. Однако по мере увядания ее рано расцветшей юности другими становились и ее благодетели. Среди них уже было трудно сыскать молодого аристократа. На смену им пришли другие имена и фамилии.

Но эта закономерность не удручала певицу. Возвращаться в родную Астрахань ей не улыбалось… Марьюшку там никто не ждал, а престарелых родителей уже давно отпел приходской поп… Здесь же, в Саратове, на расчетливо сбереженные капиталы у Неволиной был куплен ладный, сложенный из красного кирпича дом, имелась и своя выездная коляска, пара человек расторопной прислуги и деньги с ценными бумагами в тайном ларце на замке, методично откладываемые на старость. А посему случившуюся перемену в окружавших ее по жизни милостивцах она приняла без бабьих слез, без лишнего ропота, а как должное.

«Что ж, когда-то это, один шут, должно было статься, – сидя за разложенным пасьянсом, ровно и трезво рассуждала она. – А коли сие неизбежно, как смертушка, так стоит ли убиваться и горевать?..»

Нынче она находилась на попечении у командира павлоградского гусарского полка графа Ланского. Веселый старик-гусар, как ни странно, во многом устраивал весьма искушенную жизнью Марьюшку. У нее, как у большинства женщин, имелся свой заветный дневник, который у педантичных немок зовется «гроссбух». В нем у Марьи Ивановны имелись любопытные списки почти на все случаи жизни. Так уж издревле повелось, что женская половина просто обожает составлять всевозможные списки и реестры: что следует купить завтра, что обменять сегодня, а что выкинуть за ненадобностью раз и навсегда, дабы не раздражало глаз.

И, право, никакая свадьба или судебная тяжба, ни одно рождение или смерть – не обходятся в России без составления пышного количества списков, а позже долгого утверждения их на домашнем совете.

Так вот, по этим спискам, чуть ли не по всем пунктам цепких женских «предъяв» к мужнему полу – Николай Феликсович подходил совершенно. Во-первых, он не был скуп и щедро помог отделать ей спальню, гостиную и будуар, при этом баловал модным платьем, кружевами, духами и прочими подарками, до которых ненасытно и жадно женское сердце… Во-вторых, он не был навязчив, как молодые хлыщи, что в прежние годы «божьими жеребчиками» осаждали крыльцо ее дома. Ланской оживлял колоколец на дверях Марьюшки не более одного-двух раз в неделю. К тому же он крайне редко любопытствовал, как она справляет досуг, куда расходует ссужаемые им «амурные» деньги и как планирует свою дальнейшую жизнь.

И лишь одно условие, которое позволил себе выдвинуть при их добровольном альянсе граф, настораживало прозорливую содержанку.

Полковник с характерной военной категоричностью и предгрозовой хмурью в голосе упредил свою пассию:

– Могу простить многое… Но ежли прознаю сам, либо доложат, что путалась с кем… пеняй на себя, моя милая, со свету сживу, раздавлю, как моль, так и знай.

Это откровение старика отравляло вольную жизнь Марьи Ивановны, холодило грудь своей суровой, не дававшей отступного, правдой… Однако шелест купюр, суливших безбедную жизнь, внимательное, по-отечески ласковое отношение, а также подлинная любовь к ее пению под гитару растапливали сердце Неволиной, вызывали уважение к графу и даже некое подобие привязанности.

Прежде, до появления в ее жизни полковника, ей и в голову не приходило, что она кому-то своим поведением приносит боль. Время, проведенное в объятиях других мужчин, на ее свободный от морали взгляд, никакого отношения к их договору не имело, да и урона никакого принести не могло, поскольку всегда оставалось тайной за семью печатями. Еще в свои пятнадцать, когда она только-только решилась выйти на распутную стезю легких денег, уже тогда врожденная интуиция, а быть может, древний женский инстинкт подсказал ей: чем меньше знают мужчины, тем лучше и легче живется их сестре… Уже в Саратове, танцуя в шумном кордебалете у господина Свечина, она привечала в своем будуаре многие толстые кошельки города. Все они без исключения: старые и молодые, гражданские и военные, наведывались к госпоже Неволиной ради одного и того же… и она, по отзывам местных волокит, обхаживала их «во весь опор» своих немереных способностей и талантов.

Из-за какой напасти она скрытно бежала из родного дома, никто не знал, как и не знал, куда периодически из города исчезала сия улыбчивая особа.

И даже господин Ищейкин Владимир Кузьмич, бывший при губернаторе Панчулидзеве несколько лет в Саратове полицмейстером, и тот не мог подкопаться к невесть откуда объявившейся певичке.

Все «пронюхивания» и «подкопы» Ищейкина в адрес подозрительной с точки зрения полиции Марьюшки вскоре закончились, потому как Владимир Кузьмич по злой иронии судьбы сам надолго оказался под пристальным оком окружного суда. После же оправдания незадачливый сыщик был скоро определен по ходатайству князя Голицына балашовским городничим, где год ли, два спустя Ищейкин тронулся умом, был вновь привезен в Саратов и вскорости приказал долго жить, отдав богу душу в доме умалишенных.

При губернаторе Федоре Лукиче Переверзеве должностью полицмейстера правил пристав Скворцов, однако, будучи человеком чрезмерным в подобострастии к начальству, он суеверно боялся бывать в отлучке даже по делам службы и поэтому неотрывно находился при губернаторе, пользуясь премного его расположением.

Марья Ивановна, в отличие от покойного Ищейкина, ничуть не занимала голову и сыскное чутье Скворцова; его тайная агентура сообщала в докладах, что сия особа весьма активно, с выгодой для себя пользуется благосклонностью многих известных мужей города, а это обстоятельство было для нового полицмейстера равносильно табу, иными словами, госпожа Неволина, словно по волшебству чародея, переходила в касту неприкасаемых…

Глава 9

Казалось, все в жизни корнеевской певицы складывалось удачно, покуда судьба-злодейка не столкнула ее с адъютантом его превосходительства. Ее тайная связь с Белоклоковым в период рождественских гуляний в Саратове дала пищу для долгих разговоров. Нежданное известие, пущенное в узком кругу приятелей, отнюдь не для огласки, ротмистром Крыловым, тут же разнеслось по всему полку и стало главной темой бесед и споров. Газеты и журналы тех лет пестрели горячими сводками о Кавказской войне, новыми волнениями в Царстве Польском, выездами, визитами и приемами Его Величества Николая Павловича, но здесь, в Саратове, те, кто знал Белоклокова, Неволину и графа Ланского, говорили лишь о сем злосчастном недоразумении.

Зима в том памятном году удалась на славу, долго стояли трескучие морозы, то с мелкой, колючей, как наждак, снежной крупой, то с пронизывающими до костей ветрами, сугробы порой вздымались до крыш, но все это после тяжкого трудового дня лишь умножало потребление горячительных напитков и кипятку с медом, ибо уж так повелось на Руси, что в лютую стужу и дождь сие есть первое средство от воспаления легких, общей хандры и прочей простудной болести. Метель с Волги продолжала вьюжить и выбелять улицы, а все трактиры и кабаки были забиты военными. И за многими столами, если не везде, только и разговоров не было, что о приключившемся любовном треугольнике.

Несколько позже ближайший синеокий друг корнета – Евгений Хазов, тоже, кстати, без всякого злого умысла, подложил свинью своему другу, сообщив за бильярдным столом узнанные им подробности: оказывается, Андрей вместе с Марьюшкой сразу же после сочельника, выждав удобный момент, когда полковник вместе с генералом Будбергом отбыл на две недели в столицу, бурно отдались своим назревшим чувствам… Молодая чета гремела бубенцами тройки за городом в белых снегах, взрывала бутылки с шампанским, и все одна, без лишних глаз, разве что при молчуне Ефреме, от которого и за ведром вина не допросишься лишнего слова. А уж молодые там, без опаски… только и знали, что нежничали: ласкались друг с другом, шептались и целовались верстами, забыв про пушистый снег, про немую спину денщика, про весь белый свет.

– А ты-то, сокол, как дознался о сем? – осадили друзья вопросом Хазова. – Неужто свечку держал, брат?

– Свечу не держал, господа, врать не стану. Но так ведь Грэя я… и во тьме от вас, чертей, отличу! То я не знаю его саней? Да и болвана Ефрема его… мне ли не вспомнить?.. Дело было по вечеру, третьего дня, как сейчас вижу… Уж крепко смеркалось. Я жалил своего Гермеса плетью и шпорами, промерз верхами, жуть. Чу! Слышу… далече заливисто эдак… не то бубенцы, не то дорожные колокольцы сердце согрели: дзинь, дзинь, дзинь… с нежной напористостью так – дзинь, дзинь, дзинь… Я еще подрезвил своего рысака, а на повороте глядь – в искристом облаке… на всех-то парах, в ражую меть – они. Она – в собольей шубке до пят, с волосами навыпуск, ах, хороша! Царица!.. И наш красавец – доломан нараспашку, кивер в коленях брошен – будто и не мороз. И так они крепко сплелись в объятиях, скажу я вам, господа, так замерли в поцелуе… ну-с, просто как завидно! Вот крест, до соли в глазах…

– Ну а дальше-то что?

– Да погодите вы! «Что», «что»… Пролетел мимо них, как ядро. Один снежный буран позади. Лихо летели! Поди ж то меня и не слышали вовсе. Помню только, она ресницами черными дрогнула, а он ее крепче к груди прижал. Ну, Белоклоков, ну, каналья!.. Страх забирает меня, господа, как да прознает об этих шашнях Ланской… Всю дорогу до постоя о сем и ломал голову… Да уж, история.

– Ай, пустое, поручик! Ему и сам черт не брат! Выпутается, один бес…

– Не знаю, не знаю… Уж поглядим… Как на духу, боязно мне за него… С огнем играет, дурак, не опалил бы крылья. Да и она – хороша отрава… Невдомек разве? И себя, и его под монастырь подведет… Будут потом знать: где и кого называть ласковым имечком.

Корнет много еще проходился по поводу Белоклокова, серчал на пару с Крыловым о своем забубенном товарище, чем только подливал масла в огонь. Все эти возмутительные подробности, а пуще домыслы послужили новой затравкой для размышлений и пересудов.

Сплетни, подобно гиблому сорняку, пустили длинные корни и поползли за ворота полка: от дома к дому, от улицы к улице… В трактирах, где азарт и воодушевление подхлестывались вином, эти обсуждения порой принимали скандальный характер. Скабрезные вопросы сыпались, как горох, но на многие из них решительно никто не мог ответить. То тут, то там слышались слова откровенного неодобрения в адрес зарвавшегося адъютанта, мрачные предсказания и даже проклятья.

Не будь столь любим и почитаем командир полка граф Ланской, участник бородинского сражения, кто знает, быть может, не так и роптали бы господа офицеры…

Сообщение Евгения Хазова вскоре подтвердилось новыми пикантными подробностями, и связано это было с незаконной рубкой леса.

Господа офицеры в Саратове жили свободно, положительно ни на кого не обращали внимания, кроме своего начальства. На гражданских сановников военные смотрели как на людей, ничего не значивших, точно те были второго сорта. Во время квартирования гусарских полков, состоявших по преимуществу из детей благородных семейств, город, помимо балов и учений, гордости за ратную удаль русского оружия, хлебал и немало горя. Сколько было заведено дел в губернии о самовольной вырубке ценных лесов для устройства конюшен, манежа, отопки офицерских квартир и солдатских кухонь, не знал никто! Для рубки нужного леса офицеры высылали крестьян под надзором нижних чинов, затем срубленное вывозилось на место, где и устраивалось необходимое, а позже господа форштмейстеры заводили судебные дела и относили эти бесчинства на самоуправство крестьян. Несчастные платили за эти незаконные вырубки штраф, кто скопленной копейкой, кто последней коровой, а кто и своей свободой. Однако господ это обстоятельство не занимало, и все шло своим чередом.

В один из таким выездов по заготовке строевого леса, которым руководил полковник Александр Иванович Муравлёв, отец-командир изюмских гусар привез в Саратов ошеломляющую весть.

У лесниковой караулки – малой избы, что прижилась на опушке леса, люди полковника наткнулись на влюбленную парочку. Обнаружив себя, молодые не замедлили ретироваться, но не скрывно и тайком, а открыто, с явными перьями дерзости, ровно бросали в лицо каждому кочевавшее среди гусаров присловье: «Нам сие не в зазор! Кто нынче Богу не грешен, царю не виноват?»

Любовники в щегольском возке, будто пощечины раздавали, проехали в самой близости от армейских фур, не скрывая лиц, едва ли не рассмеявшись в глаза потрясенному Муравлёву. Их амурная идиллия, как саван, окутала всех служивых, сквозь ряды которых промелькнула тройка. Парочка ехала рука в руке, с устремленными друг на друга глазами, глупо и счастливо улыбаясь, нарочито безразличная ко всему, что их окружало. Многих всерьез насторожило не только легкомыслие любовников, их непочтительно выставленные напоказ отношения, но и случившиеся метаморфозы, которые демонстрировал адъютант, которые мог не увидеть только слепой. Изюмцы, знавшие Белоклокова, не желали верить своим глазам.

– Но это же нонсенс, господа! – говорили одни. – Грэй! И чтобы променять свободу на юбку!

– La garde meurt, mais ne se rend pas[50].

– Il ne fallait pas danser, si vous ne savez pas![51]

Миру давно известно: любовь в силах вершить невероятные гримасы с людьми. Весельчак становится мрачней тучи, скупой – щедрым, трус – храбрецом…

Как ни крути, а мало кто из гусарского окружения корнета мог заключить, что Андрей Белоклоков, славившийся твердостью характера махрового бабника и гуляки, вдруг да прилипнет к какой-то пуховке. И ладно бы речь шла о женитьбе… «Но тут?.. Боже! Какой скандал! Позор, господа, несмываемый позор на весь полк!»

И ко всему прочему, предательство нерушимых прежде основ гусарского братства: ни при каких условиях не переходить дорогу своим на амурном поприще… Что говорить? – этот поступок взгневил и разочаровал многих товарищей адъютанта, но главное – создал дурной и опасный прецедент для молодых юнкеров, только-только начинавших свою жизнь в полку.

Сердца павлоградцев клокотали возмущением, все осуждали корнета, но все молчали, боясь выдать товарища, искренне жалея и самолюбие старого графа. Но шила в мешке не утаишь. И если господа военные хранили обет молчания, то гражданские, среди которых были солидные и уважаемые персоны, осуждающе покачивали головой и за игорным столом, и в ложах театра.

Другой расклад пасьянса был у слабого пола. Те, кто раньше познал жар объятий и мед поцелуев чернобрового адъютанта, те, кто прежде был убаюкан его заверениями в любви, теперь в разных концах города горько рыдали, скрипели зубами и, ворожа при свече на бобах и кофейной гуще, клялись отомстить ветреному насмешнику.

По мере того как сгущались тучи над судьбою корнета, близкие друзья ломали в отчаяньи пальцы, как вызволить потерявшего голову товарища. Но сколько они ни пытались найти дорогу к спасению, как ни велико было их желание оградить корнета от мерзкого шушуканья – все было пустое.

– Бедой пахнет, Валерий Иванович, – истребляя трубку за трубкой, темнел лицом Хазов, кусал пшеничные усы и трякал лакированными ногтями по подоконнику. – Того и гляди грянет скандал, тогда жди отставки! Вон из полка и конец карьере! Ох и дур-рак же наш Грэй.

– Больнее другое, поручик. Не наш, не наш он теперь стал… Премного не прежний… А другого такого нет! Черта с два на дне моря сыщешь. А ведь нет нам без него жизни, нет и веселья… – Крылов с сердечным вздохом похлопал по плечу Евгения и зло сплюнул: – Черт бы его подрал! Как слепой щенок, как последний кутенок привязан к сей сделке. А с ней, стервой, вести разговор, сам знаешь… Уж мы ли порох не жгли? И деньги сулили, и к разуму призывали… и угрожали – все дым, убить ее разве, тварь?..

– Брось вздор молоть, братец! Загубим себя, навеки врагами станем и графу, и Грэю. Нет, тут надо другую дорожку тропить. But all is well what ends well…[52] Надо молить Господа, чтоб Он просветил его голову. Ей-богу, бродит впотьмах, не ведая, что творит…

И только сама госпожа Неволина твердо хранила непоколебленной свою веру в любовника, как боевое знамя, поднятое над баррикадами слухов и развевавшееся на ветру споров.

Все между тем решилось быстро и кратче, чем загадывали карты, чем ворожили бобы и капанный в воду воск…

Полковник Муравлёв, оскорбленный до глубины души хамским поведением павлоградского адъютанта, так и не получив ни устных, ни письменных извинительных слов, после недолгих колебаний лично упредил о сем происшествии графа.

В тот же час, лишь только Муравлёв раскланялся с помрачневшим от гнева графом, корнет был немедля вызван пред очи своего командира. Несколько минут спустя на пороге кабинета, тревожно блистая голубыми белками глаз, застыл адъютант его превосходительства. Андрей был в своем «из-под щетки» блестящем мундире и, как обычно, хорош. Однако его смугло-загорелое лицо на этот раз было взволнованно-бледным и по-мальчишески растерянным. Черно-карие глаза глядели на графа с плохо скрытым испугом.

При виде своего любимца граф дернул плечами, суровое лицо вместо привычной улыбки болезненно искривилось.

Не смевший шевельнуться корнет мысленно трижды перекрестился; ему показалось, что весь кабинет, все прежде понятные, знакомые глазу вещи и мебель, находившиеся в нем, равно как и сам воздух, вдруг стали чужими, враждебными и дышали теперь презреньем и ненавистью. Сам граф стоял у окна и никак не отреагировал на учтиво склоненную голову адъютанта. Когда же за Андреем с глухим щелчком затворилась дверь и он по приказу полковника подошел к точеному бюро, за которым по старинке любил работать Николай Феликсович, слух его обжег выстрел вопроса:

– Это правда, что вас третьего дня видели с нею?

– Так точно, ваше превосходительство.

– И вы, конечно, болтали ничего не значивший милый вздор, корнет?

– Истинно так, ваше превосходительство, только…

– Лжешь, мерзавец! Нынче мне на всю правду открыл глаза господин Муравлёв! И про ваши катанья, и ваши грязные шашни при луне, и… Молчать!

Остро отточенный карандаш в пальцах графа с хрустом переломился и поскакал по паркету. В следующий момент дрожавший от яри мелкой сыпью кулак Ланского грохнул по столешнице.

По бледному лицу Белоклокова пробежала темная судорога. Андрей замер в ужасе, язык прилип сухим листом к нёбу… А беспощадный голос полковника продолжал допрос, точно забивал гвозди в крышку его гроба:

– Правда ли, что ты… за моею спиной… уже не первый раз позволяешь себе эту мерзость?

– Да, ваше-с… – сипло, будто что-то перехватило ему горло, пролепетал адъютант.

– Верно ли то, что ты имел с нею близость? Ну-с?! Изволь отвечать, спал ты с этой изменницей-шлюхой?

– Да, ваше превосходительство.

– А это тоже правда, что ты, негодяй, истратил на эту девку все казенные деньги, доверенные мною тебе?

– Правда, – едва живой, пробормотал Андрей, но тут же попытался клятвенно заверить, что внесет свои деньги, как только получит из дому.

– Молчать!! И после всей содеянной пакости ты еще смеешь дышать на сем свете? Ты, очернивший мою честь и имя своих почтенных родителей? Ты, предавший мое доверие?.. Эх, жаль не тебя мне… Жаль мне твоих мать и отца… благородные люди, и вот за такого одра, как ты, им до смерти краснеть придется.

У Белоклокова при этих словах все заскользило перед глазами, будто в кошмарном сне. Он хотел что-то аргументировать в свою защиту, но продолжал лишь неметь в тупом одеревеневшем отчаяньи.

– Ну вот что, – с пугающим холодом, тихо, но жестко, молвил полковник. – Был бы ты мой сын, ей-богу, предложил бы тебе застрелиться. Мертвые сраму не имут, а так… завтра же отпишу генералу… И с глаз долой – в арестантские роты… на Кавказ, в войска! Там тебе отобьют форс! Там научат уважать командиров! Будет тебе наука, как позорить гусарский мундир. Так и знай! А теперь прочь с моих глаз! Ступай, утри слезы своей фуфыре… да подари ей на прощанье какой-нибудь фермуар…[53] На Кавказ она к тебе не приедет. Честь имею.

От такого решения земля ушла из-под ног адъютанта. Окольцованный страхом полного краха своей молодой и кипучей жизни, теряя достоинство, он как стоял, так и рухнул на колени к ногам Ланского, жарко стараясь вымолить милость.

Однако эта картина унижения, это безволие и тупая покорность явились тлеющим фитилем, поднесенным к пороху.

– Ты дворянин? Офицер или баба?! – разрубая тишину кабинета, взорвался полковник. И, более не в силах сдержать своего гнева, пылая набрякшим сабельным рубцом, он накинулся ястребом на стоявшего на коленях адъютанта.

Тогда-то и была хвачена холеная бакенбарда корнета железными пальцами и драна под корни взбешенным командиром.

Слава богу, в ту минуту за окном, на плацу, высоким стаккато сыграла полковая труба, сзывавшая павлоградцев на построение к общему смотру. Эта счастливая оказия отчасти отрезвила графа и подарила возможность ретироваться битому адъютанту.

Уже у себя на диване, постанывая под заботливой рукой денщика, морщась от крестьянских бодяжных примочек, Андрей тщетно пытался унять заполошный стук сердца. Но как ни вертел, как ни крутил он выпавший на его долю расклад – приходил к одному: стоит благодарить Христа и креститься локтем уже за то, что остался вживе… Кто-кто, а он знал, что Ланской в такие моменты «выпадал из разума»… глаза его застилал алый туман, и он становился хуже дикого зверя. Андрей вдруг представил, как топчут его сияющие хромом сапоги полковника, как гневно звенит серебро шпор и как когтистые кулаки бьют его красивое, еще недавно счастливое, а теперь окровавленное лицо, и ему стало нестерпимо жалко себя, жалко свою судьбу, свою душу и молодое тело. О Марьюшке, что дарила ему беззаветно, на свой страх и риск, любовь, он теперь и не думал. Как обойдется с ней колесо фортуны? Промчится мимо или переедет своим железным, не знающим жалости ободом?.. «Что горевать и томить сердце о гулящей девке? Пустое, – спокойно и холодно заключил он. – Все было ясно наперед: облетел белый цвет, и прощай…» Нет, не думал Андрей о Марьюшке, как не терзал память и о тех рядовых, которым его офицерский кулак частенько разбивал в кровь зубы и носы… Мучило корнета одно: справит свою угрозу Ланской или нет…

Слабая надежда на милость все же жила, оттого как Андрей преотлично знал, что ходит в любимцах у графа… Знал и другое: старик лют во гневе, но пуще отходчив, скор на прощенье и отцовскую ласку. «Завтра же отпишу генералу… И с глаз долой – в арестантские роты… на Кавказ, в войска!» – выжглись в памяти угрозы полковника.

Но вот пришло пугающее завтра… потом, как брошенная милостыня, еще день отсрочки, еще и еще, а за бледным от страха и горя корнетом никто так и не приехал, ни нарочные, ни посыльные… никто.

– Неужели прощен? Господи свят, благодарю! – Белоклоков трепетно молился на образ, а по счастливым щекам его текли слезы радости.

К вечеру четвертого дня несчастный адъютант был требован к графу. Разговор был краток и сух, как текст военной депеши:

– Что ж, корнет, в карцер вас закатать под усиленный арест – это святое… Плюс к сему две недели без отпуска и… три дежурства вне очереди. Полагаю, этого будет довольно. И вот что, адъютант. – Старик, все так же по-ястребиному поводя плечами, отвернулся к окну. – Прежде чем сдадите оружие дежурному офицеру, извольте побывать у изюмцев и лично, без всяких там бумажек, извиниться перед полковником Муравлёвым Александром Ивановичем. Понятно?

– Так точно, ваше превосходительство! – боясь проявить излишнюю радость, гаркнул корнет.

– И впредь, – Ланской, с суровым прищуром продолжая смотреть в окно, на миг замолчал, – не фолишенируйте[54], корнет, не советую. В первый и последний раз прощаю. Благости во мне к вам… больше нет. Выйдете из-под ареста… жду на службу. А теперь оставьте меня…

Глава 10

– Ну что же вы, Алешенька, идемте! По́лно глазеть на это пьяное непотребство. Ваш чудный вечер чуток споткнулся, а вы уж думаете – упал и разбился. Глупый ты мой, ну прямо красная девица.

– Благодарю. – Алексей виновато улыбнулся.

– Сущие пустяки. – Неволина кокетливо рассмеялась.

Ее пышные юбки призывно зашуршали по ступеням, окутав его нежным облаком жасмина. Юноша покорно направился следом, но его возбужденный взгляд продолжал беспокойно скользить по гудевшей толпе, по мрачным шинелям городовых, ища и не находя лица Мити.

В зале, откуда с заломленными руками уже выводили буянов, снова встрепенулась и заиграла музыка, привычно замелькали рубахи половых, послышались «здравицы», «многия лета» и тосты.

– Лешка, не подкачай!

У младшего Кречетова отлегло от сердца. За одним из столов, в обществе корнеевской пташки, он узрел беззаботного, счастливого брата. Тот ободряюще махал ему выброшенной вверх рукой и задорно гримасничал.

Сама Марья Ивановна в этот час тоже была в ударе. Мальчик ей положительно нравился. Обиду на корнета она, конечно, продолжала держать в оскорбленной душе, но сейчас та была расчетливо задвинута на дальнюю полку. Да, ее злило вертопрашество и фиглярство корнета, резкие и колкие, что жало осы, ответы на ее женскую ревность:

– Ты невыносим, Грэй!

– Так забудьте меня, тетенька. Что за беда? Вам надо сменить декорации, и только. Глупо из-за сего ссориться. Ну, хлопнула нас жизнь по щеке пару раз… ничего, не отлетит… Прости, я, может быть, и вел себя как медведь… Но Ланской далеко не набитый нафталином тюфяк. Гляди, Марьюшка, оба головы потеряем! А ссоры что ж?.. После них и поцелуи слаще… Ты потерпи, потерпи… Даст бог, все образуется. Мы, может, с тобой еще после, ха-ха, за границу махнем. Так куда мы едем: в Италию или во Францию? Ах, Рим, ах, Париж! – там, говорят, забывают все печали.

– Замолчи! Как смеешь потешаться, видя слезы в глазах?

– «Слезы»? Да полно вздор молоть, ma chere, такими слезами весь город залит после дождя. А, объяснить тебе? Хм, да у меня и слов-то таких не найдется. И не могу я, не хочу!

– Это что, шутка?

– Отнюдь, я всегда так расценивал наши отношения.

– Мерзавец! Я хотела, чтобы ты понял…

– Я уже понял! Любовь для женщины – это святое…

– В твоих устал это звучит пошло.

– Разве? А я полагал – весело. Ты же сама всегда шептала мне: «Дорогой, в твоих устах даже грубость звучит мило». Ты мне твердишь – у тебя тоска и печаль, а я тебе сразу рецепт: вас, моя душка, ждет новый роман. Я и этому молодцу-юнцу заявил: «От тебя, как от сладкой дыни, не уйти… за уши не оттащишь…»

– Это все? Больше ничего не скажешь?!

– А разве мало?

Кареглазый корнет смеялся в лицо бывшей любовнице и махал на прощанье ручкой.

Еще никогда в жизни Марья Ивановна не чувствовала себя столь оскорбленной, униженной. На миг она зажмурилась, чтобы не видеть Грэя, не видеть своей подружки, на губах которой играла победная улыбка. Бледнея лицом, она отошла в сторону, сжала зубы, чтобы не закричать. А ее корнет все настойчивее продолжал целовать в губы Катеньку, что-то шептать на ушко ласковое и веселое, отчего та таяла в его объятиях, как вишня в шоколаде, и заливалась пустым, но заразительным смехом.

Глаза Марьюшки застлала пелена, более она ничего не видела, рассудок отказывался понимать. Однако она не набросилась на свою обидчицу, не вцепилась той в волоса. Уж кто-кто, а Марьюшка наперед знала: бабы-соперницы, дерущиеся из-за мужика, – лучшее зрелища для кабака. «Нет уж увольте, пьяные кобели, Неволина так еще не упала… От хрена уши вам, скоты, а не зрелищ! Да и Катька – бог ей судья – ровным счетом не виновата… Одно слово – сучья работа…»

Затаив глухую обиду на бесшабашного Грэя, поднимаясь в свое «кукушкино гнездо», Неволина даже втайне радовалась тому обстоятельству, что прежде была представлена наивному школяру. «Что ж… радуйся, веселись, гусарик, пей шампанское… Недолгое счастье твое… Ох, отольются кошке мышкины слезки… Уж я сумею постоять за себя. Дурак ты, Грэй! Жизнь твоя на нитке, а думаешь о прибытке».

Закусив губу, купаясь в кружевах своей задуманной мести, госпожа Неволина приняла как большую удачу возможность услужить незадачливому юнцу. Выступать в такой роли ей как-то уже доводилось… «Шут с ним, сыграю и теперь…» Однако ее сейчас мало занимал азарт вкусить прелестей юности. Улыбаясь в глаза Алексею, Марьюшка радовалась про себя, полагая, что с помощью этого случая ей искусно удастся привести свой замысел в жизнь.

Уже у самых дверей номера певичка вновь мило улыбнулась; непринужденно, точно брала вишенку из чашки, сунула белые пальцы за кружевной корсаж и, вынув маленький ключик, сноровисто отворила дверь. Делая это мимолетное действо, она успела чуть наклониться вперед, ровно настолько, чтобы следовавший за нею Алексей успел более откровенно приметить манящий изгиб ее пышных грудей. Уловка удалась на славу. Опытный взгляд куртизанки сразу отметил, как отозвалась мужская природа, как вспыхнули жаром молодые глаза.

– Ну что же ты, Алешенька, такой скромный да тихий? Право, как певчий из церковного хора? Прошу, проходи, мой кроткий паж.

В комнате было темно, горела лишь тройка оплывших витых свечей в бронзовом шандале. Закрывшаяся на щеколду дверь смягчила звуки нестройного кабацкого гула.

Весь в нервном волнении, Алексей заметно вздрогнул, когда чуть прохладные пальцы спутницы увлекли его за собой в глубь комнаты, к изящному ломберному столу.

– Садись же, пугливый! Вот невидаль… Разве не видел хмельную бабу? Да я как будто лицом не корява и не крива… нравилась тебе там, внизу? На-ка, выпей лучше, Алешенька… Моя наливочка для настройки всяких музык первое дело. Эх, лицедей, попался ты под обстрел женских глаз.

Неволина качнула прядями подвитых волос, что черной медью скользили по ее белой шее, и наполнила узкий хрусталь рубиновым вином. При этом она словно невзначай качнула стройной ногой и повернула лодыжку вправо-влево, точно осматривала свою, в тон бордовому платью, туфельку.

– Что же, выпьем за наше приключение? – Ее волнующие бархатной глубиной глаза, казалось, поглотили Алешу.

Он согласно кивнул головой, не смея оторвать от нее взгляда. Марьюшка напоминала одну из девиц с аляповатых картонных открыток, что продавались наборами и в розницу на базарах менялами и глухонемыми коробейниками. Одинако во всей этой чрезмерности трактирного макияжа он сейчас находил предел красоты, яркие тона молодости и совершенства. Ее влажные, как у газели, в оправе густых ресниц глаза, в уголках которых едва угадывались наметившиеся морщинки, придавали ее улыбке особую материнскую ласковость.

И когда она подняла высокий фужер, Алеша не раздумывая, как и в первый раз, там, за столом в зале, одним глотком осушил содержимое.

– Не гони так, побереги силы. Тсс! И не журчи лишнего, мой ручеек! – Неволина приложила к алому бутону губ указательный палец. – Отдохни душой, не майся. Как думаешь, может, нам все же пора навести порядок в наших посиделках?

– Пора, – с легкой тревогой в голосе, однако с готовностью откликнулся он и поперхнулся волнением: – Только я не знаю… чего вы хотите от меня, Машенька…

– Зато я знаю. – Певица томно улыбнулась и прищурила левый глаз.

– Да?

– Да, Алешенька, да…

– А что же люди?..

– «Люди»?! – Неволина округлила глаза и, откинув голову, в голос расхохоталась. – Да они блины на блюде… Люди твои скажут, чего и не было…

– Так ведь есть же, Машенька… вы… я…

– Есть… Конечно, есть, Алешенька. – Она еще раз клюнула носиком графина в свой фужер. – Так ведь и ты уж не козленок – мамку сосать. Сам должен решать, чего хочешь, чего нет, к какому бережку прибиваться. И хватит, хватит мне «выкать»! Разве я старуха тебе или тетка? – с наигранной обидой поднялась она со стула и сцепила тонкие пальцы. – Ты вот что, дружок, пока осмотрись… Скинь сукно, разуй грудь – душно… Я скоро, не успеешь соскучиться.

И, прохладно зашелестев кринолином, уверенно стуча каблучками туфелек, она прошла через комнату и скрылась за резной ширмой.

Оказавшись один за столом, Алексей вдруг со всей очевидностью ощутил, как жутко пьян. Стоило ему на минуту закрыть глаза, голова шла кругом, а перед мысленным взором летела пестрая карусель.

«Блудного глас приношаю Ти, Господи: согрешил пред очами Твоими, Благий, расточил богатство Твоих дарований. Но прими мя кающася, Спасе, и спаси меня…» – послышался ему неожиданно осуждающим эхом напев хора из церкви отца Никодима.

Крутнув головой, подавляя подкатывающиеся к горлу приступы тошноты, он суеверно наложил на себя крест, тщетно пытаясь найти на стенах хоть один образок, и прошептал про себя: «Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей и по множеству щедрот Твоих, очисти беззаконие мое!»

Место, где он находился, показалось жутковатым: «…Сгинь здесь – никто не услышит». Низкий сферический свод давил своей купеческой, дедовской мощью; на потолке играли дроглые тени мерцавших свечей. Пол был устлан арабским ковром, стены глухо затянуты гобеленом, отчего номер напоминал не то шкатулку для украшений, не то табакерку. Рядом с ломберным столом у зарешеченного окна молчал хранивший тайны виденного старинной работы трельяж, а чуть далее угадывались вольные очертания пышного ложа, над которым висела в кудрявой раме картина. Алешка не удержался и, посветив шандалом, пытливо всмотрелся: на полотне среди атласных турецких подушек извивалась в объятиях черного мавра обнаженная наложница. Изогнув аркой в порыве страсти гибкую спину и приоткрыв рот, жаждущий поцелуев, она напоминала собой распахнутый для греха спелый и сочный нежно-розовый плод. Но более воображение Алексея поразил мавр: его звериный порыв и хищный взгляд, сверкавший белками глаз. Черные пальцы жадно впились в белое бедро, другая рука ласкала вздыбленную грудь.

Алексей повел плечом, казалось, чернокожий любовник ревниво и зло смотрел ему прямо в глаза.

Юноша отошел к столу, поставил подсвечник на место. В какой-то момент комната будто крепче сдавила его своими немыми объятиями. Пламя свечей задрожало от невидимых сквозняков и метнулось вдоль стен к темным углам… Обрывки речей, неясные образы всколыхнули сознание Алексея и рассыпались рябью, тревожа беспокойное сердце: маменька, Митя, отец Никодим… воскресная исповедь и причастие… предательски забытые за вином театральная сцена и та незнакомка, воздушный образ которой столь трепетно хранила память…

«Господи, что же я делаю, гадина?!» Противясь липкому хмелю, сгорстив волю в кулак, он заставил себя прояснить голову.

«Надо бежать… Прочь, прочь отсюда!» – стучало в висках. Он собрался подняться и без проволочек покинуть номер, как голос Марьюшки пригвоздил его к стулу:

– Все молчуном сидишь, дружок? Как тебе моя келья? По сердцу, нет ли?

Бесшумно подошедшая сзади Неволина кивнула на картину, но обернувшийся на голос Алеша не смог ответить.

За его спиной стояла в корсете винного цвета ни больше ни меньше как сама жрица любви, Неволина. Стеганый атлас, туго стягивавший талию, пышные подвязки, тончайшие чулки и прозрачный, такого же темно-винного цвета пеньюар одновременно испугали и покорили мальчишку.

– Мы до сих пор одеты? Нет, нет, нам пора заняться делом… – Она дразняще перехватила его растерянный взгляд и, томно покачивая бедрами, не снимая туфель, прошла к кровати.

Алешка, пришпоренный словами певички, поспешно поднялся и принялся было застегивать пуговицы на своем мундире, когда приметил грозивший ему с перины пальчик.

– Глупый, совсем не тем надо заняться… Сними быстрее с себя эти скушные вещи и помоги мне… Надеюсь, ты должно воспитан и не оставишь без внимания желание дамы? Помоги мне, ну же! Ох уж эти несносные петельки и крючки, все ногти сломаешь, пока дотянешься до них. И чулки. – Она, откинувшись на подушки, совсем как та наложница на картине, вдруг подняла вверх ногу и капризно наморщила нос: – Зачем они мне? Тебе? Так ты поможешь своей подружке справиться с этим?

– Ты счастлива со мной, Машенька? – Его вспотевшие от волнения пальцы судорожно исполняли прихоть Неволиной.

– Ой, осторожнее, не узел на мешке развязываешь! Так, так, а у тебя нежные пальцы, но сильные, давай, давай… – Она выше подняла локти, придавая своей просьбе вид самой обычной услуги, позволив снять с себя врезавшийся в тело атлас. – А теперь позволь, я помогу раздеться тебе.

– Нет! Ты не ответила мне, не ответила! – вырвалось из его груди. – Ты счастлива со мною?!

– Это вопрос или предложение? – насмешливо прищурив густые ресницы, откликнулась она. Голос ее был тихий, как стоявшая за окном зимняя ночь. И вдруг рассмеялась высоко и громко, с нервической нотой, прикрывая свою наготу кружевным корсетом. – Ах, Алешенька, ах, золотенький! Да не смотри же ты на меня, как солдат на вошь. Шутка, миленький… Не обращай внимания на конченную девку. Я же грязь, шлюха, доступная баба, Акулька пиковая, ну что там еще?..

– Не говори так! – Кречетов умоляюще смотрел в дрожавшие пьяными слезами, красивые особенной жгучей красотой глаза.

– Уже сказала, – вновь захохотала она и, небрежно откинув с плеч разбросанные пряди, с горечью выдохнула: – Только давай без морали. Сыта! Может быть, я и есть липкая кабацкая грязь… Смотри не замарайся, ввек не отмоешься. Молчи, юн ты учить меня! Молоко на губах не обсохло.

– Но зачем?.. Зачем вы так о себе, Машенька?! Все вовсе не так, премного не так, клянусь вам… Или… простите, ужели и вправду… все так… отчаянно серьезно?

Его пальцы с горячим участием тронули раскрытую женскую ладонь. Глаза светились чистым, незамутненным желанием помочь.

– Бог его знает, Алешенька – «серьезно», «несерьезно»… Не знаю, возможно, я и не совсем пропащая, каждый способен ошибиться. Жизнь – отрава, одна надюга на Христа, мой соколик, да только уж больно высо́ко Он… не видит наших слез. Ты уж прости меня на грубом словце. «Не я такая, судьба такой» – как тарабарит наш Ахметка, что баранину возит в корнеевку. Что смолк, мой ручеек? Зачем не смотришь на меня, отчего не обнимешь? Пользуйся, глупый… Иль, может, ты хвор?

Марьюшка, тряхнув распущенными волосами, как-то сердито и по-чужому засмеялась:

– Нет, не верю… ты-то и нездоров, красавец? – Она вырвала из его пальцев свою ладонь и коснулась ею его напряженной груди. – Зачем молчишь? Что скрываешь?

Алексей упрямо молчал, а Марьюшка, ревниво взглянув на его свежее, с волнительным румянцем лицо, с внутренней женской досадой передернула плечами:

– У-у, да ты не так прост, как кажешься. Гляди-ка, какие мы гордые! К тебе, Алешенька, я смотрю, и на кривой козе не подъедешь. А может, я, дура, ошиблась? И ты злой и противный мальчишка. Ну отчего ты такой холодный? Разве я в чем виновата?.. Да, уродилась такой, так что же? Ты-то что знаешь, глупый, о моей жизни? За что осуждаешь?

Алешка путался в чувствах, как котенок в клубке ниток. Противоречивые мысли населили его душу, голова распухла и трещала от выпитого и непонятных вопросов. Временами он поглядывал, пытаясь изучить ее странно менявшееся лицо. И когда таяли последние звуки ее бессвязной, скачущей с одного на другое речи, ему казалось, тягостная тишина горячими кольцами охватывала ее голову и грудь и точно выдавливала оттуда торопливые и неожиданные слова:

– Господи, если бы ты знал, Алешенька, какой черный камень, какой холод лежит у меня на сердце… Но полно, забудь…

Сказав это, она вдруг почувствовала, как темно и рано, как ненужно и далеко все сказанное для сидевшего перед нею подростка, и жалкая улыбка, просящая о прощении, раздвинула ее искусанные губы.

И вновь наступило молчание, во время которого была слышна ночная трактирная жизнь: где-то пели цыгане, кто-то настойчиво требовал счет, рядом за стеной летел женский смех и размашисто сыпались заверения…

Глава 11

– Ладно, не будем о грустном, – пряча под подушку босую ногу и заглядывая ему в глаза, она мягко тронула его просьбой: – Ты не осудишь, Алешенька, я выпью немного? Скорее засну, а то уж поздно…

– Может, я пойду…

– Нет, нет! Не смей меня оставлять одну! Прости… – Она снизила тон: – Прости, но мне… в эту ночь…

Марьюшка налила себе треть бокала вина, нерешительно добавила еще и выпила мелкими непрерывными глотками, как обычно пьют женщины. В груди ее снова становилось горячо, хотелось привычного веселья и шума, света и людских громких голосов.

– Знаешь, что мы решим? – Она добавила к вопросу игривый взгляд, улыбку и кокетливый жест. – Давай обо всем забудем. Дай, дай мне руку, иди сюда, не бойся. Только сбрось с себя… а я поцелую тебя за это.

Сердце Алешки расцвело: Марьюшка вновь была понятной ему – веселой и доброй, какой он знал ее прежде, какой хотел видеть всегда… И сейчас, хотя опять они молчали и опять была тишина, но было в ней что-то ласковое, мягко обнимавшее уставшего за день Алешу, как теплое парное молоко. Он больше не спорил и не требовал от нее ответов. Напротив, быстро разделся, откровенно боясь новых непредвиденных перемен, и, оставшись в исподнем, с крестиком на груди, шагнул к дышавшей нагретым теплом кровати.

Неволина ждала этой минуты: откинула прочь корсет, представ перед его завороженным взглядом нагой. Грациозно вытянувшись, как кошка, она словно дарила всем желающим возможность восхищаться собой. Время от времени, так, чтобы неожиданное, нарочито явное не вспугнуло Алешу, она тайком смотрела из-под опущенных ресниц на потерявшего дар речи юнца. Опытная охотница до мужских сердец, она хотела видеть его сейчас пьяным от страсти, потерявшим волю и голову, находящимся всецело под властью ее женских чар. Именно такими ей нравилось видеть представителей сильной половины: коленопреклоненными, в пыли у своих ног. Именно в такие минуты, когда она чувствовала обращенные на нее взгляды, скользившие по ее лоснящимся икрам, плечам и шее, она испытывала наслаждение и восторг.

Алешка судорожно сглотнул вставший ком в горле, с тревогой обнаруживая, что в голове у него заметно прояснилось. Хмель стремительно отступал, но на его место столь же быстро заступала стыдливость. Он попытался отвести взгляд, но глаза не слушались, словно были чужими.

Марьюшка снисходительно улыбнулась, приоткрыла рот, едва заметно качнула полными грудями, и Алексей почти физически ощутил их вес.

– Иди ко мне, холодно так стоять. – Она поманила его рукой, затем легко скрестила дивные ноги, приняв более соблазнительную позу, при которой ее фигурные бедра еще ярче контрастировали с тонкой талией.

– Странно… свеча в комнате все время моргает, как будто погаснуть хочет, – сам не зная к чему, брякнул Алешка.

– Немудрено, милый. Я ведь думаю о тебе, хочу… Ну, ну же…

Сонм восторженных, ярких и странных, ни с чем не сравнимых ощущений и чувств захлестнул и потопил Алешку, когда он, упав на перину, оказался в женских объятиях… Напряжение, сковавшее тело, куда-то кануло, а из глубин его естества неведомо как поднялся и властно заявил о себе яростный голос природы. Он целовал ее неумело, но страстно, неуклюже наскакивая на распростертое под ним роскошество плоти, которое прежде не мог даже представить во снах.

«Милая, милая! Как же ты хороша, как прелестна! – взрывались в его душе салюты признаний, а в горячих висках загнанными до одури молоточками стучала, стучала, стучала одна-единственная мысль: – Вот сейчас, вот сейчас, вот сейчас… случится!.. Запомни, это с тобой!.. В первый раз, в первый раз!»

– Нецелованный мой, пылкий! – нежно ворковала Марьюшка, временами чему-то посмеиваясь, то вдруг всхлипывала, утыкаясь лицом в его волосы, стараясь плотнее прижать к себе крепкое юное тело. Ее унизанные перстнями пальцы нервно скользили по широким плечам, наслаждаясь гибкой упругостью тренированных мышц, гладкостью кожи, по плоскому животу и напряженной жесткости бедер.

«Как же он славен, как мил, как красив!» – уязвленная правдой, тайно признавалась она себе, кусала губы, с горечью соглашаясь с тем, что уже утратила память и вкус о том, какой пьянящей, какой желанной может быть непорочная юность. И если в первые минуты их близости Марьюшка лишь играла в закипавшую в ней страсть, то теперь флюиды блаженства и вправду наполняли ее, заставляя забыть на время наглую в своей хмельной радости белозубую улыбку корнета. Нет, сейчас она не мучилась воспоминаниями тех картин, что обожгли ее самолюбие и заставили стиснуть зубы.

Грэй умышленно и прилюдно в тот час не отрывал взгляда от своей новой пассии и точно подбадривал ее на еще большие откровения. И когда она попыталась окоротить свою бесстыжую подругу, а та не отступила и не прервала танца, ровно ничего не случилось, в глазах Белоклокова затлел дразнящий огонек предательского торжества. Казалось, корнет был даже доволен, что очутился между двумя юбками, которые оспаривали его, и, подливая масла в огонь, шире распахивал объятия то одной, то другой…

«Кобель ты… Грэй, и кровь твоя кобелиная… Ну да посмотрим… чье жало острее», – со сладкой ненавистью сквозь паутину все более разливавшегося блаженства заключила она.

– Не торопись, Алешенька… не торопись, родной, – чутко придерживая пыл мальчишки, прошептала она. – У нас еще уйма времени. И тебе стоит еще многому научиться. Нет, нет, не обижайся, все прекрасно, ты молодчина! Мне нравится, как ты ласкаешь меня, нравятся твои сильные руки, твои глаза, нос, губы… Но поверь мне, как старшей… с каждым разом у тебя будет получаться все лучше и лучше… И верь, придет день, когда ты обойдешь меня и сам будешь учить невежд.

– Так я невежда… тебе?! – вспыхнул Алешка и с беспокойством посмотрел в ее влажные, карего бархата глаза, в которых отражался узкий трилистник горящих свечей. Его растерянное лицо схватилось стыдливым жаром, но умелые руки уже ласкали его, а вкрадчивый грудной голос чарующе шептал:

– Что ты, что ты… Уймись, ты просто излишне взволнован. Тебе не терпится, но суеты в сем деле быть не должно, иначе все быстро кончится… Надеюсь, ты понимаешь меня, миленький? Расслабься… О да, так, так! Продолжай, мне нравится… Нежнее еще, еще, чуть касаясь… И там, о да, да! – Марьюшка томно застонала, помогая его руке скользнуть в низ своего живота. – Ты слишком целомудренный, миленький, будь раскованнее… Вот, вот… да… да! А-а!

Алешка, сам не свой, вдруг коснулся пальцами манящего между белым мрамором ног темного треугольника курчавых волос. Одеревеневшие пальцы, словно знакомясь, задержались на пружинящей «полянке», затем скользнули во влажную, росистую густоту смелее, движимые древним инстинктом.

К его изумлению и радостному смятению, Марьюшка от сего прикосновения со слезливой чувственностью сквозь зубы прерывисто втянула воздух, затем застонала, блаженно откинув голову на подушки, и чуть развела мелко трусившие ноги, точно приглашая его руку к дальнейшей интимной игре.

Следующие полчаса пролетели в каком-то горячечном жарком сне. Все существо Алексея требовало немедленной разрядки, освобождения. Всесокрушающее желание излиться, вырваться наконец из плена сладострастных мук стало невыносимо.

Да и сама Марьюшка искренне удивлялась своему порыву, ревниво прислушивалась к струнам души, чувствовала, как отзывалось на прикосновения ее собственное тело, как билась в жилах кровь, как незримая цепь оголенных нервов окольцевала всю ее плоть и каждый нерв пел от наслаждения. Кречетов положительно нравился ей все больше. В нем не было той циничной беспардонной торопливости самовлюбленных самцов, которые заняты лишь собой, ублажением собственной похоти, а позже норовят поскорее сбежать. Не было в нем и пошлости, той дешевой заносчивости, самоуверенности, которая смешна и нелепа в прыщавых гримасах молодости. Напротив, во всех его проявлениях угадывалась инстинктивная ласковость и деликатность, природная доброта и скромность.

Однако всему этому блаженству были куда как более житейские, земные объяснения. И Марьюшка это, конечно, понимала. Юный воспитанник театрального училища, несомненно, нравился ей, но не настолько, чтобы опытная кокотка потеряла голову. Продолжая вздыхать и гнать по своему телу призывно-дразнящую дрожь желаний, она одновременно вынашивала свои планы мести бывшему любовнику. Сегодняшние откровения Андрея подтвердили худшие опасения, овладевшие ею в тот день, когда они на прогулке встретились с полковником Муравлёвым. Пробил черный час, и, столкнувшись с трудностями судьбы, Грэй тут же трусливо и подло ушел в сторону, бросив ее, как ненужную тряпку.

Такой пощечины от любимого Неволина простить не могла. Как тонкий знаток мужских душ, она понимала – промедление смерти подобно. Покуда не стихло эхо недавнего скандала, покуда огонь ревности еще пылал в груди ее покровителя графа Ланского, следовало действовать, и действовать стремительно. Надо воспользоваться тем, что старик крепко ревнив… и именно через его гнев суметь поставить зарвавшегося адъютанта на колени. «О, ты еще узнаешь, чего стоит Марьюшка!»

Именно поэтому она приняла, а не швырнула ему в лицо сунутые под скатертью деньги… Именно поэтому не отказалась и от восхищенно глазевшего на нее юнца. Сейчас ее сердцу хотелось одного: показать всем свою власть над Грэем. Но более всего она злилась на себя, точнее – на свою бабью глупость. «Верно говорил Ферт: “Все бабы дуры. Есть бабы глупые, есть умные, но один черт дуры. И думают они, в отличие от мужиков, не головой, а только одним своим сокровенным местом”. Что ж, твоя правда, Фертушка… Но до Бога высоко, а до тебя далеко… Был бы ты рядом, я б не слевшила… Да видно, и ты не так мудр, коли каторгой до костей пропах…»

Судорожный бег ее мыслей прервал поцелуй Алексея. Он что-то шептал ей, но она пропустила это мимо ушей и, повинуясь скорее привычке и голосу опыта, ко времени с готовностью прильнула к его губам.

В голове Алешки поплыл сладкий туман. Сам не ведая как, он свершил то, чего жаждала его суть. Он помнил лишь, что Марьюшка неожиданно волшебно распахнулась вся перед ним и с умелостью, рожденной опытом, подвернулась так, что он оказался в лоне ее пышущих жаром бедер.

Перед глазами мелькнула ее торжествующая улыбка, ищущие губы вновь слились в поцелуе, заботливая рука оказалась кстати… и он с восторженным испугом вдруг осознал, что мягко и легко уже погрузился в сокровенную тайну женской природы.

– Еще! Еще! – задыхаясь от нараставших жарких волн, сотрясаясь, как от озноба, шептала она и внезапно вскрикнула, выгнулась, страстно придавив беспокойными ладонями его ягодицы…

Алешка, казалось, сходил с ума, его уставшие от борьбы губы продолжали свой заполошный бег по ее щекам, подбородку, шее… Часто склоняя голову, он с ненасытной жадностью потерявшего смущение и робость девственника продолжал целовать упругую раскрасневшуюся плоть, мял и подхватывал ладонями полные, налитые тугой, непонятной прелестью груди, поочередно припадал то к одной, то к другой, то зарывался пылавшим лицом в нежно-податливую складку стиснутых персей и неосознанной скрытой радостью отмечал, как ее соски послушно набухают и твердеют в его губах, подобно весенним почкам сирени.

В какой-то момент он ощутил под собою яростное биение; доселе нежные руки Марьюшки вдруг неожиданно сильно, едва ли не до боли обвили его плечи… Дыхание сделалось частым и рваным. Она вновь выгнулась, точно хотела собой поглотить его целиком, и в это же время, может, мигом-другим позже, в нем самом с пугающей сладостью взорвалось ядро облегчения…

– Безумец… мой дорогой безумец! Ты чудо! Господи, как хорошо, как сладко, сладко! Ты прелесть, Алешенька… Прости, если я чем обидела тебя прежде… – блестяще продолжая разыгрывать задуманную партию, шептала она. – Спасибо за твою щедрость… Увы, нам, женщинам, не часто выпадает такое счастье… Ведь для нашей сестры заниматься любовью – это больше чем просто радость плоти… и жаль, если счастье обрывается, когда не ждешь. Нет, нет, не убирай руку, я так хочу, Грэй… Женское слово – закон…

– Какой Грэй?! Ты что же, из-за него печалишься? – Кречетов, оторвавшись от ее груди, привстал на локте и напряженно посмотрел в бархатные глаза.

Марьюшка замерла на миг, чувствуя, как ей сложно сохранить спокойствие. «Надо же… заноза какая!» – мелькнуло в голосе, но в следующую минуту она уже принялась ласкать его шею, плечи и спину…

– О ком это ты? – выигрывая время, наивно спросила Марьюшка.

– Об Андрее Петровиче… о Грэе твоем… То я не вижу! Ты уж второй раз называешь меня его именем.

Тонкие пальцы замерли. Отстранив Алексея, она с упреком покачала головой:

– Ты любопытен не в меру.

– Возможно… Так я прав? Не бойся, не обижусь… Он мне и самому понравился… веселый, щедрый, простой… Вот те двое – его друзья, помнишь?..

– Грэй не лучше. – Марьюшка взяла его за подбородок и с сочувственным смешком посмотрела ему в глаза.

– Но он… он же нас познакомил… Что ты можешь сказать плохого о нем?

– Да ничего хорошего!

– Но почему?

– Все потому же… Спи, родной. Хватит умничать. Не за горами собираться тебе след.

Он непонимающе посмотрел на нее, но ее губы лишь сморщились в странной улыбке.

– Спи. – Она, наклонившись, целомудренно поцеловала Алешу в лоб. Затем, устроившись в изгибе его локтя, прижалась щекой к груди и сонно закрыла глаза.

Однако и этот «сон» был очередной уловкой, на которую доверчиво клюнул Алексей. Избавившись от докучливых вопросов, она снова вернулась к своим чаяньям, до мелочей припомнив публичную ссору. «Ладно, Андрюшенька, ты сам хотел склоки… Но это будет тебе не размолвка, не перекоры вашим-нашим, а буча и раздрай, от которого ни в жизнь не отмоешься! Жаль, конечно, ноет сердечко… Да, видно, нам не праздновать, Андрюша… Судьбы разные… То, что ты сделал, – она горько улыбнулась в душе, – хуже предательства… роковая ошибка… а за нее платить надо. Я положу конец твоим фанфарам и понтировкам. Рыдать будешь, на коленях прощенья молить… ан я пройду мимо, мизинцем не шелохну».

И снова по лицу Неволиной прошла мглистая тень, как обрывок тяжелого сна. План мести уже давно созрел в ее голове и не казался трудным. И милый Алешенька-телок в сей игре был лишь одним из пунктов.

Неволина дрогнула густыми ресницами, приоткрыла один глаз и воровато глянула на часы. Стрелки крались в глубокую ночь, медленно подбираясь к рассвету. Скоро должны были пропеть первые петухи.

«Гадство, скоро ночи конец… четыре! Неужели подвел Михалыч? Струсил, трактирная шкура? Нет, не должен… Максим Михайлович не из тех… кто держится за плюшевую штору и мочится под себя».

Она припомнила скуластое лицо Корнеева, его набыченный взгляд из-под пшеничных бровей, когда она, на свой страх и риск, просила отправить Фрола с запиской к Ланскому.

– Ну, жили-были, опять двадцать пять… душу твою, Марья Ивановна… Дак ить граф-то твой, – лохматя бороду и недоверчиво щуря желтый, как у рыси, глаз, буркнул хозяин, – насколь я знаю, изволил с другим графином, Бобринским, отъехать…

– Сами вы «графин», Максим Михалыч… Завели с порогу свою дуду «жили-были»… Уж если я с прошением к вам, так, стало быть, доподлинно знаю… кому как не мне?

– Хм, пожалуй, пожалуй… «кому как не тебе»… Иисусе Христе, дак ить…

– Ох, да адъютанта он своего таким раскладом пасет… Ваньку-то не валяйте, свет мой батюшка! То вы, Максим Михайлович, байку обо мне с Белоклоковым не слыхали? – Певичка понизила голос и нетерпеливо, с молитвенной нотой добавила: – Ужель не выручишь, отец родной? Уж я отслужу-отработаю.

– Да уж, история… Пёрья павлиньи… Неча, неча сказать… Темная ты баба, Машка, неровен час, с чертом знаешься… Гляди, не подведи своего кормильца под монастырь! Гусарик-то твой со своим офицерьем для меня что крантик денежный, ручеек из монет.

– Будет, Михалыч, я ли не та для вас курица, что золотенькие яички несет?

– Оно сие тоже верно… Не без резону замечено.

Корнеев засопел ноздрями, заправил пальцы за кушак и, продолжая жумрить глаза, ровно подсчитывая барыши, складывая и вычитая убыток с прибылью, скрипнул половицей, подаваясь вперед:

– Эх, жили-были, обкашлять сие дело надо… Однакось время торопит, так ли, Марьюшка? – Острый взгляд трактирщика царапнул просительницу, задержавшись на ее рубиновом перстеньке. – Путь до графа неблизкий. Фролу опять лошадей в ночь гнати… Он, конечно, из рогожи скроен, однакось все же живая душа… Да и я рискую… Все ведь под Богом ходим… Так что, голуба Марья Ивановна, дельце твое смазки требует, для почину руку порадовать.

Неволина долго не раздумывала: зная до мелочей повадки хозяина, сунула деньги, однако, когда Михалыч недовольно задвигал усами, продолжая мусолить взглядом приглянувшийся ему перстенек, резко отбрила:

– Стыдно, Максим Михалыч, своих обдирать. Всех одним аршином меряешь. Сами деньги в кадушках солите, тысячами ворочаете, а меня ощипать хотите…

– А ты голос на меня не смей повышать. Я тут хозяин, не нравится – за подол держать не стану. Ну ладно, ладно, жили-были, не канючь, будешь лётать – не ощиплю. Ты у нас птица видная, сама на лету глаз кому хошь выклюешь. Будь по-твоему. Токмо уговор: ежли какая дрязга выйдет, ты меня в это дело не впутывай. Знать ничего не знаю, не ведаю!

– Михалыч, миленький! – Певица, сверкая черным огнем глаз, обняла хозяина, чмокнула в мясистую, пахнущую чесноком щеку и, горячо заверив в молчании, заговорщицки шепнула: – Только уговор, мой батюшка, чтобы к приезду старика… корнетом и не пахло… И Катьку Малиновскую от него отбей. Я уж этой Малине позже начес сделаю, будет знать, гадюка, как у подруг кавалеров отбивать.

– Хватит попусту языком молотить. Не сумлевайся, голуба, все чин по чину устрою. Ступай с богом… Пойду Фрола толкну – дорога ложка к обеду.

Глава 12

Засыпая в объятиях Марьюшки, Алешка чувствовал себя героем или близко к тому. Теперь он – мужчина, а значит, на равных мог говорить с Митей и не отводить глаз, когда разговор заходил о женщинах. Обида и вспыхнувшая было злость на корнета миновали, и он счастливо и покойно затих, совсем как ребенок, на груди своей новой подруги. Сквозь блаженную дрему он еще ощущал запах ее тела, чувствовал, как слабеющие от усталости и сна пальцы по-матерински гладили его волосы, шею… Какое-то время он еще завороженно прислушивался к ровному биению ее сердца и, согреваясь мыслью о своей победе, не без гордости итожил, что может доставить опытной женщине наслаждение.

Где ему в его неполные шестнадцать было добраться до сути истины, когда сама Марьюшка в деликатных вопросах альковных дел нередко сомневалась, спорила с собой, так и не находя ответа… Как большинству женщин ее «породы», Неволиной было непросто достичь желанного пика блаженства. Впрочем, из-за этого в пепел она себя не сжигала, а поступала мудрее: просто однажды раз и навсегда смирившись с сим обстоятельством. Амурная игра вполне устраивала певицу, тем паче, если поутру в розовом конверте на столике оставались щедрые чаевые…

Лишь один человек – ее первая и роковая любовь – был и оставался в мечтах Марьи Ивановны тем князем и властелином, в объятиях которого она безотчетно теряла рассудок и приносила себя всецело на алтарь безумства страстей. Но Ферта давно не было в ее жизни… И даже весельчак Белоклоков со своим безудержным раскатистым смехом, объявившийся на горизонте ее беспокойной жизни, в глазах Неволиной был лишь бледной тенью того, к кому с юности прикипело ее сердце.

Часы лениво отбили четыре… Сквозь сомкнутую вязь ресниц Алеша не видел, как Марьюшка напряженно глянула на часы, не видел он и любопытного прусака, что пробежал краем золоченого багета, а затем, рассудительно дернув усами, невозмутимо пересек оскаленное в страсти лицо мавра и замер на белом плече наложницы…

В занавешенное тяжелым бархатом окно насилу начинал пробивался синюшный рассвет, когда Алешка, затканный сном, погрузился в неясные грезы.

* * *

Угревшись под одеялом, он никак не мог избавиться от ощущения на своих губах ее поцелуев. Впервые в жизни его целовали таким долгим, умелым, проникающим вглубь поцелуем, так что он, испугавшись по первости, был вынужден вырваться из объятий. Но вскоре они целовались с еще большим пылом, и сейчас у Алешки ныли распухшие губы, и он, право, не знал, радоваться сему обстоятельству или нет.

Сонные мысли вяло и хмельно цеплялись друг за друга, высвечивая желанные мечты. Он представлял, как не таясь, на зависть всем станет прогуливаться по бульвару с Марьюшкой и она будет клонить голову ему на плечо; как, уединившись, он снова начнет помогать расстегивать ей крючки и петельки, стягивать чулки, а потом любоваться ее прекрасным телом с двумя бархатными родинками на нежном животе и груди…

Засыпая, он радостно предвкушал, что и сон-то его будет наполнен очаровательной Марьюшкой, запахом ее чудных духов, шелковистой прохладой волос и блеском агатовых глаз… Однако мерное течение сна приносило Алексею странные, почти забытые памятью лица, житейские мелочи, о которых наяву он никогда бы не вспомнил. Ему отчего-то привиделся круглый стол, что по обедам собирал всю их семью, старый турецкий диван с оторванными кистями… молчаливый, красного дерева резной буфет, за мутным рифленым стеклом которого стояли щербатые шеренги бокалов и рюмок его отца Ивана Платоновича, добрая Степанида и гремящий цепью возле своей будки Жук…

На столе в большой тарелке с зеленым краем лежали ровным рядком треугольнички нарезанного сыра, в плетенке гнездился душистый, еще теплый, с хрустящей корочкой хлеб, миска густых сливок и лукошко алой малины… Тут же, шаркая шлепанцами в заплатках, охала кухарка Фекла, усаживала его за стол, пичкала всякими сластями и добродушно приговаривала: «Кашу-то, касатик, едай ровнее, а не лупи аки каторжник, прости меня господи…»

Потом вдруг вынырнуло из-за шторы радостное лицо Белоклокова… смех, соленые шутки, в очах хамоватый блеск, доломан чуть не по полу волочится… Его сменил Митя с белым листом в руках; читались стихи… опять стихи… Откуда-то снизу, из-за спины, сквозь кашель прозвучало невнятно:

– Э-э, паря, да этот мо́лодец и вошь не раздавит… Он, похоже, любит свою лицею… сие похвально…

– Знамо дело… Их тамось, вроде ярмоночных собачат, учуть на задних лапках прыгать…

– Цыть, холера… Не слухай его, дуру, братец, он же пьяный… Ха-ха…

Алешка оглянулся на зыбкие голоса, но никого уже за спиной не было, как не было и родного дома, за столом которого он сидел…

Зато теперь кто-то до рези знакомый, с бледным пятном вместо лица, тянул его за рукав и выводил волынку:

– Что же это, сударик… Ах, жили-были… Как же вы так? Запропастились навек, ой-ёченьки! Марьюшка-то наша уж третью подушку искусала, белугой ревёть… «Где ж он, мой сокол? Где крылья сложил? Отчего не летит к своей горлице… Что ж ты так? Протягиваешь мне руку, а подставляешь ногу…» Она-то ведь девка не из порченых… Одного тебя дожидалась, а я берег ее сторожим оком, чтобы ни-ни… А за сие рублишко-другой прилагаться должон… Вот так! Благодарствую… Прошу, гостенек, прошу… вон в ту дверку…

И Алешка Кречетов шагнул к той двери, распахнул и ахнул: золотое текучее солнце заливало синий купол небес, в салатовой зелени порхали, щелкали, пели птицы, а белое, что снег, облако, сотканное из тысяч и тысяч трепещущих крылышек бабочек-капустниц, ласкало его разгоряченное лицо, облепило распахнутые крестом обнаженные руки и нежило, нежило легкой прохладой, как свежее дыхание Волги.

– Нонче, братец ты мой, слышал ли? – неподалеку от города, в саду Шехтеля закладывается новый летний театр… Славное дело мыслится. Ужо я раскошелюсь, ссужу деньжат на благое дело… Так-то вот, савояр. Опять же первая партия саратовского сигарного табаку нашим братом купцом отправлена в Гамбург… Это ли не похвально? Капитал российский хоть и молод, но клыкаст! Нарвись на него – брюхо пропорешь.

Кречетов, поднимая над собою крылатое облако, радостно откликнулся на голос своего опекуна. Но Злакоманов Василий Саввич вдруг недовольно свел брови и погрозил ему пальцем:

– Чем же ты занят, савояр? Так ли исполняешь наказ мой? Я ли не сказывал тебе – гляди, не осрамись? Я ли не упреждал: служба лени, измены и праздности не прощает?

Алешка силился найти нужные слова, но их не было… Хотел было по старинке ухватить Злакоманова за спасительный палец, но купец, боле не взглянув на него, зааршинил прочь…

– Дядя, дядя-а! – истошно закричал Кречетов. Бросился вослед за удалявшимся сюртуком. Упал, обдирая колени, дрожащие руки с грязными от земли пальцами тщетно тянулись к молчаливому купцу, но тот уходил все далее…

Алексей в отчаянии огляделся окрест: солнце пропало, небо затянуло студеной хмурью, голосов птиц не слышно… Сердце сдавил страх, и он с внезапной очевидностью осознал, что стоит на краю пропасти… Еще раз обернулся, глянул в свинцовые кудри облаков, точно искал Бога, но небо жило своей жизнью, и в нем не было для него места.

* * *

– Да проснись же! Вставай! – Неволина, сотрясая Алешу, дважды хлестнула его по щекам. Он жалобно застонал, точно ему выдрали ноющий зуб, разлепил глаза. Но эта затея оказалась куда как непростой: голова трещала, ровно коня подковывали, а набрякшие чугуном веки отказывались подчиняться.

– Что? Где? Что случилось?

– Все потом! Быстрей одевайся! – Она без лишних объяснений швырнула ему на кровать вещи. – Да быстрее же, ради Христа! Не погуби! Он уже здесь…

Кто «он», ошалевший Алешка не понял, но инстинкт самосохранения, женская нервозность и напряжение сделали свое дело. Выпрыгнув из постели, он взялся судорожно натягивать форменное сукно, но нога, как назло, не попадала в нужную брючину.

– Что ты смотришь? Давай, давай! Если мыслишь живым выйти отсюда!

Лицо Марьюшки горело, глаза излучали странный тревожный блеск, и вся она была чужой, порывистой в движениях, металась по комнате загнанной птицей, в вызывающей красоте которой жило что-то дьявольски жестокое. Возможно, в этой перемене были виноваты разметанные по плечам волосы, возможно, что-то еще, но Алексей отказывался признать в ней прежнюю ласковую подругу.

– Я готов… Что теперь? – Голос Кречетова прозвучал невнятно, как если бы он говорил с полным ртом.

Неволина, доселе припадавшая ухом к двери, опять появилась перед ним с горящим взглядом и трепещущими ноздрями.

– Собрался? На, возьми-ка! – Она торопливо сунула ему в руку забытую на стуле фуражку. – Не поминай меня лихом, Алешенька.

– Но… смею ли я надеяться… – Ему вдруг захотелось плакать, в горле запершила горечь.

Марьюшка в ответ растроганно улыбнулась, верность подростка согрела ее сердце, но только на миг.

– И думать забудь! Оттопырился с братцем, и точка. Сюда дорогу забудь. Все, что было – быльем поросло. Гулящая я… А перейдешь дорогу… так и знай, перееду тебя, глазом не моргну.

Потрясенный ответом, Алешка что-то хотел еще молвить в противу, но шум снизу, злющий грохот каблуков по лестнице, звяканье шпор и яростный стук в двери заставили их побледнеть.

– Госпожа Неволина, я требую, немедленно откройте!

Марьюшка вскинула палец к губам, наскоро осенила себя крестом и, поманив за собою вконец одуревшего юнца, подвела его к задрапированной бархатом нише.

– Марья Ивановна! Mariе! – Грозный, со сталью голос Ланского заглушил ропщущий гул зевак, собравшихся за дверями. – Я последний раз призываю вас к благоразумию! Иначе прикажу ломать двери!

– Сюда, – давясь словами, горячо зашептала она. – Спустишься по черной лестнице… Возьмешь первого «голубчика», и жги прочь. На вот, сгодится. – Она насильно всунула в его застывшую ладонь десятку.

Пугающий грохот сабельного эфеса вновь сотряс альковное гнездо певички.

Более Марьюшка не раздумывала: отдернула портьеру, мгновенно без шума отворила потайную дверь, что представляла собой одну из секций обшивки стены, и силой вытолкнула Алексея.

* * *

Оставшись один, Алешка перевел дух, огляделся… Узкая деревянная лестница, круто уходившая вниз, и обшарпанные, с лохмотьями теней стены, давно не знавшие краски и меловой щетки… Лестничный пролет отдавал запахом дегтя, к которому примешивался тяжелый дух топленого воска и сырости. Держась за шершавые перила, весь смятение, Кречетов прислушался – тихо, лишь где-то за дощатой стеной пристроя громыхнул и застучал железным черпаком зазябший в этот предрассветный час водовоз.

«Господи, Царица Небесная, где же Митя? Что с ним? А как же я? И сон-то какой мерзкий в руку лег…»

Алешке вдруг сделалось не в пример страшно и гадко, что произошло с ним за последние сутки, словно он наелся мыла с волосами или червей. Похмельная дурнота подкатила к горлу, сдавила щипцами желудок, когда до слуха долетело:

– Что, черт возьми, все это значит? Где этот хлыщ? Где?!

У Алексея замерло сердце, он замер, затем прижался к скрытой переборке, тщетно пытаясь отыскать щель, и… вот удача: по чуть заметному сквозняку, что тянул на уровне его щеки, нашел. Прильнул пытливым глазом, ощущая во всем теле мелкую дрожь.

Прямо перед ним, чуть поодаль от стола, на котором теснились два одиноких фужера и окатистый графин с наливкой, стоял полковник, в котором Кречетов без ошибки признал командира павлоградцев. Нет, он не видел ни разу графа, но какое-то шестое чувство безошибочно подсказало правильность мелькнувшей догадки.

Высокий лоб, прорезанный морщинами, две глубокие борозды, шедшие по обеим сторонам с хищной горбинкой носа, и изуродованная французской саблей левая половина лица… Сомнений быть не могло, все как и рисовал в беседе с братьями о его превосходительстве адъютант.

– Так где эта скотина? – гремя опрокинутым стулом и крепче темнея взором, повторил Ланской.

– Да кто же именно?

Неволина дерзко усмехнулась, показав белоснежный ряд ровных зубов, глаза театрально расширились. Полная решимости, она была готова к любому допросу своего содержателя-любовника и уклоняться от ответов не собиралась.

– Хватит дуру валять! – дрогнув рубленой щекой, с внезапной злостью вспыхнул ревнивец. – Он был здесь?! Я знаю!

– А вы не будьте таким впечатлительным! – явно издеваясь, все более распаляя старика, ввернула Неволина. – Все носитесь со своими идеями. Неужто ревнуете? Уж… вроде вышли из романтических лет…

– Нет, это ты повзрослей и изволь вернуться на землю, в реальный мир. Марьюшка, ангел мой, опомнись, богом прошу… с огнем играешь.

Тон графа был предельно резок, но в нем угадывалась и дрожащая нотка надежды. Бряцая крестами, он обошел отчетливым шагом комнату и, насилу сдерживая эмоции, воззрился на молчавшую у окна любовницу.

Сам не ведая, как он страшен в своей вымученной твердости, Ланской продолжал молчать и сжигать оскорбленным взором ту, ради которой не жалел ни чести, ни средств.

Его любимая Марьюшка, его услада сердца теперь стояла перед ним в одном пеньюаре, с полуобнаженной грудью, с рассыпавшимися по плечам волосами, и глядела на него, не опуская глаз. Однако Николай Феликсович на сей раз не прочитал в этом взгляде знакомой безмолвной мольбы или страха, хотя его грозовое молчание и обдавало ее смертельным холодом.

Она как будто ждала бури и даже нервически радовалась выпавшей на ее долю карте, с достоинством продолжая вести немой поединок глаз.

Граф по-прежнему угрюмо молчал и смотрел на эту жестокую фальшивую красоту, похоже, рожденную лишь для того, чтобы пожирать сердца мужчин и пополнять ими свою богатую свиту.

Седые усы полковника дрогнули, серые глаза подернулись горьким туманцем слез, когда его взгляд остановился на бархатной родинке… Сдержано опираясь кулаком о столешницу, он глухо изрек:

– Как ты могла?.. Как смеешь заходить столь далеко? Кто дал тебе право?

– Привычка. – Любовница, откинув скатившуюся на плечо прядь волос, с подчеркнутой независимостью прошла к своему ложу и, сама не зная зачем, поправила подушки. – Знаешь, – она решительно обернулась, – я хотела что-то изменить в лучшую сторону, но у меня, увы… не получилось. Впрочем, зачем лукавить, мой дорогой, – новое вино не наливают в старые меха…

– Да ты!.. – Ланской, теряя остатки самообладания, скрежетнул зубами.

– Бу-бу-бу… – с шаловливой злорадностью перебила она. – Боже, какое мелкое тщеславие! Уймите свою гордыню… ах, простите, милейший Николай Феликсович, я, глупая, полагала, вы прибудете часом-другим позже…

– Ты жестоко ошиблась!

– Да что вы?! – Она опять нервно и высоко рассмеялась. Похоже, Марьюшка более не могла владеть собою, а скорее, в это решающее мгновение ей и не хотелось притворяться несчастной жертвой, гонимой злобной судьбой. Лицо ее приняло воинственное выражение. Лихорадочный взгляд перебегал с одного предмета на другой, потом вновь на полковника, точно она готовилась попрать старика-ревнивца, когда он начнет оспаривать ее свободу с оружием в руках.

– Но это безумие, Marie!

– Так ли уж, ваше превосходительство? Знаем, знаем – славны бубны за горами. Корове, может, и все равно, кто ее доит, кто хлещет хлыстом, да только не по мне такой крой… Что же вы в лице переменились, сударь? А-а-а, да вы, похоже, женоненавистником стали, а ведь еще вчера как пели соловьи, как сыпались клятвы!.. Что же мы, ваше превосходительство, молчим? Быть может, вина? И не принимайте столь похоронный вид.

Неволина, нарочито качнула бедрами, без стесненья плеснула себе в фужер остатки вина, и что-то тревожное, отталкивающее было в этом диком несоответствии между красивой внешностью и вульгарным проявлением сути.

– Ах, вина больше нет ни капли! Это же свинство, сударь… Не изволите ли вы…

– Нет, это ты изволь взять себя в руки! Довольно! Все это эмоции, женские истерики… Знаю я ваши штучки… сыт! У тебя есть аргументы посерьезнее? Прошу, давай поговорим спокойно… без этой пошлой риторики. Что ж получается: муж в дверь, жена за дверь, так что ли?

– Вы мне не муж! – Она судорожно отхлебнула вина.

– Я тебе больше чем муж! Marie, перед памятью нашей любви… Умоляю… Я не могу этого допустить! – Он с нескрываемой болью и омерзением глянул на мятую, дышавшую изменой кровать.

– Боже, какая химера! – Неволина, алея щеками, снова глотнула вина. – Вы до сих пор не поняли, полковник, что я одинокая птица в черном поле… Летучая мышь… Довольно, все сгорело. Все! Я же тебе говорила, Ники: я баба шлющая, а значит, непредсказуемая. Переменчивая, как погода. Жизнь – мерзавка… вот я и беру пример с нее. Вы же венчаны, граф, я все знаю, чего ж еще? А теперь оставьте, слышите, оставьте! Я совершенно измотана… у меня нервы… Я полагала, дело уже кончено…

– Теперь… пожалуй. Но поставить в нем жирную точку след! «Я шлюха!» «Я летучая мышь!..» «Я из борделя и жить пошла!» – Брось! Все это софистика, и заметь, невысокой пробы! Жаль, конечно, что эти банальные домашние дрязги не миновали нас… Но разве я… я обезобразил твою жизнь своим чувством?

– Да вы ворвались ко мне, как варвар, даже не склонив головы.

– Да кто ты такая, черь возьми?! Помни, с кем говоришь! – Плечи Ланского вздрагивали, холодный прищур глаз не сулил ничего хорошего. – И хватит пить эту дрянь!

Пузатый графин, вырванный полковником из рук Марьюшки, разлетелся каскадом стекла по полу.

Однако певичка не дрогнула и на этот раз. Сумев околдовать сердце Ланского, она была уверена, что сумеет доиграть свою роль мстительницы, а если надо, и удержать любовника. Разве не для этого Господь дал ей красоту, а дьявол – хитрость и властолюбие!

– Ты спрашиваешь меня, кто я? – делая несколько опасливых шагов вдоль стены, с вызовом бросила она. – Так знай: никто и ничья! И не надо смотреть на меня, как на собственность. Нет, граф, мой экипаж давно ушел… равно как и ваш… Мы оба опоздали…

Николай Феликсович на этот довод лишь молча сыграл желваками и, отведя взгляд, сдавленно молвил:

– Что ж, благодарю за откровенность… Каюсь, был слеп, да вот прозрел и сделал открытие… Ты мерзкая гадина. Впрочем, на этом и ладно. Честь имею.

– Фи, какие слова… Жаль, что такой с виду благородный человек столь дурно воспитан.

– Молчать!

– А вот и нет! Здесь не казарма! О, да вы красный как рак… Этот цвет вас сильнее старит…

– Молчать! К черту сантименты! К черту тебя! Ты, похоже, такая же дрянь, как и твоя мать, только еще хуже!

– Возможно, и что?

– Стерва!

– Еще бы! – Она истерично захохотала, гордо тряхнув головой.

– Тварь! Шлюха!!

– О, да-а… но не твоя! А ты бы хотел приказать мне сидеть здесь на стуле, как Христовой невесте, да смерти ждать?

– Зарублю-у! – Полковник, дрожа скулами, схватился за рукоять сабли.

– Ну что же вы, граф? – Она, как ведьма, скакнула на перину и, закрывшись турецкой подушкой, отчаянно закричала: – Давай! Давай! Покажи свою удаль! Значит, тебе легко убить беззащитного человека? Женщину? Да! Да!!

– Нет… – Граф с искаженным от гнева лицом бросил клинок в ножны: – Но убить такую гадину, как ты… это не преступление, это долг. Однако я слишком презираю тебя, и поэтому… прощай, но помни: ты плохо кончишь…

– А ты мне не ворожи, – затравленно сверкая из-за подушки глазами, огрызнулась Марьюшка. – Мне кукушка на опушке нагадала двести лет. Лучше скажите милому моему – адъютанту вашему… лишь его теплом согрета, век буду ждать и помнить!

– Что?.. – Ланской качнулся, будто прошитый пулей, тихо, словно не веря ушам, повторил вопрос и вдруг, потемнев лицом, давая ему страшную откровенность, взорвался криком: – Опять он?.. Иуда, подлец! Вместо службы все по трактирам рыщет… Табак, карты, вино… Ныряет в постели к чужим женщинам… и причем по уши в долгах… Мотыга, стервец! И кто, прика́жете, за такого пройду платить станет? А ну скажи мне на милость, кто? Разве дура-мать или такой, как я – выживший из ума слепец? А может, вдова генеральша, к которой он тоже уже успел под юбку забраться с просвиркой? Нет, дудки! Знавал я на своем веку таких брандахлыстов. В адъютанты сквозняком вышел! К черту! Разве то служба? Мерзость! И кому дорогу перейти вздумал? Раздавлю! В остроге место таким, в штрафной роте! Я обещал ему снежные пики Кавказа… так сделаю. Уж я научу тебя государю служить… Будешь помнить меня, коль скоро честь потерял! – возвышая и без того громовой голос, выдал Ланской. – Вот тогда и согревайте друг друга… плетите козни да шашни… К черту, честь имею.

Полковник смолк, водопад гнева иссяк. Подергивая плечами, пылая рубцом на щеке, весь презрение и брезгливость, он захрустел битым стеклом к двери.

Марьюшка, как загнанная в угол блудливая кошка, слушала сей приговор, давно опустив свои прелестные глаза. Сейчас ей уже не хотелось кричать и ёрничать либо расцарапать ему лицо. Кровь отхлынула от щек, разметанные волосы неряшливо падали на лоб, глаза погасли, и она даже как будто стала меньше ростом.

Страдая тяжелым чувством потери в лице богатого графа, она все же испытывала глубокое удовлетворение, что сумела вовремя подмахнуть, и ее ядовитое жало мести достигло желанной цели. Белоклоков и Ланской, близкие друзья, отныне были врагами… Ей только и оставалось теперь посмеяться над самовлюбленным и незадачливым корнетом.

Тем не менее, как только фигура полковника исчезла за дверью, густая тень беспокойства легла на лицо Марьюшки. Тревожно оглянувшись помутившимися глазами, она привстала на колени. Было так необычно, так пугающе тихо, как это бывает разве в присутствии смерти. Блуждающий взгляд остановился на сбитой в ногах перине, и ей показалось, что и перина, и она сама в этот час была неподвижна той особенной неподвижностью трупа, когда все складки савана и покрывал кажутся изваянными из холодного камня, когда тускнеют и блекнут на платьях яркие краски жизни, а звуки тают и исчезают в обете молчания.

В занавешенное окно дышал по-весеннему теплый мглистый рассвет и где-то далеко, подчеркивая набухшую тишину комнаты, жалобно подвывала бездомная собака.

Глава 13

– А-а, вот ты где запропастился, архаровец, жили-были… На тебе салют из пушки… Не боись, спущайся до меня. Гроза миновала. Да, брат, история… Тут мало одной фразы, чоб ответить на все вопросы…

Алешка обернулся на голос и увидел на нижнем лестничном марше Корнеева. С подсвечником в руках он снизу вверх смотрел на него и манил пальцем.

Дымное от тумана, смуглое от тающего крыла ночи утро встретило их на заднем дворе трактира. С карнизов крыш сыпала звонкая капель.

– Ты вот что, сизарь-голубок. – Мелкие, не знающие покою глаза Максима Михайловича несколько раз с ног до головы ощупали стоявшего перед ним подростка. – Все, чо здесь видал и слышал, забудь… Понял? Ну-сь, то-то… Буркалы-то свои на меня не лупи… Знаю я вас, тихонь, без гроша в кармане… Из молодых да ранний, как погляжу… Привык, видать, уже с заднего крыльца шныкать. Гляди у меня, тихоня, не накличь беду языком своим… Тут дело темное, раз-два и в канаву. Я тебе тогда еще ангелом покажусь. У нас здеся каждый сверчок под лупой… Понял, а?

– Брат мой где? Дмитрий?

Алексей, не ежась от запугиваний торгаша, смело посмотрел на хозяина.

– Экий ты прыткий, бесенок. Однако боец растет. Гляди-ка, не опустил очей своих долу.

– Митя где? – тверже и громче повторил Алешка, инстинктивно сжимая кулаки, чувствуя, как в груди его разрастается черный ком тревоги за старшего брата.

– Стой, не дергайся! Спит твой Митя и соску сосет, – нервно хохотнул Михалыч, обтер свои пальцы о бордовый плюш и снова зыркнул окрест. – Сказал же, не дрейфь. С ым я еще разговор поимею… А теперича дуй отсель и помни слова Михалыча! Через годок-второй заходи… Ждать буду… Не обессудь.

После этой отповеди Алексей побрел на дорогу «мы́кать» извозчика. На душе скребли кошки, в голову лезло разное, но пуще тошнило. Вскользь промелькнули слова тяжело болевшего с водки отца: «На рассвете хорошо умереть или выпить», и еще: «С похмелья я, брат, готов играть на выстрел. Плевать на жизнь, только графин поставьте!»

День между тем обещал быть ясным и солнечным, но окованный своей неподвижной думой о случившемся, Кречетов был глух и слеп к краскам грядущей весны. Слезы обиды жгли душу: «Как обошлись со мной? Машенька… Что я, щепка от леденца? А ведь была… была минута, когда я хотел открыться ей, поведать о своих целях: театре, музыке, брате, о нашем маэстро Дарии, о Василии Саввиче, о Сашке Гусаре… О том, как мы вместе, я и она, ежели… Но нет, она сразу сказала, словно отрезала: “Не смей рот открывать о будущем. Я не желаю думать о нем. Хочу жить днем сегодняшним… Вот я здесь, с тобой, мне как будто и славно…”»

Уже там, наверху, за запертыми дверьми, когда ее губы душили его, он вновь встрепенулся, пытаясь вспомнить свое:

– Но почему, Машенька, почему?! Отчего ты не хочешь поговорить о нашем будущем?.. Отчего равнодушна? Разве не в радость помечтать о том, как мы вместе…

– Только давай без грез!

Марья Ивановна склонила к нему голову, и Алешке стало невыносимо горько. Ее лицо, такое красивое и близкое, было невероятно чужим и далеким.

– Все верно, миленький, на любви и верности бабьей земля держится. Да только не пара я тебе, ни по годам, ни по духу… Ты ведь и сам не глупый… Только не спорь – скушно… Ей-богу, скушно, родной. Но знай наперед, наш постельный роман ни к чему путному не приведет. И если ты подумаешь, то согласишься… Не смотри на меня бирюком. Я лишь добра желаю. Помни и другое, мой свет, пока молод – гуляй, успеешь на шею хомут накинуть. Жизнь – суровая штука, ждать не будет, так пользуйся, лови момент. Глупый, зачем тебе я? Распахни глаза, глянь, какие вокруг душечки в сарафанах… Свежие, молодые… Успеешь еще свое семечко бросить. И уволь меня от Божьей узды: «Это угодно Господу, это – не угодно…» Сущая чепуха, лишь бы тебе было сладко, понял?

– Но следовать твоим словам… выходит… купола людским горем золотить можно?

– Ах, какие опять красные речи, дружок! Только их к жизни не пришить! Святым духом сыт не будешь, хлеб без масла – наждак в горле… Ай, что там… зелен ты еще, пером не покрылся. Вот встанешь на крыло, хлебнешь лиха, поймешь, что такое жизнь. В ней, хитрой, без опыта жить, все равно как коту лезть головой в голенище…

У Алексея защемило в груди, когда при этом разговоре он увидел в ее глазах сверкнувшие слезы.

– Не надо! Прошу тебя… Прости… Опять я виноват.

Он неловко попытался поцеловать ее влажные, раскрасневшиеся глаза, но Марьюшка остановила его:

– Давай закончим этот разговор.

Голос ее звучал тихо, но жестко, и Алеша понял. что спорить бессмысленно. Он лишь обиженно посмотрел на нее, тщетно пытаясь найти для себя опору…

– Полно мрачнеть. Смотри, я не люблю таких, обижусь. Это наша с тобой особая ночь, а ты уже дуешь губы!

Она вдруг рассмеялась чему-то своему и, скользнув ладонью по его плечу, сказала:

– Помни, так заведено… Люди от любви страдают, но не умирают. Знаю, ты сегодня мыслишь иначе, но это так. Все мы умираем от старости, болезни, от ядра и пуль, но не от любви.

Алешка уже не спорил. Он тихо лежал рядом, а по щекам текли слезы. На хрупкую бабочку его надежды наступили жесткой туфлей правды.

* * *

У корнеевского амбара заслышалась песня:

Посмотрел я в глаза сахалинские…

Посмотрел я в глаза татарские…

Все пропив…

Алексей обернулся – никого. Смолкла и невесть откуда взявшаяся песня, будто захлебнулась и ушла под лед. По широкому двору мимо высокой поленницы бродила сонная стайка черных овец и тупо глазела на одинокого подростка.

«Поцелуй слаще, чем вино… слаще, чем и твои мечты…» – опять всплыли слова Неволиной. Кречетов встряхнулся, как утка: надо гнать эту хворь из себя. Сколько мне ходить за нею мысленной тенью? А может, я не прав? И не смею дегтем мазать свою любовь? Может, ее светлей и нет на земле?

– «Любовь»? – Он снова удивленно переспросил себя и тут же скривил в усмешке губы. – Да какая же это любовь, дурак, коль о тебя, как о половик, вытерли ноги. Нужен ты был ей лишь для личного прицела, вот и вся любовь. Сказано было: «Гулящая». Забудь!

Алексей сплюнул в сердцах под ноги, нахохлился. Набежавший ветер хватал его за длинные полы шинели. Угрюмо пройдясь вдоль дороги, напрасно высматривая в этот ранний воскресный час свободный возок, он закурил схороненную папиросу, взятую про запас со щедрого стола адъютанта. Пока он прохаживался туда-сюда, память Кречетова бралась родительским домом… Отец, маменька… И видя ее сейчас перед мысленным взором, такую чистую, кроткую, любящую его и Митю, укоризненно молчаливую… на душе Алеши неотступно сделалось совестливо и горько.

– Что же это я? Вместо того чтобы быть со своими… Помочь чем по хозяйству… я-то, подлец, как?.. Нехорошо, совсем нехорошо… Зачем, зачем?..

Ему даже пугающе ясно привиделось, что мать незримо стоит рядом и утирает набежавшие слезы кончиками шерстяного платка. Тут же сами собой слетели птицами в память картины недавнего детства: строгий пансион госпожи Галины Кирсановой, мама с обычным теплым вопросом: «Чем вас сегодня кормили, сыночка?» – и его бесхитростный детский ответ: «Кальтоска, сметана, голёх…» Вспомнились и переживания маменьки по устройству его на казенный кошт в училище, и то, что она готова, по образному выражению, «продать обе свои руки», чтобы он только мог выучиться и получить образование… Вспомнил и многое другое, отчего стало колко стыдно за свой беспутный поступок, за свое падение и пьянство.

Алешка осекся в мыслях, палец обожгла истлевшая папироса, но, отмахнувшись от этой малости, он неожиданно вспыхнул и грубо выдал:

– Ах, отстаньте, мама! Ну, как всегда! Так и знал! Так и знал! Вы же ничего не понимаете ровным счетом. Ничего!

Людмила Алексеевна, от слез плохо видя сына, подавленно молчала и, точно слепая, на ощупь придерживалась рукой за подъезжую свайку. Ее мягкий подбородок дрожал, а с выцветших губ слетело:

– Зачем тебе эта грязь, Алешенька? Зачем, господи… Покайся, милый мальчик, пока не поздно… Разве это наша мораль?

Алексей, не в силах выдержать, заплакал и сел на лавку. Заплакала, присев рядом, и маменька. Бессильные в эту минуту хоть на мгновение слиться в чувстве материнской и сыновней любви, вместе противопоставить ее своим опасениям и переживаниям, они молчали и плакали не согревавшими слезами одиночества.

Так и не дождавшись иных слов, страдая от дурной «защитной» привычки повышать голос на мать, он тихо сказал:

– Простите, мама, простите… Однако кого я предал? Объясните! Я пойму…

– Сначала меня, потом себя, а дале…

Алешка поежился от услышанного. Сквозь искрящуюся грань слез он вдруг близко, с безумной выразительностью увидел, как за последние месяцы поседела и крепко сдала его мать. Он хотел было согреть в ладонях ее изработанную, в мелкую морщинку руку, но образ истаял, дыхнув на него щемящим теплом родного очага.

– Мама, мама… – испуганно и тихо прошептал Алексей, испытывая тревогу пустоты и утраты.

В ответ он ничего не услыхал, но с уходом видения отпал и зыбкий туман от его горячего, раскрасневшегося лица, и блестящими, словно омытыми глазами он изумленно огляделся окрест, будто заново постигал изменчивый мир.

– Эй, долго ль ворон считать будем? – незлобно крикнул нараспев подъехавший сзади ямщик.

У Кречетова заныли от холода зубы: мужик смачно чавкал на морозце студеным моченым яблоком, не то с похмелья, не то с ухарства, и шворкал малиновым носом.

– Нуть, едешь, чо ли?

Алешка без слов зарысил к возку. Деньги Марьюшки были как нельзя кстати.

Ямщик на облучке, ходко разобрав вожжи, чмокнул савраске и, подмигнув угнездившемуся седоку, хэкнул:

– А нуть, холера тебя в дышло! Матюгами сыта! Пошла, пошла, гривастая, зверь о четырех ногах!

Часть 4. Бася

Глава 1

С того дня прошло ни много ни мало – три месяца, однако событий за этот срок случилось множество. Канула в невидимую глубь прошлого встреча с Марьюшкой… Горький осадок «корнеевской ночи» вычеркнул внезапный уход из театра месье Дария.

Споров и разговоров по сему событию было изрядно: чего только не рождало, не строило воображение воспитанников! Хотя правда была проста, как медный пятак, – горячий и гордый южанин Дарий, серьезно не поладив с дирекцией, вышел в отставку.

Потешные с неверием и страхом смотрели друг на друга, умышленно громко разговаривали и смеялись в курилках; решительно никто не желал мириться и верить, что любимого маэстро больше не будет с ними. «Э-э, кажда зверюга к себе гребёть, только кура-дура – от себя», – с сердечной болью заявил по этому поводу пьяный Чих-Пых.

Дворник не развивал свою мысль, но и без того все было ясно… Директор Саратовского театра Михаил Михайлович Соколов не сумел сберечь подаренный судьбою бриллиант – великого мастера балетной сцены.

– Что ты хандришь, голубчик? Ты мне не нравишься последнее время. – Правое веко маэстро чуть-чуть играло, готовое лукаво подмигнуть. – Нет, нет, молчи! И не гневи Небо… Пьешь чай, срываешь аплодисменты зала и поносишь жизнь? Ведь так? Молчи! Не сметь! О, глупые мысли юности о любви! Забудь, Кречетов! Любовь – это дурь! Ловушка для непуганых идиотов, прихлопнет, и все… Работай в поте лица своего, работай и еще раз работай! Служи Театру! И благодари Бога, что тебе дарованы талант и время. Что? Сомневаешься? Ах, нет… Так знай, когда у тебя будут деньги и женщины, тебе просто некогда будет творить.

Отворачивая лицо, Кречетов начал было малосвязно говорить в свое оправдание: дескать, ему еще только шестнадцать, но маэстро, щелкая себя английским стеком по икре, перебил:

– Глупый, ты полагаешь, будешь вечно молод и свеж? Думаешь, будешь бегать как мальчик? Дудки! Спеши жить, друг мой. Спеши к великому, к совершенству, а то опоздаешь! Иначе ценой твоему бездействию, – худая, но одновременно тяжелая рука педагога легла на плечо воспитанника, – будет холод забвения вечности. Что такое вершина Парнаса? Отточенная филигрань мастерства и славы? – сверкая глазами, воззрился на Алексея маэстро, затем порывисто выбросил руку в сторону окна и с жаром продолжил: – Видишь горизонт? Идешь к нему – он близок, идешь дальше, еще и еще, а он все одно чертовски далек. Так делай добро, верши, дерзай, только так ты достигнешь цели!

Маэстро вдруг осекся и костлявыми нервными пальцами оправил длинные волосы. По его мятежно-взволнованному, горько-радостному лицу скользнула тень какой-то недосказанной правды. Алексею показалось, что его любимый учитель в эту минуту как будто стал меньше и враз постарел на десяток лет…

– Месье Дарий! – Кречетов почтительно придержал за локоть мастера. Но тот хохотал тихим бессмысленным смехом, потирая свои сухие, узкие ладони. Не обращая внимания на Алексея, весь в себе, он прошелся по пустынному классу, пытаясь удержать неуместный смех, но потом враз стал замкнут, серьезен, как прежде, с гордо поднятой головой.

– Впрочем, своя рука – владыка, смотри, решать тебе, – через долгую паузу заключил он и, глядя в глаза растерянного ученика, уже без слов утешения, без тени снисходительной ласки добавил: – Что делать?.. Я слишком симпатизирую тебе, Кречетов, чтобы быть объективным… Зато я знаю, сколь скоротечна жизнь. Да, человека трудно разложить по логике… Что там, человек изначально алогичен по природе своей, но… выжги в памяти: возвеличивший себя да и низвергнет. Я предчувствую: тебя, Алексей Кречетов, ждет венец славы, деньги и оглушительный успех, но пусть время и необходимость сделают тебя мудрым, решительным и благоразумным. А теперь будь добр, оставь меня. Иди и подумай над моими словами.

Напоследок маэстро перекрестил любимца, холодно погладил его по голове и, повернувшись спиной, отошел к окну.

«Этот разговор с месье Дарием случился третьего дня… – лежа на кровати в своем дортуаре, вспоминал Алексей. – А сегодня маэстро уже нет среди нас и никогда не будет. Осиротела наша «потешка». Второго такого мастера не найти…»

Прошла неделя-другая в скорбном оцепенении, и когда воспитанники наконец очнулись – над всеми их мыслями витало тягостное сознание непоправимой утраты. Конечно, жизнь шла своим чередом: как прежде, топились печи, кололись дрова, в баки заливалась вода, велось хозяйство, давались уроки, воспитанники беседовали о своих насущных делах, но проявилось в их бытие и нечто новое, равнодушное блеклое, отчего, несмотря на старания наставников, в коридорах училища начинало веять упадком. Воспитанники откровенно ленились работать в классах, к занятиям готовились спустя рукава, да и самих учителей нет-нет и охватывала та же странная тоска и уныние, от которых положительно все приходило в расстройство.

Именно в это же время, с уходом маэстро, в судьбе Кречетова произошел крутой поворот. Пройдя за четыре года полный курс «тщательной дрессировки», став лучшим танцовщиком училища, уже немало блистая на сцене городского театра, Алексей тем не менее встал перед выбором: следовать ли напутствиям месье Дария либо решиться и все же перескочить на другую ступень, ведущую, по его разумению, к истинному призванию.

Между тем все обстоятельства складывались на руку Кречетову. Еще в 1829 году в Северной столице было утверждено новое «Положение Петербургского Театрального училища». В сем документе основной целью ставилась подготовка не балетных, а драматических артистов. После размолвки маэстро с дирекцией оскорбленный в своих чувствах Соколов, недолго думая, решил следовать столичной директиве. У Алешки появилась нежданно-негаданно возможность покинуть балетный класс, учеба в котором без месье Дария утратила для Кречетова смысл, и заняться наконец тем, к чему так давно стремилась его душа.

Вокруг слышались возмущенные голоса мастаков и друзей:

– Опомнись, дурья твоя голова!

– Талант зарываешь!

– Господа, не болен ли часом Кречетов?

– Наша надежда, и что же?! Мальчишка! Вот, вот она, господа, черная неблагодарность!

Однако Алексей точно не слышал этих голосов. «Мир слова» очаровал его сразу, властно призвал к себе от прежнего безмолвного искусства, хотя и там он, Кречетов, мог быть первым.

По соседству с драматическим классом жили «делаши-краскотеры» – те же воспитанники училища, которым надлежало под бдительным оком первого театрального художника Журавлева обучиться декорационной живописи.

Эта удивительная атмосфера, пропитанная особым устойчивым запахом красок, желатина и лака, наполненная картонами, холстами, эскизами декораций и чертежами, очаровала жадного до всего нового Алексея и часто манила его в художественный цех.

Игорь Иванович Журавлев, сухой и высокий от природы, словно оправдывал и подтверждал свое прозвище «Журавель». Друзья-краскотеры хвастали Алешке, что их наставник учился в столице и был питомцем студии академика Антонио Каноппи – известного архитектора, живописца и скульптора. Там, в Петербурге, он в совершенстве постиг искусство создания декораций к балетным, драматическим и оперным спектаклям.

Сам же художник Каноппи, уроженец синеокой Италии, сказывали, прожил весьма бурную молодость: бился с гвардейцами Наполеона в горах за свободу своей любимой Отчизны, но позже вынужден был навсегда эмигрировать и принять русское подданство.

Как и его достославный учитель, Журавлев писал на саратовской сцене пасторальные сюжеты, сооружал декорации с колоннами и статуями, смело, в известных пределах провинциальной цензуры, решая проблемы композиции и перспективы.

Но более всего Алексей поглощен был тайнами и законами драматического мастерства. Многие часы теперь, вместе с воспитанниками драматического класса, проходили в тщательном копировании знаменитостей города, разыгрывались сцены из прежде виденных представлений и многое другое, что стоило, на взгляд подростков, подражания. При этом сходство с изображаемой личностью получалось замечательное, а «портрет» до слез смешной, потому как Кречетов, выделывая забавные ужимки и «кренделя», сам оставался нарочито серьезным. И право, когда он оказывался в кулисах учебного театра и брался подобным образом развлекать приятелей по ремеслу, то иные потешные, случалось, от «колик в животе» и смеха не имели мочи выйти на сцену.

– Ну ты и пройда, Кречет!

– Ай да путаник, сукин сын!

– Умора, и только!

Алешка был счастлив до небес – сбывалась его мечта! Все здесь было для него живым, чувствующим и имеющим свою волю, смысл и предназначение. Прошло не более двух недель, как Кречетов вступил в полное соглашение с новым своим окружением, радовало и то, что он по-прежнему продолжал жить в старом корпусе в одном дортуаре вместе со своим закадычным другом-хохлом из Полтавы Сашкой Гусарем.

Сергей Борисович Козаков (по прозвищу «Пруссак» – за свои холеные черные усы и педантичные, как у немца, манеры) был новым педагогом Алексея. С болезненной ревностью относясь к прошлой специализации новенького воспитанника, он тем не менее сразу разглядел в Кречетове золотое зерно актерского дарования, хотя многое в юноше настораживало: откровенно худо поставленный голос и излишне рафинированный шаг, который с первого взгляда неумолимо выдавал в Алешке балетного.

– Будь ласкив, що с тобой? – болел душой за друга Гусарь, видя, как мучается и переживает Алексей из-за своих неудач в выразительном чтении текстов.

– Пруссак говорит, голос у меня слабый и балетный «налет» непобедимый.

– Нехай бачит, Лёсик. Дурень он ваш усатый, на все трохи времечка надо. Ты ж тильки не падай духом, освоишь и эту грамоту, як ноги научил кабриоли делать. Вона з лица сошел… Будэ, будэ тоби убиватысь, чай, не дивчина…

– Чувствую я себя плохо, – конфузливо отмахиваясь рукой, замкнулся Кречетов.

– Вот чудак-человек, выглядишь ты еще хуже! – надкусывая маковую булку, не унимался Гусарь. – Як прикажешь лечить тебя, если молчишь букой, а я не знаю, чем ты хворый?

– Ты-то не знаешь? – вспыхнул Алексей. – Не доводи до греха, хам ты трактирный, отвянь. Все ты знаешь. Скучно разве тебе?

– А где же ты пропадал давеча со своим братцем? – ероша волосы на макушке, снова прилип Гусарь.

– В следующий раз пропадем вместе, – рассеянно буркнул в ответ Алексей и виновато улыбнулся: – Не пытай ты меня, и так тошно.

– Ох и твердый ты пряник, Лёсик.

Гусарь легко управился с булкой, основательно запил ее кружкой молока и, не оставляя мысль расшевелить молчаливого друга, вновь наудачу забросил удочку:

– А знаешь, с твоим переводом из балетки к нам новенький поступил.

– И что? – не то с изумлением, не то с любопытством приподнял бровь Кречетов.

– Известно что – Гвоздь по обычаю справился: як, мол, твоя фамилия? Приходилось ли танцам обучаться прежде, и прочее. А тот растянул губы, брови поднял выше лба и, як телок, густо так промычал: «Фамилия наша Жабин. Мы к сему привычные». Наши, кто был в бытовке, чуть со смеху не сдохли! Вот уж послал нам господь дружка, ха-ха! «Мы к сему привычные». И где его только сыскали? Такого шукать да шукать! Ну, що ты зыришь на меня, ровно я брешу? – Голосистый Гусарь даже привстал со стула. – Правда это! Истинный крест.

Алексей, не поворачивая головы, усмехнулся уголками губ и философски заметил:

– Эх, Сашка, друг мой милый, что же ты битый час, как бык на бойне, орешь? Разве у моря родился? Я ведь, брат, не глухой. А насчет твоих заверений – верю, да, да… Что же тут такого диковинного? Только вот, правда и истина, увы, не одно и то же…

– Да-а? – Гусарь в изумлении почесал затылок, округляя кошачьи голубые глаза, его черные брови скакнули к вихру, едва ли не выше лба.

Алексей был, конечно, не прочь поболтать по душам с Сашкой, как-никак их связывала крепким узлом четырехлетняя училищная дружба. Но сегодня, именно в этот час, Гусарь был весь какой-то земной, деревянный, совсем не настроенный на лирический лад. «И еще эта большущая булка с маком и молоко в оловянной кружке с крестьянским прихлебом… Нет, все не то… Грубо и чересчур по-кучерски, так и несет сермягой…» Алешке сейчас хотелось стихов, а Шурка готов был сыпать анекдотами, Кречетову в весенней капели за окном слышался серебряный перебор струн, а другу – барабанный бой.

«А вообще-то, бог мой, сколько есть милых воспоминаний… Как хотелось бы сейчас запереться на ключ и затронуть вечную тему любви со множеством любезных маленьких реминисценций… Ну, скажем, о той самой беличьей муфточке с прохладным запахом ванили, еще кое о чем, более нежном и сокровенном… ведь положительно на то и существует дружба на белом свете, чтобы поверять костру товарищества сердечные секреты и тайны… О, эта самая сладкая и любимая, никогда не иссякающая тема старших курсов в училище!»

Алешка безнадежно вздохнул и краем глаза глянул на друга. Красивое лицо Гусаря самодовольно улыбалось, точно говорило: «Ну что, воспрянул душой? Отполировал свой нимб? Опять готов нести свою душеспасительную чушь? Ладно, чего там, жги, черт с тобою. Ну-с, каков я? А?»

Кречетов закрыл глаза: «Нет, нынче Шурке я ничего не скажу. Не поймет хохол. Смотрит на меня, а думает о сале. Решительно не поймет».

Алешка перевернулся на другой бок, с тоской слушая доносившийся из коридора бой настенных часов. Время отдохновения, имевшееся в распорядке дня, катастрофически таяло, не оставляя надежды на послеобеденный отдых.

С четырех до шести его снова ждала зубрежка текстов и отработка речи. «Ох, уж эта “потешка” – скачем, как саврасы без узды!»

Меж тем Сергей Борисович Козаков ревностно принялся за своего нового воспитанника. В пользу Кречетова говорила его бесподобная мимика и потрясающая гибкость тела. И когда Алексей почувствовал внимание и отнюдь не начальническое обращение Пруссака, стала проходить неуверенность, которая делала его отчасти зажатым и мешала всегдашней восприимчивости. С помощью Сергея Борисовича Кречетов окончательно уверился, что нашел-таки свою стезю. Алешка искренне привязался к Козакову и испытывал к нему глубокое благодарное чувство. Тому приходилось изо дня в день особо заниматься с Кречетовым отработкой речи, заставляя его десятки раз декламировать монологи. Усилия не замедлили дать свои плоды. Наставник по праву гордился своим воспитанником, частенько с радостью говоря: «Что ж, господа, тут, право, и моего меду есть ложка!»

Действительно, артистический рост Алексея был налицо. Хорош собою, он имел, в отличие от других, завидную сценическую внешность и задатки героя-любовника. Свобода и уверенность движений, славные манеры и, как результат большого труда, – ясная, четкая речь… В краткие сроки он не только вполне оправдал, но и превзошел надежды учителя, стремительно выйдя в первые актеры учебной саратовской труппы. Юноша не без успеха играл теперь на заменах едва ли не в любом амплуа.

– У меня есть ужасный недостаток, Сергей Борисович… Молодость… ведь так? – как-то в гримерке, за чаем, после очередной репетиции с наивной открытостью задал вопрос Кречетов.

Козаков нахмурил брови и встал с дивана. Заложив руки за спину, под сюртук, он прошелся по комнате и, остановившись перед Алексеем, сказал:

– Зачем так трагично, дружок? Молодость переходит в мудрость… Не рви себе сердце… Ты говоришь дурно и стыдно. Молодость – это отнюдь не конец пьесы, не занавес. Я понимаю… Ты мечтаешь царственно, как Петров или Рюмин, носить кольчуги и доспехи, костюм Гамлета или лохмотья Лира… Так это будет, Кречетов, будет с Божьей помощью. Не ленись. Работай, учись! Впитывай мастерство корифеев… Но помни и то, что молодость – это великий дар! Увы, скоротечное счастье… И тот же вельми уважаемый нами Рюмин либо Петров уже никогда не смогут сыграть Труффальдино.

Алешка с виноватой благодарностью посмотрел на своего учителя, и ему, не в пример прежнему настроению, стало хорошо и покойно на душе. Он даже почувствовал какое-то физическое облегчение, когда мастер по-дружески подмигнул ему и закурил французскую папиросу.

Странный был человек Козаков, совсем не похожий на месье Дария. Даровитый педагог, ученик знаменитого Петра Андреевича Каратыгина, представитель классической школы, он был одновременно и прост и сложен. Строг и сух на занятиях, но при этом душа-человек в обычном общении. Однако при всей педантичной требовательности ему было далеко до «тиранства» маэстро. Впрочем, как и месье Дарий, Козаков своим рвением умел увлечь воспитанников, разъясняя им необходимость верного понимания роли и чистого произношения, советовал учить роль вслух, тренируя голос и дикцию. Он верил, что каждый человек наделен от природы способностями, которые при желании может развить. Алексей на своем примере видел, как Пруссак любит своих питомцев, заботливо ищет в них основы дарования, нуждающегося в выявлении и шлифовке.

– Запомните раз и навсегда, – порывисто жестикулируя руками, прохаживаясь взад и вперед по классу, чеканил слова Козаков. – Внешние данные, ловкие манеры, звучный голос и благородная наружность еще не делают актера! Всем этим добром может обладать и трактирный мот, и очаровательный подлец! Артист обязан уметь заставить зрителя и рыдать, и смеяться! Он обязан могучим талантом потрясать его до глубины души! Иначе смывайте грим и вон из театра! На Волге всегда нужны рабочие руки! Помните, лицедеи, наш брат паяц должен бить на слух, на разум, на зрение и на сердце своих слушателей. А чтобы приятно действовать на слух, надобно иметь ясную, внятную речь, основанную на грамматике великого русского языка! Впитайте в себя на всю жизнь: талант, усердие и мастерство – вот наши золотые стрелы. Так дерзайте, друзья, чтобы ваши колчаны всегда были полны сих достоинств. Теперь закрепим… Так чем же все-таки может действовать на разум слушателя артист? Прошу, ну-с, скажем, Колесников, вы…

– Актер должен усвоить всю силу, всю сущность выражаемой идеи, господин учитель.

– Так, недурно. Садись. Но сего мало, решительно это не все… Ну-ка, Кречетов, что же еще? Изволь трудить мысль!

– Еще актер должен соединиться с этой идеей. Потому как, только изучив сердце человеческое и сокровенные его изгибы, актер может действовать на душу зрителя.

– Вот это в яблочко. Все слышали? Молодца. Не подвели тебя, голубчик, актерский слух и чутье. Покуда присядь. А сейчас, господа артисты, перейдем от теории к практике.

Так, день за днем, приходя к воспитанникам три-четыре раза в неделю, разучивая с ними монологи и роли, Пруссак учил их искусству актерского мастерства. Будучи требовательным, он все же умел добиваться нужного результата, не прибегая к особой строгости, и часто занятие умело превращалось в интересную игру. Козаков был остроумен, весел и молод, что особенно нравилось и притягивало к нему молодежь.

Но далеко не все было столь безмятежно на горизонте Сергея Борисовича, как полагали потешные, и далеко не все на поверку нравилось начальству училища, что было связано с именем этого человека.

Рваные, без начала и без конца, обрывки пересудов так или иначе долетали и до Алешки. Гусарь клялся, что, дескать, слышал собственными ушами накануне Святок, как на крыльце о Пруссаке сплетничали мастаки. Из этих и других неясных бесед выходило, что господин Козаков на деле не доучился в столице у Каратыгина… и за одну темную историю, что приключилась перед выпуском, был отчислен с несколькими товарищами из петербургского театрального училища. И лишь благодаря обширным связям родителей его миновало грозное наказание. Тем не менее он был принужден покинуть столицу и проживать на Волге в Саратове.

Алексей с недоверием поглядывал на Сашку, который с одеялом внакидку завороженно смотрел на узкий ивовый лепесток пламени свечи, и лишь покачивал головой после сказанного. Фигура Козакова и таинственный ореол, окружавший его, как магнит теперь притягивали к нему пытливых подростков. Алешка и Сашка не раз делали попытки дознаться, докопаться до истины, что же представляет собою Пруссак, и надо признаться, подчас дорисовывались до таких нелепых узоров, что самим становилось смешно и стыдно. Но поутру, когда звон колокольца разводил их по классам, они уже не удивлялись своему смеху и забывали про краску стыда. Напротив, самые фантасмагорические домыслы начинали казаться им истинными, и они с нетерпением ждали отбоя, рассчитывая, что уж на сей-то раз обязательно разрешат мучивший их вопрос. Но наступал заветный час, а предмет раздумий оставался все таким же томительным и далеким.

Больше всех в этой истории туману подпускал вездесущий Чих-Пых, здесь он был на корпус, а то и на два впереди иных рассказчиков. Пыхая самосадом и облизывая сожженные водкой ярко-красные губы, он давал волю своим пьяным фантазиям.

– Я за правду, мать ее суку, под нож пойду, в рот меня чих-пых! – утирая искристое зерно пота со лба, рвал горло Егор в своей дворницкой будке. – Вона Поликашка-золотарь не даст мне быквы соврать… Эх вы, тюхи-матюхи, а ну, брысь отсель! Еще с вопросом к Егору претесь… Вам-то какая печаль? Нехай охотничат ваш Борисыч, обучит вас, недорослей, чай, поп, а не черт. Но одно зарубите, гаврики, что вам скажет Егор. Разбойник он, убивец, в глаз меня чих-пых… О-оо, как! Тссс-с!

От сказанного дворник вдруг сам поперхнулся, будто подавился арбузной семечкой, кружка с сивухой в руке его замерла, а красное лицо побледнело от страха.

– Ой, дядьку, зачем пугаешь нас так? – Гусарь в недоумении, сам не свой, машинально расстегнул верхний крючок казенной шинели.

– А чоб непуганых не было… – еще глуше, жмуря один глаз, просипел дворник и стянул с головы свою засаленную, с медной бляхой, барашковую шапку.

– Ну, так уж и убивец? – нервно хохотнул Алешка, однако тоже покосился на запертую дверь дворницкой.

– А то! – опрокинув кружку, утерся рукавом Егор. – Токмо не простой разбойник, а тот, что купцов да богатеев на большаках грабит, – поторопился ввернуть должную поправку дворник. – Ущучили?

– И откуда такие берутся? – Гусарь дернул раскрасневшимся ухом.

– Эк невидаль… Из тех же ворот, откель весь народ, глупеня.

– А ты не боишься таких речей, Егор? Гляди, выкинут тебя на улицу. Что делать будешь на ней?

– А чо делал, то и буду делать, – усмехнулся Чих-Пых и огладил свои мокрющие от выпитого усы. – Подметать ее стану, заразу.

– И все же зря ты языком, як помелом, метешь, – вновь предостерег дворника Сашка. – Гляди, дойдет до начальства, до господина Соколова… Сам знаешь, Мих-Мих не помилует… Будешь знать, як кобениться…

– А нам теперича никакая примета не помеха. Верно, Лешка? – по-свойски хлопнул по плечу Кречетова Егор, снова скручивая козью ножку. – Чо б мне не кобениться, хохол? Начальству легко приказы рассыпать… Егор туда, Егор сюда, а мне каково на раскоряку жить? То-то и оно, сударики, тяжко. Тятька мой покойный, Царство ему Небесное, прежде любил приговор иметь: «Дай, дай, батюшка-государь, дожить без позору, без сраму». Чисто прожил жисть, ровно один день. И похоронили его чин-чинарем, мимо земли не положили. Так и я люблю прожить. Да и кому нужен Чих-Пых? – Дворник особенно жалостливо, как-то по-собачьи поглядел на молодых, стройных воспитанников. – Уродился я маленьким и помру пьяненьким. У нас, босоты, – всяк день, как в петле… Живем, покуда удавку не затянули. А вы-то, сударики, я гляжу, спелись и сплясались другим на зависть, а ну-к, подите сюды. – Егор неожиданно прервал свою болтовню, поманил пальцем и, когда мальчишки приблизились, дыхнул им в лица перегорелой водкой: – А насчет Борисыча я вам еще вот что открою. Похоже, братцы, он даже и не разбойник…

– А кто? – разочарованно протянул Гусарь, искренне сожалея, как быстро, на одном кругу, рушится загадочное предположение дворника.

– Да тихо ты, супонь, галчонок! Он, братцы мои, пострашнее будет…

От этого доверительного шепота у юнцов даже краска отошла от щек, глаза округлились, плечи напряглись.

– Мне думается, сударики, сей гусь из по-ли-ти-чец-ких… Оно как… но тсс-с! А теперича айдате, ехайте, куды ехали. Некогда мне с вами язык чесать. Работать нады, а не «ура» кричать. Бр-ры-сь!

Глава 2

Доводы Чих-Пыха насчет «грабителя» и «убийцы» друзья уже за воротами «потешки» подняли на смех.

– Надо больно благовоспитанному утонченному Сергею Борисовичу с кистенем стоять по ночам за сосной при дороге. Денег у него и так достаточно, – вслух рассуждал Кречетов. – Сухарь как-то в бытовке доложил с завистью Гвоздеву, дескать, как славно устроился господин Козаков, точно сыр в масле катается. Из Петербурга ему каждый месяц, помимо оклада, деньги приходят на счет… Стало быть, резать и стрелять благородных людей Пруссаку незачем, – резонно заключил Алексей. – Другое дело, если тут вправду пахнет политикой…

Но на этом поле ни Гусарь, ни Кречетов играть не могли. В политике они разбирались ничуть не лучше, чем свинья в апельсинах, а посему расследование их быстро, но закономерно зашло в тупик. Однако понимание своего бессилия не рассеяло их беспокойства, а напротив, еще более сгустило и без того туманную атмосферу загадки. Окончательное многоточие в этом деле поставил внезапный приезд в училище жандармского офицера пристава Голядкина.

В канун Благовещения ударил крепчайший мороз. В потешке много топили печи, когда в коридоре нежданно объявился жандарм. С заиндевевшими, мраморными от мороза усами, с алым башлыком на плечах, грозно звенькая шпорами и ножнами сабли, он без лишних слов проследовал в дирекцию. Рядом с ним, весь внимание и страх, чуть ли не бежал Гвоздь. Минутой ранее вышедший на свежий воздух перекурить, Петр Александрович Гвоздев мгновенно забыл о своей цели, когда увидел подъехавший к воротам черный казенный возок. То и дело оглаживая ладонью свою вспыхнувшую лысину, на которой снежинки таяли, как на раскаленной плите, он суетливо отворил перед офицером двери и без спросу вызвался проводить молчаливого стража закона.

В училище случился страшный переполох. Мастаки и наставники мелькали из класса в класс с бледными лицами, по лестницам и коридорам холодными сквозняками зазмеились зловещие шепотки:

– Как, вы еще не знаете?

– За Пруссаком приехали, братцы! Репетиции отменены!

– Вот тебе на-а… милостивый государь! В тихом омуте черти водятся. Кто б знал, кто б знал?..

– А он мне сразу не приглянулся, господа. Честное благородное слово! Этот вечный восторженный раёк воспитанников вокруг него… Нет, тут дело нечисто. И как не совестно позорить имя нашего училища!

– Это возмутительно, господа! Сие пятно на всю жизнь. Нам теперь по его милости не отмыться.

– Это дойдет до губернатора! Боже, какой скандал…

* * *

В тот день драматическое искусство было отменено, а класс заперт на ключ. «Словари»[55] радовались безделью, бегали из угла в угол, в булочную Лопаткина за пышками с сахарной пудрой – дюжина пятачок; много смеялись в своих дортуарах, но что-то смутное и тревожное было в сем смехе.

Чуть позже осколком эха долетела сплетня, что в доме господина Козакова был сделан форменный обыск. Сыскари перевернули все вверх дном в поисках какой-то запрещенной цензурой литературы, но ничего, кроме белья, посуды и безобидных книг, не нашли.

Именно это обстоятельство, что законники Голядкина не обнаружили никакой крамолы, кроме обычных домашних вещей, еще более пугало и беспокоило дирекцию «потешки».

* * *

– Вот ежели б, судари, в его саквояжах отыскались, скажем, ружья, револьверы, пули… Грабленое добро, ну-с… на худой конец хотя бы кинжал с кровью тут было бы ясно: разбойник, насильник, и точка… А так – извиняйте… Не знаю, не знаю, – гудел в людской голос банщика.

– Ой, ёченьки, люди добрые, ей-богу, странный он человек. Как будто из господ, а приглядеться-а… и близехонько не похож на своих… ни лицом, ни ухватками, – принимая все близко к сердцу, охала старшая прачка Агриппина Федотовна.

– Да будет тебе, Грапка, тень на плетень наводить! Нонче время такое… К каждому смертному заявиться могут с проверкой, дознаньем и обыском… Что вы, злыдни, ополчились на человека? Совесть-то у вас есть, православные, али она вам ни к чему? Знаю я Сергея Борисыча! – горячо вступился за опального педагога училищный фельдшер Теплов. – Истинно благородный, прекрасной души человек! Это ли беда? Вон мой братец пишет из Москвы, какие дела в столице случаются… Не приведи господь! Есть черные силы, – понизив до шепота голос, с оглядкой молвил фельдшер, – на царя готовы руку поднять! Вот это палачи…

В накуренной людской стихли голоса. Все растерянно смотрели на Григория Теплова, и по лицам собравшихся было видно, как испугали их сказанные минутой раньше слова.

– Да уж… Знала Россия времена тяжелее, но не знала подлее, – сокрушенно качая головой, подвел черту фельдшер.

– Но позвольте, откуда вашему братцу такое известно?

– Смерть, говорит, прошла так рядом, что он узрел все. Слышали никак о громких покушениях на сильных мира сего? Особы, приближенные к государю… Ну-с, то-то… А какие у нас настроения гуляют?

– Верно, голубчик Григорий Иванович, – осмелев, вновь подала голос взволнованная Агриппина, – нонче одному гулять боязно. Лихих людей развелось страсть…

– Господи, да не о том я, Грапка… – морщась от бестолкового кудахтанья прачки, как от мухи, отмахнулся фельдшер. – Вы сами-то разве слепы? Не видите, чай, какой дух своеволия и неповиновения по Волге бродит? А калмыцкие степи? Вас послушать… так у нас одна скукота и запечаль морская. А ведь задуматься, копнуть поглубже, так такие узоры открываются – жуть берет. Обидно до слез, но кончается Россия. Была, да, видать, вышла. Вон уж какой год на Кавказе застряли… Сколько кровушки нашей пролито? Виданное ли дело? И француза, и немца, и турка били, а здесь застряли…

– Христос с вами, любезная душа Григорий Иванович, вы что же этим хотите сказать? – растерянно пробормотал банщик. – Я-с что-то не возьму в толк всех глубин ваших намеков. Эт что ж по-вашему получается: гибель, что ли, грядет всего смысла сделанного?! – Банщик обежал глазами сидящих, точно ища защиту. – Россию-матушку… а стало быть, и всех нас ждет плаха?

– Эй, эй, придержите свой пыл, любезные! А вы, Григорий Иванович, доколе людей пужать будете? – задребезжал, как ложка в стакане, возмущенный голос старого сторожа «потешки» Никандра Евстафьевича. – У меня аж сердце запеклось от ваших баек. Сами совесть поимейте, покуда честью просят. Вы еще о народе язык развяжите… Так, мол, и так, притесняют его, горемычного. А я воть до глубоких седин дожил, и скажу: я власть почитаю! И других порядков знать не желаю! Я верой и правдой, слышите, верой и правдой тридцать пять годков отслужил и ни о чем не жалею-с! А народишко наш как трава, скот ее вытопчет, а на следующий год глядь: она, родимая, снова подымается, и еще густее! А вам, сударь, – старик смотрел прямо в глаза фельдшера, – я дам совет: не знаешь – молчи, а знаешь – помалкивай… целее будешь. А то что ж это у нас за разговор получается? Это, знаете ли, батенька, того… речи ваши острогом пахнут. Глядите, нашел кого защищать! Да за ним жандарм приезжал! Вы что ж, супротив власти решились идти?

– Ой-ей-ей! Ой-ей-ей! Будет вам, петухи! Заклюете друг дружку! – вскочив с лавки, заголосила Агриппина. – Не будь так строг с ним, Никандр Евстафьевич! Григорий Иванович, может, шутейно болтнул трохи, а ты? Ведь признайтесь, шутить изволили, Григорий Иванович, а?

И, опережая ответ, качнувшись крупным телом к фельдшеру, Агриппина протараторила:

– Не стоит вам, голубчик, носиться с такими мыслями. Ой, не доведут они до добра… А насчет господина Козакова, – она стряхнула с подола налипшую от тыквенных семечек шелуху, – на все воля Божья, иль, на худой конец, начальства.

– Что ж, поглядим-посмотрим, – с неохотой согласился с доводами прачки Теплов и, тряхнув кудрявым чубом, добавил: – Жизнь-то, она мудрее нас, грешных, все рассудит, кто прав, а кто нет.

* * *

Жизнь действительно не замедлила расставить все по своим полкам. На удивление дирекции, арестованный после двухдневного заключения был отпущен следователем, а пристав Голядкин лично принес извинения задержанному.

После этого случая в училище и театре на господина Козакова стали смотреть определенно с большим почтением.

Мих-Мих, по негласному настоянию следователя, не замедлил отписать подробную характеристику на своего коллегу, в которой уведомлял, что господин Козаков своими постановками пьес и работой с воспитанниками не устает проявлять верноподданнические чувства и доказывать приверженность ныне здравствующему монарху, действенно стремясь загладить неосмотрительное юношеское увлечение идеями декабристов. Директор в характеристике не преминул упомянуть даже такой специфический, мало интересующий тайную полицию факт, что господин Козаков всецело разделяет взгляды на искусство с существующей официальной цензурой и что новоявленные писатели натуральной школы вызывают в нем открытое недоумение и благородный протест.

Всех этих тонкостей и хитросплетений ни Сашка, ни Алешка никогда не узнали. Хотя кратковременный арест Пруссака остро и колко напомнил им случай двухлетней давности, когда, заливаясь тревожным звоном бубенцов, мимо них и Дорофея-извозчика пронеслись жандармские курьерские тройки, унося в никуда с собой молодого человека в штатском, с бледным, как саван, лицом. Впрочем, сожалеть о своем не сложившемся «расследовании» им не приходилось. Круговерть артистической жизни, подхватив их, как щепки, увлекла в свой водоворот. Бесконечная отработка техники и совершенного профессионализма пожирала все досужее время.

Кречетов с самого начала мечтал попасть в трагики, и Пруссак после долгих колебаний все же пошел ему навстречу. В училище понимали: сей шаг дорогого стоит. В то время быть прочимым на трагедийные роли было нелегким делом. Выпускников, подчас весьма одаренных, как правило, скопом отправляли в комедианты. Комиков же, не морщась, считали актерами второго сорта. Про них и говорили, не обинуясь: «Эка невидаль, дураков да свистков играть! Это проще пареной репы!» А между тем комедийный жанр занимал все более прочное место в репертуаре.

Но как бы там ни было, теперь Алексею случалось частенько играть принцев, маркизов, влюбленных корсаров и прочих героев-любовников. И публика его обожала.

– Ах шельмец! Ах мерзавец! Ну как хорош! Как хорош! – сыпалось в адрес Алешки.

– Бьюсь об заклад, господа, еще год-другой, и Кречетову равных не будет! Готов поставить на него, вот крест…

– А как музыкален, чертяка, какая пластика! Какой порыв! Болтают, будто он сам сочиняет еще и музыку.

– Да что-о вы? Вот так пассаж! Не слышал, Сил Силыч, хм, похвально.

– И все же выучка маэстро Дария даром не прошла… Какая грация, какой фасон, а главное, как скор, не то что эти слоны… Пегас, ей-богу, крылатый Пегас!

– Н-да, наш Злакоманов не промахнулся. На этого божьего жеребчика и вправду можно поставить.

– Ваша правда, милейший, только вот беда… недолго, похоже, он радовать будет нас.

– Это еще почему?

– Да, как водится, Сил Силыч, столица сего не потерпит, отберет, всенепременно отберет…

Глава 3

На дворе властвовал май. Солнце светило в окно, и все, решительно все казалось золотым. Было воскресенье, и Алешка до девяти провалялся в постели. На раннюю службу он не поднялся, соврав проверяющему служке Никифору, что с ночи мается зубом, а на позднюю в храм идти, хоть убей, не хотелось – жаль было времени. Отбросив одеяло, он еще четверть часа лежал и смотрел в потолок, думая, как проведет выходной. Дортуар заливал яркий дневной свет, проходивший в большое окно, и было светло, как в поле.

«Скоро из церкви вернется Гусарь, там и решим», – заключил он и, свесив босые ноги с кровати, глянул в окно, за которым своим чередом текла жизнь. Вдоль дальних домов, в сторону Волги направлялся бело-зеленый отряд солдат, у ворот училища с коромыслами на плечах о чем-то увлеченно болтали бабы в платках, а рядом с ними в свежей куче навоза хозяйничали пестрые куры дворника. И все это плыло в какой-то ласковой дымке, словно розовые персты богини, сотканные из света и теплоты, охватывали землю, дотрагиваясь до листьев и трав.

– Ну, брат, держись! – Влетевший ветром в дверь Гусарь закрыл ее на щеколду и, плюхнувшись на свою кровать, не снимая башмаков, закинул руки за голову. – Значит, Кречет, говоришь, двоим для счастья довольно одной любви?

Алешка приподнялся на локте и с любопытством поглядел на друга. В ярких глазах того так и прыгал бес непонятного торжества.

– Что с тобой? – Алексей, потянувшись всем телом, принялся заправлять постель.

– Не торопись, брат! Быстро поедешь – тихо понесут, – впиваясь крепкими белыми зубами в зеленый бок яблока, гоготнул Гусарь.

– Думаешь? – не поворачивая головы, усмехнулся Алеша.

– Это ты думаешь, а я ем!

– Да что сегодня с тобой? Никак не уймешься? – Алексей пристально посмотрел на приятеля: – Из церкви пришел, будто подменили тебя.

– Может, и подменили… – Сашка лукаво подмигнул Кречетову и метко зашвырнул огрызок в корзинку для бумаг, продолжая при этом хранить какую-то тайну.

– Ну, хватит морочить мне голову! Разве увидел что? – досадуя на градус своего любопытства, вновь клюнул вопросом Гусаря Алексей.

– Пляши «Камаринскую»! Тогда, быть может, шепну… Есть тут одна жареная новостёнка!

– Знаю я твои «новости» со сковородки… – все крепче наливаясь интересом, умышленно вяло протянул Алексей, а сам ощутил, как у него предательски колюче покраснели уши и шея.

Гусарь, свесившись с кровати, заглянул в прикроватную тумбочку, пошарил там на авось рукою.

– Ты голоден?

– Скоро сдохну. Есть хоть пятачок до Лопаткина слётать?

– Изволь, держи, но прежде откройся. Будет загадками потчевать.

– Ладно, чего там, – пряча в карман гривенник, ловко соскочил с кровати Сашка. – Да только помнить тебе след: все забавы эти… при румянах да ароматах – редкие стервы, Лёсик! О Матерь Божья, яки ж у тебя круги под очами! Ох, не бережешь ты себя, не жалеешь.

– Слушай ты, полудурок! О своем драгоценном… похлопочи! Еще раз сморозишь в мой адрес… так и знай – прибью!

– Ох, ох, ох, глядите, все забоялись! Ты тут дрых, а я за тебя дело делал. Где ж твое «доброе утро»?

– Иди ты к черту!

Кречетов, плюнув на утреннюю трескотню товарища, перебросил через плечо цветастый рушник, взял мыло, зубную щетку, толику порошка из банки, когда Сашка нетерпеливо дернул его за рукав.

– Чего тебе еще, ботало? – раздраженно огрызнулся Алексей.

– Смотри, проспишь свое счастье, Иванушка. Знаешь ли, кого я нынче видел, как вышел из храма?

При этих словах в груди Алешки будто что-то надорвалось, словно в этом вопросе он узрел то, чего столь не хватало в картине его обыденной жизни, без чего кругом было пусто и голо.

– Ужели?.. – Губы его дрогнули.

– Вот тебе и «ужели»! – победно передразнил его Сашка и заложил руки в карманы форменных брюк. – Муфточку свою беличью… небось помнишь?

– Ты видел ее? Господи, где?

Полный ожидания, Алексей, точно во сне, положил на стол щетку, зубной порошок и, молитвенно прижав ладони к груди, задыхаясь спросил:

– Милый… милый Гусарь! Дорогой ты мой, как смел так долго молчать?.. Это ж бессовестно, брат. Давай, не томи…

Кречетов придвинулся ближе верхом на стуле.

– Ну-с, значится, так… вышел я после утренней из Троицкого…

– А ты не перепутал часом? Уверен, что это была она? – Алексей сдавил пальцы Гусаря, неотрывно глядя тому в глаза.

– Тоже выдумаешь! С твоими «портретами» и рассказами… я ее как тебя вижу. Ну-с, значит, выхожу из церкви.

– Она была одна или с гувернанткой?

– Да погоди ты мне в ухо дудеть! Труба иерихонская! Ты ж мне и слова не дашь воткнуть…

– Молчу, молчу… Дальше-то что?

– А дальше, как спустился я к рынку, думаю, там да сям пройдусь «на пробу» вдоль рядов… глядишь, к выходу и заморил червячка… И тут меня ровно громом трахнуло! Смотрю, а у костела она… Вот крест, веришь ли, сразу спознал, что она. Гарная такая дивчина, в белом во всем, як невеста… твоя Пиковая Дама! Со шляпки вуалетка отброшена, тонкая, что та паутинка. Локоны золотые по плечам прыгают, так с ветерком и играют… Чистая панночка, скажу я тебе, и стоит-то ровнехонько, будто головой небо проткнуть хочет. Шею бы хоть пригнула, даром что не балетная. Ишь, думаю, цаца какая. Эта, похоже, в жизни рук не тревожила, жди-и!

– Значит, хороша? Я был прав? – Кречетов едва сдерживал радость.

– Хороша-то хороша, да чует сердце, не по карману она тебе, братец… Эта гордячка кружева да атлас обожает…

– А вдруг?

– Может, и «вдруг», бог ее, ведьму, знает…

– Она не ведьма!

– Ладно тебе! К слову пришлось… а кто, как не ведьма, может околдовать? Сидишь тут, як на иголках, Червонный Валет. Помнишь, гутарил месье Дарий: «Мечта раба – выбрать на невольничьем рынке себе хозяина».

– Помню, и что?

– А то, что ты с нею… – Гусарь набрал в грудь побольше воздуха, – и есть тот раб. Живешь – не живешь. Спишь – не дышишь. Скажи – не так.

– Слушай, – перебил его Алексей. – Говорил ты тут много, жаль толку чуть. Где живет? Как зовут? Опять все сначала…

– Все, да не все. Ты что ж думаешь, я вокруг нее, як на выставке, дурачиной хаживал? Знаю теперь, и где живет, и как звать.

– Откуда? Как сумел? – Радость залила лицо Алешки. Ему даже показалось, что весь воздух в комнате посветлел и засверкал праздничным блеском.

– А що тут сложного? – Гусарь озорно щелкнул пальцами. – Прошелся близехонько пару раз, когда она со своей гувернанткой гутарила, а позже взял да и проследил.

– Ну, ты голова, Сашка! – Кречетов приобнял за плечо друга. – Мне, как ты, вот бог, никто не помогал. Так как ее имя?..

– Бася.

– Ба-ся? – растерянно повторил Алексей. – Это ж… кто она?

От неожиданности и удивления слова прилипли к его языку и никак не желали отклеиваться.

– Известно кто, це панночка-полячка. Недаром, видать, у костела стояла. У них с этим строго. Так что выброси свою «муфточку» из головы. Она польская дочка, а Польшу нынче не жалуют… Да и веры ты с нею разной, – безнадежно махнул рукой Гусарь. – Кто разрешит, кто узаконит?

– Плевать. Где живет?

– Погоди ты, вдумайся, я ж от сердца. Я мыслю…

– Все твои мысли уместятся под навозным жуком. Где живет она?!

– Ну, брат, ты и вправду влюблен без памяти.

– Не надо! Я ничего не делаю без памяти. Так скажешь ты наконец или нет? – Скулы Алексея дрогнули.

– Угол Александровской и Московской, не доходя дома Барыкина… Славная хата на два этажа, с мансардой… Калитка кованая, денег богато, видать… Над парадной фонарь, а во дворе не то сторож, не то дворник со здоровым кобелём цепью играл. Он тоже по-ихнему лопочет, ражий такой, у кожаном фартуке, як мясник… Ну, що приуныл?

Замешательство Алексея поднималось, как тесто на дрожжах, с каждым услышанным словом. «Эта барышня тебе не по зубам…» – вдруг услышал он в себе чей-то чужой голос.

– Да, все это и впрямь требует раздумий, – наконец выдавил он и поник головой.

– Брось, – беспечно протянул Сашка. – Порой и случай вершит дела. Ее гипноз – твой страх сделать первый шаг. Ты это… давай смелее. Раз любишь – действуй. Це важно, оченно важно! Там, может, и нет ничего, а ты обратно свое заколачивай… Здоровеньки булы, понял?

– Ты это о чем? – Алешка подозрительно посмотрел на приятеля, но тот лишь пожал плечами, поглядывая на бьющуюся о стекло золотую пчелу.

«Лишь бы не гулёная девка была… Знаем мы таких… надо – при первом свидании голяжки покажет, ежли целковый пообещать, – подумал Сашка, но вслух сказать остерегся: – Кречет в волосы вцепится – не простит».

– А ты… никому не сболтнул часом? – Алексей, пуще наливаясь подозрением, заглянул в ясную синь глаз Александра.

– Дурый! Чужая тайна – свято, брат. Не бойсь. Ладно, я до Лопаткина, в булочную. А ты иди умывайся, благословясь.

Гусарь наскоро поправил сбитое зеленое покрывало своей кровати, хлопнул дверью и был таков. Алешка постоял секунду-другую в раздумье, точно перебирал четки услышанного, затем распахнул половину окна и выпустил на волю маявшуюся пчелу. На душе его пели ангелы.

Глава 4

Блистая пуговицами училищных мундиров, они уже досыта нагулялись по аллеям Саратова, наслушались пустых речей, раздававшихся из толпы, щелканья семечек и зазываний голосистых торговок.

– Черт, сколько ходить еще за ними прикажешь? Все ноги стоптали! От самого дома «пасем».

Гусарь нетерпеливо чиркнул взглядом по Семинарской улице, что спускалась к реке. Там, впереди, шагах в тридцати уже битый час маячили две фигуры – стройная и очаровательная девичья и вторая, сухая, как трость, принадлежавшая бонне.

– Похоже, пропало дело, – уныло вздохнул Сашка, забрасывая в рот очередной мятный леденец.

– Эт почему же? – Алешка не спускал влюбленных глаз с голубого платья.

– А то, что не надо вытягивать губы, колы тэбя не хотят поцеловать. Нет, нынче клеву не будет. Вишь, «ошейник» с нею не расстается ни на минуту… Так и кохает ее, ровно она золотая.

– Змей ты, Сашок! В тебе яду больше, чем в аптеке.

– У, це справедливо. Станешь тут змеем – пыхти да парься полдня. Ты сам-то хоть жив?

– Не знаю… – Алексей нервно теребил белую перчатку, не глядя на Гусаря.

– Эй, эй, уймись, братец. Ты же глазами ее напополам стригёшь. Ну у тебя и хватка!

– Не «хватка», а обаяние, глупая голова. Спорим, я нынче же с ней объяснюсь?

– А давай! Ударим по рукам!

Гусарь шало блеснул глазами, жмурясь на ярком солнце.

– Глядите – орел! Ну, ну. Крепко, видать, ты в темя любовь свою вбил. Думаешь…

– Уверен! – Алексей решительно разбил их рукопожатие и снова беспокойно глянул через плечо.

Дамы продолжали стоять у пестрых торговых лотков с лентами атласа и кружевами. Алешка весь истомился, вспомнил наперечет все лапидарные наставления добряка Сухотина, которые тот любил повторять воспитанникам «потешки» перед их выходом «в свет».

– Прежде всего, держите дозор за ножом и вилкой, ежели вас, голубцов, пригласят за стол. Салфетки, тарелки и скатерть должны быть опрятны – в лучшем виде! Пальцы и рты соусом не пачкать, есть небольшими порциями, так чтоб не быть с набитым ртом, как бурлак, когда дама к тебе обратится с вопросом. Барышням головы глупостями не крутить! Там и так светлых мыслей немного… И всякие чувства держать в кулаке! К черту розовые туманы и сентиментальную пудру! Высоким степенствам и господам офицерам кланяться учтивым поклоном, как вас учил танцмейстер. Ежели дама соблаговолит протянуть вам руку, всенепременно приложитесь, но коснувши, не чмокать, как свинья, не в хлеву воспитывались, и помните всегда о чести родного училища. И вот еще что, сударики… На рынках, вокзалах и площадях разиней не быть. Деньги родительские, а особливо казенные, хранить на груди и без надобности не лохматить купюрами. Уши на перекрестках и в заведениях не развешивать… и без вас от добродырых дураков свет задыхается. Иному олуху скажешь, что в скрипке бес сидит и поет на разные голоса, он, чудак, и поверит… о женском роде уже и молчу. Те клуши и вороньему граю верют.

– О чем хандришь, Ромео? – Сашка спорхнул с чугунной ограды, на которой примостился минутой раньше. – Гляди, уйдут! Ну, точно, к барыкинскому вокзалу тронули. Верно в народе бачут: «Дурак сватается, умному дорогу подает!» Да ты очами-то на меня не сверкай… Бежим! Я ж для твоей пользы, вестимо.

Друзья бросились наперегонки, но в это время на Семинарской, как назло, случился кипучий затор. Извозчики, грохоча колесами телег, подвезли к торговым рядам новый товар – ни проехать ни пройти, черт ногу сломит.

«Господи, уйдет… Потеряю! Господи, уйдет!» – Кречетова стегнул страх, в какой-то момент в толчее шляпок и платков, корзин и ведер, бородатых и бритых лиц он с замиранием сердца ощутил вокруг себя пустоту, словно летел в пропасть, но уже в следующий миг, пробираясь сквозь плотные, сбившиеся тела, он, как пробка из бутылки, вылетел на простор вслед за Гусарем, осыпаемый в спину толчками и руганью:

– У, чумовое отродье! Звери ногастые!

– Воть черти их носят! Ломят, бытто земля под ими горить!

– Ну ять тебе пришью на затылке заплату, сучонок! – взорвался руганью рыжебородый мужик с корзиной рассыпанных яблок.

– А молочка от бешеного бычка не желаешь? – Алешка с внезапным желанием созорничать, а боле с чувством обиды, по-мальчишески скривил рожу, выпятил вперед губы и вытаращил глаза, выражая этим высшую степень презрения. Но тотчас сделался серьезен, когда услышал за спиной громкое:

– Лексий, мы потеряли их! Давай короче!

– Где они? – Кречетов рванулся к Гусарю.

– А черт их тетку знае!

Прыгая через ящики и мешки с овощами, они сиганули вниз по улице. Пробежав пару кварталов, рыща по всем переулкам, «преследователи» отказывались верить своим глазам – женщин и след простыл.

– Что их, галки на крыльях унесли?

– Це усе из-за того рыжебородого лешего! – морща в отчаянье лицо, всплеснул руками Гусарь. – Нашел время с корзиной под ноги лезть… гад рогатый. Дуй теперь за раками, беги за пивом.

Алексей сдвинул русые брови, еще раз пытливо оглядел шумную улицу, всеми силами пытаясь подавить разраставшееся в нем тяжелое и смутное чувство тревоги. Рассчитывать на чудо не приходилось, и, смирившись со случившимся промахом, они уже без спешки и азарта побрели на речной вокзал.

* * *

Хозяин речного вокзала Григорий Иванович Барыкин слыл человеком ярким, представлявшим собою тип сметливого, умного русского мужика, нащупавшего себе жизненную дорожку, идя по которой, способно было добраться до цели.

По его собственным словам, он начал карьеру половым в одном из дубовских трактиров. Родом Григорий Иванович был из верхних губерний, которые он и нынче звал не иначе как «родиной». Еще мальчиком он устремился пытать счастье на низ Волги, который гремел тогда большей славушкой, нежели верх или середина великой реки. Известность низовых городов зависела от того «простора» и «вольницы», которые царили в них, кормили, поили и давали жить громадным толпам скапливавшегося там народа, охочего до работы, но не менее любившего покутить и в царевом кабаке. Гражданский порядок не был крепок в тех городах, отчего туда и льнули как мухи на мед всякие народы, у которых были сильные руки, выносливая спина, но у коих, как говорили, «были нелады насчет пачпорта».

Туда же упрямо тянулись и любители легкой наживы, разные целовальники, лавочники, шулера, лихие люди и содержатели всевозможных увеселительных мест для гулящего люда. По лету, когда на белянах, росшивах, плотах и прочих речных судах наезжала на низ Волги пропасть разного народу, в Камышине, Дубовке, Царицыне и других городах около кабаков и питейников стон стоял и шло великое пированье.

«Сызмальства» изучив до тонкостей трактирное дело, Григорий Иванович позже переселился из низовых городов в Саратов, который теперь стремительно набирал силы, и здесь «со спотиху» повел самостоятельное дело. Фортуна была милостива к предпринимателю, и он, с пустыми руками выступив на арену жизни, весьма споро пошел в гору; зашиб крепкую копейку, нажил каменный дом на Александровской, выстроил бани, однако на этом руки не опустил, открыл гостиницу «Москва» и устроил на берегу красавицы Волги летний увеселительный вокзал.

В сем хлопотливом и сложном деле господин Барыкин не был одинок, а опирался на векселя и слово Василия Саввича Злакоманова, великая сила и значимость которого в коммерческом мире была «капитальная».

– Ужо поставим мы твою пассажирскую пристань, Иваныч, соорудим… Затея со всех сторон добрая, прибыльная, а главное – народишку нужная и начальству угодная…. Им ведь тоже, голубчикам-стервецам, в столицу рапортовать что-то надо… А тут пожалуйте, на скатерти и подносе просим в гости на смотрины! Не стыдно и августейшую особу с хлебом-солью встретить! – надрывно сипел Злакоманов, но тут же с тихо скрытой грозой в очах упреждал: – Токмо помни одно, Иваныч, у Злакоманова каждый час на рупь поставлен, – проволочек не потерплю… И с деньгами моими не смей мутить… Раздавлю, аки клопа, мокрого места не будет… Так и знай.

Сказано – сделано. Саратов нынче гордился славным вокзалом, который поражал своим стройным размашистым видом гостей и радовал взгляд обывателя.

И лишь одно омрачало жизнь Барыкина и лежало тяжелым камнем на сердце. В этом месяце истекал срок договора со Злакомановым. Следовало платить по долгам. Но деньги, как назло, лепились друг к дружке медленно. Новая пристань обещала покрыть расходы не раньше, чем через год. Вот и затягивалась потихоньку долговая петля на шее Григория Ивановича… Отчего он потерял сон, стал подозрителен и неразговорчив. Днями, хоть застрелись, надо было платить долг, но – как и чем?

* * *

Весь оставшийся путь до пристани Алексей не проронил ни слова. Гусарь, как только навстречу им попадались миловидные барышни, подмигивал и тыкал приятеля в ребра – пустое, Кречетов оставался холодным и молчаливым, как камень. Уже у самого вокзала приунывший от тоски Сашка задержал шаг и, поправив козырек форменной фуражки, решительно заявил:

– Знаешь, Кречет, дальше давай один…

Алексей с изумлением приподнял бровь:

– На галерею подняться не хочешь? Фонтан посмотрим…

– На кой ляд? Он что, пятиалтынный?

– Чего ты, Сашок?

– Да ну тебя… Ты правда такой повернутый на своей польке или придуриваешься? Нет уж, уволь. Ты сам-то гуляй, твое дело любовь, может, нотки черкнешь, может, стишок… А мне, признаться, жаль времени – завтра опять зубрежка и чертовы пируэты.

Кречетов сочувственно кивнул. С этим железным доводом вряд ли стоило спорить. «Учеба – это многолетняя изнурительная война между классной доской и школьным окном».

– Ладно, не обижайся. – Он по-дружески толкнул Гусаря в грудь. Но Сашка не торопился прощаться, стоял с папиросой в руке и прислушивался к чему-то.

От близкой воды тянуло прохладой, совсем рядом «блямкал» раскатистый речной колокол, а над их головами зеленой стрелкой металась за мошкой туда-сюда стрекоза. Радужные крылышки вспыхивали на солнце, подобно всполохам крохотного маяка.

– Все-таки ты счастливее меня, Кречет… Кому-то это суждено пережить, а кому-то… Завидую я тоби. – Гусарь осторожно, точно боялся запачкать чье-то дорогое платье, сбросил с папиросы серый столбик пепла.

Алексей благодарно улыбнулся и задумчиво обронил:

– Знаешь, еще до «потешки», ребенком я всегда боялся вечеров. Боялся, что отец крикнет со двора: «Иди домой! Уже поздно!» Знакомо? Н-да… А теперь вот действительно поздно что-то менять в моих чувствах… понимаешь ли, брат? А вообще-то признаюсь: вся эта наша затея в «сыщиков» и «слежку» не по душе мне…

– Мне тоже. Но если це единственный выход спасения для тоби… Иди и будь с нею.

Гусарь вдруг рассмеялся и, затоптав папиросу, тряхнул головой:

– Главное, не будь тюхой, Червонный Валет! Пиковые дамы простофиль не жалуют! Ты же звезда, Леха! У тебя поклонников – во-о! – Он чиркнул себя пальцем выше бровей. – Если она просечет, кто ты, будь уверен, крепче смолы прилипнет… Що ты зардел, як гарбуз?

– А что, заметно?

– Да у мэни глаза землей не засыпаны… вижу, як ты в лице поменивси. Помни, ты артист! Мы же тоже, Лексий, борщ лаптем не хлебаем… Благородные люди!

– Это мы-то «благородные», сукин ты сын! – Кречетов светло рассмеялся. – Нашел, что сказать: артисты, и – благородные… Бог ведает, где еще хоронить нас будут! Быть может, за городским кладбищем.

– А нехай туда волочуть! Зато нам там тесно не будэ!

– Полно ерунду собирать. – Алексей одернул форменный синий сюртук. – Так ты со мной? Ну, тогда дуй отсюда.

– Ладно, исчезаю. – Сашка весело и легко подпрыгнул на месте, щелкнув в воздухе каблук о каблук. – Прошвырнусь по Сергиевской, чем я хуже тебя? Авось тоже любовь сыщу.

– Вот и исчезай.

Кречетов зашагал по бульвару, но вдруг, не зная зачем, обернулся. Гусарь продолжал стоять на том же месте, держа в руках снятую фуражку, и улыбался ему.

Высокое майское солнце ласкало своим теплом крыши домов, зеленую юную дымку листвы, и в этой палитре волосы Сашки, пронизанные солнечными лучами, светились каким-то чудным серебряно-золотым ореолом весны.

– Ты еще здесь, не ушел? – Алексей шутливо погрозил кулаком.

– Теперь ушел! – Гусарь махнул на удачу рукой и в следующий миг смешался с цветастой чередой отдыхающих.

* * *

Вид, открывавшийся с Барыкинской галереи на Волгу, был великолепен, зачаровывал сердце своей необъятностью и неторопливой вольностью, которая так дорога, так мила русской душе. Перед взором во всем величии простора и шири раскинулась могучая река, несущая на зеркальной груди без счету разномастных судов, пароходов и бездну снующих лодок. Одухотворенные паром иль парусами суда тянулись по водной глади, бороздя ее во всех направлениях.

– Экая красотища-а! Аж в груди жжет!

– Да, ишь как матушка по весне разбоярилась… Эт, милейший, вам целое море! Вы гляньте, гляньте… То-то и оно… Напрасно глаз трудите. В это времечко у Волги берегов нет. А какие тут, батенька, при луне картины для созерцания берутся! Жаль, уезжаем нынче, уж не увидим… А вы скажете тоже, Яков Антонович… Какой к бесу Неаполь! Право, нашли, с чем сравнить, ей-богу, ревниво-с! Наши картины куда как лучше итальянских. Вы только вообразите… сей пейзаж, утопающий в серебристом свете луны, это ж какое-с зрелище глазу! Поэзия!

– Возможно, Иван Порфирьевич, под влиянием этой картины здесь развернулась чувством чья-то душа. Вот тут, как пить дать, дрогнуло симпатией не одно сердце… Эх, судьба – вечная загадка…

Алексей неторопливо прошел мимо задушевно судачивших мужчин, по виду – путешествующих по Волге с делами чиновников, и остановился у белых перил галереи. Налетавший ветерок трепал полы его сюртука, ерошил волосы, принося с собой печальное эхо пароходного гудка, что оглашало прозрачный воздух далеко вокруг. На берегу, унизанном лодками и судами, шла обычная кипень: крик и шум работающего люда, стук плотницких топоров и визг пил, грохот сваливаемых бревен и катание бочек.

Алексей хотел было прислушаться к любопытному разговору стоявших чуть поодаль мужчин, но мысли не слушались, щетинились, кололи друг друга, перескакивая с места на место. Ему вдруг вспомнился встретивший его при входе на пристань полицейский наряд, состоявший из двух околоточных надзирателей и троих нижних чинов, скрывавшихся в густой тени нижних галерей: усиленный состав представителей порядка держался Барыкиным на всякий случай, ибо хотя и редко, а скандалы и драки случались. Вспомнилась и наружная галерея, на которой, как шутили саратовцы, «ради вони и сырости» был устроен пятирожковый фонтан с водоемом, в котором плавали полууснувшие рыбины и безобразные черепахи. Вид этого аквариума действительно производил грустное впечатление; да и что можно было ожидать от простого чугунного чана, полного мутной воды? «Ни зелени, понимаешь, ни поэтической скалы, ни романтических гротов, ни грунта на дне! Тьфу, срамота! – частенько проходился за рюмкой Алешкин отец по барыкинской затее. – Что-с это такое? Я требую ответа! В этой ржавой кадушке ровным счетом ни черта нет! Я вам ответственно заявляю. Вот зачем она устроена? Ну-с, разве для плаванья в ней пьяных купеческих сынков?.. Впрочем, Россия живет для того, чтобы жрать от пуза да утопиться в кадке с водкой. Уж лучше бы Барыкин и впрямь залил чан водкой, коль у него денег – куры не клюют. Тут тебе и почет, тут и память людская!»

Кречетов печально усмехнулся никчемным восклицаниям папеньки. Алексею было откровенно совестно и больно за спивавшегося отца. «Уж кому впору и следовало утопиться в водке, так ему… – непроизвольно слетело с губ. – Что ж, по себе людей не судят». От этих мыслей Алешка замкнулся, став похожим на сердитую нахохлившуюся птицу. Держась обеими руками за перила, он смотрел на изменчивую воду немигающими глазами, а горло сжимал горький полынный ком обиды от невозможности что-либо изменить.

Ветер снова принес на прозрачных крыльях эхо гудка, а вместе с ним из этого далека к Алешке пришла Марьюшка. Память его сохранила ее глаза, губы, сочные и обветренные от поцелуев, словно апельсиновые дольки, которые чуть залежались на блюдце. Боже, как он был счастлив в ту ночь и как жестоко обманут… Как ему хотелось тогда петь, танцевать, носить ее на руках, согнать голубей со всех крыш Саратова, и чтобы их вдвоем непременно увидел весь мир. Да, как хотелось тогда петь, а позже – рыдать… «Дурак… размечтался о кренделях небесных… Мыслил убедить блудницу начать новую жизнь… Что ж, впредь наука».

Глава 5

В горле Алексея вновь запершило, вспомнились едкие, полные яда, уточнения Мити:

– Ах, ах! Мой младший брат по уши влюблен! Глупый, неужели ты в самом деле еще вздыхаешь о ней?

Этот разговор-ссора случился две недели спустя после той пресловутой ночи в «корнеевке». Они пили пиво и бойко шелушили икряную воблу в трактире, в компании Митиных друзей-однокурсников. Было весело, шумно, занятно. Воздух мутно густел от винных испарений, табачного дыма, рыбацких ругательств и песен хоровых, голоса коих неслись под потолок с крохотной сцены.

– Так это правда… любезный братец? – Дмитрий подмигнул приятелям и повертел у своего виска пальцем. – Сдается мне, Лешка, что ты так ни черта и не понял… пропустил мимо ушей все, что я тебе говорил… чему учил корнет Белоклоков.

Алексей попытался слукавить, чтоб как-то выгородить себя и оберечь Марьюшку, но это ровным счетом ничего не меняло. Митя лишь улыбался в усы, раскалывая, как орехи, все уловки младшего. Алешке претило и становилось особенно гадко на душе оттого, что брат затеял этот разговор в присутствии посторонних людей, которым и дела-то не было до его мальчишеской жизни.

– Мило, господа, не правда ли? – отхлебывая из кружки пенное пиво, покачал головой Дмитрий. – Убей – не понимаю… И чем приворожила она тебя? Скажи, как на духу, я, может, и пойму… Что ты нашел в ней? Только врать не моги, я все наперед знаю.

– Пожалуй, человека, – едва слышно обронил Алексей.

– Будет тебе, Митрий… Ну, влюбился парень… С кем не бывает. Радоваться надо, значит, у твоего братца сердце на месте, – встал на защиту юнца веселый кудрявый Смирнов.

– Брось, Колек! Это для шлюхи-то сердце иметь? Она его старше на десять годов! Погоди, Алешка, еще пяток лет… Она тебе седые волосы на пуговицы наматывать станет, чтоб удержать тебя, глухаря! – грубо заверил Дмитрий, прибавив циничное ругательство. – Или, быть может, эта стерва тебя фокусами под одеялом очаровала? Ну!

– Митя… зачем так? Это же… скверно… – Алешка растерянно, сгорая от стыда, протянул руку к своему высокому крахмальному воротничку. Но Дмитрий ухватил его за запястье твердым и крепким, как железное кольцо, пожатием. – Пусти, больно! – оскорбленный, но с виду еще спокойный Алексей в упор смотрел в глаза брата, следя за каждым его движением.

– Это хорошо, что больно, – торжествующе и зло усмехнулся основательно захмелевший Дмитрий. – Ты о матери нашей вспомнил? Подумал, как она, бедная, переживет твои выкрутасы?! Какая молва поползет по домам? Ославить таким почетом нас хочешь? Ты что же, артист, в гроб ее уложить решил? Хватит с нее папаши нашего, тот тоже… земли под собой не чует…

– Руку отпусти! – глухо, насилу сдерживая желание ударить по лицу брата, прохрипел Алексей. Атмосфера за столом становилась угнетающе враждебной. Приятели Дмитрия встали из-за стола и дипломатично вышли на крыльцо потравить табак.

Митя ослабил хватку, но руки не выпустил. Глядя на младшего с тяжелой внимчивостью, он цедил пиво и ждал ответа.

– Что молчишь, голова с ушами? Дураком был, дураком помрешь. Только не надо оваций, здесь не театр. Ты послушай меня спокойно, без сердца. Я же люблю тебя. Давай договоримся по-людски, как братья кровные, по-честному, ну…

Он отпустил руку, поправил сбившийся набок галстук и, продолжая смотреть на Алешу, серьезно сказал:

– Корявый ты у меня какой-то… Ей-богу, с вывертом. Тебе сахар в рот кладешь, а ты выплевываешь. Тише, не кипятись. Я все разумею. Ну, корсаж у нее на груди лопается – богатое добро нажила… Все в первый раз… Вот ты и запал на нее. Не спорю, она баба яркая… Помню, тебя чуть глазами не съела. Но ты пойми и другое – шлющая она…

– Ты же сам… сам! – теряя контроль, вспыхнул Алешка, с отчаяньем и болью глядя на Митю. – Ты сам приехал в училище и повез меня с Белоклоковым в этот… А теперь… наповал меня бьешь!

– Полно, то ясно, голубь. Я же просто развеять хотел… мужчиной тебя сделать, а ты? Любовь-морковь… Тьфу! Ну что ты на меня опять жеребцом косишься?

Дмитрий отпил пива, закурил папиросу. В скулах у него что-то так и ходило, двигалось, будто под кожей бегал какой-то живчик, хотя в целом лицо оставалось спокойным, серьезным, отчасти расстроенным.

– Ты говоришь пошлости, Митя, – откликнулся Алексей. Он говорил по-прежнему тихо, но твердо, и от его голоса складывалось такое впечатление, словно он сразу весь придвинулся к брату.

– Ничуть! – насмешливо прозвучал ответ. – Вот выдумал. Окстись, отец дознается – за волосы рвать начнет. Уж достал меня: «Кто да кто у него завелся?» Мослы, мол, у тебя еще не выросли по бабам ходить.

– Ну да-а? – Алексей точно с лица сошел. Пальцы нервно нащупали и вытянули из коробки брата длинную папиросу.

– Вот тебе и «да». – Дмитрий поднес ему зажженную спичку.

– Что ты? – Алешка судорожно затянулся и тут же подавился табачным дымом.

– Известное дело – молчу. Так и без меня… доброхоты найдутся. То ты не знаешь эту породу змеиную? У них языки так и шают сплетней, как угли в печи.

– Спасибо тебе, – смущенно пробормотал Алексей и искоса бегло взглянул на брата.

– Да я не о том, – плохо скрывая досаду, отмахнулся Митя и с раздражением посмотрел, как неумело затягивается Алексей. Курил тот действительно неважно, как любой новичок, да и папиросу держал как-то неловко, по-женски, между двумя напряженно выпрямленными пальцами.

– Ну вот… окостыжил пальцы… Ты и курить-то, брат, толком не можешь! – не удержался старший и брезгливо вырвал папиросу из его губ. – Брось, не умеешь – не начинай. Тебе на сцене выступать, а ты легкие гробишь.

– Опять заводишься?

– Да, опять!

– За что, брат? А если я люблю ее? Способен постичь? И что мне отец? Он вечно пьяный – света Божьего не видит, вконец потерял лицо… Очень мне надо у него благословения спрашивать…

– Ой, Лешка, Лешка… Ну в кого ты у нас такой? Чай, крещеный, не нехристь, а болтаешь что? Да черт с ней, с любовью, ее с кашей не съешь.

– Нет, погоди! – Запальчиво обрывая собеседника, теряя последние крохи воли, как перед каменной глухой стеной, младший схватил старшего за плечи и, с силой сдавив их, наклонился близко, к самому лицу, к самым глазам: – Я что ж, по-твоему, нелюдь какой? Горбатый или припадочный? Что «Лешка»? Что «Лешка»? Я не хуже других, такой же человек! И будет тебе известно: кое-чего добился в жизни! Знаешь ли ты, какие визитки и приглашения сыплются мне на голову?! Я… я!

Алексей со слезами на глазах тряс брата за плечи, и его пальцы сжимались и разжимались, царапая сквозь сорочку кожу Дмитрия.

– Что ты мне душу всю измотал? Поучаешь! Только и знаешь – свою красоту да значимость при друзьях рисовать. Ты мне сердце до дыр прогрыз, понимаешь ли? А ко мне… брату своему… ты ни разу, ни разу!.. не пришел на спектакль! Не спросил, как мне там, в доме казенном, живется, как можется? Что же ты делаешь со мной, Митька? В лицо плюешь мне, ведь так? Да! Да! Да!!

– Заткнись! Что ты, как баба! – Дмитрий сбил руки Алексея и в гневе отшвырнул его от себя так, что он шумно, роняя вилки и пепельницу, ахнулся на свой стул.

Рядом тут же мелькнула набрякшая враждебной предупредительностью рожа полового, но Митя вовремя сунул ему в лапу пятак и уладил дело. За столом сделалась непривычная тишина, от которой, казалось, был слышен отчетливый перестук сердец. Под потолком слабо колыхался и таял в желтушном тумане масляных ламп табачный дым. Но через минуту уже опять грянула музыка, от топота ног взвизгнули половицы, и дрожь заплясала по полу. За дальней водочной стойкой, которую отгораживал от пивного зала красный плюшевый занавес, кто-то пьяный отчаянно гикал, ровно стабунивал лошадей в степи, а вслед ему вторил звоном букет женских голосов, один из которых ярче иных заливался хохотом и с развратным нажимом выводил:

Для тебя одного, соколик,

Я как цвет ароматный цвела…

– Лешка, что с тобой?

Дмитрий растерянно и сурово одновременно, устремив на брата разглядывающий взор, наложил на себя крест.

– Господи, Мать Пресвятая Богородица, ты мне чуть шею не располосовал своими ногтищами… Ну, ты и «златоуст», черт тебя подери… не слова, а жабы. Хватит пиво булькать! С резьбы сходишь. Откуда в тебе столько яри и лютости?

– А коли и так, тебе не все одно? – Алексей отвернулся, но, судя по его напряженным плечам и шее, он слушал внимательно. И когда поймал на себе пристальный взгляд молчавшего Дмитрия, еще пуще набычился и уставился в одну точку, глядя под ноги.

– Ох, Лешка, голова бедовая… – нарушая глухую тишину молчания, снова повторил брат. – И в кого ты родился такой хороший, а я плохой да с изъяном?.. Ведь из одной купели, тем же местом на свет шел, как и ты! Ан нет… поди ж ты!

– Мне откуда знать? Должно быть, родился такой, – подчеркнуто сухо отрезал Алексей.

– Допустим, – насмешливо ухмыльнулся Митя. – Но насчет своих мыслей о любви и женитьбе – забудь! И позволь покуда мне решать за тебя – твоему старшему брату. Я теперь тебе за отца… Так и мать велела тебе передать. Ты ведь нынче у нас гость редкий в доме… все больше на сцене предпочитаешь порхать… Мирские заботы побоку – не для тебя…

– А ты меня куском хлеба не кори. У родичей денег лишь на тебя хватило. На, погляди! Не больно-то я разбогател на казенном пятаке, а ежели что и имею в кармане, так за то сто потов пролито. Ай, тебе один шут не понять. Что-то своему дружку Грэю ты таких лещей не отвешиваешь!

– Дак… то гусар! Кость белая, а мы от сохи. Этот бабий черт всех покрыл, кто на глаз попался. Ты за него не бойся… Уж он, забубенный, будет жить в самой халве, хоть кутежи его под шпоры износят. Ему, брат ты мой, ей-ей, бес ворожит.

– Вот и наворожил с Ланским… слышал я от людей.

– Слышал, и славно. То не секрет, да он и на Кавказе забаву-любаву отыщет. Он ведь только усами пошевелит – у бабы мороз по коже бежит. Глядишь, еще и героем вернется. Здесь-то, в казармах, кресты с орденами на подушках не приколоты. А теперь слушай и запоминай, – через душную паузу раздумчиво сказал Дмитрий, остановившись глазами на Алексее. – Угодишь мне… себе угодишь. Только уговор – не обижаться… Покуда ты мал, соплив и кривоног, – не преминул ввернуть свою обидную шутку Митя. – В голове твоей еще темно и рано. Взять хотя бы эту твою Марьюшку. Ты говоришь, она «благородного фасону»… На первый взгляд, быть может… Но это только на взгляд новичка. Тише, не кипятись. У нас уговор. Ты прежде, друг любезный, в борделях не бывал-с, не так ли? Во-о-от! Поэтому не ведаешь, что в каждом уважаемом доме терпимости имеется одна, а то и парочка таких «невинных жертв судьбы», как твоя зазноба. Эти сучки и одеты-то как монашки иль юные вдовы, взгляд скромный, что в церкви… Боже ты мой!.. Ах, что вы, что вы, на лицах как будто ни пудры, ни румян, и губы помады не знают… Ну, так это все враки, Алеша, для новичков-ослов, вроде тебя, кто в б… доме ищет порядочность и правду. А правды там отродясь нет. Ну нет, понимаешь ли, не-ет! И не будет! Ты же актер, должен смекнуть. Роль у этих продажных стерв такая – иллюзию чистоты создавать, цыпочек нетоптанных. Вот в таких-то и влюбляются пьяные школяры-гимназисты… мечтают, дурни, о всякой чепухе и на коленях слезно упрашивают начать с ними новую биографию, так сказать, с белого листа. А ведь эта хитрющая лярва, братец, когда уединится в нумер с мужиком, всенепременно нажрется вина, как свинья, и на столе спляшет, сверкая голыми ляжками, а еще, чего доброго, и в волоса вцепится, ежели посчитает что денег ей мало дали… Вот и твоя Саломея – одна из них. Богом клянусь, ни чуточки, брат, не лучше! А ты – «любовь»…

– Врешь! Врешь!! Все врешь!! – Алешка закрыл пальцами глаза, словно вдавливал их в самую глубь, и, бухнувшись ничком на стол, беззвучно зарыдал в нестерпимой муке, как могут рыдать люди лишь над чем-то значимым и дорогим, потерянным в жизни навсегда. – Что ты понимаешь в любви? – Алешка вскинул взлохмаченную голову, и старший увидел под светом фонаря бесконечно злые, красные от слез глаза и рот, сжатый ненавистью и обидой.

– Да уж побольше тебя, будь уверен. – Дмитрий вынул руки из карманов и нервно прикурил новую папиросу.

А вокруг гремели радостные голоса разговлявшегося на Светлую Седьмицу народа, натуженно-пьяно разводила меха двухрядка-гармонь и камнем грохотали каблуки пляшущих вприсядку извозчиков.

– Леха, ты что? – Дмитрий раздраженно отмахнулся, как от мух, на голоса подошедших приятелей. Таких слез брата он еще не видал и крепко смутился, торопливо обошел стол, присел на корточки рядом и доверительно положил ладонь на плечо младшего. – Лешка, чего ты, чего? Ну-к, хватит голову клонить, выпей пивка, ну пожалуйста, ради меня… У нас ведь был уговор, – сердечно шептал он на ухо младшему и гладил, гладил вздрагивавшие лопатки. – Ну прости ты меня, прости, Алешка!

Но плакал Алешка и что-то невнятно бормотал, чего никак не мог распознать Митя. А между тем он рыдал навзрыд отнюдь не только из-за грубости Дмитрия, а именно из-за правоты всех сказанных ему слов, горький и беспощадный смысл которых бил в самое сердце, не оставляя и камня на камне от его веры, надежды, любви. Все рушилось и крошилось вокруг него, как гнилой сыр, и жизнь становилась бессмыслицей. Но даже осознав еще прежде всю ошибочность и нелепость своих наивных фантазий насчет Марьюшки, когда она сама выставила его, как щенка, за дверь, – он не хотел сейчас мириться с диктуемой правдой Мити. Мятежная память вставала на дыбы и открывала свои незаживающие раны. Дмитрий и его студенты-друзья продолжали тормошить Алешку за плечи, что-то убежденно доказывали, двигали к его онемевшим рукам кружки янтарного пива, но он уже не слышал их… Сквозь искрящуюся соль слез он видел одну и ту же картину: темное небо с ярким крошевом звезд и зарешеченное окно на втором этаже, в тяжелом окладе красных портьер. Он приходил к корнеевскому трактиру ежедневно всю неделю, и всякий раз за подсвеченным оконным стеклом мелькали неясные тени, и Алешке казалось, что он слышит веселый Марьюшкин смех и деликатный звон шпор, который бывает лишь у молоденьких офицеров…

– Тебе лучше, братец? – Митя накрыл горячей рукой сжатые в кулак пальцы Алеши и услышал рваное, налитое слезами:

– Да пошли… вы… все…

В следующую секунду тот, словно слепой, расширенными глазами глянул в пространство, куда-то выше голов, к нему склонившихся, и, не говоря ни слова, бросился прочь.

Опешившие Митины друзья так и застыли с кружками в руках. Зло хлопнула трактирная дверь, точно съела Алешку, а из-за плюшевой занавески все продолжал гикать и хрипеть, будто борова давили, ошалевший от водки голос; наперерез ему неслись высокие женские голоса, и кто-то из пожарных, в углу за соседним столом, с важными усами, громко заказывал:

– Гуся мне с кашей в полнейшем порядке, по-расплюевски, и водки графин – со льда, чтоб зубы ломило.

Глава 6

Облокотившись на перила, Алексей еще долго смотрел на загадочную игру зеленой воды, отдавая свою душу знакомой и тихой летучей грусти. Искренне сожалел о раздоре с братом: после этой ссоры до сего дня он так и не виделся с Митей. Увы, горечь обиды еще была велика… и сердце саднили брошенные ему в лицо слова. Вспомнил и о том, как, прибежав в училище, он изумил своим видом дежурного, без объяснений принял протянутый ключ и, закрывшись в своем дортуаре, бросился на кровать, уткнувшись красным лицом в подушку. Тогда передумалось многое, что объяснить ни себе, ни кому другому Алешка никогда не сумел бы. Ясное понимание краха своих надежд – с чем возможно было сравнить это чувство? Раз случившись, более этот момент в жизни не повторится, его не вернешь, не догонишь… «Конечно, жизнь долгая… Бог знает что еще будет? Быть может, даже очень похожее, – рассуждал он и тут же сам подводил черту, – но прошлого не вернуть». Память проявила перед мысленным взором «корнеевку»: алые хищные женские рты, жирно подведенные тушью глаза, бесстыжую наготу плоти… Нет… это была не любовь, это была ошибка, имя которой – обман.

Кречетов не помнил, какая тайная сила заставила его оторваться от своих дум и посмотреть в сторону, где галдели неуемные чайки, но то, что он увидел… заставило обомлеть.

Позже Алексей не раз вспоминал это мгновение, и оно проступало в его обостренной памяти с чеканной точностью, совсем как тогда: звонкие детские голоса, отрывистые выкрики команд речников, влажистый хлюп воды, ощущение ярких солнечных пятен в уголке глаз, нарастающее томление и одновременно отчаянье в груди, а затем она – его прелестная незнакомка. При виде ее для Алешки все внезапно, кроме нее самой, куда-то кануло, растворилось. Исчезли звуки, пристань окуталась тишиной, и все пространство, вся непомерная ширь разлившейся Волги, решительно все сузилось до места, которое занимала она. Он видел только ее – сияющую красоту, ее благородный профиль – простой и спокойный, как у всякой порядочной девушки.

Она стояла спиной к речным кассам у тех же перил и, откинув голову, кормила крикливых чаек. Верткие птицы ныряли в прозрачном воздухе, резали белыми крыльями яркую солнечную синь и ловко подхватывали летящие хлебные крошки. Локоны цвета белого золота вились на теплом ветерке, кутая ее профиль в светлую вуаль.

Полный недоумения и восторга, Алексей продолжал неотрывно смотреть. И чем пристрастнее он вглядывался, тем значительнее и важнее становился для него ее образ. И, как казалось влюбленному, образ этот был куда как нежней, а более несхож со всем тем, что его окружало.

Другие барышни-модницы нарочно гордились тем, как вычурно броско они одеты – точь-в-точь рождественские игрушки на сверкающей елке, а она напротив – сдержанна и скромна, точно сторонилась яркого назойливого света, хотя и была затянута в голубой атлас с лентами, но с тонким вкусом, без особенной пышной уродливости.

И право дело, над излишествами женских туалетов, скажем, дамских турнюров, которые провинциальными магазинами доводились до чудовищных размеров и видов, саратовец развертывался во всем блеске своего остроумия. Многие образцы этих туалетов действительно были некими архитектурными сооружениями, какими-то зыблющимися, живыми «монбланами»…

– Боже, какая же она… какая!.. – тихо самому себе сказал Алешка и ощутил облегчение. Сердце забилось спокойнее, мучительный раздрай души исчез, и ему даже показалось, что он почувствовал девичий запах, тот самый прохладный запах ванили, которым дышала оброненная муфточка.

Девушка неожиданно обернулась, слегка нахмурилась, точно уловила мужской пристальный взгляд, словно кто-то окликнул ее. Взглянула на Алексея чуть подведенными глазами и как-то особенно быстро мелькнула бледным, с матовым румянцем щек, лицом. Их взгляды встретились лишь на краткий миг. Но этого было довольно, чтобы он успел разглядеть красивые серо-голубые, со льдинкой, глаза, темно-русые с изломом, как крыло чайки, брови.

Барышня, похоже, не обратила на него внимания и вновь принялась кормить птиц. Он продолжал молчать, не смея шевельнутся, и все смотрел, как заколдованный, не в силах оторваться от совершенного профиля.

«Вот я и влюбился… Это она, Алексей, она – твоя судьба. Другой такой, знай, никогда не будет! Разве ее можно с кем-нибудь сравнить? Нет, нет и нет!»

И то правда: на бульварах и аллеях Саратова, на набережной нашлось бы немало милых барышень, славно одетых, совсем не хуже. Но эта особа ни в чем не была похожа на прочих. В ней жило что-то иное, чего лишены были другие прелестницы. На ее лице играли те же живые краски, так свойственные юности, но лежала на нем печать и иного чувства, которое вряд ли возможно передать словами, которое не определяется мыслью, а доступно для понимания, пожалуй, лишь такому же чувству.

Ей было шестнадцать, а может, как и ему, немногим более. Грациозная. Удивительно стройная, легкая… Кидая чайкам хлебные крошки, она временами едва заметно склоняла голову к плечу. Это бессознательное движение придавало ей отчасти утомленный вид, но было очень изящно и мило.

Время бежало неумолимо, и в какой-то момент Алешка интуитивно почувствовал, что теряет ее. Следовало немедленно действовать, ухватиться за любое удобное средство. Но лишь только он собрался сделать решительный шаг к знакомству, как из толпы отдыхающих к его возлюбленной направилась гувернантка – та самая строгая дама со светлым ореолом седеющих, высоко зачесанных волос. «Она как жаба, только уродливее, – выстрелило в голове Кречетова, – чтоб ей провалиться! Проходу не дает… старая ведьма!»

Гувернантка жестким шагом пересекла галерею, достав на ходу из узкого ридикюля носовой платок, закутала в него свой унылый нос, высморкалась и, как почудилось Алексею, поглядела в его сторону с таким выражением гадливости, будто он был по меньшей мере грязным помойным котом. Затем все так же молча, с высокомерно поджатыми губами, не удостаивая его взглядом, она что-то требовательно сказала своей подопечной и указала гипюровым зонтиком на лестницу, ведущую к выходу.

Юная воспитанница колебалась недолго, но прежде, чем последовать за своей бонной, быстро обернулась и посмотрела еще раз на Алексея. Это был краткий, но прямой оценивающий взгляд, без праздного кокетства и робости. Прелестная незнакомка глядела на него, будто пыталась запомнить его лицо, и прежде, чем он успел в ответ обходительно кивнуть головой, она поспешила уйти.

Алешка снова испытал чувство, что падает в пропасть, и, не желая больше испытывать судьбу, бросился им вослед. «Господи, что же это я?! Я – актер Императорского театра Кречетов Алексей… И не смею… боюсь… Вздор! Тысячу раз вздор!»

– Ради бога, прошу извинить меня, – забегая вперед, остановил дам Алексей. – Я понимаю… я хотел… – сбивчиво начал он, стараясь говорить как можно учтивее, но выходило еще более бестолково и путано.

Старая дева как будто и не слыхала, пытаясь обойти стороной неизвестно откуда объявившегося юнца, но Алексей не замедлил придержать ее за локоть.

– Да что вам, молодой человек? Отчего не даете нам пройти? – Она сердито вскинула выцветшие нитки бровей. – Не будьте назойливы. Это дурно и некрасиво. О, да вы, похоже, не знаете, где проживает вежливость?

– Еще раз простите… Я прошу вас выслушать меня…

Гувернантка мельком глянула на него с тем равнодушным презрением, с каким умеют смотреть на окружающий мир только получившие нежданное большое наследство мещане.

– Позвольте представиться, Кречетов Алексей, выпускник театрального училища.

Он с галантной предупредительностью склонил голову, глядя из-под бровей на нежное лицо. Девушка смотрела на него чуть изумленно, точно он показался ей знакомым, и сейчас силилась вспомнить, кто он такой. – Алексей теперь видел не только совершенство ее черт, но многое другое – ум в глазах, волю в складке губ и большие черно-лучистые ресницы с тонко изогнутыми концами, которые с близкого расстояния читались заметнее.

– Так вы удовлетворены, молодой человек? – резко заметила гувернантка.

– Но…

– Вы уж не маленький. Дайте пройти.

– Но позвольте! Смилуйтесь! Лишь две минуты…

Алексей попытался сделать шаг к барышне, но зонт уперся в его грудь, точно жандармский штык, а сама хозяйка сего «оружия» косо воззрилась на нарушителя спокойствия, как индюшка на горошину.

– Голубушка, милая дама… будьте добры, – отрывисто, без остановки, говорил он.

Но данный прием, имевший временами благотворное влияние на сердобольных торговок и лотошниц, нынче – убей – не срабатывал. Все увещевания, все вежливые обращения Алешки на старую деву ровным счетом не произвели впечатления.

– Да нельзя же! – возвысив голос, она угрожающе завертела жилистой шеей, словно искала урядника. – Прочь! Прочь! Немедленно отойди, мерзкий негодник!

И тут же, подхватив под руку воспитанницу, гувернантка застучала английскими каблуками по деревянному трапу. Кречетов был в полном отчаянье. Горло его снова перехватил щипцами горький комок. Отказываясь что-либо понимать, он медленно побрел за ними, бессмысленно глядя то на зло шелестевшее черное платье, то на перламутр голубого атласа. В эту драматичную минуту в его горячечно работающем мозгу вскипали картины справедливого мщения, одна ужаснее другой. «Раздавлю гадину!» – стучало загнанно в голове, когда… Нет, он опять не мог поверить своим глазам. К нему, оставив свою «замаринованную злюку» в гордом одиночестве, быстрыми шажками приближалась она. Ее бледное лицо заливал яркий румянец гнева, серо-голубые со льдинкой глаза потемнели, став темно-синими, и ничего хорошего не сулили.

– Может, вы поделитесь своей скромностью с другими? А то у вас ее слишком много!

Кречетов неопределенно пожал плечами, наблюдая за прихотливой игрой изящно изогнутой верхней губки, которая лишь в одном месте, у левого уголка рта, вдруг заламывалась и приподнималась, выказывая удивление или пренебрежение.

– Что ж, браво, Кречетов, как вас там?.. Ах да, Алексей… Браво! Чувствуете себя героем? Что вы смотрите на меня, как на белого медведя? Извольте объясниться!

– Я сказал… теперь вижу… признаюсь, все получилось неловко. Простите мне дурацкую выходку. – Алешка с неподдельным раскаяньем посмотрел ей прямо в глаза. – Но я, право, хотел как лучше, мадемуазель…

– Но не получилось. Я угадала? – Она насмешливо усмехнулась, блеснув ровными, белыми, как эмаль, зубами, и едко добавила: – Если хочешь показаться умным, подойди к спорящим и помолчи. Вам не известна эта древняя истина?

Кречетов нахмурил брови, но она спокойно встретила его взгляд, а затем вновь улыбнулась. Улыбка была чуть насмешливой, дразнящей, но не обидной, как прежде, словно незнакомка изменила свое настроение и решила отчасти ему помочь.

– Мне отчего-то кажется, что мы прежде встречались.

Она говорила по-русски правильно, но не безупречно, с едва заметным акцентом.

«Прав был Гусарь… По всему, полячка или хохлушка из западной Малороссии», – отметил он и, наливаясь уверенностью, ответил:

– Мне тоже так показалось.

– Выходит… и вы, и я ошиблись? – Она опустила длинные темные ресницы, прикрывая чуть приметную лукавую улыбку глаз. – Или напротив… не ошибались.

Алешка заметил, а скорее почувствовал, как при последних словах часто и упруго задышала грудь его незнакомки над низким мысом декольте, там, где покоилась нежная тень ложбинки.

Время, отпущенное судьбой, катастрофически кончалось. Кречетов кольнул взглядом стоявшую в удалении, рядом с фонарным столбом, поджарую тетку, потом снова посмотрел на девушку, опять улыбнулся ей, но тут же сломал улыбку, отчетливо понимая, что обязан немедленно что-то сказать, что-то сделать, иначе…

– Только не надо во всем обвинять госпожу Войцеховскую. Пани премного достойная дама. – В девичьих многоцветных зрачках вспыхнули и тут же погасли жаркие искры. – Долг для нее превыше всего. И она не виновата, сударь, что на ее плечи возложена обязанность – ревностно исполнять все пункты нашего устава.

И снова наступило молчание, которое, как ему показалось, длилось часы. Ему вдруг отчаянно, до комариного зуда, стало смешно. «Господи, это я – который легко всходит на театральную сцену! Я – о самообладании которого трещат мастаки и воркуют в кулисах поклонники. Я – который познал густой и влажный запах борделя, где пахнет отнюдь не только духами и мылом!.. Так где ж оно, это чертово самообладание? Где моя сила воли?! Опыт?! Нет, брат, ты не актер… Ты – тряпка!»

– Мы так и будем молчать? – Она разочарованно дрогнула губкой, но, встретив его доверчивые глаза и предупредительное: «Конечно нет!», серьезно и просто пояснила: – У меня осталась одна минута, господин Кречетов.

Алексей понимающе кивнул и спокойно сказал:

– Вы позволите узнать ваше имя?

– Барбара, – все так же просто ответила она, беспокойно бросила взгляд на пани Войцеховскую и уточнила: – Можете просто Бася, так меня зовут родные. А в гимназии – Варенька… это по-вашему, по-русски. Что? Вам не нравится мое польское имя? – схитрила она. – Только не смейте лгать. Это дурно, и я сего не потерплю.

– Напротив, даже очень мило… Ба-ся… – с почтением повторил Кречетов, слегка наклоняясь к ней.

Девушка напряженно рассмеялась и, дрогнув изогнутыми ресницами, посмотрела на острый носок своей маленькой белой туфельки, который был виден из-под подола платья.

– Мне надо идти, – тихо напомнила она.

– Да, да… – огорченно кивнул головой Алексей и торопливо, глотая окончания слов, сообщил: – Через неделю… нас распустят на каникулы… Мог ли бы я надеяться?.. Мне хотелось…

На миг его сознание замкнулось так, что он терялся отыскать хоть какое-то следующее слово. «Что, если она истолкует неверно мое желание?..» – Внезапный страх сковал грудь, пальцы сделались влажными.

– Вам «хотелось»? – насмешливо переспросила она, снова дрогнула верхней губкой, но тут же ее лицо прояснилось: – Думаю, вы можете надеяться… Итак, через неделю, здесь же, на галерее… Я буду к двум часам.

Алексей ничего не успел ответить, голубое платье, подобно воздушному облачку, уже летело к застывшей начеку фигуре пани Войцеховской.

Эти последние минуты разговора буквально ошеломили Кречетова. Щемящее чувство отчаянья исчезло, а его дух точно омылся родниковой водой, обретя удивительную ясность и чистоту. Фигуры женщин давно истаяли в сумеречных переходах речного вокзала; их силуэты заштриховали иные шляпки, картузы, сюртуки и жилеты, но он продолжал стоять все на том же месте, переживая в душе увиденное совершенство и красоту, столь же неоспоримую и властную, как всякое другое совершенство… «Радость моего сердца всегда была сцена, – услышал он внутренний голос. – Теперь еще и она».

– Однако какие варварские тучи грядут! Ой, ёченьки, Исусе Христе! Дети, дети, не разбегаться! Не мешкать! – раздался за спиной Кречетова беспокойный голос. Он обернулся. Хлопотливая нянька в белом чепце, словно наседка, собиравшая своих цыплят, грозила крючковатым пальцем расшалившимся детям и, тыкая сложенным зонтиком в небо, громко вещала: – Время домой! Пошли! Пошли! Надо поспеть до дождя.

Но дождь не спешил, и Алексей без приключений добрался до училища. Но если бы он даже промок до нитки, то вряд ли опечалился бы данной оказией, потому как не было в этот день на земле человека блаженнее и счастливее, чем он, потому что любовь, как кто-то сказал: «…самое утреннее из наших чувств. Любовь – это желание жить!»

Глава 7

Династия купцов Злакомановых была размашисто и шумно известна, почитай, по всей Волге. Свою родословную они начали еще с середины прошлого века: крепостной мужик, старообрядец Савка-кузнец, скопив работами денег, взял да и поднял собственную кузнечную мастерскую «на все руки» – тут ковали любые подковы, ограды, решетки, мастерили замысловатые балконы с растительным орнаментом, словом, все, что фантазия пожелает, были бы деньги… Работа шла ладно, заказов было невпроворот, грех бога гневить, и после ряда лет упорных трудов и кровавых мозолей кузнец смог наконец-то выкупить у несговорчивого барина себя и родных; перебрался в торговый Саратов – и в конце жизни завещал каждому из трех сынов по славной кузнечной мастерской в придачу с домами, экипажами и крепким начальным капиталом.

Позже старший брат Тимофей, ослепленный заезжей модисткой-француженкой, буквально потерял голову. Несмотря на все увещевания родных, на старообрядческие догматы и слезы старухи-матери, он спешно продал свою долю и укатил в Париж. В кровавой мясорубке наполеоновских войн, что через пять лет после его отъезда сотрясли Францию, а затем и весь мир, след непутевого, взбалмошного Тимофея навечно исчез.

Средний брат Филат, подававший на коммерческом поприще большие надежды, человек основательный, крепкий, без вредных привычек, нежданно захворал, простудившись зимой в обозе, возвращаясь с январских торгов из башкирских степей. Две недели кряду нещадно бились над ним лучшие врачи города; с Волжской стороны были тайком званы знахари-лекари – напрасный труд, чудодейственные травы, заговоренные грибки и вымоченные в бычачьей крови сушеные лягушачьи головы не действовали на больного. Безутешная мать за бешеные деньги выписала доктора аж из самой Москвы; с лучшей тройкой навстречу был послан расторопный приказчик Семен, но тщетно. Когда заскрипел снег под полозьями саней с московским эскулапом у ворот Злакомановых, Филат уже четвертые сутки метался в бреду, обложенный то колотым льдом, то горячей горчицей с солью, то уксусными компрессами.

Доктор, не снимая бобровой шубы, скрупулезно исследовал больного и, сняв пенсне, лишь мрачно покачал головой:

– Поздно, голубушка Матрена Владимировна. Весьма сочувствую вам, но-с… слишком поздно. Крупозное воспаление легких… Рад бы помочь. Ан бессилен. Что попусту врать? Не удивлюсь, если к утру богу душу отдаст. Впору за священником посылать, а мне дозвольте откланяться. Деньги извольте-с дать лишь на дорогу, работы моей здесь нет никакой. Вот такие дела невеселые…

Мать, как услышала приговор доктора – обезножела, рухнула на пол и заблажила взахлеб, с воем и причитаниями, как умеют только русские бабы. Благо вокруг тесным кольцом стояли свои домашние, служки, приживалки и близкие соседи. Василий, ее младший сын, подхватил мать на сильные руки и в хороводе бабок-богомолок отнес несчастную в спальню.

Филатушка помер за день до Святок, так и не приходя в сознание, под монотонную, как скрип колеса, молитву местного дьячка Серафима. Хоронили его солнечным погожим днем. Стоял морозец. Гривы у лошадей, которые тянули траурный катафалк, кудрявились инеем, легкий белый снежок порошил угрюмые лица родни. Василий, оставшийся главой дома, после смерти брата долго стоял с непокрытой головой возле украшенного позолоченной бронзой гроба, и по его широкому, еще безусому лицу текли горячие слезы. Громыхнула крышка гроба, и застучали молотки плотников, вгоняя в мореный дуб золоченые гвозди… Могильщикам были даны щедрые чаевые: в январе земля – камень, кайло сломаешь. Установили по такому случаю временный крест. Василий принародно пообещал по весне поставить мраморный, как у покойного тяти, могила которого была тут же, на выкупленной частной земле Злакомановых. Помянули покойного добрым словом, вопреки старообрядческим правилам выпили по стакану ледяной водки и закусили икрой, после чего траурный поезд потянулся в город, где высохшая и почерневшая от горя мать устраивала пышные поминки.

Василий ехал особняком, в шикарных хозяйских санях, укрытый теплым медвежьим пологом, и думал о скоротечности жизни, о матери, об ушедших из жизни отце и братьях. Думал и о том, как много ему надо успеть сделать, как еще большего стоит добиться. В тот далекий год он еще смутно понимал, в каком качестве возвращается в родные пенаты…. В тот год ему было лишь двадцать, а вокруг до горизонта тянулось, блистая серебряными искрами, широкое русское поле.

* * *

Теперь Василию Саввичу Злакоманову перевалило за пятьдесят, он был почетным гражданином города и кавалером ордена Святой Анны второй степени. За плечами стояли годы кипучей и деятельной жизни, которые не пропали даром – злакомановский род процветал, премного умножив свои прибыли. В Саратове им принадлежало многое: они содержали две школы, земскую больницу, две часовни и церковь, обширные кузнечно-прессовые мастерские, которые давно уже переросли в механический завод. На его литейном производстве изготавливалось множество чугунных изделий – лестниц, каминов, оград, балконов, колонн и навесов; и помимо этого, три лесозаготовки, пилорамы со своими смолокурнями, объединяющие десятки артелей, и многое другое, чем твердо правил Василий Саввич.

– Злакоманов! То настоящий купец! По природной жилушке… в батю своего покойного пошел, таких умов на Волге еще поискать! – с глухой почтительной завистью цокали в Саратове языки. А позавидовать и вправду было чему. Шутка ли? – миллионщик! «Такого, брат, конем не объедешь!» Уж больно широк был Злакоманов, однако из трезвого расчета не выходил, хотя и имел известную склонность к прожектерству. Но более в этой натуре было трудолюбия, крепкой деловой хватки, русской смекалки и редкого для купечества качества – великодушия. Будучи истым почитателем театра, он не любил пафосных аллегорий и не имел привычки кичиться своей благотворительностью, как иные… он просто давал деньги из своего кармана на русское искусство, во славу таланта, во славу своей фамилии.

Нынче Злакомановы жили на Московской. Одно время казалось, что эта главная улица города уступила свое первенствующее значение Немецкой, сравнительно молодой и более модной. Но Злакоманов не переживал – это только казалось. Правда, Немецкая улица была полнехонька магазинов и лавок, на ней помещались редакции обеих местных газет, она была нарядна и служила любимым местом для гуляний публики. «Во-первых, она не длиннее крысиного хвоста, раз-два – и прошел, – рассуждал сам с собой Василий Саввич, – а во-вторых, она гораздо беднее, да и по характеру легкомысленнее нашей Московской».

На последней, тянувшейся через всю толщу Саратова, от самой Волги были построены целые ряды монументальных зданий, из которых дом общества купцов и мещан с окружным судом и судебной палатой, пассаж Лаптева, да и собственно особняк Злакомановых могли бы украшать и столицу. Впрочем, и в Петербурге, и в Москве Злакомановы тоже имели каменные палаты, потому как у Василия Саввича, кроме паев родового предприятия, были еще и собственные коммерческие интересы в столицах.

В близких друзьях купца хаживал губернатор, чей дом тоже важно стоял на Московской по соседству с двумя церквями, обе из которых были подняты во имя архистратига Михаила. Более старый храм, который относился еще к началу закладки города, был отдан старообрядцам, которые примкнули к единоверию. В эту древнюю церковь исстари хаживало и семейство Злакомановых, убежденных, коренных старообрядцев.

На дворе стояли шестидесятые годы, а Василий Саввич с непробиваемым упрямством продолжал жить по старинке: добрая половина его двухэтажного дома, где прежде главенствовала покойница-мать, все так же была набита богомолками и приживалками, масляных ламп и кранов с горячей водой тут отродясь не было – их бы не потерпели. У почерневших от времени икон теплились лампадки, умывались, как встарь – французским одеколоном, и личную посуду в чужие руки не давали. Да и у самого хозяина важные бухгалтерские книги и справочники завсегда лежали рядом с молитвенником, написанным старообрядческим полууставом.

Все здесь подчеркнуто делалось и велось, как того неукоснительно требовала единоверческая церковь. Старообрядцы-единоверцы, хотя и находились в лоне православия, продолжали строго соблюдать все обрядовые особенности, которые некогда имели место в храмах седой и Древней Руси. Странное зрелище для стороннего глаза представляло собою богослужение этих людей: тут и двоение аллилуйи, и хождение «посолонь», и гундявое носовое пение по крюкам, ле́стовки и подушечки. Словом, при входе в этот храм, в этот осколок старины с низкими душными сводами, куда скупо, будто с оглядкой, проникал свет, на непосвященного человека веяло могильным духом. Живая противоположность этому был православный храм Михаила Архангела, стоявший неподалеку. Там была масса света и духовного веселья, исходящего как от самого здания прекрасной архитектуры, так и от обрядности православия…

Однако эти «фонари духовной жизни» мало занимали Василия Саввича. Хотя, конечно, в зипуне ниже колен, как его дед и тятя, он уже не ходил; хромовые сапоги с атласной иль шелковой косовороткой надевал лишь в церковь или на ярмарку, и то все больше для куража, по велению, так сказать, сердца купеческого. На деле реалии современной жизни вносили свои коррективы, меняя фасон и облик миллионщика. Строгий, без малейшего намека на щегольство, английский костюм, тщательный пробор и почтительное «с» через каждые два слова были его визитной карточкой в известнейших домах Саратова и Москвы. При этом он был лоялен к высшей власти и суров с местной, которая, по его разумению, за лишнюю тысячу целковых готова была черту душу продать.

Зато с простым людом, со своими артельщиками Злакоманов был добр. Быть может, потому, что сам был выходцем из простых и умел понимать сермяжную правду мужика. На мануфактурах и заводах других купцов о Саввиче ходили легенды: дескать, в его мастерских на четверть больше платят народишку, да и сами рабочие чуть ли не запросто подходят к хозяину: «Василий Саввич, дайте закурить». Где быль, а где небыль – пойди разберись, но то, что Злакоманов знал свое дело не понаслышке и часто бывал на предприятиях – то правда, как правда и то, что рабочие его с кваса на хлеб не перебивались и дома, хлебая мясные щи, на своего кормильца не жаловались. Правда, и спрос с артельщиков был велик. «У Злакоманова каждый час на рупь поставлен» – этот фамильный девиз Василием был усвоен с малолетства. Он хорошо держал в памяти то далекое время, когда после смерти тяти мать железной рукой правила семейным предприятием; людей своих Матрена Владимировна видела насквозь и знала, чего от них можно ждать. Это качество перенял у матушки и младший сын Васенька – ее главная надежда и гордость. Надежды матери оправдались: кипучая деятельность Василия Саввича не прерывалась и по сей день; на механическом заводе все время что-то меняли и перестраивали. Злакоманов ссудил крупную сумму денег на устройство телеграфа в городе и губернии, выписывал из Англии и Германии новые станки: нажитый капитал разлетался, но оборачивался новым богатством.

Вот и сейчас, вернувшись чуть ли не заполночь от своего должника и компаньона Барыкина, Василий Саввич, отпустив на покой челядь, перво-наперво занес в свою учетную книжицу нужные цифры. Заниматься сведением дебета с кредитом было делом нудным, но крайне необходимым и полезным. Григорий Иванович большей частью рассчитался со своим кредитором по векселям, но при том остался должным Злакоманову еще на треть. Этот щекотливый момент был малоприятен, однако не тяготил Василия: «Барыкин – мужик надежный, основательный, временем проверен… со схожей биографией в жизнь вышел. Слово свое купеческое не срамит, держит… Ну-с, а ежели что, управу найдем… так согну пополам, что дышать не моги! У него, слава богу, недвижимость имеется: те же бани, гостиница “Москва”, дом каменный со складами… эй, брось голову ломать, брат, найдем, чем взять».

Злакоманов шумно перевернулся на другой бок, потянулся всем своим тугим и дородным телом, так что жалобно зазвенели пружины обширной кровати. «Это только немец иль осторожный британец знает свой потолок в коммерции, а для русской души горизонтов нет!» Жгла его любопытнейшая задумка, которая сама собой родилась у него при разговоре с Барыкиным. «Да, славно и дальновидно устроена пассажирская пристань… однако для чьих паровых машин? Астраханских, царицынских, тверских иль самарских? Те, что у нас в Саратове есть, все старые… да и мало их – пальцев на руке хватит».

Злакоманов поделился этими соображениями с компаньоном и услышал в ответ живой отклик. Барыкин твердо обещал встречу с нужными людьми, которые могли помочь в устройстве закупки новых пассажирских судов.

«Дело, конечно, новое, рискованное… затрат великих потребует, – раскладывал в уме Василий Саввич, – однако, ежели-с выгорит, сулит огромные барыши и новые перспективы. Хотя ухо с Барыкиным держи востро – береженого бог бережет. Уж больно ловок. Ладныть, на сегодня будет ум маять, довольно. Наша порода слез не льет – не осталось. Да и не любим мы нюнь-распустёх. Покой себе дай. Угомонись».

Купец, раздув щеки, шумно выдохнул скопленный в легких воздух, ровно освободился от душевного груза, закинул тяжелые руки за голову и прислушался к ночи. Тихо… только на обширном крытом дворе, у ворот, нет-нет да и угрюмо звякал цепью сторожевой пес Медведь, прозванный так за свою свирепость и небывалую мощь.

Василий Саввич приоткрыл сомкнутые веки – не спится. Посмотрел в низкую арку окна, к стеклу которого жадно присосалась молчаливая тьма, и против воли поежился. Почудилось, будто оттуда с хищным спокойствием глядели на него чьи-то глаза, и не было в них ни Христа, ни молитвы. Злакоманов наложил на себя крест, отгоняя худые мысли. «Это все от усталости, мил человек, от суеты. Не бережешь себя… так и захворать впору», – резюмировал он, а краем глаза опять посмотрел на агатовый лик окна, не удержался. И на этот раз, как в дурном сне… больно, невыносимо больно кольнуло под сердцем… Что-то горячее медленно обволокло грудь, прошибло потом.

– Господи… – Василий Саввич, с молитвой на устах, сжимая в руке бронзовый подсвечник, подошел к окну. Видение пропало, а вместе с ним и страхи. «Матерь Божья, привидится же такое!» – Злакоманов растер широкую грудь, устроил подсвечник на стуле, возле кровати, лег на перину, облегченно вздохнул.

Мало-помалу беспокойство ушло, уступив место иным картинам. Василию Саввичу теперь увиделось далекое время, когда жив был еще тятя, а их семья обитала близ Тулупного переулка. Безмятежное было время, солнечное и яркое, как любое детство.

* * *

«Тулупный переулок» весьма напоминал собою тоннель, пробитый путейцами где-нибудь в скале, – до того он был узок и похож на галерею подземелья. В нем издавна лепились «овчинники» и швецы, вековали тут и портные, сооружавшие полушубки, шугаи, рукавицы и треухи. Василий сызмальства помнил, как от всего переулка, равно как и от его обитателей, ноздри щекотал крепкий запах кислющей шерсти и дубленой кожи. Уже на подходе к этой обители в нос шибала тяжелая вонь, которая местными с гордостью выставлялась целебной и отгоняющей всякую заразу.

– О-оп-ля! – восклицали тулупники, – с нашим душком нам печалиться неча: «холера-чахотовна», и та нос заворотить!

И то верно – «заворотить»: помои, рассолы чанов, колтуны сальной шерсти, сгнившая мездра выбрасывались прямехонько на улицу; узость же последней не позволяла даровому и лучшему из санитаров – солнцу – высушить эту мерзость, а потому про Тулупный переулок легко можно сказать словами Гоголя, что там каждый дом испускает «амбру», и вся улица курится «благоуханием»…

Но не это тянуло в Тулупный юного Ваську… «Переулок в те времена по праву гремел на весь город особым достоинством: спокон века он рождал и выращивал богатырей, лихих бойцов для кулачных боев»[56]. А кулачные бои – была любимая забава купцов, бурсаков и мещан Саратова. Массовые драки (сродни гладиаторским боям Древнего Рима), так называемые в народе «кулачки», служили для купечества, их семейств, для чиновников и прочего среднего класса знатным развлечением. В театр тогда ходили мало и по преимуществу дворяне; клубов, концертов и танцевальных вечеров для разночинной публики устраивалось в год по чайной ложке, потому она всеми силами поддерживала подобные кровавые потехи. Подсобляла просьбами у полиции, подарками в складчину, наймом бойцов, – словом, всеми зависящими мерами старалась не дать зачахнуть своему удовольствию.

Помогал сему делу и отец Василия, пристрастив своих сыновей к дикому зрелищу. Сколько зимних вечеров было отдано разборам этих побоищ! Об эпических боях слагались легенды, которые переходили из рода в род, из поколения в поколение и восхищали слушателей своим драматизмом. Сам Василий, лежа на печи, больше всего любил внимать о чуть не мифическом Никитушке Ломове. Народная память до сих пор хранит богатый букет историй об этом Илье Муромце волжских бурлаков. Старики баяли, дескать, Никитушка получал жалованье и пищу за пятерых, а когда выходил на бой – разносил в запале кабаки и прибрежные притоны, останавливал тройки на полном скаку… Говорили, будто он один сдерживал целую стену народа, состоявшую из тулупников и мещан. Будучи бурлаком, Никитушка стоял за своих, и стало быть, в борьбе с городскими сторона его была от Волги.

В доме Злакомановых зиму ждали с особым нетерпением, почитай, как ярмарку. По первому льду устраивались бои, и все саратовцы от мала до велика в назначенный день стекались на Валовую улицу, на которой в большинстве и случались публичные драки горожан с бурлаками.

Азартно и страшно бывало смотреть на темную массу бурлаков, носивших черные чепаны, когда они сходились на льду с горожанами. Вперед бросались мещане, а вслед за ними, оглашая морозный воздух криками и наполняя его запахом дубленой кожи, валили тулупники… И гремел бой!

Полиция тех лет была бессильна, да и сами представители ее, что греха таить, любили эту древнюю русскую потеху не меньше других. Крики, шум, топот враз умолкали, когда противники сходились вплотную, лицом к лицу. В это мгновение почти могильная тишина бралась в толпе, затаившей дыхание до первого рокового удара. Но мигом позже разом разевались сотни глоток, летели кулаки, крошились зубы, и настоящее вавилонское столпотворение наступало среди бойцов.

– Ну, Евпатьюшка, айда! – кричит отец Василия и, подбирая полы своей лисьей шубы, аршинит прочь к саням. А Евпатий, и вправду жуткой силищи кузнец Злакомановых, уже заработал своими пудовыми «маховиками», будто паровыми молотами, неумолимо вламывая их в скулы и ребра противников. «И инда треск шел от его ударов, словно дрова в лесу рубили!»

Василий помнил, как еще задолго до окончания свары многие битые и изувеченные вырывались из толпы дерущихся и шли шатаясь лечиться в кабак или тут же, у зевак, находили в советах скорую помощь.

– Ты снегу-то приложь, бедовый, натолкай его пуще в ноздри! – охали сердобольные зрители, видя кого-нибудь из кулачников с раздрызганным носом, из которого щедро журчала кровь.

– Ай, к бесу, мать его еть… Толкали – не берёть! Пойду хапну стакан – это лучше́е! – тряся по-собачьи головой, отхаркивался боец и скрывался в черневшей норе ближайшего кабака.

– Эх, Васенька, – часто сокрушался за воскресным столом покойный тятя, – не те забавы стали, не те… Гибель кулачкам идёть… мягчают нравы обчества, требовательность в порядке и спокойствии нонче в моде. Год от года хиреет удаль. Ежли так дале пойдёть, конец силушке русской.

«Да уж… – глядя в темноту потолка, мысленно согласился с отцом Василий Саввич и вновь заскрипел пружинами. – Сегодня, почитай, все не так. Правда, бывают и теперь мелкие сшибочки, легонькие мордобития, но тысячных боев нет, и богатырей уже не видать. Бывалоча, лет двадцать-тридцать назад понаедут купцы на тысячных рысаках, понавезут с собою разряженных и полупьяных кучеров с серьгами в левом ухе и, спихивая их с козел в толпу, рыдают вослед: “Ну-с, с богом, Силантий, – иди сокрушай!” Теперь же за это попадешь к мировому. Нате вам, пожалуйста, “гогу с магогой”… изволь отвечать. Раньше битый семинарист, схлопотавший фонарь в драке, приветствовался товарищами за героя, а в настоящее время подобный субъект стыдится показаться с подбитой физией. М-да, мельчаем, сударь, мельчаем».

Василий Саввич вновь обвел взором черную пустоту спальни, подозрительно посмотрел на прежде испугавшее его окно. Неподвижна была синяя ночь, и только небо быстро тянулось куда-то, и бледный, подслеповатый месяц, казалось, качался в рваном гамаке туч.

«А все же какие прежде были славные бойцы-семинаристы, – возвращаясь к кулачным боям, сам себе улыбнулся Злакоманов. – Эти дрались попеременно, то за городских против бурлаков, то напротив, в особенности когда нахальные, с подковыркой, мещане чем-нибудь да обижали поповичей, ну-с скажем, обозвав их “кутьей” или “жеребячьим отродьем”».

«Божьи жеребчики», весьма чуткие к подобного рода обидам, тут же переменяли фронт и, соединившись с волжской стороной, жестоко били мещан, просивших тогда «пардону». Семинаристы всегда высоко ценились как той, так и другой стороной, ибо, будучи в драке колючими и верткими, что ерши, они нередко опрокидывали голиафов физической силы простым искусством.

«Забавно и другое, – подумал купец, – многие из них были достойными бойцами, но сие не помешало им со временем сделаться солидными пастырями церкви. Взять хоть отца Никодима…»

Долго еще Василий Саввич перебирал в памяти разные вехи своей жизни: и светлое, и темное, и то, и другое, и третье, но будто суровый, загадочный рок тяготел над ним в эту ночь. Смутное беспокойство, предчувствие чего-то недоброго, как незримое облако, окутывало его существо, не давая вольно дышать, всякий раз спугивая долгожданный сон.

– Вот ведь напасть какая, язвить тебя в душу, заразу. – Злакоманов сильнее натянул на голову пуховое одеяло, прочитал молитву и тяжко вдохнул: «Однако это-с все из-за денег проклятых… Пай твой шибко велик в закупке речных судов. Без малого чистыми, почитай, четыреста пятьдесят тыщ. Ой, смекай, Василь Саввич, не треснули бы порты… широко шагаешь. Семь раз отмерь – один раз отрежь. Гляди в оба, не подломил бы тебя Барыкин… Ладныть, ежели-с способлю сию затейщину, уложу ее на лопатки, вот крест, женюсь. Время тебе, холостяку, и о наследничке подумать. Ты ведь тоже не вечный, брат… Кому прикажешь дело свое передать?»

Глава 8

Смеркалось. Марьюшка сидела на оттоманке у приоткрытого окна своей спальни и, щелкая тыквенные семечки, рассеянно смотрела на темную тучу. Та нехотя ползла с востока на запад, пеленая город прозрачной тенью сумерек, за которыми притаилась ночь. Тьма сгущалась исподволь, вкрадчиво, так что трудно было в нее уверовать, и казалось, это все еще тянется день, разве что хмурый, ненастный и на излете.

Порыв ветра принес с собой первые крупные капли дождя. Они дробно и тяжело, как свинцовые пули, ударили по карнизу. А чуть позже по мостовой, завихряясь в складках булыжника, зажурчали ручьи. Небо на миг прощально озарилось ярким тревожным всполохом, железисто грянул гром, и последние робкие краски вечера пропали.

Становилось свежо. Улица обезлюдела, если не считать пары-другой одиноких фигур, жавшихся к стенам и безуспешно пытавшихся укрыться зонтами. Мария затворила окно и, кутаясь в прилипшую к плечам шаль, зажгла свечу. Сегодня она была свободна, а следовательно, всецело предоставлена себе. Шум, крики, лапанье за столом, тисканье и пьяное веселье – все, от чего она стала уставать за последний год, – остались за дверьми корнеевского трактира. Таких дней на неделе у нее выпадало два-три, впрочем, все зависело от спроса и клиентуры. Выгодный заказ заставлял ее спешно подняться с постели и наводить марафет, чтобы при встрече ее визави мог насладиться не только медленно проникающим поцелуем, но и запахом дорогих духов, вкусом губной помады и ласковым прикосновеньем меха к щеке. Но сегодня все было тихо, посыльных с «просьбами» от Корнеева не было.

Расчесав густым гребнем волосы, она подошла к зеркалу, перед которым на туалетном столике теснились различные сверкавшие стеклом бутылочки и костяные стаканцы с торчавшими в них расческами и щетками в серебряной оправе. Певичка долго всматривалась в свое отражение, потом с едва уловимой горчинкой улыбнулась и стерла пальцем со щеки остатки пудры. «Вот так… еще шесть-десять лет… и ты станешь никому не нужна, – подумалось ей. – Потом минут еще годы, и пробьет час, когда ровным счетом никто не вспомнит даже твоего имени. Занятно, какой ты станешь? – Красивые губы Неволиной, как прежде, качнула ироничная усмешка. – Пожалуй, костлявой и тощей, с пучком седых волос… может быть, респектабельной, может быть, ворчливой и набожной… Как знать, если вообще еще буду жива? Детей у меня, как видно, не будет… Терпеть не могу эти вопли, пеленки, подгузники… Да и зачем? Какая я буду им мать?»

Она припомнила соседку-покойницу Агафью Федоровну, та тоже никогда не была замужем и, следовательно, не имела детей. Старуха коротала свой век в постылом одиночестве, вместе со своими до безобразия разъевшимися мопсами. Но помимо трех беспокойных любимцев, вечно тявкающих и вечно гадящих, где ни попадя, у нее была крыса, которая наведывалась к ней, когда хозяйка садилась за трапезу, и подбирала со стола остатки печенья и хлебные крошки. Когда-то эта крыса провалилась в бутыль с вишневым вареньем и непременно бы сдохла в вязком сиропе, но тетка Агафья спасла ее, насилу отмыла нагретой водой полуживую воровку и дала той отлежаться в овчинной рукавице дворника. Варенье, конечно, пришлось выбросить, крысы и мыши – твари поганые, зато хвостатая привязалась к своей спасительнице и регулярно навещала старуху.

– Вот и я так, заведу на старости лет какую-то живность: мышь, кошку иль канарейку… какая разница? И буду пить чай с наливкой у окна, живя воспоминаниями… Ведь богатство – это не только деньги, но и прожитые годы.

Рассуждая таким образом, Марьюшка прошлась по комнате, босые белые ноги тонули в густом ворсе ковра. Неожиданно у нее разыгрался аппетит, и она перекусила крутым яйцом и намазанным маслом ломтиком хлеба. От жареного она категорически отказывалась, полагая, что подобная пища вульгарна и от нее страдает цвет лица. В заключение она пощипала головку ноздрястого сыра и запила холодным киселем. Оставив посуду на подносе для служки, она уютно устроилась на диване. Но на душе по-прежнему было уныло и пусто, точно на сжатом осеннем поле. «Господи, опять в сердце одни дожди. – Певица посмотрела в сырое темное окно – ни ясных звезд, ни ласкающего ухо голоса гармони. – Лечь разве сегодня пораньше и выспаться?» Мария машинально посмотрела на иконку, сиротливо висевшую над дверьми спальни, и по привычке перекрестилась.

В церковь она верила постольку поскольку, как верит в нее большинство обывателей, не углубляясь и не размышляя. «Так верят все, – полагала она, – так верили мои родители, так верили их предки, пусть это так и будет». Но сейчас, отдавшись хмурой ряби своих настроений, Марьюшка как никогда прежде задумалась о неведомой грядущей черте: жизнь скоротечна и не за горами то время, когда увлечения и страсти уже не наполнят ее дни, а впереди откроются пустота, равнодушие, старость и смерть.

«Старость и смерть… – Льдистый холодок пробежал по крепкому цветущему телу женщины и залег между лопаток, наполняя беспокойством и раздражением грудь. – Но что делать? Куда бежать? Неужели нет никакого спасения? Не краше ли тогда наложить на себя руки, чем дожидаться страданий и рокового конца?»

Привыкшая всю жизнь побеждать и властвовать, Неволина внезапно обнаружила перед собой что-то пугающее и непобедимое. «Нет, нет и нет! – Раньше она положительно не задумывалась над этим жутким вопросом. – Неужели смерть – конец всему… и больше ничего?!» Да, есть могила, есть церковь, есть дети, есть, наконец, память людская, но этого всего ей теперь было решительно мало. Мария вспомнила почти забытые слова приходского священника: «…Чем ближе к природе, тем кончина становится проще, естественней». «Да, смерть благородного человека ужасна, смерть сермяжного мужика примиряюща, смерть цветка даже где-то красива, но все же это – смерть, порог понятного и живого!»

Не находя душевного покоя, она теперь уж не машинально, а истово трижды осенила себя крестом и с мольбою воззрилась на тихий и скорбный лик Богородицы.

– Святая заступница, спаси и помилуй! – страстно слетело с ее напряженных губ. – Ведь право, не столько даже страшна сама смерть, сколько немеркнущий страх перед нею… О, эта пытка ожидания!

Плечи передернула нервная дрожь. Марьюшке с небесной ясностью привиделся ее конец – это была дорога, вернее, затянутый белым саваном помост, ведущий на эшафот.

«Что ж, внешнего спасения нет, – обреченно итожила загнанная в угол мысль, – но внутреннее спасение должно быть… И я обязана его найти!» На ум вновь пришли забытые слова церкви: «…Чтобы открыть душе духовное воскресение, надо прежде открыть для себя Бога».

Эта идея будто толкнула ее в спину. Мария соскочила с дивана, отперла изящным ключиком бюро и судорожно нашарила в ящичке преданные забвению церковные свечи. Погнутые и пыльные – они сейчас являлись немым укором для кающегося сердца и, казалось, жгли руки.

Все время, пока Марьюшка устраивала их перед иконой, сдувала с них пыль, обжигала пальцы раскаленным воском, в голове неотступно скакали мысли: «Ах ты, дрянь, ах ты, сука бесстыжая! Забыла Бога, душу дьяволу продала… Когда ты, грешница, последний раз причащалась? Когда последний раз не красила губы и ходила на исповедь? Гадина, гадина, тварь! Все кончено! Завтра же после вечерни отправлюсь в храм. Плевать на Корнеева – “жили-были”, плевать на его балаган, плевать на его сальные, липкие деньги!»

Спонтанная молитва к Небесам чередовалась с пытливым допросом к самой себе. Настойчиво и жестоко, как прокурор, как палач, забираясь в самые потаенные уголки души, куда и сам-то человек заглядывает со страхом, она карала и бичевала, методично втаптывая себя в грязь. И если бы кто-то в этот момент спросил ее, чего она добивается, то вряд ли услышал бы внятный ответ, потому как сама она, потеряв нить реальности, не ведала, чего ищет, чего добивается, и лишь беспощадно, без стыда, страха и жалости, разрушала все, чем еще могла держаться и жить душа.

Она не знала, сколько времени простояла на коленях. Тонкие свечки оплыли наполовину, залив янтарными слезами бронзовый подсвечник, сделавшись похожими на срезанные ножки опят.

Мария тяжело поднялась, затекшие ноги не слушались, налила воды из кувшина – жутко хотелось пить, в горле пересохло от молитвы и волнения. Фарфоровая чашка дрожала в руке. Она мысленно упрекнула себя, но прикусила язык, все еще оставаясь во власти пережитого. Сложные, незнакомые чувства переполняли ее: отчаянье и страх за свои грехи, гнев и робкая надежда на что-то светлое. Ее душа продолжала метаться и корчиться на костре всеразрушающей правды, зыбкий пунктир которой неясным окаемом, подобно цветной радуге, наметил свои черты. Оставаясь сосредоточенной и сдержанной с виду, Мария с беспокойной радостью ощущала, как внутри нее происходят метаморфозы, словно новая, доселе непознанная, чистая жизнь медленно, но властно входит в ее грешную, распятую пороком плоть. Появилось ощущение полного понимания той великой, безбрежной правды о Христе, от которой лик потемневшей от времени иконы, казалось, просветлел, ожил и стал парить в сиреневом сумраке комнаты.

На щеках заблестели слезы: «Господи, неужели снизошло? Неужели открылось?»

Снедаемая предвкушением еще большего откровения, ничего не чувствуя, кроме ударов собственного сердца, она торопливо подошла к иконе вплотную и стала напряженно ждать новых чудес. Но чуда не случилось, как ни молила Марьюшка. По-прежнему перед иконой хлипко мигали свечки, потом догорели и они, наполнив спальню горьковатым и вязким запахом жженого фитиля и расплавленного воска.

– Нет… не может быть… – разочарованно, как у обманутого ребенка дрогнули искусанные губы. – Нельзя так… нехорошо.

Она вытерла о пышные кружева пеньюара ставшие от волнения влажными ладони, затем, как могла, напрягла слух – вдруг ей будет что-то сказано. Но слышно было приглушенное стрекотанье настенных часов в прихожей, они шумели и дышали, как человек, прямо ей в уши, но не пытались поведать и слова. Марьюшка для верности выглянула за дверь – пустое. Вся в сомнениях, теряя последние крохи прежнего настроя, она опять подошла к иконе и осторожно тронула ее, страстно ища в ней движения жизни. Потом ощупала крепче – доска. С досады ли, с умыслом, она ковырнула краску ногтем, под нею оказалось то же унылое дерево. Спешно прошла в другие комнаты, где были иконы, – везде одно и то же, везде те же крашеные доски и тишина.

– Так перед кем молиться? Перед кем каяться? – с вызовом глядя в глаза Богородице, усмехнулась Мария. – Не нашла я тут Бога, не Бог это сроду, а доски размалеванные… Скажи на милость, чем же они лучше ярмарочного лубка?

И вдруг, придавая лицу кощунственную откровенность, она истерично и звонко захохотала на весь спящий дом. А перед огнем ее дерзко-радостных глаз в каком-то диком плясе заскакали скорбные лики икон. Но замкнуты были глаза грешницы для слез покаяния, зато открыт рот для святотатства и мятежа. Казалось, ей даже нравилось это действо, столь ликующ был взгляд и столь свободны были ее проявления.

– Ну, давай, давай! Чего же Ты ждешь? Сожги меня в пепел, преврати в соляной столб! Ведь Ты всесилен, все можешь, давай! – уж без смеха, а хриплым криком требовала она у Бога, но холодно взирал на нее Господь, и вечную тайну хранили его сомкнутые уста.

Отмучившись, отрыдавшись, она, наконец, затихла. Сидя с ногами на диване, обложившись парчовыми «думками», она еще долго, как соперницу, мерила взглядом строгую икону, затем дроглой рукой наложила на себя крест и закурила длинную папиросу. Мысли о Боге больше не трогали ее сердце.

– Зачем? – вслух рассуждала она. – Жизнь так скоротечна… Право, не лучше ли подумать о себе? С Ланским я сожгла все мосты… что ж, милый был старичок. Обидно, досадно, ну, да ладно – невелика потеря, лучшее, что у него было за душой, – это деньги. Так разве все они у него? – Марьюшка стряхнула серый столбик пепла в напольную вазу и задумчиво огладила свою высокую грудь. – Ай, где наша не пропадала…

Вспомнив о графе, она вспомнила и о его адъютанте. На память пришла белозубая, шалая улыбка, смачный, заразительный смех и яркие, сверкающие черным огнем глаза. Но удивительно и странно: сердце не екнуло, не заныло. Бывшая любовница не пришла провожать разжалованного корнета, когда за ним приехали нарочные.

– Нет уж, увольте… Я не сделала ему такого праздника. Да он и не оценил моего стыда, моих слез. Слава богу, сумела справиться, взяла себя в руки. Хм, где он теперь звенит шпорами? Пожалуй, по дороге на Кавказ… Что ж, туда ему и дорога. Вольному – воля, спасенному – рай. Я искала способ отомстить… Я его нашла. Чего же боле, Андрюшенька?

Неволина победно затушила папиросу, откинула на обнаженный мрамор плеч тяжелую волну волос и приоткрыла окно.

Дождь кончился. На вымершей улице дышала свежестью теплая, мягкая ночь, и где-то в палисаднике, в зарослях белой акации, подчеркивая тишину алькова, уютно и вежливо трещал сверчок. У желтого фонаря, освещавшего крыльцо парадной, хаотично метались бесшумные мотыльки и ночные бабочки, оскальзывались на стекле, падали и вновь с бестолковой неумолимостью летели на огонь, мерцая во тьме цветастой пыльцой.

– Н-да, была любовь… да, видно, вся вышла, – раздумчиво перебирая пальцами бахрому диванной накидки, тихо сказала Мария и еще раз попыталась представить его – трясущегося в казенном тарантасе к угрюмым горам Кавказа. – Нет, ничего не осталось на сердце… все травой поросло. И если по совести, был ли он моим кумиром – Грэй? – Марьюшка поморщила нос и усмехнулась. – Он и в кровати-то был не ахти какой гусар. Если приходилось выбирать между любовью и водкой… то им, не колеблясь, выбиралось второе. Неблагодарная свинья! Я же для него была так… не более, чем красивое приложение. А ведь было времечко, когда я каждую ночь крестила его, сонного, отгоняя беду… Полно, к чему ворошить старое? Не такие шали разворачивали.

Уж если кому и было когда-то подарено ее сердце, так это Ферту. Он был частью ее юности, частью того прекрасного, пылкого, но краткого срока, который отделяет подростка от женщины, и срок этот истек. Когда Ферт – фартовый картежник и вор – первый раз вышел из острога, к нему обернулась женщина, а не девочка. «Господи, как это было недавно, как это было давно». Красивое лицо напряженно застыло от сдерживаемых чувств. Да, это было ее первое настоящее искушение. Ни до, ни после ничего подобного она не испытывала. Еще тогда, двенадцать лет назад, в Астрахани, она поняла умом: счастья у них быть не может, но в сердце билась надежда, и юность не смогла отвергнуть этот соблазн. И все же конец наступил.

– Ферт, милый Ферт… – Мария с мечтательной грустью прищурила густые ресницы. – Ты был слишком отчаян для этого мира. Зачем ты оставил меня? Я думала, моя любовь к тебе будет как мерзлая земля с камнями… Увы, жестоко ошиблась. Твои слова и теперь выжигают мой разум. Я не могу жить без моей жизни, без души. Помнишь, родной, как ты однажды спросил меня: «Ты способна представить рай?» – «Пожалуй, – ответила я, – но только с тобой». Так зачем, не пойму, не прощу… ты обрек меня на эту паскудную жизнь? Зачем изменил своему сердцу? А разбив свое, разбил и мое? Или ты хотел, чтобы отныне плач был моим главным развлечением?

Певица непослушными от переживаний пальцами вставила в серебрёный мундштук новую папиросу, медленно налила в фужер вина и, откинувшись на подушки, сделала мелкий глоток. Как сейчас не хватало ей Ферта! Как жгло сказать ему правду: что она все прощает, что по-прежнему любит и помнит. Перед глазами встала их последняя встреча: он был во всем траурном – черном, ужасно бледен и голоден. На прощанье ничего не сказал, но она наперед знала: более он никогда не придет к ней – ее любовь по прозвищу Ферт. Она поняла по тому, как прямо и гордо стоял он и не смотрел на нее. Она узрела это в его потемневших серо-зеленых глазах – гнев, напугавший ее, и лед, от которого мучительно засосало в груди.

– Ах, Ферт, милый Ферт. – Мария снова пригубила вино и повторила: – Ты был слишком отчаян для этого мира. – Подумала и добавила: – Ты жестокий, страшный человек, но все же не демон.

Покрасневшие глаза защипали, засаднили набежавшие слезы, грудь острее кольнули воспоминания. О, это была незабываемая жизнь, словно выпавшая и пожелтевшая от времени страница из дурного романа.

Глава 9

Ей было четырнадцать или пятнадцать лет, когда она первый раз услышала о нем.

После снежной зимы яро взялась ростепель. По дорогам были видны глубокие просовы, лощины набухли водой. Запряженная лошадь с великим трудом тянула телегу с поклажей на городской рынок, то и дело по ступицу увязая в грязи. Но ждать сухой погоды, когда расквашенная земля подвялится и станет тверже, семья Марьюшки не могла. Средств на житье не хватало, положение часто было отчаянным, и поэтому Мария каждое воскресенье отправлялась с отцом на рынок.

Жили они на южной окраине Астрахани, в пяти верстах от центра, а посему любой выезд в город был для нее событием. Куры и утки, яйца, овечья шерсть, осенью – овощи являлись основным товаром, за счет которого и жила их семья. Невеликий домишко с садиком и огородом, завалившиеся на один бок ворота, выходившие на немощеную улицу, вечная возня со скотиной, стирка, готовка еды и прочие радости беспросветного бытия давно отравляли душу подростка. И хотя ее сил и энергии хватило бы на троих, мужество и задор покидали Марию. Сознание быть вечной рабой навоза и кур бесили ее натуру и приводили в уныние. Юная мятежная душа мечтала об иной жизни, где было место и красивым платьям, и музыке, и духам.

В это воскресенье им повезло – удалось все продать без остатку, и батюшка был очень доволен. Обычно при доме ходивший в опорках и латаной ситцевой рубахе навыпуск, выезжая в город, он надевал бархатный черный жилет и долгополый мещанский сюртук. Ей нравился праздничный наряд отца, особенно его гордость – сапоги с голенищами гармоникой, которые он начищал ваксой до зеркального блеска.

– Ну, дочка, заздравляю, – жамкая в мозолистых руках картуз, крякнул батюшка, – нонче у нас все путем, все лыко в строку. Комар носу не подточит. По такому случаю, хошь, бусики тебе пригляжу, хошь, колечко с малиновым глазком?

Мария не отказалась, весело качнув плечами. На этом и порешили: отец чмокнул в лоб свою красавицу и, оставив ее сторожить кобылу с подводой, со всеми вырученными деньгами ушел к лотошникам.

Девица осмотрелась вокруг: городской рынок отчего-то в ее воображении рисовался Лондоном, которого она отродясь не видела. Этот город, с чужих слов, представлялся ей самым туманным и таинственным местом в Европе, а рынок, бесспорно, самым туманным местом в Астрахани.

Большущий пятак в центре города, недалеко от Волги, оцепленный облупленными, как битое яйцо, домами, находился в низине, в которую, извиваясь крысиными хвостами, сбегали сразу несколько узких проулков. «Площадь вечно курилась испарениями, особенно к вечеру или после дождя, и, ступая к ней по проулку, бралось полное ощущение, будто спускаешься в преисподнюю или, по меньшей мере, в шевелящуюся гнилую яму»[57].

У пустых корзин и клеток Марьюшка скучала недолго. Внезапно ровный гул рынка четвертовали истошные крики и заливистые свистки городовых.

– Сигай, братва! Облава! Фараоны «марух» загребли!

Из толчеи обалдевших зевак вынырнул чертом здоровенный мужик, щека мазана кровью, из-под нахлобученной шапки зиял затылок, левая половина которого обросла волосом много короче, чем правая. Под драным рукавом армяка тускло блеснул нож.

– Каторга! Каторга! – словно ее уже резали, неистово завизжала торговка и бухнулась за прилавок. Где-то в глубине базарных рядов грянул револьверный выстрел, за ним другой. У Марьюшки заложило уши, будто набили ваты. Она едва успела ухватить вожжи, как напуганный пальбой народ шарахнулся кто куда.

Большая часть повалила к главному выходу, превратившись в стадо: мужики и бабы, цепляясь друг за друга, пыряли локтями ближних, угрожали ощеренными зубами и перли прочь от греха. Но железные пятиаршинные ворота были узки, и толпа выливалась наружу с натугой, ни дать ни взять, как вода из опрокинутой фляги.

Мимо, гремя каблуками сапог, пробежали запыхавшиеся стражи порядка. Здоровенный урядник с револьвером в руке, зыркнув мрачливо на притихшую Марию, рявкнул своим:

– Нестеров, Крюков! Дуйте в григорьевскую ночлежку… Похоже, он, гад, туда нырнул… Дом оцепите, у черного входа поставить людей и под окнами! Знаю я энту сучью перхоть… Глядите в оба – они, черти, из окон на крыши сигать начнуть… там и цепляйте, заразу.

В толпе замелькали бляхи полиции. Урядник шуровал кулаками:

– С дороги! С дороги вороти, мать вашу!..

Под крытым навесом, где стояли подводы, на время сделалось тихо. Забравшись в телегу, Марьюшка сжалась в своем углу на соломе, укрылась рогожей и, пожалуй, впервые столь остро осознала, что в одиночестве кроется что-то недоброе. Даже та самая телега, которая утром еще укачивала ее, как в колыбели, теперь угрюмо стояла в общем ряду, точно ожидая своего приговора.

– Наше вам, ненаглядная. Жизнь хлещет на всех парусах? Амурные журфиксы разводишь? Смотри, здесь стреляют…

Молодица вздрогнула от неожиданности, обернулась, торопливо вытерла о подол руки, поправила волосы. Рядом с нею, небрежно облокотившись на коновязь, стоял элегантный длинноволосый незнакомец с аскетично худым лицом, восковую бледность которого еще ярче подчеркивали черный сюртук и шейный платок темного шелка. Гость и Мария молча изучали друг друга. Нет, она не видела его прежде. Зелено-серые, изменчивые глаза, крупный, даже слишком, нос, точеные очертания скул и нагловатый, пристальный взгляд не вызывали у нее приятных эмоций. Мария поспешила покинуть телегу, одернула сбившуюся юбку. Ее начинало бесить, что неизвестный так бесцеремонно и нахально разглядывает ее с ног до головы, словно она была выставленная на продажу лошадь.

– Сколько ты стоишь? – Он засмеялся игриво, открыв ровные, крепкие зубы, и чиркнул спичкой.

– Кто… я? – Девушка оскорбленно подняла брови.

– Ну не я же… – Он пустил сизую струю дыма ей прямо в лицо. Эта вульгарная грубая выходка вывела из себя Марию, и она вырвала из его губ папиросу.

– А ты дерзкая. – Незнакомец хладнокровно достал из дорогого серебряного портсигара новую папиросу.

– Мне говорят это всю жизнь, что дальше?

– Так сколько ты стоишь? – Его зубы снова блеснули, но на этот раз в улыбке сквозила теплота.

– Иди, куда шел! – резко парировала она. – Тебе не купить. На мне ярлыка нет и никогда не было.

– А вдруг… – Он все еще продолжал разглядывать девицу, стараясь понять, чего от нее следует ожидать.

– Да пошел ты…

– Спасибо, мне есть к кому. Но сейчас, подружка, мне нужна твоя помощь. Услужи. – Он оседлал, как лошадь, поставленный на попа ящик из-под овощей и весомо добавил: – За мной не заржавеет – отблагодарю.

С этими словами он быстро оказался у телеги, сунул в пустую, облепленную утиным пером клетку какой-то узел и панибратски подмигнул.

На Марьюшку вновь будто плеснули кипятком.

– Это что такое? Кто дал право тебе командовать? Мой батюшка не любит чужаков. А ну, забирай свое тряпье, или я вытряхну его вон.

– Тихо, дурочка… Каторге все кланяются, – глухо и грозно прозвучало над ухом. – А кто нет – того смерть гнет.

Длинные, с холеными под лаком ногтями, пальцы молниеносно перехватили ее запястье, и девушка ощутила их железную силу.

– А теперь запомни, кудрявая, отсюда ни ногой. – Его глаза воровато скользнули окрест. – Я скоро.

– Но если что… где можно найти тебя? – Мария беспомощно растирала онемевшую руку.

– «Если что»… – Он выплюнул под колесо телеги папиросу. – Я сам тебя из-под земли достану.

Опешившая девушка и глазом не успела моргнуть, как его гибкая фигура в черном пропала в людской толчее.

Рядом призывно заголосила торговка:

– Лап-ш-шаа-лапшица! Студень свежий коровий! Налетай, подходи! Оголовье! Свининка-рванинка вар-реная! Эй, кавалер, подь сюды, на грош горла отрежу.

– А задницы своей кусок не дашь? – загоготало подходившее мужичье.

– Задница не про твой зуб! На кой ляд тебе она, старый? Ты и так уж на мир смотришь через свою ширинку. Проваливай, не мешай! – привычно прохрипела баба со следами ошибок молодости на лице и затянула на другой голос: – Печенка-селезенка, с жару, с пылу! Рванинка, язык проглотишь! Подходи, налетай!

Мария покраснела до ушей от таких откровений, однако базарная жизнь меж тем, вошедшая в свою колею, отрезвила ее и вернула на бренную землю. «Где же отец? Долго еще?» Она принялась искать его долгополый сюртук среди пестрой толпы, но взгляд натыкался лишь на мерцавшие тусклые окна трактиров да фонарики торговок-обжорок. «К ним то и дело подбегали полураздетые оборванцы, покупали зловонную снедь, причем непременно ругались из-за полушки или куска прибавки и, съев, убирались в ночлежные дома».

А торговки – эти уцелевшие оглодки жизни, засаленные, грязные, продолжали восседать на своих горшках, согревая телом горячее кушанье и зазывно хрипели:

– Подходи, налетай! Оголовье говяжье…

– Господи свят, дочка! Что ж это деется? Обокрали нас, оглоеды! Как есть без копейки оставили. Тамось, у дальних рядов…

Отец, бледный как полотно, с трясущимися от горя усами и бородой, в которых запутались слезы, обреченно осел на телегу. Лицо его приняло скорбное выражение, ввалившиеся глаза были полны отчаянья, а изработанная, вся в мелких порезах и царапинах, рука судорожно искала опоры. Он выглядел загнанным в угол. Дочь подбежала к нему, обняла и принялась успокаивать, но батюшка, казалось, не слышал ее. Худая спина его, с острыми лопатками и отчетливыми звеньями хребта, сильно горбилась, выходной мещанский сюртук сполз с плеча и теперь не казался нарядным.

И тогда в нарастающей мгле отчаянья между ними, такими похожими и разными, случился краткий и странный разговор:

– Как жить дальше станем, дочь? Ей-ей, силов больше нет мыкаться. Как жить, ты знаешь?

Она неопределенно качнула плечами.

– Мать жалко… что ей скажу?

– А зачем вы так живете? – Дочь, словно боясь спугнуть доверительность беседы, осторожно присела на облучок.

– Как? – Ноздри отца удивленно раздулись.

– Да так… серо и скучно, – с задумчивым упрямством ответила она, а сама украдкой, с явным интересом, глянула на загадочный, туго набитый узел, лежавший в клетке.

– Скучно? – неторопливо переспросил отец, наморщил лоб, но спорить не стал и согласно кивнул головой: – Твоя правда… скучно.

Мария промолчала, сделав для себя невеселый вывод: «Это не вина родителей, это их беда. Вся порода наша такая: один, как видно, и удел – навоз да свиньи. Братья батюшки ничем не лучше: та же морока и суета. Вот и все. Все есть, как есть».

Она заставила себя сойти на землю и расчесать спутанную гриву Крылатке. Положение требовало от нее решительности, следовало смотреть правде в глаза и что-то предпринимать. «Эх, будь я мужиком, не мотыжилась бы на скотном дворе. Бросила бы вызов этой чертовой жизни, а заодно скуке и серости. Чем я хуже этого хлыща, что бросил в нашу телегу мешок?» Испытывая большой соблазн узнать, что хранится в нем, она оставила гриву лошади и… ахнула: отец над телегой удивленно крутил в руках вещевой мешок.

– А ты живодер, папаша, три шкуры дерешь с человека за свой товар… да еще и в чужом копаешься.

Мария затаила дыхание: за спиной батюшки стоял незнакомец в черном и наблюдал за его действиями.

– Не я, так другой… – отмахнулся отец, видимо, не вполне понимая, к кому были адресованы слова. Но в следующий момент напрягся спиной, набычился и круто повернулся на голос. Не найдя ничего лучшего, он резко бросил с обидой: – Ты допрежде вырасти телку, выкорми ея, убереги. Знашь небось счастье наше рогожье? То-то… аки вода в бредне: тянешь, пуп надорвешь, вытянешь – шиш.

– Зато наше счастье жиганское другое. Ну-к, дай узелок, дядя.

Длинноволосый фартово присвистнул и нетерпеливо пнул носком башмака по тележному колесу.

– Ты чей? Откуда? – Старик, не выпуская из рук находки, с опаской, по-новому посмотрел на незнакомца, с тревогой прозревая, кто перед ним.

– Оттуда, – неопределенно и насмешливо ответил незнакомец и, протянув руку, спокойно, даже учтиво, пояснил: – Я вор, ну…

Сердце у старика замерло. Он не знал, что делать: вокруг по-прежнему сновали люди, даже заглядывали в его пустую телегу – не торгуют ли чем? Но он лишь видел перед собой жесткое лицо человека, в холодном молчании которого скрывалась угроза.

– Ты чаво? Чаво?.. – Отец беспокойно глянул на притихшую дочь, затем на понурую кобылу и снова на незнакомца.

Но тот не ответил, продолжая смотреть на него с тяжелой пристальностью.

Рука отца крадучись потянулась к голенищу сапога, из которого торчала сыромятная плеть, но задержалась у колена, будто обожглась…

– Замри и не дергайся! – тихо, сквозь зубы процедилась угроза. – И выжги на память, дядя, ни кнут, ни легавые тебе не помогут. Думаешь, успеешь? Рискни.

Неизвестный держал одну руку в кармане долгополого сюртука, в котором угадывался не то нож, не то револьвер.

Батюшка больше не проронил ни слова, его сивая лопатой борода жалко тряслась, а ноги будто подломились в коленях.

Парень, напротив, небрежно подошел к нему и вырвал, точно морковь из грядки, из его рук увесистый узел. Продолжая слегка насвистывать какой-то мотив, он равнодушно закинул мешок на плечо и, огладив взглядом фигуру девушки, вслух едко заметил:

– Надо же, и в навозе может цвести роза. А я, признаться, не верил тетке-покойнице.

– Ну, ты… не балуй! – сипло подал голос мужик. Его правая щека дергалась, как на пружине. – Знаю я вас, кобелей залетных… Для вас бабья душа – титьками называтся…

– А ты что, не мужик? – отрезал жиган. – Дочку зачать… соседа приглашал, так, что ли?

Отец лишь скрипнул зубами и принялся зло разбирать сальные вожжи:

– Едем, доча. Неча тут лясы точить.

Марьюшка без проволочек последовала указу отца и, избегая пристального взгляда опасного незнакомца, быстро забралась в телегу.

– Не хочу разочаровывать тебя, папаша, но волей клянусь, вороны такие же по вкусу, что и твои цыплята. – Длинноволосый холодно усмехнулся и похлопал гнедую шею лошади. – Зря ты так… Ферта не знаешь. Ну да черт с тобой, уж больно по вкусу мне твоя дочь. На, лови свой лопатник… и помни мою доброту.

Старик потерял дар речи, не смея поверить своим глазам: это был его кошелек, но набит он был не жалкими медяками, а золотыми червонцами.

Всю обратную дорогу они понужали молча. Отец был раздавлен, унижен, обласкан невиданной щедростью вора. И, право, не знал, радоваться ему или нет. Такие деньги в руках он держал впервые и трезво смекал: «…Тако добро ко многому обязывает. Шутка ли, в самом деле, цельное приданое, тутось задумаешься поневоле… Вот ить попутал бес!»

Иные чувства переполняли Марьюшку. Этот гибкий, худой и даже костлявый молодой человек с профилем фламинго начинал ей нравиться. Его узкое, бледное, сплошь выбритое лицо с твердыми, четко обрисованными губами, более не отталкивало. Нравились и его глаза, хотя во взгляде их было что-то пугающе неподвижное, жестокое, сродни холодному смертельному свинцу.

Но больше другого ее покорила его смелость и распашная щедрость. И хотя он на вид был излишне хрупок, в нем чувствовалась дерзкая, беспощадная сила. «Бог с ним, что у него, по всему, неприглядная родословная… – рассуждала она. – И нашу семью преследует злой рок и не дает нам подняться с колен. Зато он стоит на ногах и в карманах его не гуляет ветер. В конце концов, как говорит матушка, “от судьбы не уйдешь”». Она припомнила, что прежде хотела выйти замуж за соседского работящего парня, народить детей, иметь землю и свой дом. Словом, жить обычной, знакомой жизнью: судачить с бабами, ходить семьей в церковь по воскресеньям и ездить на рынок. Разве не для этих занятий она появилась на свет? Но теперь ей не хотелось этой унылой, постылой правды.

Мария с досадой посмотрела на пустые корзины и клетки, на свою старую перешитую юбку с прилипшим утиным пухом и ясно сказала себе: «Нет, я не буду дурой! Пусть гребут навоз и помои те, кто не видят другой правды».

Глава 10

Прошел месяц, за ним еще один в мучительном оцепенении раздумий, и когда Мария наконец очнулась и взглянула вокруг себя – над всеми чаяниями ее триумфально господствовал образ Ферта. Он был – мужчина, она – женщина. Что ее влекло, она затруднялась ответить, но ее непреодолимо тянуло к нему, а мысль о нем раздражала и пришпоривала одновременно, не давая покоя. Твердо она знала одно – что должна непременно его еще раз увидеть. Внешне все оставалось прежним: топилась печь, баня, правилось хозяйство, отец с матерью вели обычные нудные споры о насущных делах, но было и нечто новое, тревожное, что отбивало охоту работать, рассеивало мысль и заставляло концентрироваться на ожидании чего-то неизбежного и рокового. И это грядущее не заставило себя долго ждать.

В один из жарких дней, когда православный люд с нетерпением ожидал праздника Святой Троицы, внезапно объявившийся Ферт без лишних слов и расшаркиваний взял да и увез с собой Марьюшку.

Безутешные старики лишь развели руками и вытерли горькие слезы. Больше о своей красавице-доченьке они не слыхали.

Марию между тем закрутила, околдовала черная круговерть новых и долгожданных событий. Воровская стезя Ферта с корнем вырвала ее из родительских уз, о которых она вспомнила… но уже слишком поздно…

Их «цыганская свадьба» была совсем не такой, какой ей мечталось в грезах: ни белой подвенечной фаты, ни благословения родителей, ни строгого напутствия церкви, ни обручальных колец…

Они гуляли в фартовом косоротовском кабаке среди «котов» и «марух», истошно рыдали скрипки и пенной рекой струилось шампанское. Вокруг за безбрежным столом восседали странные типы: тюремные мрачные рожи в английском сукне и белом батисте, кривые ухмылки напомаженных женских губ и душный до одури запах французских духов.

К обеду у Марьюшки голова шла кругом, воздух стал тяжелее топора, а перед ними кто-то из дружков Ферта, огромный, с воловьей шеей и толстым вишневым лицом, орал басом-октавой «многая лета», и тут же, через отрыжку, стол взрывался визгливым и громоподобным «горько».

А еще спустя час в зеркальные косоротовские двери влетел запыханный оголец, стоявший на стрёме, и, перекликая толпу, сообщил собранию:

– Шухер! Сворачивай ковры! Двадцать шесть!

Все напряглись, прилипли к столу слепнями и ждали ремарки… Шустрый малый, брызгая слюной, пояснил:

– У Бабака на хазе ювелира пришили! Дворовые за фараонами побежали… Теперя туда солдаты хондо́рят.

В зале взялась гробовая тишина, музыканты с бледными лицами растерянно опустили скрипки, а через мгновение треск опрокидываемых стульев и звон битой посуды оглушил Марьюшку.

– Сдали! Сдали, братва, нас портяночники! Изменой прет! Падлы, суки, всех на перо! – вздувая веревки жил на горле, истошно орал перебравший водки домушник. Его «успокоили» свои, оставив лежать на полу.

В шуме, гаме и ругани Ферт действовал хладнокровно, как хирург за операционным столом, будто то была не облава, грозившая кандалами и каторгой, а светлые именины любимой тетки. Стремительно оказавшись у окна, он царапнул взглядом окрест: там из всех переулков бежали плотные цепи городовых, быстро окружая соседние дома, перекрывая улицы. Вскоре заслышалось отчетливое бряцанье оружия, скорый солдатский шаг и резкие выкрики команд.

Железо на крышах домов уже гремело и лязгало вовсю. Это «ширмачи» и «деловые» шныряли через чердаки и дымоходы на крышу и немыми пластами укладывались возле печных труб, зная, что сюда полиция лезть не рискнет.

Несчастная Мария теряла крохи воли. Она ровным счетом ничего не могла понять и не знала, что делать. Слезы отчаянья, обиды и страха стучали в ее красивые глаза и грозили вот-вот хлынуть. Сейчас она ненавидела и испытывала физическое отвращение ко всему этому темному, скользкому сборищу, которое бросало ее на произвол судьбы. Ее мутило и выворачивало от жуткой смеси перегара, духов и табачного дыма; от жирных объедков, прилипших к тарелкам, от опрокинутых стульев и разлитого лужей вина… Но больше всего Марию трясло от предательства своего избранника. Ее любовь и защита – Ферт – куда-то пропал, и она тщетно пыталась найти его взглядом.

Мимо мелькнуло еще несколько человек, оставив своих «стелек» расплачиваться за угощенье. «Ужели и я… как они, буду брошена подобно ненужной, истоптанной тряпке?» – больно кольнуло в сердце. Она уже хотела броситься куда глаза глядят, когда рядом с ней, обомлевшей, послышался развязный смех и кто-то крепко ущипнул ее за плечо.

– Вот и п…ц, невеста… Завяли помидоры… Чо пялишься, шалава? – насмешливо пропела густым голосом подошедшая фурия и, грохотнув стулом, уселась рядом. – Не ты первая, не ты последняя, краля. Окольцуют твоего сокола и катнут по этапу, как колобка… И будешь ты шлюхаться с кем ни попадя, лишь бы не сдохнуть. То я не знаю… Ведь так? – обратилась она к молчаливой девушке и, не получив ответа, грубо и громко захохотала. – И мой Василек так же сгинул, а деловой был, не жиже твоего. Э-эх, судьба воровская… А наша того шершавее.

Женщина протянула руку за рюмкой, едва не коснувшись Марии, та внутренне содрогнулась, ощутив от сей близости что-то враждебное, жалкое и злое, на миг вошедшее в ее душу.

Запертые ножкой стула двери заходили ходуном под ударами тяжелых прикладов, посыпалось, зазвенело зеркальное стекло. С улицы раздались свистки. Потом послышались душераздирающие проклятья пойманных и мат городовых – кому-то выворачивали руки, кому-то отбивали мясо с костей.

Дверь грозила слететь с петель, когда, ударом кулака опрокинув вместе со стулом грязную полуголую бабу, рядом с Марией оказался Ферт. Казалось, от него исходил пар, лицо блестело от пота, но при этом было бесстрастно.

– Давай мухой, сейчас самое время!

Они бегом пересекли зал, скользнули в загодя приоткрытую знакомым буфетчиком дверь, спустились по черной винтовой лестнице в подвал и оказались в подземелье. В «косоротовку» даже днем было опасно заходить – подземные тайные коридоры отродясь света не знали, и в них жила вечная темь.

Ферт чиркнул спичкой, они торопливо гуськом шли вдоль мрачной сырой стены. Ворчливо фыркнула и прогорела вторая… Через двадцать-тридцать шагов коридор сделал вилку, поводырь уверенно свернул направо. И вдруг из бутовой ниши показалась косматая голова. У Марьюшки сердце застряло в горле, рот ее передергивало, пальцы впились в рукав спутника.

– Гаси, дьявол, фитиль! Нашел где шландаться с бабой.

– Супонь, Ухват, свои. От легашей ноги трем. Вялого с Багром семеновцы кончали и, похоже, еще троих зацепили…

– А… это ты, Ферто́к. – Страхолюдная голова что-то еще прохрипела и убралась восвояси.

Ферт, однако, задул в руке спичку и уже наощупь, по памяти тронулся далее, придерживая подругу… «Это был скрытный воровской лаз в тайник под землей, куда не то что полиция, но и сам черт не сунул бы нос»[58].

А потом на «незасвеченной фатере», где тогда проживал Ферт, произошла их первая брачная ночь. И она тоже была отнюдь не такой, как мечталось во снах невесте. Но это она осознала позже, а в тот час, оставшись с ним наедине, когда вокруг уже не мелькали мрачные лица его приятелей и за ними не гналась полиция, она внезапно почувствовала себя легко и свободно. Ее очаровала его большая, прекрасно меблированная квартира: в ней было не менее трех-четырех комнат, высокий лепной потолок и большие окна, наглухо задрапированные тяжелой парчой, которая перехватывала любопытные взоры и мягко гасила лучи заходящего солнца.

Но главным во всем этом «роскошестве», в которое ей даже не верилось, конечно, был он. Ее избранник стоял у муравленной изразцовой печи, небрежно заложив руки в карманы; рыжий огонь очага плясал у него за спиной, и, наверное, от этого оптического эффекта он казался еще выше, еще темнее и весьма элегантным. Впрочем, одевался он, как уже успела заметить Мария, даже являясь в грязные игорные притоны, всегда шикарно – черная пара от лучшего портного, и не иначе.

– Ну-с, милка, займемся чем? – улыбаясь и растягивая слова, первым начал он. Затем сделал шаг к ней, еще один и протянул руку. Снисходительная улыбка сделалась шире и откровеннее.

Марьюшка закусила губу и неуверенно посмотрела на него из-под крылатых черных бровей.

– Не знаю, – наивно обронила она.

Потом взяла протянутую руку и, не спуская с любимого глаз, в почтении замерла.

Ферт смотрел на нее целую вечность, хотя на деле минуло не более трех секунд. Он вглядывался в ее разрумяненное лицо, в ее богатые, рассыпанные по обнаженным плечам волосы цвета черной меди, скользил взглядом по атласному лифу платья, которое подарил ей, и точно говорил: «Не бойся, пташка, я умею ждать…»

– Что же, мы так и будем сохнуть, глядя друг на друга? У нас, однако, сегодня веселый денек, – сказал он наконец самым простым голосом и отпустил ее руку. – Раз ты теперь моя и в моем доме… составь компанию, выпьем? Что будешь: водку, вино, шампанское? У меня есть чинный «сотерн» и старый «бри». Пила когда-нибудь? – Он снова улыбнулся своей особенной улыбкой, открывшей белые крепкие зубы. – Такого в «косоротовке» не подавали. Настоящее французское, ну, будешь?

– Так мы уже пили. Я… и так пьяная. Матушка говорит… рано мне еще. – Она нервно засмеялась.

Ферт окинул ее ястребиным глазом, секунду раздумывал, а потом откинул голову и громко захохотал.

– А я считал, ты взрослая. Как же мы будем спать, кареглазая? Раздельно, под разными одеялами? Опять как скажет твоя мать?

Мария густо покраснела, но покраснела от удовольствия.

– Что же, давай выпьем. – Она согласно кивнула головой и села в указанное ей кресло. О, как в нем было уютно и мягко, прямо как в гнездышке, не то что в родительском доме на жестком стуле. Нет, никогда она еще не испытывала такого восторженного и упоительного ощущения. «Неужели это все теперь и мое? – Она откинулась в некотором ошеломлении, пульс крохотными молоточками стучал в ее висках. – А вдруг как нет?» Она снова, уже ревнивым взором хозяйки обвела комнату – такую большую, такую замечательную, что сразу всего и не углядишь. У нее сложилось лишь беглое впечатление, что все красиво, все радует глаз: и тяжелая, со сквозной резьбой мебель, и вазы с цветами, и дорогие ковры, и картины на стенах, и многое другое, чему юная Мария откровенно не знала названий. От этого «разноцветья» у нее закружилась голова, в памяти промелькнула точно выпавшая с книжной полки открытка, зарисовка из детства: они с матушкой ходили в лес по ягоды; между деревьями струилось золото летних лучей, вокруг жили лесные таинства… Это было прекрасное путешествие в неведомое… А потом с ветки спорхнул дятел и как будто разбрызгал в синем воздухе желтые, зеленые и алые капли…

Мария сделала деликатный глоток из поднесенного хрусталя – наваждение пропало. Она снова посмотрела на своего возлюбленного.

Он сидел напротив, непринужденно закинув ногу на ногу, и носок его идеально отполированного башмака небрежно постукивал по паркету.

Чуть позже он закурил папиросу и жадно затянулся. Ферт будто бы не испытывал нужды сказать что-либо, но она почувствовала, что должна обязательно заговорить – молчание казалось откровенной неблагодарностью.

– Неужели все это наше? – воскликнула она неожиданно для себя и снова восторженным взором обвела нарядные стены.

Уголки его губ вздернулись. Он вежливо и чуть насмешливо поднял фужер на уровень своих глаз и отрицательно покачал головой.

– Не наше? – разочарованно обронила Мария и уже совсем растерянно и тихо выдохнула: – Твое?

Он помолчал, разглядывая ломкую игру табачного дыма, а потом вновь отрицательно качнул головой:

– Нет, милка… не мной нажито добро. За долги подтянута эта «фатера»… Обломился на картах фраер один… Как видишь, кудряво жил… с попугаями и шампанским. Вот покуда не отслюнявит мне все «бобы» до последнего «косаря»… стало быть, мы тут ласкаться сможем. Да ты не дуй губы из-за этого барахла… Много у нас его с тобой еще будет, да и рано мне путаться в этих сетях… полетать сизарем еще хочется… А это, – он с откровенным презрением посмотрел на ковры и картины, – хомут и петля для свободы. Я вор, а для вора дом – либо тюрьма, либо могила.

– И все-таки жаль, – с тихим упрямством ответила она и неуверенно посмотрела на него.

Он не отозвался на ее замечание и только глубоко затянулся папиросой. И снова взялось густое молчание. Пробили часы, стоявшие в углу.

Мария пригубила вкусное вино. Мысли ее мешались: она была уверена, что могла бы очень многое сказать в противу услышанному, но стеснялась, а потому хранила молчание. Меж тем ее избранный и бровью не повел. Лишь посмотрел на нее рассеянно, ровно размышлял об ином. Как видно, ее сентенция ему не понравилась. Марьюшке сделалось неуютно. Вино ей пить больше не хотелось. Ферт продолжал молчать, но теперь вновь сквозь стекло хрусталя посматривал на нее. Затем затушил папиросу, отставил фужер и засунул руки в карманы брюк. Мария ёрзнула в кресле, толком не понимая, отчего все сильнее смущалась: как знать, возможно, потому что он глядел на нее вот так, молча и пристально. Она ощутила, как щеки и шею начинает предательски заливать краска, одновременно ощутила странное волнение и робость. И через силу спешно допила свой фужер.

– Хочешь еще?

– Нет. – Она нервно сцепила пальцы у себя на коленях, опустила густые ресницы, потом посмотрела на него.

– В «косоротовке» время было в обрез, – он хрипло усмехнулся, – фараоны дышали в затылок… У меня на днях завелась монета и прожгла дыру в кармане. Нужно было от нее избавиться. Это тебе, кареглазая, на память.

Он бросил ей в подол золотую цепочку, что жирной змейкой скользнула вдоль ее бедра.

Такое внимание обезоруживало, и было сложно сохранять безучастность.

Мария прижала дорогой подарок к груди, потом к губам, на лице расцвела улыбка.

– Какая прелесть! Спасибо! Но это… это… целая уйма денег! Может, не стоило…

– Мне до фонаря. Я привык. – Он не замедлил ввернуть колкость и, окинув подружку своим вызывающе наглым взглядом, подлил себе из бутылки. – А ты там, в кабаке, «спеклась» до углей. Небось боялась, что я кину тебя?

В его низком голосе снова прозвучала то ли насмешка, то ли издевка.

Марьюшка защелкнула на своей белой шейке золотой замочек, пропустив реплику мимо ушей, и не без кокетства тряхнула головой. Сверкающая медь волос разлетелась по сторонам, окутав голову, как нимб.

– Эх, видели бы сейчас меня матушка с батюшкой… – с грустной мечтательностью протянула она и провела пальцем по прохладным звеньям цепи. – Я доверяла им многие из моих секретов. Кажется, это было так давно. Знаешь, болит сердце, когда думаю о своих стариках. – Марьюшка вдруг замолчала, словно выпала из разговора, и со странным взглядом внутрь себя, в свое прошлое, тихо сказала: – Но тебе не понять, ведь ты говорил – вырос один при двоюродной тетке.

Ферт, сложив руки на груди, наблюдал, как она примеряла украшение, слезливые речи его не занимали.

– Что ты там болтала о двоюродной тетке? – скорее ради поддержания беседы лениво поинтересовался он.

– Так, ничего… – вздохнула она. – Говорила сама с собой. Я устала очень…

– Устала? – Он вновь рассмеялся. – Такая молодая и уже выдохлась? И этот дурацкий вопрос: «Чем займемся?» – Неожиданно он подался вперед, его зелено-серые поддразнивающие глаза перехватили ее открытый взгляд. – Ты же умная девка, хоть и зеленая. Разве не знаешь, как танцует мужик с бабой в постели без музыки?

Сердце Марьюшки на секунду будто перестало биться. Между лопаток вниз, к поясу пробежала возбужденная дрожь. Она давно ждала этого… но не знала, как и когда это произойдет.

– Может, и вправду потанцуем? – с легким колебанием спросила она. – Только… музыки нет…

– Брось, что такое танцы, моя цыпочка? Так, пустое верчение, ловля самого себя за хвост. А музыку любви мы и так услышим. Зачем терять драгоценное время?

Ферт поднялся из кресла вместе с нею, подошел вплотную и прикоснулся к ее волосам. Приподнял волнистую прядь и медленно пропустил ее между длинных пальцев. Девушка не шелохнулась. А потом его руки внезапно крепко сжали ее грудь.

– Ну, ну, не будь такой фифой. Дай хапнуть и мне бальзаму. Мы ведь с тобой не чужие… Если не любишь меня, так прикинься, ужли невмоготу? Тогда на кой… я обсыпал золотыми червонцами твоего папашу, а ты, голуба, сбежала со мной?

Голос его стал хриплым и жестким. Руки продолжали жадно ощупывать округлости ее грудей под материей, бежать от шеи глубже, пытаясь проникнуть за низкий вырез платья, но при этом он продолжал с колючей напряженностью смотреть в ее глаза, и Мария в смятении подумала, что он что-то ищет в них, пытаясь нечто прочесть, чего отнюдь не знает она сама.

– Ты обращаешься так со мной… – насилу прошептала она, – потому что я…

– К черту твои домыслы!

Краем глаза Мария увидела, как по его губам скользнул язык, как прерывисто поднималась и опускалась его грудь под белой сорочкой.

– Ты хоть любишь меня? – как умирающее эхо, услышала она свой сдавленный голос.

– Да, да! Хотя для нашего брата по горло и того, если девка нравится. Да и для вашей породы, бьюсь об заклад, не иначе.

– Возможно, для кого-то и так, да только не для меня!

Она попыталась сбросить его руки, но он лишь крепче обнял ее и властно увлек на диван.

– На вашей окраине все бабы такие чумовые? Эй, не дергайся, распахнись… Отдайся мне, и я проверю, насколько ты отличаешься от других. Вот крест, – он ухмыльнулся, – к утру вся разница накроется медным тазом.

– Не спорю. Но именно посему… я хочу спать на полу, а не терять голову и честь.

– Да ты дура-а! Гляди, пожалеешь, когда заскулишь одна на крыльце.

– Краше пожалеть раньше, чем позже. Кто я тебе? Цыганская невеста на ночь? Ни колец, ни венчания. Лучше скажи, сколько у тебя жен на Волге?

– Не считал, но больше, чем у тебя юбок в сундуке.

– Разве этого не довольно для одного, чтобы не заводить восьмую или девятую? – Хотелось плюнуть ему в лицо, но она не посмела, страх удержал ее от этого опрометчивого шага.

– Ты смотри! Речистая… За словом в карман не лезешь. Только знай, подруга, поперек мне дышать не моги. Ну, будет ломаться! Дай я тебя поцелую, хочешь ты того или нет.

Сильные, жесткие пальцы зарылись в ее волосы, рванули вперед.

– Один раз – к печали, – жарко процедил он, – два – к радости… Остальное получишь, если будешь сговорчивее. А покуда считалка наша остается несжатой.

И тут он торопливо прижался к ее алому рту своим. Она закрыла глаза, обмякла плечами. Губы у него были влажные, твердые, властные. В голове у Марии все поплыло, мысли сбились в путаный клубок. От него пахло мужскими духами, вином, табаком и потом. На миг она открыла глаза, но увидела лишь черные пряди его разметавшихся волос и край белой рубахи. Она снова закрыла глаза и погрузилась в теплую тьму, где были лишь два их сомкнутых рта и загнанный ритм их сердец.

– Ну давай, давай же! День до́лог, да век ко́роток… В этой жизни все надо успеть… Тебе же самой хочется, милка. И ты думала о сем, верно, последние пять лет?

Его голос звучал цинично, но завораживающе. Сильные руки продолжали неумолимо ласкать ее тело, а ищущие губы вновь впились в ее рот долгим и крепким поцелуем.

– Сама, сама! Ну же! – Он беспардонно задрал подол платья, оголив стройные девичьи ноги, затем принялся сдирать лиф, запустив руку ей за спину, судорожно нащупывая крючки и застежки корсета.

Мария пыталась что-то сказать ему: «…Я не хочу так… мне больно… не надо…» Но где там… Ослепленный страстью Ферт сорвал с ее раскрасневшихся плеч розовые бретельки, две перламутровые пуговки заскакали по полу, а освобожденные груди – полные, тугие, как две округлые чаши, молочно-белые с кофейным ореолом вокруг сосков – оказались в плену его жестких ладоней.

Марьюшка услыхала стон его восхищения, сделала поползновение укрыть свою наготу, но голова была как в огне, руки не слушались и свет реальности пробивался до сознания с великим трудом.

Ферт без усилий поймал ее руки, отбросил в стороны и, склонившись над нею, прошептал:

– Ты сводишь меня с ума! Ты знаешь об этом?! Знаешь? Стал бы я тебе врать… Ты самое, самое, что я видел в своей проклятой жизни. Веришь?

Девушка лишь неловко сглотнула стоявшие комом в горле слова, а он навалился на нее всей тяжестью, и она впервые познала мужскую силу.

Вся напряженная и испуганная случившимся, с заполошно бьющимся сердцем, она так и не смогла настроиться на лирический лад. Лежа под ним, словно распятая, она виновато старалась скрыть свои сложные чувства, однако интуитивно ощущала: возлюбленный раздражен ее слабостью, а его злобные, отрывистые вонзания в ее девичью пугливую плоть были для него подходящим способом уничтожить это тщедушие.

…А потом он ушел в ночь, на «фарт», по своим воровским делам, на прощанье коснувшись ее разбросаннных по подушкам волос легким мгновенным поцелуем.

– Не горюй, кареглазая. Отдохни, до скорого, – были его последние слова на пороге.

Глава 11

Всю оставшуюся ночь она прорыдала, то затихая, уткнувшись горячим лицом в подушку, то вновь давая волю слезам. В глубине ее сознания звучали предостерегающие шепотки и речи. Виделись ясно лица родителей – убитые горем глаза и сжатые в скорбную складку губы. Думалось и многое другое: вспоминались многолетние мечты, представлялись волнующие картины, загадывались сокровенные желания… Но все это положительно перекрывалось его незримым образом, который столь остро держала в памяти ее душа. Стоило ей вспомнить ласку его рук, как она непроизвольно выгибалась, сладко тянулась кошкой, и эхо прежних «мучений» пламенем пробегало по жилам. Мария ощущала, как внутри, у сердца нарастает жар, совсем как в детстве, когда она до глубокой ночи лежала без сна. По наитию она понимала, что это дурно, что это острое волнующее чувство плоти вряд ли бы одобрила матушка и уж тем паче отец… Но что было делать? С природой не поспоришь…

Сейчас же она испытывала странный букет чувств: с одной стороны, тело ее сгорало от стыда и его била лихорадочная дрожь, с другой – в голове ее прояснилось, сознание наполнили терпкие слова признаний и любовных фресок.

Одно тревожило и пугало Марьюшку: ей был непонятен выбранный Фертом тон. Как будто его подменили, и он – всегда хладнокровный и чопорный, сдержанный и выборочный в словах, предстал перед нею совсем иным: по-площадному грубым и жестким, с развязным голосом опытного развратника… и это в их первую ночь! «Разве он видел во мне любимую? Я подарила ему себя, а он?..» – Она обиженно моргнула красными от слез глазами, поправила спущенные бретельки лифа и потеребила пальцами мятый подол.

«Нет, лучше не думать о сем! – заключила она. – Хотя, бог видит, все случилось не так: да, было сладко, но грубо, хорошо, но больно, совсем не так, как рассказывали подружки… Я представляла все по-другому… Не знаю как… но вовсе не так…» – призналась Мария себе и снова прижалась щекой к нагретому боку подушки. Одно она теперь знала точно: детство ее кануло навсегда, как и невинность… То, что ждало ее впереди, рисовалось неясным и смутным.

А потом полетели, как птицы, дни, они сбивались в стаи-недели, в месяцы, в годы… И она стала другой Марией, отнюдь не той, какую запомнили некогда брошенные ею родители.

* * *

…Теперь она была тертой волчицей, знала, что такое ходить на «фарт», «замарьяживать клиентуру», какую погоду держать на «мельницах», где к известному часу собиралась стройно, как по нотам, спевшаяся компания шулеров, собравшихся потрошить за картой подвыпившего купца или разводить на деньги азартного вора. Познала она сполна и мрачную жизнь притонов, но не тех официальных, с красными фонарями, что пользовались особым попустительством охранного отделения полиции, а тех, которые гнездятся в глухих подвалах, в темных проходных дворах и безымянных трущобных «хазах», где около входов дежурят блестючие дамочки, показывают «живые картины» и зазывают случайно забредших прохожих, обещая за пятак предоставить все радости жизни вплоть до папироски за ту же цену… Где потом опоенных «малинкой» либо «клюковкой» несчастных обирают до нитки и, не морщась, выбрасывают, как падаль, на пустыри.

Но чаще Мария бывала с Фертом на чинных «мельницах», которые содержались «знаковыми» людьми в шикарных домах, куда обычная шпана нос не совала, и даже многие «деловые», «фартовые» ребята из осторожности обходили их стороной. Уж больно крутые здесь делались ставки за игорным столом и больно лютый был спрос с проигравшего. Играли там в банк – другой игры на «мельницах» не признавали, приглашались туда и свои мастера-банкометы, умевшие бить наверняка каждую нужную карту. Впрочем, такого калибра игорных домов в Астрахани имелось всего два, да и в других провинциальных городах Поволжья их было не больше.

За время их жизни с Фертом открытием для Марьюшки стали два обстоятельства: первое – когда она на втором году «замужества» наконец-то узнала настоящее имя своего сожителя. Звали его Сергей, а фамилия его значилась в картотеке сыскарей – Алдонин.

Изумление вызвало и то, что на поверку Ферт оказался не вором, как представился Марьюшке, а карточным шулером. Зато шулером высокого класса. Как шутили свои: «от бога и не иначе». Серьезным и вдумчивым Ферт становился лишь за игорным столом, когда он метал банк, – без денег он никогда не метал и, убив карту, тотчас же повторял свою любимую фразу:

– Прикажите получить!

Мария помнила: где бы они ни снимали квартиру, где бы ни останавливались, у Сержа на столе всегда лежала колода карт, и во время досужих бесед с нею или еще с кем он никогда не выпускал их из рук.

– Если мне неделю прожить без карт, милая, шабаш лашей лафе. Я ведь кроме них в руках ничего тяжелей не держал.

И вправду, жил в Ферте хвостатый бес какой-то особой профессиональной гордости, которая нет-нет да и показывала свою отточенную филигрань. Алдонин враз преображался, холодные глаза его начинали сверкать, а в длинных костлявых пальцах карты прыгали как живые, вертелись волчком и лихо, по-сорочьи трещали.

– Эх, цыпа, – лаская Марьюшку по щеке, хитро щурил глаза Ферт и, сыграв желваками, продолжал иллюстрировать истину: – Это всегда так: у кого-то жемчуг мелкий, у кого-то щи жидкие. Сейчас карточный игрок все больше под дурака слевшить норовит. Шантрапа! Портяночники! Вдумайся, разве искусство – прометать готовую накладку?! Туфта это… Ни ума, ни искусства… так, мыльный пузырь. В путёвой игре требуется и метка, и складка, и тасовка сквозная. Вот зацени и попробуй поймать меня на мухлеже! – Он не глядя смахнул со стола колоду и распустил карты тетервиным хвостом. Затем одним движением пальцев сложил веер, перетасовал их, и все они оказались лежащими в прежнем, но обратном порядке. – А сколько разных авантажей – и всех их знать надобно. А банки – «кругляк», «девятиабцужник», последний – когда девять карт из тринадцати бьются, а «кругляк» – когда бьются все подряд.

И Ферт, держа рябую колоду в руках, как фокусник, показывал своей подруге-подельнице поразительные вещи, делая неуловимые вольты перед ее глазами и передергивая так, что внимательно следившая за его манипуляциями Мария убей не могла заметить подвоха[59].

Тасовал он так, что карты насквозь проходили и послушно ложились в том же порядке, как первоначально.

– Ну-с, каково? – Он победно щелкнул пальцами и небрежно отбросил на стол колоду. – Это тебе не мелочь по карманам тырить. Искусство!.. Учись, милая, учись. Не за горами по Волге прокатимся. Ярмарка на носу нижегородская, самое времечко постричь купечество.

– Тебе не страшно, Сереженька? Не век веревочке виться… – Мария виновато замолчала, понимая, что влезла не в свою епархию, но взгляда не отвела.

Он серьезно посмотрел ей в глаза, затем наморщил свой длинный, с хищной горбинкой нос и отрицательно покачал головой.

– Но ведь мы все под богом ходим… Я люблю и не хочу потерять тебя, Сереженька… Впереди плаха… Эшафот.

Ферт снова взглянул на нее, но теперь холодно и зло. Поднял высоко худые широкие плечи – и оскалился, делая вид, будто смеется, и что-то скрытое и темное, как черная вода подо льдом, пробежало под его бледным, напряженным лицом.

– Ты что же? Предлагаешь на фармазонство мне перейти, заняться не своим делом, как последнему подкидчику?.. Так знай, пропаду. За чужое дело не берись. Нет, ласточка, мне жизнь еще не опротивела, а игра тем паче… Я ведь ее больше всего люблю.

– А я? – Мария с вызовом воззрилась на Ферта. На вспыхнувшем ее лице гуляла обида.

– Что ты все «якаешь»? «Я» да «я»! Заладила, глупая кукушка! Каторга и смерть – вот мои невеста и мать! Не поняла еще, так заруби! Иди принеси мне кофе с лимоном и пилку для ногтей. С благородными людьми нынче за стол сажусь.

Мария, поджав губы, поднялась и удалилась исполнять желания Ферта. «На него понтировать все равно что с бритвы мед лизать!» – вспомнились ей слова опытных карточных шулеров. Вспомнилось и то, что как бы ни обижались на него игроки, стоило ее Сереженьке только «свистнуть» на вечеринку приятелей, как они, подобно тараканам на хлеб, лезли в их дом, целуя ручки и снимая в почтении шляпы. «Вот и я… как та муха, пожужжу о своем, бабьем, побьюсь о стекло правды и снова лечу на его стол подбирать крошки».

Между тем фартовая жизнь Ферта все туже и крепче опутывала своей паутиной Марию. И пришло время, когда она уже не пытала судьбу вырваться из этого порочного, липкого, но привычного кокона. Ей даже стала нравиться эта легкая, праздная жизнь – полная денег, азарта, вина и щекотливого риска. Она молилась на своего героя, особенно тогда, когда они слаженной, но чопорной парой выходили на «дело».

В такие дни Сергей Алдонин по прозвищу Ферт невообразимо преображался. Куда только девались его воровские ухватки, блатной жаргон и мрачное настроение? Они расчетливо становились завсегдатаями многих модных ресторанов и ночных клубов волжских городов. Из-за того, что Алдон, Ферт, Фламинго, Сергунюшка (его называли по-разному) был тем, кем он был, легко тратил деньги и давал щедрые чаевые, их пару встречали с радостным подобострастием, хотя обнаглевшее окружение частенько позволяло себе лишнее.

Но это не печалило их. Напротив, именно в этой мутно-пьяной водице они и вели охоту на крупную дичь. Одетые с иголочки, по последней моде, элегантные, они прицельно выбирали те заведения, которые предпочитали клиентов, живших с шиком, богатых и слегка louche[60].

Алдонину импонировало смешанное общество офицеров, купцов, зажиточных мещан, воротил черного рынка, актрис и хористок.

Вышколенная за годы проживания с Фертом, Мария прекрасно справлялась с ролью «медовой ловушки» – одинокой скучающей дамы, путешествующей на пароходе по Волге в обществе своего учтивого кузена. Эта беспроигрышная легенда стреляла в десятку. Охотников до богатой красавицы находилось множество. И тут, как черт из табакерки, в пикантный момент на сцену выходил Ферт.

Строгий и подтянутый, при нравственном дозоре фамильной чести, застегнутый на все пуговицы, он с порогу задавал набитому ассигнациями кошельку всего лишь один вежливый, но глубоко нравственный вопрос:

– Пардон, месье, вы ангажируете мою любимую сестру лишь на танец или на всю жизнь?

При этом он умел с ревнивой деликатностью так заглянуть в бесстыжие, хмельные глаза молодого повесы или убеленного сединами разгулявшегося «кобеля», что после еще двух-трех фраз типа: «Я к вашим услугам, сударь. Стреляемся на первой пристани с десяти шагов, честь имею» или: «Рыба думала, что ей не дают высказаться, но вам, милейший, я дам…» трезвеющие волокиты почитали за счастье сесть с блюстителем чести за карточный стол и спустить ему тысячу-другую, лишь бы задобрить и уйти «живьем».

Впрочем, случались и другие композиции, когда они сталкивались лбами с классными игроками либо, того мрачнее, с такими же пилигримами-ловкачами, как и они. Вот здесь начинались истые ягодки, но Ферт и тут не прятался за свою тень, не уходил в сторону и не пытался смягчить углы. Он твердо следовал негласному кодексу вора: «Не верь, не бойся, не проси». С детства, кочуя в компаниях опытных шулеров, он прошел суровые университеты и к своим двадцати восьми имел изрядный стаж «работы» по игорным домам, ярмаркам и вокзалам, в вагонах и на речных судах.

Мария до сего дня хранила в памяти свое первое «боевое крещение», когда они, спускаясь по Волге на пароходе, нежданно напоролись на московских «деловых ребят».

Страх сковал ее сердце горячим льдом, руки моросило, как по зиме, и Мария боялась вымолвить слово в угрюмой компании, что окружила их плотным кольцом. Девушка ненавидела себя за слабость; и право, если бы то, что она чувствовала, было чем-то живым, она растоптала бы это ногами. Увы, вокруг только кружили белые чайки и слышался плеск воды.

От Ферта эта перемена не ускользнула, хотя, понятно, ему было не до того… Однако он нашел время ей подмигнуть и, прежде чем они сели за зеленое сукно, весело бросил:

– Хороший игрок боится быть непонятым, плохой опасается, что его поймут. Все в порядке, Marie… Еще не вечер.

Она лишь неуверенно дрогнула ресницами, прерывисто вздохнула и мысленно прочитала молитву. Ставка всецело делалась на опыт и мастерство Ферта. Он, разгадывавший первым каждый новый прием шулерства и придумавший с десяток приемов сам, обязан был выйти сухим из воды, иначе… Мария о другом и думать не желала: «каталы» сбоя денег чужакам не прощают, а Ферт перед их носом «раздел» самарского богача на пять тысяч…

Однако Серж не краснел щеками, в Астрахани его специальностью было метать банк на «мельницах» среди представителей преступного мира и «обувать» их разве только ловкостью рук и новизной приема…

– Ну-с, господа, тронулись.. – Алдон с изящной небрежностью сорвал глянцевую обложку с новой колоды, а та уже была подменена незримо у всех на глазах, и принялся с улыбкой тасовать, прорезая насквозь, и карты ложились в том же порядке, как они были заранее сложены. – Прошу. – Он протянул бритому под ноль застрельщику срезать колоду. Тот смотрел на Ферта с глухой ненавистью кровника. Прошла секунда, может, две в гнетущем молчании, прежде чем были срезаны карты. Однако эта операция ровным счетом ни к чему не привела – ловкое колебание руки, и карты вновь лежали у Ферта, как он заранее рассчитал.

Мария натянуто улыбнулась Сергею. Она видела, как пристально четыре пары глаз следят за ее любимым, как ощупывают его пальцы, локти и плечи, ловят каждый его взгляд. Кавказского виду шулер с иссиня-черной бородой и усами время от времени склонялся к уху лысого главаря и что-то шептал на ухо. Мария нервничала. Игра была готова. Начали ставить деньги, захрустели купюры, кому было дозволено, записывал мелом.

Ферт – весь внимание – окинул острым взором стол. Марьюшка, сидевшая в стороне у окна, улыбнулась в душе, зная, что значит этот колкий, но емкий взгляд. Ферт теперь ведал все: на какие карты сделаны крупные ставки, на какие мельче, верны ли записи на сукне.

Вновь сгустилась пауза, в соседней каюте за переборкой, укрытой спущенными драпри, слышались женский смех и приглушенный перебор гитары.

– Момент, милейший. – Алдон чуть повысил голос. – Только давайте не будем арапа заправлять. Здесь все ученые люди. Что у вас там начирикано? Пять или три? Не слышу? Три? Ну так извольте хвостик прочеркнуть налево… А мне привиделась отсюда пятерка…

– Э-эй, ты играй или как, а-а?

Но Ферт как будто не слышал и снова атаковал:

– А этот угол на пе или на перепе?

– На пе… – глухо прозвучало с противоположного края стола.

– Ну так потрудитесь подточить, сударь. У вас мелок надкололся, две полоски дает… выходит на перепе, я прав?

– Заметал!

– Полетели дальше…

Как печатная машина, правильно и размеренно ложились карты направо, налево; после каждого «абцуга» Алдонин цепко оглядывал стол и аккуратно, как бабочку за крыло, чтобы не сбить пыльцу, тянул верхнюю карту.

У Марьюшки от напряжения пересохло во рту, но она не позволила налить себе в рюмку сотерна. Пальцы ее продолжали мелко дрожать под столом. Еще с утра, когда она нежилась в шезлонге на верхней палубе, вкушала алый арбуз и принимала солнечные ванны, ей было все нипочем, но стоило переступить порог каюты с москвичами… и мужество оставило ее.

«Вот показались за тузом червонные “четыре сбоку”, а одна “четыре сбоку” – девятка – уже была в ходу, значит, по теории вероятности, десятка, может быть, лежащая под тузом, – дана.

Игроки замерли, затаили дыхание. Самый крупный куш – считай без малого состояние – был ставлен на эту десятку… Ферт медлил, глядя на карты, точно шептал им что-то, а чуть позже, когда напряжение достигло своего апогея, легко снял туза, но под ним оказалась отнюдь не десятка, а валет… Десятка следующая – бита. Все были убеждены, как пить дать – передернуто, но как и когда, никто из четырех бывалых мошенников не видел!»[61]

– Ай, иббилят нах-х!! Туз ты дырявый! Эй, Пан! Мамой клянусь, подмэна-а! Сам знаеш, колод был нэцелованный, мух нэ сидэл! Зарэж-жу сабаку! Ай, шайтан! Богом клянусь!

Угрюмо загремели стулья, в руках москвичей заблестели ножи.

Ферт не шелохнулся от лохматой горы денег. Лишь крепче побледнел лицом, а в глазах его замерцала сталь.

– Ты что же, стрюк шатанный… фуфло нам гонишь? Думаешь, мы в клифту острожном азбуку эту не проходили? – зловеще прохрипел лысый и перебросил нож из левой руки в правую. – Чо ты ногу отставил, фраер коцаный?.. Или мыслишься на рывок? Так хер тебе, а не курбеты. Для нашего пера все равны.

Главарь, с нависшими складками черных бровей, подошел к сидевшему на стуле Ферту и, поигрывая ножом у его щеки, процедил:

– А ведь у твоей сучки слезы до земли не долетят, как мы твой кочан на стол взгромоздим. Я мог бы предложить кому-нибудь из моих братков подрезать тебя… Но это сделаю я… чтобы ты видел радость в моих глазах… Будут тебе и коньки лаковые, и чепчик в могилу. Ну, что заткнулся, дерзун… крыть нечем?

В каюте загоготали, но Ферт не повелся на испуг и, мирно посмотрев на свои полированные ногти, спокойно сказал:

– Скажи когда.

– Что «когда»? – Огромные красные кулаки, в которых легко исчезала колода карт, напряглись, глаза забегали, кусая лицо залетного незнакомца.

– Когда начать учить тебя, быка тупорылого, должным манерам. Флюгер тоже думал, что он указывает ветру, куда дуть. Marie, покажи наши козыри!

Москвичи оглянулись: черная глазница револьверного ствола смотрела прямо в потный лоб их главаря…

Да, в тот раз им удалось уйти живыми и с деньгами, хотя это был пиковый случай.

…После этого было много разного, что плотно заштриховало девичий страх. Но именно тот случай закалил и выковал в душе Марии железный цветок, имя которому – хладнокровие.

И вновь их жизнь мчалась ретивым аллюром: прощальное эхо пароходных гудков и баюкающий перестук колес купейных вагонов первого класса; роскошные гостиницы, вестибюли с мраморными полами, высокие резные двери красного дерева на сияющих бронзой петлях, зеркала и ковры, бегущие пестрой рябью; рестораны, из залов которых под холодный лед хрусталя летели звуки разговоров, смех, звон шпор, шорох дорогих платьев и лица, лица, лица… среди которых они, как лисы в курятнике, искали то самое, что снесет им золотое яйцо.

Но однажды, будучи, по иронии судьбы, в родной Астрахани, они крепко сели на мель. Их лодка удачи разбилась о рифы попустительства и женской недальновидности.

Часть 5. Судьба по прозвищу Ферт

Глава 1

Прозорливый и последовательный в делах службы обер-полицмейстер Юрий Владимирович Марков был человеком самолюбивым и твердым в решениях. Начав тянуть полицейскую лямку с простого надзирателя, он благодаря природному уму, сметке и хитрости сумел-таки подняться на уважаемую служебную ступень. После гимназии он не пошел в общем табуне выпускников в университет, а поступил чиновником в охранное отделение, где дослужился до помощника начальника, а затем, как знаток розыскного дела, вне правил, потому как не был жандармским офицером, был назначен и самим начальником.

Весьма начитанный, эрудированный во многих областях, хорошо знакомый с историей и живо интересовавшийся социальными вопросами, Марков был убежденным монархистом. Он свято верил, что царская власть, давшая России величие, прогресс и цивилизацию, есть единственная свойственная ей форма правления.

«Без государя не может быть России, – любил утверждать он за самоваром в кругу близких ему людей и, утирая платком глаза и покрытую испариной крепко наметившуюся лысину, заключал: – Счастье и могущество нашего Отечества – в его государях и их служении. Извольте потрудиться, возьмите историю»[62]. И далее доказательства сыпались на гостей, как из рога изобилия.

– Боюсь пророчить, но помяните мои слова… Тяжелые, смутные грядут времена. Впереди большие бури! Те, кто идет супротив монархии, – идут против России… Tant pis[63] им, mes amis[64].

И Юрий Владимирович боролся всеми законными, имевшимися в его распоряжении средствами и учил молодых офицеров тому же рвению.

Пройдя в молодости вольнолюбивые увлечения, некогда восхищаясь Французской революцией и декабристами, к своим пятидесяти он имел диаметрально иные убеждения. Изучив изнутри эту мятежную среду с ее вожаками, из которых многие получали из его рук субсидии за освещение работы своих же сотоварищей, он знал и цену всякого рода «идейностям», знал и то, каким оружием следует бить этих «спасителей» России всяких видов и оттенков.

Для успеха борьбы необходимо было осведомление через непосредственных участников той или иной «кружковщины», и Марков настойчиво, день за днем искал их. После каждых групповых арестов или ликвидации обер-полицмейстер подолгу беседовал с теми из арестованных, кто казался ему интересным и не столь безнадежным. Нет, это не были допросы, это были скорее вдумчивые разговоры за стаканом крепкого чая, а если того требовал момент, могла быть и рюмка водки или коньяку. Речь шла о неправильности путей, которыми идут бунтарски настроенные люди, о вреде, который по недомыслию и вульгарному заблуждению они наносят государству. Во время подобных бесед-разговоров со стороны Юрия Владимировича делались откровенные, с открытым забралом предложения помогать правительству в борьбе с опасными сообществами. Кое-кто из одумавшихся откликался на эти предложения, большинство же если и не шло на поводу, то все же сбивалось беседами Маркова со своей линии, уклонялось от нее, другие же вообще оставляли прежнюю деятельность.

Семейная же жизнь начальника охранного отделения, увы, оставляла желать лучшего, а проще сказать, не сложилась. Его славная семья с женой и двумя одаренными, милыми мальчиками на четырнадцатом году их счастья внезапно дала роковую трещину, которую уж склеить не удалось ни увещеваниями, ни призывами к Богу, ни деньгами, ни временем…

И теперь, живя бобылем – озлобленным, но смирившимся за годы с печатью судьбы, в не ахти каком доме, по соседству с управой, он всецело и верноподданически отдавал все свое время работе. Долгие зимние вечера Марков проводил в изучении уголовных дел, при лампе с пузатым толстым стеклом, которая нагревала и освещала молчаливые углы его аскетического кабинета.

И если бы кто заглянул вдруг из любопытства в эти подслеповатые окна, закованные искристым лапником инея, то ему показалось бы, что человек, согбенно сидящий за столом с пухлыми папками дел, пером и чернильницей, замурован в непроницаемую скорлупу одиночества, у которой как нет входа, так нет и выхода.

Однако вряд ли эти слюдяные этюды романтика занимали мысли главы 2-го участка. Не об этом болела душа обер-полицмейстера: маял и раздражал его вчерашней давности вызов «на ковер» к начальству и форменный раздрай в адрес вверенной ему территории.

Дело заключалось в том, что жуткие трущобы Гостиного двора и прилегавшие к нему притоны бродяг со всей Волги, прозванные «волюшкой», многие годы наводили ужас на горожан. «Уж не первый год и печать, и дума, и администрация вплоть до генерал-губернатора тщетно принимали меры, чтобы изничтожить сие разбойное логово»[65].

Огромный рынок был взят в оцеп прилегающими к нему улицами и переулками, которые по торговому удобству и важности, понятно, были заняты богатыми особняками русского и инородного купечества. Тут гудели силой капитала и непроходимым тупым чванством известные в Астрахани фамилии… Хозяева этих дворцов и пенат возмущались страшным соседством, употребляли все меры, чтобы уничтожить его, но ни речи, сотрясавшие воздух в угоду им в заседаниях думы, ни дорогого стоившие хлопоты у администрации ничего сделать не могли. Были какие-то тайные пружины, отжимавшие все их нападющие силы, – и, хоть разбейся, ничего не выходило. То у одного рыночного домовладельца оказывалась волосатая лапа в думе, то у другого – закадычный друг в канцелярии генерал-губернатора, третий, глядишь, был сам с усам и занимал важное положение в делах благотворительности. Вот и попробуй тут подступись! Крепкий орешек: сунь в рот – зубы выплюнешь.

И тут, как назло, на его участке случилась не то кража, не то проигрыш в карты изумрудного колье – у особенно важной персоны, прибывшей в Астрахань по делам государственной службы аж из самого Санкт-Петербурга. Антикварное колье, купленное по случаю в ювелирном магазине Ильи Люксембурга, было приказано немедленно отыскать до отъезда столичного чиновника.

– Вздор! Все вздор! И слушать не желаю. Мы с вами не в церковном хоре служим, майор! Вы – обер-полицмейстер, господин Марков! Ваша прямая обязанность – находить и возвращать похищенное… А преступивших закон наказывать, черт возьми! Поймите же наконец! Вещь украли, подарок жене… У самого графа Воронцова!!

Все услышанное было сказано таким категорическим тоном, что Юрий Владимирович лишь склонил голову, исправно щелкнул каблуками и счел логичным и правильным быстрее удалиться из-под обстрела грозных очей начальства.

В участок Марков вернулся туча тучей и надолго заперся в своем кабинете. «Что ж, – подумал он и подвел знаменатель своим хмурым мыслям, – детей на земле объединяет общая радость, а взрослых общее горе. А из горя есть только один выход – в счастье. Что делать? Кто виноват? В жизни, как в поезде: жестких мест больше, чем мягких. Придется дать моим жеребчикам шенкеля, да и самому в пору тряхнуть стариной. Гляди-ка, обокрали самого Воронцова! А мне хоть граф, хоть графин, чтоб ему пусто было…» – мысленно плюнул и растер в сердцах майор и крепко выругался.

Но более всего Маркова бесило в этом переплете даже не это… Его следаки занимались куда как более важным делом, выкорчевывая из общества неблагонадежную политическую сволочь.

– Дашь расклад своим, как пить дать, лбы наморщат, а про себя проворчат: «Вот ведь додумался наш командир… Из-за медного пятака “правительство” беспокоить! Совсем рехнулся на старости лет». Да и что душой кривить, – пощипывая в задумчивости рыжеватые бакенбарды, вслух рассуждал он, – у нас ведь нынче какая установка: все, что не пахнет политикой, можно отсылать к дальнему парусу.

И то правда: ночлежные дома, притоны для бедноты и прочие подобные заведения начиная с пятидесятых-шестидесятых годов в России считались самыми благонамеренными в политическом отношении и пользовались особой благосклонностью полиции, щедро ими оплачиваемой… Охранное отделение на все это безобразие смотрело сквозь пальцы и не считало их «опасными для государства», и даже напротив, покровительствовало им вплоть до того, что содержатели притонов и игорных домов нередко попадали в охрану при царских проездах. Полиция же была сконцентрирована на вылавливании «неблагонадежных», бунтарски настроенных элементов, которых по первости арестовывали десятками, а позже счет перешел на сотни.

Потому и блаженствовал покуда уголовно-трущобный мир и в Астрахани, и в Саратове, и в Москве, и по всей необъятной Российской империи…

Но делать нечего – приказ есть приказ, и Юрий Владимирович по привычке на совесть взялся за дело. В его кабинет были вызваны лучшие филёры из бывших солдат. Прежде он заведовал агентами наружного наблюдения, в задачу которых входило наблюдать за порученными им лицами и выяснять наружно, что те делали, с кем вступали в контакты и какие места посещали. Наружное наблюдение, или «наружка», развивало данные внутренней агентуры, оказывая последнему неоценимую помощь.

Всем осведомителям были даны строгие и четкие инструкции на предмет поиска пропавшего изумрудного колье, те же задачи были поставлены и перед городовыми и урядниками, которые знали толк в своем деле и умело заправляли своими участками.

Сам же полковник тоже не сидел сложа руки. Сменив мундир на гражданское, не бросающееся столь явно в глаза платье, он лично отправился на Гостинку «подышать» или, как еще сам любил пошутить, «причесать непокорные вихры».

Марков в городе был тип единственный в своем роде. Он был не понаслышке знаком с целым рядом старинных потомственных воровских фамилий, многих знал лично в лицо, приглядевшись к ним за четверть века своей несменяемой службы. Даже у беглых каторжников Марков считался справедливым легавым, живущим по понятиям, и только поэтому не был прежде убит, хотя бит и ранен при арестах, случалось, не раз. Но, как говаривали сами «фортачи» и «деловая братва» с фомками и револьверами: «Не со злобы дырявили мы его, а токмо спасая свою шкуру. Всяк свое дело в этой жисти гнет: один ловит и держит, другой скрывается и бежит».

Такова была каторжная заповедь, пришедшая из седых веков, и спорить с нею было бессмысленно. Но если Марков, которого в преступной среде нарекли «Юрий Долгорукий», знал многих, то его в Астрахани в лицо знали все. Он никого не обходил стороной и фуражку ни перед кем не снимал, зато с ним встреч не искали и боялись, точно огня.

Перешедшие «рубикон закона» говорили между собой:

– Долгорукому попадешься – возьмет и вздыбит!

– Прикажут – разыщет и сковырнет, как коросту.

В тот же день, ближе к вечеру Марков вышел на «променад». Высокого роста, с обширным животом, что солидным полушарием нависал над ремнем, с пышными усами, переходящими в бакенбарды, в поношенном черном пальто и картузе с мелким лаковым козырьком, он делово направился в район намеченного действия – на городской рынок. Оттуда им были раскинуты нити повсюду, и он один только знал все.

Ширмачи и карманники расползались тенями при его появлении, но если видели, что власть на них положила глаз, ловили удобную минуту, подбегали к Долгорукому и, снимая в почтении шапку, лыбились:

– Здравия желаем, Юрий Владимирович, прощайте, ежели не сразу подгребли… Береженого бог бережет…

– Ну, ну… А не береженого конвой стережет, – холодно усмехнулся Марков и, поманив пальцем очередного вора, строго сказал: – Давно в городе? Откуда прилетел, Сизый?

– Из Нерчинска, ваше благородие. Уж как месяц откинулся.

– Ну гляди у меня, чтоб все тихо-мирно, а то…

– Да нешто мы сиську бабью сосем, Юрий Владимирович? Чай, не вчера родились. Не по первой ходке мотаем… Свои люди…

– Свои, говоришь? – Майор прищурил серый свинец пристальных глаз и что-то зашептал на ухо Сизому, а позже громче сказал: – Значит, передашь вашим… времени у вас три дня… И чтобы без затей… не прощу. Я так и Махоне сказал, и Калине…

– Будьте покойны, – сипло откликнулся вор. – Поторкаемся – сыщем. Только уж и вы, командир, не ощипывайте нас вконец… и так первый фарт завсегда вам капает.

С этими словами в карман пальто майора нырнул кошелек и серебряная луковица часов на цепочке.

– Ничего, злее воровать будешь, – отрезал тот и, помолчав, буркнул: – Не бойся, Сизый, летать ты, может, и не сможешь, но шнырять меж рядов будешь. Лишь бы свои не зароптали. Засим прощай.

Больше Марков на рынке каблуки не стирал и, подняв воротник плотного пальто, двинулся к ожидавшему его черному экипажу.

На душе у обер-полицмейстера теперь не скребли кошки. Он знал – все будет как надо. За долгие годы службы еще надзирателем среди рвани и беглых он вы́носил свой особый взгляд: «Да, каторжник… Да, вор… нищий… бродяга… убивец… Ну так что-с с того? Никак тоже твари божьи, люди… Всяк жить хочет, а что? Без их помощи нам – полиции – одной не сдюжить. Попробуй-ка перелови их всех, дойди до зерна истины – дудки. А имея понятие и свой язык с преступниками – налицо другой коленкор. Они ведь тоже не дураки, знают, где соломки подстелить. Не случайно, вернувшись с каторги или бежав из тюрьмы, первым делом идут ко мне на поклон».

Все знал Марков – «…не то, что было, а когда и где будет. Знал, но молчал, пока его самого не душило начальство»[66].

В тот же день, только уж заполночь, Юрий Владимирович стал подводить первые итоги. В огромной, с низким сводом комнате с большим дубовым столом посредине заслушивались наблюдения филёров. Молодые и старые, с обветренными, загорелыми лицами, они стояли полукругом вдоль стен в вольной позе – расставив ноги и заложив руки за спину.

Каждый по очереди докладывал Маркову свои наблюдения и подавал затем записку, где сказанное было отмечено по часам и минутам, с должной пометкой израсходованных по службе денег.

– И что же тебе, Петрович, шепнули на вокзале Гаврош с Комаром? – приподняв бровь, спросил Марков у одного из агентов.

– Да как бытто знают они одну парочку, ваше благородие, знатные шулера, говорят. В почете среди своих ходють. Его Фертом кличут, а евонную дамочку, значить, Маркиза. В городе, сказывают, они шибко не задерживаются, ежли уж только игра важная светит… А так, почитай, по всей Волге вояжи делают… Шурують будь здоров, мать их…

– Ну, ну, Петрович! Сколько тебя просить? Не на конюшне – за языком следи! Значится, Ферт, говоришь? Ферт… Ферт… – Майор пожевал губами, закурил папиросу, затем что-то бегло черкнул в блокнот и вновь царапнул вопросом притихшего филёра.

– Нынче здесь они?

– Не могу знать, Юрий Владимирович…

– Здесь… – послышался у дверей застуженный голос Маркела – молодого кудрявого парня в красной рубахе, первый год работавшего осведомителем. – Да только по ихнему адресу было наказано Илюхе Кожевникову дозор нести. Он их и пас…

Марков перевел пристальный взгляд на подпиравшего дверной косяк подвыпившего мужика. Вид у того был сконфуженный, он молчал, ровно чувствовал за собой вину.

– Что же, докладывай, красавец! – поднимаясь со стула, иронически протянул майор.

Путаясь и заикаясь, Кожевников принялся объяснять, как он наблюдал с другим филёром, Петровым, за Фертом, как тот зашел на Мещанский переулок, дом номер 2, да так и не вышел оттуда.

– Не дождались мы его, ваш бродие…

– Так-таки и не вышел? – продолжал иронизировать обер-полицмейстер, туже подбивая и подтягивая перчатки на пальцах.

– Как Бог свят, не вышел, Юрий Владимирович.

– А долго ли ждал его?

– Долго.

– Это до каких же петухов, братец?

– До полуночи, ваш бродие-с.

Тут Марков больше не выдержал. Он еще загодя знал от старшего группы Леонида Григорьева, что филёры ушли с поста в рюмочную около восьми часов, не дождавшись выхода наблюдаемых… А у Ферта, похоже по всему, должна была состояться встреча с подельницей, нахождение которой надобно было срочно установить. Теперь же эта возможность была безвозвратно упущена.

Побагровев шеей, майор сгреб рукой физиономию филёра и принялся спокойно, со знанием дела, давать зуботычины. Тот только мычал и охал и, высвободившись наконец, проревел:

– Отец родной, не погуби, виноват, каюсь, виноват!..

– «Виноват!» Ах ты, сволочь! Ты дело провалил, стервец! Виноват – так и говори прямо, не ври! Молод ты, подлец, врать мне! Зе-лен! – с расстановкой, утираясь платком, отчеканил Марков. – Дур-р-рак! – И, ткнув еще пару раз кулаком в рожу виновника, майор, уже вполне овладевший собой, ровно сказал: – По пятерке штрафу обоим! А на другой случай – взашей вон! Прямехонько вон – врать они будут! На нашей государевой службе врать не моги. Обгадился, оступился – винись, кайся, а не ври! Повинную голову меч не сечет! А то ишь, моду взяли, уши втирать… и кому-у?!

«Нет, это была не драка, а “разговор по душам”, так сказать, дружеские кровоизлияния, расправа по-свойски; своя, марковская система. То, что происходило в филёрской, знали только подчиненные да сам майор. Там случались и награды, и наказания, и прибавки жалованья, и штрафы, там и расходные, т. е. уплата того, что израсходовано по службе, что проблематично учесть и что всецело зависело от начальника»[67].

Худо-бедно, но дело тем не менее сдвинулось с мертвой точки. За адресом – Мещанский переулок, 2, – было установлено круглосуточное наблюдение. Удача сыщикам не улыбалась, но Марков присутствия духа не терял. «Это только неприятные депеши всегда приходят без опоздания, – рассуждал он, но говорил и другое: – Как бы далеко ни уползла улитка, она не уйдет от своего домика навсегда…»

Пока ожидали новостей от «наружки», случился забавный курьез: ровно через три дня, как наказал Долгорукий, на его столе лежало не одно, не два, а целых четыре находящихся в розыске колье. «Деловые ребята» сделали Маркову свой реверанс. Однако нужного – принадлежавшего графу Воронцову – среди них, увы… не наблюдалось. Прошло еще два дня в неусыпном дозоре, и долгожданная птица попала в расставленные силки. Эффектная юная дама в платье с пышным турнюром и в изящной шляпке позвонила в парадную дома под номером два. Но главное, на груди ее красовалось колье, сверкавшее в тот предвечерний час глубокой зеленью изумрудов.

Глава 2

Еще за неделю до ареста Алдонина будто подменили. Серж не находил себе места. Временами он останавливался и напряженно, до рези в глазах, смотрел на свои руки. Бледные, холеные и красивые, они начинали дрожать – невиданное для Ферта явление. И все яростнее билась тревога в его груди, точно вспыхивали огненные искры, жаждали пробиться наружу и осветить темную от догадок и смутных предчувствий дорогу судьбы.

Он всегда чувствовал себя радостно, легко и свободно. Мысли о возможном аресте, о завтрашнем этапе лишь подбавляли азарта в его и без того рисковую жизнь. Где бы он ни был: в доме, на пароходе, в роскошном купе поезда, ему было все нипочем. О завтрашнем дне Ферт не думал. Глядел с ухмылкой на переборки каюты, на стены, затянутые в шелка, представлял тюремные мрачные своды, решетки, железные двери с глазком, казенные жесткие шконки и лишь ярче сверкал льдом своих глаз. Не было перед ним ни стен, ни заборов с конвоем, ни робы с «бубями» на груди и спине, ни железных браслетов, как не было и собственно страха. Напротив, в душе нарастало нечто совсем обратное ему – ощущение зыбкой, но дерзкой и смелой радости.

«Пусть легавые роют землю, пусть на киче пугают петлей, у меня есть свои аргументы и ангел-хранитель с полной колодой козырей». Но если такие настроения жили в нем месяц назад, то теперь другие аккорды звучали в его голове. Он снова нервно повел плечами и нащупал пульс: сердце билось учащенно, с какой-то особенной звонкой силой, но не было в этой силе просветленного духа, а чувствовалась лишь мутная усталость, которая томила Ферта последние дни. Гордый и властный от природы, презирающий человеческие слабости, он ненавидел себя в эти минуты, как ненавидел и все, что окружало его, будь то раздражавшие его предметы или человеческие лица.

– Что ты опять молчишь? Долго будешь еще запираться? – Он с необоснованной злобой посмотрел на сидевшую рядом Марию и тут же, едва сдерживая гнев, повторил вопрос.

– Но ты же сам меня запер в сих стенах, Сереженька… Туда нельзя, здесь не ходи… Что с тобой, котик?

Она попыталась хоть как-то смягчить их разговор, но он лишь скривил губы:

– Хватит собачиться! Ты только и знаешь, что прожигать мои деньги. Тряпки, помада, духи, а сколько ты «рыжевья» себе накупила? Дура-а, да у тебя же пальцев не видно от золота. Ну чего ты губы поджала, сорока? Никак обиделась?

Мария, за три года прекрасно изучившая нрав своего возлюбленного, благоразумно промолчала. Она видела перемены настроения Ферта, но, право, не знала, что делать. Продолжая сидеть в кресле, она умышленно потупила свои красивые глаза и смущенно перебирала по подлокотнику пальцами. Сегодня вместо обычного утреннего поцелуя он лишь холодно кивнул ей при встрече, и она с беспокойством поймала себя на мысли, что, ей-ей, готова перед ним по-институтски присесть.

«Вот бы он посмеялся… сделай я эту дурь…» – подумала Марьюшка, но осеклась, вытянув тонкую гибкую шею; у концов ее губ залегли две глубокие напряженные складки.

Ферт смотрел на нее, вернее, на ее полуобнаженную грудь, на которой с брезгливым вызовом нищете играло красками изумрудное колье, и щека его нервно дергалась.

У Марии онемели ноги: это был ее Ферт, но при этом совсем другой – ни чужой, ни близкий, а весь какой-то неизвестный: неизвестные щеки и рот, неизвестный нос, слепленный как у хищной птицы…

– Ты что же, подруга, под монастырь хочешь нас подвести?

– Сере… Сережа… Сереженька!

– Молчи, тварь. Я когда сказал тебе эту побрякушку жидам в ломбард снести, а?! – Ферт ткнул пальцем в украшение. – Ну смотри, милка, будут тебе перепелки в огне а-ля Жанна д'Арк. Схватят тебя за мягкие места псы натасканные, тогда хана… Сорвут с тебя эти цацки, и будешь на нарах ногтем гнид соскребать. Ты что делаешь, ведьма? У нас же был уговор! Еще на берегу, пока в лодку не сели: жнем только деньги-и! Ты засветить меня хочешь, сука? Сиди, не мелькай и слушай! Ты сейчас же пойдешь в ювелирку и сдашь это «налево». Согласна со мной?

– Сереженька, окстись, что с тобой? Это как понимать?

– Вот и договорились. Одевайся. – Он швырнул ей в лицо сорванное со спинки стула платье. – И быстро чеши на Безымянку… знаешь, где наши «тырбанят слам»? Сдашь камешки Французу, я с ним потом сам покалякаю, и смотри, лишнего не сболтни. Я когти рвать из-за этой туфты не намерен. Нет, милая, звезда моя на небе еще не погасла. Давай, давай… не на банкет собираешься!

Отчаянье жгло душу Марии – ей было жаль роскошного изумрудного колье, сверкающая зелень которого так шла к карему бархату ее глаз. Но крепче пугало другое: в какой-то момент она отчетливо поняла, что теряет Ферта. Теряет бесповоротно и навсегда. Казалось, весь мир рушился под ее ногами, и зыбкое счастье, сотканное из преданности и любви, лопалось на глазах и рвалось, что прогнившие нитки.

А через два дня люди Маркова взяли Алдонина. Засада, умело сделанная по месту проживания мошенников, захлопнула свой капкан. Колье было немедленно реквизировано у скупщиков краденого и, к радости графа Воронцова, возвращено ему лично в руки.

И только его величество случай отвел беду от Марии. Узнав об аресте Ферта, она тайно бежала из Астрахани, прихватив с собой деньги и золото. Благо и то, и другое хранилось в надежных тайниках, подальше от их любовного гнездышка. Еще в бытность их похождений они не раз рассуждали о возможном провале; итогом было решение: если кто-то останется на свободе – осядет до следующей «свиданки» в Самаре либо в Саратове. Так и случилось.

Повторить судьбу Ферта ей как-то не улыбалось. Посему от золота и схороненных камешков Марьюшка поспешила сразу избавиться. Для такой оказии в каждом уважающем себя городе имелись лавочки. «Иваны» или те же «деловые» являлись туда с награбленным имуществом, с огромными узлами, а иногда с возом разного скарба на отбитой у проезжего лошади, дожидались утра и тащили добычу в известные лавки. «Ночью к этим “омутам краденого” подойти было нельзя, так как они охранялись огромными цепными собаками и сторожами.

Днем лавочки принимали розницу от карманников и мелких “фортачей” – от золотых часов до носового платка или сорванной с головы шапки, а на рассвете оптом, узлами, от “иванов” – ночной фарт, иногда еще с необсохшей кровью»[68]. После расплаты и дележа начиналось пьянство с женщинами или игра. Серьезные «иваны» не увлекались бутылкой и юбкой. Их страстью была игра. Тут «фортунка» и «судьба» и, конечно, шулера. Но всеми этими «радостями» Мария уже была сыта выше бровей.

После года болтанки в поисках теплого места она наконец осела в корнеевском кабаке. Максим Михайлович дал подняться новоявленной певичке, в душу с каверзными вопросами не лез и был доволен ярким приобретением. А дальше пошло-поехало…

Регулярные приезды в Саратов гусарских полков на маневры радовали сердце Неволиной: деньги сами шли в ее цепкие руки; вечер, проведенный в праздном беспутстве, в обществе одного из офицеров того или иного эскадрона, надолго гарантировал ей обильный приток задорных усачей, щедрых на комплименты и «чаевые». Имя ее, равно как и тисненые серебром визитки, ныне хранились в бумажниках на груди у многих влиятельных командиров, а это, помимо дохода, окружало Марьюшку надежным рвом, недосягаемым для стрел морали, прилюдных насмешек и подозрений.

Мария Ивановна теперь пребывала вне линии огня площадных кривотолков и сплетен. Напротив, ее удачный негласный альянс с защитниками Отечества рассматривался мужской половиной, как дух патриотизма, едва ли не как пример для подражания, хотя в действительности – лицемерие, кощунство и ханжество, а подчас и махровый цинизм здесь были налицо.

Сбросив маски восторга, усаживаясь к обеду следующего дня в экипажи, мужчины с пошлой бравадой принимались смаковать и обсасывать детали своих «побед». При этом никто не морщился от смущения в выборе слов: «поганая шлюха», «потаскуха», «продажная тварь» – все эти любезности являлись отнюдь не худшими эпитетами в адрес вчерашних жриц любви, в жарких объятиях которых еще поутру офицеры легко шептали клятвы о вечной признательности и несгораемой страсти. Все это было известно и госпоже Неволиной, однако она не серчала на лживых, по-женски переменчивых мужчин, и если ей выпадал случай проезжать мимо кавалерийских казарм или крашенной в черно-белый цвет гауптвахты, она все же посылала мысленный поцелуй в их сторону и вопреки задетому самолюбию желала кавалеристам удачи.

А позже в ее жизни появились граф Ланской и его адъютант Белоклоков…

* * *

– Да… все так и было… Прошло восемь лет, теперь мне двадцать семь, а ведь недавно было шестнадцать.

Охватив колени голыми, нежно белевшими в свете настольной лампы руками, Мария закинула голову и неподвижно уставилась в потолочный бордюр черными провалами немигающих глаз. Воспоминания вконец измотали ее.

Она не слышала, как в соседнее окно постучали. Зато вскорости увидела появившуюся в дверях спальни перепуганную прислугу. Старуха знаками звала хозяйку поскорее подняться с постели. Всунув босые ноги в парчовые тапки, Мария недовольно прошла по коридору и вошла в кухню через заднюю дверь. Не успела она задать вопроса, как тетка Дарья ухватила ее за руку и стала что-то невнятно и быстро шептать.

– Ты успокоишься наконец, глупая! – оборвала ее девица. – Я, хоть убей, не могу понять и слова. В чем дело? Что стряслось?

Но перепуганная Дарья только мотала седой головой в сторону входной двери и крестилась.

– Там какой-то бродяга, обереги нас господи… – пролепетала она наконец. – Черный такой – страсть одна… будь он неладен… Надо ж, приперся… Ночь на дворе. Я видела его, голубушка, из окна. Ой, милая, ты токмо не смей открывать! Никак душегуб… Ой, что делать-то нам, Царица Небесная, убивают…

– Заткнись! Весь дом переполошишь!

Диалог женщин не успел закончиться, как раздался новый стук в парадную. Затем в дверь уже забарабанили требовательно и настойчиво.

– Ради всего святого не открывай, матушка! Пропадем! – взмолилась старуха. Накладывая на себя и на хозяйку крест, она в промежутках кусала ногти и теребила пальцы, словно бахрому на платке.

От этих стенаний с бесконечным «не открывай» Неволиной стало не по себе, чувство неуверенности и какого-то неясного страха передалось и ей.

Настойчивый стук повторился.

«Его надо впустить, или он вышибет дверь, – мелькнуло в голове. – Так, возьми себя в руки, ты и не такое видела… В конце концов, у тебя есть револьвер, и ты веришь в свою планиду». Мария еще раз взглянула на тетку Дарью, та смотрела на нее глазами затравленной собаки, в которых вспыхивали искры надежды.

– Стой здесь, я сама открою. – Она решительно и хладнокровно направилась к двери. «Бог знает, возможно, это гонец от Корнеева? Ну погоди, Михалыч… Сегодня я живу для себя… Мы так не договаривались».

Но все ее домыслы тотчас исчезли, когда в полутьме парадной появился элегантный силуэт человека в черном, с профилем фламинго. Похоже, с вокзала он добирался пешком, потому как долгополое, с пелериной пальто его было мокро, а брюки внизу забразганы дождевой слякотью.

У Марьюшки перехватило дыхание. В глазах задрожали слезы. Казалось, она сходила с ума. На лице вспыхнула какая-то дикая, отчаянная радость.

– Не может быть… Ты!..

– Как видишь. Что, не признала, кареглазая? – насмешливо, но с дрожью в голосе спросил вошедший. – А ведь я твой суженый, Марья Ивановна, по прозвищу Ферт. Что молчишь? Можно и мне вашего общества? Если сего мало, готов на коленях просить. У вас сегодня играют на фортепианах?

Он рассмеялся хриплым застуженным голосом и уверенно перешагнул порог.

– Боже мой, Сереженька! Вернулся… – Отступив на шаг, Мария неотрывно смотрела на своего любимого и прижимала к сердцу молитвенно сложенные руки.

– Ивановна-а! Свои, чо ли? Дворника звать? Чего молчишь, матушка? – раздался из потемок прихожей дрожащий голос прислуги.

За спиной хозяйки, в свете свечи, робко мелькнуло лицо Дарьи. Глаза старухи блестели страхом и любопытством.

– Воду ставь кипятить, – не поворачивая головы, откликнулась Мария, – полотенце чистое приготовь и на стол все, что есть! Гость у меня дорогой, долгожданный, единственный.

* * *

– Милый, обними меня крепко-крепко.

Она отбросила душившее их жаром пуховое одеяло и прильнула к нему, как слепая, а он вновь обнял ее жилистыми руками. Она прижалась щекой к его груди, услышала стук сердца и разрыдалась. Мария плакала о себе, о нем, плакала о своих забытых родителях, плакала о родной Астрахани, в которую путь ей был отныне заказан, плакала, что ей уже двадцать семь, что у нее нет детей и вряд ли когда-нибудь будут…

И пока она рыдала, Ферт не вымолвил ни слова. Он просто крепко держал ее, прижавшись лицом к ее волосам, и думал о чем-то своем, суровом и темном. И когда она наконец затихла, он двумя пальцами приподнял ее подбородок и заглянул в глаза:

– Хватит тебе… Все путем, мы снова вместе. Распишем партию в лучшем виде. Что притихла? Помнишь, как мы брили богатых козлов? О чем ты все думаешь? Эй, не спи…

– Знаешь, – она нежно коснулась пальцем его бровей и грустно улыбнулась, – смотрю я на нашу жизнь и вижу одну только злость да ненависть. Вот ты говоришь – «помнишь»… А я и помню-то вокруг только страх и ненависть.

– Ну, уж прям так? – Ферт криво усмехнулся. – Там, за решеткой, тоже не сахар. Хапнул я горюшка… выше крыши. Но бог милостив… – с угрюмой задумчивостью закончил он.

Однако по его колючим и холодным глазам видно было, что и сам Ферт ждет от этой жизни не рая, но ада и как будто свыкся с сей мыслью, как и со своею преступной, жестокой судьбой. «На земле ад и на небе ад… Много видел, много познал… Но рая не видел…» – говорил его тяжелый тюремный прищур, и желваки зло перекатывались под обветренной кожей.

– Да, Сереженька, да… – тихо продолжила Мария. – Жизнь скупа на другие краски: черное, белое… ну разве еще серое… Серого даже больше… Все скребутся, тужатся, кусаются за свое место на помойной куче, не оступиться бы, не соскользнуть чуть ниже. А я и так почти у самого низа правду черпаю… и потому вижу, во что это превращает людей.

– Хватит мораль читать! Не у попа в постели лежим. Вот она где у меня – азбука твоя! – Он чиркнул себя ногтем по горлу и зло рассмеялся. – А ты полагала, милка, благодать и милосердие к тебе на всех четырех приползут и будут руки твои лизать от восторга? Ишь ты о чем задумалась, роза! Раньше, красивая, надо было рогом шевелить, когда из своего гнилого стойла бежала! Да! – в этой сучьей жизни страдания неизбежны. Да только к дьяволу на рога такую философию. Другим тавром прижигай себя! Чего видел, того не помню, что помню – того не видел… так спокойней – вот мое кредо. Эй, монашка, ты лучше о любви подумай! Я ее восемь лет на нарах во снах видел… губы твои на своей ладони серниками корябал…

– О «любви», говоришь, подумать? – Мария приподнялась на руке и села на кровати, подложив под спину подушку. – Мне и о ней, Сереженька, страшно думать. Я ведь давно не юница, многое повидала в жизни. С другой стороны, спорить с судьбой тоже глупо. Разве артачится пуля в полете, посланная чьим-то выстрелом? Нет, она лишь пробивает цель – всецело покорная воле пославшего. Нам дано Небом прекрасное свойство жить, видеть свет, быть любимыми – и что из всего этого станется, пожалуй, и есть Божья воля, смысл задуманного. Помню, как в детстве принимала роды у нашей кошки. Котята слепые, беспомощные, дрожат, смешные такие. Возьмешь этот теплый комочек в руки, прижмешь к груди, а он пригреется, уткнется носиком и дремлет доверчиво. А ведь только стисни пальцы, и все… Так и мы все, грешные, Сереженька, в сильных Божьих руках… И верить, наверное, следует в милость Господню, раз этот пушистый комочек верит в нашу людскую благость и сердце.

Ферт удивленно посмотрел на нее, словно впервые увидел, и покачал головой. Потом посмотрел снова, но по-другому: она продолжала сидеть на перине все в той же позе, с прозрачно-розовыми плечами и грудью и загадочно почерневшими, неподвижными глазами.

«Похоже, головой тронулась», – подумал он, нахмурился, посмотрел на нее вновь, захотел что-то сказать, но только застонал, опрокидывая ее на спину:

– Глупая, глупая моя девочка! Да неужели ты думаешь, что я бы искал тебя по всей Волге, если б не жил тобой? Если б ты не сводила с ума меня – жигана и картежника – до такой степени, что я ночи в остроге не спал и, вот крест, перестал понимать, куда меня заносит?

Пламя свечей задрожало от сквозняка. Из спальни хозяйки не доносилось ни звука, и тетка Дарья, измученная бессонницей и любопытством, чуть-чуть приоткрыла не запертые на ключ двери.

Подозрительный гость и ее госпожа были сплетены в яростном объятии. Оба были в чем мать родила. Голова незнакомца прижималась к ее груди. Они были заняты только собой и не заметили, что на них смотрят.

Служанка, зажав рукой рот, так же бесшумно прикрыла дверь и, возмущенная, вернулась в свою обитель. Где-то в тайниках души она уже давно подозревала, что ее госпожа отнюдь не так проста… «В тихом омуте черти водятся…» – ревниво ворчала она, убирая с подноса пустой графин и стопку грязных тарелок.

– И давно ли в таком грехе живет девка? Тьфу, пропасть! Прости меня, господи, старую.

…Влюбленные ласкались до рассвета. Долгожданная ночь прошла как во сне, который и ей, и ему снился в течение долгих, что вечность, восьми лет разлуки. С первыми лучами они безмятежно уснули. Мария ощущала себя ленивой и сытой кошкой, нашедшей наконец-то покой в надежных руках хозяина.

Глава 3

Мария еще крепко спала, когда Ферт, умывшись нагретой водой из кувшина, облачился в почищенный Дарьей костюм. Чувство опасности не подводило его никогда. Вот и сейчас, стоя у окна, он ощущал, как знакомым холодком цепенела его плоть, словно целились в нее невидимые штыки, и как ни резонил себя: дурь, нервы, – убедить не мог. Знал он: и на воле, после долгого срока, глаз за ним будет – стервячий… Теперь для законников он клейменый, меченый до могилы. «Эти организованные овчарки не поленятся… У них рука не отсохнет перо в чернила макать: во все губернии “малявы” обо мне полетят с портретами. Ни дышать, ни жить не моги! Всех под свой аршин кроят, суки… А то, что у меня есть свой мир? Не меньше вашего… С этим как быть? Но вам плевать… прежде всего красные флажки закона… Ну, так я тоже плевать хотел на вас с каланчи… И так же буду стрелять в ваш мир, в котором вы мне не оставили места».

За окном гремели колеса телег, экипажей, мелькали освещенные полуденным солнцем лица людей, слышались голоса, откуда-то пряно тянуло подгоревшим кофе.

Ферт медленно выдохнул воздух из легких, осмотрелся коротко и чутко. Интуиции он верил свято: пусть сейчас не идут по его следу, пусть дремлют до сроку ищейки, но это только до сроку…

Он зажмурил глаза, с силой тряхнул головой, словно отгонял наваждение. Но перед мысленным взором стояла тайга, черная, хвойная, мертвая. Ни шороха, ни звука. Только дятел нет-нет застучит, ровно крышку гроба заколачивает. Жутко, тихо. Ветер сбивает в колтуны мохнатые вершины сосен.

«Кому-то из господ контролеров поблазнилось спьяну, что здесь не худо будет устроить поселье… Его непременно окрестят по имени и отчеству инициатора: каким-нибудь Петро-Ивановским или Борисо-Афанасьевским.

Туда, в этот угрюмый северный лес, пробираясь по валежнику, по тундре, и пригнал их конвой. Пил, как водится, не хватало. Выдали топоры и веревки – вот и все “оружие” для борьбы с тайгой»[69].

Ночевали под открытым небом: дождь, ветер, снег – не скули, забудь – улыбнись судьбе. Валили деревья и мастерили землянки. Кое-как из стволов сколачивали сруб; для теплоты обкладывали землей, вместо крыши наваливали валежник. В этих темных берлогах спали, а поутру надзиратели гнали поднимать новь без лошадей, без сох – одними заступами.

Раз ударил мотыгой – два вершка земли сковырнул, другой раз, со всего плеча – еще два вершка. Так вершками отнимали землю у тайги, а тайга горстями отнимала человеческие души.

Вспоминались и бараки каторги – от этих «царских палат» несло затхлым деревом, камнем и моровой смертью.

Спасали разве карты. «Игра в каторге – далеко не игра, – это лютый запой, страшнее всякой болезни. Игра меняет весь строй, весь быт тюрьмы и человеческий облик. Недаром говорят: “заразился игрой”. Жуткие сюжеты раскладывают карты на каторге: благодаря ей – злодейке тяжкие преступники освобождаются от наказания, к которому приговорил их суд. Благодаря игре люди меняются именами, полами… и несут наказания за преступления, коих в жизни не совершали. Проще говоря, старую формулу “приговаривается к каторжным работам без срока” здесь легко подменяют другой: “приговаривается к бессрочной картежной игре”»[70].

– Шеперка (шестерка)!

– Солдат (валет)!

– Мамка! Барыня! Шелихвостка (дама)!

– Помирил (на пе)!

Такие рулады слышались в камере и в обеденный час, и вечером, когда арестанты возвращались с работ, и ночью, и рано утром перед раскомандировкой. Игра в сущности продолжалась непрерывно: когда не играют, то обязательно говорят и думают только об игре.

Думал, говорил об игре и Ферт, но глаза его при этом не горели лихорадочным огнем, и за картами он жил не в угаре, не таял и не горел, и дачку хлеба не проигрывал, как иные.

– Бардадым! Братское окошко! Полтина мазу!..

Что ни говори – карты были его спасением. И стоит ли копья ломать, если вся Россия от восьми вечера до восьми утра играет в карты, а от восьми утра до восьми вечера думает о них. А главное, человеку, попавшему на карторгу, не на что надеяться, кроме случая: «выйдет случай – удачно сбегу». Это правило и создавало у заключенных слепую веру в «фарт», в счастливый случай, целый культ «фарта». И картежная игра – это лишь жертвоприношение богу-«фарту»: где ж, как не в картах, случай играет самую важную роль. Да и арестанту зашибить копейку негде. Выиграть – это, пожалуй, единственная надежда отчасти скрасить свое положение: купить сахарку, поправить одежонку, нанять за себя на работе. И наконец, этой всепоглощающей игре, этому азарту, в который человек бросается с головой, отдается как пьянству, как средству забыться, есть еще объяснение: это страстное желание уйти от тяжких дум о родине, о воле, о прошлом, это старание заглушить мучения истерзанной совести.

– Два сбоку! Поле! Фура с кушем! По кушу очко!

«Страсть к игре круче голода, – с удовольствием ослабляя тесную петлю галстука, усмехнулся Алдонин. – А чувство голода – сильнейшее из человеческих чувств».

Выпив принесенный теткой стакан чая, Ферт распахнул окно и с удовольствием прикурил папиросу. Высунулся и огляделся. Солнце и толчея продуктового рынка напротив не оставляли места для уныния. Всюду было движение, кипение жизни и яркие краски весны. Люди толкались у прилавков, заглядывали в бакалейную лавку, рядились за товар; индейки и гуси гоготали в клетках; какая-то молодуха держала на плече корзину с выпечкой, такой же румяной и свежей, как ее щеки. Все было и уму и сердцу!

– Вот она… жизнь! Это тебе не тощий матрас с засохшими от голода вшами… – на выдохе процедил он, перевел дыхание и вновь глубоко и радостно ощутил терпкое чувство свободы. В золотистом воздухе дня были разлиты запахи молодой травы, первых цветов мая и речная бодрящая свежесть. Ах, как хотелось жить и кормить с ладони капризную Фортуну! Еще там, в остроге, он крепко, до волчьей выти мечтал о теплом, быстротечном, волшебном мае, который подарит ему свободу. Хотел видеть, как наливается зеленью трава, как по-девичьи робко набухают почки черемухи и сирени, ощутить вольные запахи серебряной Волги и незадачливую суету уютных провинциальных городков.

Ему вдруг припомнился забытый давний июнь… Он был тогда еще нескладным волчонком, стоявшим у порога своей норы, и ловил чутким носом зыбкие запахи сладостной неизвестности романтического будущего. Вспомнился и дядя Костяй – матерый шулер и вор, ныне покойный, что натаскивал его по малолетке разным премудростям.

– Гляди-ка, братва, а ведь из этого поца ловкий малый выйдет, пальцы-то какие музыкальные, язвить меня в душу…

«И вот действительно, – Ферт рассеянно посмотрел на свои большие, костлявые белые руки, – вы, милые, и решили мою участь».

Дядя Костяй, зорко присматривавший за своим «пасынком», водил его в бильярдную Антипыча, где, кроме сетчатых луз и шаров, «за скрытыми дверями имелись другие игры: и бикса, и судьба, и фортунка, а рядом за китайской ширмой день и ночь резались в карты на деньги. Старый шулер заставлял Сергея проделывать всевозможные штуки с картами, натаскивал все новым и новым приемам, временами хвалил, но каждый раз говорил Антипычу:

– Чует сердце, из Сергуни выйдет толк. Руки на редкость музыкальные, и не дурак»[71].

Так, под крылом дяди Костяя, Ферт и вышел в люди, стал своим человеком на «мельницах» и прочих игровых сходняках. В свои шестнадцать он уже умел играть наверняка, с ходу подбирать карты, кроить вольты, делать всевозможные коробки, фальшивые тасовки, словом, все, что требовалось для стоящего игрока, то бишь шулера-исполнителя. Старик до смерти держал при себе «руки» Ферта, ставил крупные суммы на своего воспитанника, будучи дольщиком, и под конец игры, вытирая пальцы от мела, которым бильярдисты «фабрили» носы своим киям, начинал аккуратно складывать в кожаное портмоне выигрыш.

Внезапно, словно оступившись, Ферт отшатнулся от окна, в стиснутых зубах его застыла недокуренная потухшая папироса.

Напротив окна задержался красномордый городовой и как будто бы подозрительно зыркнул по второму этажу дома.

Алдонин почувствовал нервную тошноту, точно от удара под дых. Заскакали мысли – давал о себе знать въевшийся в кожу страх каторги.

«Дурак, чего боишься? Надо же… как нервы шалят…» Он чиркнул спичкой, глубоко затянулся. Городовой между тем сочно хрустнул соленым пупырчатым огурцом и, нахмурив брови, заинтересованно направился к дальним рядам, где торговали чернявые инородцы.

Ферт усмехнулся. Ему в самом деле сделалось весело и отдохновенно. «Козыри крести – дураки на месте… Нет, брат, ты в жизни еще не устроился, а в театр, как известно, босяком не пускают. Нужен тебе еще один козырный рывок, так чтоб верняк и сразу в дамки».

Философия неизбежного риска и неизбежных потерь горячила кровь: жизнь – копейка, судьба – индейка, раньше сядешь – раньше выйдешь, деньги – мусор, и наметет его завсегда негаданным ветром. «Эх, отвяжись плохая жизнь, привяжись хорошая!»

Сергей, остановившись у керамических изразцов, с силой вогнал печные заслонки обратно в пазы. «Нет, рано глаза от сытости жмурить. Сначала поймай в мутной воде крупную рыбину, так, чтоб на всю жизнь… вот тогда и ныряй вместе с илом на золотое дно… Осядешь где-нибудь в столицах… там, в листопаде адресов и лиц, способно укрыться, отгородиться стеной из денег и наблюдать сквозь ее бойницы за шабашем жизни… лишь бы тылы были крепкие, без гнили и червоточины. Я, может быть, тоже рожден от благородного отца и честной матери…»

Ферт вновь ухмыльнулся своим мыслям: сколько в них было наивной мечты, жиганской надежды и телячьего восторга. «А твоя Маша не сядет на измену? Гляди, свяжет тебе новый срок вместе с носками…» – спросил сам себя Ферт, холодно впиваясь в нежное лицо спящей. На какое-то время Сергея окутала паутина сомнений, и он раздул ноздри, чувствуя, что его одурачили, поймали в ловушку. «Ну, сплю я с ней, ну, ходил на фарт… Ну так из-за нее и срок поимел…» В один миг карий бархат глаз любимой утратил свое очарование, а выражение доверчивой любви стало его бесить. Внезапно она показалась ему навязчивой и бестолковой – качества, которые он в женщинах не терпел. Она словно напрашивалась на то, чтобы ее бросили прежде, чем это ему взбредет в голову. И чем откровеннее и прямолинейнее он был с собою, тем больше она виделась ему опостылевшей, нудной бабой.

Мария сложила во сне руки – жест, который он за эти мгновения уже успел возненавидеть. «Да и где гарантии, что она мне была верна? Как пить дать, у нее между ног за это время столько кобелей побывало, что и пробу-то ставить негде!»

Глава 4

Ферт сжал кулаки: глухая ревность железным кольцом сковала сердце, давила на него сверху, снизу, пытаясь вонзить свое ядовитое жало.

Он снова обвел ее взглядом и, стиснув до скрежета зубы, остался на месте: Мария была женщиной редкой красоты. Темный каштан кудрей свободно и вольно разметался по белой подушке, карминный и без помады рот был широким, а губы пухлыми.

– М-м-м… ты уже встал, котик? Мне холодно без тебя! – ворвался в его сознание голос Марьюшки. – Который час?

Он перехватил взгляд ее ярких глаз, увидел, как губы ее растянулись в счастливой улыбке, и поежился.

– Так сколько сейчас: обед, ужин? – Она сбросила одеяло и беззаботно потянулась всем телом, так что между манящими округлостями грудей образовалась узкая лощинка.

– А пес его знает, – проворчал Ферт.

Она опять улыбнулась ему и, свесив одну обнаженную ногу с кровати, примиряюще сказала:

– Сереженька, что ты стоишь как неродной. Иди, сядь ко мне, милый, не бойся. В моем доме чумы нет… Что-то не так? Что ты чувствуешь?

– Свободу, мать твою! – Ферт судорожно заложил руки в карманы брюк, тут же вынул и сунул вновь.

– Ну если так, то конечно…

Она говорила вскользь, мягко, как хороший друг; Мария, впрочем, всегда при нем говорила так – на воркующей какой-то ноте участия и совета. Затем соскочила на пол с той быстрой нервной грацией, которая его неизменно очаровывала, и принялась надевать платье.

Алдонин не удержался. Ревность бесновалась в нем, ощупывая своими огненными руками вздымающуюся грудь, дышала гневом, поднимала мириады колючих иголок и бросала их с размаху в измученное сердце.

– Слу-шай, ты-ы! – Он не дал ей надеть платье, а напротив, содрал его через голову и швырнул на пол, продолжая уничтожать ее остребенившимся взглядом.

– Я что-то не понимаю тебя, Сережа? – Она, стараясь сохранять спокойствие, тем не менее торопливо укрыла груди в кружевные чаши французского лифа. – Господи, как все сложно!

– Все очень просто! Разберемся, поймешь!

Он больно схватил ее за волосы – так берут собаку за шкирку, – и притянул к себе.

– Я хочу знать, понимаешь? Я хочу знать, с кем ты тут весело дни коротала?

У Неволиной замерло сердце. Она дышала часто, не смея поднять глаз.

– Мне кажется, – выдохнула она, – ты сам… мало веришь в то, что говоришь…

– Ой, не ври, кареглазая! Еще скажи, что все эти годы была одна и поливала эти дурацкие цветы? – Совсем белый, но все еще с виду спокойный, он сверлил ее взглядом, следил за каждым движением и словом.

Марию заколотило отчаянье: за всю ее память о Ферте ей плюнули в душу. Перед глазами мелькнуло искаженное гневом лицо графа Ланского, потом надменная маска наглеца Грэя – те тоже в неистовстве «рыли землю», пытаясь докопаться до истины. «Эх, мужчины, все вы одним миром мазаны – только и можете, что силу показывать… Ай, будь что будет…»

– Да, здесь бывали люди, – ответила Мария бесцветным голосом и попыталась вырваться из жестких рук – тщетно.

– Я хотел бы их видеть.

– Это несложно. Только зачем? Я и сама могу тебе все рассказать.

– Ну, ну… прокукуй, милка, что ты еще всегда думала обо мне, когда парилась с другим под одеялом.

– Да руку-то отпусти! Ой, волосы… Больно-о!

– Молчи, сука, знаю.

– Господи! Да что тебе от меня надо? Исклевал ты меня!

– Все, как совесть подсказывает. Бог тебе судья, Марья Ивановна.

И тут ее прорвало: оставляя в цепких пальцах ревнивца волосы, она вырвалась из его рук и отбежала в другой угол спальни. Бретелька лифа соскочила с ее плеча, и одна прозрачно-розовая, нежная грудь обнажилась совсем.

– Что уставился? – зло крикнула она и неожиданно для себя прибавила циничное ругательство.

Он усмехнулся насмешливо и отер ладонь о ладонь, смахнув ее волосы, как стряхивают ржавчину и прах старой, облезлой краски. Однако это только подхлестнуло Марию:

– А-а, да ты ревнуешь никак? Так только шепни мне, век верной буду. Да, да, да-а-а! У меня были мужчины… А что ты хотел, чтоб я молча сидела здесь взаперти и считала свои морщины? А кто, скажи на милость, позаботится обо мне? Откуда мне было знать… вернешься ты или нет?

– Ты знала! – Глаза Ферта сверкнули льдом.

– Ложь!

– Ну что за лярва?..

– Жена твоя – Акулина пико́вая! Знала, с кем жизнь свою связываю… вот и поклялась стать достойной тебя. Умру, если вру!

– Заткнись. Разве я к тебе относился как к шлюхе?

– О, не-ет. Разве что сейчас, – нервно захохотала она.

– Словами не бросайся… Цеди базар…

Алдонин ковырнул ногтем лежащую на комоде колоду карт. «Убить ее, что ли?.. Взять эту лебединую б… шею и – р-раз… Крикнуть она, тварь, конечно, успеет… Тогда придется и ее старуху кончать…»

– Ты что задумал? – В женских глазах скакнул страх, сменившийся вызовом. Она бесшумно перебежала босыми ногами к трельяжу. Путь к спасительной двери был отрезан. Там стоял Ферт и смотрел на нее с тяжелой задумчивостью. – Убить меня хочешь, убить? Это что у тебя в кармане – нож, револьвер? Ну так давай, прирежь, застрели! Жаль, что тогда, двенадцать лет назад, на рынке, ты не сделал сего! Только не думай, что это сойдет тебе с рук. Я эти годы тоже не тамбуром вышивала – завела знакомства. Тебе фараоны махом крылья подрежут. Так и знай, живой не дамся! Плевать я хотела в твое лицо… А теперь давай кончай, ты же у нас герой!

С яростью, которую больше не мог сдерживать, Алдонин отшвырнул ее от себя. Девушка ударилась головой о дверной косяк и, тихо застонав, медленно сползла по стене. А он все так же молча, с высокомерным видом, быстрым и решительным движением выхватил револьвер, и – точно улыбнулся чей-то черный, беззубый рот. Ферт крутнул большим пальцем вороненый барабан, тот механически затрещал, словно давал жертве время одуматься. Но она не видела ни его холодных глаз, ни револьвера, в стальных сотах которого гнездилась смерть. Закрыв дрожащими ладонями лицо, она прошла быстрыми крупными шагами мимо него и бросилась на постель, лицом вниз, отдавшись беззвучным рыданиям.

Ферт мысленно выругался, сунул во внутренний карман ненужный револьвер – дело принимало бессмысленный и нелепый оборот. Путаясь в хаосе мыслей, он прошелся по комнате, прислушался у дверей – тихо; скользнул напряженным взглядом по спальне. Шторы были приподняты, яркий дневной безоблачный свет золотыми квадратами лежал на полу, отражался в трельяже, на спинках бронзовых щеток для волос, в гранях флаконов. Набивные стулья жались друг к дружке и, казалось, с немым испугом таращились на своего опрокинутого вверх дном собрата.

«Черт… ну, баба… ну, шестикрылый серафим… совсем спятила… – Сергей передернул плечами и, наморщив лоб, подошел к своей пассии. – Что ж, если я говорил столь зло и сардонически, значит, на то имелись причины». Он остановился над нею, потрепал по плечу, но Мария, лежавшая ничком на кровати, продолжала безутешно рыдать в отчаянной, нестерпимой муке. Голые лопатки почти сходились вместе, точно грудь ее жгли раскаленные угли.

– Эй… кареглазая! – Он потянул ее за руку. Если Фламинго и слышал ее протесты, то вида не подавал. – Слушай, голуба, хватит нам играть в детские игры, договорились? Ну прости меня. Я горячий, ты горячая – вот и обожглись при встрече. Второй день вместе, а грыземся, как кошка с собакой.

Он сел возле нее на кровать и погладил дрожавшие женские плечи.

– Ты ведь у нас красавица… все время под обстрелом внимания… Тяжело, наверное… – шептал Ферт, наклонившись. На губах его воровато скользила улыбка, в голосе слышались нетерпеливые нотки. – А хочешь подарочек чинный? Ты только будь со мной ласковой, мм? Как прежде… Совсем ручной; ты, я знаю, это умеешь.

Хрипло рассмеявшись, он снова вложил ее ладонь в свою.

– Не ломайся. Хватит меня дразнить, ты разве не знаешь, что мужчины не любят женщин, которые их дразнят?

– Ты меня никогда и не любил! Ни до, ни после… – в ответ прозвучало далекое, налитое слезами эхо.

Алдонин недоуменно вздернул бровь: «Психует девка… Характер выказать надо…»

– Разве я когда сказал, что люблю тебя? – Он сам себе подмигнул в зеркало и показал сквозь зубы кончик языка.

– Именно что нет! Ты хоть имя-то помнишь? Для тебя я всю дорогу: «милка», «кудрявая», «кареглазая»… Что я тебе – телка двуногая или овца? А туда же – «любовь», «мужчины не любят женщин, которые их дразнят…».

– А мое погоняло – Ферт, Фламинго – тебе тоже не по ноздре? Я так… как будто привык, не жалуюсь…

– Вот и погоняй себя дальше, а у меня имя есть.

– Ты сядешь наконец? – Он крепче сжал ее запястье. – Или прикажешь разговаривать с твоей ж…

– Ну села, села, дальше что? – Мария вырвала руку и отвернулась. Ее начинала бить дрожь, ей хотелось исчезнуть куда-нибудь до того, как он это заметит, но Ферт был непреклонен. – Что ты все бродишь, Сережа, вокруг да около? – Злость и обида внезапно вырвались на волю, как джинн из бутылки. – Чего тебе надо? Откровенности? Правды? А унести-то сможешь? Так знай: я ребенка хочу! Мне скоро тридцать. У нас вообще он когда-нибудь будет? Говорят, дети – вершина любви…

– Говорят, в Москве кур доят. Глупая, на бездетной бабе глаз отдыхает.

– Ну, ну. – Марьюшка печально усмехнулась в ладони. – Еще скажи, что сходить под венец – стать кораблем без парусов. Ладно, не надо песен, плавали – знаем. Только и ты знай: я не позволю тебе разрушить мою жизнь.

– А что ты, черт возьми, сделаешь, чтобы ее спасти или хотя бы приукрасить? – Ферт хищно усмехнулся, и что-то волчье просквозило в его чертах. – Нет, милая, не время сейчас колыбелью голову забивать. Мы должны думать о будущем.

– Мне не нравится твое будущее. – Она наградила его холодным взглядом и горько сказала: – Когда-нибудь я навещу тебя в тюрьме. Можешь на это надеяться.

– Не каркай, не прокурор! – Ферт мстительно сузил глаза. – Чего ты сама от меня добиваешься? Чтобы я расплакался в голос? Меня не переделать – топор сломаешь. Ты-то, как вижу, себе два века намерила? Только вот с кем? С фраером пудреным, что любовь обещал крутить?

– Не умеешь ты ревновать, Сереженька. Глупо выглядишь. – Она насмешливо улыбнулась и гордо откинула голову.

Алдонин потемнел от злости. Закусил удила и не задержался с ответом.

– Ну вот что, разлюбезная Марья Ивановна, рога полируйте лохам портяночным… Им забивайте и мики-баки насчет сопливых детей. А я, когда устану от запаха вашей постели, скажу… врать не буду.

Он начал спокойно, со знанием дела, затягивать узел галстука, когда Мария, дико взвизгнув, наотмашь с силою ударила его по гладко выбритой щеке. Ферт пошатнулся. Страшно бледный, почти синий, но все такой же молчаливый, с той же невозмутимостью и недоумением, он уставился на Марьюшку своими холодными, неподвижными глазами. Ее обнаженная грудь высоко и часто вздымалась, глаза глядели на него с ужасом.

– Ну?! – Она сорвалась на крик. – Сделай же что-нибудь! Ударь, убей, обзови!

Он продолжал молча стоять и смотреть на нее. Странно: этот решительный поступок, похоже, встряхнул его, заставил осечься и сменить гнев на милость.

«Вот это да-а! – мелькнуло в голове. – Кремень девка! Не побоялась кошка показать свои когти».

– А ты стала с вывертом, – уже в голос сказал он, растирая пальцами пылавшую щеку. – Надо же, такие дивертисменты откалываешь… Верно говорят: «Земля ходит вокруг солнца, но не обхаживает его…»

– У нас, у женщин, все сложнее. Разве не знал: любовь зла, полюбишь и…

– Ну ты и стерва… – Он погрозил ей пальцем. – Щука, одно слово.

Ферт элегантно одернул сюртук и бросил колоду карт в карман. В его зелено-серых глазах мелькнул хитрый бес лукавства.

– Ладно, подобьем бабки. Если я сейчас уйду… то навсегда. Ну-с, ничего не скажешь?

– Это ты шутишь или опять хамишь?

– А ты как думаешь? – Он неопределенно пожал плечами и взялся за бронзу дверной ручки.

– Перестань фиглярничать! Я действительно не знаю!

– Что ж. – Алдонин сочувственно развел руками, изобразив на лице скорбную мину. – Тогда, пожалуй, это дело стоит оставить, раз оно столь безнадежно. Впрочем, могу на прощание дать дельный совет: освободись от привязанностей и познаешь истину. Засим позвольте откланяться, Марья Ивановна.

– Се-ре-жа! Сереженька! – Вконец одуревшая от надменной бесчувственности, пугаясь правды происходящего, она замерла на кровати, глядя в пространство невидящими от слез глазами. Затем всплеснула руками и вновь упала лицом в подушку.

– Ну будет, я пошутил! Мария, сердце мое! – Ферт подхватил ее на руки, закружил по комнате, целуя горячую соль слез. – Прости дурака. Черт попутал… Что было, то прошло – похоронили. Ударим по рукам? Ну вот и славно! Ты только будь со мною рядом… Я ведь без тебя, как нож без рукоятки!

Он силою усадил ее в кресло и, сам пугаясь своей опасной игры, встав на одно колено, склонился к ее губам:

– Ты боишься меня?

Она отрицательно качнула головой и, запустив пальцы в его черную гриву, чуть слышно шепнула:

– Я боюсь себя.

– Тогда обними меня быстрее… и я защищу тебя.

Нежные руки обвили его шею. Сергей облегченно вздохнул. Мария выгнулась назад, с трудом удерживая эхо недавних рыданий. Но только губы Ферта коснулись ее плеч, как тут же карие глаза вспыхнули торжеством и вниманием. Она и в самом деле искренне отозвалась на его ласки, но теперь, после утреннего инцидента, какая-то часть ее души осталась запертой, загороженной слепым женским упрямством. И она искусно подыгрывала сему настроению. Все было просто: Сергей желал показать ей нечто, а она была полна решимости не позволить ему этого, вернее, лишь дать то, что считала необходимым.

Мария прекрасно видела, что происходит, от нее не ускользнул ни один самый деликатный штрих в действиях Ферта. Она, казалось, читала его мысли, знала, что у него на сердце: «Нет, он не тот, что был восемь лет назад…» Неволина почувствовала это в первый же час их встречи в его независимом повороте головы, в его голосе, жестах. Скрытое раздражение Ферта росло час от часу: ему, похоже, стремительно начинал надоедать мещанский эдем старой подруги, впрочем, как и она сама. Мария ощущала это и по тому, как поспешно он целовал ее, и как много пил водки, и как не торопился лечь к ней в постель. «А его заверения, клятвы? – Она цинично усмехнулась в душе. – Ну так надо же что-то врать после долгой разлуки… Разве мы оба не мастера розыгрыша?» Однако она делала вид, что ровным счетом ничего не замечает. Мария не боялась потерять любовника и лишиться семейного уюта – с ней это уже случалось. Одного воздыхателя потеряет, другого найдет, подумаешь, какое событие! Но она не допускала и мысли, что инициатива будет принадлежать Ферту, что он выкинет ее на улицу, как выкидывал своих прежних любовниц. «Э-э, нет… – вновь усмехнулась она. – Если кто и бросит, так это я его… и не иначе. Ах, Сереженька, милый Сережа, леденчик мой. – Она томно прижала его голову к своей груди. – Ты хотел подшутить надо мною, гадкий шалун, но… клюнул сам на мою наживку. И знай, негодник, так будет всегда… Увы, дорогой, я не расположена, чтобы кто-то, пусть даже ты – любовь моя, – отыгрывался за мой счет».

Глава 5

После обеда, ближе к вечеру, когда все бури улеглись в доме Неволиной, влюбленная парочка, почистив перышки, осчастливила своим вниманием заведение Корнеева. Дороговизна и размах ресторана, где все давило своей тяжеловесной купеческой монументальностью, неожиданно удивили видавшего виды Ферта. «М-да, многое изменилось в провинции за восемь лет…» – отметил он для себя.

Для дорогого гостя певички понятливый Максим Михайлович выделил столик-люкс, надежно скрытый от лишних глаз, с великолепным видом на Волгу.

– Ах, жили-были, Марьюшка! Ну-с, разве ваш Михалыч без сердца и понятия? Изверг? Все вижу: весной даже сапог сапогу шепчет на ушко чтой-то нежное. А тут потрудитесь понять – сердце человеческое. Как говорится: смотрят все, видят немногие. Не извольте-с беспокоиться. Ты же знаешь, голубушка, у Корнеева всё под контролем…

– Гляди-ка, шебутной какой у тебя кум, подруга. Так и брызжет «пониманиями», как фонтан. А он часом не стукач ссученный? А то тихохонько лягнет легашам… и засыпет нашу любовь. У меня, конечно, на сей счет бумажка имеется, так, мол, и так – оттрубил свой срок от звонка до звонка… Ну так ею при желании можно печь растопить или задницу подтереть.

– Сережа! Я тебя умоляю! Все чики-чики… Не обижай сомнениями… Как ты можешь? – Мария кокетливо надула подкрашенные алые губы.

– Ну-ну… поглядим-осмотримся… – Ферт щелкнул золотым портсигаром и с тяжелым тюремным прищуром посмотрел вдаль, поверх церковных куполов и крестов, где в лучах заката догорала тускнеющим пламенем река.

– А ты все же глянь, Мария Ивановна, не ленись. Штука-то любопытная, вдруг и тебе такую вручат… – Он сунул руку во внутренний карман сюртука и достал вчетверо сложенную бумагу. – Да уж, документик сподобили псы: иди, пока не отбросишь копыта. Иди, но сутки поработать нигде не моги… Или воруй, или грабь, или сдохни в канаве, ежели Христа ради не подадут. Вот он, кареглазая, настоящий волчий паспорт, пожалуйте-с.

Ферт подал певичке печатный документ с приложением гербастой печати.

«Это был вид, но не вид на жительство, а вид на право идти без остановок. Законный вид на бродяжничество, так называемый волчий паспорт, с которым всякий обладателя его имеет право гнать из-под своей крыши, из селения, из города»[72].

Неволина, отставив рюмку с хересом, живо пробежала глазами:

«Проходное свидетельство, данное из Вятского Полицейского Управления, той же губернии, административно выселенному из Астрахани мещанину Сергею Эдуардовичу Алдонину, на свободный проход… в поверстный срок с тем, чтобы он с сим свидетельством нигде не проживал и не останавливался, кроме ночлегов, встретившихся по пути, и по прибытии в г. Челябинск незамедлительно явился в тамошнее Полицейское Управление и предъявил проходное свидетельство».

– Че-ля-бинск? – по словам повторила Марьюшка и удивленно округлила глаза. – Это где?

– На Урале… за Большим Камнем. – Ферт устало зевнул.

– И ты что же? – Она вернула ему документ. – Собрался туда навострить лыжи?

– Я разве так похож на идиота? Вольному – воля, спасенному – рай. Нет, им больше меня на цепь не посадить, и так загривок ошейником вытерт. На каторге, милая, встают рано. Затей никаких… Тюрьму пережить трудно. Ладно, за встречу, Марья Ивановна! Ты молодец, не обрыбилась за мое отсутствие, поднялась.

Выпили. Закусили стерлядью. На руке Ферта блеснули часы-браслетка.

– Однако время нам поговорить о делах насущных. Не век же ты собираешься тут, в мутняках, куковать под гитару? Да и деньги не те, ведь так? А бесплатно только соловей поет.

– Ты что же, миленок, – Неволина положила руку на его твердое жилистое бедро и широко улыбнулась, – сразу два счастья хочешь? Не много для одного?

– А я одно тебе хочу подарить.

– Да? – Она скептически пожала плечами и, убрав руку с колена, приподняла рюмку. – Признаться, Сереженька, я уж сыта твоими подарками.

– Не понял? – Он долгим взглядом посмотрел в ее красивые, но такие лживые глаза.

Разговор велся без всякого накала, как бы между прочим.

– Что ж тут понимать? Просто золото или трупы рано или поздно находят.

– Ну зачем ты так? – Он холодно улыбнулся. – Я не мокрушник. Я в любую игру кого хошь поиметь могу.

– Тогда побереги руки! – с нажимом перебила она.

– Да брось ты, не узнаю тебя. Ты же знаешь, я родился в рубашке.

– Если и так, то тебе стоило родиться в смирительной рубашке. Я люблю тебя, Сережа, и не хочу потерять вновь! Твоя доля целехонька, разве этого мало?

– Мало, – с ходу отрезал он.

Мария вздрогнула – хрустальная ножка рюмки хрупнула в побелевших от напряжения пальцах Ферта.

– Дорогой…

– Спокойно. – Алдонин небрежно смахнул со стола битое стекло. – Послушай меня, девочка… Ты же сама хотела меня в наставники, вот я тебя и наставляю. В тебе столько красоты, породы, гордости! Просто диву даюсь твоим сохатым родичам. И свое богатство ты хочешь схоронить здесь, подарив этому ловчиле Михалычу? Да тварь он конченая! Нет, теперь ты послушай! Ведь я как на духу, Машенька! В натуре, без всякой фельды, то бишь без обману. Ты же – Маркиза! Забыла, как окрестила тебя наша братва? И ты мне «козу» не строй, я «убегалой» не жил и не буду. Да знаю я, знаю: «Жадность фраера сгубила». Ну так ведь и у меня, дорогуша… было время подумать на нарах. Пардон, щас продолжим… Эй, человек! – Ферт щелкнул пальцами. – «Приговорчик» изволь, душа просит.

Половой без слов налил из графина водки в новую рюмку и подал Алдонину. Тот опрокинул ее залпом и подставил снова.

– Еще, – потребовал кратко.

Неволина посмотрела в его глаза и прочитала какую-то бездонную, запойную усталость: не то от разговора, не то от себя.

– Сережа…

– Пей.

Она повиновалась. Выпили. Ферт, прожевав запеченную свинину, поманил ее пальцем. И когда Мария придвинулась, он бережно отвел смуглые пряди ее волос и открыл красное, пылавшее ушко.

– Ты только дослушай, не перебивай.

Мария согласно кивнула головой, тронутая его вниманием.

– Видишь ли, – он участливо подмигнул ей, – я, как и ты, устал мылиться за медный пятак. «Карты – это вещь, они не предадут, родимые, прокормят до старости» – так учил меня дядя Костяй. Но это вечный риск, Фортуну руки лизать не заставишь. Что мое, то мое, но эти деньги погоды не сделают. Их хватит на пять-шесть лет, а я хочу сорвать банк… Чтобы разом и на всю жизнь. А потом – ф-фить, что угорь в темную заводь, и поминай как звали… Отсидимся – уедем в столицу! Дом купим каменный, мебеля с люстрами, ливрейных дуралеев заведем-с, лакеями называются, лучших рысаков, так чтоб дух захватывало, на зависть другим… Короче, как ты любишь.

– А детям… там будет место? – с усталым безразличием усмехнулась она.

– Каким детям? – Ферт испытующе поднял на нее глаза.

– Нашим. Что ты так встрепенулся и озаботился, Алдонин? – Марьюшка засмеялась легко и беззлобно, но Сергея будто укололи шилом.

– Конечно будет. – Он хмуро улыбнулся и взялся за рюмку.

– Ну и чудненько, валяй дальше.

Она чокнулась с его рюмкой и весело подмигнула.

– А ты острая, как шило. – Ферт выпил и уважительно покачал головой. – Просто удивительная.

– Обыкновенная. Дальше-то что?

– А сама как думаешь? – Ферт не без удовольствия посмотрел на ловкие, ухоженные руки своей подруги.

– Да вот слушаю я, Сереженька… уж больно все чинарем безобразия у тебя получается, даже противно. А ведь ты как будто из мальчиков того… вырос. Опять все началось… Господи, Серж, ты все-таки хочешь замутить новое дело?

– Только вместе с тобой, родная.

– Но нас могут убить… или взять «на горячем»!

– Я уже пожил… да и ты тоже давно не целочка. – Алдонин, спокойно подцепив на вилку «банкетной телятины», обмакнул ее в горчицу, затем в яблочный уксус и смачно отправил в рот.

– Спасибо. – Неволина едва не поперхнулась хересом. – Ты умеешь подбодрить. Скажи еще, что я грязная шлюха с претензией.

– Не скажу, что шлюха… – Ферт вытер белым платком губы и с улыбкой добавил: – Но с претензией. В этом деле, кудрявая, главное – не терять головы.

– Ой, Сережа, Сережа… – Певичка нервно скомкала салфетку. – Ты, похоже, ее уже потерял. Может, тебе в церковь сходить? Дак на тебе, отпетом, и креста нет. Прямо теряюсь: то ли воздух свободы так действует на тебя, то ли…

– Ты, родная, ты! Голову кружишь мне похлеще любого шампанского. Но ты не теряйся, я же помню, как ты лихо «оттопырила душу» тем москвичам в каюте… Славно пришила бороду, и шпалер в твоей руке не дрогнул. Налила им страху в штаны, как богатым! Чистый полняк.

Он поймал ее гибкую руку, крепко сжал и галантно поцеловал сверкавшие перстнями белые пальцы.

– Я еще раз тебе говорю, Мария Ивановна, все будет шито-крыто. Черта с два нас повяжут. Давай рискнем, как бывало! Или ты дрожишь за свою нежную шейку? Это в корнеевском гадюшнике тебя воспитали такой трусливой?

– Ладно, Сергей Эдуардович, уговорил. Можешь не думать, что я испугалась. По совести, я даже предпочла бы острог сей богадельне. Но я одного не пойму: ты хотел добиться лишь моего согласия или…

– Умница, конечно нет. Ну, догадалась? – Он заглянул в черный омут ее глаз. – Правильно, у тебя было время, чтобы выбрать в мясном ряду кусок пожирнее. Так у тебя есть кто на примете? Сведешь с ним?

Ферт придавил ее напряженным взглядом, точно проверял на верность и преданность. Мария озабоченно, всерьез размышляла, а потом сказала:

– Ты сумеешь сохранить тайну?

– Да… если эту тайну стоит сохранить. – Он кивнул головой. – Только давай без мутняков и мистики – не люблю.

– Есть тут один в Саратове воротила… Миллионщик… персидский Крез, не иначе. – Марьюшка перешла на свистящий шепот.

– А это что за ком с горы? Миллионщик, говоришь?

– Помилуй бог, Сережа, как можно?.. Привыкший с детства к золоту меди не знает. Это тебе не захолустный пряник-купец – борода лопатой… Его на «малинке» не проведешь.

Лицо Ферта стало суровым, сосредоточенным, в холодных глазах затлел знакомый расчет.

– Ну-ка расскажи мне, голуба, о нем с пристрастием, – тихо, с оглядкой сказал он и отставил графин с водкой на край стола. – А то, может, этот ягнец только гнет из себя быка.

Мария поведала все без утайки: весь разговор Злакоманова и Барыкина, что слышала третьего дня за соседним столиком в корнеевском кабаке.

«Четыреста пятьдесят тысяч… – сдерживая лихорадку охотничьего азарта, мысленно подвел черту Ферт. – Это не “хвостом бить по плёсу”. Здесь уж если падет фарт, то обломится и для твоих внуков. Только вот как такого вепря за химон взять? Этот, если из рук уйдет, на второй раз сам в назём закопает. Нет, этого секача надо валить на верняк, так, чтобы копыта сразу отбросил и рылом в пашню».

– А ты точно уверена… деньги наличными будут при нем? – беспокойно переспросил он.

– Это было главным условием, – с готовностью подтвердила певичка.

С гудевшей от мыслей головой Ферт последовательно истреблял содержимое портсигара и думал, думал, думал, просчитывая в уме различные варианты их действий.

– Значит, за зеленое сукно, говоришь, он ни под каким благовидным предлогом не сядет?

– Нет, – послышался категоричный ответ Марии.

– А как насчет женских прелестей? Пригреешь купчину на груди, бороду расчешешь, романсик сплачешь, словом, завяжешь ему на узел мозги, а там и я – гром не из тучи – с гневом в очах, с кинжалом в руках: «Здравствуйте, я ваш свояк!»

– Шантаж? Исключено.

– Отчего?

– Помо́ла мы разного с ним, Сереженька. Злакоманова на мякине не проведешь. Да и правил он строгих…

– Старовер?

– Вот, вот… А их слово, сам знаешь, – кремень.

– Черт, да что же, у него все артерии сонные? – Ферт зло затушил папиросу и потрепал Марию за щеку. – Ничего. Вол медленно идет, зато много несет. Нам не стоит всуе сучить ногами. Пусть посидит, помечтает дядя на сундуке с деньгами. Не горюй, Мария Ивановна, у нас он, никуда не денется. В жерновах.

– И все-таки, что ты решил? – В глазах Неволиной вспыхнул хищный огонек.

– Беречь его, как дитя. Не дай бог, где поскользнется… Я не переживу этого горя.

Часть 6. Святой бес

Глава 1

Прозрачные окна класса слепил золотой лик молодого майского солнца. Из открытых фрамуг пахуче тянуло яблоневым цветом, вязким запахом прогретой земли и еще чем-то особенным, важным, отчего по телу нет-нет да и пробегала волнительная дрожь, а сердцу становилось то тесно, то напротив – так широко и свободно в груди, что волей-неволей хотелось петь и тянуться руками к веселому синему небу, гонять сизарей на крышах или просто улыбаться прохожим. От всех этих желаний и чувств к горлу подкатывал предательский ком, рассеянный взгляд упрямо блуждал за окном сам по себе, а слух отказывался наотрез внимать голосу учителя.

– Ох, Кречетов, Кречетов! И о чем думаем на сей раз, милейший? Опять о них? О юбках, должно быть? О своей белокурой розовой Маше?

Воробей, с небрежной ленцой прохаживаясь между рядами класса, остановился напротив Алексея и, заложив руки за спину, с сомнением покосился на поднявшегося воспитанника.

– Только путать меня не смей, голубчик. Хоть нынче и последний день ваших занятий… в «отпуск», на «волю», тэк-с сказать, можно пойти и через пару дней, и через неделю… Согласен?

– Ваша правда, господин наставник.

Кречетов подавил вздох печали. «Господи, пронеси! Господи, пронеси! – мысленно умолял он. – С этого Воробьева станется… Вредный, зараза! А как крут в делах дисциплины! Этот может и в последний день закатать в карцер под усиленный арест. Да еще и наорет благим матом… Можно подумать, мы не в потешке, а в юнкерском училище пряжки драим!..»

– Так я не слышу, голубь. Чем у вас голова забита?

– Погода хорошая выдалась… лето за окном.

– Хм. – Юрий Андреевич недоверчиво повел плечом и осмотрел Кречетова с головы до ног. – Что ж, знаю… чешутся у вас, балбесов, руки и пятки горят от нетерпения… Вам только дай порысогонить, с цепи сорваться… А между прочим, идет урок, Кречетов… Вы расслышали хотя бы слово? Одно-единственное? Так о чем я говорил? Ну-с!

В классе раздались приглушенные смешки. Алексей чертыхнулся про себя и окинул боковым взглядом приятелей. Ошалевшие от скуки и злости на Воробья, те прижимались ушами к партам, точно хотели слиться с ними, и судорожно шарили глазами по страницам конспектов.

– Что ж мы молчим? – Юрий Андреевич сделал выразительную паузу перед тем, как закрыть лежавший перед юношей учебник по истории Российской империи, но за этот промежуток сотни тревожных мыслей вспыхнули в голове Кречетова. Он тщетно пытался напрячь память, желая опереться на искомые даты, события… увы, в голове не было и проблеска воспоминаний. Перед глазами мелькала лишь чехарда цветных картинок его последних воспоминаний: вот они идут, взявшись за руки, – нарядные, счастливые… Их стройные, гибкие фигуры привлекают внимание прохожих, но им решительно не до них… Они увлечены друг другом… Он чувствует робкую прохладу ее розовой ладони, нежную, едва заметную припухлость руки – милое исчезающее эхо детства. И ему страшно хочется сжать эти трепетные, покорные пальчики, сжать немилосердно, до боли, чтоб и она всецело ощутила сухой жар его ладони и крепких пальцев, а через их пожатие и любящий стук его поющего аллилуйю сердца.

– Кречетов! – Длинная указка, просвистев мимо уха Алексея, раздраженно щелкнула по парте, серые глаза Воробьева впились в лицо воспитанника. – Вы что же, издеваться вздумали надо мной? Ну, скворцы мои разлюбезные, я вам покажу песни на ветке, устрою веселые деньки! Вам всем без малого семнадцать! Ваши сверстники в двенадцатом году уже проливали кровь, и многие отдали жизнь за царя! А вы?! Что ж, я полагаю, история Отечества – отнюдь не тот предмет, коий недоступен для вашего понимания и способностей. Однако ваш интерес к нему кощунственно прохладен… Нет, вы только поглядите на сего жениха! Научился ногами дрыгать, так возомнил, что уже вышел в мир? Думаешь, все можно тебе?

За спиной Алексея снова раздались ехидные смешки, но тут же подавились страхом, заклеванные строгим взором разгневанного Воробья.

– Извольте объясниться, Кречетов, отчего так?!

Алексей, крепче понурив голову, молчал, продолжая щипать свою штанину. «Отчего так? Сказал бы я тебе, Воробьище!.. Да потому что мне плевать на французов с их кавалерией и пушками, на их Наполеона с оловянной башкой… И на Робеспьера с гильотиной мне тоже плевать! Эх, милый, золотой Воробей… Шомпол ты ржавый, мерин подкованный… Неужто ты и вправду такой черствый сухарь, солдафон, затянутый портупеей, который и помыслить, кроме “ать-два”, не способен? Ужли сердце твое, Воробьище, никогда не любило? Вот ты пытаешь, “чего я хочу”? А я лишь об одном мечтаю, чтоб все вы оставили меня в покое и не мешали думать о ней, о моей Басе, сердце моем, душе и надежде!»

Так мысленно отбивался Алешка от сыпавшихся на него градинами нареканий наставника, однако вслух – ни-ни… Каждый сверчок знает свой шесток – знал это правило «потешки» и Кречетов. Но в данный момент душу не столько терзало бессилие перед грозным оком мастака, сколько смутное подозрение, что Воробей прекрасно понимает весь ход его мыслей.

«Но откуда? С какого крыльца ему стало известно? – Алексей сжал кулак под прикрытием парты, только б не выдать своих растрепанных чувств. – С другой стороны, к черту сомненья. Пусть знает или догадывается, пусть о моей любви знает весь мир… Плевать… мне даже весело! Я люблю Басю, так что ж еще? Я полюбил ее с первого взгляда и буду любить вечно! Она… она… самая прекрасная, самая чудесная барышня, когда-либо жившая на Земле! Но этого тебе, Воробей, не понять, а потому закатывай меня в карцер, трамбуй своей властью, лишай первого свидания! Все вы горазды, чинуши, греть нашего брата с первого дня! И дядька-сторож, и мастак-смотритель, и куча наставников во главе с “черномором” Мих-Михом. И для всех ты всегда “размазня”, “бестолочь”, неловкая “брюхатая попадья” или “непутевый школяр”… коему только и след сунуть лишнее дневальство, лишить отпуска, прописать жгучих розог, а то и посадить под арест, чтобы другие боялись…»

Алешка хотел было сесть без спросу – один шут, завтрашнего свидания не видать, – но голос наставника отрезвил его:

– Вы так и не удосужились, Кречетов, ответить ни на один мой вопрос. Хм, завидное упрямство… ослы, ей-ей, уважали бы вас на скотном дворе. Что ж, садитесь. Худо… очень худо.

Юрий Андреевич, разочарованно покачивая седеющей на висках головой, прошел к кафедре, звякнул графином, нацедив себе в чашку кипяченой воды. Выпил и неторопливо закурил папиросу у открытого окна.

– Прискорбно, господа, что за небрежностью, легкомыслием юности вы предаете забвению память наших предков. Увы, увы… Кречетов так и не смог припомнить, как графом Милорадовичем при Бородино была взята неприятельская батарея… Промолчали, опустив взоры, и остальные… Стыдно, господа выпускники, крайне стыдно. А между тем роковая твердыня была покорена благодаря находчивости нашего генерала. Брошенная им горсть георгиевских крестов на редут и слова: «Орлы, не посрамим… собирайте свои награды!» – решили дело. Француз был бит во славу русского оружия. Кстати, кто знает, какие последние слова были прославленного генерал-губернатора столицы? Так вот, когда врач вынул из его груди алую пулю изменника Каховского, он прежде долго смотрел на нее, а затем с облегчением изрек: «Слава богу, сия пуля не солдатская». И это было большое утешение для любимого солдатами командира, как и сознание, что он умирает за своего государя и что злодей, смертельно ранивший его, не был солдатом. Вот ведь ирония судьбы, господа: пуля одного предателя, гнусно переодетого в рядового, сразила героя Отечественной войны, коий оставался, заметьте, невредимым от вражьих пуль в пятидесяти сражениях!

Наступила тишина. Все сосредоточенно смотрели на Воробья. Его лицо оставалось невозмутимым, и только сизый дымок папиросы, причудливо меняя формы, плыл в приоткрытое окно, за которым беспечно и весело щебетали птицы.

Тишину нарушил заливистый плеск долгожданного колокольца дежурного. Урок окончился. В коридорах заслышались ликующие голоса вырвавшихся за двери воспитанников, но в классе Воробьева все оставались за партами.

– Ну-с, засим все свободны, господа. С богом. Поздравляю вас с заслуженным отпуском. Но крепко помните, что Саратовское театральное обязано отличаться не только изяществом манер, но и благородством души.

Ответом было дружное, по-военному четкое, особенно любимое Воробьевым «рады стараться!». Молодежь, тесня друг друга плечами, торопливо затолкалась к дверям, когда Алексея окликнул все тот же голос:

– Кречетов, попрошу остаться.

«Тьфу, чтоб тебя… Так и знал…» – Алексей сжал губы, о стиснутые зубы ударился стон.

– Итак, что прикажешь делать с тобой, Кречетов?

Холодный и непреклонный вопрос придавил Алешку могильной плитой.

– Не знаю, господин наставник. Вам виднее, – вконец поникнув душой, тихо пробормотал Алексей и вдруг почувствовал себя поразительно спокойным. Он больше не желал искать для себя отступных. «К чему эти последние, отчаянные попытки? Один черт, Воробей – несгибаемый “фельдфебель” с камнем в груди вместо сердца…»

– А ну-ка посмотрите мне в глаза, голубчик, в глаза. – Юрий Андреевич устало провел рукой по лбу, делая акцент на последнем слове. – Вам не кажется, любезный, что в сем деле мне следует кое-что знать? Вы влюблены?

– Нет. – Алешка вздрогнул от неожиданности, отвел глаза, но тут же снова встретился с сумеречьем внимательных глаз Воробья и с твердой решимостью заявил: – Да.

– Тэ-эк, ну-с… это уже кое-что… – протянул наставник и, трякнув длинными пальцами по столешнице, наморщил с высокими залысинами лоб. – Вы хоть малую толику чувствуете себя виноватым, Кречетов? Идет урок, я излагаю новый материал… звучат великие имена Отечества, а вы? Вы только взгляните на карту! Извольте, голубь, хоть сейчас потрудить свои ясные очи. – Указка впилась в корявый контур южных границ Российской империи.

Алексей равнодушно последовал совету. Разноцветные флажки и булавки, отмечавшие ход кавказской кампании, заплясали перед его глазами.

Воробьев, напротив, увлеченно, с жаром принялся рассуждать о внешней политике России, об операциях русских войск на Кавказе, о молниеносных кинжальных ударах коварных горцев, неуловимых в привычной им обстановке… Указка при этом в его руке так и порхала по карте, колола орлиные гнезда скопищ врагов, а ухо резали столь знакомые и столь диковинно-чуждые русскому уху названия и имена: мюриды, Шамиль, Нагорный Дагестан, газават, Кази-Мулла, Ичкерия, Гимры…

Кречетов послушно следил за указкой наставника, строил серьезную мину, а сам тайком подавлял зевоту, которая упрямо, как зеленый крыжовник, сводила челюсти. За окном все плыло в прозрачной салатной дымке юной листвы, влекуще звенели трели беззаботных птиц и ярко светило солнце.

– Вы знакомились с хвориновской газетой?[73] Последние два номера полны тревожных событий с Кавказа. Шамиль вновь поднял Чечню! Поражение при Валерике не образумило краснобородого дьявола! Урок генерала Фрейтага, похоже, прошел даром для этих фанатиков. Сейчас имам засел в неприступных горах, и к нему бежала вся Малая Чечня. Есть опасения, что он все же дерзнет пробраться с боями в Северный Дагестан… Да, братец, кровавая и грозная пора выпала на наш век. Уж сколько лет воюем, считай, с шестнадцатого года… сколько крови и мяса потеряно в этих горах, а огненная проповедь Кази-муллы и Шамиля[74] по-прежнему владеет сердцами и шашками мюридов[75]. Ну что тут скажешь?! Мать твою… мать!..

Не в меру запалившийся собственной тирадой Воробьев торопливо сунул в рот белую гильзу новой папиросы, зло чиркнул спичкой, длинно и глубоко затянулся раз, другой, чтобы как-то сохранить свое достоинство бывшего офицера, и, выпустив из нервных ноздрей дым, уже не в сердцах, а сдержанным, ровным тоном сказал:

– Тут незачем миндальничать! Эти дикие бестии привыкли считаться разве что с силой. Верно говорил прозорливый Ермолов: «Кавказ – есть огромная крепость, защищаемая полумиллионным гарнизоном. Надо или штурмовать ее, или овладевать траншеями. Штурм будет стоить дорого». Но мы, один черт, заставим эти племена уважать русское имя, дадим им почувствовать мощь России, заставим себя бояться. Вы согласны, Кречетов?

Алексей наугад кивнул головой, тупо глядя на опостылевшую карту Кавказа. Перед его глазами уже давно, подобно странникам-облакам, плыли другие сюжеты.

…Вот Варенька посмотрела на свою бонну в черном, а в ее мило вьющихся прядях, словно в густой паутине, забегали, заиграли сверкающие золотые лучики. А когда она обернулась к нему, то из-за толкотни снующих по трапу людей их губы едва не коснулись друг друга. Он как сейчас помнил этот мимолетный, но сладостный миг: дурманящий запах прохладной ванили и следом – явное ощущение упругого даже сквозь платье девичьего тела. А потом ее быстрый шаг к гувернантке, когда под легким ветерком нежный атлас волнующе очерчивал силуэт стройных ножек, мелькала змейкой узкая полоска белого подъюбника и слышался беспокойный стук изящных французских каблучков.

– Вам дурно, Кречетов? Оглохли? Или о нужнике мечтаете?

Алешка снова кивнул головой, на сей раз невпопад, но когда понял свою ошибку, то увидел перед собою лишь суровый профиль господина Воробьева, в крепко стиснутых зубах которого застыла недокуренная потухшая папироса.

– Простите… Я и сам себя сейчас ненавижу… ежели этот довод может послужить вам утешением.

– Н-да, брат, похоже, ты серьезно влюблен. Совсем без головы. Есть в тебе что-то настораживающее, неприветливое, Кречетов. Вот и конспект твой… Что за почерк? Где прежнее прилежание? Ни дать ни взять – ровно козел с именин прихромал. Ох, Кречетов, Кречетов…

Воробей не то с сомнением, не то с подозрением покосился на Алексея, затем усмехнулся в усы и тихо присвистнул:

– Эх, девки, не пожалейте яиц в тесто!

– Что? – не понял Кречетов.

– Да нет, это я так… старая история, говорю, братец. Ох уж эти рюши, бантики… ахи, страсти… Срамота! Смотри, как бы слезьми не излиться… Впрочем, хватит ваньку валять. Красивая барышня-то твоя?

Кречетов счастливо тряхнул головой, лицо осветила радостная улыбка. Он был искренне удивлен и тронут великодушием этого странного, чудаковатого Воробьева. Сейчас он открывался для Алешки совсем с другой стороны, с человеческой, что ли?.. И ему стало совестно, что минуту назад он мысленно понукал своего учителя.

– Ну-с, ладно, голубь. – Юрий Андреевич ласково, концами пальцев потрепал Кречетова по плечу. – Благодарю за ответы на мои вопросы.

– Но вы же сами прежде сказали, что на поставленный вопрос следует отвечать. Не уклоняться, не ловчить, не юлить, а говорить правду.

Воробей вновь слегка усмехнулся.

– Выходит, братец, я был прав. Оно и верно: лучше горькая правда, чем сладкая ложь. А у тебя и правда – сродни меду. Ладно, ступай навстречу своему счастью, Кречетов. Ишь, за окном-то какие погоды, какие краски гуляют… Впору и самому влюбиться, – с какой-то скрытой грустью или завистью выдохнул Воробьев. – Э-э, да куда мне. Стар, не та иноходь. Это лишь в арифметике все по линейке, четко и ясно, без парадоксов и путаницы, а на поверку в жизни, э-эх… Ну-с, с богом, красавчик. Смотри, без глупостей. Чтоб нам за тебя не краснеть!

Они тепло улыбнулись друг другу, и Алешка, растроганный и смятенный, полный признательности, покинул класс.

Ему казалось, расскажи он господину Воробьеву, что обещался всенепременно быть завтра на речном вокзале, что дал честное слово своей возлюбленной Басеньке и как обидно, ужасно будет обмануть ее ожидания, подвести… то и это все до капельки понял бы замечательный Воробей.

А между тем самого вдовца Юрия Андреевича ожидала хмурая, беспросветная правда казенной квартиры на Ильинской улице, что лицом выходила на бывшую дровяную и сенную площадь, где нынче достраивалась церковь Святого Митрофания. Там, кроме хромого денщика Василия да тощей кошки по странному прозвищу Нефертити, его никто не ждал. Разве еще только схемы да карты, цветные календари, которыми были щедро увешаны стены, и все те же императорские флажки и булавки, пестро отмечавшие ход военных событий.

Глава 2

– Ты бы прежде послал своей душке записку с посыльным, букетик цветов, так сказать, в знак уваженья, – ерничал Гусарь, живо наблюдая за сборами на свиданье.

– Сашка, отвянь! Не будь смолой!

Алексей, весь на пружинах, скакнул к зеркалу и разделил густым гребешком шапку русых волос четким пробором, быстро зачесал волнистую челку назад, прошелся по вискам, скользнул пару раз от темени к шее и как будто остался доволен собой. Его худощавое лицо было смугло и в меру румяно, большие карие глаза смотрели решительно, бойко.

– Лимонад пить нынче будете, танцевать? Это дело… Нет? Зря, а то б у нее был шанс прижаться к плечу настоящего мужчины. А що? Бабы – они тоже люди… – Гусарь сладко и продолжительно зевнул. – Главное, Лесик, не оказаться в дурном месте в дурное время. Це хуже всего на свете.

– Типун тебе на язык. – Кречетов торопливо взялся застегивать мелкие пуговицы белой сорочки. – Опять жужжишь мухой! Сладу с тобой нет. Надоумь лучше, где перчатки мои? Не видел?

– А що ты со мной так? – огрызнулся Гусарь, нахмурившись.

– Откуда мне знать, Шурка, прежний ты или нет? У тебя семь пятниц на неделе… пойди угадай, с какой ноги нынче встал. Так скажешь, где мои перчатки?

– Вестимо, коль я стирал их тебе до полночи.

– В сушилке? Высохли?

– А то, я и «пальцы» им распял деревянными расправилками. Только спаришься в коже, жарища на улице…

– Уфф! – Кречетов на миг глянул в окно – действительно, жарко. – К лешему эти перчатки. Что я, в Благородное собрание еду? Смех, да и только. Ладно, Сашка, сними их после с рогаток, будь другом… Бросишь ко мне в шкап? Угу?

– Сделаю, пане. Я ведь сердцем не зачерствел. Эт ты у нас хвост распавлинил, гляди, щоб тоби его не покоцали.

– Ревнуешь, завидно? Глупо. Радуйся, дурачина. Каникулы! Лето! Мы – свободные птицы! – Кречетов снял со спинки стула отутюженную форму, принялся надевать.

Гусарь оценивающе поглядел на друга:

– Хорош, хорош, як жених, других комплиментов нема…

– Носом я чую твою политику. – Алексей втиснул ноги в сияющие, как зеркало, прюнелевые ботинки. – Как? Хорошо?

– Ну, если разбирать по порядку…

– Понял. Уволь! Не надо «по порядку», не надо никак.

Алексей, испытывая душевный «мандраж«», в десятый раз оглядел себя в зеркало. «Первая встреча! С ума сойти!» Первый раз в жизни он будет находиться с ней рядом, украдкой, а может, и нет, сумеет рассмотреть ее лицо; прислушается и навсегда запомнит интонации ее голоса, влажный блеск серо-голубых глаз, жест руки и многое другое…

– Ох, волнуюсь я, Шурка, как-то не по себе… Веришь, ей-богу, ровно на сцену в первый раз выходить. Смешно, аж морозит… Брр…

– Брось ты… Що ты, як блоха у козы на пупе, гопак пляшешь? Ты сядь. Сядь, говорю, на дорожку. Глянь на ходики, куда ты в такую рань намылился? Будешь там, на пристани, метрономом «чакать» туда-сюда, туда-сюда… Продыху от тебя нет, тьфу! Садись, не боись! Я кажу, панночка твоя Пиковая, как пить дать, из принципу запозднится. Так уж у них, у долгогривых, заведено. Цену себе набивают, во-оо!

– Может, она не из таких?

– Ну, размечтался! Я их женское нутро знаю лучше тебя! – на пустом месте похвастался Шурка и весомо скрепил: – Все они одним миром мазаны… Да угомонишься ты наконец, маятник?

Алексей сел впритык к Сашке на койку, что стояла чуть ближе к двери. На лице напряжение, радость, волнение… в сердце терпкая маета от предстоящего свидания.

– Ты лучше расскажи мне, Лексий, о чем это вы там битый час гутарили с Воробьем?

– Так… обо всем – галопом по Европам. О Кавказской войне, например.

– Да ну? Це щоб Воробей на одного тэбэ свое красноречие тратил? Не верю. Це ж его больная мозоль, его ко́ник. Бачуть, он сам служив на Кавказе… там, дескать, и заключалась история с ним… Ну, значит, из-за коей он вышел в отставку и оказавси здесь, у Саратове.

– Нет, о личном он мне не вещал, врать не стану. А вот о «бурлящем кавказском котле», о волнениях в Кахетии, Хевсурии и особенно про это… про «осиное гнездо» всего Кавказа – Чечню. Говорил, что с прибытием героя Эйлау и Бородина генерала Ермолова в истории Кавказа началась его эпоха, самая блестящая страница всей кавказской кампании. Сетовал, что нынче «не те генералы бьют в барабаны». Одни «бумажные команды журавлями летят» да «пустые, никчемные строки». Признаться, я мало что понял… уж больно далеко все это от нас. Слышь, Сашок, сколько натикало? – спохватился Алексей и, уж более не поддаваясь уговорам, бросился к двери.

– Эй, эй, не споткнись, Валет ты наш Червонный! Это добро оставил кому? – Гусарь с язвительной улыбкой протянул товарищу забытый на столе сверток.

– Муфточка! Ух, башка с дыркой! Что б я без тебя делал, Гусарь? Должник твой по гроб.

Алешка с особым изяществом щелкнул по-офицерски каблуками, затем качнулся фатовски с пятки на носок и весело отсалютовал Шурке:

– Наше вам с кисточкой! Не скучай, как буду, все доложу!

Шурка с нескрываемой завистью проводил выпорхнувшего за дверь счастливого друга. Из «потешки» на каникулы по домам разъезжалось больше половины воспитанников. Счастливые – ни забот, ни хлопот, ни памяти об унылых стенах училища. Но ему ждать денег из Полтавы не улыбалось. Значит, придется болтаться все лето с дворником, слушать его болтовню да помогать по хозяйству дежурным смотрителям.

Гусарь, свесившись по пояс из распахнутого окна, метким плевком спугнул забредшую в «чужой огород» наседку. Скучно и туго вот так прожигать время. Соскочив с подоконника, он достал из прикроватного «тумбаря» свою любимую лопаткинскую булку, что отпускали в лавке пару штучек за пятачок, и, по наивному убеждению перволеток, скорее машинально, а не всерьез, следуя старой привычке, раздавил ее задом о стул. Откуда повелось это занятие в потешке, никто не знал, но оно прижилось, пустило корни и передавалось от старшекурсников молодым. Забавно и глупо, но вечно голодным, недоедающим первогодкам, оторванным от отчего крова, именно такие, раздавленные собственным весом булки казались больше размером и почему-то вкуснее.

Надкусив глянцевый край, он вновь высунулся из окна. Потом задрал голову, глядя на небо. В его небесно-голубых, по-кошачьи ярких глазах отражались высокие белые облака, пунктирные перелеты птиц, дроглые пятна зеленой листвы и что-то еще неуловимое, но великое, что объединяло в огромное целое весь окружающий мир.

– Эй, раскудрить-то тебя, хохленок! Никак ты, Сашка? Скучать изволишь? Эт тоже нады. Эт тоже на пользу жисти. Ну-т, чавой-т ты там на ем, на небе-то, узрел? Божьи узоры?

– А ты видел, дядьку, когда-нибудь что-то подобное? Глянь, какая чистая красота!

– Да-а… чудеса бывают…

– Ты веришь в приметы, дядьку Егор?

– Чавось? – Дворник приложил к уху лопатистую грязную ладонь.

– В приметы, гутарю, веришь?

– А-а, в примету, а то как же… известное дело, верю, как не верить… Токмо в плохие.

– Это почему? – Сашка удивленно уставился на дворника, позабыв про булку.

– Потому что токмо они у меня и сбываются. В портках-то, вестимо, ветер гулят. Вишь, копеек-то у меня и на чекушку не хватат, в рот меня чих-пых. Ими токмо и можно, что слезы моей бабе подтереть. Вона… она жисть-то какая! Мать ее суку… Эй, Ляксандер! – Чих-Пых, прислонив тощую метлу к щелястой стене сарая, махнул ему рукой. – Ты это, братец, товось… подь сюды… Огоньком не богат?

* * *

Всю дорогу из училища до речного вокзала Алешка не чуял под собой ног. Ветер с Волги дразнил своим артаченьем, застил глаза слезой, через прозрачную призму которой мир виделся по-новому: милым и отзывчивым. Кречетов без стеснения радовался, что славно одет. Радовался и тому, как сидит-то на нем все замечательно, и тому, что спешит он сейчас не куда-нибудь в магазин иль на рынок, а к Вареньке Снежинской. Нынче он улыбался и звонкому дребезгу бубенцов проезжающей тройки, и купающимся в пыли воробьям. Что-то шептал на ходу застенчивым ивам, подмигивал длинным теням прохожих, а в груди звучал гимн:

«Я люблю тебя, мир! Я люблю вас: люди, деревья, дома, фонари, облака! Я хочу, чтобы все вы были счастливы, как я! Эй, слышите?! Я желаю вам всем счастья! О боги, давали бы вы хоть иногда крылья!»

Он подошел к пристани, когда кудрявые стрелки на циферблате показывали ровнехонько без четверти два. Алексей родился и вырос в шумном губернском городе; на улицах и бульварах он без счету видел гуляющие пары молодых людей и относился к этому спокойно, скорее вообще никак. Но сейчас он сам должен будет идти с девушкой, о чем-то говорить… Алешка отчасти смутился, позволил себе расстегнуть верхний крючок куртки. «Нет, брат, это тебе не привычные лекции и репетиции на сцене, не ранняя побудка по утрам, не скучная повторяемость дней, где куча дел и обязанностей, но где есть и сложившийся годами ритм понятного и привычного бытия. Однако чувствую я себя, как стреноженный. Пойти воды разве выпить, морсу ли? А вдруг придет без меня? Но времени еще как будто сундук… Нет, лучше покурю… постою здесь… Или стоит купить цветы? Возможно, Гусарь был прав? Нет, с первого захода не стоит, неприлично». Сами собой вспомнились строгие наставления Сухаря: «Помните, что на балах, на званых приемах и раутах, там, где возможны танцы, начальство зорко следит, чтобы юные воспитанницы не занимались дансингом с одним и тем же кавалером. Сие наводит на мысль о предпочтении, а то и просто на бросающееся в глаза взаимное ухаживание. Крепко усвойте и то, что в своде законов общественных и светских приличий большое внимание придается правильному поклону. Скажем, вы на прогулке. Здесь поклон играет важную роль: в поклоне при встрече двух лиц заключается почтение или равнодушие, надежда на успех или полный отказ. Поклон, произведенный ошибочно, может иметь грустные последствия. “Чтобы жить с людьми в ладу, надобно уметь им кланяться, – говорил Лафонтен[76], – поклон – то же самое, что письмо: получив его, должно спешить с ответом, ежели не желаешь прослыть невежей”. Я, знаете ли, немало удивляюсь: нынешняя молодежь, гуляя на нашей набережной или в Липках, бесцеремонно кивает друг другу, не приподнимая шляпы или едва прикасаясь к ней пальцами. Моветон! Бывало, такое допускалось только от высшего лица к низшему, да и то если это низшее из простонародья…»

Алексей докурил папиросу, глянул на часы: «Бог мой, как медленно тянется время. Прошло лишь пять минут…» Не желая торчать столбом у вокзала, он зашел в кондитерскую и заказал пару пирожных: себе нормандское с масляным кремом, ей полегче – буше с тертым миндалем и шоколадной глазурью. «Все веселее, пусть малость, а приятно… Да и беседовать за пирожным занятней и слаще».

Алексей снова пробежался пытливым взглядом по галерее – обычная толкучка зевак и окружающих. Оно и понятно – открытый вход, кого только нет: купеческие дочки, обрусевшие немки, чумазые, как закопченные чугунки, цыгане в пестром тряпье, на мешках, с вечным «дай», чиновники, дети, армяне-цирюльники со своими зазывами и хмурый дозор разомлевших на солнцепеке стражей порядка. Эти могли сквозь сонный прищур ущучить средь прочей толпы и дезертира, и беглого оторвяжника, и ушлого ширмача, и просто залетного босомыжника.

«Вдруг не придет? А если опять не одна?.. С этим синим чулком?.. Чертовой сколопендрой! Вот будет номер…»

«Встречая знакомую даму, мужчина не должен останавливать ее на ходу, а, присоединясь к ней, идти по одной дороге и занимать беседой, пусть направление, ею избранное, отдаляет его от цели собственной прогулки – так, кажется, поучал Сухотин. – Без разрешения дамы провожать ее слишком долго нельзя, и, перекинувшись несколькими фразами, стоит вежливо раскланяться»[77].

Ох уж этот «светский этикет«»: от всех многоразличных «можно», «нельзя», «прилично», «вульгарно» у Алешки «зачесалась душа». Свод правил в эту минуту вырос в его глазах в Китайскую стену, от которой стало тошно на душе. «Вдруг я дам промашку и она отнесется ко мне, как к парии-отщепенцу?» При этой мысли в памяти промелькнула черно-алым пятном Марьюшка. Но на сей раз от ее образа пахнуло лишь влажным развратом и горклым запахом папирос. Он вспомнил ее откровенный взгляд – в нем читались равнодушие и усталый вызов, усмешка над его неопытностью и прочими звеньями угловатых неловкостей. Не в таких ли, как госпожа Неволина, метала свои молнии благовоспитанная часть города, которая брезгливо кривила губы при столкновении с пороком и старалась наложить на эту гидру твердую пяту добродетели, пытаясь изжить, уничтожить и само воспоминание об этом нравственном уродстве?

Алешка оторвался от своих мыслей – купленное угощение вот-вот грозило потечь на солнце. «Верно, что Шурка отговорил меня напялить перчатки. Сейчас, как пить дать, уже посадил бы жирное пятно». На счастье, в кармане пригодился платок, он и пошел незамедлительно в дело, подхватив подмякший бисквит. Кречетов отошел в тень карниза бакалейной лавки, устроил на каменном бордюре свои сласти и замечтался в мысленном диалоге с Варенькой:

«Боже, Алешенька, как совершенно вы танцуете. Я… право, чувствую себя деревянной куклой. Браво! Вы такой славный, Алеша. А это пирожное! Спасибо! Я люблю вкусное, как кошка. Нет, вру! Как много кошек».

Однако помимо мнимой болтовни имелось обстоятельство, которое и впрямь не давало расслабиться Кречетову. Деньги – мысль о них портила все дело, как та ложка дегтя… Они, конечно, имелись в кошельке Алексея, но уж в слишком малом количестве. Между тем смета предполагаемых трат на разного рода разности намечалась – будь здоров! «Тут и расходы на карусели, и за музыку в городском саду… и на угощения разорись: одно пирожное, понятно, погоду не делает. Опять же, только на своих двоих прогуливать даму – нельзя! Изволь “голубчика” ловить, до дому довезти, плюс чаевые, да, как водится, заплати услужнице… Хоть глаза закрой да слушай злорадный звон утекающих гривенничков. О, скотская нищета! Гадская доля актерская! Наравне с дворнягою получаю! Так не жалко, вот крест, не жалко этих свинских денег! Я готов ей весь мир подарить, последнее отдать! Но как объяснить? Вдруг заметит мой расчет? Господи, избавь! Этого унижения я снести не смогу, и она презирать станет. И поделом, поделом!»

Такие мысли вгоняли влюбленного Алешку в душевный озноб, а еще приходилось держать фасон учтивого кавалера. «Эх, где ваша галантность, господин Кречетов?»

Выручил опять Гусарь. В очередной раз сунув руку в карман брюк – вдруг да завалялась какая мелочь, – Алексей к своему изумлению нащупал какую-то плотно свернутую бумажонку: не то записка, не то обертка от развесного шоколада. Вынул, а там и впрямь целковый и записка: «Не спрашивай, что это, брат. Мой маленький сюрприз. Зараз тебе зараз больше послужит. Да и я хоть мыслью, а прилеплюсь к вашему счастью, когда ты его тратить будешь на панночку, и буду ехать, як та муха на возу. А то ты без грошей сразу взмерзнешь, як цуцик».

– Ах, Шурка, сердечная простота! Золотой ты мой расточитель! Сам без денег, голенище из блохи кроишь, а друга выручаешь… – растроганно пробормотал Алексей и прижал к груди новенький целковик. Теперь ему мир казался иным: двух целковых – довольно за глаза! Перед мысленным взором проявилось лицо Сашки с той вечной улыбкой, которую так знал и любил Кречетов, в которой наивно скользило беззлобное лукавство.

Глава 3

– И долго прикажете вас ждать, любезный Алеша? Я уже четверть часа по вашей милости прохаживаюсь по галерее, а вы даже не соизволили на нее подняться. Я неприятно удивлена вами…

Кречетова будто окатили водой. Обернулся на голос, а в душе эхом откликнулась обидная присказка Чих-Пыха: «Это только птицы лётають от радости… так то птица дурая, а ты? Эх, открой рот, чтоб не лопнули ухи. Какой ты бомбардир, тетеря!»

Алексей с отчаяньем взглянул на городские часы. Потом остановил взор на стройной девичьей фигуре с розовым зонтиком, что стояла перед ним. Варенька была пронзительно хороша. Гордо поднятая голова придавала ей вид самостоятельный, с колким налетом превосходства.

Он вновь, как и в прошлую встречу, почувствовал себя не в своей тарелке – без пяти минут артист городского театра и одновременно беспомощный зеленый юнец.

– Так вы наконец проснулись? – Она чуть сильнее откинула голову и посмотрела ему в глаза.

– Вот, прошу вас…

Чтобы уж совсем не выглядеть по-дурацки, Алешка протянул девушке пирожное. Она светло улыбнулась и, принимая угощение, заметила:

– Надеюсь, вы станете мне хорошим другом. Что ж, Алеша, ведите меня куда-нибудь на ваше усмотрение. Полагаю, у вас не испорченный вкус… Ах, чуть не забыла! У нас есть только два часа. К четырем мне наказано быть дома. С пани Войцеховской шутки плохи… Да и вас… – мельком глянув на своего спутника, через паузу заметила Барбара, – я совсем не знаю. Быть может, вы скучный, унылый кавалер…

Однако скучать не пришлось, напротив, вопросов друг к другу имелось в избытке, а потому сыпались они, как из рога изобилия, бесконечным потоком.

– Странно, Алеша, но у меня такое чувство, словно я видела вас прежде. Да-да… Право, не припомню где… Но уж очень знакомое лицо. Вы представляете мое удивление?

– А мое? – Он заботливо подал ей руку, когда они пересекали бульвар, с волнением ощутив теплоту их сблизившихся пальцев, ощутил и покорную мягкость ее изящной ручки. И ему захотелось непременно прижаться губами к этой трепетной плоти, но он сдержался, не подал виду и лишь с полупоклоном уважительно принял ее, а сам подумал: «Уж конечно, не помнит, так я и поверил… Но зачем эта маска кокетства?..» – У меня то же впечатление, Варенька, ей-богу. Даже более, как будто мы расстались вчера, и я… вас знаю давным-давно. Мы все встречаемся и расстаемся, чтобы однажды встретиться вновь.

– Вам уже нужна разлука? Я угадала? – с обиженным холодком заметила она.

Алексей удивленно посмотрел на Барбару. Вопрос и тон, которым он был задан, кошачьей лапкой царапнули по самолюбию Кречетова.

– Что вы молчите?

– Мои извинения, – стряхивая обиженную рассеянность, поспешил ответить он.

– Вы обиделись? Напрасно, – насмешливо улыбнулась она и, победно тряхнув локонами, уточнила: – Зачем такое говорить: «встречаемся», «расстаемся»? Очевидно глупая философия. Или вы так, Алеша… как говорят у вас: «для красного словца»? Тогда тем более глупо. А я, чтоб вы знали, терпеть не могу, когда говорят, лишь бы сказать.

Кречетов замкнулся – что прикажешь ответить?

Барышня тоже хранила молчание. Ее хорошенькая верхняя губка с чуть заметным золотистым пушком брезгливо дрогнула. Алеша мгновенно вспыхнул. Его так и подмывало рубануть с плеча свое мнение о нарочитой искусственности заданного ею тона. Но он целомудренно молчал, хорошо держа в памяти маменькины слова: «Сказанное слово – серебро, молчанье – золото».

«Терпи! Оброненная сейчас неловкая фраза, и ты спугнешь эту капризную красоту, которая дарит тебе немалую радость уж тем, что идет рядом… Говорит пусть и не так, как хотелось бы, но говорит и готова слушать тебя». Да и какое противление могло звучать в устах Алексея? Гордая полячка усмиряла все его возмущения одной улыбкой, одним ничего не значащим прикосновением. И он, как послушный агнец, кивал головой, почтительно поддакивал, мысленно проклиная себя за это. Особенно угнетало Кречетова то, что в этом альянсе он был мужчина, а она? И, черт возьми, с первого раза возымела над ним власть.

В такие мгновения в его в груди нарастал протест. Он сурово молчал, уставившись на тупоносые башмаки, и нервно курил. Но стоило Алешке бросить хотя бы беглый, хотя бы самый малюсенький взгляд вправо и увидеть на уровне своих скул белое с персиковым румянцем лицо, милые морщинки на темно-розовых губах, искристый блеск ее глаз, – как все обиды снимало, словно рукой. Голубая жилка на виске немедленно начинала ощутимо для Кречетова токать, и кровь, точно шампанское, била в голову. «Что делать? – тишком вздыхал он. – Я влюблен и, похоже, по уши».

Посещение аттракционов, катание в лодке на городском пруду, чай из самовара с клубничным вареньем и сливками, горячие кулебяки, шумливые голуби, обнаглевшие от прикорма толпы, – все это подняло настроение, развеяло обиды, настроило на лирический лад. И снова они гуляли и светло рассуждали: о любви и дружбе, о зле и предательстве, о верности и красоте. Алексей с готовностью отвечал на вопросы девушки, посвящал Барбару в тонкости своего ремесла, разъяснял те или иные особенности драматического искусства; не утаил и шумных историй, связанных с ним и его другом Гусарем Сашкой, поведал и о прочих цирковых «шутихах» и проказах воспитанников, которыми от веку была знаменита их театральная «потешка». Не удержался и похвастал, как на спектакли их театра публика с боем берет билеты, как имя его учителя-постановщика выкрикивают неслыханное число раз, а в гостиных восторженно передают из уст в уста, что-де губернатор как-то призвал Козакова Сергея Борисовича, сердечно обнял его и, вручив изумрудовый перстень, торжественно заявил: «Ваши пьесы, драгоценный вы мой, нынче должно смотреть каждому, ибо высок в них патриотический градус и державный монарший дух!»

– Я не имею ровным счетом никакого касательства к театру, – в свою очередь с нарочитым равнодушием парировала Барбара. Кречетов посмотрел на свою собеседницу и поймал в ее многоцветных зрачках задорно-лукавые искры.

– Я непременно приглашаю вас, Варенька… Скоро случится премьера… и я буду несказанно рад, ежели вы…

Она положила пальчики на грубое, плотное сукно его обшлага и, чуть помедлив, скептически сказала:

– Не будем торопить события, Алеша. Всему свое время. У вас, похоже, и без меня такая шумная, кипучая лицедейская жизнь. А среди такой суеты быстро забывают друзей и находят новых. И не спорьте со мной, я знаю, что права. Такова жизнь.

Незаметно они оказались в Липках, на том самом месте, где несколько месяцев назад приключилась их первая встреча. У Кречетова в груди крепче забилось сердце. «Вот она… та самая беседка, где Варенька обронила муфту… А здесь по зиме была возведена большущая, славная горка».

Они присели на скамейку отдохнуть в тени зеленеющих ветвей, совсем рядом, едва ли не касаясь друг друга, так что Алексей порою ощущал чистый аромат девичьего дыхания. Уж теперь-то он мог вдоволь насмотреться на свою несравненную Басю. «Какие тут могут быть слова? Она бесспорно прекрасна, как утренний ангел!»

От этих внутренних переживаний Алексея охватило странное, но прекрасное ощущение, весьма похожее на то, которое целиком наполняло его на сцене, но было в нем и что-то еще, отчего к горлу подкатывали слезы. Когда девушка присаживалась на скамью, ее изящная ножка вновь приоткрылась. Но на этот раз Кречетов взгляд не отвел, его скромность куда-то истаяла, а сам он тут же почувствовал, как нечто горячее, терпкое и большое разлилось в его груди, отчего сделалось еще более хорошо и волнительно.

– Так вы говорите, Алеша, что уже несколько дней назад увидели меня?

Ее ручка покорно покоилась в его пальцах.

– Да, – не зная зачем, соврал он, спело зарделся ушами и поторопился закурить папиросу. «Дурак, зачем солгал, ведь видел ее у костела не я, а Гусарь?»

– А я вот вас – нет, хотя вы… – она склонила к нему голову, и ее столь совершенно созданные по форме греческого лука уста разлетелись в улыбке, – хотя вы, право, заметный. Особенно в этой форме. Такой яркий, как леденец на палочке. Ха-ха! И эти блестящие пуговицы… Не боитесь, что вас галки унесут?

Кречетов было поджал губы, но этот милый, беззлобный смех, исходивший от нее, залил все его существо теплом, благодарностью и любовью.

– Надеюсь… будете теперь замечать? – Он улыбнулся и посмотрел в серо-голубые глаза. – Вы разве не помните, Бася… ту нашу первую встречу? Вот здесь была ледяная гора, играл оркестр?..

Алексей, снедаемый нетерпением вернуть барышне утерянную муфточку, чутко ловил в ее глазах хоть какой-то намек на согласие, но она, порозовев щечками, на которых играли ямочки, с легким смущением пожала плечами:

– Представьте, не помню. Быть может, забыла.

– Несомненно, забыли. В тот день с вами была еще ваша гувернантка, как ее?..

– Пани Войцеховская.

– Да, да! Мы скатились с горы, упали… Я еще извинялся и спрашивал: «Вам ловко? Не ушиблись?» Вы тогда… так и не сказали своего имени.

– Ах, да! Теперь вспоминаю! Я еще подумала: каков наглец! Прицепился сзади… Ну прямо заноза в пальце, не иначе!

Они рассмеялись, прижавшись плечами друг к другу, и Алеша уловил тот самый неуловимый, прохладный и сладкий запах ванили, которым пахла ее беличья муфта, которым пахло грядущее Рождество.

– Еще в ту встречу вы подарили мне…

– Глупости, я ничего вам не дарила! – Ее щечки вспыхнули ярче.

– Я искал вас! Как искал, Варенька…

– Да полноте! Что за вздор говорите? – Льдинка в глазах сверкнула возмущением.

– И вот… я вам возвращаю… Благодарю… – Он поспешно расстегнул пуговицы куртки и достал согретую на груди муфточку.

– Боже! – Изогнутые на концах ресницы дрогнули, как крылья бабочки. – Не может быть – моя муф-та… Вот это да! Какой вы смешной, Алеша… Нет, нет, не обижайтесь, я хотела сказать – галантный… Обещайте сейчас же, что прощаете меня!

От этих трогательных и одновременно требовательных слов у Алешки сладко закружило голову: «Она просит у меня прощения!»

Они обменялись ясными, чистыми взорами, в которых было первое весеннее блаженство для двух скромных влюбленных. И Алексей, глядя в чудные глаза, не удержался и заикнулся с неловким вопросом, словно кто дернул его за язык.

– Бася, я хотел…

– Ну, что же вы? Ужели робеете?

– Нет, но…

– Что ж тогда? Надо же, какое благородство на пустом месте. Нет уж, извольте сказать, пусть это даже заденет мою честь.

– Варенька, – начал Кречетов по второму заходу, как вдруг ему стало не по себе: задуманные слова раскатились, словно горох по столу, и стали казаться нелепыми и смешными. – Пожалуй, я в другой раз… – Он попытался ретироваться – не тут-то было. Барбара была неумолима, и Алешке ничего не оставалось, как закончить начатое. – Прошу прощенья. Позволите задать вам глупый вопрос? Вас прежде целовали… в губы?

Лицо собеседницы побледнело, но в глазах таки промелькнул бесик участия.

– Это… это бессовестно, mon ami! Действительно глупый вопрос. Нет, нет, не прикасайтесь ко мне! – Она отдернула руку. – Я не желаю более слушать.

– Но вы же сами… – точно хватаясь за спасительную соломинку, выдавил Кречетов.

– Да, сама… Но я и подумать не могла, что ваш вопрос ударит по моей репутации.

Не зная, как исправить положение, он насилу задержал ее руку в своей и, склонив голову, с раскаяньем молвил:

– Простите мне дурацкую выходку. Примите извинения… Право, какое-то затмение…

– Пустяки, – съязвила она, – с великими людьми это бывает. А вы же у нас… не меньше, чем премьер!

Но уже через минуту-другую, когда они шли к центральным чугунным воротам, она взяла его под руку и, заглянув в лицо, примирительно сказала:

– Можно просить вас?

И не дожидаясь ответа, понизив голос, шепнула:

– А вам, Алеша, приходилось целовать женщину в губы?

– Никогда! – словно обжегшись, снова поторопился соврать Кречетов, и вновь на душе гадко заскребли кошки. «Зачем я всякий раз говорю неправду?»

Целоваться ему приходилось. Потешные частенько делали «набеги» в женский корпус, где проживали воспитанницы училища, взятые дирекцией театра на казенный кошт. Но то были проделки в озорном духе, скорее, так – для геройства, чтоб подтвердить свой «театральный характер», – иначе свои засмеют.

В этих вылазках, похожих на водевиль, мальчишки волей-неволей повторяли те же композиции, что шли тогда на подмостках театра: «Царство женщин, или Свет наизворот», «Муж в камине, а жена в гостях», «Родственнички, или Покойник-то не умер», «Не ест, а толстеет», «Муж пляшет, любовник чулок вяжет», «Юные романтики, или Пуля за галстуком», и прочее, прочее… где все проблемы разрешались легко и беззаботно, где возможно было шутить с жизнью и над собой. Что делать? Над неприметными тихонями более бойкие и ретивые подростки всегда скалили зубы и обзывали «бабой», что по понятным причинам было крайне обидно. Конечно, за кулисами, в процессе репетиций ролей, случались и пылкие романы, которые позже перерастали в настоящие, глубокие чувства и которые после выпуска соединяли сердца венчанием. Но такое было редкостью. Строгое начальство ухо держало востро, ревниво следило за подобным «развитием сюжетов» и сурово наказывало любителей таких шашней. Оно и понятно: немалые казенные деньги, потраченные на воспитанников, при этом прямехонько улетали в трубу. За ласками и утехами влюбленных вскорости появлялись дети, и на такой парочке можно было смело поставить жирный крест. Обычно все это заканчивалось жутким скандалом, форменным разносом в кабинете директора и позорным изгнанием из училища. Саратов – город старинный, театральный – подобных «предательских свечек» своим питомцам не прощал. Поэтому «набеги» потешных «сатиров» на «женский монастырь» завершались, как правило, невинными «целовками» и тисканьем прелестных юных «терпсихор».

Но все эти картинки затмевал яркий образ корнеевской певицы. Освещенная сиянием многорожковых люстр, Марьюшка явилась его мысленному взору, с выветренным ароматом наивной влюбленности, под ухарский звон цыганских струн и офицерских шпор. Он до яви вспомнил ее жирно подведенные глаза и рот, голые руки, пальцы в перстнях, яркие ногти, – такую всю взрослую и чужую, и бесповоротно готовую на разврат. И она на этот раз показалась ему как никогда отвратительной и грязной, словно блестючая мясная муха на куче отбросов. «Да уж… история, уважил братец…» Алешка тряхнул головой, сбрасывая наваждение, и провел по лицу рукой, точно смахивал липкую паутину мерзкого сна.

– Что с вами, mon cher? Вы изменились в лице.

Но Алексей лишь повел плечом. Они выходили за ворота, вдалеке с музыкальной аллеи слышалось затухающее фортиссимо духового оркестра.

Глава 4

Удивительна география Саратова. Расположен он на возвышенной местности, сбегающей к Волге причудливыми уступами и окруженной высотами, сродни амфитеатру. Город кажется сжатым кольцом высоких холмов и поражает глаза приезжего своим громадьем, растянувшись аж на семь добрых верст вдоль берега реки. С севера над теменем города дыбится Соколовая гора, далее на запад – гора Лысая, а еще далее – Алтынная. Одна сторона этих возвышенностей обнажена, точно выбрита цирюльной бритвой, другая, напротив, крепко поросла щетиной мелкого леса и разрезана весьма глубокими буераками, в которых местами, подобно оазисам, разведены фруктовые сады. Два широких яра делят Саратов на три неровные части; из них средняя – самая значимая и заключает, собственно, сам город, а крайние, хотя и довольно велики и густы народом, – все же считаются только предместьями. От Глебова оврага берет начало и тянется вдоль набережной пристань, в тенистой прохладе которой так славно вершить прогулки.

…Вдоль нее и шли, взявшись за руки, Алеша и Варенька. И, сами того не заметив, вдруг оказались под Соколовой горой, где теснились друг на друге более трехсот хлебных амбаров.

– Как здесь мрачно, – с ноткой тревоги повысила голос Бася и с беспокойством огляделась окрест. Мощеные камнем спуски к берегу давно остались позади. Те же, что виднелись сейчас, были дурно устроены и неудобно высоки. Не было видно здесь и обычных трактиров, продуктовых лавок, ремонтных мастерских и общественных купален, которыми пестрел городской центр, куда приставали пассажирские пароходы. Впереди, у самой воды, виднелась лишь полуразрушенная временем постройка: не то судовой дебаркадер, не то заброшенная портомойня, да полусгнившие деревянные ряды, где прежде велась оптовая торговля зерном.

– Господи, где мы? Мне страшно, Алеша…

Пальцы девушки крепче сдавили его предплечье.

– Вы были здесь прежде? – прошептала она. – Ах, совсем забыла! Который час?

Кречетов давно ожидал этого страшного вопроса. Он безнадежно как приговор, подводил черту их чудесной встрече. Во внутреннем кармане на груди у него хранились серебряные, на цепочке, часы немецкой работы, выпрошенные «на раз» под честное слово у Юрки Борцова. Но за весь день он так и не рискнул с шиком выудить из кармана эту красоту, боясь напомнить о времени и тем самым приблизить их расставание.

Время же, отпущенное для прогулки, давно истекло: за разговорами минуло не два, а все четыре часа… «Ох, что у нее сейчас творится в доме? Как пить дать, переполох!»

Он краем глаза видел, как щечки Барбары схватились ярким румянцем, взгляд сделался напряженным, движения – резкими. Сложенный зонтик от солнца нервно царапал землю латунной шпилькой, еще более подчеркивая и без того скверное настроение хозяйки.

– Варенька… – Кречетов попытался успокоить спутницу, но получил лишь жесткий «отлуп»:

– Замолчите! Когда вы оставите меня с вашими дурацкими просьбами и мольбами! Мне надобно срочно домой! Боже, что подумают маменька и papá? Как вы смели мне не напомнить о времени? Я порядочная девушка…

– Я тоже…

– Ах, молчите! Нет, нет, нет! – Она, словно капризный ребенок, затопала ножками, затем с нескрываемым чувством тревоги бросила взгляд по сторонам, и Алексей заметил, как от отчаянья порозовели белки ее глаз. – У вас… у вас… жестокое сердце! Пустая душа и злое сознание… Господи, мамочка моя! Что будет, что будет?! Да не стойте же, право! Сделайте что-нибудь. Отвезите меня немедля домой!

Девушка кусала губы, глаза заблестели выступившей на них прозрачной влагой.

Но вокруг было пустынно и голо. Ко всему зашло солнце, свет погас, тени исчезли, и все сделалось бледным, немым и серым, как прогоревший пепел. Красавица Волга, еще вот-вот такая чарующая, блиставшая кольчугой серебристой ряби, стала темной, будто заструганный свинец, и в ней уже не было того дневного и солнечного дружелюбия…

Беспокойство полячки невольно передалось и Алешке. Следовало срочно, до темноты, вернуться к пассажирской пристани, и там отыскать извозчичью биржу. «Надо ж так было попасть впросак… Загадал же черт сюда забрести…» – Он пристально оглядел местность.

– Не бойтесь, все будет в порядке.

Кречетов протянул руку барышне, но она предпочла независимо идти рядом, хотя было очевидно, что его решительность отчасти взбодрила ее дух.

Чтобы сократить путь, Алексей решил круто срезать угол, идти напрямик через пустошь, а не вдоль берега. Ведь как известно, сумма катетов больше гипотенузы. Однако берег здесь был непотребно грязен, наполнен рытвинами и лишь местами пестрел сыпучим песком. Но не это обстоятельство наполняло душу Кречетова тяжелым и мглистым чувством тревоги.

Пустошь у Соколовой горы, через которую он вел Вареньку, издавна слыла в Саратове темным и худым местом. На здешних глинистых отвалах и оползнях скрывался от закона лихой народец. Осело в этом месте и то людское рванье, что прозвано было в миру «помойниками». Вконец опустившись на дно жизни, они гнездились тут в жалких лачугах и норах-землянках, промышляя на «Пешке»[78], иначе «Толкуне», воровством или продажей краденого. Иные «легалы» имели постоянное место в торговых рядах и «втюхивали» незадачливому покупателю всякого рода дрянь: поношенное платье, подержанную посуду, истасканные вещи и прочий характерный хлам, по которому зоркому наблюдателю легко можно было прочитать повесть разорения прежних хозяев… Были и те, кто шнырял в поисках пропитания на привокзальных площадях и церковных папертях, калымил могильщиком на кладбищах или в бурлацких артелях. Их многодетные семьи были истинным бичом города: вечно голодные, обозленные на жизнь, сорванцы с малолетства втягивались в тяжелую, грубую жизнь и существовали по тем же звериным законам, что и их родители.

Не было дня, чтобы их дерзкие, злобные стаи не грабили припозднившегося путника либо не «крысятничали» в торговых рядах. На «Толкуне» кого только не встретишь среди крикливой кипени, с божбой, клятвой и руганью покупающей и продающей жалкие остатки былого величия и следы чужой роскоши! Но за каждым торгашом-ротозеем, за каждой барынькой-клушей, за каждым приказчиком, особенно если он в кураже да под мухой, наверняка имеется свой «стервячий дозор». И стоит такому олуху-простофиле отвлечься, пусть самую малость, будьте покойны, недосчитаться ему товара, а то и срезанной с пояса набитой деньгами кисы́.

Кречетов и сам с детства крепко усвоил: в рыночном сонме продающих и купующих, которых на базаре сбивается несметная тьма, где слух режет адский ор, будто бушует морской прибой – будь начеку!

И сейчас, ступая по здешним глухим местам, он цепко хватал взором притихшую пустошь, ни на секунду не забывая о грозящей опасности. Худо-бедно они миновали большую часть пути: слева остался Затон, а впереди во всей мрачной угрюмости показалась сама Соколовая гора. У ее подножия то тут, то там замигали хлипкие огоньки хибар, из покосившихся труб тянуло горьковатым дымком. Где-то на краю косогора стыло, по-волчьи завыла собака, ей хрипло ответила другая.

Алексей, придерживая локоть девушки, насилу подавил подкативший к горлу ком беспокойства.

– Ничего… доберемся… уже недолго… – скорее самому себе заявил он. – Вот обойдем стороной эту высотку, а там уж рукой подать. Здесь осторожнее – яма. Ставьте ножку левее на доску…

Однако «высотка», которую бодрился обойти Кречетов, была велика, и сейчас, в пепельной дымке сумеречья, как никогда виделась нелюдимой и даже враждебной. Песчаные, буро-красные глинистые отвалы Соколовой горы, скупо поросшие жухлым ползучим кустарником, были изрезаны оврагами и канавами, в темных глазницах которых уже залегла клубящаяся испарениями мгла.

– Опять яма, там, впереди, еще, давайте руку.

Сам Алексей бывал тут прежде лишь раз, год или два назад; вместе со стайкой своих товарищей они ходили вылавливать из здешних нор водой сусликов, местные же рыли тут, у подножья, солодские корни для продажи на рынке.

* * *

Еще в 1823 году были от Думы, на градский счет, наняты плугари на волах, которые в главных улицах пропахивали землю, отступая от домов аршина на два, с обеих сторон дороги. Домовладельцы же были обязаны вспаханную землю скидывать на центр улицы. Таким образом середина ее делалась возвышенною, а по обе стороны устраивались скаты. Потом возле домов и заборов, отступая на два аршина, вырывали канавы шириною и глубиною четверти на три, выкладывали их плахами, а сверху на устроенные перекладины клали доски, что называли тротуарами. Домохозяева обязаны были это исполнять на собственный счет около своих домов. Алексей помнил, как эту «обязаловку» выполняла и их семья. Отступая от сточной канавы, нанятые отцом работники вбивали небольшие столбики, через них пропускались в два ряда березовые решетины. Кто жил победнее, мазал столбики сажей, кто побогаче – краской в три полосы: оранжевой, черной и белой на масле. В те далекие дни Иван Платонович хаживал еще при злакомановских деньгах, а потому мужикам была выдана купленная по уставу трехколорная краска и кисти. По главным улицам Саратова за исполнением этого домохозяйства строго наблюдала полиция. Но такое устройство существовало лишь в центре города, а здесь, у Соколовой горы, этими признаками даже не пахло: изрытая дождями земля да комья спекшейся глины.

Но сейчас Кречетов не роптал на это обстоятельство, оттого как был учен: деревянные тротуары требуют ежегодного ухода. При наступлении ненастного межсезонья от дождей и таянья снега по таким насыпным улицам не было никакого проезду; колеса вязли в жирной грязище по ступицы, так что даже пара дюжих лошадей не способна была везти легкого экипажа с одним седоком. О пешеходах и говорить нечего; те оставляли в творожистом синем месиве сапоги и приходили домой босые. Да и тротуары, давно не знавшие свежего теса, пилы и топора, оказывались для путника весьма опасными, потому как не все хозяева были в состоянии устраивать их добротно и ляпали на скорую руку из откровенно дрянного леса. Случалось, что внутри канавы сгнивали перекладины, и люди проваливались в нее и вылезали оттуда в несусветной грязи, с зашибленной ногой или рукой. Этому несчастью Алешкин отец за жизнь подвергался раз пять, да и сам он, Кречетов-младший, единожды испытал такое. И весь кошмар кончался лишь тем, что хозяину дома приходилось выслушивать ругань и плач от упавшего, а более ничего. Увы, канавы в Саратове, в отличие от Берлина, никогда не прочищались от накопившейся в них грязи, дохлых кошек и крыс, кур и собак, по улицам плавала вонь нестерпимая, в особицу летом, во время волжской жары.

* * *

Здешние канавы были на счастье пусты, но от этого менее жуткими не казались. Торопливо огибая гору, Алексей несколько раз останавливался, вглядывался, желая убедиться в правильности выбранного пути.

– Мы заблудились?! – не удержалась и почти сорвалась на крик его спутница. – Езус Христос! Мамочка моя, но почему, почему я, дура, позволила себя завести в эту дыру? – Красивые, с нежным румянцем щечки Барбары были бледны, губы дрожали, глаза блестели от слез.

Кречетов перевел сочувствующий глаз на ее ноги. Белые туфельки стали кирпичного цвета от глиняной пыли, подол был в двух местах пачкан, розовая оборка надорвана. Сгорая от злости на самого себя, он поторопился отвести глаза, но Варенька точно ждала этого и не старалась себя урезонить:

– Нет уж, вы не молчите! Не отводите глаз! Смотрите, смотрите, на кого я похожа по вашей милости. Золушка, замарашка! Что вы сделали со мною? Куда завели? А еще набрались наглости целовать мою руку…

– Варенька… – Кречетов застонал от бессилия что-либо изменить, с досадой передернул плечами. Выходило все не то, чего он ожидал от их первого свидания; получалась нелепость и чехарда взаимных упреков. – Вам надобно успокоиться. Будет, будет… Поторопимся. Теперь уж скоро.

Она ответила что-то тихо, но так тихо, что он не расслышал, и только слезы, дрожавшие на ее длинных ресницах, сильнее жгли и без того страдавшее его сердце. Он подошел к ней ближе и, виновато склонив голову, бережно приобнял хрупкие девичьи плечи. Они стояли совсем рядом: Алешка видел ее расширенные тревогой зрачки и слышал тихое, прерывистое, бесконечное:

– Что будет?.. Что будет?.. Что будет?..

Внезапно рыдания прекратились: два-три коротких всхлипывания, и плечи перестали дрожать, сделались неподвижны, задумчивы. Но уже в следующую секунду Кречетов ощутил, как вся она напряглась, а губы шепнули:

– Алеша, сзади… Мне страшно… мы не одни.

Толком не разобрав слов, он тем не менее сразу понял смысл сказанного. Сердце екнуло и замерло в груди, когда он поторопился проследить направление ее взгляда.

Их было четверо, неожиданно объявившихся на корявом гребне песчаника. Они стояли молча, словно черные тени, и только рубиновые огоньки окурков от затяжки к затяжке зловеще высвечивали лица двоих.

Соколовские издавна совершали налеты на городских, на сад Шехтеля, служивший местом гулянья, задирали они и ребят из «потешки»; те, в свою очередь, сами отлавливали обидчиков и тоже с остервенелой жестокостью избивали «помойников». Сказать по правде, какой-то веской причины на то не существовало, так уж было заведено их отцами и дедами.

Все эти мысли одним огненным скоком ахнулись в голове Алексея и с роковой неотвратимостью подвели черту: «Эти гады не пощадят… Плевать им на кодекс чести, на свод законов общественных и светских приличий… плевать и на то, что я с девушкой… Сволочи – одно слово».

Следовало что-то срочно предпринимать: «Бежать? Кричать “караул”? Драться? Первые два предложения здравые, но позорные… Да и куда я денусь с юбкой на каблучках?.. К тому же какой ненормальный отважится в сей глуши прийти к нам на помощь?.. Остается последнее… “Что ж, брат, уж лучше бинт на башке, чем венок на могиле”, как говорит Гусарь». В памяти вспыхнула стратегия Воробья – учителя фехтования: «Когда ты слаб, притворись сильным, когда силен – наоборот».

– Алешенька… Что они задумали? Давай же скорее уйдем! – одними губами пролепетала Барбара, и Кречетов почувствовал, как мелко и беспомощно задрожали ее пальцы.

– Толяпа, а он симпотный, почти как его девка. И кожа белая, что у бабы, – пьяно гоготнул низкорослый, что был впереди, цвиркнул нитку слюны сквозь зубы и, заложив кулаки в карманы грязных портов, стал медленно, с бандюжим приплясом спускаться по осыпающейся гряде. Остальные, не шелохнувшись, продолжали хранить молчание и выжидательно следить за происходящим.

В считанные секунды у Алешки родился план. По первости он еще зыбко надеялся как-то расположить к себе этих отпетых котлованных «долгарей», сунуть в руку пятак и уладить все дело миром. Но куда там! Этим хотелось все чохом: и свиста, и крови, и забав.

– Бася, вы слышите меня? – тихо, но твердо, пытаясь сохранить достоинство кавалера, начал он. – Я искренне сожалею, что впутал вас в эту скверную историю. Тише, прошу, не перебивайте! Возьмите себя в руки и положитесь на меня. Я все устрою.

– Но…

– Тише! Нынче не время для словесного торга. Сейчас я возьму у вас в долг зонтик, а вы как можно быстрее бегите по этой тропе. Да, да, именно, по которой мы шли. Здесь рядом… За поворотом часовня… Не спорьте!

– А ты? – Она сама не заметила, как перешла на «ты».

– Я задержу их. Ведь в обязанность кавалера, – он выдавил из себя улыбку, – входит не только целовать барышне руку, но и уметь защитить ее. А теперь – ваш зонт, и бегите!

Сделав решительный шаг вперед, закрывая собою любимую, Кречетов крепче сжал костяную рукоятку зонта. С жестким и длинным латунным стержнем, он был ладен и крепок – то, что надо, – весьма опасная штука в руке человека, знакомого с фехтованием.

– Эй ты, суконка! Стоять! – хрипло гаркнул на ходу подходивший и хотел было броситься наперерез девушке, когда к своему удивлению напоролся ребрами на шпиль зонта. – Ты чо, козлина? Жить насрать?

На широких простолюдинских скулах белобрысого парня вспыхнули два красных свекольных пятна. Узкие глаза злобно впились в лицо Алексея.

– Давайте обойдемся без этих историй, – как можно ровнее, внятно предложил Кречетов.

– Заткни свой вафельник! И чеши отсель, пока не ощипали. Тебе, петух, можа кукарекнуть до смерти шажок, а ты свою цыпу учишь, как яйца нести…

Алексей попробовал удержать взгляд помойника, но тот игнорировал его, цепко щупая фигуру девушки, бегущую косогором. В следующий миг он отбросил зонт от своей груди и хлестко выбросил кулак вперед, пытаясь разбить лицо Кречетова. Каково же было его бешенство, когда кулак распорол лишь пустоту, а шпиль зонта вновь больно боднул в ребра.

– Ах ты, дошляк! Борзой разве?

– А ты проверь…

В руке нападавшего внезапно тускло блеснуло лезвие ножа.

«Держись, Лешка!» – бухнуло сердце в груди, и Кречетов почувствовал, как мерзко и холодно засосало под ложечкой. Красные от вина глаза медленно приближались, узкая полоса стали точно подмигивала, бликуя острой гранью заточки.

– Щас, падла, сядешь на перо… Я таких пудреных между ног пропускал…

– Не кичись прошлым, настоящего у тебя нет! – глухо огрызнулся Алексей, удобнее перехватывая зонт.

Со стороны оврага заслышался женский визг, Кречетов на миг обернулся и увидел, как, перемахивая через комья глины, гогоча и улюлюкая, за его Басей бросились остальные. Он хотел что-то крикнуть, но острая боль обожгла плечо, и распоротый рукав куртки стал быстро темнеть от крови.

Ширмач вновь наотмашь полоснул ножом, но тут же зашелся в крике. Из проколотой насквозь щеки хлестал алый фонтан, а острие зонта, как огромное жало осы, продолжала вонзаться в его шею, скулы и грудь. Ослепнув от боли, белобрысый выронил нож и тут же был сбит новым ударом на землю. Он что-то хрипел и царапал в неистовстве землю ногтями, но Алексей, не чувствуя ног, уже несся на помощь любимой.

Глава 5

– Ого-о, Толяпа, глянь, к нам в гости защитничек спорхнул! Ну, щень, дает… Похоже, зонтик забыл отдать своей крале… Ждал бы краше ее в доме, у мамаши под юбкой. Она нагуляется с нами и зайдет к тебе…

– Заткнись, Лапша! И ты зевло закрой, Кула́ча!

По-мужицки матерый, чернобровый Толяпа сузил до бритвенного разреза глаза и, крепче зажав рот девушке пальцами, уставился на запыхавшегося Алексея.

– Пистон где?

– Кто? – Кречетов окровавленным рукавом смахнул застящий глаза пот.

– Тупого не гни. Дружок мой где?

– Там… лежит… Отпусти ее… не то хуже будет.

Наступило молчание. Слышно было, как недалече, на церковном подворье, калено звякнула дужка колодезного ведра, крутнулся ворот и загремела цепь. Где-то вновь забрехала собака.

– За такой базар… кирдык тебе. Ты хоть знаешь, кому ссышь поперек? – приподнял бровь чернобровый.

– Схлопочешь от Толяпы удар – лучше гасись, прикинься падалью, баринок. Ой, не могу! Ой, сдохну! Толяпа, дай я его на пятаки пошинкую! Дозволь, продую мозги тятькиным кистенем?

– Заткнись! – опять обрубил истерично заблажившего Лапшу старший.

И снова сгустилась вязкая тишина. Три пары глаз темнели неподвижно и страшно. Мстительный огонек замерцал в их глубине. Но не эту опасную правду видел перед собой Алексей, а почерневшие от ужаса глаза на белом, как саван, лице Вареньки, атласный подол платья которой был варварски дран и сбит выше колен.

Отчаянье перед случившимся на время лишило Алексея речи. Он тупо взирал на это обнаженное, безгласое тело, на нелепо подвернутый каблучок туфли и не мог поверить, не мог заставить себя сказать: «Да, это правда». Все увиденное как будто происходило в кошмарном сне и с кем-то иным… Но постепенно, шаг за шагом, от одного мгновения к другому, ему предстала явь: до всех мелочей, во всей омерзительной сути, от которой хотелось рвать и метать, кричать, бежать и…

Пальцы Алексея до хруста суставов сдавили липкую от крови рукоять зонта, сердце застряло в горле.

– Ой-ой… Петушок-то кукарекать собрался, братцы. Ну, чо у тебя для меня? – хахакнул чернобровый и глумливо огладил широкой рукой дрожавшее девичье тело.

– Для тебя – есть я! Отпусти ее или…

– Или чо? – насмешливо присвистнул соколовский жиган, и его кривящееся в улыбке лицо вдруг стало похоже на костистый кулак.

– Или я убью тебя.

– Ой, б…, напугал! Ну, ты дал… Слыхал такую песню: «Божиться божусь, а в попы не гожусь»? Так вот, баринок, заруби: кто платит… тот и пляшет девочку. А здесь плачу я. Кулача! Лапша! Порвите его! И постелите мне под ноги, как половик, я на нем эту цацу… распрягать буду.

Кречетов, теряя рассудок, бросился к насильнику, но перед ним, словно из-под земли, возникла перекошенная злобой рожа Кулачи. Удар в грудь заставил Алексея захлебнуться собственным криком, зубы ляскнули, фуражка слетела и зависла на черном кусте.

– Кулача! В дыхло его садани, в дыхло! – стояли в ушах злорадные выкрики Лапши. Над ухом гибло прогудел бородавчатый чугунок кистеня, перед глазами мелькнула низкая сизая туча, в распертом брюхе которой зияла прореха, сродни ножевой ране, а из нее, как сукровица, еще сочился свет умирающего дня.

Чугунное яйцо вновь просвистело у самого лба, когда раздался приглушенный стон, и буром наскакивающий Кулача, ужавшись за пах, рухнул у ног Алексея. Левая штанина помойника сыро заблестела багрянцем.

– Сука-а, убью-ю!

Кречетов ящерицей ушел от удара, но в следующий момент запнулся о жухлые космы прошлогодней травы, потерял равновесие; зонт выпал из руки и тут же хрустнул спицами под каблуком наскочившего Лапши, превратившись в никчемную вещь. Следом мир полетел в тартарары: удары, что камни, сыпались на голову Алексея, вгрызались в спину и ребра, сбиваясь в слепящий кошмар. Последнее, что он узрел, а скорее расслышал, тщетно пытаясь подняться, это высокий крик Вареньки, нарастающий лай собак, ярую брань чернобрового и громкий хлопок ружейного выстрела.

* * *

Когда Алексей пришел в сознание и с трудом разлепил глаза, первое, что он увидел перед собой – была оскаленная собачья пасть. В нос шибануло псиной и прелой землей. Затем послышался властный окрик – морда исчезла. Рядом зашуршала под ходким шагом трава, и через секунду над ним снопом нависла фигура мужика, в руках которого была зажата двустволка.

– Жив ли, паря? Давай, чо ли, руку. Подмогну. Ух, чинно полирнули тебя, окаяхи. Ишь, рожа-то у тебя, барчук, прям-таки на загляденье – дочиста рождественский фонарь. Глаз-то хоть видит? Этим соколовым ток попадись… Каторга им место. А ну: фу-у! Смиряй! Смиряй! Свои это! Батый, Жулька, Дозор! Цыть, мать вашу!

Мужик лет сорока семи с вьющимися, как у цыгана, кудрями и такими же черными, спелыми, чуть навыкате, глазами еще раз зыкнул на псов и пригрозил им арапником. Те поднялись, покоя вздыбленную шерсть на загривках, и дружелюбно замахали пышными кренделями хвостов.

– Я ж и прежде доезжачим служил у барина своего в Улешах, тут недалече, там прежде сенокосные луга были – одно загляденье… Слыхивал можа, барчук? Так тамось я по молодости собак готовил медведей травить. Хозяин у меня, покойный, Царство ему Небесное, уж зело охочий был до энтих занятельств. Вот и эти песьи морды – даром, что церкву стерегуть со мной. Им бы добру выучку дати, и тоже смогут зверя брать – вопьются крючьями, хрен оторвешь. Хорошо, хыть тебя не подрали… поспел. Ну-к, дай отряхну… Ишь, беды сколь на тебя поналипло.

Церковный сторож участливо смахнул со спины и штанин Кречетова приставшие будылья травы и огляделся окрест.

Алексей тоже осмотрелся, задрал голову: на дымчатом, мшистом небе светло объявился надкушенный месяц. Его прозрачный, дынный, тающий край, казалось, вот-вот коснется высоких крестов храма.

– Где она? Эй, барышня со мной была?! Где? – В глазах юноши вспыхнул огонь, но сторож Игнат заторопился наполнить его душу миром.

– Уймись. На постоялом дворе твоя щеголиха. Я ее перву приметил, когдась пыльнул для испугу. Дюже палец прокусила тому злодыге, что мученил ее. Вона тамось бежала сломя голову, подхватив подол, так что голяжки сверкали… Будет горевать. Хорошо, что хорошо кончатся. Малость тумаков, малость падений, малость перепугов… С кем не быват, барин. Айдате… Шай! Шай! Пошли, лохматые! Ыть, Жулька, мать твою еть, опять оврагами шлындать пошла! Падаль подбирать, зараза! Я-ть тебе!..

Кречетов облегченно вздохнул. И хотя голова его жутко болела, была тяжелой, ровно налитая тусклым свинцом, так что насилу удавалось ворочать, на сердце отлегло. Проклятая Соколовая гора была позади – значит и страхи, а потому он с чистой совестью мог нынче сказать: «Езжайте домой и будьте спокойны, моя любовь. Ничего опаснее урядника на перекрестке вам не грозит. Прошу еще раз меня простить за все… и откланяться. Честь имею».

Кречетов улыбнулся в душе своим «заготовкам» и тут же подумал: «А ежели она уступит? Смягчит гнев на милость… Не испугается моего вида… не прогонит, а пуще позволит сопроводить ее до дому? Ай, шут со всем этим! Как там мой братец говорит: “Была не была! Хуже не будет!”»

* * *

Совсем стемнело. Погода испортилась. Небо затабунилось дождевыми тучами, с Волги подул сырой ветер. Они ехали в экипаже, при бусогривой запряжке с понятливым молчаливым возницей. Ямщик, нахлобучив картуз по самые уши и втянув голову в плечи, старался прятать голову от моросившего дождя. Покорная ему двойка лошадей привычно рысила вперед, изрядно измученная за день, чтобы должным образом подрезвлять на щелчки кнута, стрелявшие над их головами.

– Матка Боска, как я испугалась… Mam dreszcze[79] до сих пор.

Барбара доверительно прижалась бледной щекой к его плечу и по-детски зажмурила глаза. Ветер налетал сильными порывами, сотрясая крытый возок на поворотах. Но чуть позже она храбро улыбнулась и горячо заявила:

– О, если б этот жуткий каторжный тип позволил себе больше, клянусь, я вместо поцелуя откусила бы ему нос. Вы верите мне, Алеша? Верите? – Она нетерпеливо затеребила его колено и заглянула в лицо, словно искала поддержки или защиты.

Его губы невольно улыбнулись:

– Верю, конечно верю.

Он с нежностью посмотрел в эти красивые, серо-голубые со льдинкой глаза и полюбовался игре искорок, которые сверкали вокруг ее ярких зрачков. Но теперь, после всего пережитого, их лица не брались румянцем, а взгляд не туманился робостью и смущением.

– Вы такой… такой молодец! Ей-богу, я даже и не думала, не мечтала. – Девушка посмотрела на свою руку, точно подбирала нужные слова. – Вы настоящий рыцарь. Вы так благородно защищали меня… Знаете, я терпеть не могу тех, кто только романтично вздыхает, пишет стихи в альбом… и царапается, как кошка, словом, как женщина…

– Я просто желал уцелеть. Выжить ради вас…

– Нет, нет, молчите! О, если вы так же танцуете, как деретесь, то вы, без сомнения, Аполлон на сцене. О бог мой, что они сделали с вашим лицом! Что скажут в театре? Jaka przykrość![80]

Она доверчиво подняла руку к его виску и осторожно, кончиками пальцев дотронулась до лица, на котором горели широкие бордовые ссадины.

В этот момент колесо возка занесло в глубокую рытвину, экипаж изрядно тряхнуло, так что заходил ходуном сырой кожух, и их тела невольно прильнули друг к другу… Кречетов застонал.

– Что с вами? Рука? Вам больно?

– Так, пустяки… – решительно соврал Алексей, пересиливая острую боль ради случайной их близости.

– Бедный мой! Какая же я неловкая утка! Простите меня, Алеша…

Краска пробежала по шее, по щекам Вареньки, и Алексей, поняв истинную причину ее смущения, умышленно поспешил сменить тему:

– Как же ваш зонтик? Увы, его больше нет… Что ожидает вас дома? И все из-за меня…

– Не будем о грустном. – Барбара открыто посмотрела на него. – А зонтик – бог с ним, я куплю новый.

Не доезжая до угла Александровской и Московской, извозчик, как было велено, натянул вожжи и остановил возок у мрачливых хором купца Барыкина; далее следовать был не резон – в доме Снежинских стоял переполох. Свечей не гасили: во всех окнах пылал огонь, со двора доносились возбужденные голоса родителей и хозяйской прислуги, которые тонули в сиплом вое и лае задыхавшихся в своих сыромятных ошейниках сторожевых псов.

Спустившись с подножки экипажа, Бася скользнула беспокойным взором по темному небу в надежде отыскать хоть проблеск света сквозь тучи: куда там – все, от края и до края, было затянуто густым сумраком близкой ночи. Заметь она хоть на мгновенье тот беззаботный, ласковый след лазури, что еще днем так радовал Саратов, будущее показалось бы ей не столь минорным.

– Однако будет вам нонче, барынька, на орехи, – сочувственно покачал головой возница и, чмокнув понурым лошадям что-то свое, «ямщицкое», понятное только его брату-извозчику, добавил: – А ну его, от греха… Бывайте, на добром слове.

Колеса застонали под лошадиной тягой, и вскоре возок растворился в ночи.

– Вы боитесь? – Алексей взял ее руки в свои. – Все образуется.

Она лишь с беспокойной грустью в глазах кивнула в ответ, затем, еще помедлив секунду, тихо сказала:

– Благодарю… Я знаю, это все такие пустяки… Хотя мне и страшно… Папенька будет очень сердиться.

Они замолчали, глядя друг другу в глаза. И в этом сокровенном молчании было что-то значительно большее, чем слова. Белки ее глаз вновь чуть-чуть порозовели от выступившей сверкающей влаги. Он ничего не ответил, но как того требовал этикет, а более сердце, почтительно приложил ее руку к своим горячим губам. А когда оторвался от прохладных девичьих пальцев, то понял, что ее непременно надобно пожалеть, согреть своей теплотой и искренностью. В ее напряженном, ожидательном молчании он как будто услышал для себя: «Милый Алеша, вы можете, право можете дотронуться до меня…» И он как будто ответил: «Всем сердцем, любимая». А потом, словно во сне, склонившись ближе, услышал ее торопливое, тихое.

– Алеша, – прошептала она, глубоко вздохнула и, точно подавив в себе минутное колебанье, продолжила: – Через две недели… мои родители уезжают к дедушке в Варшаву… Быть может, на неделю, быть может, на две… Тише, не надо слов…

Ее тонкие изящные пальчики дрогнули, как крылья бабочки, и опять замерли в его ладонях.

– Я постараюсь остаться… Я что-нибудь обязательно придумаю: простужусь, отравлюсь прокисшей капустой или… впрочем, это не важно, я обязательно постараюсь! Так вот… – она крепче сдавила его ладони, – обещайте, непременно обещайте же мне, что посетите дом, который столько думал о вас все последние дни… Да, да, с той самой встречи на пристани.

Алексей ничего не успел ответить, Бася вырвала свои руки и, схватив муфточку, закрылась ею, пряча свое раскрасневшееся лицо.

– Варенька, я… – Кречетов поперхнулся неподатливыми словами, которые уже давно роились и гудели в его голове. Но она не дослушала: нежные руки внезапно обняли его плечи, а губы коснулись щеки воздушным и теплым, как зефир, поцелуем.

– Ты нравишься мне, Алеша. Будь осторожен.

* * *

– Ну, красавец! На кого ты тильки похож! Сидай, сидай, погутарим. – Соскочивший с кровати Сашка загремел блюдцами, споро расставил чашки, разлил чай, выложил из жестяной коробки на стол белые как снег куски крупно колотого сахара. – Однако даешь ты жару… Один зараз супротив четырех соколовских! Беркут! Ай да хлопче! Но и они тебя… ишь как покоцали! – живого места нет… и под глазом гарный фингал – впотьмах без свечи идти можно. Но ты не боись, Лесик, для баб нет ничего дороже, чем шрама у мужика на роже. И це справедливо. Ты давай прежде сало с чесноком пожуй, не тужи. Вот хлеб…

Шумно прихлебывая кипяток, Гусарь крепкими зубами весело грыз сахар; при этом, поднося его ко рту, он всякий раз артистично кривил голову набок и созерцал у самого своего носа мизинец, украшенный серебряным колечком. Этот палец был картинно оттопырен, а остальные копытцем держали фарфоровую дужку чашки.

– Э-э… – отрываясь от кипятка, снова затрещал хохол, – так я трошки не зрозумив: вы поругались с ней?

– Нет, познакомились.

Кречетов, внимательно осмотрев у зеркала глубокую ножевую царапину на плече, призывно кивнул другу:

– Давай, прижги йодом. Чего ты? На мне узоров нет.

– А що це, не узоры? Так, погодь. Дэсь у мэни в тумбаре бинт был… А-а, вот он… руку выше держи. Эх, ешь, потей, работай, мерзни на ходу, немножко спи. Да, батьку, ты у нас нынче як свадебная лошадь: морда в цветах, а жо…

– Давай без уточнений… «в мыле», «в мыле». О-ох, как жжет, собака! Скоро ты там? – рука онемела.

– Готово. Могёшь опущать. Не туго?

– Благодарю. Устал я, Шурка, лягу. Зажги лампадку. Ух ты, уж полночь, время-то как летит.

Кречетов задержал взгляд на вензелястых стрелках, что ползли драгунскими усами по обшарпанному циферблату настенных часов, прислушался к мерному ходу тусклого маятника и искренне порадовался, что уберег данный под честное слово Юркой Борцовым серебряный брегет.

Отчитав молитву на образок, улеглись спать. Алешке остро вспомнились слова матушки: «Вечный мост от души к Богу – молитва. Помни о сем, сыночек, и никогда не забывай». «Господи, как давно я не был в родительском доме… Надобно их повидать…»

Вспомнилось почему-то и публичное одиночество сцены, когда остаешься один на один со зрителем, и прелый, чуть душный запах кулис, аплодисменты и красота темноты театрального зала, где по волшебному мановению дирижера рождается чудо… От этих спонтанных картин память вновь скакнула к прошедшему дню, к мысли о Вареньке. «Надо же, как все странно! Какой поворот судьбы! Вот мы и встретились с нею… И все как будто не со мной. Каково ей, бедняжке, сейчас? Я вольный, как ветер, с меня и спрос невелик, а она?..»

– Лёсик, ты спишь? Знаю же, нет…

Гусарь привстал на локте, замер в напряжении, что сеттер, в приглушенном свете лампадки особенно сыро и ярко блеснули голубые белки его глаз.

– Ну. – Алешка, скрипнув зубами, не повернул головы.

– Що ну? Давай еще погутарим.

– Отвянь.

– Ну, Лёсик… – обиженно промычал Сашка и снова замер в тревожном ожидании.

– Спи давай!

– Дак нам по звонку не вставать…

– Отстанешь наконец?

– А давай, кто быстрее уснет?

– Давай.

– Давай!

– Ну давай!! – Алексей, плюнув с досады, приподнялся и сел, опершись лицом в ладони.

– Вот ты уже и не спишь, брат, – радостно констатировал Гусарь. – Расскажи еще про свою панночку. Она, поди, треплет тебя за пустяки и слезы по каждому случаю льет?

– Нет.

– Брэшешь. Все они плаксы, да с придурью. Я их слезам не верю.

– А я верю! – накипая гневом, отрубил Алексей, но тут же засомневался в своей правоте. Откинулся на подушку – с этим хохлом он положительно не мог заснуть в эту ночь.

– Знаешь, – снова пустил наудачу стрелу Шурка.

– Знаю! Ежли не дашь спать – убью!

Наступила тишина, в которой явственно слышался ход часов и сопение Гусаря. Но блаженный покой был недолог.

– Значит, вот так ты со мной? Вот так? Я уже не в счет? Добре, пане… Злыдень ты писюкатый, Кречет, – обиженно буркнул в подушку Сашка. – Вот и давай тоби после сего целковый.

В дортуаре опять растеклась тишина.

– Я, может, его тоже… хотел на свои радости потратить, а ты?.. Даже погутарить трошки с другом не моги.

– Да отдам я тебе целковый. С получки отдам! – поворачиваясь на другой бок, притворившись сонным, зевнул Алексей.

– Да я не о том… больно надо… – надуто мяукнул Гусарь и натянул одеяло на голову.

За окном по стеклу барабанил дождь, выстукивая свою древнюю мелодию; музыка рассыпалась в ночном воздухе, сливалась с жемчужными лунными тенями, с запахом молодой и сырой листвы. Алешка слушал эту музыку и внимал голосу своего сердца.

Гусарь Сашка из Полтавы – лирическая душа, талантливый танцор, голубоглазый весельчак, баламут, бессребреник. Для Кречетова он с первых дней жизни в потешке стал той «отдушиной», через которую выбрасывался скопившийся душевный пар. Это ли не счастье? Ведь до сего времени все переживаемое кипело внутри него самого, не находя выхода…

Дружба с Гусарем внесла изменения в поведение Алексея. В его проявлениях появилась какая-то непосредственная нота в общении со сверстниками. На лице Кречетова теперь чаще играла улыбка… Короче говоря, Сашка, конечно, бессознательно, ни на секунду не задумываясь о том, взял да и подарил Алешке искру уверенности, искру задиристости, искреннего смеха и много другого, что по-настоящему понято может быть только тем человеком, который сам чувствовал и бесконечную горечь одиночества, и глухую неразделенность.

– Шурка, спишь? – Укус совести заставил Алешку вспомнить о друге.

Но Гусарь уже давно спал. За пепельным окном неторопливо набирал силу огнеликий восток.

Глава 6

Через неделю, когда на лице отцвела «сирень» синяков и можно было без особого страха смотреться в зеркало, Алексей собрался к родителям. Его душу давно мучила совесть: два полных месяца с хвостиком он не переступал порога отчего дома. На то были причины: экзамены, спектакли, дежурства, свидания с Барбарой, потом шишки да ссадины, но разве это веское объяснение для родных? А в последние дни – ну просто беда: каждую ночь он слушал во сне с колыбели родной, теплый голос маменьки. И был он какой-то пугающе слабый и жалкий, как у безнадежно больной.

Трижды за последние беспокойные ночи Кречетов просыпался, торопливо запаливал свечу и, не вздёвывая туфель, босыми ногами принимался маятно мерить молчавшую комнату. На сердце недобро скребли кошки: ни спать, ни есть не хотелось – мучил сыновний долг. Он горячо молился и с явно большим усердием, чем в церкви, отбивал поясные поклоны. От частых и монотонных движений, от смутных дурных предчувствий и от сознания, что вся его человеческая суть нынче подвластна какой-то необъяснимой и загадочной воле, ему делалось особенно не по себе и в то же время свободнее. Ибо в самом этом почтительном и благоговейном страхе перед Всевышним, перед Его строгим могуществом и начинала в православной душе колоситься надежда на милость и заступничество. После молитвы на время становилось легче, однако полностью смута не уходила. «Надо идти, надо идти!» – сердито понукал себя Алексей и злился, что с таким «гладиаторским гримом» на лице он лишь больше переполошит и удручит престарелых родителей.

И только сейчас, укладывая в кожаный саквояж купленные по такому случаю гостинцы родителям, он твердо знал – теперь ему полегчает.

Еще прежде, собираясь порадовать их своим вниманием на Светлую Пасху, он гадал, что купить. Батюшке он без колебания вознамерился приобрести новую цирюльную бритву в ореховом футляре; та, что жила в доме Ивана Платоновича, была безобразно тупа, с двумя щербинками у основания, и с неприятным хрустом снимала намыленную щетину. «А вот что дорогой маменьке?.. У нее все как будто бы есть, пусть далеко не новое, но все чистое, починенное, глаженое. Купить разве духи? Но на стоящие медяков не хватит, жить еще надо… а дешевые брать – только переводить деньги… Их скучный запах быстро надоест, да и должной стойкости в них – пшик. Нет, маменька не одобрит сей выбор: “Что я, барышня, радость моя? Вот ведь выдумал, на что деньги пушить”».

Третьего дня в поисках подарка он битых два часа проболтался на «Пешке». А там: толкотня и гам, радость и горе, слезы попрошаек и хриплый смех зазывалок-торговок – словом, сама жизнь. Волнующаяся толпа шныряла туда-сюда между лавок, сновала среди стоек и торговых рядов со снедью, заливала большую часть площади и охватывала подвижным хомутом старый собор. По одну сторону рынка – высокая церковная ограда, по другую – ряд двухэтажных домов, занятых торговыми помещениями. В верхних этажах ютились конторы и склады, в полуподвалах – лавки с готовым платьем и обувью.

Предлагаемый дешевый товар был, как правило, русский: шубы, поддевки, шаровары или пальто и сюртучные пары, сшитые мешковато для простого люда. Встречалось, впрочем, и «модьё» с нарочитой претензией на столичный шик, сшитое, правда, теми же портными.

Едва не оборвав пуговицы, Кречетов кое-как миновал «шмотьевщиков». Здесь, как на любом российском рынке, насильно затаскивали покупателя. Около входа, под яркой вывеской завсегда стоял галдеж от десятка зазывал, обязанностью которых было цеплять за полы или рукава проходящих и непременно таранить ими двери заведения, не обращая внимания, потребно тем или нет готовое платье.

– Руку отпустите, черти! Будочника кликну! – вырвался Алексей от двух молодцов в зеленых поддевках, ухвативших было его за плечи. – На кой… мне ваши жилетки с портами?

– Помилуйте, вашздоровьице! И откедова вы такой? Зачем же за будочником спосылать? – весело гоготнул конопатый детина и как ни в чем не бывало продолжая лузгать каленые семушки, брякнул: – Вы токмо товар зацените, господин штудент! Одно-с загляденье: парча – жар-птица! Сукно – чистая Парижу! У других маклаков хрен такого добра сыщете. Впарят хапаное дерьмо, а дома – зырк! – заместо кожи бумажная подметка на сапогах, токмо ж… подтереть… День-два – и на свалку товар. А у нас…

– Да пошли вы… – Кречетов, весь красный от злости, фыркнул под нос и одернул сюртук. – Знаю я вас: на грош пятаков – вот и вся политика, не заманишь – не обманешь, не обманешь – не продашь!

Резонно: базарным втиралам только поддайся – затащат в лавку, замучат примеркой и уговорят несчастного купить уж если не для себя, то для супруги иль деток, вспомнят тебе и двоюродную тетку из Слонима либо Тамбова, убедят купить для кучера, соседа, новый картуз. Ну а уж если покупатель сорвался с крючка, не заглотнул наживку, то на свое слово жди десять матерных в ответ, да еще родителей ваших до прабабки перцем посыплют. А все потому, что торгаши – народ отвязный, отнюдь не совестливый и не трусливый, их не запугаешь и не проймешь. Хамство и брань вперед них на свет родились.

Порядком истрепав нервы, Алешка наконец добрался до нужных рядов. Здесь глаз радовали яркие, в крупный и мелкий цветок, павловопосадские платки и шали с кистями, что так к лицу русской женщине. Среди прочих Кречетов как-то сразу, без проволочек, заострил внимание на скромно одетой даме. В руках она держала необычайной белизны пуховый платок, который так неожиданно и светло контрастировал с аляповатой палитрой базарных красок.

У Алешки засосало сердце: это неподдельное смирение во взгляде, стыдливое, чуть слышное предложение к мелькающим равнодушным лицам: «Не купите?», «Не надо ли вам?» – ох, как это было знакомо до слез с раннего детства. Таких белых ворон, как эта обедневшая дама, было немало на саратовских рынках. Тут мыкались и лишившиеся места чиновники, что несли на Пешку последнюю шинелишку с собачьим воротником, и бедный студент предлагал сюртук, нуждаясь заплатить за угол, из которого гонят на улицу, и голодная мать, продающая одеяльце и подушку своего ребенка, и жена обанкротившегося купца с серьгами, муж у которой сидит в «долговой яме». Эти несчастные «продаваки» от гиблой нужды были самой лакомой добычей для базарных коршунов. Они стаей окружали жертву, выливали на нее ушат насмешек, пугали злыми намеками и угрозами и, окончательно заморочив голову, сбивали с толку.

Кречетов без промедленья направился к даме, пытаясь не потерять ее из вида, но когда, наконец, пробился сквозь плечи и локти толкавшихся зевак, с тревогой обнаружил: женщина уже была взята в плотный оцеп ушлых маклаков.

– Чо хошь, красявая, за свою беду? – боднул ее вопросом один из них.

– Три рубля, – сконфуженно, еще больше тушуясь, ответила дама. – Чистый козий пух, господа… тончайшая паутинка… работа оренбургских мастериц…

– Га-а! Три рубля залупила! Тю-тю-тю! Ну, ты даешь, кудрявая! А рублёвку хошь? Да твоему платку полтяш красная цена. Рублёвка… я тебе говорю. А ты трояк, барынька!

– Ну, кроёт баба!.. А-а, кацо? Гляди сама, он больше не стоит!

– Га-га-гаа!

К белому платку потянулись с разных сторон руки. Вещь щупали, мяли, смеялись… Все крепко стояли на рубле и каждый норовил воткнуть свое едкое словцо:

– Он, поди, хапаный, братва! Купишь, да еще засветишься!

– Не краденый платок-то, мамаша?

На глазах у дамы задрожали слезы. Она попыталась вырваться из этого плена – тщетно. Юркие, цепкие пальцы по-обезьяньи рвали из ее рук платок, а в ухо летело:

– Так чо, стукнемся на рублёвке? На, бери, пока добрые. Какой трояк? У тебя щека не треснет? Чо?! Щека, говорю, у тебя не оттянется? Давай телись короче, мамаша. Один хрен, товар твой, должно быть, краденый.

– А ну-уу, раз-з-зойдись! – вдруг зычно и властно громыхнул за спинами голос. – Кому сказано?! Цыть, воронье! Щас мигом у меня в околоток слетитесь! За шкварник – и в клетку!

Жулье замерло, точно им дали по шее, и разлетелось по сторонам. Страх перед законом издревле жил под их шкурой. Но прежде, чем они распознали обман, Алексей уже был рядом с растерянной дамой.

– Вот ваши три рубля, мадам! – громко, чтоб слышали все, заявил Кречетов, а тише молвил: – Быстрее возьмите меня под руку, и прочь отсюда…

Ошалевшие от своего промаха маклаки заскрежетали зубами, ан поздно: их жертва была уже далеко впереди, быстро исчезая из виду в бурлящей толпе, словно ее никогда и не существовало.

– Благодарю вас, благодарю, молодой человек! Вы – молодец! Выручили меня… Вы так великодушны. Знаете, – дама виновато посмотрела на сочувственно улыбавшегося Алешку и с болью в голосе приоткрылась: – Я первый раз здесь… Это все ужасно, мерзко и гадко… Но понимаете, обстоятельства жизни… вот так, вот так…

Подбородок женщины задрожал, и она поспешила промакнуть платочком свои раскрасневшиеся глаза.

– Полноте, зачем слезы? Все уладилось… Прием имел успех.

Алексей еще раз тепло улыбнулся.

– Да, да, конечно… Простите. – Дама нервно скомкала сырой платок и поспешила заткнуть его за узкий манжет платья. – Но как вам это удалось?

Лицо ее оживилось, в глазах мелькнули изумление и восторг.

– Я, право, поражена! Я просто была уверена, что слышу голос околоточного. Я права?

– Наверное… так получилось.

– О, вы настоящий волшебник! Вы…

– Не стоит преувеличивать мой скромный талант. – Кречетов галантно склонил голову. – Просто я… впрочем, это долго рассказывать. Спасибо вам за прекрасную вещь. Вы тоже помогли мне, мадам. Простите, я тороплюсь. Честь имею.

– Одну минуту, молодой человек, я долго не задержу вас. Позвольте вашу покупку. – Она торопливо сняла обручальное кольцо со своего пальца и, просунув в него пуховый кончик платка, легко пропустила его весь через узкое отверстие. – Прошу вас. – Она уважительно возвратила купленную Алексеем вещь. – Настоящий оренбургский… не сомневайтесь… С другой шалью такой номер не выйдет… Да, и еще… если не секрет… Для кого вы купили его?

Алексей несколько растерялся, глядя в ее утомленные внимательные глаза, но через секунду признался:

– Для мамы.

– Дай бог ей счастья. У нее прекрасный сын.

Дама в скромном платье, повернувшись, ушла, а Кречетов еще долго провожал ее взором. Она чем-то неуловимым была похожа на его маменьку. «Может быть, добрым сердцем?»

И сейчас, укладывая подарки в саквояж, Алексей подумал о той печальной женщине, которая три дня назад продала ему оренбургский платок. «Где она сейчас? Что с ней? Возможно, она тоже готовит воскресный стол и ожидает прихода дочери или сына. Как знать? Причудливая все же штука – жизнь, столько судеб, столько дорог… А что у жизни впереди? – Кречетов задумчиво щелкнул медными застежками саквояжа. – Пожалуй, одна даль…»

* * *

На улице во всю птичью мочь щебетали пегие воробьи и хохлатые свиристели. Солнце, разомлев к полудню, казалось, задержало свой ход, заштриховало город шафрановым дождем лучей. В непросохших лужах на бульваре фиолетовыми, серыми и рябыми гальками дремали нахохлившиеся сизари и гуси. По дорогам, обдавая прохожих слякотной пылью, проносились экипажи, весело звякали перестуком подков упряжки, прорезая своим поддужным дребезгом бубенцов шум кипучей уличной жизни. Все улыбалось, деятельно двигалось, радуясь устоявшемуся теплу и скорому лету.

Алексей в приподнятом настроении скорым шагом поспешал к Троицкому собору, от которого до дома было рукой подать. На душе его тоже «выводили трели свои свиристели», однако чистую радость от близкой встречи с родными нет-нет да и мутили недобрые мысли. Так бывает, когда ночью мешает спокойствию сна скребущаяся под полом мышь или крыса. И хотя над ее головой стучишь каблуком или шваброй, она продолжает свой труд, лишь ненадолго давая покой вашим нервам. И как пилит доски до сроку затаившаяся под половицами хвостатая тварь, так пилили и грызли сердце Алешки думы о родном доме, о своей будущей актерской судьбе, о вечных конфликтах маменьки и отца, о Мите…

Возвращаясь по воскресеньям в семью, Кречетов, на первый взгляд, попадал в лучшее, сравнительно с прочими воспитанниками, положение, хотя отсутствие забот о жилье, дровах и кухарке мало облегчало его жизнь. Уже взрослому молодому человеку, каким стал к своим семнадцати годам Алексей, актеру, знавшему успех, игравшему с корифеями балета и драмы, невыносимо было заново привыкать к безгласному повиновению и убеждаться в том, что себе не принадлежишь. Однако, как человек православный, богобоязненный, воспитанный в строгости и шорах покорности старшим, противостоять слову отца он не смел. У того же год от года дела шли из рук вон плохо: семья перебивалась с хлеба на квас. Случайные заработки Иван Платонович по старинке большей частью упрямо тратил на судебные тяжбы, так и не оставив бредовых планов доказать миру свое дворянство. Остальное, увы, спускал на пропой. Прошедшие годы лишь усугубили его деспотизм; старик, по словам брата, стал «своенравен до пошлости», «капризен до ребячества», «жесток до варварства». Последний раз встречаясь в семейном кругу на Вербное воскресенье, Алешка увидел опустившегося, вконец озлобленного человека.

Похоже, тоска теперь частенько подкатывала комом, и Иван Платонович, недолго сопротивляясь, брался за рюмку. Он не считал себя горьким пропойцей, «подлечивался», так сказать, на неделе, полагая, что снимает напряжение. «Водка надо мною узды не имеет!» – любил похваляться он, до святости убежденный, что «у графина лежат» лишь отпетые неудачники. И, право, не замечал, что сроки от рюмки до рюмки отчаянно мельчают, а дозы «родимой» сливаются в беспросветный омут.

От этой правды сердце Алексея обливалось кровью; ведь он любил отца и помнил его прежним, совсем иным. Из далекого детства, как из небытия, поднимались призрачным миражом картины прошлых лет…

Вот Светлая Пасха… Солнечно, весело, свежо! Ему лет пять-шесть. Они с Митей, держа с двух сторон папеньку за руки, пробираются сквозь толпу к левому крылу храма. У клироса уже стоят их соседи Окороковы, Анатолий с Татьяной – муж и жена, и радостно машут им… Вокруг народ – не протолкнешься: мужики в поддевках на белых холщовых рубахах, с причесанными на прямой пробор волосами, что щедро смазаны конопляным маслом; бабы и девки в нарядных платках при пестрых бусах на шее. Алешке на душе празднично-беспокойно. Он крепче сжимает горячую, жесткую руку папеньки. В воздухе тягуче пахнет воском, ладаном и дублеными полушубками. Служба вершится торжественная; то и дело передаются к иконостасу свечи, до слуха доносится: «Николаю-угоднику», «к празднику», «Казанской», «Богородице-заступнице»… Большие золоченые подсвечники перед иконами сплошь залиты воском десятков свечей.

Начинается шествие вокруг храма, и перед главным, западным входом священник снова густым басом трижды провозглашает: «Христос воскресе!» – «Воистину воскресе!» – ликует толпа и вновь вливается в церковь. Позже, когда долгая служба окончена, папенька, подхватив детей на руки, несет их батюшке христосоваться… Христосовались и с маменькой, и между собой, и наконец, уставшие, но счастливые, отправлялись к дому. Там в этот радостный день семью Кречетовых ожидал нарядный праздничный стол.

Переполненный чувствами, Алексей закурил папиросу, взятую из початой бандерольки, а перед глазами уж маячили новые фрески былого: прогулки с отцом по лесу, где они с Митей не раз и не два поднимали скрытые выводки тетеревов, весело галдели над пугливым фырканьем пойманного ежа и открывали для себя новые, неведомые тропинки… Объезд молодой кобылки, которую усмирял приглашенный по такому случаю добродушный конюх Серега Благодыр. И как они радовались всей семьей, когда Кукла стала к концу дня понимать шенкель и повод. «Да… все это было ярко и интересно, а главное, проходило беззаботно и светло».

Впереди из-за зеленеющих мётел тополей открылись гордые кресты Троицкого собора, вкрадчиво подал голос церковный колокол. Кречетов по привычке перекрестился, свернул в проулок, перепрыгнул через лужу, в которой блаженно дремала розовая свинья с поросенком, и пошел под горку.

Увы, те золотые деньки детства безвозвратно канули в Лету. «Постановщик и либреттист – это всегда: брат мой и враг мой. Вот и у нас с отцом отношенья вровень с этим. Поди разберись… Доброго слова от него теперь не дождешься».

Алексей чем мог помогал отчему дому. Почти все скромное жалованье начинающего актера он отдавал отцу, на которое покупались: чернила, перья, кипы новой бумаги, одежда и… водка, после которой, как водится, вспыхивал скандал.

Митя теперь снимал себе угол неподалеку от мужского Спасского монастыря и дома бывал крайне редко. Алешка спасался в театре – там он забывал все невзгоды, туда и рвался. Конечно, при таком финансовом раскладе душу юноши царапал гвоздь обиды. И немудрено: все титулованные особы, да и просто у кого в карманах водились деньги, отправляясь на бал, в театр или с визитом даже в соседний дом, велели закладывать экипаж. Кречетову было не до собственного рысака, но если бы не бездонная яма папашиных расходов, он мог бы позволить себе «хватать пролетку». «А так… – он горько усмехнулся, – двигай пешкодралом и не питюкай. Плевать, что ты восходящая звезда и надежда… Плевать, что ты можешь замерзнуть, промокнуть, простыть. “По одежке растягивай ножки”, – говорит папенька. – Вот я и растягиваю».

Впрочем, особенно на судьбу Алексей не роптал. «Я молод и крепок, так что мне скрипеть? Замерзнуть я себе не даю… Разве вымочит дождь… так куплю для сей оказии зонт, уж всяко это станется быстрее, чем дожидаться холодной казенной кареты».

Куда серьезнее при нехватке денег досаждали заботы о гардеробе. Актер губернского театра обязан одеваться хорошо, соответственно званию. Боже упаси появиться в заношенном или залатанном – жди вызова на ковер в дирекцию, а там господин Соколов устроит выволочку по первое число – мало не покажется! Но и эта композиция не была роковой. Главной головной болью артиста был сценический реквизит. Сцена требовала – сорок сороков! И фрачное платье, и чиновное, и мужицкое, и пальто, и шинель, и камзол. «Да извольте, господа актеры, не по одной паре! На разные случаи, – упреждала дирекция. – И будьте любезны ко всему прочему иметь в своем арсенале обувь, перчатки и шляпы…» Во как! Но деньги все в кошельке отца. Досыта и так не едят давно. Вот где приходилось мудрить и ломать голову! Хочешь – залезай в долги, хочешь – иди на поклон к всесильным и разбивай лоб в мольбе, хочешь – задабривай лестью и враньем портного, не желавшего ждать «завтра», а гардероб, брат, имей. Как тут прикажете экономить, откладывать на черный день? А куда деть юность? Ее в сундук с камфарой не спрячешь. В жилах звенит молодая кровь, душа просит крыльев и воли! Вокруг столько соблазнов… Разве возможно устоять перед славной сигарой, тонким вином, дорогими парижскими перчатками, английским лорнетом, обедом в модном ресторане с хорошенькой душечкой, а позже катаньем в карете? Вот и улетало месячное жалованье в первые три дня…

Но у Ивана Платоновича на все эти доводы имелся свой стопудовый аргумент: «Ты мой сын – ты мне по гроб должник!»

– Я никому не должен! – начал было ершиться Алексей, но отец, бывший уже под мухой, лишь погрозил ему пальцем, словно малому дитю, и издевательски загоготал, как шут, уставший от собственных проделок.

– Ну-с, уморил ты меня, Алешенька-сынок! Как есть уморил-с!

Затем повертел в руке стакан, проверяя его на свет, блестит ли он. Во взгляде младшего сына папаше почудилось презрение, это его взбесило, и он вдруг с силой швырнул стакан об пол, так что стекло вдрызг.

– Ах ты, скотина неблагодарная! Паскуда! Актеришка хренов! Думаешь, вспрыгнул на сцене козлом да на воздухах дурака повалял, кувыркнулся, и мое почтение? Браво? Бис? На, выкуси! Кукиш тебе в рот!

Отец снова разразился смехом и больно ущипнул Алешку за щеку.

– Глядите на него… Байрон нашелся! Никому он не должен. Нет, милый, мы все с пеленок кому-нибудь должны. Кто породил тебя? Я! Кто, скажи на милость, мать твою, выплатил все твои долги перед жизнью? Я! Кто тебя, бестолочь, в училище на дармовые харчи устроил? Да, пусть через Злакоманова, но устроил… Опять же я-я-а! Ну-с, то-то. Все долги твои, сынок, давнехонько мои. А что мое-с, то и твое-с, согласен?

Алексей тогда лишь почтительно кивнул головой. Спорить с родителем он не мог… да и бесполезное это дело. Плетью обуха не перебить. Грустно вот только на сердце стало, горько. Сиротела от таких слов душа, и смешными становились слова маэстро Дария: «Человеку, умеющему и жаждущему служить искусству, открыты все пути». «Нет, видно, прав Гусарь, когда гутарит: “Как ни тужься, а дальше верблюда не плюнешь – пупок развяжется”».

С другой стороны, в памяти Алексея крепко жили слова батюшки Никодима: «Наследие от Господа нашего: дети; награда от Него – плод чрева. Что стрелы в руке сильного, то сыновья молодые. Блажен человек, коли наполняет ими колчан свой! Не останутся они во стыде». И другое: «Блажен всяк человек, убоящийся Господа, ходящий путями Его!» Вот и приходилось Алексею нести свой крест: терпеть и сносить все выходки папеньки. Что делать? – родителей не выбирают.

Уже открывая покосившуюся калитку дома, он вновь усмехнулся наивным мечтам первогодок «потешки»: те до дрожи завидовали им – старшим, наивно полагая, что жизнь выпускников театрального училища – манна небесная. Дескать, впереди роли, самостоятельность и успех. «Да что там… я и сам об этом премного мечтал, – признался себе Кречетов. – А на деле все, голубчик, иначе… Вот она, свобода – радуйся! Ты актер! Через два месяца тебе выходить на сцену, волновать публику… Ну, что-то не вижу улыбки на твоем лице?»

Ответа не последовало. Алексей звякнул щеколдой и, пройдя через двор, зазвенел колокольцем.

Глава 7

Дом встретил привычным теплом: поцелуями, объятиями и прочими трогательностями, от которых маменька увиделась Алексею вновь молодой, а сам он себя ощутил на миг маленьким мальчиком. И хотя вся прислуга от отца уже давно получила расчет и ей было отказано от угла, стол у маменьки был устроен на редкость богато и широко.

В центре, на белой скатерти, в фаянсовом блюде ждала своего часа холодная щука с хреном, рядом стояли тарелки с дымной янтарной ухой и соленым укропом, тут же румянились расстегаи и старая, знакомая с детства, с отбитым боком зеленая латка, полная гречневой каши.

– Мама, ради бога, откуда все это? Зачем? А деньги?..

– Все батюшка твой, Иван Платонович. Его благодари. Садись, садись, радость моя, за стол. Голоден? Во́лкушки в желудочке воют? Вот и славно! – певуче растягивая слова, радостно засуетилась Людмила Алексеевна.

Прочитали молитву перед вкушением пищи. Сели за стол.

– А папенька как же? Митя где?

Алешка сглотнул набежавшую слюну, не смея взяться за столовое серебро.

– Давай начинай… начинай, красота моя. – Маменька вздохнула и подвинула к сыну поближе миску с белокочанной квашеной капустой, которую украшали любимые Алешей краснощекие, как пожар, соленые помидоры.

– Помилуйте, маменька. – Он подозрительно посмотрел на нее. – Нехорошо так, одним – не годится…

Она с молчаливой выразительностью посмотрела на него, и Алексей заметил у ее глаз и губ глубокие, скорбные складки.

– Знаешь, – она зачерпнула ложкой ухи и задумчиво обронила, – у меня такое чувство, что за последние десять лет, как отец начал пить, какая-то часть меня самой ровно сошла в могилу. Ты уж прости на слове, но сил моих больше нет… Не ведаю, что это… может, голос судьбы, может, зажилась я на сем белом свете, может, что-то еще, но чувствую такую усталость… веришь, сердечушко мое, жить не хочу, да и не могу больше…

– Мама!

– Сиди, сиди! – это я так болтаю. Ешь, не то обидишь, уж остыло все… А Митенька давеча заезжал, сказывал, чтоб не ждали нынче. Переезжать надумал. Не нравится ему у Спасского жить. Тесно уж больно, буфет не воткнуть, и клопы заедают. Фу! Какая мерзость! Той неделей была у него… действительно, тьма, по стенам ползают, но хозяину наплевать. Подай-ка мне соли. Благодарю. Ты к щучке-то горчицу бери, вон она, слева от латки, а я тебе на гарнир кашку положу, ой, прелесть, на масле, зернышко к зернышку. Тарелку свою давай.

– И куда он надумал? – Алексей стал разбирать щучью голову.

– Да хочет поближе к Хлебной площади перебраться: не то на Никольскую, не то на Александровскую, а уж как получится, бог его знает. Цены-то нынче какие! В три шкуры дерут, будто в столице живем.

Маменька продолжала активно щебетать о том и о сем: о хозяйстве, о прожорливости уток, о родственниках, о родной сестре Катерине, что уж двадцать лет жила в Петербурге и редко писала письма, о павшем прямо на лугу теленке, о подмерзших этой студеной зимой саженцах вишни и кустах крыжовника, а сын ловил себя на мысли, как крепко сдала, как заметно постарела его мать. В волосах добавилось седины, на лице и шее отчетливее проявились предательские морщины. «А ведь при встрече она увиделась мне… Маменька, милая, родная маменька…» У Алешки перехватило горло, глаза защипали близкие слезы. Ни о ком он не говорил с такой любовью и почтением, как о своей матери. Всякий раз, когда речь заходила о ней, в нем пробуждалось какое-то особое настроение, мягкое, нежное.

Ни ему, ни старшему брату Дмитрию и в голову не залетало, что маменька когда-нибудь может устать, или быть не в духе, или чтобы она, забыв о семье, возжелала что-либо для себя. «Мама живет для отца, для меня и брата, для всех нас, и другой жизни у нее не может, да и не должно быть», – эгоистично полагали сыновья.

И сейчас, пока он споро управлялся с праздничным обедом, Алексея остро и колко забрала мысль: «Какая же все-таки удивительная женщина наша маменька, замечательная мать и терпеливая, всепрощающая жена. И положительно не ее вина, что из отца к пятидесяти трем годам получился пьяница и деспот, терзающий своим поведением всех домашних. Не ее вина, что он столь низко пал, став жертвой своих слабостей, а она осталась один на один с тяжелой ношей проблем, которые ставит перед нашей семьей жизнь».

Иван Платонович женился на маменьке, когда ему уже перевалило за тридцать, ей было в ту пору чуть больше восемнадцати лет. Для него она тогда была едва ли не ребенок, открытая и наивная, как свежая ученическая тетрадь, хорошенькая юница Людочка Мартынова, младшая дочь волостного писаря.

Увы, эта разница лет на беду иль радость не сгладилась ни через десять, ни через двадцать лет. Иван Платонович, прежде называвший супругу «зеленой и глупой», нынче, будучи не в духах, называл ее «старой дурой», при этом любил добавлять, что, дескать, ей, «незрелой репе», из-за разницы лет «ни в жисть» не догнать его «в развитии ума», а стало быть, понять своего «единственного», «драгоценного». Но как бы там ни было, именно молодость и жизнелюбие маменьки, ее православная готовность на самоотречение ради мужа и детей даровали Ивану Платоновичу два с гаком десятка лет безоблачной семейной вольницы. «Положа руку на сердце, – рассуждал Дмитрий, – папаша вряд ли мог желать себе лучшего». Он и жену-то воспитывал на свой особенный лад и внушал ей те понятия, которые всегда казались ему эталоном.

«Tout comprendre c’est tout pardonner»[81] – нет-нет, да и любила повторить французское изречение Людмила Алексеевна, осеняя себя крестом в спальне, где в углу был устроен большой образ в серебряной ризе.

Алексей с благодарностью отодвинул пустые тарелки, отпил из кружки холодного ягодного киселька, а сам снова из-под бровей украдкой посмотрел на мать. Нет, не зря она снилась ему последние дни. Маменька по обыкновению старалась держаться молодцом, быть участливой и улыбчивой, но сквозь искусственные румяна и розовую пудру проступала худая, пугающая бледность, в глазах читалась усталость, и даже в теплой родной улыбке угадывалась скрытая скорбь. Алешка поневоле отставил кружку, внутренний голос обдал жаром грудь, будто плеснули на каменку ковш воды: «Господи Свят… наша мама, наш главный человек в доме, от которой зависит все… Она – кто знает лучше всех, что и когда следует делать… Она – кто пеклась над нами с пеленок и кормила грудью, пренебрегая услугами кормилиц… Она – кто учила нас правильно сидеть за столом, как держать спину и локти, как обращаться с ножом и вилкой, маменька, которая в детстве нас укладывала на ночь в постель, прогретую каленым на печке утюгом, та, которая давала нам, если мы больны, порошки, микстуру и пилюли, пела нежные колыбельные, и вот она!..»

– Мама, вы так бледны… Вам дурно? Может быть, вызвать врача?

Он поспешил встать из-за стола и подойти к матери. Но Людмила Алексеевна лишь безучастно пожала плечами и мягко провела ладонью по его густым волосам.

– Доктор уже приезжал, моя радость.

– И что же? – Лицо сына напряглось.

– Слишком поздно, мой мальчик. Об этом следовало побеспокоиться многим ранее.

У Алексея оборвалось сердце: мать беззвучно заплакала. Она, чьих слез он почти никогда не видел.

– Маменька, ради бога! Что все это значит? Что вам сказал доктор? Нужны деньги? Умоляю, не молчите! Я дам, я найду!

– Нет, нет. – Она торопливо промакнула слезы платком, потом виновато улыбнулась, словно просила у сына прощения за минутную слабость, и пояснила: – Сетовал, что я не щадила ни своей души, ни своего тела… словом, не думала о себе, о здоровье… Жаль, что это случилось так вдруг, в недобрый час…

– Да что же он сказал вам?! – У Алексея задрожали губы, он обнял за плечи мать и прижался жаркой щекой к ее лбу. Затем путано и горячо пытался уверить, что все обойдется, что она непременно поправится, но это было бесполезно. Людмила Алексеевна точно назначила уже себе исход, и переубедить, вдохнуть в нее свежие силы было невозможно. Когда они, наконец, успокоились и душевный надлом пошел на убыль, она крепко прижала к своей груди младшего и быстро, боясь не успеть, начала:

– Милый Алеша, ты уж совсем большой у меня. Но жизнь скоротечна: до двадцати она тянется в гору, а после тридцати летит под откос, годы – как дни, часы – как минуты… Вот и я у тебя не вечная. Тише, молчи и бери на ум. Я, конечно, очень рада, что ты возмужал, выучился ремеслу и скоро окончательно оперишься. Дай бог здоровья и счастья Василию Саввичу. Какой все же порядочный этот господин Злакоманов – суровый человек с нежным сердцем. Да, все так, все так, моя радость… – Мать тяжело вздохнула и смахнула пылинку с плеча сына. – Но жизнь в Саратове… Не спорь, голубчик, не горячись. Нет, я не хочу, чтобы твоя судьба была столь же тяжелой, как и моя. Это калечит и душу, и плоть. Опять же отец твой занят только собой. Ей-богу, запутался он вконец, прости меня, Господи… Ходит по дому, ровно слепой. Где ему без поводыря? Тут как-то пустил слезу спьяну: «прости», говорит, «люблю», «ты у меня одна на всем белом свете…». Ох, сколько лет я от него этих слов ждала, сколько слез выплакала по ночам, родителей дорогих схоронила… И вот дождалась намедни… Только зачем они мне теперь? Лишние… Вот так, моя радость. И сегодня нет, чтобы с нами сидеть за столом да радоваться приходу сына… опять с утра закружил по дому коршуном. Потом в сад пошел. Все высматривает что-то? А что, бог его знает… Совсем из ума выжил. Перед твоим приходом таки не удержался… в трактир полетел. Глупая я женщина… Графин анисовки в чулане за шторкой спрятала. Дак думала, как лучше, когда все по-семейному, по-родному сядем за стол… Ан нет, крест у меня, видно, такой. Еще вечно пытает меня: почему, мол, русские женщины всегда молчат, когда на самом деле желают сказать? А как я ему отвечу? Что могила для меня краше, чем его ложе? Господи, прости Ты меня за язык, и ты, Алешенька… Да что там, у него теперь на все один ответ: «Хватит слезы лить. Оне тебе еще пригодятся, когда хоронить меня станешь».

– Мама… – Алеша едва успел вставить слово, но Людмила Алексеевна категорично настояла на своем, повысив голос:

– Нет, нет, не перебивай. Я скоро закончу, ты уж прости, что я про батюшку твоего начала, накипело… Так вот. – Она пристально, с надеждой посмотрела ему в глаза, поправив седеющую прядь волос. – Тебя ведь ничто не будет удерживать в Саратове после нашей смерти… Митенька – дело другое, закончит университет, определится с доходным местом, он характером в деда, имеет хватку, я за него спокойна. А вот ты, – мать вновь убрала с сюртука сына видимую только ей соринку, – словом, тебе лучше переехать к твоей тетушке Катерине в Петербург.

– Но как же театр? Как я? – не удержался и воспротивился Алексей.

– Театров и там хватает. О чем ты говоришь, Алеша? Столица! У тебя талант. Его заметят… В дирекции попросишь выдать тебе рекомендацию. Ужли откажут? А главное, будешь под присмотром моей сестры. Муж ее – Сидор Капитонович Сытёнков, человек во всех отношениях замечательный, большим делом заправляет, в беде не оставит: и руку протянет, и денег даст, ежли судьба прижмет.

Алешка от таких предложений лишь тяжело вздохнул, сглотнул набежавшую слюну. Во рту горечь, будто ложку горчицы проглотил. В голове тенями замелькали невеселые мысли. У него отнюдь не было никакого желания покидать любимый город, где он родился, крестился, где родились его мать и отец. «Столица – Санкт-Петербург? Прекрасно, чудно, волшебно! Нервы играют, захватывает дух… Кто будет спорить? Но красавица Волга, Саратов? Мой дорогой театр, друзья, моя любовь, наконец? Моя Варенька?!»

Наступила мучительная пауза. Было слышно, как на дворе хрипло спорит с соседскими петухами длинношпорый Султан. Лицо Людмилы Алексеевны замерло, точно требовало ответа. В глазах Алексея на секунду потемнело, дыхание затаилось; мать вместе с праздничным столом скользнула куда-то вверх… Придержавшись за гнутую спинку стула, он с трудом устоял на ногах. Волна головокружения медленно пробежала через ноги и ушла в пол.

– Так ты не рад, моя красота? – явно не понимая замкнутости сына, громче повторила она.

– Видите ли, мама. – Алексей машинально поправил и без того аккуратный воротничок белой сорочки и коротко взглянул на мать. – Я ничего не могу обещать… У меня нет желания, да и вообще не было планов покидать наш дом, город. А как же хозяйство, скотина, наш грушевый сад? Что скажет Митя?

– С ним был уже разговор, – упредила Людмила Алексеевна.

– И?..

– И он не против продать дом. Да, да… Разве не знаешь нашего Митеньку? Деньги, Алешенька, они всем нужны. Да и тебе ли, артисту, вести хозяйство? Полно, нет, нет, я все эти годы тянула дом. Так то была прислуга, сезонных работников нанимали… А нынче денег, сам знаешь, кот наплакал. Нет, радость моя, уволь. Многое передумано. Я не смогу спокойно лежать в могиле, ежели не уберегу тебя от несчастий. А Петербург… ах, право дело, тебе приглянется твоя тетя Катя, чай, не чужая сторона. Ты разве запамятовал, какая она душка, какое сердце, добрейшей души человек? Помнишь, она гостила у нас пятнадцать лет назад? Она тогда носила по моде башмачки с французскими каблуками и пряжками. В то лето мы вместе варили варенье и мариновали грибы с гвоздикой, сушили на солнце шубы и перекладывали их табаком с камфарой от моли. У нее была чудесная шляпка с цветами и золоченый лорнет. А вечерами за чаем или наливкой играли в «дурачка»…

Алексей уныло слушал доводы матери и с горечью итожил – спорить тут бесполезно. Казалось, она с нетерпением ждет своей кончины – освобождения, и тайно молится, чтобы смерть пришла как можно скорее. «Нет, она не желает бороться за свою жизнь, несмотря на всю сердечную заботу, которую могли бы оказать ей я и Митя, кою могли бы оказать опытные врачи».

– Алешенька, – мать с особой проникновенностью посмотрела на сына, вытерла сухие, без слез, глаза прядями волос и мягким родным движением положила голову на его плечо, – пообещай мне, мое сердечушко, что после моей кончины ты все же отпишешь моей сестре о моем последнем и самом заветном желании: чтобы ты переехал к ней жить.

Он приобнял озабоченно примолкшую мать, бережно прижал к себе и тихо заверил:

– Обещаю.

Так они долго сидели и молчали, вздыхали и неподвижно смотрели на дремавшую в кадке пыльную пальму, на старый буфет, за рифленым стеклом которого стояли неровные шеренги разнокалиберных статуэток и рюмок.

Обещание было дано, но на душе Алешки скребли кошки. Мысль о том, что вся его будущая жизнь может столь резко измениться по желанию матери и он будет вынужден отказаться от всего, чем жил, что любил, – эта мысль угнетала и вселяла в него растерянность. «Нет! Я никогда не оставлю сцену! Я никогда не брошу свою любовь!»

Рука его дрогнула. Маменька тут же отреагировала – обернулась, приблизила расширившиеся глаза к самому лицу сына и вкрадчиво спросила:

– Что-то не так?

Алексей крепче прижал к себе теплое плечо матери.

– Все так, мама, все так… – повторил он, но звук голоса прозвучал не правдиво, словно нарочно.

Глава 8

Иван Платонович объявился неожиданно: дверь в дом открылась бесшумно, и если бы не скрежет ржавой петли, который отозвался характерным стоном в притихших сенцах, сидевшие в горнице за столом не повернули бы головы.

– Ух… твою мать! Кто пришел! – раздался громкий голос, и в следующую минуту на пороге в полосе света появился сам хозяин. В темном сюртуке, рукава и карманы которого лоснились от времени, с рюмкой в руке, он был уже навеселе. Отец что-то еще буркнул под нос, старательно размазал ладонью по лысине остатки волос и в знак приветствия помахал рюмкой. – Ну-с, красавец, с прибытием! Что это за дурацкая мина у тебя на лице, хотел бы я знать? Дурной тон. Ужли не рад мне, Лешка? Чай, скучал по своему родителю?

Попытка улыбнуться у Алексея получилась неважной. Однако он по привычке поторопился встать из-за стола и, склонив голову, поцеловал протянутую руку батюшки. Затем скоро поинтересовался, как его здоровье, насколько удачным и приятным было его последнее хождение на биржу.

– Приятным?! Тьфу! Помилуй бог! – усаживаясь за стол, возмутился отец. – Было ли оно доходным и стоящим – вот как следует ставить вопрос. Деньги – оне, родимые, это все, что занимает мою голову. Я не в царской свите каблуки стирал, ежели ты про то толкуешь.

Шутка ему показалась весьма удачной, и он, засмеявшись, опрокинул рюмку. Затем срочно захрустел квашеной капустой и, зажмурив от удовольствия один глаз, протянул:

– Ах, хороша, стерва! Посол-то, посол как хорош-с! Гулькинская, бочковая, на рынке мать брала. Умеет он, подлец, в рассол душу вложить. Но секрет сей вот-с здесь держит, сволочь. – Отец уважительно постучал себя вилкой по лбу и веско добавил: – Хрен кому скажет. Пусть даже под пыткой… Это у них родовое… Рецепт ему тятька перед смертью шепнул, а тому – дед… также перед могилой сподобился. То правильно, чтоб дуракам неповадно было продукт переводить зазря…

Папенька вновь засмеялся своему доводу, ковырнул капусту в салатнице и отправил добрый «навильничек» в рот. Маменька, сидевшая с края стола, неловко улыбнулась ему в унисон.

Но Иван Платонович внезапно оборвал смех, улыбка тут же сошла с лица матери, и Алексей с болью заметил, как к ней вернулось напряженное выражение, карие глаза снова безучастно уставились на буфет.

Алексей, как мог, подавил разросшийся у него в груди ком обиды на отца. Ему было больно за маменьку: та как-то сразу сникла, душевный покой, которым она могла наслаждаться в отсутствие супруга, уже покинул ее, и она снова стала воплощением издерганного забитого существа – такой, какой он сделал ее за последние десять лет.

– Ну-с, что молчим? – опять задал тон голос папаши. – Как стол? Как прием-с? Не слышу слов благодарности… Молчание, сынок, знаешь ли, в таком сюжете может прийти в голову только сытому человеку. Тут тебе и телятинка с горчицей, и рыбка, разве что черта в ступе нет! Эй, Лексевна, что сиднем сидишь? Рано помирать, мать, запряги-ка мне в тарелку во-он тот кусочек свинины. Не тот, левей… Еще… Да что у тебя, глаз нет? Ага, вот-вот! Экий смачный, подлец! А почему на стол только трезвое вино ставишь, мать? От такого компоту даже глаз слезой не подернется.

– Да разве «рябиновка» – компот, Ваня? – Людмила Алексеевна округлила глаза, пытаясь свести все на шутку, но тут же прикусила язык под пристальным взором мужа.

Алешка попытался помочь матери принести графин водки из столовой, где прежде ютилась нянька Степанида, но отец заорал на него через стол:

– Сиди! Хватит мне в доме и одной бабы! Пируй! Пусть сама управляется. Ей не впервой. А то, ишь моду взяли в графьёв играть, на-ка, выкуси! Ты, я вижу, тоже из детства никак не выйдешь. – Отец откинулся на спинку стула и принялся спичкой ковырять в редких зубах.

Похоже, чем сильнее и самостоятельнее становились его сыновья, а он, напротив, опускался на дно, тем больнее хотелось Ивану Платоновичу унизить и уязвить своих отпрысков. Последний год он, в сущности, свел свою жизнь к изощренной травле домашних. Свел потому, что сам был неудачник, свел потому, что, будучи пьян, любил шум, вопли, публичные скандалы, то есть всю ту дурную театральность, какую, благодаря ему, не выносил Алексей.

– Пардонь, но разве я говорю-с глупость? – Отец нетерпеливо заглянул на дно пустой рюмки и метнул раздраженный взгляд на прикрытую дверь. – Сам посуди: игры, коим в младенчестве научила тебя мамка и дворовые дети, так и остались при тебе, равно как и охота им отдаваться. Тихо, язык заторцуй покуда. Родителю перечить не смей! Знаю я, чему вас там в училище учат: гыкать ослом, катать коляску по залу да играть в куклы… Вызубришь чепуху, а после мнешь дурака на сцене. Эка невидаль… тоже мне комедь с драмой! Одно обезьянство и срам. Вон и у тебя, – папенька нацелился коршуном на руки сына, – тоже лапки мозолей не ведают… Гляди-ка, дворянин, ха-ха… А я, признаться, думал, они у тебя погрубее будут. Ну да ладно: коверкайся, остри на потеху православным, но главное, Алешенька, дом не забывай. Деньги мне неси и помни, чьи руки тебя вскормили и дали купон в жизнь.

В это время в горницу тихо вошла маменька, осторожно поставила перед главой семейства прозрачный графин с водкой и так же тихо устроилась на диване в сторонке, вооружившись роговыми спицами и холщовым мешочком с пряжей.

– Что ж, выпьем рюмку сладкой водки до дна, сынок? Вон, марципан бери, угощайся; славный тертый миндаль, сахар во рту тает.

– Я – кофе. – Алексей пригнул узкий носик кофейника к чашке, пытаясь не смотреть на отца. – Я стараюсь не пить крепких напитков, даже пиво с оглядкой…

– А что так? Никак, тяжело на службе прыгать?

– Да, тяжело, – сухо, почти зло отрезал Алексей.

Разговор длился не более десяти минут, но он уже был сыт по горло оскорблениями своего папаши. Алешка интуитивно чувствовал, что они с маменькой попали в ловушку, из которой не так-то просто выбраться. Но больше всего раздражало, что папенька прекрасно все понимал, и это издевательство доставляло ему очевидное удовольствие.

– Значит, не пьешь? Брезгуешь, с родным отцом? Ну-ну, – зловеще протянул он. – Тем хуже для тебя. Ладно, сегодня ты будешь пить кофе, но вот тебе мои пять. – Он протянул костлявую руку, чтобы пожатием скрепить пари. – Завтра, когда жизнь шваркнет тебя мордой об землю… будешь жрать все! Попомнишь отца, уж я-то знаю. Тогда по-другому запоешь: «Все полезно, что в рот полезло!» Верно, мать?

Людмила Алексеевна отложила вязанье, плечи ее напряглись.

– Иван Платонович, Ваня, прошу тебя, прекрати! И не стыдно тебе при Алешеньке всякую блажь болтать?

В голосе ее стояла такая мольба, что Алексей внутренне содрогнулся, стиснул до боли в пальцах кофейную ложку. Мать грудью подалась вперед, делая супругу резкие знаки, чтобы тот замолчал, но все напрасно – хозяин дома обращал внимания на нее не более, чем на муху. Затем вдруг неожиданно вспыхнул:

– Это я-то «блажь» несу?! Ду-ра! А ты не слушай чужой разговор… И глаза-то не остробучь. Я тоже их вытаращить могу во как!

И он бешено выкатил свои красные от водки глаза.

– Я на вас укорот найду! Я прежде-с управляющим, поверенным в делах у самого Злакоманова был-с! И изрядно-с! Я и сейчас еще способен сажу трусить! Уважение не получают – его добиваются! И ваш отец – Иван Платонович Кречетов – добился его! А вы, вы – клопы подковерные, моли безмозглые, что в жизни сделали вы? Чего добились? В моем доме жируете! Только и знаете объедать своего кормильца! Вы хоть одну написали бумажку? Снесли наверх? Умыли рожу свою униженьем? Радели-с за дом и хозяйство? Не-ет, мать, не надо песен! Это я устал, устал, как собака, исполнять твои грёбаные просьбы и ломать хребёт! И оставь слезы. Кому нужны твои сопли на сахарине? Мне? Ему? Твоему старшему балбесу-транжире? Или кошке? Молчи, стерва! Не покрасневши, лица не износить. Слышала такое? Да – нет?! А ты что, молчун-тихоня, на меня смотришь тихой сапой? Мать стало жалко, адвокат?

Отец, гремя стулом, шатко, как на чужих ногах, поднялся и, упершись руками в стол, навис коршуном над Алешкой.

– Так знай, сынок, она, мать твоя, всю жизнь только и знала, что думать о себе…

– Ложь! – Алексей вскочил на ноги, губы его дрожали, вилка пронзительно брякнулась на пол. – Не сметь обижать маменьку! Она святая! Она ни в чем не виновата!

– «Она святая»! – злорадно захохотал отец. – По мне, для таких святош кнут лучше, чем суд.

– Порой лучше суд, чем кнут. Что вам маменька сделала, отец? Она гораздо умнее и тоньше вас!

– А ты что, ее измерял? – сально усмехнулся отец.

Алексей не отступил ни на шаг, хотя щеки его были бледны, а в глазах скакало отчаянье.

– Ты только посмотри на него, Лексевна… Каков бойкий стал на язык твой младшенький. Не испугаешь, подкован, аки цыган, на все четыре ноги.

– А ты не пугай людей, Иван Платонович, сам жить спокойно будешь, – набравшись мужества, вступилась за сына Людмила Алексеевна. – Чем он тебе опять не угодил? И так всякую лишнюю копейку в дом несет. На казенном белье пять лет спал, ласки домашней не видел…

– Ну, вы спелись!.. Со всех сторон обложили отца, аки волка… Ведьма ты, мать. Ведьма-а! А раз ты ведьма, то я черт! Гляди-ка, помешал вам сюсюкаться… Уж пардоньте за грубость… Не дал вам возможность остаться в приятном обчестве. Вы же молитесь, чтобы я поскорее убрался к себе. Ан нет… Шалишь, брат… я вот, напротив, – расположен побеседовать с сыном. Давно-с не видел… Он ведь у нас теперича артист. Надёжи, говорят, агромадные подает, скоро родительский дом золотым дождем осыпет… Так ли, попрыгун?

– Ваня! Ваня…

– Заткнись! – Супруг нетерпеливым жестом остановил жену и указал ей на дверь. – Иди спать, старая! Хватит Лазаря петь. Обрыдла. Только и знаешь – скорбно бровями поводить. Я хочу с сыном остаться. Ну!

Маменька, виновато поглядывая на Алешу, поспешно перекрестила его, покорно поднялась с дивана, неловко подхватила узелок с мотками шерсти и направилась к двери; в глазах ее застыла невыразимая мука. Вскоре тихие шаги ее зазвучали на лестнице.

За приоткрытым окном полуденный покой вновь нарушил простуженно-хриплый голос петуха. Отец и сын остались одни. Иван Платонович отпихнул опорожненный стакан и, устроив по-хозяйски локти на столешнице, мотнул головой:

– Фу-у, слава тебе господи, угомонилось помело… Помилуй бог, ну и достала же меня, все жилы вытянула… Вот, Лексий, мотай на ус, никогда не женись на женщине, с коей можно-с жить. Женись лишь на той, без которой не сможешь жить.

Отец закинул себе в рот пупырчатый огузок соленого огурца и, хитро жмурясь на сына, добавил:

– Вот как я. Мне ведь без моей царевны, богини Людмилы Лексевны, никак-с. Угу… Ты, артист, еще никого там, на стороне, не сыскал?

Алексей отрицательно качнул головой. Все это время, покуда отец упражнялся словесной околесицей, то понося, то восхваляя жену, – он терзался мыслями о жизни. Боль за мать застывала в нем, прессовалась в комок и лежала на душе, как нечто беспросветное и неподъемное. Но все попытки найти хоть какое-то равновесие в жизни родителей, слабая надежда отыскать светлое пятно в поведении отца, – терпели неудачу. Тупо глядя в тарелку остановившимся взором, Алешка с фотографической точностью воспроизводил прежние, четырехлетней давности картины.

* * *

Они с Митей на городском рынке, вокруг толчея. Мальчишкам все интересно, пытливый, неугомонный взор привлекает решительно все. Их стриженые головы в выгоревших до «ржавчины» фуражках всплывают поплавками то тут, то там. Вот дурит зевак заезжий индийский факир в золотой чалме, родом из Астрахани; а вот шатер из латаной парусины, украшенный пестрыми лентами, пред ним табличка с синими жирными буквами: «Русалка с бородой». Занятно? Жжет любопытство заглянуть за полог? – плати пятачок здоровенному, как пожарная каланча, усатому дядьке, что строго дозорит у входа.

Но «братья-разбойники» бегут дальше: «Знаем мы вашу русалку: баба в стеклянном котле с приклеенной бородой из крашеного мочала! А вместо чешуи – сеть-режёвка да плавник из фанеры. Ищи дураков – воробья на мякине не проведешь…»

За базаром на потребу толпе, начиная от духовного училища и кончая Валовой улицей, имеется уйма кабаков и харчевен. Надо отбросить к бесу всякую щепетильность и брезгливость чистоплюя, чтобы описать здешние нравы и чудовищные образы без лиц и лица без облика.

– Лесик, ты только глянь, во-о дают! – насмешливо, с явной издевкой кричит Дмитрий и крутит пальцем у своего виска, кивая на каменные ступени рюмочной.

Алешка приглядывается: возле подпирающих стену пьяных мужиков вертится такая же свора баб, бесстыдство которых равно их безобразию. Опухшие от водки, с отекшими глазами, под которыми рукою «кавалеров» понаделаны разных колеров знаки «внимания», едва прикрытые, эти фурии разврата клянчили у своих «женихов» на кружку…

«Да… живопись еще та!» – перемигиваются братья, и вдруг Алексей каменеет… В грязной, облупленной, что печеная картошка, роже одного из пропойц он узнает… родные с детства черты… «Святый Боже! Да это же наш отец!» Он по-чужому смотрит на них слезящимися щелками глаз, подобострастно трясет спутанным колтуном серых волос и тянет в милостыне заскорузлую руку:

– Не обойдите, подайте, соколики! Воздастся… Боженька наградит вас за доброту…

«Господи, Матерь Божья! Папенька… какой же бес вас занес на эти галеры?!» – хочет закричать Алексей, но не может, будто горло его сдавили незримые клещи.

Отец не узнает их, но, отчаявшись получить на водку, вдруг харкает руганью и кажет своим сыновьям в пьяном угаре по-собачьи длинный язык…

У Алешки все завертелось перед глазами. Яркое синее небо, по которому белыми санями скользили облака, теперь охватило огнем. В нем клубились и дико метались разорванные тучи и всею могильной толщею своей падали на грязные ладони площадей города. В проеме между домов еще брезжит чистая полоса небес, и он, задыхаясь, стремится к ней. Брат потерялся! Мити нет… Ноги Алексея подламываются, он падает, корчится. Рядом валяется кто-то в зловонной луже. А вокруг дикое гулянье скалит свои клыки… И сквозь хохот, треск каблуков и размашистый плач гармони слышится чуть придушенный, но счастливый голос папаши:

– А скажи мне, Волга-река-а! Где в России нет сего свинства? Покажи мне место, где нет распластанных у кабацких порогов людей… Врете! Врете! Нет такого капища, сукины дети! Га-га-га-а! Ты только глянь, голубчик, помилуй бог… До беспамятства пьяные, валяемся мы с настырным постоянством и на солнечных припеках, и на трескучем морозе. А через нас, вон, гляди, шагает честной народ. Иной паяц пнет такую храпящую колоду и прет в тот же кабак, чтобы вскоре пасть самому и валяться в блевотине, и принимать пинки судьбы. Вот такой фокус, братец, как ни крути… Дети вот только, де-ти… Больно становится, жутко, что и они, безвинные, принуждены зрить всю эту грязь и пошлость жизни…

Алешка, задыхаясь, бежит прочь из этого ада… На другой улице гроб несут: впереди священник с жиденьким хвостом волос, за ним бабы в черных платках и мрачливые мужики с непокрытыми головами…

В воспаленной памяти вспыхнула лучиной почти забытая картина похорон бабушки. Та крепко любила своих внучат, но его, Алешеньку, больше всех. Когда она скончалась, родители повели детей за руку к ней в комнату, где покойница лежала в гробу, вся белая, восковая. Рядом с нею, около черного образа горели свечи, и было очень страшно. Маменька сказывала, что сего не надо бояться – «так Богом заведено, так Небесам угодно». Ни она, ни отец не боялись, а братья жались друг к дружке и держались за маменькин темный подол…

Алексей хотел было обежать траурный ход, но голос папаши нагнал его и здесь:

– Ты что, сынок, стороной пройти хочешь? Никак в штаны нафурил?.. Ужли все артисты вот так? Ха-ха! А в гробу-то, чай, не чужой человек лежит. При жизни просто грезил тобою, боготворил. Ты уж соблаговоли! Будь любезен! Поднатужься, голубчик… Ты ж замахнулся в сей жизни на… ого-го-о! И не спорь: в закрытый рот муха не залетит.

Алешка на ватных ногах, супротив воли подходит ближе, ближе… «Нет! Нет!! За что, Господи! Мама! Мама! Маменька!» – бешеным криком рвется душа, взор стекленеет, дрожит слезами, придавая лицу ту страшную откровенность, какая свойственна людям, потерявшим рассудок. Из деревянного чрева гроба, убранного венками и черными лентами, смотрела на него мертвая маменька, такая же неподвижная и восковая, как бабушка; и вечную тайну бесстрастно хранили ее посиневшие сомкнутые уста.

Алексей закрыл глаза – ему больше не хотелось жить.

* * *

– Эй, эй, помилуй бог! Живой ли ты, Лешка?

Отец настойчиво тормошил сына за плечо, с трудом разумея его молчание.

– Ты брось эти шутки – пугать! Понял?

Тяжело дыша, Иван Платонович утер мятым платком красный, распаренный лоб, шею и снова подлил себе из полупустого графина. При этом он угрюмо зыркал по сторонам в поисках, к чему бы еще придраться. Неожиданно он ударил кулаком по столу, так что звякнуло столовое серебро и задребезжали тарелки.

– Да, сынок, живет во мне грех, но я тебе, как на духу… – щелкнув ногтем по рюмке, сказал он. – Водка-с… угу… Это мое проклятье, а может, и нет, шут знает. Но верно одно: когда-нибудь сия зараза доконает меня… Это как пить дать. Помилуй бог, порой я днями остановиться не могу-с, вот как нынче. Но ты ведь мне друг, не правда ли, любишь отца, а значит, прощаешь? Вот ведь как, – папенька лукаво ухмыльнулся и состроил рожу, – когда я под мухой, то чувствую себя человеком, под стать Ганнибалу или еще кому в этом роде. Мне в такой час впору дать корпусом командовать, да что там – армией! Было бы только доверие, уж я сумел бы поставить себя, занял наипервейшее положение. Думаешь, это с руки только купцам-миллионщикам, что ворочают сделками? Дудки! И я развлекался бы вечерами: наезжал в театр, делал подарки актрисам, устраивал ужины с шампанским и стерлядью… А то! Ко мне б прислушивались… Меня б трепетали… Что может быть краше, когда толпа всецело находится в твоей власти: смеется и замолкает, ликует по твоему повелению? Ты ведь у меня, голубь, имеешь облик поэтический, должен понять отца… Знаешь, поди, как может благодарно и истово, из самых глубин сердца, аплодировать публика? Ну-с, вот-с, а наша матушка-барыня Людмила Алексевна мне всякий божий день, как гусю, крылья подрезает, деньги от меня, паскуда, прячет под половик и алчет, змея подколодная, чтоб я перед нею во фрунт стоял. А то, что ейный законный супруг из последней мочи кожилится семейство наверх поднять, детев в люди вывести, так сказать, на это ей – фук, как до свечки… И вишь что подлая хочет, чтоб я себе язык отковал потоньше, манерам другим обучился, чтоб, значит, ей, титьке с лорнетом, перед соседями в конфуз не входить. Только и знает, что дергать бровями: «Ах, не говорите так… фи, от тебя, Иван, как от мужика, пахнет бочкой». А ты мне скажи, сын, чем от меня должно пахнуть?! Бабой, что ли, да душными их панталонами? Накось, выкуси! И так нынче домой хожу, как на Голгофу! Видеть ее не могу, стерву, вот-с потому и пью-с горькую… а ты, я вижу, думал, я тут мед лакаю. Шалишь, брат… – Отец, кое-как ворочая языком, опять обмочил губы рюмкой и, обнаружив, что графин пуст, с удовлетворением крякнул: – А ведь я ее таки приговорил, собаку кусучую. В этой самой водке, Алешка, запомни, сокрыты и ад и рай. Но ты, слышишь, не смей присесть на нее, гиблое дело. Вишь, как меня рассупонило-растащило? Э-эх, благодать, вроде как снова жизнь налажается. Но только: тсс-ссс!

Папаша навалился на стол грудью, едва не опрокинув синюю вазочку с марципаном, и возбужденно зашептал сыну в лицо:

– Да будь я неладен… В такие мгновения меня-с пучит на болтовню, ровно бес какой крутит… Вот меня и порывает, что греха таить: могу-с сболтнуть лишнего, открыть, так сказать, важный секрет. Мать-то твоя, богиня чертова, в такой раз запирает меня в комнате на ключ или в кладовке, там уж я и даю-с волю языку… То шкапу доложу всю обстановку, то сундуку, то комоду откроюсь, что, значит, наболело на душе. Позже, когда в башке у меня яснится, Людмила Лексевна, понятное дело, отпирает меня, рассолом отпаивает… Но о сем никто не ведает, кроме нас двоих, ну-с теперь и ты, значит… Эге… о чем бишь я…

– Муху сгони.

– Что-с? – Папаша насторожился, непонимающе глядя на сына.

– Муха у тебя на носу сидит, – устало уточнил Алексей.

– А-аа… У-ух, сука! Благодарю-с.

Иван Платонович прогнал крылатую настырницу и, еще ближе придвинувшись к собеседнику, сипло сказал:

– Так вот-с, предупреждаю, Алешка… Однажды, Бог свидетель, отец твой, – он с важностью выпятил грудь, – всех вас удивит. У меня-с есть чем, угу.

Он таинственно подмигнул сыну и торжественно замолчал.

– Это и есть ваш секрет, папенька? – недоумевая, пожал плечами Алексей.

– Именно-с!

Папаша вновь озабоченно заерзал на стуле в поисках спиртного и вдруг, как волшебник, извлек из внутреннего кармана своего сюртука мерзавчик, заткнутый черной пробкой.

– Что ж, за совет да любовь! Дай бог тебе, душа театральная, всякого успеху и побед с Мельпоменами. Уж за такую чеканку в нашем альянсе, я полагаю, нам самое времечко клюкнуть по махонькой. Оно-с ведь так, Алешка: хорошее дело не помеха в работе.

Иван Платонович ласково, как грудное дитя, поцеловал бутылку.

– Предлагаю по граммульке, так сказать, символически. За русские колокола – они нигде не звучат так искренне и чисто, как у нас в России. Ты что, неужто откажешься? Ах, да-а… Душа не берет, ну-с, голубь, примером будь сыт. Шуруй, швырчи свой глупый кофей.

– Вы бы хоть закусили, папенька. Дурно будет.

– Дурно-с? Кому, мне? Пустое. Закуски, как и ночи, чреваты сюрпризами. В одном разе случаются дети, в другом теряются градусы. А оне, родимые, так мурашами и бегают у меня под кожей, так и бегают. Как дед твой, покойничек Платон Артемьевич, Царство ему Небесное, любил шутить, усаживаясь за стол: «Ежели закуски пшик, значит, бум водкой мозги глушить!» Ха-ха!

– Так ведь есть! Стол ломится. Закусите, ей-богу.

– Ну-с, разве налимьей печенки с хреном подай.

И тут отец, испугав младшего, без лишних проволочек взял да и замужичил с горлышка «мальца». У Алексея заныло между зубов: это была та последняя, роковая ступень вразумительного состояния папеньки, после которой он напрочь терял человеческий облик.

Потемнев лицом, как спелый гранат, он малое время неподвижно сидел, хватая ртом воздух, а секундой позже, так и не притронувшись к закуске, рухнул трупом под стол.

Алешка бросился поднимать родителя, но тот, дико выпучив на него ничего не видящие глаза, заблажил на весь дом:

– Ты кто? Кто?! Руки крутить мне, зверь?! А-аа! А-аа! Убивают!!

На шум прибежала испуганная маменька. При виде ее отшибленная память отца на удивление сумела собраться в горсть. Но это обстоятельство на деле лишь подлило масла в огонь.

– Царевна! Картина моя! Люда, Людочка… Лексевна… Богиня, дай тебя расцелую, родная! Куда хошь, до любого горизонта на руках донесу! Али я для тебя недостаточно хорош? – слезливо было тронул лирическую струну своей души Иван Платонович, но вдруг завыл вурдалаком: – Ах ты, гадюка! Не сметь! Не сметь подходить ко мне! Расшибу! Я в доме хозяин, чтоб ты знала, тварь! Пикнешь… сапоги заставлю лизать. И ты с Митькой заруби на носу! Я! Я! В доме лев! Я царь зверей! Ишь, гордецы, поганцы херовы, водку – с родителем брезгуют пить. Так знайте: всю жизнь морковь сосать будете! В гробу я вас всех видал! В гробу-у! О-о… О-оо… Судьба-то какая паскудная… Плохо мне, плохо… О-о… О-о… Ненавижу жизнь эту проклятущую, ненавижу! Пропади все пропадом! Гори огнем! Сдохнуть мне не даете, сво-лочи!!

Остекленевшие от пьяных слез глаза папаши с минуту таращились на валявшийся рядом стоптанный штиблет. Потом левое веко его по-птичьи затянулось, лицо скомкалось, как лист бумаги, стало бесформенным и жалким. Дыхание сделалось резким и частым. Губы поджались валиком, образовав тонкую кривую щель, и она скорбной трещиной чернела на трясущемся мокром лице.

– Держи ему руки! – запричитала в отчаянье маменька.

Сама она упала супругу на ноги, крепко, насколько позволяли ее женские силы, обхватила их руками…

– Отпустите, сволыги! Отпустите! Больно! Ай, больно! Убью-уу! – напрягая багровую шею, дико орал Иван Платонович.

Казалось, им овладело безумие: он бился головой, пытался хватить сына зубами за руку. Его костлявые пальцы крючьями впились в рукав Алешкиной сорочки… Затрещали нитки. Жилистое тело корчилось, подпрыгивало, ревело:

– Аа! Аа-аа! Ироды, отпустите! Больно!!

Минуло еще минут пять-семь, прежде чем глава семейства, вконец обессиленный, обмяк. Он перестал сопротивляться, и плоть его теперь вздрагивала лишь от тихих всхлипываний.

– Ступай ко мне в спальню, Алеша, – тихо сказала мать. – Он сейчас уснет. Знаю его… Я закрою отца здесь на ключ. Ступай, моя радость, ступай.

Глава 9

Покинув гостиную, Алексей поднялся по деревянной лестнице на второй этаж, повернул ручку и вошел в спальню. В углу, против образа, мигала лампадка. Алеша перекрестился, огляделся. Сердце тронули бережно сохраненные маменькой оловянные солдатики – французские и русские, – которыми долгими зимними вечерами они любили играть с Митей, и теперь стоявшие двумя длинными шеренгами на подоконнике, рядом с цветочными горшками. Его губы тронула теплая улыбка: «Когда-то мы выстраивали их по противоположным концам нашей детской, а сами, лежа на животах, катали свинцовые картечины во вражеские полки и лихо истребляли их».

Но все эти сердечные, сокровенные воспоминания детства сейчас не могли переломить настроений Кречетова.

Нынче Алексея в родителе раздражало решительно все: и его одежда, которая выдавала скаредность, и дешевое важничанье, сквозь которое проглядывали длинные уши нищеты и трусоватости, и грубые неуместные шутки в адрес родных, и площадное хамство, и развязный смех. Бесила и глупая идея отца о благородном происхождении, с которой он носился как с писаной торбой, и дурацкое убеждение, что якобы толщина и дородность красят мужчину, придают ему солидности и весомости в обществе, а стало быть, и «ума».

– Нет, не так я видел встречу с родными, совсем не так…

Он выложил на стол свои забытые подарки – пуховый платок и цирюльную бритву: теперь они не радовали глаз. Все обесценилось, все перечеркнуло поведение Ивана Платоновича. «Почему у других отцы как отцы, а у меня?..»

Смеркалось. Алексей оживил подсвечник, подошел к окну. Погода испортилась, колючий моросящий дождь стекал слюдяными струйками по стеклу. Маменьки все не было, и он присел в кресло, подперев ладонью подбородок. Так он сидел четверть часа, не в силах успокоить нервы, охваченный отчаяньем, и спрашивал себя: «Может ли быть какой-нибудь выход из этого замкнутого круга? Хватит ли у меня сил преодолеть и пережить все эти мещанские катаклизмы папаши? А ведь впереди у меня – совершенно новая жизнь…»

Через три месяца его ждала профессиональная актерская труппа театра. «Единственная дама, мой юный друг, которую должным образом стоит уважать, – это ее величество сцена, – пришли на ум слова маэстро Дария. – Все остальное глупость и мираж… Занавес грез, более подходящий для романтических страданий наивной юности».

Алексей с последним доводом был не согласен, но в спор не лез. Воспитанник закрытого учебного заведения, Кречетов жизненного опыта имел самую толику. Жизнь «потешки» была отгорожена от внешнего мира и замкнута, по сути, в себе самой. Все ограничивалось училищным бытом, закулисными отношениями; сведения о том, что происходит вокруг, извлекались главным образом из пьес, что шли в императорских театрах. До ушей воспитанников лишь изредка доходили слухи, будоражившие Саратов или столицы. Но как бы там ни было, а жизнь «за стеной» наконец кончилась. Прощай, «потешка»!..

Сашка Гусарь, другие друзья и приятели не раз уверяли Кречетова, что ему-то, восходящей звезде, бояться грех. «Ты, Кречет, уже и так сыграл выше крыши ролей, тебя знает публика… На тебя идут!» Но он все равно волновался не меньше остальных. Кто поручится, как улыбнется Фортуна? Человек предполагает, Господь располагает…

Тем не менее, когда в конце апреля дирекция собрала выпускников в Белой зале вынести вердикт, Алексей все же верил в свою удачу. И не напрасно! Кречетов был назначен в драматическую труппу с жалованьем семьсот пятьдесят пять рублей в год, получал единовременно триста на экипировку и двести квартирных, или «постоялок», как говорили в потешке. Алешка боялся поверить своему счастью, но тут услыхал из уст директора Соколова то, о чем не смел и мечтать: его на целый предстоящий театральный год оставляли в училище пансионером! Это было огромной, если не сказать более – исключительной удачей, потому как в пансионеры определялись советом администрации лишь самые одаренные и талантливые воспитанники. И, право, весьма редко, когда из целого выпуска их оказывалось один-два. Ко всему прочему, положение пансионера давало вожжи известной свободы: не надо было посещать общих занятий и соблюдать жесткий распорядок, следовало лишь совершенствоваться в своем амплуа.

Для Алешки это значило следующее: работать он будет с лучшими мастерами, иметь стабильные карманные деньги, постель и стол, а главное, ходить не в казенной, а в собственной одежде и постепенно, от года к году, обзаводиться актерским гардеробом.

После этого торжественного события в жизни у него за спиной будто выросли крылья. Он порхал на седьмом небе, счастливая улыбка не сходила с лица. Алексей старался держать свои чувства в узде, но где там!.. Да и он ли один не мог надышаться случившимся? Все выпускники искренне радовались концу обучения, гудели, как пчелиный рой, и с нетерпением готовились к разъезду по домам.

Алешка не удержался и уже через неделю в кредит заказал себе чудную фрачную пару. Грубая казенная шерсть, в которую рядили воспитанников, за пять лет сидела в печенках. И вот сбылась заветная мечта! Прекрасный закройщик – еврей Соломон Зиновьевич Кац, в портняжной мастерской которого обшивался чуть ли не весь саратовский бомонд, – после долгих уговоров взялся за изрядную плату справить Кречетову концертное платье. «Ох, вашими бы мольбами дорогу в рай мостить, молодой человек, – по-стариковски скрипел Кац, снимая мерку с Алешки, и, стряхивая мел со своих ловких пальцев, в сотый раз повторял: – Только уж вы не обидьте старого Каца, молодой человек… Время, работа, это, знаете ли, не баран чихнул… У меня большая семья, и все, знаете ли, все больные, ай-ай!»

Но, как говорится, дело мастера боится. Через пять дней заказ был готов в лучшем виде. Облачившись во фрачную пару, Кречетов – весь волнение – вышел из душной примерочной. Это был первый в его жизни личный фрак!

– Ну что же вы, как «каменный гость»? Встали и не уходите… Сюда, сюда, смелее, молодой человек. Я вас уверяю, сидит прелестно, прелестно! Как будто вы в нем и родились… О, я вас умоляю, поверьте старому Кацу, я стряпал гардеробы для особ и повыше. И вот что я вам скажу, юноша, никто ни разу не жаловался на Каца. Прошу, пройдите сюда, к зеркалу. Алле!

В огромном амальгамовом зеркале резко и четко отразились оба: низкорослая, с раздутым шарообразным животом, фигура лысоватого Каца, на шее которого болталось сразу несколько сантиметровых лент, и Алешкина – высокая, стройная как тростник, вся в черном, с узким мысом белого жабо.

– Ну ка-ак, молодой человек? – заглядывая в глаза заказчику, хитро щурясь, поинтересовался портной.

Алексей молчал. На миг у него замерло сердце. Он был потрясен совершенством покроя и строгостью линий.

– Как будто не я… – уважительно слетело наконец с его губ.

– Вы, вы, молодой человек! Носите на здоровьице. Но вот что я вам скажу… Не обижайте старого Каца и его больную семью. У меня, знаете ли, молодой человек…

– Конечно, конечно, всенепременно-с, – поторопился заверить Алешка и, растроганный, обнял сетовавшего на жизнь старика.

И вот сегодня он хотел забрать фрак, который хранился в родительском доме. «Соберемся с Басей в театр, не премину надеть его, то-то будет фурор! Однако как долго нет маменьки. Не стряслось ли чего? Да нет, все тихо. Уж позвала бы».

Не желая больше попусту тратить время, он поднялся из кресла и пошел в бывшую детскую, чтобы уложить в саквояж фрак. Каково же было его состояние, когда вместо сшитой пары платья он обнаружил лишь сиротливо болтавшуюся на медном крючке оголенную вешалку.

Возмущение окольцевало обручем грудь Алексея. Он отказывался верить глазам. Сейчас он не мог и не хотел со скромным достоинством человека, научившегося мириться с ударами судьбы, спустить это на тормозах. И ради чего?! Ведь для того, чтобы справить концертное платье, он залез в долг, рассчитывая на деньги, которых еще не видел, а стало быть, впереди его ожидали заметные лишения. «Но кто посмел взять мой фрак?!» Он хотел было броситься к родителям и поделиться свалившимся на его голову горем, как внезапная мысль ослепила сознание: «Роскошный обед… Мятые купюры, что выпали из карманов отца при падении со стула… Водка… Беспокойный взгляд маменьки и глухое молчание на мой вопрос: “На какие деньги весь этот стол?” И многие другие мелочи…»

Он крепко шибанул дверцей шкафа и в расстроенных чувствах кинулся назад в спальню.

Людмила Алексеевна теперь была у себя. Она сидела на кровати и, бережно разложив на коленях платок, любовалась его ажурным рисунком.

– К чему такие траты, Алеша? Это мне? – не отрывая благодарных глаз от подарка, радостно спросила она.

– Вам, вам, мама! – срываясь на крик, бросил он и, путаясь в чувствах, с плеча рубанул: – Где мой фрак?!

На миг их взгляды встретились. Мать изменилась в лице, побледнела, глаза ее виновато забегали – она все время облизывала пересохшие губы.

– Что вы молчите, мама? Это не объяснение. Я спрашиваю: где мой фрак?

Из дрожащих рук Людмилы Алексеевны соскользнул на пол оренбургский платок. Маменька не находила, что ответить. Похоже, она исчерпала все свои силы и доводы с отцом и теперь сидела молча, упрямо глядя в одну точку.

– Но как же так?.. Как же так, мама? Вы все знали и молчали? – Тонкие ноздри Алексея трепетали.

– Боялась. – Мать опять нервно сжала руки, губы ее, давно не знавшие помады, снова стали подергиваться, а рука, из которой выпал подарок сына, судорожно искала опоры. – Боялась, – беззвучно повторила она. Дальше Людмила Алексеевна говорить не могла, закрыла лицо руками, плечи ее сотрясали чуть слышные рыдания.

Алексей опустил глаза – мать выглядела загнанной в угол. Он быстро подошел к ней и бросился на колени, поднял платок и стал целовать ее руки. Все было ясно без слов. Отец, сгораемый вечной жаждой залить за воротник, снес и заложил платье в ломбард. Часть денег он, по всему, пропил в трактирах и рюмочных, другую отдал жене, легко наврав, что сумел получить их за услугу в канцелярских делах, в которых он, по его же клятвам, был дока.

– Господи, маменька, умоляю… Ну-ну, не плачьте. Я грубый, бестактный хам! Конечно, я не имею права задавать вам такие вопросы. Мне, ей-богу, совестно перед вами, мама… Простите и забудьте… Это я виноват…

– Нет, нет, мой мальчик, не казнись. Во всем виновата моя нерадивость… Недосмотрела, прости меня, Господи, Алешенька, радость моя. Старая стала, скорее бы умереть… Это невыносимо… Он просто вконец потерял голову. Хоть бы Господь его прибрал… прости меня, грешницу, что говорю?.. Но ведь не пасынок ты ему, а родная кровиночка! Ой, какие тут высокие отношения, милый Алешенька? Одно наказание. У него на все: «Я лучший! Незаменимый!» А по мне, если б такой, как наш отец, и вправду был лучшим, то колесо бы не изобрели, вот крест.

– Но надо что-то делать, мама? Так дальше нельзя! Как можно терпеть столь дикое обращение? Пьяный он зверь…

– Хуже, – горько кивнула мать.

– Вот именно. Убить может, тьфу-тьфу…

– Да уж скорей бы… Устала я жить с ним, сил нет… Так не возьмешь же грех на душу? Опять жена я ему, в церкви венчаны. Значит, Богу угодно такое мне наказанье… А успокоить твоего батюшку во хмелю – деликатное дело, мое сердечушко. Тут не знаешь порой, на какую стену кидаться… Но, видно, долюшка наша такая женская.

Маменька вновь закрыла лицо ладонями. Она сидела неподвижно, глубоко уйдя в себя, будто окаменела, и Алеше казалось, что мать не замечает его присутствия. Так они снова долго сидели, как прежде в гостиной на диване, и Алексей все гладил и целовал ее руки. Снизу, через пол, слышалось жалкое мычанье, то невнятная брань отца, то натуженные обрывки песни:

…До поры, до время

Всем я весь изжился.

И кафтан мой синий

С плеч долой свалился…

Когда стоны на время смолкли, Людмила Алексеевна склонила голову к сыну, все еще сидевшему на полу у ее ног. Напряжение исчезло с родного лица, осталась тихая печаль. Она ласково посмотрела ему в глаза и, положив руку в свою, спокойно сказала:

– Видишь ли, я затрудняюсь ответить на твои вопросы, впрочем, как и на многие другие… За последние годы, пока ты учился у господина Соколова, много утекло воды, Алешенька… увы, многое изменилось. Нынче в доме происходит такое, чего я и сама не понимаю. Ну, да бог с ним… ушедшего не воротишь. Теперь ты знаешь, что главное для меня… – маменька с надеждой посмотрела на сына, – прости, повторюсь: ты обязательно должен уехать в Петербург. Хорошего от Ивана Платоновича ждать не приходится.

Она нервно обернулась на дверь, словно опасаясь, что пьяный супруг может ее услышать.

– Перестаньте пугать, мама…

– Что делать? Такая судьба. Ты мне, как и Митенька, родной человек, плоть от плоти… мой младшенький… и я считаю своим материнским долгом предостеречь тебя: останешься здесь – добром это не кончится.

– Но помилуйте, маменька. – Он развел руками. – Почем вы знаете?

– Господи, Алеша, хоть ты не выводи меня… Пожалей мать. Вы, актеры, все такие упрямые?..

– Почти. – Он примирительно улыбнулся и добавил: – Ладно, будет вам, мама… Я же пообещал…

Людмила Алексеевна удовлетворенно вздохнула и поманила пальцем сына. Когда они подошли к комоду, она достала из антикварной шкатулки маленький ключик и отворила им верхний ящик. Затем сунула в него руку и достала небольшой сверток. Глазам Алексея предстали старые, пожелтевшие письма, аккуратно стянутые атласной голубой ленточкой, и разная другая трогательная мелочь, которую бережно хранила мать.

– Вот, не откажи, прими мой подарок… – Людмила Алексеевна протянула крохотный, величиной с наперсток, бархатный футляр.

– Что это?

– А ты полюбопытствуй, открой.

Алешка повиновался. На тончайшей коже, которой было затянуто дно и которая от времени стала мшисто-зеленой, одиноко, но гордо лежал розовый бриллиант, ограненный удлиненными конусами. От этого драгоценного камня пахнуло прежними эпохами: напудренными париками с буклями, звонкими шпагами, галантными поклонами кавалеров и дам и чем-то еще сказочным, что безвозвратно утратил век девятнадцатый. Алексея до глубины души тронуло, что маменька жертвует, возможно, последним и самым дорогим ради его благополучия, ради того, чтобы загладить вину отца.

– Нравится? Правда, он превосходен? Жаль, раньше их было пять у твоей бабушки Аси, но после ее кончины три наиболее крупных камня были проданы… А два последних отданы нам с сестрой. Не знаю, жив ли у Катеньки бриллиант, жизнь – ведь она полосатая…

– Господи, мама, какой подарок! – Он с благодарностью обнял ее и поцеловал в щеку. – Но я… я не могу принять его от вас.

– Это еще почему? – возмутилась она.

– Но… потому что это очень дорого… Ваша реликвия, память… А Дмитрий? Что я ему скажу? Нет, нет, нехорошо так…

– Все хорошо. Мне лучше знать. Митенька обижен не будет. Его доля ждет своего часа. Завещание составлено. На смерть у нас отложено. Бери, или обидишь до гробовой доски. Это мелко, Алеша, отказывать материнскому сердцу.

У Алексея на глазах заблестели слезы. Он еще раз приник к прохладной руке маменьки, бережно уложил подарок во внутренний карман сюртука.

В спальне наступила тишина, за окнами угасал день: густой, золотисто-медовый предвечерний свет сменялся лиловыми сумерками; двор пересекали длинные тени, где-то за воротами уныло грёмкала боталом заблудившаяся корова.

– Так ты не останешься ночевать? – Людмила Алексеевна задержалась у столика, на котором в подсвечнике таяли свечи.

– Нет, побегу. Гусарь меня заждался… Я обещал непременно быть… Да и вам, мама, так, думаю, будет проще. За все низкий поклон.

Мать перекрестила на дорогу сына, признательно кивнула головой и, провожая, уже у самых дверей сказала:

– Благодарю, Алеша, ты был сегодня на высоте.

Часть 7. Западня

Глава 1

Грозовая туча, пропитанная слезами переживаний и страхов родителей за свою старшую дочь, разразилась градом сердитых упреков и обвинений. Завидев вернувшуюся за полночь Барбару, ее раскрасневшееся, с испуганными, но счастливыми глазами лицо, пан Фредерик «спустил собак». Было сказано все, чем кипело истерзанное сердце отца.

– Глядите-ка, выросла ясновельможная пани! Бесстыжая фуфыра! Родителей в гроб возжелала загнать? Молчи, дрянь! Я повиляю тебе хвостом перед шпорами! Ишь, выискалась принцесса! Побойся Бога! Ты что же, очернить фамилию нашу решила на весь белый свет? Прочь с глаз моих! Видеть тебя не желаю! – Отец, весь на нервах, кое-как сдерживал тяжелую тряску рук, потом негодующе топнул ногой и в самом дурном расположении духа покинул прихожую.

– Довольно на сегодня! – со скорбным надрывом, точно разбитое камнем стекло, прозвучал в общем молчании голос матери. У Баси задрожали на глазах слезы, голубая жилка явственнее забилась на виске. «Уж лучше бы мамочка на меня накричала… или приказала выпороть розгами…»

– Мамочка, миленькая, дорогая, родная! Я не хотела… не хотела… – молитвенно сложив на груди руки, бросилась к матери дочь, но пани Мария сердито, без капли сочувствия обрубила ее порыв.

– Тебе нет оправданий! Ка-кая низость… Какая вопиющая разнузданность нравов! Кошмар! Не-ет, не думала не гадала, что доживу до такого позорища… И это моя дочь! Матка Боска, какой скверный пример ты подаешь младшей сестре – Агнешке. О, я не знаю, что с тобой сделаю! Где ты была? Впрочем, довольно! И слышать не хочу! Все завтра! У меня дико раскалывается голова… А теперь изволь спать, вот тебе свеча. Ступай.

Напуганная переполохом в доме, прислуга суетливо начала тушить лампы.

Бася молча взяла подсвечник, и, когда поравнялась со своей гувернанткой, та что-то прошептала ей ядовитое по-латыни, а потом, провожая воспитанницу до дверей спальни, злорадно прожурчала:

– Я знаю, с кем ты была, паршивка… И знаю, какие непотребные мысли витают в твоей ветреной голове… Ты, негодница, подвела меня, но не думай, что это так легко сойдет тебе с рук… Я все доложу пану Снежинскому… И знай: Варшавы тебе не видать! Это решение пана Фредерика. Ты останешься дозревать на моей грядке, запертая на ключ… и у нас будет предостаточно времени проштудировать все заповеди Иисуса. Так что теперь тебе надлежит быть паинькой, накрыться с головой одеялом и не высовываться. Вы уяснили сказанное? – В глазах наставницы разливалось торжество. – Не слышу вас?

– Да, пани Ядвига, – всхлипнула Бася.

– Очень хорошо. А теперь умойтесь. Боженка весь вечер подогревала воду, ожидая вас. И смените это грязное рубище. Фи!

* * *

Отогревшись в горячей воде, с потемневшими кончиками намокших волос она отошла от туалетного столика. На предложение доброй Боженки испить чаю с овсяным печеньем она отказалась.

Душистая, в прозрачной ночной рубахе на голое тело, она на цыпочках торопливо прошла в спальню. Комната была освещена спокойным, без теней, лунным светом.

Агнешка, уткнувшись высоким лбом в пухлую белизну подушки, мирно посапывала носом. Ее жиденькие светло-русые волосы скошенной травкой рассыпались по обнаженному смуглому плечику, по едва набухшей девичьей грудке.

Барбара неслышно подошла к кровати сестры, поправила свалившийся набок край одеяла. Прислушалась. Скандал, как отгремевший шторм, постепенно стихал; слышались отдаленные отголоски отходившей мамочки, сердито шлепали по лиственничному полу домашние туфли отца. Но самое страшное было уже позади.

В мае печи прекращали топить, и по ночам было прохладно. Барбара закрыла ставни и забралась на кровать. Ежась от холода, она долго сидела, не в силах заснуть, охваченная отчаянием, и наивно мечтала: «Ах, если бы меня родители выгнали из дому».

Она, наконец, легла, скрючившись под одеялом, согревая остывшие после мытья ступни ног. Те, как две ледышки, медленно оттаивали в тепле постели.

В полузабытьи в памяти девушки проплывали пережитые за день эпизоды. Гуляние в Липках, нарядные отдыхающие, бравурные отголоски духового оркестра; замершие на желтках ромашек пестрые крапивницы, словно конфетные фантики, с тонюсенькими хоботками-струнками… Но стоило ей смежить ресницы, как тут же возникало лицо соколовского оторвяжника: оно было неподвижно сурово, а взгляд залитых водкою глаз издевательски жесток. Видение было столь явным, что на своей щеке она чувствовала его жаркое, густое дыхание. И только светлый образ Алеши, его благородный поступок разбивал зерцало этой жуткой картины, давая покой и ликование заполошно стучавшему сердцу.

«Это судьба. – Пугливая радость открытия осветила девичью душу. – Мы, конечно, не зря встретились этой зимой… Моя муфта! Это провидение… промысел Божий. – Барбара улыбнулась чему-то своему, крепче обняла руками подушку. – О бог любви! Властитель всех человеческих тайн… И ты, лукавый Купидон, сейчас завидуешь мне, забыв о своих стрелах… Кречетов Алексей… Господи, я чувствую, ощущаю биение его сердца и трепет души. Хорошо, что я сказала ему, что без него мне будет очень трудно, хорошо, что он верит мне, хорошо – потому что так оно и есть!»

Ночь молчала за окнами, прятала свою улыбку, свою звездную красоту, мечтательность и нежность.

Успокоившись, Барбара снова легла, обняла руками плечи, прислушиваясь к голосу своего сердца:

– Святая Дева, будет ли сему конец?

– После каждого порога в нашей жизни берется новое начало.

– О Небо, позволь мне всегда быть с ним!

– Ты будешь с ним… ведь все зависит от тебя.

Глаза девушки покрылись туманцем слез, но она улыбнулась.

– Я ведь не должна плакать, правда? – спросила она себя.

– Если только от счастья, – ответил внутренний голос.

– Но почему от счастья… и слезы? Разве бывает так?

– Как видишь… А слезы – оттого, что вам пришлось расстаться. Но пусть это расставание будет последним.

Она вновь ясно представила своего Алексея: он через силу улыбнулся ей, потому как и ему было явно грустно.

– Полно печалиться, – тихо, но убежденно добавил он. – Две недели пролетят быстро, не так уж долго ждать.

Ей почудилось, что Алексей нежно провел рукой по ее волосам. Эта ласка должна была остаться с нею, как невидимый нимб их любви. С этим она уйдет в зыбкую страну Морфея, чтобы скорее приблизить день их новой встречи.

«Надо непременно, завтра же сбегать до тетки Дануси!» – мелькнуло в голове. Кухарка знает решительно все. И «девичьи гадания», и «приснись жених невесте», и «язык цветов», и «предсказания судьбы», и «толкование снов». Красная роза – любовь и страдание. Маргаритка – невинность, сирень – первые волнения любви. «Ой, светозарная панночка, – вспомнился веселый смех тетки Дануси. – Девки боятся стрел любви, как собака сала. Стоит ли в страхах пребывать? Хотя с другой стороны, любовь – это ужасное несчастье: она свободного человека делает узником. Но без любви… опять-таки жизнь бессмысленна… Уж поверьте мне, старой бабе… Я, когда прежде влюблялась, так будто входила в облака».

Барбара уже без слез улыбнулась своим девичьим грезам. Тут, в детской, где они спали с Агнешкой, казалось, еще осталось что-то от мнимого пребывания Алеши. Его образ будто еще витал здесь, неуловимый, незримый – и в то же время реальный и осязаемый.

Бася закрыла глаза, но спать по-прежнему не хотелось. Она перевернулась на правый бок, затем на левый – пустое. В голову лезло разное: и папенькин гнев с родительской болью в глазах, и маменькины истеричные ноты, летящие под потолок, и гусиное шипенье гувернантки: «Я знаю, с кем ты была, паршивка… И знаю, какие непотребные мысли витают в твоей ветреной голове!» Угрозы пани Войцеховской расстроили, рассердили Барбару, но не испугали. Злая собака мысленно лает даже тогда, когда молчит. Однако воспитанница знала, как сладить со своей бонной. «Черт бы взял эти взятки!» – любила пройтись по оным старая дева. На черта, впрочем, пани Ядвига не очень надеялась: брала сама, если только тому сопутствовал случай. А потому флакончик духов, пачка индусского чая, мелкий денежный купон или гребень для волос вполне могли загладить случившийся инцидент. «Мысль о худшем делает плохое хорошим». Барбара снова перевернулась на другой бок. Теперь ей вспоминались этюды былого.

* * *

Она спрашивала саму себя, когда впервые обратила внимание на мальчишек, когда стала ощущать разницу между их племенем и девчачьим. Когда поняла, что у рода Адама есть то, чего нет у рода Евы, и наоборот?.. «Пожалуй, тогда мне было меньше, чем Агнешке… лет шесть или семь… и жили мы не в России, а в царстве Польском близ Ченстохова, где у отца был большой и уютный фамильный дом».

Почти сразу за каменным забором кудрявым ковром на многие версты тянулись кленовые и дубовые рощи. Там местные жители пасли скот, собирали валежник, а также корни и цветы, которые издревле почитались целебными.

По примеру крестьян маленькая Барбара тоже собирала различные корни и цветы и большими охапками стаскивала их в дом.

Эти занятия, равно как и другие затеи простонародья, что пришлись по сердцу дочке, весьма огорчали ее родителей, живших по примеру господ и считавших ниже своего достоинства копаться в земле. Барбаре строго-настрого запрещалось разговаривать и вообще общаться с детьми крестьян.

– Это грязная шваль – держись от них подальше! – сурово наказывал отец и грозил пальцем.

Действительно, одной из главных забот родителей в те годы было охранение дочерей от всякого постороннего влияния. «Весь мир разделен на две части, – перебирая пряди волос, рассуждала Бася. – С одной стороны – мы, Снежинские, с другой – все остальные. Мы – особенные. Мы шляхтичи, и равных нам нет. Мы – это papа́, mamа́n, пан Романчик, друзья Долячижские с сыновьями, некоторые редкие гости и более никого. Все остальные являются существами низшими, кои обязаны нам служить и работать, но от которых следует держаться подальше и не брать с них примера, потому как все дурно. Скажем, ковырять в носу может деревенский мальчишка, но не мы. У них могут быть грязные руки и рваные юбки, они могут грызть ногти или семечки и выплевывать шелуху на пол, они могут драться и ругаться, но для нас все это “shoсking”[82]».

Пылкое рвение в воспитании проявляла мамочка, но и отец ревниво оберегал своих паненок от общения с чернью и немало способствовал тому барству и самообожанию, которое с первого взгляда бросается в глаза.

Однако то время, о котором вспоминала девушка, отличалось относительной вольницей. Родители были молоды и заняты большей частью собой. А она, предоставленная себе, после утреннего стакана молока с булкой убегала с коньками на пруд, где было звонко и весело от детских голосов.

Там ей приходилось видеть, как старшие подростки ухлестывали за девчонками: угощали леденцами, семечками и тискали их у поленниц. Вечером, после молитвы, лежа в кровати, когда сон не шел в голову, она со стыдом вспоминала увиденное, но странное дело: помимо неловкости, Барбара ощущала и какую-то удивительную теплоту, которая бежала по телу, задерживаясь в ладонях, и это было необыкновенно приятно.

Утром, в ожидании завтрака, чинно сидя за столом – спина прямая, локти прижаты к бокам, потому как дурной тон на банкете или званом обеде запрещал растопыривать локти, – она, глядя на родителей, вновь проявляла в памяти увиденные картинки и тайно задавалась вопросом: «Пристает ли когда-нибудь к мамочке papá? Сыплет ли семечки ей в рукав? Тискает ли ее у рояля?..» Риторический вопрос оставался открытым… Но когда ей исполнилось восемь, родилась Агнешка, а в двенадцать лет ее впервые поцеловал не в щеку, не в лоб, а в губы, старший из сынов Долячижских – пан кавалер Анджей: высокий кудрявый юноша с дерзким вызовом в дымчато-серых очах. Он ей показался тогда матерым котищем, хотя ему было едва ли восемнадцать. Да и пахло от него как от взрослых мужчин: не то пивом, не то табаком. Анджей сделал комплимент ее прическе и праздничному платью, а когда щечки девочки зарделись, мудрено сказал: «Маленькие звездочки, как и большие, не нуждаются в том, чтобы их превозносили до небес».

Потом он пригласил ее прогуляться по парку, и они долго бродили среди аккуратно подстриженных аллей и кудрявых, разлапистых кленов, совсем как взрослые, взявшись под руку. Летний ветерок колыхал нежным дыханием листву, птичьи перья, газовые ленты на платье Баси, и ей казалось, что сам зеленый бог лесов смотрит на них с каждого дерева и доверительно шепчется с полуденной листвой.

На очередном повороте дорожки она поймала себя на мысли, что не желает возвращаться домой. «Если бы парк не имел пределов, то не было бы и конца нашей прогулке», – подумала она и, щуря на солнце густые ресницы, посмотрела вперед, туда, где черные стволы деревьев растворялись в изумрудном таинстве листвы.

– Вы не устали? Пройдемся еще? – Он дружески заглянул ей в лицо и крепче сдавил робкие пальчики в изгибе своей руки.

Барбара покраснела сильнее и, опустив глаза, чуть слышно ответила:

– Да… давайте пройдемся…

– Что с вами, паненка? Вы говорите столь тихо.

– Мне страшно…

– Но отчего?

– Не знаю. – Она неуверенно пожала плечами.

Замедляя шаг, парочка остановилась у прозрачного ручья. Было жарко, и они испили воды. По лицам катились бриллиантовые капли, глаза смеялись. Он поманил ее к себе и весело сказал:

– Бедный бережет обувь, богатый – ноги. Давайте, не бойтесь! – Анджей протянул руку и, когда она подала свою, то заметила в его глазах какой-то особенный блеск. Заметила, пожалуй, впервые, и какими яркими, почти синими, кажутся его серые глаза на фоне загорелого лица.

Они перескочили через ручей, и тут она почувствовала, как мужские руки сомкнулись вокруг ее талии, и еще не усвоив, что происходит, Бася оказалась в плену горячего поцелуя. Потом он что-то страстно шептал ей на ушко, голос, доселе мягкий и вкрадчивый, теперь был настойчив и резок. Барбара впервые ощутила смятение, интуитивно почувствовав, что почти теряет реальность и перестает видеть, что происходит вокруг. Его пальцы скользнули по ее маленькой грудке, но движения были столь легкими, воздушными, что, право, могли показаться случайными. Она не в силах была вымолвить слово, а он упрямо продолжал смотреть в ее широко открытые, испуганные глаза, и шептал, шептал, шептал…

Девушка понимала: ей непременно следует настоять, чтобы он перестал, сбросить его беспокойные руки, убежать прочь!.. Но отчего-то она не смела и просто молчала, прислушиваясь к лихорадочным ударам своего сердца.

– Езус Мария! Как вы прекрасны, моя Бася! Не дайте потерять головы, не дайте умереть, умоляю!..

– Мне не следовало идти сюда с вами. – Юница потупилась. Ее щеки пылали, пересохшее горло перехватило.

– Молчите, молчите! – Он прижался губами к ее виску, затем к белой шее, влажно задышал над ухом. – Не говорите так, паненка Бася! Слышишь? – Он доверительно перешел на «ты». – Ведь тебе нравится, нравится? – Анджей снова принялся уверенно целовать ее, ласкать напряженные плечи и приговаривать: – Если нравится, так тому и быть! Бессмысленно и глупо притворяться, что это не так, отрицать то, что ощущаешь. Прелесть моя, такими нас создало Небо… Вы… Ты… Ты знаешь, как я по тебе с ума схожу?! Знаешь? Еще полгода назад, как отец нас привез из Катовиц с братом сюда, к вам в Ченстохов. О, светозарная, люба моя… родом нашим клянусь Долячижских! Ты знаешь – я не обижу! А кроме того, Иисус свидетель, ты веришь мне, я это знаю. Если б не так, ты не пошла бы сюда со мною к ручью.

В тот момент, когда Барбара категорично решила, что остановит его порыв, они услышали приближавшиеся голоса, а вскоре по каменистой тропе к ручью стали спускаться два конюха ее отца, которые вели в поводу лошадей. Юноша в досаде закусил губу, торопливо одернул жилет, и они, раскрасневшиеся, явно смущенные, направились к дому.

В ту пору Бася более не осмелилась на рандеву с Анджеем; через неделю Долячижские всем семейством покинули гостеприимную усадьбу Снежинских.

Однако сердце продолжало трепетать при воспоминании о первом свидании, а истомившаяся девичья грудь мечтала о ласке.

А еще спустя месяц до Ченстохова докатились тревожные вести. Смута и мятеж, похоже, вновь овладели умами спесивой шляхты. Опять, уж в который раз, летели дерзкие речи в адрес ненавистных москалей, плелись заговоры, и снова то тут, то там слышалось грозное бряцанье оружия.

Внимая событиям последних недель, Снежинский хмурился, точно ждал черных крыльев беды над своим домом. В один из дней он вернулся из Варшавы, куда отправлялся по делам, мрачнее ночи. Против обыкновения, хозяин не вышел к ужину, где его ожидали домашние, а, запершись у себя в кабинете, много курил и делал какие-то краткие записи в синем блокноте. Затем, облачившись в китайский халат, он с четверть часа неприкаянно расхаживал по кабинету, будто пойманный зверь в клетке, опустив голову, вздрагивая временами, словно от боли, и судорожно сжимал кулаки.

– Черт знает что! – сорвалось с его твердых губ. – Подводами их обеспечь, фураж собери. Ох, с огнем играете, господа хорошие! Мало вам гроховской крови? Распятой Варшавы? Разгона Сейма? Не время нынче спорить с Империей. Картофель в мундире тоже пытался уверить всех, что он старый вояка, да на зуб попал… Гибельно это для Польши, гибельно для свободы. Сами строим себе эшафот!

Пан Фредерик как в воду смотрел… Это был уже не тридцать первый год, когда польская армия, одушевленная пламенным патриотизмом и имевшая крепкие регулярные кадры, могла ощетиниться против России штыками. На дворе стояли пятидесятые годы, и русские войска, квартировавшие в царстве Польском, которое, впрочем, уж давно было обращено в русское генерал-губернаторство, быстро и слаженно навели железной рукой порядок. Польское поле смуты было «выкошено» и «прополото» на совесть: главные зачинщики – преданы суду, сосланы на каторгу, другие – рангом помельче – вывезены на место жительства в Сибирь и прочие места российской глубинки. «И волк приносит пользу, когда становится шубой», – едко в те дни писали российские газеты, живо занимаясь разбором необдуманных действий поляков. Зря младенец не чихнет – говорят в народе. Что ж, такова судьба… Бедная Речь Посполита в очередной раз бездумно дала маху и вместе с непокорными вихрами причесала и свои поверхностные мысли.

Карающий меч правосудия не обошел и семью Снежинских, осмелившуюся изъявлять сочувствие к бунтарям. Пан Фредерик был вынужден в спешном порядке продать за бесценок имение, скот и рассчитать своих слуг. Причитаний и слез было много, но с властью спорить никто не желал.

Теперь они четвертый год проживали на Волге, в Саратове. Глава семейства через частные связи был устроен на службу в губернский комитет, хлопотавший об устройстве и улучшении быта крестьян, генеральной задачей которого являлась разработка условий освобождения крепостных от зависимости.

Будучи в костеле на мессе, Снежинские не гневили бога: центральная Россия в лице Саратова-города встретила их терпимо и ровно. Никто им зубы не скалил, палки в колеса не совал и не плевал в спину оскорбительных слов, хотя соседи по улице прекрасно знали, кто с ними рядом живет и у чьих ворот раз в месяц останавливается полицейский возок.

Плохо, если о поваре говорят, что с ним каши не сваришь. Однако пани Мария сумела не только «сварить кашу», но и наладить «мосты и жердочки». Она частенько наведывалась в недавно открывшуюся публичную библиотеку, делала с мужем пожертвования на открытые типографии г-на Кувардина, где было оборудовано отделение по печатанию текстов на немецком, латинском, французском, польском, английском, шведском и эстонском языках.

Словом, за год-другой пребывания в Саратове Снежинские вполне освоились, еще через пару лет чувствовали себя, как говорится, в своей тарелке. Впрочем, папенька, садясь за стол, теперь после молитвы всенепременно ввертывал свое резюме:

– Как ни крути, а муха всегда не в своей тарелке, а в чужой. Особенно если эта муха… польская. Нет, девочки мои, здесь, в татарской России, я никогда не смогу сделать для вас бульон из певчих птиц.

Но дети везде дети. Барбара хоть и унаследовала от родителей надменную спесь панской крови, но не страдала душой, как безутешный отец. Двухэтажный дом у них и здесь был не меньше, чем в Ченстохове, но главное – здесь была великая река, какую она прежде не видела и на которую любила ходить в сопровождении гувернантки, кормить белоснежных чаек и встречать нарядные пароходы. В сердце оставалась лишь светлая грусть об Анджее… о своем первом увлечении. Но пан кавалер Долячижский из Катовиц остался там, далеко в Польше, и метель времени все крепче заметала его образ. Говорили, что он с братом были одними из участников ополчения, и как сложились их дальнейшие судьбы, знал лишь один Создатель.

«Что ж, наш не сложившийся роман был столь короток, что правильнее его назвать новеллой», – уверяла себя девушка, но ее голубые, со льдинкой, глаза уже не были подернуты туманом печали, щечки вновь румянились от свежего воздуха живой и нежной краской, и сердце ее было распахнуто для любви.

* * *

Барбара снова предприняла попытку сделать то, что было приказано: натянула одеяло на голову, закрыла глаза – ей и самой надоело вертеться. Мало-помалу это удалось.

Но главное, что согревало грудь и от чего радостнее становилось на душе, – это сознание предстоящих встреч с Алешей, которые, несомненно, будут построены на искренности и понимании. «Я назвала его Святой бес… Так почему-то называл себя пан Анджей. Напыщенно, смешно, но мило. Пожалуй, глупо повторять чужие chef d’oeuvres…[83] Хм, но мне так хочется».

С такими полосатыми мыслями уснула в тот вечер влюбленная Бася.

Глава 2

– Мои извинения, не подскажете время? – Алешка учтиво приподнял на два пальца фуражку, останавливая прохожего.

Дородный толстяк с золотым перстнем на указательном пальце шумно засопел и, гремя брелоками золотой цепочки, вынул из жилетного кармана часы.

– А сколь тебе надо? – хитро улыбнулся он и щелкнул узорчатой крышкой.

– Сколько есть. – Кречетов нетерпеливо сунул руку в карман.

– Полдень… без пяти. – Толстяк вновь хлопнул крышкой и спрятал хронометр.

– Надо же, – усмехнулся Алексей. – Часы на цепочке, а время все же убегает. Благодарю.

Юноша свернул в проулок, сбавил шаг: «Черт, как ни тянул, а опять раньше сроку прибыл. Вот и дом ее». Алексей приложил козырьком ладонь ко лбу, прикрывая глаза от яркой синевы неба, посмотрел на окна. На них плясали солнечные блики. Перевел взгляд на круглый балкончик, потом снова на окна. Рядом с решетчатым палисадником были сооружены веревочные качели, Алешка присел на одну из них и начал вдохновенно мечтать. Ему вдруг представилось, как одна из высоких стеклянных дверей отворилась и на балкон вышла Она – стройная, гордая, с перчинкой надменности во взоре. Свежее дуновение мая беспокойно треплет легкую ткань ее платья, играет бледным золотом кудрей…

Кречетов счастливо улыбнулся. С колоколенки часовни бултыхнулся камнем сизокрылый голубь и бесшумным благовестом пролетел над его головой. И тут… створка балконных дверей дернулась пару раз, упрямо не желая открываться, а чуть погодя к резным перильцам подошла Бася. Не замечая сидевшего на качеле Кречетова, она достала из-за пояса зеркальце и посмотрелась в него; затем окинула улицу ищущим взглядом, засобиралась уйти, как то ли тягучий скрип качели, то ли пристальный взор Алексея заставил ее посмотреть в его сторону. Он увидел неподдельное удивление на лице любимой, после чего она сделала нетерпеливый знак рукой, приглашая его зайти.

* * *

Алешка живо прошел через мощеный брусчаткой двор и собирался дернуть шнурок звонка, когда двери прихожей открылись.

– Мое почтение… – Он склонил голову.

Ее глаза оценивающе скользнули по его фигуре. Алешка почувствовал от этого взгляда в руках покалывание, ровно на него смотрела не пара глаз, а стоглазый зал городского театра.

– Счастлив вновь видеть вас.

Она улыбнулась и перебила его с веселым смехом:

– Что же вы стоите за порогом, проходите… И перестаньте так смотреть на меня… Я смущаюсь…

Барбара оттолкнула ногой огромного серого кота. Упитанный котище с длинными пучками усов, нисколько не смутившись, опять упорно принялся пробираться к открытой двери.

– Проходите быстрее и закрывайте дверь, а то Антон выскочит!

Кречетов поторопился исполнить просьбу, затем снял фуражку, положил на предложенную полку. Дымчатый жирняк нервно дрогнул пушистым хвостом, досадуя на постигшую его неудачу. В отупевшей нерешительности он стоял с брезгливо поджатой бархатной лапой; возможно, гадал, идти ему в разделочную на кухню полдничать или завалиться спать на диване… С ленивым презрением кот посмотрел на гостя и здесь же, сам не зная, чего ему надо, капризно мявкнул и валихнулся подушкой на бок.

– Ваши родители?.. – Кречетов замялся, оглядывая широкий, затянутый гобеленом холл, картины на стенах и дубовую лестницу, ведущую на второй этаж.

– Да, да… они третьего дня отбыли в Польшу навестить дедушку Богуслава из Тщаковичей… он теперь проживает под Краковом. А потом заедут в Варшаву, к друзьям. А вы такой же любопытный, как моя Агнешка? – Она вновь светло улыбнулась и указала пальчиком на лестницу. – Поднимайтесь наверх. Вторая дверь направо… Я скажу служанке, чтобы нам поставили чай.

Слегка покачивая бедрами, Варенька уверенно пошла по длинному коридору.

Поднявшись по лестнице, Алексей нашел нужную дверь, нажал на холодную бронзу ручки и вошел в комнату. Багряные портьеры, украшенные затейливыми переплетениями фантастических цветов, были плотно сдвинуты, отчего внушительных размеров гостиную наполнял розовый полумрак. Через оставленную между портьерами узкую щель, рассекая сумеречность, проникал солнечный свет. Подобно мирской суете, в световом потоке хаотично мельтешили, кружились, вращались бесчисленные крохотные пылинки.

Кречетов залюбовался этим зрелищем. Затаив дыхание, он протянул руку, осторожно коснулся сей красоты, и она, не потревоженная, ответила: по-царски покрыв его пальцы невесомой золотой пыльцой.

За этим «диалогом» его застала Барбара.

– Что с вами? – остановившись в дверях и пропуская вперед себя горничную с подносом, поинтересовалась она.

– Так… ничего особенного, – сбивчиво откликнулся Алексей, помогая поставить на стол чайный сервиз.

За время их предыдущих встреч Кречетов успел приглядеться и поближе познакомиться с характером Снежинской. Для себя он сделал кое-какие выводы: Варенька нетерпима к критике в свой адрес; Варенька горда и самолюбива до грани; весьма падка на чрезмерное внимание и комплименты, особенно если они оригинальны и не лишены известного шарма; и последнее – ее рациональный взгляд в полевых невзрачных цветах видел только полевые невзрачные цветы.

И если в потешке на репетиции у Сергея Борисовича Козакова Алешка мог легко обыгрывать любую заданную ситуацию, иронизировать над житейскими пороками, тупостью, зазнайством, рифмоплетством… да заодно подтрунивать над собой, лихо владея ремеслом версификатора, то здесь – один на один со своей возлюбленной – он откровенно пасовал и «складывал крылья».

…Я – сам черт по дарованью,

Страшен в прозе и стихах,

И в прошеньях ко взысканью,

И в куплетных остротах… —

сами собой пришли на ум строчки весельчака Жовиаля, роль которого ему приходилось играть в водевиле «Стряпчий под столом». Увы, сейчас в гостиной Снежинских от его искрометного и находчивого бодряка Жовиаля остались «рожки да ножки».

И дело было не в том, что Алексей уверился в бесплодности попыток пробиться сквозь непонимание высокомерной души; нет, он просто стеснялся в очередной раз обнажаться в своих чувствах, в своем «странном» ви́дении в обыкновенном необыкновенного. Испытывая неуверенность в силах, в способности раскрыть и донести свои ощущения мира, а пуще страшась мысли, что откровение порвет драгоценную нить связи между ним и Варенькой, он не пытался делать подобных шагов. Кречетов просто брал себя в руки и гнал зудевшую страсть прямодушия, рвавшуюся наружу. «Да, невесело быть между двух огней… А что делать?» Принцип «Я есть Мы» – для него был антитезой. Бич Кречетова – он с простодушием ребенка всякий раз идеализировал женскую красоту.

Воспевание абстрактной любви, кроме восторженного поклонения и медоточивых разглагольствований о ней, ничего не предоставляет человеку… Идеализация конкретного увлечения – это всегда и боль, и переживание, и терзания.

…Алексей, не найдя ничего более уместного, поторопился сказать:

– Изволите приказать, быть чем-то полезным? Я лишь хотел…

– И неправда все… Будьте естественны, mon cher. Wash your hands, the breakfast is ready[84]. У меня сегодня для вас plum pudding[85]. Ах, ах… Отчего в глазах печаль? – Она старательно закрыла за горничной дверь, щелкнула ключом. – Еще скажите, что прожитые дни без меня были ужасно суровы к вам, что ни час, да? Давайте я поухаживаю за вами. Только уговор: не молчите, любезный Алеша. Развлекайте меня, иначе я буду вынуждена вам отказать в следующем рандеву. Вы принимаете условия?

Алешка с неловкой расторопностью влюбленного поспешно кивнул.

Снежинская упругой поступью прошла к столу, аккуратно расставила чашки. Колыхнувшийся воздух от ее движения вверг в смятение золотые пылинки. Они метались с немым криком, летели кто куда, падали и исчезали… «Жаль, с ними было веселее…»

– Пейте, пейте чай, а то остынет. Пожалуйста, варенье, берите пудинг… Вы любите сладкое, Алеша?

Он благодарно кивнул головой и со смиренной учтивостью подхватил серебряной лопаткой предложенное угощение.

Чай был душистым, пудинг, пропитанный сиропом, таял во рту. Но Кречетов, похоже, ничего этого не замечал. Раздумье его карих глаз тонуло в коньячном цвете чая, тщетно силясь пересчитать четыре чаинки, которые черными жучками вяло ползали по белому дну фарфора.

– Но так нечестно, mon ami. Что это за «Les soupirs de Nicolas»[86]. Мы так и будем общаться через соломинку наших мыслей? – Барбара иронично дрогнула уголком верхней губки и зачерпнула десертной ложечкой вишневого варенья без косточек.

Алешка не нашелся с ответом, брякнул второпях:

– Я полагаю…

– Вы полагаете, или?..

Она насмешливо и разочарованно посмотрела ему в глаза, словно говорила: «Я нахожусь в вашем обществе третью минуту, а уж страшно устала и со скуки хочу спать».

– Алеша… милый Алешенька, – прерывая его задумчивость, вдруг с тихой сердечностью обратилась она. – Что-то не так? Я хотела, чтобы ты сегодня был весел. – Барбара, как и в прошлый раз, незаметно перешла на доверительное «ты». – Я так старалась. Так готовилась и ждала…

Она говорила все тише, затем смолкла и с настороженным любопытством заглянула ему в лицо.

– Видишь ли. – Алексей открыто посмотрел в ее глаза. – В этой странной жизни человек только предполагает… Я, право, не знаю… можно ли мне сказать…

– Тебе можно. – Она коснулась пальцами его руки.

– Мне хотелось бы верить… очень хотелось… что мы встретились не зря, – произнес он с нежной грустью. – Хотелось бы надеяться, что не расстанемся… Что ты предназначена мне судьбой… Что когда-нибудь это так и случится. Прости, что говорю комом, – слова давались ему с трудом, – но, ей-богу, Варенька, тяжело вот так раздеться душой, когда не знаешь, что будет завтра, когда не можешь хоть одним глазом заглянуть в будущее.

Алексей нахмурился, между бровей залегла морщинка. Он вздохнул, опуская взявшиеся печалью глаза долу:

– Ведь я не знаю, куда ляжет твой путь, но почему-то вещает мне сердце – ты отсюда уедешь… и далеко.

– Алеша…

– Я это точно знаю. И мне хочется, Варенька, чтобы там тебе было счастливо и надежно. А еще хотелось бы верить, что ты не забудешь меня, пусть пройдет много лет, хоть вся жизнь.

– Алеша?! – Она изумленно повела бровью.

Ему вдруг с отчаянной силой захотелось крикнуть: «Я люблю тебя! Я люблю!! С того самого дня, как мы встретились в Липках, как ты обронила муфточку… Ты прекрасна! Ты – лучше всех! И я хочу, чтобы ты это знала! Как знала и то, что я не жду от тебя ответного чувства. Я понимаю… Ты не обязана любить меня… Похоже, я тебе даже не нравлюсь. Но что ж с того? Мне довольно и твоего присутствия. Лишь бы иногда слышать тебя и лицезреть…»

Однако на поверку он лишь накрыл ее руку своей.

Барбара напряглась, но тут же вновь стала хозяйкой положения и, слегка пожав плечами, насмешливо улыбнулась.

Кречетов внутренне собрался от этой улыбки и скорее интуитивно понял: между ними произошло нечто неожиданное и несвоевременное, но при этом большое и важное. Он осознал это сразу, еще не услышав ее ответа, при первых же звуках столь незнакомого и одновременно знакомого голоса, понял тем наивным чутьем юности, которое еще не затерла жизнь, которое составляло для него особое, чуткое к фальши и правде чувство.

«Qu’est ce qu’il dit, qu’est ce qu’il dit?»[87] – Снежинская нервно передвинула блюдце с чашкой, вспыхнула румянцем и начала процеживать карий янтарь заварки через серебрёное ситечко, похожее на женскую грудь.

– Вы столь волнительно говорите, Алеша, точно это не вы. Не скрою, мне лестно слышать такие слова. Что делать, я люблю, когда меня хвалят, когда признаются в любви. И потом, – в ее глазах вспыхнул кокетливый огонек, – мне кажется: в душе ли, в памяти, в сердце застревает лишь то, к чему есть интерес, что желанно, что хочется понять и познать. Разве нет? А тот, кто не пытается, кто вечно понятен и ясен, – тот просто скучен. Но все это к слову, быть может, умно, но глупо… Однако ежели вы меня обманываете, Алешенька… это дурно. Впрочем, чувство, которое мы испытываем друг к другу, французы называют «amitié amoureuse»[88]. Ведь так? Увы, сами французы… давным-давно это чувство опошлили, часто придавая ему неестественную остроту. Но наши чувства, полагаю, чисты настолько, что мы и сами не отдаем в них отчета?

Барбара подлила в чашку Алексея свежей заварки. На изящном чайничке красовались выпуклые алые розы.

– Прошу понять меня, Алеша. Я разумею не пошлую влюбленность в смысле стремления к обладанию мужчиной женщины… Я разумею лишь то вдохновенное чувство восхищения, кое доступно разве чистой душе поэта. А вы, мне кажется, такой и есть? Мой папенька убежден, что для такого восхищения образ дамы является лишь оболочкой, которую влюбленный сам облекает в волшебные ризы, наделяет ее чертами и красками из сокровищницы своей души. «Мечта бесплотна, и только пока она бесплотна – она очаровательна и прекрасна. Прикоснись к мечте – и на исчезнет»[89]. Так дивный сон исчезает в одно мгновение, когда мы пробуждаемся. Согласны со мной? – Носок ее маленькой туфельки скользнул под защиту пышного подъюбника, словно приглашая к дальнейшей игре словесами. – Ну, признайтесь, признайтесь, Алеша, вы же больны тем же грехом, что и я. Вы насквозь романтик. Тсс! – Она, томно щурясь, приложила пальчик к губам. – Так вот, мой верный паж, я презентую вам без fausse honte[90] одну подсказку: в каждой стене есть брешь… ее только надобно сыскать. Не спорьте! Вы же мните себя в душе рыцарем, верно? Говорили прежде, что вам в театре дают уроки фехтования… я и сама имела честь лицезреть, как сталь покорно покоряется вашей умелой руке… О, это было très beau![91] А посему вам просто необходимы скитания, тем паче если вы ужалены столь сладким жалом, имя которому Любовь. Я же, со своей стороны, обещаю дать вам на память для странствий мой платок. Он будет знаменем вашего сердца.

С этими помпезными словами она протянула ему крохотный кружевной платочек и рассмеялась над его печально-влюбленным взглядом.

Алешка вскинул голову, точно почуял подвох. Подался было к Вареньке, но она остановила его, повелительно подняв руку, и вручила платок.

– У вас чай остыл, Алеша. Нет, не уважаете вы моих стараний.

Кречетов залпом опустошил чашку. Он устал от бессмысленной болтовни, где за ширмой расхожих фраз скрывалось самое обычное кокетство. Он хотел было поставить чашку на стол, но так и замер с нею в руке.

Глава 3

Бася все это время, широко открыв свои невероятно красивые глаза, завораживающе смотрела на него. Алексей попробовал что-то сказать насчет «вкусного чая», но осекся под прямым взором серо-голубых со льдинкой глаз. Пальцы его дрогнули – ручка чашки скользнула вниз, остатки чая окропили ковер.

– Ах ты… – сильнее конфузясь от своей неловкости пробормотал он. – Простите, ради Христа.

Но его извинение, казалось, не достигло девичьих ушей. Снежинская лишь чуть-чуть сузила глаза, продолжая выжидательно, со странным интересом смотреть на него.

«Вот черт, час от часу не легче… Чего она хочет? Чего добивается?»

– Варя, – невольно вырвалось из груди. – Ты, вы… право, так смотрите… – как можно ровнее сказал он и замолчал, чувствуя, как от ее молчаливой красоты у него напряглась шея. Но она лишь улыбнулась и вновь пристально посмотрела на него игривым взглядом лукавого ангела.

Алешка склонил свою русую голову, грудь замерла под белой рубахой, улыбка Баси стала еще нежнее, глаза томно полузакрылись.

– Ты что? – тихим, сдавленным голосом повторил Кречетов.

Но Варенька продолжала молчать. Затем, точно невзначай, с ее губ слетело:

– А ты что?

Кречетов сцепил пальцы, чувствуя себя круглым дураком. Слышно было, как стрекочут настенные часы за его спиной.

«Кретин, отчего молчишь?! Философ! Она же откровенно смеется над тобой! Скажи хоть что-нибудь! Онемел от счастья?»

Варенька неожиданно рассмеялась, порозовев щечками, и резко поднялась со стула. Медленно она почти вплотную подошла к нему. У Кречетова захватило дух, как если бы он летел в пропасть. Впервые так близко Варенька стояла от него! Двинь рукой – и она упрется в упругую полную грудь. Шелохни ногой, и колено коснется стройного девичьего бедра. У правой ключицы, там, где начинала свой гордый подъем грудь, у нее темнела соблазнительная родинка. Снежинская, похоже, знала силу этой родинки и теперь была в декольтированном платье.

Во рту у Алексея пересохло. Чашку мелко лихорадило. Перед глазами плавал туман. Ему вновь отчаянно захотелось схватить ее и прижать к себе крепко, насколько хватит сил, но он сумел удержать чудовищный в своей мощи инстинкт желания. Закусив втянутую мякоть щек, Алексей уткнул взгляд в тусклое серебро переплетов книг, затем глаза скользнули по спасительному роялю, что черным обелиском стоял у балконных дверей, – пустое. Каждый напряженный мускул ощущал ее близость.

– Еще чаю? – Она положила руку на его плечо.

– Думаешь? – Голос его стал низким и сиплым.

– Я всегда думаю! – Барбара с наигранной обиженностью топнула ножкой. – Советую и вам того же.

– Тогда… конечно, – как под гипнозом, согласился он.

Снежинская рисованно откинула голову назад и сверху вниз посмотрела на своего гостя.

– А может быть, вина?

– Быть может. – Алешка сглотнул застрявший яблоком в горле ком. – Как вам будет угодно…

– Тогда извольте поскучать в одиночестве. Только не надо поминутно поглядывать на часы, когда клянетесь в верности навек.

Она опять погрозила пальчиком и отошла: вместе с этим пришло освобождение и к оцепеневшему Кречетову. Он незаметно с облегчением вздохнул, будто сбросил с себя многопудовый груз.

Барбара задержалась, как рыбка у приманки, перед зеркалом в коридоре. Критически осматривая себя, она ловкими движениями взбила золотистые локоны на висках. С рафинированной манерностью качнула головой, давая должную оценку своей внешности. Расправила плечи, тем самым ярче очертила грудь и с победной улыбкой посмотрела в его сторону.

– Ах, любезный Алеша, а по кому теперь траур? Я как будто повода не давала. Я если ошибусь – то первая… – Она иронично дрогнула уголком верхней губки и с укоризной заметила: – Верьте мне, я не всякого приглашаю в свой дом.

«А я не ко всякой башмаки чищу!» – хотелось в унисон бросить ему, но он лишь вежливо кивнул головой, продолжая скрытно любоваться живой красотой линий.

Бася, всласть покрутившись у зеркала, качнула бедрами. Шпильки маленьких каблучков уверенно застучали по ясеневому паркету. В целом она осталась довольна своим видом, но что-то и не устраивало. Возможно, белые рюши на платье?

«Да… ничего себе дефиле! – Алешка усмехнулся и зачерпнул чайной ложкой варенья. – Ох уж эти барышни… с их вечными капризами и драмами внешнего антуража. Подумали бы, милые, хоть раз о своей голове!»

Все, тем не менее, складывалось недурно, и на лицо Алексея легла тень умиротворения. Юноша поднялся со стула, подошел к роялю. Инструмент широко зевнул и обнажил длинный ряд белых зубов с черными щербинами полутонов. Подмигнув им, он размял пальцы, которые привычно обнялись со старыми друзьями клавишами. «Виноват композитор, а бьют по вам, звонкие», – бывало, говаривал в шутку Митя.

Неожиданно, словно из небытия, рядом объявилась Барбара:

– О, да вы еще и музицируете, пан кавалер?

– Отчасти…

– Забавно! Что же, маэстро, порадуйте чем-нибудь, не томите.

Он с готовностью пододвинул к роялю два стула.

– Ты тоже играешь?

– Чепуха. Это Агнешка у нас подает надежды. Прошу.

Она села рядом. И опять так близко, что Кречетова затрусило.

Пальцы, словно ловцы за жемчугом, нырнули в черно-белую рябь. Он играл свое сочинение на стихи брата, играл с чувством, медленно погружаясь в мир грез. Мир светлый и солнечный, полный чудесных ощущений. И везде рядом была она – его Джульетта.

Пожалуй, так он не играл никогда: ни до, ни после…

Ах, если бы сейчас его слышал Митя! Он был бы поражен эмоциональной игрой младшего, его порывом и страстью.

В черном зеркальном отражении рояля Алексей видел ее: задумчивую, желанную, с влажным блеском в глазах…

Острый восторг шпагой проткнул Кречетова. Пальцев своих он не чувствовал. Точно блаженные, они сами находили путь. Плечи минуту назад были, и вот их нет. Спина, грудь – табачный дым. Дунь на них – качнутся и исчезнут. Сердца тоже не стало слышно. Оно устало биться, упало в ладони любви – не тревожьте! И только ноги, непослушные и тяжелые, якорем держали на приколе влюбленного Алексея, готового сорваться в любую минуту и полететь.

Пронзительная любовь к жизни, ярче вспыхнувшая в тот миг, экзальтированная радость счастливого времени зародила в подсознании смутное до сего времени желание схватиться за какое-нибудь дело. И чтобы дело это было обязательно нужное, значимое, важное! Чтобы люди, соприкоснувшись с ним, искренне порадовались. И чтобы Варенька-то непременно жила этим делом и гордилась бы трудом его мысли и рук. И чтобы он сам, Алексей Кречетов, через это дело стал бы не одинок в своем мире, а наоборот, протянув открытые ладони к людям, почувствовал теплоту их ладоней. И чтобы в этом мощном родниковом потоке честности, отзывчивости друг к другу, были бы частички и Гусаря, и Чих-Пыха, и Гвоздева, и Дария, и Козакова, и Баси, и Дмитрия, и отца Никодима, и маменьки с батюшкой, и всех, всех людей на земле! И тогда, дружно взявшись за руки, они приняли бы в дар его мир гармонии, его живое, открытое сердце.

…Пальцы летели, продолжая свой бег, хватали аккорды октавами; пиано сменялось форте, аллегро – дольче, и вновь взрывалось фортиссимо.

Теперь звучал Моцарт. О Музыка – источник радости и вдохновения людей! Верно говорят: «…Лишь ты способна пробуждать в народе хорошие мысли. Ты в большей связи с нравственными поступками человека, нежели чем обычно думают… Ты многомысленная и даротворящая! Мы можем вкладывать в тебя различные семена, смотря по строю своей собственной души. И лишь одно несомненно… ты – необыкновенно благородна, величественно глубока, и все: и скорбь, и радость, мечту и порыв, – решительно все превращаешь в чистое золото необычайно напряженной и в то же время спокойной красоты».

* * *

Смолкли последние ноты. Алексей встряхнул горячие пальцы. Глядя на свое вытянутое по горизонтали отражение в пюпитре, он задумчиво молчал.

Ему вспомнилось, как в детстве он яро доказывал Мите, что никогда в жизни не полюбит никакую девчонку. Старший брат тогда сидел на диване, стриг ногти и с ехидцей улыбался. Его подзуживавшие слова, как бандерильи пикадора, вонзались в протестующую, бурлящую от возмущения юную душу.

Алешка, словно брыкливый бычок, беспомощно норовил боднуть обидчика своими наивными клятвами. Тщетно.

Он припомнил, как Дмитрий, отложив ножницы, состроил крайне серьезную мину. Уткнул подбородок в венец ладоней. Брови его съехались в арку внимания. Но это была лишь маска. Маска снисходительности старшего к младшему. Глаза брата беззлобно смеялись…

И Алеша, раскусив это «предательство», позорно бежал под крылышко маменьки. Плакал на ее груди и ненавидел Митю. Ненавидел его глаза: внимательные, добрые и смеющиеся.

* * *

…Графин с вином был забыт. Кречетов не заметил, как его правое бедро исподволь прижалось к ее бедру. Варя не отодвинулась. Она молча сидела и вглядывалась в него. Он повернулся к ней. Их взгляды соединились. Так, впитывая и изучая друг друга глазами, они просидели около минуты. Грудь Алеши от переполнявших его чувств начала вздыматься. Пальцы конвульсивно шоркнулись о сюртук. Захотелось сказать что-то необыкновенно теплое, светлое… Он не решился. В густой бирюзе Басиных глаз он узрел немую мольбу. «Молчи, ради всего святого молчи, не надо никаких слов!» – красноречиво говорил ее взгляд.

«Святый Боже, что со мной творится? Я тону… я не в силах боле сдерживать себя. Прощайте… Простите… Я тону…» – тихими снежными хлопьями падали мысли.

Барбара покачнулась. Свежий аромат дыхания лизнул Алешу. В голове карусель: все поплыло; сплошное золотисто-белое пятно и две карминовые полоски губ, словно знак равенства. Он и сам не понял, как его руки коснулись ее плеч, заставляя откинуться Варю на спинку стула, так чтобы смотреть ей в глаза.

Как они очутились на софе, Алеша тоже не помнил. Руководствовался он исключительно голым инстинктом. Чувства, нервы были накалены. Брызни воды – зашипит. Однако разум его больше не ковыряли несуразные вопросы: «зачем?», «почему?», «как?». Опыт «корнеевской ночи», точно сон в руку, подсказывал ему верный путь. Но главное – он был искренне распахнут любимой, и взор его не метался испуганной птицей.

Не знающие покоя пальцы то тут, то там натыкались на обнаженное девичье тело: упругое, прохладное, гладкое…

Прижавшись щекой к груди, он услышал стук ее сердца: оно билось громко и часто, но сама Бася хранила молчание; глаза были закрыты, а щечки заливала алая краска.

– Варя, Варенька… – нежно шептали губы, душа трепетала от невозможности сопоставить себя и ее с данной реальностью.

Она продолжала молчать, и это обстоятельство даже радовало Алексея, потому как давало воображению новые перспективы и горизонты.

В комнате потемнело. За окном целовались предвечерние сумерки. «Сколько прошло времени? Час? Два? Три? Может быть, вечность?»

У Алешки в голове звездами вспыхивали и гасли мысли: «А если кто зайдет? – А пусть полюбуется! – отвечал внутренний голос. – Эх, косы русые и воля! Все боишься, братец? Печешься о нравственности и мнении общества? А чего мокрому дождя бояться? Брось маяться в своих душевных переливах. Белое, черное! Хватит! – осточертело!»

Кречетов приподнялся на руках. Посмотрел на Барбару. Та лежала тихо и спокойно, раскинув руки, словно спящая нимфа. Такая красивая, чистая, неотразимо влекущая, что Алексею даже стало не по себе. «Нет, нет, она не доступная, это все выдумки!»

Он с глубочайшей нежностью поправил подол ее платья, прикрыв стыдливо сдвинутый белый мрамор ног. Затем посмотрел на три крохотных золоченых крючка лифа: они были расстегнуты его же рукой.

Затаив дыхание, он бережно склонился и так же бережно коснулся ее губ, мягко раздавшихся под его поцелуем. Затем откачнулся и замер. Глаза Баси внимательно смотрели на него.

– Ты нежный, – тихо сказала она.

Помолчала и добавила:

– Вспыльчивый, но добрый. – Улыбнулась, блеснул жемчуг ровных зубов. – Пора… Скоро за мной зайдет гувернантка. Увы, таков был наш с нею уговор.

С распухшими губами, отчасти смущенные и растрепанные, как воробьи, они нехотя встали. Обнялись и, беспрестанно целуясь, подошли к зеркалу. Необходимо было остыть и привести себя в порядок.

Снежинская заметно волновалась – в глазах блеск тревоги. «Зернистая краснота щек, шеи, груди… Сбивчивое дыхание… Успеет ли все это сойти до прихода пани Ядвиги?»

Перед тем как раскланяться, Кречетов по наитию задержался у дверей.

– Бася, я не могу выразить словами, сколь приятно и лестно мне было с вами. Признаться, – Алешка покраснел ярче, – так и хочется, чтобы свидание с вами не прекращалось во веки веков.

– Благодарю вас. А почему опять на «вы»? – Она непринужденно тряхнула золотыми кудряшками. – С тобой тоже было хорошо, Алеша. Но таки вечность… Не слишком ли много? Ей-богу, устанем. А позже надоест…

– Ты меня плохо знаешь! – едва не криком вырвалось из груди Алексея.

– А ты-то себя – хорошо? – Она мило прищурила глаза.

– Вы снова шутите?

– А мы разве смеемся? – Варенька выдержала паузу. – Какой вы, право, забавный, Алеша. Уж лучше бы нам не знать своих мыслей.

– Не согласен. – Кречетов куснул наметившийся ус. – Знать всегда краше, нежели не знать.

– О, только давайте без этих пассажей? Что это за гран-рон? Вы же, в конце концов, не юная «бакфиш»?[92] Договорились?

Она примиряюще улыбнулась, легко скакнула к нему, ткнулась губами в щеку:

– Вы просто душка, Алешенька, хоть и чуточку смешной. Я хотела сказать, излишне серьезны. Но довольно… Вы боле не дуетесь, и я очень рада. А теперь будем прощаться, милый Алеша. До встречи. Я буду вас ждать.

Кречетов галантно склонил голову. В этот миг показалось, что льдинки в ее серо-голубых глазах растаяли. Может быть, это только показалось?

Дверь так же быстро, как открылась, захлопнулась за Алешкой. «Вот тебе и круазе вместе с шассе и балансе… Неужели это все только флирт? Нет, не верю».

…За воротами дома Снежинских четыре бородатых мужика с «хэканьем» разгружали подводу, складывая свежепиленый тес в большущую пачку.

– Эй, посторонись, паря! – Им было не с руки вникать в тревоги и терзания Алексея.

Глава 4

А тем временем в закрытые ставни души Кречетова упорно стучали осенние дожди сомнений, и снова порывисто вздыхала юная грудь: «Правильно ли я поступил? Как завтра буду смотреть ей в глаза?»

И опять самоуспокоения и ответы: «Но не я же начал… Она первая… И ей как будто было приятно…»

И тут же угрызения: «А тебя-то, что… горчицу заставляли гольем есть? Подлец ты, братец! Это тебе не букли на щипцы накручивать, не папильотки[93] Марьюшке подавать. Как ты можешь думать о Вареньке худо? Ведь она, она… Это Она! А ты?..»

Пауза – вздох. Алеша закурил папиросу, свернул на улицу, что вела к потешке, – опять сумятица размышлений, опять засновали, зашмыгали мышами вопросы.

Один миг, и вот пожалуйста – десятки ощущений, десятки воспоминаний: радость, сомнение, щекотливый восторг победы, тревога неуверенности… И опять все сызнова, как монотонный бег цирковой лошади по кругу. Золотисто-рыжим карасем в мыслях Кречетова вскользь вынырнул Сашка Гусарь, но сыграл упругим хвостом и ушел в зеленую глубину воды – не до него. «При всей нашей дружбе ему все равно не понять меня. Наперед ведаю, что с порогу брякнет: “Нас на бабу променял”. У-у, несчастный женоненавистник. А Митя? Хм, тот тоже ухмыляться начнет, да еще не преминет воткнуть обидное: “Что ж ты соколом нынче не смотришь? Никак возрос? Вот ты и влип, любезный. А помнишь, клялся, заверял?” Нет, лучше молчать. За язык меня никто не тянет». Но язык чесался, как чесоточный, а сердце прыгало на скакалке. Так хотелось пооткровенничать! Поделиться радостью.

В училище Алексея будто кто в спину толкнул. Не заходя в дортуар, он прошел в музыкальный класс и бросился к роялю.

Два такта мелодии малиновым звоном отозвались в голове. Да так проникновенно и ласково, словно беличьим мехом по обнаженному телу провели. И был в этих тактах хрусталь сентиментальности, но не той слезливой безысходной печали, а прозрачной и светлой нежности. Пальцы тронули стройные шеренги клавиш, и затрепетали листьями ивы на ветру.

Что происходило, что жило в нем? Алексей и сам не мог объяснить. Каждый новый взятый аккорд подсказывал следующий, и каждая нота пела в согласии с его очарованным сердцем… И кружево чувств, которое он сплетал, проникало бездонно глубоко в него самого, скользило по всем уголкам души и становилось все более порывистым, пронзительным, ярче окрашивалось и обрушивалось мощной волной на все те же простые – великие семь нот. Эта музыка была прочувствована им и опьяняла, как чувствовал и пьянел Алеша от девичьих губ и северной красоты серо-голубых глаз.

В какой-то момент он смежил ресницы, но пальцы продолжали свой трепетный бег. И мысленный взор неизмеримо выше поднял его на своих незримых могучих крыльях. Увидеть сокрытое – значит понять запредельное. На мгновение он ощутил связь между струями звуков и пространством, которое окружало и омывало его. Безбрежность… Бездна… Она синим и белым раскинулась вокруг, до черного пунктира горизонта. А он, как ловец жемчуга, оказался в ее зеленых прозрачных пучинах. «О, несравненное, неземное чувство!» Не музыка и цвет в человеке, а человек в цвете и музыке. Как затонувшая амфора в океане – она полна воды, но и сама покоится в той же стихии.

Катастрофически не хватало слов, но Кречетов что-то пел во весь голос, часто вставляя имя. Душа выводила гимн его чувствам, пульсу, его любви.

…Из соседнего дортуара по стене отчаянно колотили в «набат» туфлей. А чуть позже, распахнув двери, в класс влетел взлохмаченный Гусарь.

– Ну, Кречет, ну, даешь! Як говорит Воробей: «Конь любил выпить и закусить удила». Тебя же, шального, из ночлежки Чих-Пыха слыхать! Очумел, що ли? Да, брат, весна хоть кого с ума сведет! Лед – и тот тронулся.

* * *

Дни отныне полетели стремительно, что горная река. Череда радости ожидания, трепет встреч, очарование прогулок вдвоем по городу, острое наслаждение эйфорией невинных шалостей – заполнили Кречетова сполна, словно рождественский мешок – подарками. Он был счастлив. Радостна была и Снежинская. Но более других потирала руки пани Войцеховская, потому как каждая встреча влюбленных – итожила ее доход в виде коробок конфет, лорнетов, чепцов, смородиновой наливки и прочих радостей, которые тешили душу и согревали одинокое сердце старой девы.

Худая как трость, измученная неудачами, она давно потеряла надежду на устройство своей личной жизни. Для девочек пана Фредерика она была и бонной, и гувернанткой, и уже второй десяток лет неотлучно жила при их доме. Всегда натянутая, как виолончельная струна, строгая, она все же оставалась женщиной со своими слабостями и слезами. И если ей уделялось внимание чуть большее, чем то, на которое могла претендовать в господском доме прислуга, «каменное» сердце пани Ядвиги сдавалось и через минуту-другую выбрасывало белый флаг.

В памяти воспитанницы жило много светлых воспоминаний о своей бонне, и Барбара охотно рассказывала Алеше о всякой всячине, связанной с нею. Как легко та научила ее английскому и французскому языкам. «Кажется, я начала говорить по-английски одновременно с польским. “Stop talking”, “Are you ready?”[94] и прочие слова детского обихода пришли ко мне сами, и я их никогда не зубрила. Так было и с Агнешкой… На наше Рождество пани Ядвига всегда делает облитый ромом ореховый торт… Вкусный – пальчики оближешь… А за то, что она вечно ворчит: “сюда нельзя, туда не смей”, мы с сестрой прозвали ее Пани Нельзя. Правда, в точку? Но только это я вам по секрету открылась, Алеша. А так чтобы ни-ни…»

Рассказывала Бася и другие милые разности: «как они с Агнешкой хаживали во флигель пани Ядвиги, и та угощала их вареньем на блюдечке старинной серебряной ложечкой. Ложка эта была маленькая, тоненькая и вся изжеванная, потому что однажды большущая свинья черной чухонской породы нашла ее в своей лоханке и изжевала».

Нет ничего выше и прекраснее, чем дарить счастье ближнему! Ведь по-настоящему беден духовно и несчастен тот, кто только берет и ничего не дает взамен… Глубоко обманываются те, кто мыслит иначе.

Кречетов радовался оттого, что брал от Баси участливость, свежесть поцелуев, а сам отдавал взамен глубокую признательность, верность и безоглядное доверие своего сердца, ежедневно пополнявшееся новыми оттенками чувств. И если бы Алексей мог тогда сформулировать свое внутреннее состояние, то он, несомненно, сказал бы следующее людям: «Хотите водворить состояние всеобщего счастья – стремитесь к тому, чтобы каждый имел столько для жизни, сколько ему нужно, и чтобы никто не имел более того, чем нужно для удовлетворения своей сути».

…Отдельным «секретным конвертом» в голове Кречетова хранились «бесы». Эти чертята выскакивали из табакерки по принципу подлости в самые что ни на есть неподходящие моменты. И сеть накинуть на этих прытких дьяволов ему не удавалось. Смысл сих «умственных недоразумений» сводился к тем возрастным глупостям, которые, подобно родимым пятнам, переходят из детства в отрочество, затем в юность и, случается, преследуют человека до гробовой доски. Временами Алексея начинали мучить вопросы: «Как выглядит Варя в бане?», «Не потолстеет ли она?», «Справляет ли она нужду?» и т. п.

Кречетов маялся скрытой тревогой, как беременная молодка, и порой подолгу не находил себе места. Но чем больше он изгонял из себя этих «бесов», тем ожесточеннее, против воли, они усаживались плотным горохом на булавке его воображения и точили, точили, точили его мозг. И вот тут-то в памяти огненными буквами и начинало полыхать крылатое изречение маменьки: «От мелких грязных мыслей можно перейти к чудовищной мерзости».

Какую такую «чудовищную мерзость» мог совершить он, Алеша решительно не знал, потому как ему казалось, что «мелочь грязных мыслей» он давным-давно уже миновал и теперь вот завяз по уши в крупных пороках. И случись ему знать мнение Конфуция: «Ошибки человеческие, которые не исправляются, есть настоящие ошибки», – то бедный Кречетов считал бы этих проклятых «бесов» непременно «настоящей ошибкой» номер один. Вот такие дела…

* * *

Подъем и спуск по ступеням набережной, слезы ребяческих ссор с неподдельной серьезностью на лицах, чаепития, незабываемые прогулки в Липках, любезные тайны юности, «набеги» в театр, ароматы цветов, интимные слова, условные знаки, понимаемые только влюбленными, – сколько уже всего было на их памяти за эти длинные короткие дни!

Семнадцать лет – золотое время. Оно в жизни каждого бывает лишь раз, впрочем, как и все в жизни… Кречетов в свои семнадцать уже откровенно, с внутренней гордостью, как и другие воспитанники, курил на улице папиросы, отпустил по французской моде волосы ниже плеч, брызгал слюной сквозь зубы, следил за «парадкой» ногтей – подтачивал их турецкой пилкой и рьяно полировал о бархотку, словом, определенно ощущал себя в душе мужчиной, да и не только в душе. Увы, Алешку не обошла стороной глупая форма самоутверждения зеленых юнцов через табачную соску. Досадно было другое: он курил, и ему нравилось это занятие. А еще ему нравилась непоколебимая уверенность старшего брата, к которой Алешка интуитивно тянулся и пытался выковать это качество в себе. Алексею порой казалось, что он особенно восхищается Дмитрием и скрытно завидует ему именно за это качество.

Стоит ли продолжать? Семнадцать лет – это время, когда юноша открывает для себя зеркало. Хочется смотреться в него и видеть именно то, что хочется, а точнее – героя. И Кречетов в сем деле отнюдь не был исключением.

О Снежинской Алексей мог сказать лишь одно, что в шестнадцать лет Варенька была необыкновенной прелестницей. Когда они гуляли по Саратову, он не мог не замечать откровенных взглядов молодых людей, которые вызывала Барбара. В душе возникало двоякое, щекотливое чувство: с одной стороны, эти взгляды льстили его самолюбию, тешили собственнические нотки, с другой, они порождали раздражение, тяжелым бременем ложившееся на сердце.

Отдавая себе отчет в том, что страдания из-за ревности есть унизительные страдания человека, не верящего в свои силы, он кусал губы, а сердце его охватывала щемящая боль. Оставаясь визави со своими мыслями, Кречетов пускался в рассуждения, судил самого себя, как правило, заходил в тупик, расстраивался, переживал.

«Что ж получается? Я ревную ее к взглядам, к пересудам, к улыбкам других – значит боюсь… Чего? А того, что потеряю свою Вареньку, верно? Но ревность чувство постыдное, причем свойственное человеку, по-настоящему не любящему… Ведь тот, кто любит, не имеет оснований не доверять возлюбленному… Разве иначе? Но я ли, Господи, не люблю? Я ли не боготворю Басю, дороже коей у меня никого нет? Выходит, я люблю ее, но люблю как вещь… Радуюсь и наслаждаюсь только потому, что она у меня есть?»

В этом было некое зерно истины. Кречетов действительно не представлял свою любовь без конкретной осязаемой Вари. «Но что есть тогда любовь?» Тут получался заколдованный замкнутый круг. Алексей терялся, не ведая, как выйти из него. Рылся в книгах; завуалированно, ссылаясь на душевные муки какого-то абстрактного приятеля, выспрашивал у других мнение на этот счет. Выяснялось: любовь – это в первую очередь жертвенность со стороны человека, который любит. «А могу ли я пойти на жертву?» Алешка широко крестился и, накинув сюртук, отправлялся бродить по городу.

«Жертва… жертва… жертва… Пойти на жертву?» – колоколами звенело в голове. А потом вдруг снизошло. Кречетова осенила совсем простая мысль: «Пойти на жертву – это значит во имя блага ближнего лишиться блага самому. Смогу ли я смириться с таким положением? Хватит ли у меня сил и духа пожелать счастья Вареньке с другим?»

В памяти вновь, как пчелы, начинали роиться сюжеты прочитанных славных книг и светлые образы людей, любивших, страдавших и погибших за чистую любовь. На ум приходили отрывки давно забытых стихов, где в платья звучной гармонии и сложной рифмы облекалась бессмертная любовь; где печальные образы были счастливы в своем несчастье и где через печаль и грусть светлее и чище сходила в сердце любовь. Но набранная высота поэтических грез тут же складывала свои прозрачные крылья и камнем падала оземь. «Я – эгоист! Себялюбец! Дрянь! Какая к черту эвфони́я[95] мира? Какие белые лилии на пруду, ежели я могу любить Вареньку при единственном условии, что она будет рядом… Так что же?! Уйди она с другим, и я возненавижу ее? Но это предательство! И, право, не с моей стороны… Разве ненависть и злоба тут неуместны? Вздор! Но… но это получается уже, пардон, и никакая не ревность. Последняя зиждется не на фактах, а на подозрениях и неверии. О Бог мой! Так отчего же я тогда ревную? Ужли во мне нет места чистоте, а в груди вместо сердца просто кусок мяса? Нет, неправда ваша… я люблю ее крепче, чем себя! Я никогда не был готов сделать что-либо во имя кого-то, а теперь делаю! Разве не рисковал я жизнью на Соколовой горе? Меня могли убить! Чудо спасло нас! Я сочиняю музыку и не могу отныне не сочинять, потому что… А коли люблю, то и не смею ревновать и наводить наветы на ее имя. Господи, какая же ты прекрасная кара – любовь! Ты огромна, как мир, дивно красива, как утренняя звезда, и нет ничего тебя могущественнее и краше!»

* * *

Именно любовь, как вода, стерла острые грани стеснения и неловкости, испытываемые Алешкой в обществе Вари. Ему приносило удовольствие ненавязчивое с его стороны рассматривание Снежинской. Золотое руно волос, схваченное сзади черной бархатной ленточкой, молочная белизна кожи, чувственный абрис рта, который мог быстро становиться холодным и жестким, изящная линия шеи, сбегавшая в плечо, глаза со льдистым отблеском голубой волны – приятно мутили Кречетова, заставляя ощущать сухой жар в ладонях и беспокойное эхо сердца в груди, особенно когда он ощущал покорную мягкость ее маленькой руки.

И все же Алексей испытывал в определенные моменты их встреч гнетущую неловкость и вину перед Снежинской. Каким-то шестым чувством он догадывался, что Бася ждет от него большего, но не говорит и лишь томится и надеется. Пожалуй, он знал чего… но боялся и самого себя, и ее. В такие минуты он маялся, находясь в дурацком положении. Но душевные стенания лишь усугубляли крапивный зуд сомнений.

Как-то раз они забежали в Павловский трактир. После долгих хождений по бульварам к обеду в их желудках «выли волки».

– Боже, как я хочу есть! Как хочется заморить червячка! – Бася залилась румянцем от своего откровения.

«А с моим аппетитом я готов и гадюку заморить», – сглатывая слюну, признался себе Алешка и проводил спутницу, придерживая под локоть, до свободного столика, который им указал половой.

Сели. Барбара идеально выпрямила спину, точно аршин проглотила, когда к их столу подошел старший официант. Рыжеватые волосы, чесанные на прямой пробор и мазанные конопляным маслом, блестели на его челе, как глянцевые крылышки навозного жука. На лице дремала самодовольная тень скрытого превосходства. Не проронив и слова, он бросил перед ними по обеденной «доске».

– Сразу изволите заказать али гадать будете?

Половой, лет сорока, смерил Алексея беглым взглядом, но Варя заметила, как в глубине его мелких глаз прижалась презрительная усмешка. Потом он перевел взор на нее, изумленно растянул полные губы в улыбке и начал с охотой жонглировать прибаутками:

– Кислые щи и в нос шибають, и хмель вышибають. Имеется в наличии и мороженое, шампаньское, и – чоколяд. На первые блюда уха из осетра… есть белуга в рассоле, есть белая, как сливки, индюшка, для вашего Артюшки, откормленная грецкими орехами с потехами… Имеются и «пополамные расстегаи» из стерляди и налимьих печенок. Вторичные блюда – хоть куда: поросенок с хреном за красную цену. Откормлен, барышня, сей экземпляр-игрушка в особой кормушке, чтобы, так сказать, он, шельмец, с жирку не сбрыкнул! – пояснил половой.

Девушка прыснула в ладони – уж больно ловок и спор был на веселые речевки официант.

– Чем же удивите «на третье»? – Ее глаза искрились от смеха.

– А это уж по вашей привязанности… Кому-с – ароматная ли́стовка: черносмородиновой почкой пахнет, аки весной под кустом лежишь; а кому белый сахарный квас… Опять-таки он, подлец, ядрен шибко, приходится купорить в «шампанки», а то всяку дуру-бутылку в клочья разорветь.

– Ну хватит ваньку валять. Сами сделаем выбор.

Кречетов вспыхнул очами, но тут же почувствовал на своих напряженных пальцах руку Вареньки.

Половой, надув гузкой губы, пожал плечами и равнодушно отошел. Барбара озадаченно дрогнула ресницами, подняла глаза и увидела, что Алексей выжидательно смотрит на нее. Она решила, что он обиделся на панибратство хамовитого полового, но лицо Алеши осветила улыбка, и в уголках карих глаз обозначились милые лучики морщинок.

– Расстроился? – Она вновь украдкой протянула руку под столом, нащупала его пальцы и крепко сжала. – Не бери в голову. И в пьесе бывает много пустых мест…

– Плевать на этого холуя! – Кречетов нахмурился. – Не за то волновался. Как он смотрел, гад, на тебя!..

– Алеша…

Снежинская запнулась, растерявшись с ответом: его простые откровенные слова удивили ее и порадовали, но также чуть-чуть испугали. Какая-то внутренняя сила удерживала девушку, но одно она знала твердо: ей не хотелось, чтобы кто-то обидел Алешу… И в первую очередь она сама.

Помолчали. Кречетов деловито взял обеденную карту и стал штудировать меню. Цены плясали перед глазами – положительно все казалось чудовищно дорогим! «Да, жаловалась селедка, что люди ей здорово насолили… Уж лучше было нырнуть в закусочную – дешево и сердито. Дернул меня черт хвост павлинить! Правильно говорит Гусарь: “Все блохи выскочки”. Вот ты и есть блоха!»

Однако на поверку Алексей и глазом не моргнул. Он знал: любое колебание в его действиях, нерешительность могли огорчить спутницу и сыграть с ним дурную шутку.

«Может, купить ей все, а себе заказать помидорный салат с луком? Соврать из осторожности, дескать, сыт, как утка, и еще не нагулял аппетит?.. Нет, так не годится… Нехорошо. Ведь я готовился к этому дню не одну неделю. Один шут, маменькина реликвия – розовый бриллиант – заложен… Эх, персидская ромашка, варенуха из бубновых валетов, один раз живем, богаче не станем».

– Ну-с, ваше высочество, и что же вы изволите откушать? – Алешка беспечно бросил взгляд из-под ресниц на цветущую полячку и вальяжно развалился на стуле. Нет, не будет он в такой день душу рвать из-за лишнего гривенника. Впрочем, ему всегда хотелось показать себя на уровне, пожалуй, даже больше, чем он был на самом деле.

– Oh, charmant, monsieur le baron![96] – Бася захлопала в ладоши. – Выше всяких похвал. Так, так, так! Вина «Шамбертен» здесь все равно нет. Тимбали по-милански тоже, тушеной рыбы, присыпанной средиземноморскими барабульками, я тоже не вижу… Ах, вот, зато есть жареная баранья грудинка, паюсная икра и антреме перед десертом.

Барбара непосредственно изучала меню, водя розовым пальчиком по густым столбцам строчек сверху вниз, беззвучно шевеля губами.

В тот день они устроили праздник желудка. Алешка был на высоте: его манеры за столом были безупречны. Уроки мастаков не прошли даром. Он даже невзначай поправил незадачливого полового, когда тот остановился не с левой, как положено, а с правой стороны. С разложенными перед ними столовыми приборами он тоже обращался, как со старыми друзьями, – переходя от внешних к внутренним.

После трапезы они встали усталые, квелые от сытости и счастливые. Было решено отправиться к Барбаре – сказывалась июньская жара и послеобеденная сонливость.

Глава 5

– Езус Христос, наконец-то дома. От твоих угощений безумно хочется пить. Особенно после этой жирной баранины. – Варенька манерно вздохнула, присаживаясь в кресло.

– Так в чем же дело?

– Ты предпочитаешь кофе или чай? – Она игриво качнула ножкой.

– Мм… а ты что будешь?

– Что ты.

– А я – что ты.

– Так чай или кофе?

– А молоко есть?

– Конечно, но я его не буду.

– Право, не знаю, изволь, что хочешь.

…За чаем они болтали о разной чепухе, дурачились, показывая друг другу кончики языков, смеялись. Варя сидела напротив и аккуратно наливала в Алешин чай сливки по латунному черенку ложечки так, чтобы они растекались по золотистой глади белой кляксой. Затем пили мелкими глотками дымный напиток, и сливки оставляли тоненький ободок на их верхних губах.

Когда Барбара угостилась шоколадным пирожным, Кречетов не удержался и, протянув под столом ногу, коснулся пальцами ее голени. В ответ был послан воздушный поцелуй.

Их глаза встретились, ясные, живые, искрящиеся, и что-то хорошее, светлое, послали друг другу.

– Варя…

– Угу. – Губы сбежались в розовый бутон. В веселых глазах вспыхнуло по вопросу.

– Варенька, душка… я хотел…

– Угу. – Уголки губ прыгнули вверх – лукавая улыбка тронула уста.

– Отчего смеешься? Я совершенно серьезно…

– Угу, и я серьезно. Ну?

– Не «ну»! Я хочу, хочу!.. Ежели ты только пожелаешь, ежели только скажешь… я готов предложить тебе руку и сердце! И то непременно, как «Отче наш»… Так и знай… Ежели пожелаешь, – твердо повторил он, – я женюсь на тебе.

– Ха-ха-ха-ха-ха-ха-а! – Лицо Снежинской зарозовело от прихлынувшей краски. – Увы, милый Алешенька, но, по-моему, этого желаете только вы.

– Но я люблю тебя!

В ответ снова раздался звонкий уничтожающий смех.

Алешке хотелось зарыдать от злости и безнадежности: «Как же так? Господи, надо мной опять посмеялись! Что ж, в змеиной азбуке все звуки шипящие!» В нем взорвалось что-то вроде гранаты: он выскочил из-за стола, метнулся к порогу, но там, наткнувшись на пани Ядвигу, бросился прочь; ворвался в детскую, едва не растоптав грелку-кота Антона, громыхнул дверью, упал ничком на кровать; уткнулся лицом в подушку и замер. В глазах стояла соль слез и оранжевые круги. В сердце будто заколотили раскаленный гвоздь.

В коридоре звякнула чайная ложка, слышно было, как поставили чашку. Летучей мышью бесшумно открылись двери. Раздался тихий скрип половиц. На пороге стояла Варя, раскрасневшаяся, взволнованная, в глазах сожаление.

Движимая чувством вины, она тихо подошла и мягко опустила руки на его молчаливые плечи; прижалась губами к горячему виску – время отсчитало минуту.

– Алешенька, прости меня… Я дура.

Тихий, как робкое утро, поцелуй.

– Прости, я не хотела.

Нет ответа.

И тут она, невольно щекоча его висок невесомой паутинкой своих волос, дыша теплым дыханием, прижалась к его плечу.

По Кречетову растопленным сахарным песком побежали горячие токи блаженства. Сердце замерло в ликующем восторге, но вредная гордыня еще упорно цеплялась кривыми когтями, заставляя неподвижно лежать.

– Алеша… Алешенька, слышишь?

– Мм-м…

– Я тоже… люблю тебя.

Он порывисто повернулся, обнял плечи любимой, сцепил их мертвым замком, прижал к себе. Юные свежие губы искали юные свежие губы. Соединились, впились друг в друга, трепещущие в огне неумолимой страсти. Руки переплелись, запутались; груди прижались; золотое руно кудрей влилось в разметавшийся русый блеск и засверкало на солнце золотой рябью.

Ему показалось, что он вот-вот потеряет рассудок. Воздушные прикосновения Барбары сотрясали его плоть.

– Бася, Бася, dis que tu m’aime…[97]

– Ne t’inquiete pas, reste tranquille, bien sur, je t’aime…[98] Подожди, – прошептала она.

Барбара встала и, не говоря ни слова, начала раздеваться. Алешку дробью прострочил озноб радости и беспокойства. Он не знал, как себя вести.

– Отвернись, не смотри на меня… Я стесняюсь.

Но это испытание было выше мыслимых сил. Алексей прикрыл глаза, а сам сквозь ажур ресниц смотрел на нее. Бася сбросила платье. Приглушенно щелкнули крючки корсета…

Кречетов потерял самого себя: ни рук, ни ног, ничего другого он не ощущал. Она осталась совершенно нагой; смущенно улыбнулась ему, а он смотрел на нее завороженным взором и запоминал грацию ее линий, ее изящество, ее совершенство.

Портьеры в спальне были сомкнуты, и в приглушенном дневном свете в центре огромного ковра, матово-белая, подобно античной статуе, стояла Снежинская. Казалось, она была очень легкая и хрупкая, что саксонский фарфор, дотронься – зазвенит.

Барбара подошла на цыпочках, откинула с лица рассыпавшиеся струи волос.

– Алеша…

В тишине комнаты голос ее прозвучал мелодично и, как показалось Кречетову, влажно. Он приоткрыл глаза, и взгляд его потонул в сырой акварели девичьих глаз. Алексей протянул руки. Ладони коснулись друг друга, пальцы сплелись. Он ощутил неожиданную силу в обманчивой мягкости ее рук.

«Ты любишь меня?» – настойчиво спрашивали искристые глаза Вареньки.

«Да, да! Конечно, о чем ты спрашиваешь?» – с готовностью отвечали глаза Алешки.

«Это правда?»

«А как же иначе?» – вновь говорил сияющий слезой преданности его взгляд.

В эту минуту безмолвного диалога словам не было места. Мысли и чувства влюбленных и без того преодолевали пространства и дали. Слова исчезают, а пережитое в молчании навечно остается в душе.

Благословен тот час, в который встречаются двое, самой судьбой предназначенные друг другу. Час, в который выявляется прекрасная истина.

– Я хочу… чтобы тебе было приятно. Doucement, doucement, mon cheri…[99] Слышишь?

Алексей кивнул головой, ощутив, как по его телу пробежала судорога. Его пальцы охватили узкое запястье.

– Почему у тебя на глазах слезы? Ты плачешь? – Он встрепенулся, но она удержала его.

– Так. Самую малость. Я и сама не знаю почему. О, Езус Христос! Прости меня, грешницу.

Обнаженное стройное тело плавно подалось вперед. Он ближе ощутил свежее дыхание Вари. Круглые груди дотронулись до его лица. Он видел венчавшие их темно-розовые соски, прохладу которых ощутили его пересохшие губы. Чуть выше левой ключицы, где кожа была необыкновенно тонкая, почти прозрачная, лазоревыми ниточками бежали две жилки, ныряя в кремовую белизну плеча.

Кречетов смотрел и смотрел, пока лицо у него не стало горячим и не защипало в глазах. Он понял, что, если и дальше будет смотреть на Басю, из глаз его побегут слезы.

Блаженное состояние счастья набирало горнюю высоту. Густым нескончаемым потоком оно катилось от головы к ногам, а от ног к голове, пропитывая каждый уголок тела возвышающим эликсиром любви.

– Тебе не холодно?

– Нисколько, а тебе? – глухо спросил он.

– Нет. – Она счастливо тряхнула головой. И наградила его нежным поцелуем, похожим на прикосновение душистых лепестков розы.

– Боже, как ты красива… – Он протянул руку и поднял, будто зачерпнув ладонью воды, рассыпанные по плечам золотистые волосы.

– Тебе приятно? – Волнистые пряди вспыхивали, попадая под прицел солнечных лучей; она не сводила с него глаз.

– Да.

– Это потому, что ты сам желаешь мне счастья. Мамочка говорит, что любовь – это единственная страсть, которая оплачивается той же монетой, какую сама чеканит.

Алеша не ответил. Он крепко прижался щекой к груди и вновь слушал, как билось ее сердце.

Гибкие, тонкие пальцы Вари расстегивали пуговицы на его рубашке.

– Сними…

Кречетов лихорадочно стянул врезавшуюся под мышки сорочку. Высоко вздохнул полной грудью. Брюки упали на ковер. Гладкая кожа стройных ног скользнула по его коже. Горячее, прерывистое дыхание сводило с ума. Он словно летел вниз головой с крутой лестницы, которую сложно было считать таковой – у нее не было ни перил, ни ступеней.

* * *

Дни бежали своей чередой, обдавая Алешино бытие счастьем сознания того, что он есть, что он видит, чувствует, говорит. Он переживал ту стадию жизни, когда человек воспринимает себя как что-то очень большое и исключительное. Весь мир, казалось, вращался и существовал для него.

Увы, приобретая одно, человек теряет другое. По мере того как крепли их отношения, Алеша с болью замечал медленное разрушение той дружбы, которая связывала его и Сашку Гусаря. Совершая променад или катаясь с Варенькой в лодке, он чувствовал, как сердце его сжималось у тех дорогих мест, где он носился, восторженно мечтал с Гусарем о театральной карьере; где они настойчиво уверяли друг друга в вечной верности, где первый раз пили пиво, трепались о своих учителях, обсуждали прочитанные книги…

В такие минуты перед глазами мелькали цветными мазками этюды былого. В груди начинало что-то давить, а на лице укладывалась тень грусти и тихого сожаления.

Эта рассеянность и меланхоличность выводили из себя Снежинскую. Наступали затяжные паузы молчаливого хождения по бульварам или загородным тропинкам. Кречетов с горечью отмечал, что милое лицо полячки резко менялось. Эту метаморфозу можно было сравнить с ровной гладью воды, в которую бросили камень. Гримаса надменной насмешки искажала любимые черты, верхняя губка плотоядно дергалась вверх, глаза сужались, темнели и брызгали холодом льда.

Увы, Алексей ничего не мог с собой поделать: измученный терзаниями, он находился в состоянии хмурой подавленности. Внутри него тлел огонь обиды и неприязни к себе, к Барбаре, к Шурке. Ему жутко хотелось равенства в отношениях Баси и Гусаря. Но ее не было…

Едва окрепла их влюбленность, как Алеша тут же взахлеб начал рассказывать ей о необыкновенности Сашки, и наоборот, – Гусарю о необыкновенности Вари. Оставаясь один, он радовался предвкушению их скорого знакомства. Но вышло иначе.

* * *

Снежинская после первой же встречи разочаровалась в Гусаре, в дифирамбах Кречетова, в которых он рассыпался пред другом. В хохляцкой неотесанности она усмотрела лишь грубость, в откровенности – хамство, в простоте – примитивность, и даже искренний, закатистый смех Сашки был воспринят как плебейское зубоскальство…

Сам Шурка, нет слов, был поражен точеной красотой паненки. Но при следующей встрече на светозарные вопросы «ну, как тебе она?» Гусарь бухнул с порогу:

– Неживая она, Кречет. Сидит букой замороженной. Фифа такая… В «Макбете», я кажу, она могла бы играть ведьму без грима. А ты, брат, як шляпа, колы не зришь сего. А быть шляпой, как известно, можно и зимой, и летом.

Вот и все, что сказал голубоглазый Гусарь. Получив первый сквозной удар от Вареньки в оценке друга, он получил второй удар от Сашки. И удар этот для Алексея пришелся ниже пояса. Подавленный крушением буколических грез, он надолго ушел в себя, сцепив в замке пальцы. Шурка ободряюще тыкал его в бок указательным пальцем, что-то убежденно трещал в ухо, а он остолбенело сидел на незаправленной кровати и мрачно молчал. Потерянный взор уперся в зеленый абажур, по бахромчатому краю которого ползала беспокойная муха.

– Да брось ты душу клевать! Пошла она… Ну, гарна баба, не хаю, ну, що зараз… вешаться? Размажь и забудь, брат. Весны проходят, веснушки остаются. Найдешь другую. Я бы с такой фуфырой хороводы водить не стал. Больно надо! Уфф… Строила тут из себя… фу ты – ну ты… недобитую Клеопатру! Дывысь, мы и так из-за нее встречаться стали редко, хоть и коптим в одном дортуаре. Ты все о ней да о ней… А як же наша клятва о дружбе? Мы ж «майские жуки» – выпускники, Лексий… Скоро разлетимся кто куда. Никак забыл? Как же мечта – театр, сцена? Разве опохмелить тебя, оголтелого… за самоваром сбегать? Эх ты, инженивая драмати!

Брезгливое чувство к своему слюнтяйству бритвой кромсало самое сердце Кречетова. Слова Гусаря солью сыпались на открытую рану. «Почему так все получается?!»

Он вспомнил, как убивался в детстве, грыз ногти, плакал ночами, закусив одеяло, от одиночества. Вспомнил, как несказанно был счастлив, когда сыскал, наконец, друга в лице Александра. Каким тогда ему виделось будущее! Вспомнил и Липки, пушистый снег, веселый морозец, горку, где был наповал сражен взглядом серо-голубых со льдинкой глаз… Вспомнил и то, на каком Олимпе блаженства он находился наедине с этими глазами…

Злой, неотвратимый рок, казалось, витал над судьбой Алексея. Он судорожно боялся одиночества, панически страшился потерять Вареньку, не допускал мысли расстаться с Гусарем, пожалуй, единственным человеком на земле, который разделял его романтические мечты. Кречетову вдруг неудержимо захотелось закричать, как человеку, на которого падает стена.

Не проронив ни слова, он резко поднялся с кровати. В глазах мельтешило сумеречное мерцание. Пошатнулся, как во хмелю, поплелся к двери. Механически натянул башмаки. Пряча глаза от Сашки, по-дружески хлопнул того по плечу. Затворил за собой дверь и зашлепал по деревянным скрипучим ступеням «потешки».

Подбитый сыристым ветром с реки, он брел по улице, безликий, оторопелый, путаясь в мыслях и действиях. Его глаза с порозовевшими белками с каким-то странным рассеянным удивлением низали бурлящую вокруг жизнь.

По грунтовым дорогам гремели телеги, поднимая невообразимую пыль. Улицы, млевшие под жарким солнцем, были рябы от ярко разодетой человеческой толчеи, словно на бурую их кожу высыпали воз-другой конфетти. Люди смеются, толкаются, жмурятся на солнце и спешат, спешат, спешат… А в глазах вечная отметина равнодушия к окружающему. Все сами по себе. Кто смел, тот успел. Кто успел, тот и съел. Жизнь не любит слабых.

…Алексей свернул в тихий, залитый солнцем проулок; у забора в большой навозной куче мирно копались квохчущие куры. Чуть далее из сточной канавы, что тянулась вдоль шеренги домов, пахнуло кисло-сладкими испарениями помоев и еще какой-то тухлятиной. Кречетов потер виски – нагретая на солнцепеке голова жутко трещала. Он расстегнул пару пуговиц на сорочке. Пустое… Утер рукавом пот со лба. Закурил. Сделал пару затяжек, затоптал папиросу. Во рту вкус медного купороса. Сплюнул. Решил было заглянуть к своим, но вспомнил мятое водкой лицо отца, его вечные стоны на жизнь и раздумал. Душа не лежала и видеться с Дмитрием, хотя братья давно помирились. Что-то надорвалось в их союзе, в их отношениях, казалось бы, таких родственно-прочных, кровных и таких на поверку гнилых. Алешка, в угоду маменьке и братскому долгу, конечно, продолжал выкраивать время для встреч в родительском доме с Митей, но было в этих встречах что-то натянутое, ложное, что-то от кислого, хрустящего на зубах крыжовника, отчего становилось еще более тошно и хотелось скулить, как заброшенному щенку.

Раньше при встречах братья много гуляли по улицам города, независимо от погоды. Алексей по обыкновению бомбардировал старшего вопросами – его волновало многое, – и на большинство из них он мог получить толковый ответ. Зачастую Дмитрий доминировал в разговоре. Он рассуждал о человеческой судьбе, о родителях, о принципах, необходимых для устройства личной жизни, о музыке, литературе, о творчестве в целом. Когда Митя вещал, Алешка исподволь улавливал в глазах брата живой интерес к его реакции и понимал, что тому далеко небезразлично, как им воспринималось услышанное. Теперь же этого не было или почти не было…

Плюнув через плечо, Кречетов побрел в сторону опостылевшего училища. Весь обратный путь он по-прежнему думал о Вареньке, Гусаре, брате… Но виделись они ему чужими и абстрактно далекими.

Сашки в комнате не оказалось. «Вольному воля – урысогонил гад любимый…» Алексей, не снимая туфель, решил было взять у Гвоздева ключи от музыкального класса, но душевная хворь изменила желание. Упав на кровать, он закинул руки за голову и, не шевелясь, стал пристально смотреть в темный пепел окна, за которым мерцали колючие звезды.

Глава 6

О пароходах на Волге разве заезжий ляпнет: «плывет», «идет» или «едет». Но то заезжий, ему простительно по незнанию; большой воды он, бедолага, отродясь не видывал… А настоящий природный пассажир-волгарь не преминет поправить невежу:

– Какой вы, однако, варварский глагол нашли, сударь, «идет-плывет». Обидеть желаете паровую машину? Нет, милостивый государь, сия инженерная мысль может только «бежать» али «летать». А вы-с: «плывет». Плавает, знаете ли, батенька, только дерьмо в проруби, человек – ходит, а пароход – бежит!

И то правда, «глядя, как пароход вертит огромными колесами и шлепает по воде плицами… будто ногами ступает, остается чистое впечатление, что он именно бежит…»[100] И не иначе.

Красавец «Самсон» из общества «Самолет», при двух прямых черных трубах, опоясанных тремя красными полосками, и с коммерческим флагом на корме, усердно кроил волну, поспешая на нижегородскую ярмарку. Народу на обеих палубах поналипло невпроворот. Всяк со своим товаром рвался на знаменитое торжище. Кого здесь только не было: и русское купечество в поддевках, при высоких сапогах и картузах, и армяне-мешочники с женами и детьми, и зимогоры[101] – «рвань коричневая», что со слезливой надеждой валила в Нижний на заработки. Словом, всяк был со своим интересом. То тут, то там мелькали медные чайники; кипяток приносился с нижней палубы, ели преимущественно всухомятку, покупая всякую снедь у разносчиков. Из дорожных баулов вынимались ситцевые узлы, в которых держали хлеб, сало, соль и обязательно каленые яйца, что дольше не портились и были неприхотливы в пути. Горько и смешно было лицезреть эту копеечную скаредность торгашей. Полушничало, скопидомничало купечество, отказывало себе в еде, изобретательно тужилось надуть ближнего, всякий по роду своей деятельности: одни обмеривали, другие обвешивали, третьи гнобили работников штрафом – только бы нажить, лишь бы урвать лишнюю копейку.

Занятно было и другое: что капиталы, которые они великим пупом сколачивали для своих наследничков, затем проматывались в пух и прах теми же наследничками, которые не вылезали из кабаков и липких объятий певичек. Залив глаза водкой, те били посуду и сорили деньгами, словно пытались вырубить эпитафию на граните своим предкам: «Всякий талант, в конце концов, зарывают в землю».

Василий Саввич, держась обеими руками за надраенный леер, задумчиво глядел на пенный, искристый шлейф, что вырывался из-под колеса машины, и точно прислушивался к голосу своего сердца.

Все получалось шиворот-навыворот. Барыкин-шельмец поставил его перед фактом: так, мол, и так, а ехать на ярмарку надо. «Иначе делу не тронуться. В эту пору никто в Саратов пред ваши очи не явится».

– Ладныть, и черт празднует день своего ангела. – Злакоманов нервно вздохнул и задвигал тяжелыми скулами. Нет, положительно все выходило «не по-евонному». Он-то рассчитывал, что все случится в Саратове, чин по чину: у него в кабинете, при зорком дозоре нотариуса… и подписание деловых бумаг, и передача денег, ан нет – закавыка вышла… Василий Саввич перевел хмурый взгляд с воды на корму, где неподалеку, у бухты якорного каната стояла и грызла семечки нанятая им охрана… Три огромных, что петровские гренадеры, детины в штатском были готовы в любой момент по кивку его головы подхватить за руки, за ноги и выбросить за борт любого подозрительного типа. Это были люди покойного полицмейстера Скворцова, а у того для охраны – всегда богатырь к богатырю подбирался.

Сам господин Скворцов при весьма странных, если не сказать фатальных, обстоятельствах приказал долго жить. «Случилась эта история двадцатого февраля сего года, – сгорстив бороду, припомнил купец, выстраивая цепь былого. – Однако-с началось все за день прежде…»[102]

Девятнадцатого февраля губернатор Саратова Федор Лукич Переверзев вместе со своей «дражайшей» женой Верой Александровной по случаю своих именин давал бал в доме Благородного собрания. На юбилей было приглашено, почитай, все саратовское общество, включая первогильдийное купечество и чиновников канцелярии. Все наблюдения за распорядком и прислугой внутри дома и двора лежали на обязанности полицмейстера Скворцова. Прирожденный дворецкий, но отнюдь не начальник полиции, он любил «отпечатать» в обществе губернаторши фразу: «Парлекать по-французски, мадам, всякий дурак способен, а вот устроить званый ужин, а пуще бал… Но вы возлягте упованьем на меня, голубушка Вера Александровна, уж я сумею закатить… Скворцов справится». И действительно, он часто порхал и вертелся в танцевальном зале, в других комнатах, выходил в передние и другие пределы. «Однако заметно было в нем в тот день нечто меланхоличное, странное…» Он ничего не говорил, тогда как прежде весьма любил покалякать и завернуть что-нибудь смешное, им раньше встреченное…

Бал громыхал оркестрами до четырех часов утра, и Скворцов был среди гостей до последней минуты; за ужином, Василий Саввич это отменно помнил, полицмейстер угнездился около канцелярских чиновников, сидевших за особым столом, неподалеку от гулявшего купечества, и скорбно молчал, глядя в нетронутую тарелку.

В зале было поставлено восемь или девять столов на четыре и на шесть персон; в гостиной горел свечами нарядный общий стол преимущественно для дам и почетных особ. Скворцова частенько приглашали к нему то одни, то другие испить вина. Пригласил его и Василий Саввич, но тот надуто ответил, что не желает.

А на другой день, двадцатого, он, принявши рапорты от частных приставов, часов в десять утра выехал из дома к губернатору с утренним рапортом… Но, выезжая, приказал кучеру, чтобы тот катил на Волгу. По приезде туда Скворцов отчего-то стал внимательно осматривать проруби. Пройдя несколько и узрев у одной стоявшего рабочего, он кликнул ему: «Попробуй-ка, голубчик, глубоко ли?» Мужик опустил двухсаженный шест, бывший при нем, вынул и показал, как она глубока. Скворцов, будучи, по всему, удовлетворенным, внезапно скинул с себя медвежью шубу и ахнулся в оную ледяную кашу головою вниз. Когда на заполошный крик кучера и мужика сбежался народ, то они вынули баграми из проруби Скворцова… уже околевшего.

По смерти господина полицмейстера осталось приличное состояние, наследниками которого явились лица духовного звания, так как сам он был из поповского сословия.

Василий Саввич перекрестился, припомнив сей случай, и с удовлетворением подытожил: «Слава богу, на место подозрительного и малахольного Скворцова заступил пристав четвертой части Николай Матвеевич Голядкин… Этот много проницательнее, толковее и распорядительнее будет». И то правда: губернатор уважал Голядкина и давал ему самые важные поручения, этот со всей педантичностью исполнял их, подчас подвергая жизнь свою смертельной опасности.

…Злакоманов еще раз посмотрел на свою охрану и заключил: «Слава Царице Небесной заступнице. На Бога надейся – сам не плошай. Деньги-то ведь какие сумасшедшие со мной, аж жуть…»

– Ну-с, с почином вас, Василий Саввич, тэк-с сказать! Первый шаг сделан. По Волге-матушке изволите-с в Нижний бежать. Бог в помощь…

Злакоманов вспыхнул налитым загривком и через паузу осторожно повернул голову – рядом стоял Барыкин. В правой руке его играла на солнце граненая рюмка с водкой.

– А-а, это ты… – через отрыжку просипел Саввич и хэкнул в кулак. – Уже навеселе? Не рано ли праздновать начал? Да, уж и заправил ты мне лукавого, Иваныч. Гляди, как бы твои протеже меня на ярмарке не надули-с. Знаю я твоих Акаемовых да Степановых… махровое жулье… Этих, как хищников в цирке, на тумбе держать нады. Так, говоришь, верный у них товар? Чинные пароходы?

– Помилуйте-с, Василь Саввич, да нешто я смею? Пошто вы со мной так? За что шельмуете? – переменившись в лице, охнул Барыкин. – Мы же друзья?..

– Ладныть, помалкивай. Дружба и чай хороши, если они горячие, крепкие и не слишком сладкие. Лучше ответствуй, когда долг отдавать будешь?

– Окстись, Василь Саввич, ты ж сам давеча говорил, ежели-с все пройдет без сучка без задоринки, спишешь остаток мне…

– Ну-с, это ежели все «без сучка без задоринки», – мрачно усмехнулся миллионщик. – А ежели нет, изволь по приезде выложить все до копейки. Ты, брат, знаешь, я нынче в новое дело сапог ставлю. Покуда в одних убытках.

– Как скажешь, Василий Саввич, наше слово купецкое… – в почтении склонил голову Барыкин и опрокинул в рот рюмку. После чего, не то от радости грядущей сделки, не то со страху перед словами Злакоманова ахнул хрусталь о палубную доску и подставил распаренное лицо свежему ветерку. Крепкая обида душила Григория Ивановича. «Я весь нараспашку, с душой, а мне в поддых кулачищем недоверия. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Старайся, потей после этого, гни спину, чтобы понравиться… Верно тятя учил: “Слава беговой кобылы завсегда достается ее хозяину”. Ох, и тяжелый ты мужик, Василь Саввич… На само что ни на есть дно расстройства, аки пуд, тянешь. Ну, да Боженька тебе судья… Будет мне убиваться да во мраках пребывать. Уж ежели метать икру, то только черную».

Барыкин вздохнул полной грудью и огляделся окрест.

Мимо левого борта «Самсона» медленно проплывали заливные луга, скаты почерневших от воды бревен и голубые с золотом маковки церквей. Протяжный свисток оглушил пассажиров и выбросил на волю снежные облачка пара. Нежным туманцем засеребрились они на синем небосклоне, растянулись вологодским кружевом и бесследно истаяли.

Раздражался и дулся Барыкин и по другому поводу. Уж больно рассчитывал он после всех важных дел и сделок расстегнуть ремешок своей нравственности под «веселой козой»[103] и нырнуть с руками в загул. В Саратове подобное баловство было непозволительно. Там Григория Иваныча знала каждая собака, да и дел было невпроворот. Другое дело – нижегородская ярмарка. Тут, как говорится, сам бог велел. Понаехавшее из разных мест купечество после года трудов праведных считало своим долгом предаться разврату. Тем паче что для их загула «здесь существовали по трактирам закабаленные содержательницами хоров певички и были шикарные публичные заведения, в которые то и дело привозили новых рабынь торговцы живым товаром, а отбросы из этих домов шли на “самокаты”. “Самокатами” же назывались гнезда такого распутства, от коего волосы поднимались дыбом и какой едва ли мог существовать когда-нибудь и где-нибудь, кроме нижегородской ярмарки»[104].

Однако с настроениями Злакоманова на «веселой козе» похоже, следовало поставить крест. Еще раз разочарованно пощупав взглядом толкавшийся по палубе без дела народ, Барыкин направился к себе в каюту, где его дожидалась початая бутылка водки и вконец остывший мясной гуляш.

* * *

– У тебя что, нервы не в порядке? Ты так легко теряешь контроль над собой? – Ферт выпустил кудрявую струю табачного сизого дыма, жадно затянулся вновь и посмотрел на закрытую дверь каюты.

– Сережа… послушай. – Мария кусала губы.

– Что «Сережа», что «послушай»? Я уже тридцать два года Сережа и четверть из них слушаю тебя, как дурак. Чего ты опять боишься? Ты же следачка у меня, Marie. Ай да нюх… – Алдонин затушил папиросу и плеснул себе в кружку из плетеной бутылки смородинового кваса. – Считай, на пустом месте сыскала этого трюфеля. По силуэтке, по тени, так сказать. Что же, молодца, когда молодца! Главное, он при деньгах… сам видел. Ну, ну, не пожимай плечами и не прячь нос в карман. Терпеть не могу неблагодарности! Что ты все таешь, как халва на печи? Эй, разверни ко мне свой портрет. Что с тобой? В лице ни кровинки, глаза на измене… Тебя тошнит, а может, ты беременна?

– Брось свои гадкие шутки! С тобой не очень-то повеселишься. За последние две недели, как ты объявился, я на двадцать лет постарела.

– Жаль, что так подурнела. – Ферт оживленнее и наглее смерил ее оценивающим взглядом. – Я-то думал прошвырнуться по Нижнему с хорошенькой соской, чтобы фраера подмигивали и завидовали мне. Ты совсем раскисла. Эй, кареглазая, выше нос. Вот увидишь, ощиплем мы твоего торгаша в лучшем виде. Все идет как по маслу.

– Для тебя возможно. – Неволина залпом допила свою кружку. Самообладание оставляло ее. – Но знай, все твои планы о диком богатстве зависти у меня не вызывают.

– А ты хотела бы стать светом мира и солью жизни, как полоумная монашка? – едко хохотнул Ферт и, придвинувшись ближе к своей компаньонке, серьезно спросил: – Ты что ж, Мария Ивановна, совсем не веришь в фартовый исход?

– Совсем… Тяжело лгать, Сереженька, чтобы только поднять тебе настроение… Веришь, все существо бунтует мое. Погорим мы на этой затее.

– Ты греби, да не загребай! Раскаркалась тут… – Он сунул руки в карманы брюк, нервно прошелся по каюте со зло рассмешившей его мыслью: «И общая кухня иногда разобщает». – Ладно, милая, в горящем доме занавесок не меняют. Мы здесь, на пароходе, пыхтим, черт возьми, и, стало быть, должны исходить из данности. Давай еще раз подобьем бабки. Твои минусы?

– Да пойми ты, он даже в нужник без охраны не ходит! Ты видел его быков?

– Что дальше? – Ферт, в черных брюках и белой рубахе, улегся на кровать.

– При нем Барыкин… Это чудо, что он еще не увидел меня. Прознает – шуму не оберешься. Поднимет кипеж: как и почему я здесь? Знает ли о сем Корнеев? Легавым след бросит, уж я знаю эту шкуру. Иваныч редкая сволочь, за ведро дерьма мать родную продаст.

– Так, что еще? – Он ловким кошачьим движением руки поймал жужжавшую муху и принялся не спеша обдирать ей крылышки.

– Этого мало? – Марьюшку трясло. Она продолжала сжимать в пальцах розовую пудреницу. Ее бросало то в жар, то в холод от возможного сценария действий.

– Ну, и что из всего этого следует? – Алдонин выбросил обезглавленную муху и с любовью посмотрел на свои ухоженные ногти. – Ты же кидаешь меня, Мария Ивановна? Мне встать и уйти?

– Уходи, мне нечем тебя удержать.

– Ах, цыганская почта… ты такая же верная, как любовь. Будь по-твоему, кудрявая, я пошел.

Ферт легко поднялся с принайтовленной к полу болтами кровати и стал надевать лакированные штиблеты.

– Сережа-а! Умоляю! – Неволина трясущимися руками сунула пудреницу в сумочку, щелкнула металлической застежкой. Ей казалось, что пол, покрытый ковром, ходит под ними ходуном. – Сереженька! Ты не сделаешь этого! Я не переживу!

– Тише, дура! Не стервеней! – Алдонин холодно улыбнулся. – Это порожний жест.

– Может, и так, но это не просто жест. – Мария сверлила взглядом любимого. – Если я откажусь, Серж… мне некуда больше идти. Пусть будет как будет. Я с тобой.

– Браво, Мария Ивановна, браво! – Ферт, застегнув последнюю верхнюю пуговицу жилета, захлопал в ладоши.

Марьюшка смотрела на его руки, ловкие длинные пальцы, – в них были изящество и сила. Эти руки одновременно влекли ее и отталкивали. Она вдруг поймала себя на мысли, что влечение и отвращение идут бок о бок и грань между ними условна. Открытие неприятно поразило ее, и она невольно опустила глаза.

Голос Ферта вывел ее из оцепенения:

– Опять упадок сил? Муки совести?

– Хватит паясничать! И перестань хлопать в ладоши. Мозоли на руках бывают не только у работающих, но и у аплодирующих им. Лучше скажи свои доводы и плюсы.

– Вот это дело, изволь.

Алдонин, не скрывая удовольствия, качнулся с пятки на носок, прошел к столу, оседлал стул и щелкнул пальцами, как факир.

– Не ошибается только тот, дорогая, кто ничего не делает. Но и ничего не делать, заметь, ошибка. Знаешь, почему фараоны никогда не увозили меня в казенный дом? Конечно, кроме той запары, когда я засыпался из-за твоей жадности к камешкам… Ладно, ладно… кто старое помянет, тому глаз вон. Так вот, потому что я никогда не заглатывал то, что могут вырвать у меня из глотки вместе с кишками.

– Но теперь ты решил заглотить…

– Заткнись, дай закончить. – Ферт хрустнул пальцами и продолжил: – Да, нынешний переплет не из лучших, но игра стоит свеч. Ты знаешь, я рисковал шеей не раз и не два. Ищейки многих городов гнались за мной по пятам, пули застревали в моих волосах, ну так что с того? Я хитер и, как видишь, жив. Не им ловить Ферта. У меня опыт. Угу… До сего дня я фартовал на «мельницах» и «кузницах»… Но когда стрижешь без размаха, много не свяжешь.

– Хочешь сказать… – Неволина прищурила красивые глаза.

– Хотел бы – сказал! Я же предупреждал, не ссы поперек, ляжки сырые будут! – Алдонин зло отбросил с бледного лба длинную прядь и хищно улыбнулся. – Трусишь?

– А ты? – Она провела языком по пересохшим губам.

– Нет, просто никогда не лезу в герои, пока не позовут. Но сегодня нас с тобой, похоже, позвали.

Ферт поманил ее пальцем поближе к себе, воровато оглянувшись на дверь.

– Подвинься сюда, сподручней калякать. Знаешь, милка… я на каторге многое повидал. При мне людей кончали, но такая уж судьба жиганская – рисковая и азартная, как игра со смертью.

– Что ты все нервы мне треплешь? – Взгляд певички сделался каменным. – Тебе мало согласия? Хочешь душу мою взять, как дьявол?

– На кой она мне? – Он криво усмехнулся. – Я что, ее на кон поставлю? Нет, Мария Ивановна, опять мимо. Темная ты у меня, как дупло. Просто хочу убедить тебя войти в дело и помогать мне не за страх, а за совесть. Ведь и башмаки ходят парами, чуешь?

Ферт внезапно схватил ее за руку, притянул к своему стулу.

– Ты уж будь со мной, моя девочка… мне без тебя – вилы.

Мария промакнула ажурным рукавом платья глаза и, выдержав паузу, согласно кивнула. Ее вдруг охватило безотчетное сознание вины, словно она была ему чем-то кровным обязана и сейчас выслушивала вполне заслуженные упреки. Неволина, к своему удивлению, даже покраснела, и хотя в каюте в этот час было сумеречно и он не мог сего видеть, ей стало неловко, отчего чувство вины усилилось.

Она взяла его руку, прижала к своей груди:

– Глупый, бедненький мой, ты так и не понял женщин.

– Ну, куда уж мне… – съязвил он, высвободил ладонь, бросил в рот новую папиросу и чиркнул спичкой. – Я с великим трудом разобрался с лошадьми, а ты говоришь…

– Ты неисправим, Серж… – Неволина грустно усмехнулась. – Как всегда, верен себе. Опять изменил мне. Не можешь уступить даме даже в малом… Только гляди, не протри колени до дыр, когда ко мне на поклон поползешь. Впрочем, забудем… это никчемная лирика. Так каков твой план? Что я должна буду делать?

Алдонин поднялся со стула, скрестил на груди руки, посмотрел на напарницу сверху вниз.

– Охрану отвлечешь ты…

– Но…

– Не спорь, я сказал! Зов женщины сильнее приказа командира. Знаю я этих козлов со свистками… Они мало чем отличаются от армейских сапог. «Напра», «нале», «кругом арш» и равнение на бабу. Эти погонники смотрят на кирпич, а думают о п… Уверен, ты справишься. Теперь Барыкин. Этот уксус, как только вступил на трап, с бутылкой не расстается. Крепко сидит на стакане дядя, да я ему еще забубенного собутыльника подогнал. Он теперь до Нижнего света белого не увидит. Короче, он не в счет.

– Они все вооружены, Серж…

– Ничего… пуля на пулю, баш на баш. – Взгляд Алдонина замер, глаза мстительно сузились.

– Угости пахитоской…

Мария судорожно запалила спичку, жадно, через кашель, затянулась, затем еще и еще. «Господи, что он задумал? Это же кровь… Пожизненная каторга… Но он прежде клялся, что ни разу не убил человека. И я… верю ему… Пока верю». Плечи Неволиной передернуло. Она тщетно старалась сама себе доказать невиновность своего любовника. Ей это вдруг стало крайне необходимо и жизненно важно.

– Но это кровь… – глядя ему в глаза, уже вслух повторила она. – Ты же сам говорил мне…

– Откуда ты знаешь, как было на каторге? Свечку держала?

– Так… ты решился? – Марьюшка впилась в него глазами.

– За такие деньжищи… и поп в Боге усомнится. Но ты не думай, я не какой-нибудь конченый «хам» или «глот», который за занюханую пайку «плесом бьет»[105] барачному куму. И кровушки я не жажду. Мне лишние «заворожки» не нужны… Что я, «волынщик», дешевую бучу затирать? Ну так ведь карты… могут наискось лечь.

– Если все будет чики-чики, где сойдем?

– В Петушках, перед Нижним. Там его хватятся, а мы уж и слиняли. Сразу билет в обратку и – как с гуся вода.

– Ну а если он тебя застучит? Злакоманов мужик силищи редкой. Говорят, он подковы рвет.

– Я тоже бью только раз. – На пальцах Ферта зловеще блеснул шипастый кастет испанской работы. – Кто-то из пудреных умников, может, и скажет, что я делаю большую ошибку. Но я не считаю ошибкой давить таких куркулей. К их сытым рожам больше всего кирпич подходит. Не бойся, Marie, ежели что… завалим твоего секача.

– Он не мой! – обиженно подчеркнула Неволина.

– Не цепляйся, это я так… к слову.

Помолчали. С нижней палубы неслось самозабвенное и хмельное:

Вниз по матушке по Во…

По Волге,

По широкому раздолью,

По широкому раздо…

Раздолью

Поднималась непогода.

Ферт в раздумье снова прошелся по каюте и остановился у распахнутого иллюминатора. Упрямство и твердость читались в его костистых скулах и узких губах.

Мария нахмурила черные брови, избегая его взгляда. Для успеха дела необходимы были небывалое мастерство, хладнокровие, решительность и… удача. Первые три качества у Ферта имелись в избытке, но вот последнее условие… Певичка скептически усмехнулась. При всей энергии и ловкости, внушавшей многим уважение и страх, хватит ли у него ума и тонкости четко, без сбоя сыграть по предложенным нотам? «А может, я глупа и недооцениваю его природного дара?» Мария искала иного ответа и не могла найти. Она еще раз украдкой посмотрела на гибкую, стройную фигуру, на хищный большой нос, жесткий, точно отлитый из бронзы подбородок, и нехотя призналась себе, что стала его еще больше уважать, хотя и крепче бояться – тоже.

– Как собираешься попасть в его каюту? – Сцепив напряженно пальцы, она подняла их к ярко накрашенному рту и замерла в ожидании.

В эту минуту ей почему-то вспомнилось то далекое время из юности, когда она в таком же напряжении стояла в церкви и ожидала своей очереди на исповедь. Батюшка был строг и грозен. Ей стало страшно, и она в нарастающем беспокойстве бессознательно грызла ногти. Священник сделал ей замечание и исповедовал. А позже, уже на улице, какой-то господин в черной велюровой шляпе, окликнув ее, с теплой улыбкой сказал: «Простите, я был в церкви и стал невольным свидетелем… Знаете, что означает, когда девушка грызет ногти? – Мария промолчала, потупив взор. Краска заливала юные щеки, а солнце играло в ее косах. Смутившись, она собиралась уйти, когда господин, в усах которого серебрилась седина, заметил: – Нет, это не грех… Это значит, что человек еще не расстался с детством и живет иллюзиями».

– Над чем опять гадаешь? – Ферт строго, совсем как тот священник, смотрел на нее.

Мария вздрогнула от неожиданности, но быстро нашлась и повторила вопрос:

– Как ты собираешься попасть в его каюту?

– Это мои проблемы.

– Пусть так. – Она оскорбленно пожала плечами, а сама подумала: «Господь все видит, Господь все знает, Господь все рассудит… – помолчала и горячо попросила: – Господи, прости… не оставь нас!»

Он вновь внимательно и строго оглядел ее с ног до головы, молча достал из коробки новую папиросу.

– Что-то не так? – Мария неуютно поежилась и бегло осмотрела себя. – Прости, если б я знала, что все так получится… река, пароход, бешеная спешка, кто б мог предположить? Я бы оделась получше.

– Не бери в голову, на это никто не обратит внимания. На тебе и так атлас и золото.

– Самоварное. – Неволина иронично скривила губы.

– Брось, кто об этом догадывается?

– Да такую дешевку сразу видно. Вполглаза…

– Я сказал, хватит! Будешь тут ломать благородную. Остановись в суете. О другом думать надо.

– Может, стоит изменить внешность, Серж? Волосы? У меня есть ножницы…

– Не глупи. Оставь волосы в покое.

– Тебе нравится? – Она нервно и высоко рассмеялась.

– Не будь дурой. Я не слепой. И настройся, в конце концов, на путевый лад. Чем у тебя башка забита? С ума сошла, хочешь опять засыпать нас? Дрянь, бить тебя надо!

Он замахнулся рукой, чтобы дать пощечину, но в это время раздались сразу три пароходных свистка. Ферт быстро щелкнул серебряной крышкой часов и, забыв про Марию, глубокомысленно покачал головой, что-то прикидывая и намечая.

– Будь здесь. Жди моего условного. Похоже, все начинается.

Глава 7

Пароходные гонки на Волге среди капитанов, в прошлом, как правило, опытных лоцманов, были отчасти сродни скачкам. Были здесь и свои любимцы публики, и нешуточные страсти болельщиков, и риск. Риск подчас был значителен: пароход мог непредвиденно напороться на мель и затонуть, мог взорваться от перегрузки паровой котел, что грозило великим несчастьем, однако неистребимое стремление человека к славе, к наживе, а русского человека еще к бахвальству и к показухе, толкало горячие головы на лихой шаг по принципу: «Если ум не дается, авось заумь поможет».

…Появления Ферта на верхней палубе никто не заметил. Народ сгрудился у поручней левого борта и с напряженным вниманием следил за пароходом другой компании.

Алдонин прислушался к людскому граю.

– Эт заварзинское корыто с верхнего плесу. Как есть почтовик. Вишь, на евонной трубе, Петрович, желтушной краской скрещенные медные трубы намулеваны: «Берегись, мол, с путёв, – почта бежить!»

– Ах, трандить его в печенку! Почтарь… А туда же, наперед людёв на ярманку поспеть алчет, зверюга!

– Однако груженый преть. Ишь как просел по самые клубни, ровнехонько по линейку.

– Груженый корабль еле возвышается над водой, пустой – величественно высится над нею, – сказал кто-то в пенсне и, поправляя галстук, скептически заметил: – Вряд ли нашему «Самсону» есть смысл спорить с почтовиком, он хоть и нагруженный, при одной трубе, зато скоростной ход имеет.

– Ну, ну, сказывай, милостивец. Наш Кошелев – капитан донный, чайной ложечкой в заду колупаться не будет. Ему хоть Гришка, хоть Тришка! Я тутось кажду новингацию на евонном «Самсоне» бегаю. Ежели ему попадеть вожжа под хвост… Пару поддаст будь-будь, уж не извольте лимониться, господин хороший.

Между тем почтовый пароход, бело-розовый, с синим поясом на черной трубе и кудрявой надписью над колесами – «Резвый», – выбрался на стрежень и, издав три задиристых свистка, точно вызывая пыхтевшего собрата помериться силами, бойко зачакал лопастями по закипевшей воде.

«Самсон» ревниво троекратно ответил на голос «Резвого» трубным слоновьим басом. Облачка белого пара вновь заклубились в чистой лазури арабскою вязью. На палубах загудели голоса, оживленные пассажиры потирали руки в предвкушении нежданного спектакля. Про янтарную воблу и пиво забыли – народ, как на петушиных боях, суетливо делал ставки.

– Ну, брат, будет тебе град со снегом! Держись, речные бають, Кошелев закусил удила. Не любит он «почтарей»! Велел боцману бутылку черного рому ему снести. Значит, бешеной гонки не миновать!

С «Резвого» опять полетели по Волге два продолжительных и, как показалось Ферту, весело-злых свистка. Там, похоже, радовались принятому вызову на «Самсоне» и отдавали необходимые команды.

На мостике выпукло обозначилась крупная фигура капитана Кошелева. «В видавшей виды морской, с белым верхом, фуражке, при золотых галунах, крепче похожий на разбойничьего атамана»[106], он грозно рявкнул в трубу из листовой меди:

– Пару, Иван! До полного! Жги!

В машинном отделении слаженно замытыжились, бросая в разверстую огненную пасть топки колотые чурки вперемешку с дюжими лопатами древесного угля.

– Есчо! Есчо, черти! Поддай, не ленись! Пару давай, Иван! Полный ход!

Боцман, со следами гари на пышных усах, уважительно поднес Кошелеву полнехонький до краев, солидного размера стаканец.

Тот залпом ахнул его, крякнул в просмоленный кулак и вновь зычно рявкнул в надраенный рупор:

– Сало в топку! Не ленись, православные! Шуруй!! За победу всем по чарке водки!

Двухъярусный «Самсон», ровно живой, содрогался железным телом – матросы, обнаженные по пояс, блестевшие от пота и маслянистой гари, выворачивали лопатки, ни на минуту не прекращая работы. Лопасти колес, которые прежде способно было пересчитать, теперь слились в единый бегущий круг и бешено барабанили по воде.

Народ гикал и кричал, потеряв голову, – «Самсон» медленно, но упорно нагонял щеголеватого почтовика. Более зоркие молодые глаза могли уже без труда прочесть над его колесами надпись золотыми литерами: «Резвый»; чуть позже стал виден и замысловатый трафарет на кормовом гюйсе и загорелые лица матросов. Они были сосредоточены и серьезны, но глаза весело сверкали из-под выгоревших на солнце бровей. Все были без остатку поглощены состязанием и желанием выиграть гонку.

Пассажиры на «Самсоне» кусали губы – почтовик явно не хотел уступать. Он тоже яро тропотил плицами, все крепче, набирая ход.

Кошелев снова хватил командирский стаканчик и впился глазами в близкую корму ненавистного почтаря.

– Ах, олухи царя небесного! А ведь чисто бегут. Сволочи! Я думал, эти выскочки на корешке родились, а они на колесе… Сукины дети… Иван, чоб тебя поперек свело! Шуруй, шуруй, родной! Уголь в топку! Наддай! Наддай!

Капитан, налившись жаром, с выкатившимися из орбит глазами, то и дело припадал к трубе и командовал в машинную.

Из кочегарки выскочил красный как рак Уткин Иван. Пот градом катился по его измученному лицу. Влетел на мостик и, накладывая на себя крест, прохрипел:

– Отец родной, не погуби! Котел на пределе, ярче рубина! Неровен час, на воздух взлетим! О людях подумай!

Кошелев лишь сунул ему под нос стакашек рому и, видя заминку, сам залил в глотку главному кочегару огненную отраву.

– Без надежи, ак без одежи… Матросики-барбосики, не выдава-ай! Не впервой, Ванюша! Эх, кабы кто «покапитанил» за меня да утер нос почтарю.

– Да вы же пьяные, ангелонравный Спиридон Степанович, дозвольте порулить… я смогу проводить «Самсон».

– Враки, Иван, – уверенно поворачивая штурвал, усмехнулся Кошелев. – Ты сможешь проводить нашего кормильца только в ад. Цыть, Уткин! Я сраму не оберусь, ежли «Самсон» не сдюжит. Наддайте, братцы! Сочтусь опосля.

Уткин хмуро выпил вторую пайку и загремел каблуками по железным ступеням в машинное отделение.

«Что ж, когда река выходит из себя – это потоп», – глядя на одержимого капитана, усмехнулся Алдонин и принялся резать взглядом толпу, отыскивая тяжелый загривок Злакоманова.

Там, где в окружении своей охраны стоял Василий Саввич, бились об заклад почтенные отцы семейств. Крупные суммы передавались в руки доверенного лица – казначея, который по общему согласию купцов должен был сделать расчет на ближайшей пристани.

– Господа, Антонов поставил на «Самсона» полторы тысячи серебром! Это рекорд? Или кто-то рискнет переплюнуть нашего костромского Калиостро?

– Однако изволите играть, Павел Семеныч? – Торговец из Царицына щипнул соседа вопросом, когда тот выложил казначею кругленькую сумму.

– Полноте, сударь. Какая тут игра? Вот у нас на Орловщине лошади…

– Ах, вон оно как… – усмехнулся первый. – Вы всегда ставите на лошадей, а я на людей. Так вернее, знаете ли…

Ферт не спускал глаз с широкой, как амбарная дверь, спины Злакоманова. Остальные объекты его занимали мало. «Соловей берет качеством – воробьи количеством». Деньги и кураж остального купечества были чешуей в сравнении с капиталами саратовского миллионщика.

Алдонин холодным наметанным глазом оглядел охрану – действительно, это были петровские гренадеры, косая сажень в плечах и, без сомнения, при оружии. Облокотившись на латунные поручни, они без особого интереса смотрели на разыгрываемое действо, не забывая при этом и о своем подопечном. Люди эти не скрывали, для чего они здесь – любое передвижение Злакоманова было под их неусыпным контролем. Если кто-то из незнакомых пытался вдруг подойти к Василию Саввичу, охрана, как по команде, заслоняла его и быстро выясняла желание чужака.

«Да… поставила передо мною задачу судьба… как Бог перед Адамом поставил ребром вопрос о жене». Ферт провел узкой расческой по долгим прядям волос. Лихорадочная мысль о том, что ему суждено будет столкнуться лицом к лицу с намеченной жертвой и его костоломами, студеным холодком сквозила по телу. Однако страха как такового он не испытывал. «Кому суждено быть повешенным – не утонет». Хлебнув ужасов каторги, он вообще стал презирать смерть, тем самым сохраняя в себе неотторжимую воровскую свободу духа. Продолжая цепко наблюдать за купцом, он сосредоточенно, со спокойным вниманием, казалось, разыгрывал в своей голове сложнейшую карточную комбинацию. Будучи блестящим игроком, он с первого дня Марьюшкиной «наводки», начал крутить эту партию и продолжал разбирать ее до сего дня. И даже непредвиденный коленкор событий – внезапное решение Злакоманова отправиться по воде в Нижний – не передернул в его невидимой игре ни одной карты.

* * *

Ему припомнилось, как на каторге, оказавшись в пиковой ситуации, он собственноручно убил человека. Убил не раздумывая, спокойно и быстро, как сбросил с плеч арестантский халат. А минутой позже, когда вытер заточку о колено трупа и узрел это страшное, но теперь молчаливое лицо, он не почувствовал раскаянья и душевной боли, не испытал и угрызений совести. Такова была цена его прописки – посвящения в каторжники.

«От чего тюрьма творит над новоявленными жестокие истязания? – задавал себе вопрос Ферт. – Отчасти от беспросветной скуки, отчасти по злобе на все и из-за страстного желания хоть на ком-нибудь отыграть накипевшую боль, от которой задыхается человек, а отчасти и из практических соображений… Потому как надо прежде “прочухать” и “прожевать” человека: устоит ли он против жалобы “чинкарям”, даже если его начнут “шинковать” в каземате, подвергая жуткому наказанию. Ведь, как вихром ни крути, а следует знать человека, пришедшего в “семью”. Будет ли он тебе в корешах или станет пастись под нарами занюханым кусочником – отверженным даже среди мира отверженных, которых презирает каторга».

Из этой «прописки», по тюремным понятиям, Ферт вышел достойно, как человек единой, нерасщепленной воли – остался тем же, вот только в его серо-зеленых глазах залегло что-то еще более ледяное и неподвижное.

* * *

…Но сейчас, когда он стоял неподалеку от капитанского мостика и продолжал прокручивать в голове возможные варианты кражи, звериное чутье подсказывало ему: дело пахло паленым… С гнетущим чувством, что он допустил где-то ошибку, он трижды возвращался к «истоку», но тщетно – ошибки не находилось.

Все упиралось во время. Войти в каюту первогильдийного купца Злакоманова было нелегким делом. Однако не тем, перед которым опускались руки. «Мыши танцуют, пока кота не чуют. Улыбнется мне клювом и этот замок». И то верно: восемь лет острога для Ферта не прошли даром. Он в совершенстве постиг науку открывать упрямые замки при помощи толковых отмычек. Другое заботило вора. У дверей каюты купца днем и ночью посменно дежурил охранник. Впрочем, эту проблему бралась устранить Маркиза. «На то она и “летучая мышь”, чтобы мерить свою жизнь прожитыми ночами и облапошенными мужиками, – усмехнулся в душе Ферт. – Ведь что ни говори, а бабы из мужиков больше любят делать дураков, чем любовников. Только уж не подведи, Мария Ивановна…»

И все же Ферт не решался идти на рожон, а значит, отмычки при этом раскладе отпадали. «К черту, вариантов много, шея одна. Есть у меня в запасе другая идейка… Береженого бог бережет. Если погорю и придется отрываться… Это, пожалуй, будет лучшее решение».

На миг в его глазах вспыхнул огненный бес воровской радости. Дерзкий и властный по жизни, Ферт с презрением глянул на галдевших вокруг людей, ибо никогда он еще не ощущал в себе такой звонкой силы, как сейчас, за несколько минут до прихоти судьбы, которая могла наградить его либо золотыми крыльями воли, либо бросить в кровавом рубище на эшафот.

Преисполненный властной позы, он, как хищная птица, повернул шею и в последний раз бросил колкий и быстрый взгляд на хмурого, молчаливого купца.

* * *

– Ива-ан! Жми! Бей своих, чтоб чужие боялись!

Кошелев ревел медведем в трубу, ровным счетом ни на кого не обращая внимания, кроме своего соперника. Чередовались только два слова: «Шуруй!» и «Пару!».

От такого безоглядного лихачества капитана публика не на шутку стала тревожиться. Послышались возмущенно-взволнованные голоса, истеричные выкрики перепуганных мамаш, которые прижимали к своим юбкам вырывавшихся детей. Однако их собственные мужья, глаза которых горели бесом возможного выигрыша, урезонили ненаглядных. Общество разделилось: кто-то трусил, кто-то ободряюще покрикивал и хлопал в ладоши, тем самым выражая свою солидарность Кошелеву. Весь пароход играл. Кто на деньги, кто на шампанское, кто на пару чая.

– У нашего Степаныча завсегда так! – успокаивающе каркал толпе разгоряченный водкой усатый боцман. – Ужо перегоним, а там пошлепаем своим ходом. Не боись! Сейчас обставим почтаря. Чай, не впервой…

И правда: через четверть часа бешеной гонки «озверевший» «Самсон» нагнал и стал уверенно обходить «Резвого», с мостика которого долговязый, как мотыль, капитан в белом, нараспашку кителе, окруженный своими пассажирами, и в том числе щеголихами-дамами, яростно грозил «Самсону» кулаком и что-то кричал, должно быть, ругался.

Кошелев на это лишь поднял бутылку и выглотал «с дула» ром до последней капли, после чего зашвырнул «любезницу» в бурлившую пеной воду и рыкнул в рупор:

– Наше вам с кисточкой! Не кашляйте! – И сызнова в трубку: – Ива-ан! Пару, мать вашу!! Я вам покажу шуры-муры!

«Самсон», делая невозможное возможным, предпринял еще рывок, и когда его корма была уже рядом с носом почтовика, вконец ошалевший от счастья Кошелев рванул с себя форменные брюки, оголил зад и торжествующе показал его побежденному сопернику.

Публика взорвалась ликующим ором, распугав речную птицу. В воздух полетели чепцы и шляпы. То тут, то там раздавались тугие оттычки шампанского и поздравления бравого капитана.

Уставший, но торжествующий «Самсон» сбавил ход, затем еще и, благодушно давая ретироваться побежденному почтовику, пошел своим обычным, но гордым ходом.

* * *

Все это время стоявший на корме и наблюдавший за гонкой Злакоманов удовлетворенно хмыкал: «Надыть же, в точку народ глаголет: “Пароход может не видеть дале своего носа: за него капитан зрит”. Хм, ежели обзаведусь своими машинами, то надобно будет присмотреться к сему лихачу. Уж больно ловок. Положу ему двойное жалованье – переманю к себе. Так, чтоб у Злакоманова были и лучшие пароходы, и речники! Потому как и цари, и дворники равно должны заботиться о блеске своего двора».

Разомлев сердцем во время гонки, Василий Саввич вспомнил молодость, золотые денечки, когда и в нем жила прыть, а грудь наполняла спелая радуга чувств. Однако теперь, когда градус напряжения спал и люди вокруг по обыкновению стали скучными и занятыми своими делами, купец приуныл. А несколько позже пришла на кошачьих бесшумных лапах тревога. Ему ни с того ни с сего припомнился двухнедельной давности сон, который сковал его сердце черным льдом страха. Тогда, уткнувшись горячим лицом в перину, он возвышался молчаливой горой над продавленными пружинами кровати и слушал свой беспокойный пульс. Нечто подобное он переживал и сейчас. Покуда вокруг кипели страсти, он даже испытывал ощущение приподнятой возбужденности – будто сам делал ставки с другими и скоро должен был получить заслуженный приз. Но вот все кончилось… Злакоманов, сам не зная зачем, неопределенно развел руками и, тихо насвистывая простенькую итальянскую арийку – это, похоже, помогало думать, – посмотрел на свою охрану. Те приветливо склонили головы в ожидании приказаний.

«Молодцы! Молодцы! Эти не подведут…» – мысленно похвалил голядкинцев Василий Саввич и, разродившись насильственной улыбкой, сипло сказал:

– Ну, что, скучаем, орлы? Хлопот, как у кота на печи, ан копейка капает… То-то погуляете, возвратившись в Саратов. Вспомните-с мою щедрость, – хитро подмигнул охране купец и полез толстыми пальцами в миниатюрную табакерку за щепотью табака. Глядя себе под ноги, он отчего-то ухватил памятью младшего сына Ивана Платоновича – Алешку Кречетова. «Славный артист, говорят, получился. Хвалят его знатоки! Молодца! Значит, не зря я пекся об этом мальце. Теперь уж большущий стал. Да, савояр… буду в Саратове, всенепременно-с в театр наведаюсь. Давненько я в царство Мельпомены не хаживал, а надо бы-с, надо бы-с… Тоскует душа. Так вот все заботы, заботы… черть бы их взял…»

Злакоманов основательно зарядил обе ноздри табаком и, от души, ядрено отчихавшись, сообщил:

– Не за горами Петушки станутся… разбудите. В сон чой-то клонит, пойду подремлю-с. Нет, нет, провожать не надо, чай, день на дворе, да и я не грудной.

Василий Саввич огладил надушенной ладонью широкое лицо, взлохмаченную от речного ветряка бороду и с достойной неторопливостью направился в свою каюту. Все в нем было от хозяина жизни: и славная купеческая стать, и дородность, и даже походка. Шаг он делал широкий, но не спешливый, не суетный, корпус клонил самую малость вперед и крепко, уверенно ставил каблук, так что даже на твердой палубной доске, казалось, должен был оставаться его приметный купеческий след.

* * *

– Ты готова? – Ферт стремительно вошел в каюту и замолчал, внимательно изучая побелевшее, напряженное лицо наперсницы.

– Да, – сдавленно произнесла Мария.

– Тогда за дело! Там, по коридору, через четыре двери от нас фараон злакомановскую каюту пасет…

– Знаю.

– Я знаю, что ты знаешь! – Ферт бритвенно сузил глаза: – Только смотри, кареглазая… Нынче ты должна гореть, как цыганский костер. И чтобы ни один легаш не мог вякнуть, что ты открывала свои ляжки, ровно подавала им милостыню. Куда ты опять таращишься? – Он резко прошел к столу, на котором стоял дорожный баул. – В глаза смотри, мне не до шуток. Сейчас на кон поставлено все! Поняла меня? Это прощальная наша гастроль.

– На сколько я его должна отвлечь?

– Не менее получаса. Лучше больше. Пошла, пошла! Нет, стой. – Он быстро подошел к ней, взял в руки ее голову и пронзительно посмотрел в глаза. Его собственные глаза горели лихорадочным огнем, но теперь в них не было злости. – Люблю тебя, – глухо слетело с его твердых губ.

– Я тебя тоже. – Ночные глаза Марии сверкали слезой. – Ты же знаешь, у меня к тебе особое чувство, Сереженька… Ты у меня первый. Кто знает? Может, мы видимся в последний раз!

– Сплюнь! – Его жесткие пальцы больно сдавили нежные плечи. – А теперь иди и сделай все, как я тебе сказал. Иначе мы действительно увиделись в последний раз.

Неволина судорожно перекрестила себя и Ферта. Она отчетливо знала – все мосты сожжены.

Когда дверь закрылась, Алдонин подошел к ней и, осторожно приоткрыв на полпальца, проследил за Неволиной. Довольная улыбка осветила его лицо – Марьюшка была в своем амплуа…

Во время отсутствия Ферта она успела соответственно принарядиться и теперь, как говорил Серж, была «в полном ажуре». Искусство женского макияжа – не зеркало: оно не обязано отражать все без разбора, и Мария это усвоила как никто другой. Для ночных свиданий Неволина красилась дерзко. Вот и сейчас, согласно непреклонной воле ее кумира, губы у нее были пронзительно алыми, хотя за окном стоял белый день и склянки надраенной рынды оповещали о скором обеде. И даже ногти ее горели багряным лаком, словно хозяйка последних перед выходом «в свет» обмакнула пальцы в каббалистический бочажок с жертвенной кровью. Досконально зная вкусы мужчин постарше, Марьюшка облачилась в черный, как ночь, кружевной корсаж, стягивавший в узкое кольцо талию и выпячивавший ее налитые сочностью груди; не забыла она и про задорные подвязки и в легкую паутинку чулки. Красивые ноги щеголяли в алых туфельках на тонкой изящной шпильке; украшенные розовыми блестками, они могли оставить равнодушным только слепого. На плечи Мария целомудренно накинула летний дорожный сак, который надежно скрывал обнаженный лик манящей порочности, но стоило его распахнуть, и жертва с головой попадала в сети «Ночного Парижа».

Ферт затаил дыхание, желая слышать их разговор.

Узкий коридор, устланный ковровой дорожкой во всю длину, был пуст и кутался в дымку сиреневых сумерек. Неволина фривольной походкой неспешно продефилировала мимо бесстрастного охранника, но вдруг обернулась и, глядя тому откровенно в глаза, с загадочной томностью улыбнулась. Набрякший унылой хмуростью караульный ожил, однако не проронил ни слова и только вперил в нее подозрительный взгляд. Затем набычился и, подавшись вперед, буркнул в густые усы:

– Ну, чего тебе? Проходи… Не велено тут…

– Ой ли?

Охранник напрягся, поджал губы, ощутив, как шелковый подклад ее легкой накидки скользнул по его штанине.

– Ты чо, чо? В уме ли, девка? А ну, давай, двигай отсель, покуда…

– Покуда «что»? – Она гипнотически подмигнула ему и едко бросила: – Я-то думала, ты мужик… Да у меня, похоже, под юбкой больше добра… Или тебя Бог обидел? Ну, тогда Он поступил совершенно правильно.

Такого оскорбления охранник стерпеть не мог, вспыхнув щеками, он ухватил возмутительницу покоя за рукав:

– Так кого ты, говоришь, Бог обидел, шалава?

Мария вырвала руку и презрительно смерила караульного взглядом. Но тут же, простив солдафонскую грубость, распахнула на себе полы дорожной накидки.

Часовой хрюкнул от удовольствия. Он попытался оглядеться – не видит ли кто сего сраму, но глаза отказывались подчиниться. Руки его дергались и сжимались в кулаки.

Открывшиеся его взору обнаженные груди с темно-румяными сосками над кружевом смоляного шелка, точно у фригийской жрицы плодородия, ошеломили двадцатипятилетнего урядника Редькина. Он что-то мычал и мямлил, но похотливая страсть его была уже тверже кремня и пульсирующим набатом в висках требовала разрядки.

…Напарница Ферта подняла руки и принялась пальцами томно поглаживать набухающие соски.

– Уйди, нечистая… – мучительно прохрипел он.

– Да брось ты, чего уж там? – Обнаженные, приподнятые корсетом груди прижались к толстому сукну двубортки.

– У меня есть только тридцать минут… Потом придет смена. – Большие простолюдинские руки урядника уже по-хозяйски лапали прелести Марьюшки.

– Думаешь, нам не хватит, мой петушок? Ты и за четверть часа успеешь потоптать свою курочку. Но одно условие! – Она вновь высвободилась из его объятий, все так же презрительно, сверху вниз глядя на потерявшего голову часового. – Надеюсь, ты найдешь нам уютное гнездышко, генерал? Ведь я не овца, а пароход – не стойло с грязной соломой.

Мария высунула острый кончик языка и ее унизанные фальшивыми перстнями пальцы царапнули потную щеку урядника.

– Ух ты… чтоб мне околеть! Да, да, чертовски да… Айда за мной… Щас устроим. Уж я-то знаю, с какого локотка к бабе подходить… и откуда ты только свалилась на мою голову, прынцесса?

Редькин торопливо подошел к соседней каюте, где квартировалась охрана, достал ключ и суетливо заерзал им в замочной скважине.

Неволина изогнула шею, приподняла волосы и снова широко и насмешливо улыбнулась Федору. Ее умение «заводить» мужиков было легендарным, и она по праву гордилась им.

Охранник расторопно справился с дверью, и Мария, тяжело качнув бедрами, перешагнула порог.

Глава 8

«Ну, вот и вся любовь. Умница Маркиза. Пусть этот балабон теперь чешет в штанах и не рыпается. Давай, давай, подрючь ее в охотку на свежачка, заглоть мое “парево” до самых кишок… Так чтоб на лютый верняк!»

Ферт плотно закрыл дверь, глянул на часы. Перед ним стояла четкая цель – пробраться с внешней стороны парохода в каюту саратовского купца. «Теперь твой ход, Сергей Эдуардович, у тебя осталось двадцать восемь минут».

Без суеты он подошел к столу: открыл баул, вынул тяжелый моток просмоленной веревки; одним концом крепко обвязал себя вокруг пояса, другой закрепил за металлическую ножку прикрученного к полу стола. Прислушался – тихо. Только мерный звук настенных часов в коридоре, символ вечности и безразличия к мирским делам. Раз каторжнику показалось: он слышит приглушенные голоса, но они были настолько невнятными, что это вполне могла быть игра его напряженного воображения.

Фламинго вынул из темного зева баула свернутый вчетверо непромокаемый, из бычьего пузыря, мешок, сунул за пазуху. Проверил связку отмычек, кастет, волосяную удавку – все на месте. Заправил в потайной нагрудный карман револьвер, туда же ссыпал щедрую горсть лоснящихся от смазки патронов. Все заняло не больше минуты. Шагнул к распахнутому иллюминатору, длинные волосы заплясали на влажном ветерке.

«У меня только один верный друг – оружие, – с хмельной бесшабашностью мелькнуло в голове и тут же отрезвляюще прозвучало эхо ответа: – Только оно без ума, голубь, сегодня у тебя… завтра – у твоего врага».

Ему повезло. Народ, взиравший за гонкой соперников, был весь на правом борту. За нагретым на солнце стеклом соседних кают, которые уже миновал Ферт, ничьих лиц не мелькало. За спиной кольчужным серебром мерцала лишь водная гладь да узкая полоса зеленого берега, на песчаных ухвостьях которого временами проглядывались бурлацкие расшивы. Там поденщики ночевали на сыром песке, хлебали свои пустые щи, зализывали гнойные раны, а на заре впрягались в сермяжную лямку и тащились ватагой по матушке-Волге. Там же, на берегу, в густых тальниках, без попа и молитвы они по-собачьи зарывали в песок задохшегося в лямке товарища и, припадая к земле коленями, точно кланяясь, с тяжелым вздошьем проклятия, «что песней зовется», продолжали волочь добровольную смерть.

– Откуда, братцы? – летел первый вопрос измученным бурлакам в ближайшем питейнике.

– С «во́лочи», вестимо… – слышался угрюмый ответ. Отсюда и пошло гулять по великой Российской империи знаменитое – «сволочи». Словцо это услышалось, прижилось и полюбилось русским народом, по принципу: «запас карман не тянет».

…Он едва не сорвался в воду: нога предательски оскользнулась на сыром от пенистых брызг железе; замер. Сцепил зубы, до рези в ушах вслушиваясь в ручьистое чавканье воды и вечно голодные крики чаек. Мало-помалу восстановил дыхание; времени оставалось в обрез – Ферт двинулся дальше.

Он миновал еще один номер. Остался последний, за ним – злакомановский.

Красное от напряжение лицо заливал пот, руки дрожали от усталости. Прижимаясь грудью к отвесному борту, ежесекундно борясь с продольной качкой, цепляясь, как скалолаз, за любую «пособину» на железном теле «Самсона», он мелко частил ногами – пятки вместе, носки врозь – по стальному ребру, что проклепанным поясом отделяло нижний палубный ярус от верхнего.

У иллюминатора, за которым была Мария с охранником, Алдон задержал шаг и с опаской, хоть риск был велик, позволил себе удовлетворить любопытство: «Вдруг баба на вкус не пришлась…» – злорадно усмехнулся в душе Ферт и оглядчиво зыркнул в окно.

Опасения оказались напрасны. Урядник был явно в ударе. Подноси пальник к пушке, греми орудием – один бес, не услышит.

Наполовину раздетая Мария победно восседала на голых, неожиданно по-детски розовых, коленях охранника и то ли с обиды, то ли от скуки наматывала на указательный палец и без того крученый, как поросячий хвост, чуб Редькина. Сам он, со сладострастно перекошенным лицом, не закрывая рта, отчаянно шарил руками, пытаясь одновременно ухватить и колыхающиеся груди, и упругие ягодицы, которые натирали его раздвинутые толстые ляжки. Охранник был настолько поглощен действом, что даже не придал значения звону разбитого стекла.

Стряхивая с рукавов сюртука мелкие осколки, Ферт не смог удержаться от ядовитой улыбки, вспомнив закатившиеся от блаженства глаза урядника и спущенные ниже его по-бабьи безволосых, круглых колен жандармские брюки. «Эх, легаш молодец, кругом подлец, будет тебе нынче небо в алмазах…»

Алдон легким движением пальца взвел курок револьвера, разом хватил наметанным глазом злакомановские палаты. Взгляд остановился на компактном железном ящике с ручкой, стоявшем на стуле в углу каюты. «Вот оно!»

Рука сунулась было за отмычками, но в это время в коридоре как будто заслышались шаги. Ферт бесшумно скользнул к дверному косяку, крученая веревка змеей протянулась по полу. Прошла секунда, вторая, третья… Снаружи больше не было звуков, коридор точно вымер. Он тихо шагнул к двери, посмотрел в замочную скважину – ничего. Приложил ухо – даже дыхания сквозняка не чувствовалось. Ферт был натянут как струна, но руки у него не дрожали; заправив револьвер за пояс, он быстро подошел к железному ящику и принялся подбирать нужную отмычку. Однако замок не торопился сдаваться. Английский или швейцарский, он молчаливо хранил секрет своих мастеров.

Он судорожно посмотрел на часы: прошло еще пять минут. Восьмая отмычка тоже тщетно искала разгадку сложного механизма. Ферт отер пот со лба, щек, зло покосился на неприступный сейф. Нетерпеливым жестом он отбросил «неудачницу», взялся за новую и, успокаивая себя, стал снова нащупывать единственно правильный поворот. Рубаха его прилипла к телу, но он не мог даже поднять головы, всецело поглощенный работой. Не думал он, не гадал, что этот орешек окажется столь крепким. Ферт вновь отбросил бестолковую отмычку – вереница неудач выводила его из терпения. Точно в насмешку за тонкой переборкой из соседней каюты послышались охи и вздохи Марьюшки, сквозь которые слышались утробные стоны охранника, чередуемые с площадной бранью.

– Так, так, шалава! Еще, еще, сука ты шлющая! Ах, хороша балерина!

Алдон стиснул зубы, судорожно дернул кадыком. Он безуспешно продолжал бороться с замком, а мысленный взор обжигал огонь представляемых картин: распаренные тела, словно натертые маслом, и нахрапистый, скотский натиск урядника, будто в ольховую шпалу вгоняли кувалдой упрямый костыль.

Перекрученные нервы Ферта считали секунды, когда неожиданно раздался вежливый щелчок, и стальная дверца покорно открылась. Он не верил глазам. Перед ним на металлической полке стоял туго набитый деньгами саквояж из свиной кожи. Чем-то неуловимым, может быть, раздутым и плотным видом, он напоминал своего хозяина. Секунду Ферт завороженно смотрел перед собой, испытывая радость и неверие одновременно, затем схватил саквояж, рванул на себя, но тот внезапно лязгнул замками, и аккуратно запечатанные пачки банкнот посыпались ворохом на пол. Костеря и черта, и Бога, он в спешке принялся набивать распахнутый зев деньгами. Ферт вел себя хладнокровно: укладывал пачки быстро, но с толком, так, чтобы не пропадало зря место. В считанные мгновения баул был полон доверху. Вор запихнул его в чехол из бычьего пузыря и наглухо затянул веревкой. Теперь оставалось лишь выбросить груз из иллюминатора, а остальное дело техники: Мария или он поднимут его за веревку из воды, и дело с концом.

В соседней каюте щелкнул замок, послышался удаляющийся звук каблучков – это было сигналом. Неволина сделала дело… Следом, с минутным опозданием, послышались и шаги урядника. Он запер на ключ каюту охраны и вновь, как ни в чем не бывало, занял свое место у злакомановских дверей. Ферт подмигнул своему отражению в настенном зеркале и отпустил в адрес часового каленую шпильку: «Копченая рыба по воде не тоскует. Что ж, дядя, считай, от кудрей твоих осталась только расческа. Начальство, сдирая с тебя погоны, скажет по твою душу: “Лапоть!”, но ты не бей копытом, плюнь им в морду: “Зато модный!”» Прикрыв дверцу сейфа, он, не теряя времени, спустил на веревке бесценный узел в воду. Могучее течение мгновенно вырвало из рук крученую бечеву и унесло прочь. Ферт собирался уже выбраться через иллюминатор, когда плечи его окаменели…

У дверей в коридоре послышался голос купца. Белый воротничок сорочки Алдона стал серым, потемнев от пота. Выхватив револьвер, он бесшумно отпрыгнул назад. Любой подозрительный шорох сейчас мог привлечь внимание стоявших за дверью. Заученным движением он пригнулся и, как хищный зверь, прокрался ближе к входной двери, открывая себе широкую зону обстрела. Его тонкогубое лицо оскалилось в бессильной злобе. Столько потрачено сил, выдумки, столько провернуто рискованных дел, и надо же случиться такому именно теперь, когда вот они, эти проклятые деньги, только протяни руку!

– Тихо все было, Федор? – Злакоманов звякнул густой связкой ключей. – Какой-то ты нынче странный… Дрых небось?

– Никак нет. Не извольте сумлеваться, Василь Саввич. Муха не пролетала. Прикажете исполнить какое-нибудь ваше беспокойство? Чаю иль, может, вина сварганить? Так я мигом…

– Будет языком молоть… Человек, может, за разговором пришел, а не на допрос, – усмехнулся в усы купец. – Значит, тихо все, говоришь… ну, ну… Ладныть, ступай к своим, устал я… Только смотрите у меня, чтоб больше рюмки – ни-ни! Знаю я вас, казенную шерсть… У вас на все один ответ: «Сон пьяницы крепок, но краток».

– Благодарствуйте, Василь Саввич. Чужих нам не надо, а за своих выпьем по махонькой. И чтоб, как говорится, все пули мимо.

Урядник поспешил на верхнюю палубу, а Злакоманов, сосредоточенно засопев, сунул в замочную скважину нужный ключ.

* * *

Мария ни жива ни мертва вбежала в свою каюту – Ферта не было; выглянула из иллюминатора: веревка, как натянутая леса, дрожала вдоль борта «Самсона», и казалось, что на другом конце ее гуляла крупная рыбина. На миг глаза певички вспыхнули радостью – «получилось!», но тут же екнуло сердце, и страх сжался внутри в тугой комок, точно пружина. До дрожи в руках, понимая, что им грозит смертельная опасность, она взялась за веревку и, сдирая ладони, принялась вытягивать тяжелый груз. «Гадство! Какого черта он ждет? Пора сматываться, и чем быстрее, тем лучше… Господи, не дай ему погореть! Переходя ручей, я никогда не боялась замочить все платье… Но если он засыплется на этом долбаном паровом “утюге” – нам крышка обоим!» Переводя дыхание, она вспомнила слюнявый рот урядника, его раздутый живот, и ее передернуло. «Этот легаш хоть и от сохи, но тот еще кобелина. Похоть, как уродливый горб, будет при нем и в пятьдесят. И в семьдесят», – убежденно заключила она и с новым натиском взялась за веревку. В недавней «случке» подельницу больше всего раздражало беспрестанное хихиканье Редькина и частые похлопывания ладонью ее по заднице, будто она была строевая кобыла. «Знаю я таких червяков – они вечно уверены, что яблоко предназначено им для жилья». Если бы не приказ Алдона и обстоятельства дела, она ни за какие коврижки не осталась бы с этим типом. Собственно, она и лежала-то под ним как мертвая; смотрела сквозь прикрытые глаза на потолок и ощущала его, точно со стороны, будто находилась от него за добрую сотню верст. Еще на выходе она прикинула, как далеко позволит ему зайти, но грозные слова Ферта обезоружили ее в этом порыве.

Мария плюнула в ворчливую зелень волны и в сердцах топнула ногой. Отчаянье и обида внезапно вырвались на волю.

– Не-на-ви-жу! Всех ненавижу… И себя, тварь подколодную, ненавижу!

Ей захотелось сорваться на крик, но она лишь сильнее напрягала руки, перехватывая сырую и темную от воды бечеву, прекрасно отдавая отчет в том, что в ней кипят эмоции, к которым она, один черт, прислушиваться не будет.

С трудом переводя дух, она насилу вытянула спеленутый в бычий пузырь саквояж. С него обильно ручьилась вода и растекалась по полу. Пальцы ее мелко дрожали, грудь рвано вздымалась. Неволина решила перекурить, но рука ее замерла, так и не дотянувшись до жестяной коробки с папиросами. Сердце зачастило, на лице проступил страх. Мария явственно услышала сиплый голос саратовского купца и подобострастные ответы урядника…

* * *

Злакоманов – весь в дорожных заботах, с еще не сошедшей с лица ироничной улыбкой от разговора с Федором, по-хозяйски дважды повернул ключ. Его движения были расчетливы и неторопливы. Возраст давал себя знать. Последние два года Василий Саввич стал остро ощущать груз своих пятидесяти шести лет, и всякое переутомление и расстройство было ему противопоказано. Уже у отпертой двери он еще стоял минуту, перебирая в уме, не забыл ли чего наказать, чего «подуськать» своей охране, и только после сего устало перешагнул порог.

…Гнев только начал закипать в купеческой груди при виде разбитого стекла, как персидская волосяная петля окольцевала его горло. Злакоманов дико захрипел, по лошадиному выворачивая белки глаз. Дыхание перехватили незримые клещи удушья; лицо почернело, став темнее свекольного вара, а неумолимая петля скрылась в набухшей кровью тяжелой складке кожи. Рванувшись вперед, сбивая ногами стулья, жертва тщетно пыталась хватить ртом жизнь. Пальцы, способные гнуть железную кочергу, напрасно горстили воздух, не в силах подцепить петлю. Перед глазами заскакали, запрыгали алые светляки. Угасающее сознание прожег раскаленный добела шип правды: «Вот она, смертушка моя…»

Утробно захрипев, купец рванул на себя скатерть, еще раз яро крутнулся на каблуках, всей мощью противясь судьбе: в глазах вспыхнула ночь, земля ушла из-под ног… В краткий ужасающий миг в разбитом зеркале Злакоманов углядел сквозь черный туман прилипшую упырем к его загривку смерть: бледное костлявое лицо и серо-зеленый звериный огонь глаз.

«Большое» сердце Злакоманова отрывно бухнуло по ребрам и замерло. Последнее, что видел сквозь муть сомления[107] Василий Саввич, – была могила покойного тяти со строгим силуэтом старого православного креста и блестевшее до горизонта серебряными искрами широкое русское поле.

«Вот и все. – Алдон пнул бездыханное тело, огромным тюком лежавшее поперек каюты. – А ведь тоже ходил, сопля пузырем, боярился, хряк… Думал, что только хлопнет в ладоши, и его холуи враз кому хочешь зубы по хате рассыплют. Ан нет, падла торгашеская, меня на понт хер возьмешь. Я и так из-за таких, как ты, ровно на войне живу: не ем, не сплю, с оружием бегаю… Должен ты мне был, дядя… вот за жадность и поплатился».

Ферт хладнокровно сунул удавку в карман и, хрустя битым стеклом, выбрался в иллюминатор. На душе его было спокойно. Он все рассчитал, и все шло по плану. «Незачем когти попусту рвать. Охрана хватится купца не раньше Петушков. А если тот “не пожелает” откликнуться, то его не будут беспокоить и до самого Нижнего. Они тоже не без царя в голове… Зачем идти на грозу? Ну а то, что пришлось завалить его толстомордие, то это, значит, судьбе так было угодно, – осклабился Ферт и перехватился за другой поручень. – Я ведь его раньше сроку в гости не звал. Разворотистый больно… вот и нарыл смерть. Видать, сам такого разбора хотел».

Алдонин подбирался уже к своей каюте, оставался шаг или два, когда по телу пробежала нервная дрожь. Он замер. Было полное ощущение, что сверху на него кто-то пристально смотрит. Ферт чертыхнулся про себя, дыхание стало отрывистым, частым. Проклиная судьбу, он медленно, точно заслушивая собственный приговор в зале суда, поднял голову.

Прямо над ним, на расстоянии вытянутой руки, взявшись обеими ручонками за леер, стоял и глазел на него кудрявый мальчуган лет четырех-пяти в белой матроске. Крепко упитанный, в гольфах с бомбушками и с леденцом на палочке во рту, что задорно оттопыривал его загорелую щеку, он с нескрываемым удивлением наблюдал за странным пассажиром.

Алдон понимал, что хорошо виден ребенку, пожалуй, даже слишком хорошо. «Черт, со своими зоркими зенками и памятью этот щенок даст фараонам мой точный портрет. А где труп, там и черви…» Между тем он еще загодя решил, что этого нельзя допустить ни при каких обстоятельствах. Матерый Ферт, пожалуй, впервые за все движение по Волге не знал, что делать.

– Привет, «капитан», – медленно проговорил он, стараясь перевести дух и не выдать растерянности.

Мальчишка никак не отреагировал на его обращение. Тогда Ферт приветливо улыбнулся ему и озорно подмигнул, как старому дружку по улице, а в душе до седьмого колена отреклятил его бестолочь мать. Стоило этой разине, этой самарской или костромской курице сейчас обнаружить его – и он «до ногтей погорел»! «Отпетрушить бы тебя с наждаком за такие дела, дуру, чтоб ссать не могла, да жаль времени чуть».

Алдонин в очередной раз улыбнулся мальцу, нервничая оттого, что уходит драгоценное время, что в любую секунду может появиться мамаша, матрос, любой другой пассажир или даже охрана убитого купца.

За спиной надрывно кричали чайки, их белые крылья, точно крылья ангелов, оседлали ветер и легко резали прозрачный шелк воздуха. Канула в Лету еще секунда. «Кончить разве этого сопляка?.. Дернуть за руку, и на дно…» На миг Ферта кольнули сомнения, но он тут же вспомнил Злакоманова. «Его-то я убил. Еще одна смерть ничего не изменит».

В это время над Волгой раздались неистовые свистки парохода, точно все слуги Небес загудели в медные трубы – «Самсон» пошел на обгон почтаря. Народ, что прежде запасся краюхой ситного, воблой и с боем «выправил» в кассах билетишко третьего класса, теперь заблажил на разные голоса, радуясь решительному моменту гонки. Мальчонка заплакал, испугавшись этого непотребного ора, и отбежал от леера, по всему – под защиту матери.

«Вот и шабаш, поц, подфартило тебе, соси леденец у мамки под юбкой и не вякай. Мне нынче хода в обратку нет. В бегах я… Грохну на раз, только держись».

Ферт сделал последний рывок и по-волчьи исчез в спасительной норе распахнутого иллюминатора.

Глава 9

– Все тихо?

Мария кивнула без слов и бросилась на грудь любимого. Но крестя и целуя лицо Ферта короткими поцелуями, она качала головою и твердила бессмысленно:

– А я?.. а я?.. Ты там, я здесь… Я к тебе – ты от меня…

Он обнял ее, и крепко, но поцеловал торопливо и вскользь, как обычно целуют на Пасху в церквях иконы, памятуя не столько о Боге, сколько о праздничном столе и грядущем веселье.

– Погоди, не на этап провожаешь. – Он плотно закрыл бронзовый обод иллюминатора, выложил револьвер на стол и жадно закурил папиросу.

– Ну, делись грехами, подруга. Все пучком? – Взгляд Алдона был короток, но прям.

– Сделала все, как ты велел. – Она указала рукой на пузатый, свиной кожи саквояж, а у самой перед глазами опять проявилось нависшее над нею отъетое брюхо урядника, его беспокойно-сердитое елозинье туда-сюда и напряженное, дергавшееся в такт наскокам лицо.

– Я же говорил, надо переложить деньги в мой баул, а от «кожана» избавиться. Его могут опознать! – твердо подчеркнул Ферт и вытер о платок сырые от речных брызг пальцы. – Хотя жаль. Вещь дорогая.

– Почему ничего не говоришь? – Срывая с себя фальшивое золото, она посмотрела ему в глаза. – Он жив? – Марию поразила дрожь в собственном голосе.

– Какая разница? Зачем тебе этот разбор? Я его знать не знаю. Может, ты еще хочешь заглянуть в подвалы моей души? Ты кто, прокурор или священник?

– Серж!

– Завянь! Ручищи у него, и впрямь скажу, во! – лопата! Такими волков давить. Что ты так вперилась? На мне узоров нет.

Алдонин покосился на дверь каюты и по привычке прошелся до двери и обратно.

– Мне учить тебя? Свидетель он был. Если б не я… он меня… Ты знаешь наши законы… Что в рот воды набрала? Еще пожалей эту жирную морду. Думаешь, он пожалел бы тебя? Хер. Это они, толстобрюхие, всю землю загадили. Ты, пожалуй считаешь его благородным и честным, без вины смерть принявшим… Ну, ну. – Ферт загасил метким плевком папиросу и заложил руки в карманы брюк. – Знаю я этих сытых великомучеников. Смотришь на их рожу, а видишь ж… Скажи, откуда у них икра и балык каждый день на обед? Да потому что на лапу берут червонцы, как черт души. И этот хряк брал. У них у всех правая рука не знает, что делает левая. А левая хапает взятки. Вот потому у нас и политической заразы развелось, как мух в помойной яме. Те тоже… на себя одеяло тянут, правду все ищут, а того не ведают, козлы, что рвут одеяло, и скоро только клочья полетят.

– Куда тебя понесло? – Неволина бросила в чемодан свои вещи и, стараясь унять дрожь в голосе, спросила: – Мы что же… теперь по мокрому пойдем?

– Что ты вяжешь мне, милая? – Ферт, сузив глаза, пригляделся к напарнице.

– Я боюсь, Сережа… Посмотри на свое лицо – оно же страшное, как смерть.

– Какое есть.

Ферт, не желая вступать в бессмысленный спор, начал делово перекладывать пачки денег в баул.

Марьюшка сделала глубокий судорожный вздох. Ее опять передернуло и зазнобило при мысли о том, что через четыре двери от них лежит труп. Страх, овладевший певичкой и теперь сдавленный тесными переборками каюты, глухим иллюминатором, в который и видно-то было одну свинцовую воду, обратил свою ярость внутрь и жег мысль Неволиной, как рассыпанный по полу уголь. Точно на разбитной тройке, неслись мимо в диком, неудержимом вихре какие-то выпуклые, но незавершенные образы, падали, путались и сшибались между собой, чтобы вновь закрутиться, подняться на резвые ноги и устремиться к спасительной цели: к побегу и воле, к берегу, где их ждала спокойная пристань.

– Давай, не сиди, собирайся. Нас ждет новая жизнь в столице. – Ферт втиснул очередную пачку. – Не будь такой дерганой. Дело сделано… Я и теперь от своих слов не отступлюсь. Честь имею поздравить вас, Мария Ивановна, мы сказочно богаты! Ты только посмотри, – он бросил в баул последнюю пачку, – нам позавидовал бы и сам турецкий султан. Без малого пятьсот тыщ!

У обоих захватило дух при виде плотно уложенных пачек из сторублевых купюр.

Ферт едва сдержался от истеричного смеха. Скорчил подобие улыбки и наложил свою руку на деньги, как стервятник вонзает когти в пойманную добычу.

Марии вдруг стало не по себе. Она отступила в глубь каюты, к горлу подкатила новая волна страха.

– Что, голова закружилась? Немудрено. Только смотри, не упади в обморок от счастья. Нам скоро выходить.

Неволина в отчаянье кусала губы. Внезапно будто разжалась внутренняя пружина и она, круто обернувшись, схватила его за рукав:

– Ну красавец, ну лихач! А обо мне ты подумал? А о нашем ребенке? О, нет… Похоже, ты на каторге вконец потерял голову! Знаешь, в какие колокола сыскари по всей Волге ударят? Ей-богу, ты не ведаешь, на кого руку поднял. Ой, звонкое дело будет! Искать нас станут до нашей могилы. Я думаю…

– Не гони. Думать меньше надо. Соображать больше.

Ферт железной ладонью влепил Марьюшке пощечину, та рухнула навзничь. Она лежала без движения, уставившись в низкий потолок, затянутый голубым крепом, а по пылающей огнем щеке катилась слеза. Спустя некоторое время она прерывисто вздохнула и села на ковре, подтянув к подбородку колени.

– Ну, очнулась от счастья, царевна? – примирительно протянул Ферт и, как ни в чем не бывало загрузив доверху фаянсовой посудой, что имелась в каюте, саквояж купца, вышвырнул его в распахнутый иллюминатор. Проследил, как тот камнем пошел ко дну, и сказал: – Или добавить еще?

Он говорил своим учтивым баритоном, вкладывая в него все обаяние, на какое был способен.

Мария молчала. Смятение у нее на лице говорило само за себя.

Однако это только завело Алдона. Стремительно нагнувшись, он ухватил ее за пышные волосы и силой поставил на ноги. Мария со стоном боли привалилась к нему, но он отбросил ее на кровать.

– Ты что, оглохла от радости? Так добавить еще или нет? Ах, нет? Мы будем паинькой? Так, так, та-ак… Я что-то не пойму тебя в последнее время, подруга. Может, ты мне подставу лепишь, а сама уже давно с легавыми ссучилась? И бобы мои поделили?

– Ну и дерьмо же ты… Сереженька. – Она окинула его устало-презрительным взглядом, который так часто коробил ее корнеевских клиентов. – Может быть, хватит на прочность меня проверять? Делай свое дело: убивай или милуй. Но не мучай меня, не заклевывай.

– Мне скоро сорок, милая. Я давно не мальчик… Ты молода… Где гарантия?

– Гарантия? – Она вяло откинулась на подушку и равнодушно посмотрела на баул с деньгами, над которым коршуном нависал Ферт. – То, что нельзя доказать, не стоит доказательств. Я тоже хочу дожить до седых волос. И успеть воспитать сына. Что с тобой? Это так действует мое желание родить от тебя?

– Да пойми ты, это может плохо кончиться! – Руки Ферта дружелюбно скользнули по ее спине к бедрам. – Ты не хуже меня знаешь: вор, имея близких, становится уязвимым.

– А может, наоборот? – Мария отбросила его руку, встала, накинула на плечи дорожную накидку.

– Вот ты как повернула? – Он раздраженно щелкнул замками баула и закурил.

– А еще, чтоб ты знал, – она была на удивление спокойна, во всяком случае, спокойнее своего избранника, – мне глубоко плевать на твои законы. Вот хоть верь, хоть сдохни. Жаль, что я этого не поняла сопливой дурой, ну да ладно. Чего уж там… Как не поймешь, Сереженька, я тебя люблю. Ты для меня свет в окошке, за тебя и жизнь свою честную загубила. В омут грешный бросилась с головой… от родителей отреклась… Но я не жалею… Лишь бы ты, соколик, был рядом и согревал меня своей любовью. Ведь как в Библии: «…Да прилепится муж к жене, а жена к мужу, и станут они одна плоть». А там хочешь бей, хочешь нет… я все равно от своего не отступлюсь. Знаешь, как в народе говорят: «Влюбленной бабе что вода, что вино – пьяной не бывает».

«Чертова ведьма…» – с досадой подумал Ферт, а сам почувствовал, глядя на ее сочную красоту, против воли, против опасной минуты, которая черновестником кружила над ними, что дьявольски хочет и жаждет ее. «В чем дело? – ломал он голову. – Откуда такая сила в ней, такая власть?» Думал и сдавался в очередной раз… «Огонь-баба… Сказочная женщина! Шахер-махерезада… Высокая, статная, грудастая, с осиной талией, широкими бедрами и длинными стройными ногами… А эти бархатные глаза под густыми ресницами… Этот малиновый рот и белые плечи…»

Нет, не мог он расстаться с ней даже в дни лютых ссор: зуб не рвут тогда, когда он болит. А когда наступало примирение, расставаться уже не хотелось: нет смысла драть зуб, когда он перестал стрелять. «Ладно… чего тебе надо, Сергей Эдуардович? Хватит пальцы топырить козой. К тебе и так каждый встречный завистью дышит, а про себя думает: “Везунчик ты, Ферт! Прикинуть только, ведь каждую ночь он может делить с такой кралей. И все бесплатно! Ах, чтоб я так жил!”»

– Ну и… подумал головой над моими словами? – Неволина горячо посмотрела на Ферта. Что ни говори, а он являлся ее самой большой добычей. Она вновь была повелительницей и хозяйкой его жизни, как ни крути.

Да и сам он в очередной раз испытал на себе власть ее колдовских чар. Тело Марьюшки было полно тайн, а сердце, вместившее все его одиночество, подарило ему радость материнской заботы и доброты, которых он подранком отродясь не видел ни на базарных площадях, ни на воровских малинах Астрахани.

– Голова тут ни при чем, – усмехнулся Ферт, – она не знала, что болтал язык. Извини.

Он подхватил тяжелый баул и перенес его к двери каюты. Затем посмотрел на часы:

– Готова?

Вместо ответа она перекрестила его и себя, взяла изящный несессер и дорожную сумку.

– Носильщика брать не будем. Лишние хлопоты.

Алдонин забросил баул за плечо, взялся за рукоять чемодана.

– В Петушках разойдемся.

Неволина округлила глаза.

– Так надо. В Астрахань ты со мной не поедешь.

– Но почему? – Она посмотрела на него отчасти с тревогой, отчасти с удивлением, поставила сумку у ног.

– Предчувствие у меня… – Ферт посмотрел на спутницу в упор, его глаза тотчас похолодели. – Взять нас там могут.

– Но как?

– А так. Чую, обложат, как волков.

– Что предлагаешь? – Мария задумчиво уставилась на беличью кисть, которой припудривала алевшую щеку. Такое не приходило ей в голову.

– Возьмешь большую часть денег, и в Питер, разбросаешь по разным счетам… И прижмешься на время – без шику. А там я и подкачу.

– Но почему бы тебе не сразу со мной? – Она следила за ним, внутренне сжавшись и не без подозрения.

– Карточный долг заждался. Святое дело.

– Денег и так до черта.

– Но если их будет чуточку больше, не помешает.

Ферт покровительственно потрепал ее по бледной щеке, в это время раздался протяжный сигнальный гудок – «Самсон» с неторопливой величественностью подходил к пристани.

– Станция Петушки – горячие пирожки! – объявлял по всем коридорам кондуктор, получавший за «вести» о пирожках от станционного бакалейщика оговоренную копейку.

– Ну, с богом, Marie… Пора. Лишь бы черт не встрял.

Ферт уверенно открыл дверь и легко перешагнул порог. Его спокойный вид подавил в Марьюшке непроизвольный испуг.

Первый рубеж они прошли без изъяна. У закрытой каюты саратовского миллионщика, подпирая широкой спиной дверной косяк, стоял теперь другой охранник.

– Только без паники, – с беззаботной улыбкой, целуя в ушко любимую, шепнул Ферт. – Если что… ты моя женушка… едем навестить тетку из Дубовки. Не наделаешь глупостей, все обойдется.

Сонную тишину коридора, где располагались каюты первого класса, нарушало лишь надсадное жужжание жирной мухи под потолком, однако оба отчетливо поняли, что ступили на тонкий лед. Любая ошибка могла иметь необратимые последствия.

«Проклятые деньги – перевернули все с ног на голову… Кровь на них, кровь! – стучало молоточками в висках Неволиной. – Разве я когда так тряслась? Да, в воду прыгают многие, но немногие выходят сухими».

– Добраться вам без оказий! – Ферт, поравнявшись с молчаливым часовым, приветливо приподнял широкополую черную шляпу.

Мрачный голядкинец не обратил внимания на этот учтивый жест, зато с ног до головы ощупал взглядом Марию и облизнул губы кончиком языка.

С замирающим сердцем, но внешне невозмутимая, та поравнялась с охранником и обворожительно улыбнулась ему.

Караульный довольно осклабился, не в силах унять свои бесстыжие глаза.

«Ладно, уж лучше пусть пялится, скот, чем задает вопросы, – подумала Неволина. – От меня не убудет».

Яркое полуденное солнце ослепило элегантную молодую пару, в глазах зарябило от человеческих лиц. Мария пробиралась к трапу следом за Сержем, а сердце продолжало колотиться у горла, от страха чуть-чуть подташнивало. За каждое лицо, то и дело возникавшее на пути, она цеплялась напряженным взглядом, моля Господа, чтобы оно не оказалось для них роковым.

– Успокойся. У тебя сейчас улыбка плохая. – Алдон крепко сдавил ее руку.

– Что?

– Физиономия у тебя, как у мороженой щуки, – сквозь зубы процедил Ферт. – Мы едем к тетке из Дубовки на именины, а не на похороны.

Однако посреди шумного водоворота людей, которые толкались, смеялись и перекрикивались, пили квас и шелушили вяленую рыбу, на них никто не обращал внимания.

На нижней палубе, у сходен, была настоящая давка. Народ, одуревший от монотонного пути, маялся бездельем и радовался размять ноги на каждой пристани. Вокруг стоял смешанный запах сырости, подгоревших капустных пирожков, дешевых духов и потных тел; гомон пихавшейся локтями почем зря толпы давил на барабанные перепонки, не давая беглецам сосредоточиться.

В Петушках пассажиров сходило немного – станция была мелкой, и это огорчило Ферта – затеряться среди десятка мешков и корзин было нелегким делом. Впрочем, выручали шатавшиеся зеваки, что плотным гуртом высыпали на пристань поглазеть, что имеется в лубяных коробах торгашей. Последние с готовностью открывали свои лотки и начинали зазывно предлагать всякую дребедень, на которой другой раз и на секунду не задержался бы взгляд. Торговали дешевыми бусами, стеклярусом, гребенками, берестяными поделками, платками, шкатулками и разными мелочами – колечками, крестиками, иконками и дешевыми книжками. «Были тут и “Еруслан Лазаревич”, и “Прекрасная магометанка, умирающая на гробе своего мужа”, и “Епанча, татарский наездник”. Эти расценивались по три копейки, а те, что потолще – “Гуак, или Непреоборимая верность” или, скажем, “Английский милорд” – подороже»[108]. Продавались также московской фабрики карандаши и тамбовские записные книжки в зеленом и красном сафьяне.

Уже у трапа чьи-то горячие пальцы жадно ухватили Марию за ягодицу. Она хотела ударить зарвавшегося наглеца, но, оглянувшись, без оглядки рванулась вперед. Ей похотливо улыбался красномордый Редькин и делал какие-то двусмысленные знаки. К таким вывертам ей было не привыкать. У полицейских и у дряхлого старичья с тугими кошельками завсегда зуд в руках. В другой раз она сумела бы как надо «запустить ежа в штаны» хваткорукому блудню, но сейчас… Сердце ее замерло, а до слуха донеслось срамное хихиканье:

– Что девка? Шмара топтанная…

Раньше я жила не знала,

Что такое кокушки…

Пришло время – застучали

Кокушки по жопушке!

Мария пропустила пошлость мимо ушей – не такое случалось выслушивать в номерах. Другое хватало за горло: возможно, что это только прелюдия, а впереди арест и кошмар разоблачения.

Но все обернулось иначе: потная рожа урядника заштриховалась в пестрой толпе, и на душе певички стало спокойнее.

Ферт наметанным взглядом царапнул берег: сразу за пристанью теснились подводы приехавших торговать все той же рыбой, икрой, далее уныло стоял почтовый фургон с дремлющим на козлах возницей и несколько пролеток, дожидавшихся своих седоков. По пирсу шныряла, мал мала меньше, загоревшая до черноты ребятня и с визгом бултыхалась, в чем мать родила, в прогретой солнцем воде.

Они ступили на доски брошенного трапа, когда до слуха долетел возбужденный голос ребенка:

– Мама, мама! Вон этот дядя, про которого я тебе говорил! Вон он! Вон! Это он лез с веревкой, как акробат!

Неволина вздрогнула и обомлела, подметив краем глаза, как покрылось испариной лицо Ферта. Только на миг он задержал шаг, плечи напряглись, а на бесстрастном лице проявилось что-то ястребиное. Мария повернулась к Алдонину, широко распахнула глаза.

– Иди, как шла, – мрачно, едва слышно прозвучал приказ.

Каблучки нервно застучали по трапу. А за спиной вновь послышался радостный детский визг:

– Это он! Это он, мама!

На губах Ферта скользнула ледяная улыбка, он медленно обернулся; рука сжимала в потайном кармане рифленую рукоять револьвера.

Ему махал с борта парохода малиновым леденцом на палочке тот самый глазастый крепыш в гольфах с бомбошками и белой матроске. Захлебываясь от восторга, он дергал за подол платья стоявшую рядом мать и тыкал розовым пальцем в сторону Ферта. Женщина в соломенной шляпке с голубыми лентами смущенно улыбалась и тщетно пыталась унять пыл малыша.

– Ну и гаденыш! – сдавленно, растягивая слова, прошипел Ферт. – Легавым быть тебе, шкет…

Молодая мамаша, уставшая бороться с капризами сына, точно ожидая сочувствия, вновь виновато улыбнулась незнакомцу и развела в бессилии руками. А стройный щеголь в долгополом сюртуке, белой бабочке и черных туфлях из телячьей кожи, с большим баулом на плече помахал им шляпой.

«Самсон» сделал упреждающий свисток, в медь рупора полетела команда «отдать концы!»; матросы ловко «засушили» оба трапа.

Колеса поначалу вяло, а потом все бойчее и бойчее зашлепали плицами, и вскоре вода закипела шампанским под клепаным бортом. «Самсон» снова сделал свисток, затем еще и прощальный, медленно унося вверх по Волге тайну убийства Василия Саввича Злакоманова.

Часть 8. Слезы юности

Глава 1

Ниже по течению от барыкинского речного вокзала, там, где когда-то были хлебные склады для оптовой продажи зерна и где еще раньше располагалась крупная портомойня, теперь уж пятый или шестой год проживали сезонные артели бурлаков. Прежняя бурлацкая «перемена», что испокон веку имелась в Приволжском, гибло подтопилась Волгой и теперь по решению большинства была перенесена под самую окраину Саратова. Бурлаки в народе считались особенным, интересным племенем, как правило, со сложной судьбой и волевым характером.

Некоторые пытливые головы из воспитанников училища бегали в свободное время поглазеть на бурлацкий стан, поневодить с косматым мужичьем рыбу, поесть душистой «тройной» ухи, а главное, ночью, под звездами у большого костра послушать захватывающие истории.

Делали «вояжи» на бурлацкую перемену и Кречетов с Гусарем. Устроившись поуютнее на рогоже, угостив по сему случаю загодя купленной махоркой артельщиков, они внимали рассказам матерых дядек, развлекавших всю ватагу в долгие бессонные ночи своими бывальщинами да сказами. Отсед.

– Спрашиват один любопытный татарин у молоденькой барыньки, что с ручным скворцом в клетке по Волге путевала, «ваша, мол, птица?» – «Моя», – отвечат та. «Никак говорящая?» – «Ваша правда». – «А ну скажи: Ахмэт, Ахмэт, Ахмэт». Никак не уймется, поганый, а потом сморщил морду, как печено яблоко, и махнул с досады рукой: «Так на кой шайтан нужен такой птица, который не говорит?» – «А чтобы хранить тайну», – ответила барынька.

Услышанных от бурлаков историй была тьма, но одна, про лихого Репку[109], стояла особняком. Ее рассказал седовласый Лепеня – тертый одноглазый бурлак, многое повидавший на своем веку. Бывальщину эту он называл «Песий, или Собачий барин».

– Жила, значить, на Волге под Ярославлем известная бурлацкая перемена. Многолетиями становились там на роздых «лямочники». Но вот как-то объявился из Питеру прыткий барин и, как нарочно, заложил в аккурат усадьбу в том самом месте. Она и нынче цела – чуток пониже Ярославля будет – белый домина с коломнами, весь на виду, как на ладони… И стал по летам тудысь наезжать тот барин на жительство. Дворня у него была славная, без числа, и денег куры не клюют. Но какого добра было еще густее, так это собак. Великий охотник он был до ентих тварей… Гости из Питеру к нему прибывали травить зайцев и лис – все важие баре, куда там, при слугах и дорогих аглицких ружьях. И вот не по нраву стало барину, что наш брат ночует под носом на евонном берегу, песни горланит да барынь ихних, значить, своим страхолюдным видом пужаеть. И зачал он, лихоимец, наши ватаги псами травить на ходу, прямо во время волочи, а ежели на перемену народишко вставал, дух перевести да косточкам роздых дать, так на сонных налетали верхами его холуи, топтали копытами да пороли арапниками, хуже всякого нехристя. Дальше хлеще… Так год ли, два ли зверовал стервец, да на Репку-волгаря и напоролся. А Репкина артель – так бурлачков с полсотни – все оковалки будь-будь, как племенные выкормыши. Ну, значить, затеял барин в очеред потеху лютую… сам с хмельными гостями высыпал, натравил своих загонщиков, а Репка-то ждал. Ну, и пощелкали наши робяты господишек и их холуев по-бурлацки. И надо ж судьбе так палец было загнуть – на Репку-бугая наскочил сам барин с плетью. Схватились они гольем, врукопашную, значить, на чертолом облапились, – картинно сказывал Лепеня эту раскатистую по всей Волге бывальщину и, сдирая зубами шкуру с янтарной рыбины, заканчивал: – Барин тот помер прямо в медведёвых объятиях Репки… Стройка дворовая, вся как есть, в пламени сгорела, только дом и остался, бурлаки ушли с того становища, а место и по сю пору, братцы, кличут Собачий барин.

Вспоминались Алешке и другие картины, связанные с бурлаками, куда как более неприглядные и хмурые. Осень время тяжелое: ветер, колючие косынки дождя на пасмурном небе. Но до крепкого льда еще далеко, река судоходна, а значит, тяжелая лямка ждет бурлака. В такое межсезонье артели коротали ночи в землянках, где было невыносимо душно и приходилось сидеть, скорчившись в три погибели. В массе своей бурлаки были народом изнуренным; «одежа на них самая плохая, ни дать ни взять – сквозное вретище; какие-то короткие, вытертые до дыр чепаны черного домашнего сукна да куртки, вытканные из грубой шерсти. Часто в воздухе начинали кружить “белые мухи”, но полушубков не наблюдалось; на ногах лапти и онучи, а то и того хуже – немыслимые “отопки”; шароваров не водилось – одни подштанники; на ком шапка холодная, на ком теплая, набекрень, на затылке»[110].

При разговорах, откуда они и куда идут, Алексею говорилось разное: «…из Царицына… из Нижнего… из Николаевска… другие из Хвалынска или Казани идут домой… последнюю ходку на судне с хлебом и мукой в Астрахань сделали из Вольска». Жаловались, что с купцом Головлевым у них завязалось дело: «Он, сквалыга, недодал нам денег по условию, по двадцать рублев с полтиною на брата, аж до губернатора дело дошло. Тот, милостивец, нашу жалобу справедливой нашел… Дай бог ему здравия… Приказал нам деньги отдать, посылал к етому ироду полицмейстера и частного пристава. Головлев долго крутил-вертел, тянул дело, но все же насилу-то отдал… токмо по рублю, подлец, опять же недодал, скандально заявив, что исхарчил дюже по нашей жалобе. А мы-то, мил человек, совсем исхарчились. Три недели лишних промаялись в Астрахани. Теперь уж наши товарищи давным дома. В Астрахани остаться на зиму побоялись, потому и билетишки наши просрочились, тут ухо держи востро. Как бы не посадили в острог, да и дома-то нужно быть. Пять ртов, милостивец, их же кормить нады. Ушли, почитай, по вешней воде и не знам ничегошеньки, чой-т там деется… А ведь гляди-ка как последнюю неделю холода завернули! А на нас одежа, что рыбацкая сеть. Тут и околеть впору… Да видно, уже такое наслание божье».

Кречетов тогда поделился с несчастными двумя рублями и табаком, и на сердце как будто стало легче. Оно ведь всегда так: зубная боль пустяки, когда зуб болит у другого.

Но какие бы мрачные сюжеты, связанные с бурлаками, ни выбрасывала память, Алешке, один шут, было ревниво – Сашка Гусарь уже вторые сутки безвылазно пропадал на Волге среди дымных котлов и песен косматой братии.

– Друг, называется… Ни привета ни ответа… Ладно, Сашок, часы показывают время и тогда, когда на них никто не смотрит. Поглядим, чья возьмет. Но знай, я первый на поклон не пойду. Тундра ты, Гусарь, и в голове твоей, похоже, темно и рано, коли не можешь понять друга. Все обижаешься, дуешься на меня, а за что? Нет, брат, вышел из тебя толк. Осталась одна бестолочь. Вот влюбишься сам, гляну, как ты будешь пятый угол искать.

Кречетов неожиданно для себя подошел к платяному шкафу, открыл скрипучую дверцу и достал давно забытые балетные туфли, черное трико, высокие вязанные из собачьей шерсти гетры. От них пахло сценой, успехом и потом. Алексей прикрыл глаза, сымпровизировав торжественную сумеречность театрального зала: до слуха, как далекий волнующий рокот прибоя, долетел влажный шелест аплодисментов.

Он становился все крепче и явственнее, заглушая всплески оркестра, пока не превратился в яростный шквал, сквозь который летело оглушительно-рубленое, по слогам: «Кре-че-тов! Кре-че-тов!» В горле запершило, а на глазах заискрились слезы… Слезы гордости, радости, счастья и еще бог знает чего… Взволнованное сердце выстукивало жизненное кредо актера, привитое некогда месье Дарием: «Мы – трудолюбивые дети Аполлона, нас ничего не должно пугать! Сколь трудная бы задача ни стояла перед усилием нашим, труд и победа, признание и триумф! – вот наша творческая и нравственная стезя. Единственно верный путь истового, непримиримого таланта».

– Да, маэстро был в том поэтическом возрасте, – вслух рассуждал Алексей, – когда в творчестве ищут не рифму, а правду. Искусство должно восхищать зрителя, а не быть оскорблением в четыре действия.

Среди актеров бытовала шутка: «Самым ярким зрелищем в нынешнем сезоне будет в театре его пожар». Смех смехом, а мастер действительно близко к сердцу воспринимал любую неудачу театра. Подолгу замыкался в себе, избегал каких бы то ни было встреч с коллегами, а позже непременно язвил в адрес «провалившейся» труппы: «Увы-с, жеребчики… Оркестр был так безнадежно плох, что дирижер махнул на него рукой… а затем и публика. Думаете, доросли до сцены, так в “дамки” вышли? Кукиш! Впрочем, и ослы играют роль в музыке: их кожу натягивают на барабан. Помните, на сцену надо смотреть не как в замочную скважину. На ней надо жить и умирать. А вы все шутите да гнете тут дешевых паяцев… Ну, ну, давайте, продолжайте в том же духе, но только держите подо лбом: и шутники умирают всерьез».

– Что тут скажешь? – Держа туфли у груди, Кречетов шумно вздохнул и покачал головою: – Умел старик дать форменный разнос – камня на камне не оставлял. Но с другой стороны… – Алексей в раздумье наморщил лоб: – Такая нетерпимость к эксперименту, к импровизации, к новшеству. Сплошной канон, как застывший в веках мрамор. Нет, что ни говори, а я убежден, что театр стоит на растоптанных самолюбиях актеров. И от сладкого, бывает, тошнит… – Так откровенно и доверительно рассуждая с самим собой, он шаг за шагом все глубже и беспощаднее оголял душу, точно блуждал по критскому лабиринту минойских времен. И что-то новое, связанное с истиной, доселе непонятное, не то совсем лишенное смысла, не то, напротив, имеющее смысл, но столь глубокий и таинственный, что сразу не разберешь, – окутывало сердце и разум, открывая его сознанию новые вехи для понимания мира и себя в этом мире.

В какой-то момент он вновь поймал себя на мысли, о которой так часто вещала маменька: «Жизнь скоротечна… Не успеешь расправить крылья и подняться к небу, как их уж пора складывать и падать в землю, так и не увидев толком окружающий тебя мир».

– Ну дела! – мучительно тряхнул головой Алексей и положил балетные туфли обратно в шкап. – Что ж это такое? Впору на исповедь к батюшке. Как бы рассудком не тронуться.

Он пристально оглядел себя с каким-то беспокойным и настороженным интересом, начиная с домашних туфель и кончая вьющимися прядями волос, ниспадающими на плечи. Прошелся по дортуару, сгибая и разгибая руки, подвигал стулом, посмотрел в окно, за которым густились фиолетовые, подсвеченные золотыми лучами заката летние сумерки, словно хотел убедиться, что жив, что у него не отняли привычного воздуха, солнца и света. Затем еще раз посмотрел на себя в зеркало и подумал: «Неужели того, что я вижу в отображении, стало быть, меня – …когда-то не будет? А может быть, смотрящему через треснувшее стекло кажется, что мир раскололся? Нет, странно все это… положительно странно… И то, что говорю, и то, что думаю, и то, что вообще живу и вижу сей мир… Разве не есть это чудо? Прекрасное и божественное начало, дарующее мне возможность слышать, чувствовать, видеть, любить! А что, если я схожу с ума? – тихо задал себе вопрос Алексей. – Нет уж, дудки! Этого добра мне еще недоставало! К черту, к черту! Осел ты, братец, завтра же в церковь пойдешь».

А потом на ум скатилась жемчужной горошинкой Бася и их последняя встреча. Однако по прошествии времени, раздумий, соотношений и выводов она ему показалась крошечной дюймовочкой, запертой в своем маленьком мирке, едва ли превышавшем размерами грецкий орех.

Чем больше он встречался с Барбарой, тем крепче убеждался во мнении: нежные колокольчики в поле ее действительно не волновали. Зато ее волновали серебряные и золотые колокольцы на дорогущих господских тройках. Да и богатый гардероб, похоже, заменял ей книжный шкаф: по нарядам и платьям Снежинская читала свою, пока еще короткую, историю жизни. Впрочем, миролюбие – мать всех добродетелей. Обидчивость – орнамент глупости. Помня об этом, он старался не занозить свою голову мыслью, что сердце Вареньки проще открыть ключом от дорогого экипажа, чем романтичными грезами творчества. Но получалось это у Кречетова, мягко говоря, неважно.

* * *

…Как-то они катались на прогулочной белой лодке по тихому плесу. Алексей по первости опасался, что почти годовая отвычка от весельного «променада» не замедлит сказаться неловкостью и тяжестью движений. Однако когда они оттолкнулись от берега и он сел на весла, то с внутренней радостью ощутил: руки и спина его по-прежнему работают послушно и слаженно и помнят размеренный темп.

Волжский ветер трепал их волосы, весело гулял по прибрежному яру, и настроение Алексея сделалось радужным. В пронзительно голубом небе висела легкая дымка зноя, которая скрадывала дальний берег реки и причудливо оплавляла силуэт лодочной станции.

Умело чередуя короткие гребки с продольными, Алешка любовался сидевшей на корме во всем белом Барбарой.

Они были уже прилично от берега, когда он придержал ход лодки, мягко опустил весла в сонную воду и взял ее прохладные руки в свои. Варя, зарумянившись щечками, улыбнулась, подалась вперед и, закрыв глаза, уткнулась лицом ему в шею. У Алексея, как водится, запели колокола в груди. «Все образумится в наших отношениях… И в Басиных недомолвках с Гусарем, и в моих с братом. Просто не все вдруг… И шахматный конь спотыкается… так что требовать от людей? В конце концов, и в слезах отражается солнце».

– Расскажи мне, как ты видишь свое будущее? – тихо, не открывая глаз, спросила она.

– Ты правда этого хочешь?

Барбара кивнула головой и медленно провела ладонью по его лицу:

– Почему ты сомневаешься?

И он с тем неожиданным переломом в чувстве, на который так способна юная душа, искренно начал поверять ей свои сокровенные мечты.

– Только представь, – Кречетов обнял ее за плечо, – уже этой осенью мы с Сашкой открываем театральный сезон. А впереди роли, роли!.. Говорят, наш главный, Мих-Мих, решился ставить «Ревизора» и «Женитьбу». Представляешь? Это фурор! До сих пор Гоголь игрался только в столицах… А хочешь знать, кто мой кумир? Вернее, всех наших…

Бася, плохо скрывая зевоту, прикрыла розовый рот кружевной перчаткой. Ее больше занимали перекосившиеся швы подола собственного платья и примятые оборки на груди. «Буря и натиск» вдохновенных речей Алексея полячку утомляли. Давно задуманное катанье на лодке с пирожными рисовалось иным: безоблачной идиллией с бесконечными комплиментами в ее адрес, пылкими признаниями в любви, поцелуями… и уж никак не с разбором ролей и спектаклей.

– Так вот. – Алексей сделал торжественную паузу. – Этот кумир – великий трагик русской сцены – Василий Андреевич Каратыгин. Знаешь, каким трудом он достиг высочайшей техники и совершенства? Как тренировал свой громоподобный голос, добиваясь, чтобы сказанное шепотом слово было отчетливо слышно в любом конце зала?.. Как он не раз проверял перед зеркалом каждое движение, жест, наклон головы? Да что тут порох жечь. – Кречетов махнул рукой. – Одно слово – трагик! Его друзья – Шекспир и Шиллер.

– Ты так самозабвенно говоришь, будто знаком с ним? – Барбара с трудом удержалась от ироничной улыбки.

– Увы. – Он отрицательно качнул головой. – Все только по рассказам Козакова. Вот Борисович наш был знаком с ним. Но ты только верь, слышишь, верь! Я тоже добьюсь своей звезды!

– Да слышу! Не надо кричать мне в ухо. Не глухая. И вообще, я хочу домой. Мне жарко, и я устала сидеть в этой унылой лодке.

Берег был рыхлый, и каблуки Баси проваливались в сырую землю. К тому времени, когда они добрались до станции отдать смотрителю весла, она совсем запыхалась.

Глава 2

Это была их третья близость в доме Снежинских, где они предались утехам юности, на которые, как оказалось, Варенька была весьма падкой.

Кречетов перевел дух, посмотрел на любимую. Он опять познал наслаждение женской ласки и плоти. Неуемное, до внутренней дрожи, чувство радости переплеталось сейчас с теплом глубокого волнения, вызванного речью о сокровенном.

Алексей как будто находился под чарами доброго сна: золотистые локоны волос струйками бежали по его груди, чуть слышное девичье дыхание сладко будоражило и кружило голову… И сердце, тронутое поцелуем надежды, сбивчиво трепетало в его груди. Кречетов в тот момент считал себя родившимся под счастливой звездой. Он с торопливой наивностью воображал возможное будущее, согретое присутствием Вари. Плохо умея сдерживать свои порывы, Алексей склонился и стал осыпать ее поцелуями. Он тормошил и тискал свою несравненную, как что-то такое, что хочется раздавить в руках от переизбытка восторженных чувств.

Она смеялась и лепетала какие-то бессвязные слова на родном языке, но Кречетов ничего не слышал… Потом вскочил с дивана, глаза его горели. Пальцы гребнем пробороздили волосы, превратив их в косматое пламя. Как и в первый день их встречи, он решительно подошел к роялю, и плотный фетр молоточков рассыпал по торжественному серебру струн глубокие переливы любви.

Алексей ощутил на своих обнаженных плечах легкую нежность скользящих рук. Девушка знала: эта музыка посвящена ей, и на красивых чуть припухлых губах играла самовлюбленная улыбка.

А он продолжал ей дарить свое живое, поющее сердце, потому что музыка была богаче и тоньше, изящнее и красноречивее любых слов. Невидимой сильной рукой звуков была отдернута завеса, сызвека скрывающая тайну любви, тайну мужчины и женщины, и они перестали быть тайной, но при этом не стали понятней и проще, так и оставшись манящей загадкой, как истина, начертанная на языке Небес. Казалось, не было такого цвета в палитре и не было таких слов, которые могли бы охватить и выразить его состояние. И все-таки он находил их, вернее, интуитивно ощущал и складывал хрустальную мозаику своих чувств: «Я люблю тебя… И буду любить всегда… – разве ты не услышала этих клятв прежде, в моих объятиях? А возможно, просто я не мог достучаться и не сумел сказать, как должно, оттого что это было чрезвычайно важно?.. Знай, я не в силах не думать о тебе… Каждый миг, когда судьба разлучает нас, ты живешь в моих мыслях… Я одержим тобою, твоими вздохами и ласками, ароматом твоей кожи и ощущением твоих волос в моих руках, соприкосновением губ и слиянием наших тел в одно целое. Но любишь ли ты меня… хоть чуть-чуть?!»

Доиграв до конца, он посмотрел в ее серо-голубые со льдинкой глаза, почувствовав, как пересохли его губы и рот.

– Je t’aime[111], – дрогнув густыми ресницами, влажно выдохнула она.

– Et je t’aime aussi, tu sais?[112]

– Beaucoup?[113]

– Bien sûr. Beaucoup[114].

– Ты сочиняешь милую музыку. В ней столько жизни и чувства… Вот и надо быть композитором – свободным и вольным как ветер, а не быть привязанному к театру, как лошадь к стойлу.

Кречетов сделал вид, что пропустил эту грубую колкость мимо ушей, и снова повторил:

– Я люблю тебя.

– Тсс, об этом не стоит так часто говорить. – Она мягко приложила палец к его губам. – Можно спугнуть счастье… между тобой и мной, во всяком случае…

Он серьезно посмотрел на девушку. Щеки у нее горели.

«Что ж, может, она и права, – заключил Алексей, – стоит жить по принципу: не повторяй своих острот – одним лезвием дважды не бреются. – Подумал и мысленно пошутил: – Лишь бы пьеса была с благополучным финалом, чтобы в конце концов ее все же поставили».

Барбара продолжала смотреть на него. Лицо Алексея оставалось открытым, но в глазах залегла задумчивая грусть. В его фигуре ощущалась скрытая настороженность, словно, несмотря на мягкость интонаций, он подсознательно чуял в ней насильно сдерживаемую лихорадку напряжения. Медленно она подняла руки и обвила их вокруг его шеи. Узкие силуэты шандалов отбрасывали причудливый рисунок тени на обнаженные тела, слышно было только тихое дыхание.

– Бася…

Она прижалась лицом к его щеке, потом к обветренным губам и отступила на шаг. Тень и свет мешались в ее сознании, заштриховывая сокрытую в глубине мысль.

– Что с тобой? – Карие глаза глянули на нее сверху вниз. Он улыбнулся Басе легкой, отчасти смущенной улыбкой. – Не молчи. Не могу так… когда ты молчишь, когда замыкаешься в себе… Я дурно поступил по отношению к тебе?

– Все правильно. Я сама хотела этого… – Верхний уголок губки не без досады ожил на ее бледно-матовом лице, и тут же она торопливо добавила: – Нет, нет… я ни о чем не жалею. Ты здесь ни при чем.

В ее миндалевидных глазах блеснул всполох синевы, как взлет зимородка, она натянуто улыбнулась и нервно пожала плечами:

– Просто я хотела, чтобы ты… был у меня… первым. Ты разве этого не понял?

Снежинская быстро начала одеваться, но всем своим существом ощутила, как напряглись мужские руки и накалился взгляд.

– И что теперь? – Его голос стал низким и сдавленным.

– А что теперь? – отрывисто перебила она и, поймав на своих голых, прозрачно-розовых плечах его взгляд, накинула на себя блузку. – Через два дня приезжают из Варшавы мои родители… Увы, «медовый месяц» пролетел…

– Я не об этом, – глухо надавил Алексей.

– А о чем? – Она холодно улыбнулась. – О призывных звуках ритурнеля из Розовой залы?

– Что с тобой? Бася?! – Ему вдруг стало не по себе – жар и озноб волнами прокатились по телу. – Ты… сама… сказала, что хотела… чтобы я…

– Да, сказала… Сказала! О Матка Боска! Дальше-то что? – Она продолжала решительно одеваться.

– В таком случае, кого бы ты хотела видеть около себя… последним?

Алексей не двигался с места. Стоя у распахнутого рояля, он пристально вглядывался в любимое лицо с высоты своего роста и тщетно силился понять, что происходит.

– Так ты ответишь?

– Мне рано думать об этом! – Она раздраженно надела туфли. – Может, ты все-таки соизволишь прикрыть свою наготу?

– Но как же наши клятвы?.. Твои слова? Ты убиваешь меня!

Он, сам не свой, натянул брюки.

– Не убила же…

– Но за что такая немилость?

– Так нужно. – Она нехорошо засмеялась и независимо прошла к балконной двери.

Кречетов деревянными от волнения пальцами застегнул последнюю пуговицу жилета, неловко поправил белый воротничок рубашки.

Барбара прямо смотрела на него своими голубыми, как лед, глазами, и на губах ее подрагивала какая-то бледная, совсем чужая улыбка. На розовой щечке поигрывала ямочка, и трудно было уверовать, что это лицо, вот это злое лицо еще минуту назад улыбалось, шептало о любви и прижималось к его плечу… А он ласкал его, целовал и лелеял.

Алексей попытался задать новый вопрос, но язык прилип сухим листом к нёбу. Напряженно и выжидательно он продолжал смотреть ей в глаза. И, как тогда, в детстве, он увидел в глазах Дмитрия обжигающий беззлобный смех после его уверений и клятв, так и сейчас в темнеющей синеве глаз Снежинской Алеша читал безысходный приговор голосу своего сердца.

– Ты что же… совсем не веришь в меня? – теряя самообладание, запальчиво произнес он. – В наше будущее?

– Которого нет? Прости, Алеша, но вы – артисты – нищий народ.

Кречетов подавленно замолчал, опустив голову. Что правда, то правда – актеры жили бедно. Поглощенный вечными репетициями и спектаклями, Алексей не заметил, как приблизилось важное событие, которого все воспитанники ожидали с огромным волнением, – их выпуск… Однако ему, относительно других, еще здорово повезло. Он был назначен в драматическую труппу с жалованьем в восемьсот рублей в год и получал единовременно триста на экипировку и двести квартирных. Но был ли это весомый аргумент для избалованной с детства деньгами и нарядами польской панночки? Особенно безнадежной «собачьей» долей считалось положение тех «майских жуков», кого назначали в оркестр или в суфлеры: хода на сцену им уже не было, а жалованье ни первым, ни вторым не прибавляли. Однако этот довод он оставил при себе, понимая, что тот будет иметь успех, равный нулю.

– Вы как-то странно замолчали, Алексей. – Барбара надменно откинула назад голову и перешла на обидное «вы». – Или я не права? – Она, подняв брови, посмотрела на потолок, на котором играл солнечный зайчик. – Я что же, достойна иметь мужа, который так и будет всю жизнь играть простаков и фатов с острохарактерной тупостью? У вас же все роли – одни дураки… ну, иногда придурки. Вам самому-то не тошно… зайцем-побегайцем из водевиля в водевиль прыгать в этом-то захолустье? Ведь это провинция, мой друг. И самое печальное – навсегда. Уж право, лучше балет. Зря вы ушли из него. Хотя, как говорит мой papа́: «Балет – это опера для глухонемых». Не правда ли, остроумно?

Варенька опять нехорошо рассмеялась, глядя на него в упор. И, точно желая добить свою жертву, с игривой желчью протянула:

– О-о, вот мы и опять молчим. А молчать при даме неприлично. Что же вы за кавалер, в самом деле? Или у вас очередное отчаянье умственного тупика?

– Варя… – Кречетов ошеломленно смотрел на свою любовь и не мог, не хотел верить услышанному.

Удушливым, жарким киселем наползло тягостное молчание. Полячка между тем продолжала стоять у окна, смотрела себе под ноги и с сосредоточенной независимостью вертела на пальце золотое колечко; а он, оставаясь пребывать в моральном столбняке, рассеянно обводил глазами такую знакомую и теперь такую чужую комнату, покуда взгляд не остановился на янтарном огарке исслезившейся свечи. И странно, даже боязно ему вдруг с необычайной четкостью представилось, что все это уже было с ним: и эта оплывшая свеча в кудрявой бронзе с зеленой патиной на подставке, и тягостная тишина, и слабый свет за окном, и он сам – быть может, отчасти какой-то иной, не в этой брючной паре, но несомненно он, с таким же состоянием души и близкими слезами, что саднили веки и крепко сжимали горло отчаяньем. И как раз вот только отлаялась на проехавший мимо экипаж собака, как и теперь, и было слышно беспокойное погремкиванье цепи… У Алексея создалось смутное ощущение, что он уже проживал эту ситуацию, именно эту, а не другую, и как-то действовал и, видимо, являлся не банальным зрителем, а значимым лицом, вокруг которого что-то происходило. Это странное ощущение было настолько очевидно и явно, что Кречетов даже не преминул себя ущипнуть, и оно как будто истаяло, но остался легкий ожог потревоженных зыбких воспоминаний о том, чего не было. Но на поверку все это было… и он содрогнулся, в какой-то момент отчетливо осознав, где и когда его сердце было раздавлено каблуком предательства… «Марьюшка… – Алексей передернул плечами и снова с молящим упорством посмотрел на упрямо молчавшую Барбару. – Господи, какие они разные и какие похожие! – выстрелило в голове. – Совсем как две половинки одного… червивого яблока».

– Варя, милая Варя… – не желая верить в трагичный исход, с отчаянной настойчивостью повторил он. – Ты не можешь так поступить. Так нельзя…

– А как можно? – Она усмехнулась, бессознательно теребя пальцами оконные драпри.

– Но ты… обязана объясниться со мною. Я отказываюсь что-либо понимать!

– Я никому ничего не должна и уж тем более не обязана. Впрочем, если вы так преуспели в упрямстве, пан кавалер, извольте… – Снежинская, оскорбленно раздувая ноздри, резко отошла прочь от балконных дверей. – Я много думала о нас, Алексей, – официально, нарочито сухо начала она, – и сделала резюме: нам лучше расстаться. Мы ходим в разные церкви… Мои родители будут против. Ты грезишь театром, я вижу в нем лишь ослиные уши ярмарки. У нас в Польше подобный балаган посещают только прачки, конюхи и приказный класс. Да это и ежу понятно: кто из благородных, ясновельможных семейств станет позорить свой род? Ну а насчет вашего сомнительного успеха и признания в будущем, – Снежинская снисходительно качнула головой, – так ведь и гвоздь сезона… бывает ржавым.

– Что ж… жизнь подскажет, время покажет… – только и нашел что сказать Кречетов.

– Вы что? Всегда рассчитываете на других? – снова капнула яду Снежинская.

– Не смей так говорить! Ты не знаешь театра! И никогда не была на моих спектаклях.

– Ах, ах, ах! Вот умора! – Барбара язвительно передразнила его и воткнула новую шпильку: – Только не надо преувеличивать. Вы не микроскоп, а я не набитая дура.

– Да черт с ним, с театром! Дело в конце концов не в этом! Веришь ты в мой успех или нет! Но ты же клялась… еще сегодня, что любишь меня! Ты же сама говорила, что ради любимого человека готова сменить веру, готова пойти на край света!

– А ты?! Ты разве не клялся мне в том же? – Глаза полячки сверкали вызовом. – Так почему ты ради меня не хочешь сделать по-моему?

– И что же?! – Кречетов вспыхнул как порох. – Предать Православие? Предать Мечту, Театр, Гусаря? Устроиться в генеральский дом «котом в валенках» и, мурлыкая, под господской рукой, таскать со стола объедки? Жить серо, но сыто, с поджатым хвостом, но радуясь жирному кошельку?!

– Хотя бы!

Голос ее нервно дрожал. Она вновь резко прошлась по гостиной. Судорожно отпила из чашки холодного чая и, звякнув блюдцем, выдала:

– И потом, почему ты так уверенно заявляешь: «серо и скушно»? Откуда ты знаешь? Кто дал право тебе так говорить в моем доме? О, мамочка моя!.. Другим – твой бред кажется пустым и глупым!

– Ты жестокая… – потрясенно сказал он.

– Может, правдивая? – Она зло сверкнула глазами.

– Так ты лгала, что любишь? – У Алексея будто вырвали сердце.

– Не знаю… Я же сказала: мне рано думать об этом!

– Рано?! – Кречетов дал волю чувствам, громко и саркастически рассмеявшись. – А лечь со мной в постель под одно одеяло тебе было не рано?

– Ты, ты!.. – Барбара трудно дышала от гнева.

– Можешь не утруждаться! – Алексей стиснул зубы. – Кроме гадостей, твой рот все равно ничего не скажет.

– Что-о-о?! – Снежинская напряженно сцепила пальцы и будто вся превратилась в одно дыхание, спрессованное в поднятой груди. Глаза у нее стали огромные, и сверкали они с ужасом, гневом и невыносимым презрением. С холодной брезгливостью, почти неслышно, она произнесла, не разжимая пальцев: – Мамочка, mam kłucie w piersiach[115]. Убирайся! Ненавижу тебя, и твою музыку, и твой театр, и твоего Гусаря! Слышишь, немедленно убирайся вон!!

Весь багрово-красный от стыда, отвергнутый и потерянный, он сделал еще два шага назад.

– Бася… я хочу сказать…

Звонкая пощечина обожгла Кречетова.

У Алексея все потемнело в глазах от ужаса создавшейся обстановки. Злой на себя, на Варю, на весь мир, он не знал, куда себя деть. «Господи, я теряю ее!» – скакало в голове. Но тут же он задыхался от горечи обиды… Его любимая, несравненная Бася безжалостно топтала его мечту.

В глазах Алексея мелькнуло железо, оно ударилось и отскочило от синего льда ее глаз.

– Ты что, не понял?!

Избегая его взгляда, она тихо качала головой и исступленно повторяла:

– Вон, вон, я сказала…

Барбара вдруг сорвала с шеи подарок, что купил в ювелирной лавке Алешка, и швырнула себе под ноги, будто плеткой по лицу ударила. Камея мелькнула бело-розовым жуком, ударилась об пол, откатилась к ногам Кречетова. На густом перламутре пробежала кривая трещина, склеить которую было не суждено.

Глава 3

С того рокового дня прошла неделя. На дворе жарил июль. Жизнь шла своим чередом, но Алексей по-прежнему не находил себе места. Прошлое страшно тем, что оно крадет у нас будущее, а будущее следует делать сегодня. Кречетов, словно старик, жил прошлым. «Увы, трюфели и рододендроны, как и амурные истории, живут преимущественно в переводных романах, – горько усмехнулся он. – В нашем же среднемещанском климате произрастают только фикусы в кадках, герани в горшках и самоубийцы из-за несчастной любви… Долговязый дурак ты, брат, – ума на твой рост не хватило. Прав Чих-Пых: “Под носом у тебя взошло, а в голове-то не посеяно”».

И все же: о ком бы мы ни плакали, мы плачем о себе. Терзался и Алексей: «О, если бы можно было хоть что-то исправить!» Но искаженное гневом лицо и слова «убирайся», «я тебя ненавижу», брошенные как камни, не выходили из головы. Желчь на Снежинскую, что душила Алешу, пропала. Осталась злость на самого себя, на раздерганность своего характера. Кто бы знал, какую он питал теперь неприязнь к своим разглагольствованиям о «жертвах во имя любви». Кречетов видел себя мелким лгуном и ничтожным трепачом. «Пришло время проявить себя, показать, кто ты есть на деле… И ты показал товар лицом! Эх ты, поэт… Божьим попущением… стихопромышленник… – мучительно думал он. – Корчил из себя д’Артаньяна, а что на поверку вышло?..» Но тут же он принимался выдвигать новый довод, оправдывая себя: «Я поступил так во имя идеи, во имя дружбы, во имя верности данной клятве. Это был мой долг! Но какова цена?»

– А как же долг перед любовью? Или это не долг? – вмешался внутренний голос. – Или, ты полагаешь, долг перед идеей выше долга перед любовью? Где найти ответ?.. А может, надо выбирать, что дороже? Но не получается ли это грязным торгашеством совестью?

Алексей развернулся к окну, достал из тумбочки папиросы, закурил. С улицы, перебивая друг друга, зазвенело сразу несколько девичьих голосов, но Кречетов заставил себя сидеть, хотя в другой раз не преминул бы прильнуть к стеклу. Хмуря брови, он продолжал спорить с собой. «Закон, живущий в нас, называется совестью. Совесть есть собственно применение наших поступков к этому закону».

И вот сейчас его изводили на нет угрызения совести. Неуверенность и стыд, порожденные в его душе конфликтом с любимой, ввергли Кречетова в полнейшее смятение. «Пойти к ней… Просить прощения?» – крутилось колесом в голове. Но категоричные слова панночки отравленной пулей убивали эту мысль. От сей круговерти «за» и «против» ломило виски, грудь давило, ровно на нее положили чугунную плиту… Уголек папиросы обжег пальцы – вывел из тупого оцепенения.

За окном опять зазвенели звонкие девичьи голоса, их, как ножницы обрезают нитку, оборвал веселый смех парней.

Алешка с завистью глянул на влюбленные парочки, те шли в обнимку, щелкали семечки и оживленно болтали. Облака для них были как облака, небо как небо…

Кречетов смахнул с ресниц навернувшуюся слезу, вспоминая обрывки счастливого прошлого:

– Варенька, мне кажется, я чуточку влюблен…

– Да? И в кого же? – Она озорно смеется, надкусывает ореховую плитку шоколада, кокетливо округляет глаза.

– В вас! – Он срывает с рук белые перчатки, без них удобнее и приятнее, и крепко держит в своей ладони ее доверчивую нежную ручку.

– А вам не кажется, что вы чуточку глупы? Мне не по нраву те, кто столь неосмотрительно сорит словами.

Она дружески улыбается, предлагает угоститься сладостью из ее руки, и грозит пальчиком:

– Будьте осторожны, Алеша, нет ничего тяжелее легких связей.

«Вот уж в яблочко… – Кречетов вдруг с новой отчетливостью ужаснулся пропасти, которая у самых ног его распахнула свой черный зев. – Да… что имеем, не храним, потерявши плачем».

Чтобы хоть как-то снять столбняк напряжения, он принудил себя переодеться и, отжавшись от пола несколько десятков раз, направился в трико и балетных туфлях в танцевальный класс. Там он два или три часа проминал и упражнял свое тело долгим экзерсисом у la grande barre[116], высокими прыжками и стремительными вращениями. Приятно усталый и блаженно расслабленный, Кречетов омыл разогретое тело водой, растер его полотенцем и возвернулся к себе. Он наперед знал: завтра, наутро, дадут о себе знать последствия неумеренной тренировки, затеянной с бухты-барахты через двухмесячный перерыв. Ощущение будет такое, словно его избили палкой до синяков. «Ну так что с того… мне не привыкать».

Алексей плюхнулся на постель, попытался читать «Гана Исландца» Виктора Гюго, но липкая дрема усталости закрыла глаза. Разноперые мысли полетели птицами, унося на крыльях горечь обид и боль треволнений.

Мало-помалу Снежинская отошла на второй план, зато выпукло отчеканился Дмитрий с его хмурой сосредоточенностью и неизменной папиросой в зубах. «Митя… – Алешка улыбнулся сквозь сон мысленному образу старшего брата. – Ми-тя… – растягивая по слогам его имя, повторил он. – Как жаль, что все так получилось, как жаль…»

* * *

А ведь было время, когда они искали встречи друг с другом, черпая в творческом общении крепость и силу; были чрезвычайно любезны, стараясь выказать свое братское отношение, и просто радовались жизни. «Человек рождается ребенком и умирает ребенком, лишь в промежутке становясь взрослым. Любовь же и творчество рождаются детьми и остаются ими… Так будем оставаться детьми, братец! – восклицал Дмитрий, хлопая по плечу младшего, и весело добавлял: – Не ищи забвения – оно само найдет тебя».

Алешка при первых минутах их встреч испытывал какую-то возрастную неловкость, но, раз-другой переглянувшись с Дмитрием, начинал улыбаться и сразу чувствовал себя непринужденно и просто. Острые языки шутят: «Искра не родится от удара камня по грязи». Братья Кречетовы в сем смысле были кремнями.

Правда, до момента их сближения младший не в состоянии был понять настроений старшего. Дмитрий, и без того категоричный в суждениях, довольно скрытный по натуре человек, в обществе Алексея терпеть не мог плакаться о своих проблемах. И лишь в процессе их творческого союза Алешка открыл для себя абсолютно новые стороны во взглядах и убеждениях брата. Личные вопросы Мити, оказывается, ныряли в пучину общественных: сливались, расходились, пробивая свое русло, разветвлялись и терялись в непонятных для Алеши бездонных колодцах жизненного осмысления. В своих рассуждениях он улетал очень далеко, подчас, незаметно для себя, впадая в идеалистическое резонерство. Спохватывался, иронично усмехался своему, как он говорил, «ребячеству», уходил в себя. Интересно, что при этом он мог вполне трезво и резонно оценивать те или иные ситуации. Вразумляя Алешку, он ловил себя на том, что сам весьма непоследователен в житейских принципах, к которым призывал, которые хотел бы видеть «по гамбургскому счету» как в брате, так и в себе. Эта скрытая, но явная неувязка тяжелым ярмом висела на Дмитрии, бесила, вгоняла в невеселые раздумья. В такие напряженные часы его жизнь, вплоть до пустяков, подлежала дотошному анализу, зачастую не приносившему ничего, кроме раздражения. Он понимал: подобные самокопания ни к чему положительному привести не могут. Боялся этих состояний, по возможности избегал их. Но они всегда витали где-то рядом, плавали, как табачный дым, и удушливость их чувствовалась всеми его фибрами.

Познав хмель творчества, он с изумлением открыл сам себя, будто заново родился; в Дмитрии заиграли новые, приводящие в восторг, утонченные струны души.

Но радость не познается без трудностей. Бытие старшего брата было поделено надвое, как рассеченное яблоко: юридическая практика теперь стала мукой из-за творчества, творчество же стало мукой из-за проблем на службе. Нередко Дмитрия посещали противоречивые мысли: «Правильно ли я вообще поступаю? Имею ли на это право? Что взять с Алешки? Он, как мыльный пузырь, всегда радужно настроен. Живет в своей “учебке” на всем готовом: ни забот, ни хлопот. Так не ребячество ли мои стишки? Я взрослый, служащий человек, опрокидываю практически все с ног на голову… И во имя чего? Ведь дико то, что я не ведаю, во что выльется сия затейщина. В творчестве мало быть талантливым и правым. В творчестве надо быть правым вовремя… Мы убиваем с ним время, а время убивает нас. Так на что я рассчитываю? На признание, славу? А не есть ли это пустые химеры? Да, лимонная доля всегда горькая».

От таких размышлений раскалывалась голова, опускались руки; все казалось глупым, надуманным, смешным. Ко всему прочему, Митю тихо раздражала в их альянсе его объективная зависимость от младшего братца. Он, что греха таить, не представлял себя без юношеского запала, энтузиазма Алексея, без его музыки, которая была не лишена оригинальности выбираемых гармоний, яркости модуляций и мелодичности темы. «А кто такой Алеша? Щегол семнадцати лет – ветер в башке… Кто знает, что ему завтра взбредет в голову? Где гарантии, что он не пролетит мимо “скворечника”? Еще его театр… – ревностно думал Дмитрий, ощущая себя кораблем, который затирают льды. – Ладно, поживем – увидим… и живопись может быть мертвой, – с философским скрытым злорадством заключал он и вновь качал головой: – И все-таки глупо все… шатко. И я, зрелый, мрачный дурак, ни черта не могу с собой поделать. Вот где собака зарыта, вот что поразительно и страшно! А что делать? Ничего не попишешь – надо платить, батенька… – желчно иронизировал сам над собою Митя. – Чтобы бегать, надо бегать».

И чем дольше он раскладывал этот пасьянс, чем больше прогонял в мозгу черными толпами вариации возможного, тем тягостнее становилось на сердце, тем больше появлялось сомнений в правоте избранного им пути. Он потерял спокойствие: на службу ходил взвинченный, в голове роились пчелами рифмы, думы о спивающемся отце, об измученной маменьке, о брате… Придя в снимаемую им квартиру, весь на нервах, он как можно быстрее решал необходимые бытовые вопросы, заваривал «черного купца» на самоваре и рьяно хватался за перо. Глубокой ночью, устало забираясь под одеяло, Дмитрий переживал неприятное чувство изгоя, человека, которого обошла стороной Фортуна. Быть же пятой спицей в колеснице Аполлона ему, убей, не хотелось.

Тем не менее разлад с Алешей из-за корнеевской певички тяжело переживался и Дмитрием. Внешне оставаясь прежним, в душе он крепко серчал: все задуманные ими прожекты казались ему теперь еще более несбыточными и эфемерными. «Вот и получается, братец, что на деле мы с тобой только литературные консервы: творцы, так сказать, в собственном соку».

* * *

Так, в маете и переживаниях, в пестрых снах, прошла еще одна ночь. Проснулся Алешка чуть свет – каждый мускул болел и ныл, напоминая о вчерашних нагрузках. Чтобы подняться с кровати, ему пришлось держаться за спинку стула и кряхтеть, как столетнему деду. «Вот уж точно: заставь дурака Богу молиться – лоб расшибет. Не знаешь ты меры, Кречетов… вечно тебе ни в чем нет половины. Долихорадился со своими антраша, долбаный пируэтчик… Вперед наука…»

Однако на окольцевавшую его с ног до головы корруптуру в потешке издревле имелось одно надежное средство под названием «медвежьи слезы». Чудодейственный состав его был, как все гениальное, прост. Страдавшего растяжением мышц, невзирая на его стоны и мольбы, мастаки гнали к палке, где клин вышибался клином. Эта старая как мир народная мудрость: «Ногам больно, а ты встань да пойди» – была круче всяких массажей, втираний и внутренних средств. Тело трещит по швам, а ты терпи! Связки, кажется, вот-вот порвутся, а ты «выжимай из себя по капле раба!». Глядишь, через полчаса тебе ни бобковые мази, ни потогонские бальзамы не нужны. «Вот тебе и “медвежьи слезы”, голубь, куда, позвольте узнать, девался ваш премногий недуг?»

Кречетов, морщась от боли, умылся и, натянув трико, заковылял в свой «пыточный каземат». Там, стискивая зубы, он медленно, но верно разминал мышцы спины и ног. От турника Алексей перешел к брусьям, где разогрел пресс, плечи и грудь, и только после этого направился к палке.

В то утро Алешка еще с оглядкой утруждал себя сложными движениями в аллегро, остерегаясь возвращения боли. Но уже на следующий день к нему вернулись гибкость, упругость и сила мускулов. Он вновь был тем гуттаперчевым Кречетовым, на блестящие пируэты и виртуозные заноски которого взрывался громом аплодисментов зал.

Регулярные тренировки за время жизни Алешки в училище дали наглядные результаты. Из тщедушного «гадкого утенка» он превратился в красавца-лебедя. Достигнут был не только внешний эффект. Стройный как тополь и гибкий как тис, он был вынослив и крепок. Сила, которая гуляла теперь в его юном теле, могла на равных поспорить с силой взрослого.

Время после разлуки с Барбарой для Кречетова проходило в борьбе с железом и гимнастическими снарядами. Через эту борьбу он делал себя самого… В это последнее выпускное лето он стал другим: замкнутым и непонятным и для дежурных наставников, и для болтавшихся попусту, так и не разъехавшихся по домам потешных.

В трапезной он сидел за столом один – недоступный, погруженный в себя, точно узник. Две случайные встречи со Снежинской, которые все же случились в городе, он попытался не заметить – отвел глаза и прошел мимо… Но, оставаясь с собой наедине или с Сашкой, часто думал о ней, вспоминая былое…

Гусарь как-то вдруг за один год заматерел: стал основательно бриться, чаще выпивать, словом, выглядел значительнее и старше. Изменилось и его поведение. По преимуществу он тоже молчал или дымил папиросой, уставившись в окно. В этом, как казалось Алексею, было что-то аскетическое, мужественное. Возможно, сказывался год разницы в возрасте, а возможно, это была своеобразная форма выражения чувства вины перед другом – Гусарь отчасти считал себя повинным в неудаче Кречетова. Впрочем, ответ на это дать сложно. Важно иное: и тому, и другому было приятно помолчать, окунувшись во что-то свое, при этом осознавая товарищескую близость. В такие часы Алексей часто предавался воспоминаниям удивительно счастливого времени, когда он был с Варей. Память неспешно перелистывала милые страницы их встреч… Приносила ноющую боль, вызывала глубокий вздох сожаления. И трудно угадать, что больше угнетало его: день вчерашний или день сегодняшний.

Сколько было экзерсисов, Алексей всегда помнил, как, изнемогая от усталости, в бесчисленных повторениях упражнений, на серой извести потолка и на сырых от пота стенах он видел незримый для всех образ Баси. И ее призрачное присутствие давало ему силы и упорство в покорении поставленной задачи. Превозмогая боль стонущих мышц, юноша мысленно общался и свято верил в перелом их взаимоотношений с любимой.

Странное дело память: она оставляет в душе лишь доброе и светлое о прошедшем. И все же, как бы ни были прекрасны и чисты наплывавшие воспоминания прежних дней, они кололи сердце Алешки, наполняя его меланхолией.

Но знал ли он, что как раз эти воспоминания, именно эти состояния глубоких раздумий и чувств вольют в него то обостренное чутье и ту индивидуальную музыку души, гармония которой даст взлет его дальнейшей творческой биографии? Вряд ли… Кречетов, похоже, и не задумывался о сем. Брожение этого процесса подспудно, исподволь только-только начинало шевелиться в нем, пугливо и неуверенно прокладывая себе дорогу.

В то время он много читал книг и, ероша в беспокойстве волосы, надеялся на чудо. Но надеяться на чудо, не прилагая воли, – нонсенс. Как говорил в этих случаях Митя: «Если ты не можешь найти себя, полиция тебе не поможет. Эта мечтательность в “ничто”, то бишь в дарованное случаем – глупость. А в глупости человек сохраняется, как шуба в нафталине». «Что такое мечтательность? – рассуждал Алексей. – Это плод неудовлетворенности действительностью… Она вечная спутница слабых. Человек, не ощущающий в себе необходимых сил, которые могли бы перегнуть к лучшему его жизнь, пасующий перед преградами, – бежит в розовый мир миражей. Но вряд ли эту “беззубость души” можно причислить к романтике. Ведь не каждый поминутно смеющийся – оптимист. Чаще он просто дурак». Что до салонного романтизма без дела и без борьбы… так о сем его учитель Козаков метко сказал: «Мутность прощают вину, но не родниковой воде».

Тем не менее реалии жизни во многом не устраивали Кречетова, загоняя его в дебри воображаемого; притягивали к Гусарю, который вообще «с макушкой» жил в мире «несуществующем». В забавной малороссийской форме он возбужденно и шумно «гутарил» другу о их будущей актерской жизни: в краю цветов, поклонниц и славы… При этом он демонстрировал различные вырезки из столичных журналов, газет, красочные открытки, что подспудно ласкало восторженную душу Алексея. Внутреннее сомнение в верности слов бесшабашного романтика Гусаря, конечно, жило в груди Кречетова. Но он открещивался от него, страшно желая верить в прекрасное будущее. В те годы ни тот ни другой не могли согласиться с тем, что их чрезмерно радужные мечтания усугубляли истинное восприятие жизни… Друзья жили другими началами, понятными только им двоим, и страдали от неразделенности своих идеалов.

Однако Алексей в отличие от Сашки мечтал по-иному. Он верил, что вот-вот пробьет час и он будет действовать. Будет действовать решительно, наперекор всем тем кривым и скептическим ухмылкам надутых «степенств», которые сами не в состоянии оторвать свое седалище от теплого дивана. И именно эмоциональность, именно восторженность, именно мечтательность в союзе с волей дадут ему неиссякаемую веру и силу в достижении цели. И, разбивая нос от ступени к ступени, по которым он будет карабкаться, испытывая лишения, он только закалит себя, наполнит одержимостью фанатика, убежденного в реальности достижения желаемого.

В дни, когда Алешка терзался вопросами о влюбленной полячке, он понимал: на возможное чудо – будь то записка, письмо – и следующее за ним примирение надеяться не приходится. Интуиция подталкивала к действию, но ослиное упрямство, сидевшее в седле болезненного самолюбия, крепко держало его на цепях. Он злился на свою неподатливость – на эту карикатуру характера. Ведь стоило сделать только первый шаг… Но, как говорится: «Не было бы счастья, да несчастье помогло». Ветер терзаний оборвал наконец и этот фиговый лист: Алексей набрался мужества и презрел догматы прежних обид. Он принимал бой, навязанный ему его же мнительностью… «Конечно, кому-то мои страдания могут показаться нелепыми и смешными, – рассудил Кречетов. – Но это только тем, кто сам никогда не любил, не мучился сомнениями, кто был всегда себе празднично ясен… Но извините, господа, без сомнений живут только кретины».

Глава 4

Неделя была на ущербе, но Гусарем по-прежнему и не пахло. Кречетов не на шутку извелся, ломал голову: «Уж не случилось ли что?», а потом перчено выдал в адрес бесчувственного хохла:

– Лучшее средство от седины – гильотина. А для тебя, Тарас Бульба, – ошейник с намордником. Нахватал ты в потешке тьму знаний, а до света так и не дошел. Ужли не понимаешь: я волнуюсь за тебя, гад? Может, башку твою дикую уже завернули… Знаешь ведь, как случается. Ах, сучонок, объявишься… будет тэбэ на орехи и на шмат сала!

Весь день Алексей посвятил уборке дортуара: подметал, выносил скопившийся мусор, натирал мастикой паркет, стирал пыль, менял постельное белье; распахнув рамы, проветривал прокуренную комнату, но когда часы в рекреационном коридоре пробили шесть, Кречетов все бросил и начал зашнуровывать свои прюнелевые ботинки.

«Ну, сволочь, погоди!» – Алешка, заторцевав подальше свои обиды, решил бежать на бурлацкий стан и выручать товарища. Он готов был уже взяться за ручку двери, когда она, как в сказке, сама распахнулась, и перед ним предстал Сашка. Загорелый, чумазый, что чугунок, прокопченный дымом и солнцем, он довольно улыбался, подлец, беззаботно скаля белые зубы. От него пахло Волгой, костром и волей.

– Ба-а! Явление Христа народу! Ну, нашлюхался, скотина? – Алексея трясло от бешенства.

– Тсс! Це ошибочка, брат! Перед тобой возвращение блудного сына! Брось, не бурли… С кем не бывает… Поэт пёхал в гору, но гора сия… не была Парнасом. Кречет, милый, будь ласкав, ну що це таке? Я вновь слухаю «окололитературное» сопрано незаслуженной критики! Согласен, виноват, пидвив. От тупой самобрейки всегда так – ни на волос пользы… Но тильки не от Гусаря из Полтавы. Ты ж знаешь, когда хохол родывси, жид заплакал…

– Да пошел ты… – Кречетов плюнул в сердцах, сел на стул и принялся хмуро стягивать башмаки. – Что лыбишься, придурок? С тебя все как с гуся вода. Что ты мне нервы треплешь, как лен? Они у меня не железные! Вон, – Алексей бухнул себя кулаком в грудь, – все истрепал…

– Ой ли? – как ни в чем не бывало подмигнул Сашка. – А я, дурный, думал, що панночка тоби сего приданого не оставила…

– Слушай, ты!

– По́няв, по́няв – замок на морде. Тильки и ты не шипи на менэ, як забродивший квас. Ой, а чистота-то у нас какая в хате! – хлопнул в ладоши Гусарь, – в аккурат для яств и заедок. А ну, варгань все на стол и дывысь!

С этими словами Сашка артистично переломился в поясе и подхватил спрятанный за дверью от глаз дюжий куль, из которого торчал хвост копченой рыбины.

– А это откуда? – Кречетов округлил глаза.

– Оттуда, Лёсик, оттуда… Прикинь, через весь город пер.

– Артельщики угостили?

– Они, дядьки – щедрые души! Велели привет тоби снести и в гости зазывали. Ватага Васьки Филина еще неделю на перемене вялиться будет – купца ждут… Может, нагрянем?

– Поглядим.

Алексей помог перенести тяжелую ношу на стол и озадаченно посмотрел на друга, когда тот, помимо копченого стерляжьего балыка и хлеба, выудил из сумы еще и большущую четверть вина.

– А это… тоже бурлаки сподобили? – Кречетов подозрительно заглянул в голубые кошачьи глаза Гусаря.

– Да що ты ко мне, як репей, прицепився? Я ж спивал тоби: когда хохол родывси…

– Эт точно. – Алексей восхищенно покачал головой. – От тебя и кобыла монгола заплачет. Так ты расскажешь?

– Тильки давай бацнем по махонькой? – Сашка без лишних обхождений звякнул рюмками. – Верь мне, Лёсик, легче гутарить будет.

– А без этого никак? – Кречетов кивнул на бутыль.

– Было бы можно – не предлагал, – с серьезной миной ответил Гусарь. – Не судьба, брат… А ты как будто не рад?

– Ладно тебе… наливай.

– За дружбу навеки, Кречет! Будем як солнце! Оно светит и глупым.

– Вечно ты сморозишь какую-нибудь ерунду.

– Пей, пей, не поперхнись. Задарма и уксус сладкий.

Они опрокинули рюмки. У Алексея захватило дыхание и обожгло горло.

– Фу-у, крепкая штука… Это что за спотыкач такой неведомый?

– «Здесь русский дух, здесь Русью пахнет!» – весело хохотнул Гусарь и хлопнул в ладоши. – Правда, гарна? Хотя, конечно, и не наша горилка. Эх, пенилось пиво, как море, и пьющих даже покачивало…

– Будет тебе соловьем заливаться! Расскажешь наконец, где взял?

Гусарь налил еще в рюмки, надломил буханку и поведал, как один добрый путник – не то писатель, не то художник, ехавший в коляске, вместе со своим кучером заночевал у бурлаков. Опечаленный их положением, он кликнул своего Федота. Кучер, в прошлом солдат, был человеком предусмотрительным и запасливым: всегда возил для своего хозяина бочонок с вином больше ведра. Это у Федота были так называемые «сливки». Барин меж тем простого мужицкого вина не пил; кто же из крестьян или приказных при встрече подносил ему вина в селах, будь то полуштоф или меньше, то кучер немного выпивал заместо своего господина, а остальное рачительно выливал в бочонок – не пропадать же добру! Так от села к селу емкость всякий раз пополнялась и была полнехонька. Федота, вестимо, покоробило, что он лишился своего добра, но барин уверил денщика, что купит ему вместо распитого.

– Большую часть за ночь приговорили бурлаки и караульные… ну-с, а остатки я, понятно, слил нам… – хитро усмехнулся Гусарь. – Що ж я… хуже Федота? Ему в геометрии сам бог велел быть тупым углом, хоть и георгиевский кавалер, а я чай хохол, ежели день не нае…, то помру, Лексий.

Друзья рассмеялись. Выпили еще и начали жечь табак у открытого окна.

– Ну Шурка, ну балагур! Ты, брат, со всех языков горазд переводить, но только на один – на суконный. Весело времечко, как я погляжу, проводил. Где уж тебе было о друге вспомнить…

– Вспомнил же… – с виноватым лукавством хмыкнул тот.

– Что еще скажешь? – Алексей сунул в рот кусок стерляди, пахнущий дымком, и придвинулся ближе.

– Щас, погоди, не погоняй так быстро. – Гусарь прожевал хлеб, оттопыривавший его щеку, и поднял для внимания указательный палец. – Еще слыхал я такую байку… Тоже, кстати, от того заезжего пана. Сказывал: дескать, на первый день Рождества пришел к нему поп с причтом, с крестом и святой водой. Барин оставил их у себя закусить. Священник тот был почтенный старик… Стал он извиняться перед хозяином за то, что когда тот приглашал его с метриками, его самого не было в доме… Но это как бы неважно, а теперь лови главное. Поп тот уезжал с требами в другую деревню своего прихода, за Волгой, и притом рассказывал с ужасом, что-де в том хуторе по ночам бродит не то оборотень, не то вурдалак, и так запужал народ, что те боятся ночью и нос показать за дверь: даже очередные караульщики не идут в караул. «Оборотень ходит якобы в белом саване, наравне с крышами: то хрюкает по-свинячьи, то коровой ревет, то жабой болотной квакает. А за ним собаки по селу жалобно воют…»[117]. И с таким страхом и ужасом рассказывал это поп, что всякого простолюдина озноб продирал по коже.

Однако барин, чье вино мы сейчас дуем, вскорости сметил: брехня это все насчет оборотня. В то время в Царицынском Заволжье была партия московских студентов – землемеров межевой канцелярии, кои приводили в известность земли. Позже он с ними при разъездах своих по селам зазнакомился. Студенты и рассказали ему о суеверной простоте крестьян, которым под вечер шепни, что завтра солнце не встанет, – те дурандасы тут же на двор побегут лучину щепить.

– Ну, ты-то у нас Руссо, ни в чох, ни в сон не веришь. Только в борщ и сало, так ведь? Одни утверждения. Гусь, кстати, тоже утверждал, что пером его деда писал Пушкин.

– Ну чего ты? Не буду рассказывать.

– Полно, Сашка, губы на локоть дуть. Сам же просвещал намедни, что дружба – это мирное сосуществование двух нервных систем.

– Так то «мирное»…

– Так то «сосуществование», – возразил Алексей и примирительно поднял рюмку: – За тебя, Сашка!

– Нет, за тебя! – Гусарь посоловевшими глазами тепло улыбнулся товарищу.

– Почему же?

– Ну… это ведь у тебя вечно проблемы… Как там, кстати, на твоем «Марсовом поле» – без перемен?

– Без перемен… – Кречетов опустил глаза.

Они выпили и опять задымили, глядя в прозрачные сумерки вечера. Солнце скрылось за черными крышами домов, и небо побагровело.

– Ты, Лексий, не молчи, – первым не выдержал паузы Сашка. – А то у нас тут такая могильная тишь, що прямо слышно, как уходит жизнь. Скушно живем, брат.

– Это ты к чему? Так, языком почесать?

– Ну отчего? Может, закатимся куда? С богемой нашей погутарим, а хочешь, с балеринками оттопыримся? Не хошь? Изволь, давай вернемся на бренную землю. А если честно, – Гусарь мрачно усмехнулся искривленными губами, – эта паненка не стоит тебя. Не подходишь ты ей, хоть тресни.

– Я что, костюм или зонт, чтоб подходить?

– Що ты, як упрямо тэля? Я не о том кажу… Ты ж у нас восходящая звезда. Путный хлопец! Плюнь и забудь, найдешь другую.

– Почему я… Тьфу, черт… язык заплетается. Так почему она должна что-то искать, коль, по твоим словам, я путевый хлопец и немеркнущая звезда?

– Восходящая, – аккуратно поправил Гусарь. – Ты знай греби, да не загребай! Тоби еще ого-го пахать до немеркнущей.

Сашка хлопнул недопитую рюмку и, как голоднючий кот, вцепился зубами в рыбу.

– Я говорил: эта панночка тоби не по зубам? Так и выходит. Жаловался гребень, что на этих волосах зубы съел… Но ты дерзай… авось сподобишься к пенсии, и твоя поэтическая дама в мемуаровом платье упадет тоби в руки, як сухофрукт. Она же горючими слезьми умывается, света белого не видит, все по тоби, прынцу, с ума сходит… Що тут скажешь? Не только наши балерины нуждаются в поддержке.

– Сашка! – Кречетов в ярости саданул кулаком по столу, так что тарелки и рюмки испуганно подскочили.

– Що «Сашка»? – хмельно огрызнулся Гусарь, и рюмки с тарелками вновь, как живые, подпрыгнули на столе.

– А то… будь осторожен на поворотах. Мне вот где твои малосольные остроты!

– А мне твоя полька-бабочка! Знаю я этих пташек с голубыми кровями… Чирикают про закаты, рябину, туманы… А сквозь трели видно: зараза и стерва! Дурень ты, Кречет, думаешь, нужен ей?

– Заткнись! Забирай свою рыбу и мотай отсюда!

Оба впились друг в друга налитыми взглядами, сцепив кулаки, но в это время раздался требовательный предупредительный стук, и в дортуар вошел господин Гвоздев.

– Что за шум, а драки нет? – Дежурный наставник живо огляделся и обалдел от невиданной наглости. – Та-а-ак! Та-ак! Курим, пьем в святых стенах училища. Да-а… Да-а… Прелестно, прелестно! Полный букет, так сказать. Вот только девок я что-то не вижу? – Вспыхнувшая от возмущения лысина Петра Александровича как бы ненароком заглянула под кровати и в шкап. – И оба пьяны… Мда-а… молодцы-голубцы. И это наша гордость, наши выпускнички! Какой пример молодым подаете? Что ж, завтра вам будет стыдно, голуби, а сегодня училищу стыдно за вас! Не ожидал от вас, Кречетов… Не ожидал и от вас, Гусарь… Как говорится: «В лесу тихо, потому что звери ходят без башмаков… а в тихом омуте черти водятся». Тэк-с, а это что у вас? Херес? Мадера?

Гвоздь нетерпеливо плеснул себе в рюмку, поднес ее к угреватому длинному носу, озабоченно внюхался, как легавая в след, и в один прием проглотил содержимое.

– Редкостная бурда и бочкой отдает… – Дежурный утер платком губы и, с уважением глядя на начатую четверть, выдохнул: – Так, голубчики, этот трофей, эту, с позволения сказать, отраву… я конфискую. Что вы на меня, Гусарь, смотрите, как х… на бритву? Может, вы прикажете мне извиниться за вторжение и удалиться прочь?

Сашка благоразумно промолчал, через силу сглотнув рвущиеся на волю «целковики».

Между тем Петр Александрович победно прижал к своей груди четверть с вином и, задержавшись у порога, наставительно молвил:

– Разумно… обид никаких? Благодарите случай, красавцы, что я вовремя подошел. Через рюмку-другую, видит бог, вы бы уже за вилки с ножами схватились. Ну-с, так-то… И чтобы я вас не видел, не слышал. Сидите, как два таракана под веником, и молчок. Понятно?

Выпускники понуро начали прибирать на столе. Когда дверь закрылась, Алексей выругался сквозь зубы, а Гусарь выдал нараспев:

– Налили мы по стопке, налили по другой… Речь так и журчала ручьем… Да, брат… «Жестокий век… дрожат твои ресницы… Жестокий век, кому теперь молиться?» Вот уж история… Пошел хлопец за шерстью, а вернулся стриженый.

– Увы, месье Шурка, нет ничего хуже не оправдавшихся надежд. Цена ошибки слишком высока. А как славно сидели… Как сидели! Нет пива без недолива.

– Да кабы я бачил… що тараню сию важную дуру для этого лысого злыдня… вот крест, саданул бы ее, заразу, где-нибудь о булыгу. Теперь он, пес, ее сам дуть будет с мастаками, а то банщика позовет или Чих-Пыха кликнет…

– Сами виноваты. – Алексей стряхнул хлебные крошки птицам за окно. – Сидели бы тихо – пронесло, а так – получили по замечанию. Шали, брат, но знай меру. Это еще хорошо, что Гвоздь нынче в дежурных, этот не настучит… Был бы Сухарь – пиши пропало, как пить дать капнул бы в дирекцию Мих-Миху.

– Мы же выпускники? – с сомнением повел плечом Гусарь. – Нам-то что за беда?

– Не скажи, – закрывая окно, наморщил лоб Кречетов, – и «майским жукам» могут крылышки оборвать. Помнишь, как в позапрошлом году «пришпилили на булавку» Сыромятова? Тоже выпускник был… Ну что, по койкам, сударь?

Сашка уныло мотнул головой.

– Слушай, Кречет… так ты все-таки завтра собрался к ней идти… на мировую?

– Собрался. – Алешка расстегнул пуговицы рубашки. – Ладно, Шурка, давай спать.

Часть 9. Сыскари

Глава 1

Громкое известие об убийстве Злакоманова, подобно шквальной волне, прокатилось по всей Волге и до корней души потрясло общественность. На ноги была поставлена вся полиция и жандармерия волжских городов. В Саратове не смолкал телеграф. Газеты рвали на части полицию. Ежеутренне пред строжие очи губернатора являлся с рапортом о проделанном полицмейстер Николай Матвеевич Голядкин. «И в нелетную погоду можно с треском вылететь со службы», – читал он в глазах Переверзева – губернатор шуток не любил… Злакоманов издавна ходил в друзьях Федора Лукича, имел уважение в его семействе, ссужая немалые средства на нужды города и театра. Это обстоятельство в «композициях» главы полиции господина Голядкина было едва ли не роковым. «Петух чувствовал, что его скоро зажарят, и пел свою лебединую песню», – третьего дня на утренней аудиенции мрачно заметил Переверзев. И сейчас Николай Матвеевич крепко переживал зловещий смысл услышанного в губернаторском кабинете.

О характере Федора Лукича Голядкину было известно премного, когда он ходил еще в приставах 4-й части. Губернатор был чрезвычайно вспыльчив и горяч. Если докладывалось или отписывалось «не по его мысли и не сообразно с делом», он кричал, сердился и называл чиновников «скотами», «ослами», «козлиными детьми». Когда Переверзев начинал сердиться, это становилось заметно сразу: на большом лбу все более крупно наливалась шишка и доходила до половины грецкого ореха; когда же он отходил сердцем, то и шишка уничтожалась и почти не была приметна. Кроме того, будучи «не в духах», Переверзев мял написанную «не по нему» бумагу, швырял на пол, топтал ногами; однако позже поднимал ее с пола, расправлял, рассуждая, как до́лжно написать; принимался править написанное, но с гусиного пера сливались чернила по жеваной бумаге, он вновь бросал перья, и уж только после того, как гнев проходил полностью, отдавал текст перепуганному чиновнику, приказывая переделать по своему разумению.

Ни дня Федор Лукич не переставал «шкурить» нерадивое чиновничество. Весьма часто на подносимых к просмотру черновых бумагах он делал гневливые надписи вроде следующих: «Давно долблю: маленькая “г” означает город, большая “Г” – господин; но ведь не понимают, козлы!»; «Соломой бы вас кормить, лоботрясов»; «Темна вода во облацех вышних»; «Уж ежели ты родился, батенька, дураком, то это навсегда. Горбатого могила исправит. Коли так туп, братец, спроси моего кучера Ефрема, чего проще, уж он пояснит: “То лошадь везла, а то корова ехала”… Ведь право, не надо выпить все море, чтобы убедиться, что оно солоно?»

В этой истине Голядкин не сомневался, но как было объяснить разгневанному губернатору, что дело по раскрытию убийства купца Злакоманова требует времени и архискрупулезного подхода. Как на грех, из Петербурга и Москвы понаехали в числе огромном родственники убиенного – и «пошла жара»… Родня миллионщика трясла несчастного полицмейстера, как половик, с одним и тем же вопросом: «Когда будет найден злодей?! Когда лихоимец и вор будет предан суду?!» Слез было пролито много, но более рассыпано слов с тайным прицелом: «Слышно ли что о деньгах?», «Не всплыли ли где золотые тыщи?».

– Вот такая, голубчик, «краказябра» с тремя неизвестными получается! А ты хоть разбейся: вынь да положь, мать ее еть… – ругался при закрытых дверях Николай Матвеевич. – Ну что ты будешь делать? Разве это не нахальство с позиции силы? Еще прикажи эту сволочь в клейма, выжженные на лбу, поцеловать, а то на каторгу с ним пойти? Так и поцеловал бы, будь он проклят, так где этого волка найти?! Вот тебе и вся любовь на птичьих правах…

Но крепче всего в гримасах поведения родни покойного Голядкина допекали дикая алчность и цинизм, которые сразу бросались в глаза, как уродливые родимые пятна. Слетевшиеся, подобно коршунам, на дележ крупной добычи: дядья и тетки, девери и шурины, кузины и великовозрастные племянники меньше всего думали об усопшем. Богомолки и приживалки, блаженные и прочие калики, отмеченные печатью Господней, что от веку прижились и столовались в огромном доме покойной матери Василия Саввича, были выброшены на улицу, как ненужный, путающийся под ногами хлам. «Хватит! Пожировали – дайте другим пожить! Ишь привязались, дармоеды, нахлебники чертовы, кнута на вас нет! И духовную пищу надо подсаливать! – летело взашей богомольной братии. – Знаем мы вас, босоту… Что ни дай, все пропьете! Еще допытаться надо: кто из вас крест ради Христа надел, а кто бесу на смех!»

Голядкин с трудом брал умом, кто из них человек Божий, а кто иконой прикрывает свой промысел. Зато знал твердо другое: самый благонамеренный элемент саратовских рынков и городских окраин – это нищие. Многие из них тут родились и выросли. «И ежели по своему убожеству и никчемности они не стали ворами и душегубами, а так и остались “христорадной ротой”, то теперь уж свое нищенское ремесло ни за какие посулы не променяют».

Уж кому, как не ему, Николаю Матвеевичу, было знать о сей «касте неприкасаемых». Это были не те классические попрошайки, волею судеб потерявшие средства к жизни, которых русский человек изрядно видит на улицах: те горемыки и вправду едва-едва наскребали на кусок хлеба или ночлег. Другого сорта были нищие Пешки. Они слыли великими мастерами «масок и розыгрыша». Числились среди них и ряженные под странников. Эти «перекати-поле» имели и вид-то особый: «Здоровенные, опухшие от пьянства детины с косматыми бородами; сальные, не знавшие гребня и мыла волосы мочалом лежали по плечам. Это были монахи-призраки небывалых монастырей, пилигримы, которые весь век свой ходят от Пешки до соборной паперти или до волжских купчих и обратно.

После угарной ночи такой вот “святой дядя” выползет из-под нар, запросит в кредит у съемщика кружку сивухи, облечется в страннический подрясник, закинет за плечи суму, набитую тряпьем, на голову взгромоздит скуфейку и босиком, порою даже студеной зимой по снегу для доказательства своей праведности, бродит вокруг церковного подворья.

И какой ахинеи в ступе ни наврет такой “странник” дремучим купчихам, чего только не всучит им для спасения грешной души! Тут тебе и почерневшая от столетий щепочка Гроба Господня, тут и волосы из бороды Сергия Радонежского, и чудом уцелевшее копыто осла с Ноева ковчега, и все что захочешь… лишь бы монетой руку погрели»[118].

О грехах купчих говорить и не приходилось. Те только лукаво молчали, когда кухарки при найме ставили им условие: хождение в гости «кума». Препона со стороны хозяйки имелась одна – чтобы человек был казенный, надежный, а не какой-нибудь прощелыга-ширмач с улицы.

Да и как не поощрять было такого почина, когда в те времена по всей России гуляло пословье: «Каждая купчиха имеет мужа – по закону, офицера – для чувств, а кучера – для удовольствия». Так отчего кухарке было не иметь кума-любовника!

Впрочем, все эти купчихи, «святые отцы» Голядкина занимали мало. Как говорится: не всякому слуху верь – даже слуху музыкального критика. Просто Николай Матвеевич, будучи человеком, имевшим не только погоны на своих плечах, но и сердце в груди, с мучительной яркостью осознавал трагическую бессмысленность титанических трудов Злакоманова. Горько было лицезреть, как кроилось, по-звериному рвалось и трещало растаскиваемое добро убиенного.

* * *

Похороны были пышные, едва ли не княжеские. Отпевали покойного в той же единоверческой церкви, в которую он с отрочества хаживал вместе с родными. В храме Михаила Архангела присутствовали все саратовские купцы и сановники.

Позже лакированный гроб красного дерева поставили на катафалк и выпрягли лошадей. Чести везти колесницу добивались купцы, офицеры, чиновники, студенты, мастеровые…

Весь в поту, с красным лицом, насилу пробился к козлам и Григорий Иванович Барыкин. Натужно ухватился за бронзовый поручень и горячо обратился к юнцу:

– Христом Богом прошу, пущай меня наперед, братец, повезти гроб. Ты уж довольно потрудился, голубчик, от самой церкви…

– Не моли! От церкви и до могилы не уступлю места, – глухо, но твердо обрезал тот.

– Что ж это деется?! – Барыкин закрутил головой, безуспешно пытаясь протолкнуться к покойному: – Да пусти ж наконец! Я ему как родной!

– Всем нам он был как родной, – вспыхнул молодой человек.

– Ты чей таков будешь, чертов упрямец? – Григорий Иванович впился взглядом в сырые от слез карие глаза.

– Кречетов Алексей… – долетело до слуха, и тут же сквозь молитву священника заслышался другой молодой голос:

– Що ты прилип к нему, як банный лист? Не чуешь, в какую минуту копытом бьешь?

– Эй, труни, ребятушки! Кончай базар! – сердито захрипело из толпы, и колеса катафалка тронулись.

Шествие открывали чиновники канцелярии во главе с губернатором Федором Лукичом, следом шли представители попечительского совета, а за ними саратовское купечество. Все несли множество венков.

– Вот оне, ордена нашего милостивца, – сквозь слезы, указывая на венки, сказал кто-то дрожавшим голосом.

Движение экипажей прекратилось. Улицы от храма Михаила Архангела до кладбища были запружены людьми. Артисты театра и студенческая молодежь, завидев человека в шапке, кричали, срывая голос: «Шапки долой! Злакоманова везут! Генерал, шапку долой! Злакоманова провожают! О нем, не о тебе, и после смерти вздохнет Волга-матушка!..»[119]

Часа через три траурный поезд под мрачное молчание родни и надрывный вой плакальщиц медленно дотянулся до злакомановского фамильного погоста.

День был ясный, ни облачка – пронзительная июльская синь. Прело припахивало скошенной травой, налившимся соком одуванчиков, к запаху которых примешивался скорбный аромат ладана.

Много было сказано теплых и горьких, идущих от сердца слов. Огромная толпа пропела «вечную память». А когда могилу принялись засыпать землей, могильщик, бросая последнюю лопату, тихо сказал свой панегирик:

– Ну, православные, теперя наш родимец жиять пошел!

И действительно, память людская о купце-подвижнике перешагнула обычные рамки. Ни одному из его потомков так и не удалось обойти широтой, умом и сердечностью своего предка, хотя и их имена гремели по Волге. Увы, все они могли напомнить об ушедшем Злакоманове только фамилией. Однако память о нем в подобных «вензелях» не нуждалась.

* * *

Присутствовал при сих печальных событиях и Николай Матвеевич. Мысленный взор его держал в памяти немые спины купцов, залитые солнцем хмурые лица родни и чиновников, босые ноги простого люда и неестественно свежий, из белого мрамора крест на могиле, который смотрелся до времени чужаком среди других крестов известного рода…

С календарной цифири минуло две недели, а дело по раскрытию убийства купца не сдвинулось с места. Все усилия, предпринятые господином Голядкиным, были напрасны. Николай Матвеевич был просто в отчаяньи. Дело Злакоманова шло из рук вон худо, точно над ним и вправду тяготел суровый, таинственный рок. А между тем список удачливых раскрытий в службе Голядкина был немалый.

…Как-то в сороковых годах в лесах Петровского уезда объявилась лихая шайка разбойников, которые нападали на проезжих и вершили дерзкие грабежи по селениям. И сколько ни билась полиция, успеха в поимке грабителей не было. Вот тогда-то губернатор и командировал для захвата последних Голядкина. Николай Матвеевич взял с собой подручного полицейского служителя и с ним более месяца выискивал лихоимцев, переодевшись в солдатскую амуницию, денно и нощно шатаясь в тех буреломных местах, откуда, по слухам, выходили разбойники. Под видом беглого дезертира Голядкин, наконец-то встретясь с убийцами, присоединился к ним и пробыл в их обществе пару недель. Каким-то «ангельским» случаем, через своего лазутчика, ему удалось добыть бочку вина; перепоив всех и обезоружив, вытребовав из села помощи, заарестовал шайку. За проявленную доблесть и находчивость в сем деле Голядкин был награжден орденом. Числились за ним и другие раскрытые преступления, однако они не могли смягчить ответственности за порученное ему расследование громкого убийства.

– Грустно вам, грустно… ваше высокопревосходительство… А мне вот, черт возьми, весело! – закипая от бессилия на самого себя, вновь вспыхнул Голядкин. – «Ах, любезный Николай Матвеевич, как ваше здоровье?» – Он злорадно передразнил губернатора. – Как здоровье? Благодарю покорно-с, как дерьмо коровье! Упруг молитвами вашими, Федор Лукич. Мы прямо близнецы в некоем роде: вы злитесь – я смеюсь. Вы смеетесь – я злюсь. По главным вехам с веселым смехом, как говорится. Прямо, знаете ли-с, какой-то заколдованный круг получается. А сегодня мне приснились раки… Раки – это к драке, братец… Будет тебе, Николай Матвеевич, и белка, будет и свисток, ежели провалишь злакомановское дело. Нет уж, увольте-с, ваше высокопревосходительство… Голядкин вам не мальчик для битья-с. Мы еще повоюем. Ну-с, а ежели монетка ляжет ребром?.. Что ж, значит, судьба. Но опять-таки, ваше высокопревосходительство, прошу заметить: кролик оказался стар и забою не подлежал. Если угодно, уйду в отставку, но достойно и тихо, а главное – сам. В моем, знаете ли, возрасте сон и покой – это святое. Хотя согласен: «Интуиция импровизации в сыске – есть чистая марка гения». Но ваш покорный слуга, как видно, из другого стойла. Впрочем, все это лишь богатый, но пустой листопад слов, братец. Брось амбиции! Ты прежде всего слуга государю и Отечеству. Так что… обиды побоку – бери след!

Похрустев кофемолкой и заварив себе в турке крепчайший «бодряк», Николай Матвеевич вновь сел за анализ известных ему фактов.

Опытный пристав Колесников с двумя следователями, побывавшие в Нижнем, где был обнаружен злополучный труп, передали срочной эстафетой подробный отчет. Из оного следовало:

– Покойный был задушен волосяной петлей…

– Грабитель, разбив стекло иллюминатора, в отсутствие Злакоманова проник в каюту, где впоследствии и совершил убийство, вскрыл сейф и тем же путем, скрытым от сторонних глаз, вместе с деньгами покинул место преступления…

– Убийство произошло в каюте за час или полтора до прихода «Самсона» в Нижний… стало быть, около 2-х часов дня…

– Дверь каюты была заперта изнутри на ключ самим убиенным, чему горячо свидетельствует урядник Ф. Редькин, дежуривший на посту в то самое время…

– Другой охранник, А. Ивкин, сменивший Ф. Редькина, подтверждает, что 50-ю минутами позже (как он принял пост) пароход сделал краткую остановку у неприметной пристани под названием Петушки, где среди прочих пассажиров сошла и некая молодая пара, каюта которой находилась почти рядом с номером покойного…

– Данная чета, не то любовники, не то законные муж и жена (выяснить не удалось), внешнего виду весьма пристойного…

– Особые приметы, по словам свидетелей: молодая дама необыкновенно хороша собою, обучена благородным манерам… имеет темные волосы, карие глаза и завидную природную стать…

– Ее спутник так же учтив и приятен глазу. Рост средний, строен, широкоплеч; цвет глаз невнятный, скорее серый; носит длинные волосы и широкополую, по всему, итальянскую шляпу черного цвета; одет был в черную пару, при себе имел кожаный баул и большой дорожный чемодан…

Далее шли подробные отчеты с характеристиками других пассажиров, которые покинули борт парохода в Петушках. Все они были допрошены, а в их домах проведен обыск, который, впрочем, ничего не дал, кроме возмущений и нареканий в адрес полиции. Пассажиры эти оказались ничем не приметными людьми: крестьянами и служащими – жителями Петушков и соседних селений.

Приставом Колесниковым были также скрупулезно допрошены работники речной пристани, извозчики, паромщик, водовоз и лодочник, который по собственному почину за некую мзду перевозил опоздавших к парому людей на другой берег.

Первые на допросе поведали, что «да, видели», как со сходен на берег сошла незнакомая молодая парочка с ручной кладью, но вот куда и зачем направилась – неизвестно. «Мы, чай, своих и соседей шибко знаем, господин хороший. Век на сем месте берег трамбуем… Не наши то были, не здешние. Да и в селе хоть ковось спросите: никтошеньки их и знать не знат…», «…а вот извозчика брать они отчего-то не стали. Мы ешша с Пелагеей охнули – ведь тяжесть у них в руках кака. Барынька та – ручки белые, в обувке на каблучках – далёко с такой поклажей ног не унесет. Да и господин при ей был такой… сухолядый, никак чахоточный, али художник… Разве в сторонку они отошли, за тальники, роздых себе дать да нужду до парому справить? Тоже ведь люди, прости господи… Ну, так посему… до Прохора вам нады сходить, он-то поди знат, ковось на паром саживал?»

Однако паромщик божился насевшим на него следователям, что «на евонном плоте таких амуров не наблюдалось». Другое дело – лодочник Антип… Этот сказывал, что, дескать, «было тако замешательство» в тот памятный день, и он, как пароходу уйти, перевозил на другой берег Волги «двух чаянных». Но по причине «глубинного без про́свету пьянства» убей не помнит кого! При допросе мужик вилял в ответах, как сонный налим хвостом: «…Да нешто б я не сбрендил вам правду-матку, архангелы, хто был у меня же… в моейной лодке? Да как родным, на духу… но вот те крест, не помню… то ли мужик с бабою были, то ли две бабы, а может… погодь, ваш бродие-с, бес бы их взял, и два мужика… Ведь как на грудь примешь для сугреву, а потом на веслы-то ляжешь, мать их в бок, да как повывернешь лопатки без продыху битых два часа кряду… дык на корме не то что бабу, черта глазастого немудрено узреть, мать-то их в дышло!..»

Впрочем, сего «непомнящего Ивана» для верности и для просветления рассудка по распоряжению пристава местный урядник живо прибрал в околоток. Но вряд ли стоило ожидать от «просветленного» лодочника более ясных и трезвых показаний. Этот «уксус» мог трындеть без умолку: похоже, ему не о чем было молчать.

Однако часы бьют особенно по тому, кто медлит. По приказу Николая Матвеевича Колесников со своими «следаками» и полицией Нижнего подвергли форменному разносу нижегородскую ярмарку. Дело было архиопасным и сложным. И это не пустые слова. И в Москве на Хитровке, и в Петербурге на Лиговке, и в Саратове на Пешке полиция не раз пыталась железной рукой навести порядок. Как правило, при облаве после полуночн законники окружали дом, улицу либо рынок. Занимали все мыслимые входы и выходы и ждали сигнала к атаке. Порою сыскарям везло, и они брали богатую «добычу». Но чаще тайные планы полиции терпели фиаско. Возвращавшиеся с ночным уловом «иваны» оповещались стоявшими на шухере огольцами или нюхачами-кокаинистами, что торговали «марафетом». Если по-тихому рассосаться не удавалось, воры стремительно сбивались в стаи и, вооруженные отнюдь не только тятенькиными кистенями и «перьями», занимали круговую оборону, при этом искусно расставляя засады. Когда полиция начинала врываться в дома, они с револьверами и обрезами набрасывались на законников, и начиналась кровавая бойня. В рукопашной в ход шли топоры, «кнопари» и бритвы – лишь бы впотьмах и в неразберихе уйти через дымоход или отсидеться в подвалах. «Полиция, нагрянувшая в дом, но встретившая яростное сопротивление портяночников и фортачей изнутри и налет “иванов” снаружи, обычно позорно бежала, избитая и израненная»[120], и долго еще потом зализывала раны, вынашивая план мести, который выливался через месяц-другой в очередную, более масштабную облаву.

Но случай на «Самсоне» имел другой калибр и последствия. Убит был человек, которого знали не только воротилы-купцы на Волге, но и высокие имена в обеих столицах. При иных обстоятельствах: если бы был убит почтальон или аптекарь, старший полицмейстер г-н Голядкин без раздумий бы согласился с доводом, что делать из мухи слона нерентабельно, но здесь на карту была поставлена честь мундира.

К облаве на нижегородских «Самокатах» были стянуты не только все силы полиции и жандармерии города, но вызваны в помощь им и войска.

– Да, ребята, это вам не мелодрама с чертями или комедь в два притопа – три прихлопа намечается. Бородино, не иначе… – ворчали бывалые ветераны.

– Крови, поди, много будет, господин урядник? – слышались взволнованные молодые голоса.

– Не без того, Галкин. Ты, чай, на службе, при вверенном тебе оружии, а не с тещиным малосольным огурцом в кобуре. Наше дело маленькое: ловить и на цепь сажать. Мы разве что понимаем в их воровских разборах? Ты, главное, Галкин, будь покоен, как конь перед барьером. Увидел гада – цоп его за горло, хвост в узел, и в клетку.

– И все-таки кровь будет, господин урядник… Вон и закат-то будто кровью умылся…

– Все не уймешься, Галкин? Смотри у меня! То ему грязь, то ему кровь аппетит портит. Будет приказ – и в жопу к цыгану полезешь лошадей искать! Служба у нас такая грязная, а мы народ не брезгливый. Я, знаешь ли, Галкин, допрежде во Владимирской крытке и не такие бисквиты видал… А ну, подтянись, кислая шерсть! Его благородие околоточный надзиратель Ершов к нам поспешает!

Глава 2

Место, которое оцепили полиция и солдаты в Нижнем, прозванное в народе «Самокаты», имело вполне официальное название – Самокатская площадь и было предназначено для народных гуляний. Однако редко кто в трезвом рассудке решался сунуться в это волчье логово, всегда буйное и всегда пьяное. Зато уголовщина, стекавшаяся отовсюду на знаменитую в России ярмарку, чувствовала себя здесь как дома. Место для сего вертепа было выбрано самое подходящее, так сказать, с умом и со знанием дела: отделенное от ярмарки двумя глубокими каналами. Один впадал в Мещерское озеро, к берегу которого примыкали собственно «Самокаты», другой граничил с банным пустырем. Только двумя мостиками и узкой лавой для пешеходов отделялось оно от азиатского квартала ярмарки, а четвертая сторона уходила в болото, поросшее тальником и бурьяном в рост человека, а то и выше…

«Ве-е-селая коза! Самокаты!» Туда попадали (не шли, не ездили, а именно попадали) и рабочие-водники с соседних пристаней и складов на берегу Волги, где был для них и ночлежный дом. Туда безбоязненно входил всякий, потому что полицейского свистка и надзора не существовало в этом обширном районе водников, как и на всем Самокатном полуострове.

Площадь с балаганами и каруселями («Самокаты») была окружена рядом каменных и деревянных строений, предназначенных специально под трактиры и притоны. Все они были на один манер, только одно богаче, другое беднее. Половину здания занимал трактир, остальную часть – номера. И все они называлась «Самокатами».

Юридически, по закону, трактир от номеров должен был быть отделен; фактически, за крупные взятки, то и другое сливалось в единое целое. Просто одно без другого существовать не могло, являясь продолжением другого. Номера были населены женщинами, находившимися в кабале у хозяев. Эти белые рабыни – самые несчастные существа в мире.

По обязательному постановлению в гостиницах на видных местах должны были висеть доски с именами съемщиц квартир. За каждой «Ягорихой» и «Мадамихой» числилось до десятка рабынь, закабаленных ими. У этих имена, понятно, были выдуманные, да никто вообще по имени их и не называл никогда… Эти демимондéнки, «дамы полусвета» и помещались в сих номерах, которые кликались «кузницами».

За каждую такую «пристань наслаждений» платилось от сорока до шестидесяти рублей за ярмарку. Комнатушки были разгорожены сквозными перегородками, кровать от кровати отделялась короткой ситцевой занавеской.

После полудня в балаганах начинались представления. Крутились карусели, заливались гармошки и скрипки, а с шести вечера шел полный разгул. С этого часа девицы безвыходно, до утра «молотились» в своих «кузницах», двери последних отворялись только для того, чтобы выпустить одного гостя и впустить на смену другого, уже дожидавшегося очереди…

Так продолжалось всю ярмарку – до тех пор, покуда не забивали «кузниц» досками, после чего до будущего лета замирали «Самокаты» с их трактирами и «мельницами», из которых самой лихой и крупной считалась Кузнецовская.

«Мельницы» были главным притоном братвы: всевозможных воров и душегубов, до беглых каторжников включительно. Только здесь все они ощущали себя свободными и равноправными, но всегда оказывались жертвами шулеров. Без «мельниц» они были бы как рыба без воды и воровали как будто лишь для того, чтобы проиграть.

* * *

– Ну-с, как вы, Елдорин? Готовы ущучить этой ночью уголовное гадьё в его логове? – обратился к плотному, низкорослому, с сединой в усах уряднику подошедший Ершов. – Нервы небось шалят? Как твои молодцы?

Околоточный надзиратель, часто затягиваясь папиросой, укрытой в кулаке, черкнул взглядом по угрюмой черной цепи городовых.

– В полном порядке, Игорь Алексеевич. Пошшупаем нонче каторгу за ляжки.

– Бодро́, бодро́ говоришь, Платоныч, хвалю. – Ершов холодно блеснул стеклом пенсне и снова глубоко затянулся.

– Долго ли ешшо команды ждать, ваш бродие? – Урядник перехватил револьвер в правую руку.

– Хрен его знает. Приказано ждать. – Ершов, плевком затушив истлевшую папиросу, бросил ее под хромовый щегольской сапог и нервно вытер платком попавшую на пальцы слюну. – Видать, действительно крупную птицу хлопнули на «Самсоне»… Надо же… даже солдат из казарм пригнали. В два кольца всю площадь оцепили… Тут, брат, и мышь не сквозанет… Эх, гадство, выпить хочется, прям как на войне.

– Воть от того и моросит на душе, ваш бродие-с. Уж куда бы лучшéе, как встарь, своими силами… Оно привычнее…

– Оно привычнее, – думая о своем, рассеянно повторил Ершов и молодцевато, с легким вывертом сияющих блеском сапог прошелся вдоль молчаливой шеренги. Лица у городовых были замкнутые, и видно было сквозь эту защитную жмурь, что они боялись воров, боялись и долгожданного сигнала к атаке.

– А это кто таков? – Жилистый, с крепкими венозными руками Ершов остановился напротив невзрачного паренька. Тот был болезненно худ, большерот и с виноватой дружелюбностью улыбался начальству. Длинное тяжелое ружье с пристегнутым штыком он толком держать не умел, и оно, похоже, только мешало и еще пуще нагоняло на него страх. – Из новеньких, что ли, Платоныч?

– Так точно, ваш бродие-с! Галкин Максим, новенький, – глухо выкнул подбежавший урядник и грозно посмотрел на сутулого новобранца. – Ты как стоишь, шельмец, перед его благородием? А ну подтянись! Разверни плечи!

Галкин, как мог, расправил щуплые плечи, став похожим на свое худое и длинное ружье.

– Не обстрелян, конечно? – Ершов дернул плохо пробритой щекой.

– Никак нет, ваш бродие-с.

«Первая пуля его, – с горьким раздражением подумал околоточный надзиратель. – И зачем только мамаша отпустила от юбки такого цыпленка служить в полицию. Вот из-за таких мозгляков нашего брата и дразнят “крючками”. Нет, как пить дать, случись что… первая пуля его».

– Гляди, Платоныч… Держи своего Галкина при себе. Не та нынче ночь, не та…

* * *

Сигнал к облаве пронзительной дребезжащей трелью полицейского свистка застрял в ушах ожидавших в засаде. У Галкина перехватило дух. Со всех сторон замелькали фуражки и лица городовых, заслышался лай собак, сухой треск ломаемого штакетника, хруст веток и яростные крики у караван-сарая, где размещался ярмарочный клуб и куда теперь они бежали растянувшейся цепью во главе с урядником Елдориным. Сбоку грохнула пара ружейных выстрелов, им ответила беспорядочная револьверная стрельба, которая тут же перешла в бешеную пальбу.

– Жиганы-ы-ы! Легаши втемную шмоном катят!

– В оцеп берут, суки! Огрызнемся, братва-а!

Впереди замелькали неясные тени, но тут же пропали. Кто-то из ворья хлестанул дробью по фонарям.

Рядом, у черневших кустов, кто-то жутко хрипел на земле, рассыпая проклятья:

– Падлы! Падлы! Ненавижу-у! Один хер вам на пере торчать! Мы с того света вернемся, чтобы вам глотки перекусить! Братва расколет… кто легавке маяк указал.

– Энти песни нам давно знакомы! – зло гоготнул один из сыскарей и дважды разрядил револьвер.

И снова они бежали за своим Елдориным, запинаясь и перепрыгивая через трупы убитых, оскальзываясь на липкой крови, пока не оказались у дверей трактира. Вокруг было полно полиции и солдат. Ночь разгоняли масляные фонари. Кто-то нервно смеялся, кто-то заряжал расстрелянный револьвер, кто-то делился махоркой. Группа солдат под прицелом ружей выводила из-за высокой поленницы притаившихся ширмачей.

– Что вы сюсюкаетесь с этой мразью, фельдфебель, как с беременной бабой? Прикажите связать волков и до кучи к Милютинской богадельне. Там общий сбор, там и конвой эту сволочь сбивает в гурт.

Отделение Елдорина не успело перевести дух, как получило новый приказ прошерстить Лаврищенскую «кузницу», в которой якобы укрылось несколько человек.

– Эх, жизнь-индейка, судьба-злодейка, – крякнул в рукав Платоныч. – Что мы им, бегунки аль рысаки чумовые? Однак делать неча. Приказ есть приказ.

Задыхаясь от летней духоты и усталости, они добежали до указанного притона.

– Пятеро в подвал, остальные со мною наверх! Галкин, не лезь вперед батьки в пекло! Фонарь дяржи выше, здесь черт ногу сломит.

С ружьями наперевес они сунулись в мрачную тишину дома. «Тут, брат, пришьют – “мама” не успеешь сказать», – стучало в голове. Шаги они делали короткие, ровно сберегали пространство и всячески силились сохранить запас его позади себя. Нервы щекотал страх перед возможной стычкой.

Пройдя прихожую, стали подниматься по деревянной лестнице. Кругом перевернутые стулья и столы, рассыпанные колоды карт на полу и спертый воздух, дезинфицируемый только табачным дымом да сквозняками, которые отчасти уничтожали вонь прелых портянок, человеческих испарений и перегорелой водки. Такие дома-притоны приносили огромный барыш хозяевам. «Каждый ночлежник платил пятак за ночь, а “номера” ходили по двугривенному. Под нижними нарами, поднятыми на аршин от пола, были логовища на двоих; они разделялись повешенной рогожей. Пространство в аршин высоты и полтора аршина ширины между двумя рогожами и есть “нумер”, где люди ночевали без всякой подстилки, кроме собственных отрепьев…»[121].

Впереди что-то шурхнуло, будто когтями по полу скоблили.

Все напряглись, выставив пред собою штыки, а чуть погодя Платоныч сказал:

– Айдате дальше, ребята… Не боись. Тут крысы размером с кошку шастають, трандить-то их под хвост.

Миновали лестницу – никого. Вошли в первую «конуру» – та же история: темень, зловонье и беспорядок, будто Мамай прошел, на полах какие-то вещевые узлы, солома, поленья, мятое тряпье. В темном углу у печи отыскали двоих: замшелый дед с седой бородой до пупа и сопляк голозадый лет пяти-шести без портов – не то его внук, не то правнук.

В другой комнатушке опять то же самое, только вместо старика две угрюмые бабы сидели на узлах. Одна, что постарше, заложив ногу на ногу, пристально и зло глядела на «фараонов»; грязная желтая косынка в черный горох сбилась набекрень, открывая космы спутанных волос. Другая, помоложе, лет тридцати, полулежала, откинувшись спиной на облупленную до дранки стену и с откровенностью гулящей девки глазела на вошедших. Розовая кофта, надетая на голое тело, была расстегнута, обнажая большие провисшие груди.

– Чо пялишься, нравится? Так позолоти ручку и поимей! – Она пьяно осклабилась стоявшему впереди других Галкину. Тот светил фонарем, прикрываясь рукой. – Ну так чо, петушок, клюнешь свое зернышко? Слаще моих ворот не найдешь. Они у меня с рожденья медом помазаны, – грубо, по-мужицки захохотала тетка, задрала подол юбки и бесстыже показала на свой срам, на миг раздвинув плотные ляжки.

– Ну ты! Не балуй, шалава! – замахнулся на нее кулаком урядник. Шлюха лишь плюнула ему под ноги и, отглотнув из бутылки вина, выдала:

– А ты меня не осаживай, старый мерин, я тебе не кобыла! Давай не будем «бэ», не будет и «хэ»… А ежели ты, плешивый, рыпнешься на меня… мой миленок враз тебе второе зевло на горле бритвой вскроет.

Даже видавший виды Елдорин, и тот растерялся на миг от невиданной дерзости бабы. Та, узрев замешательство, вновь грубо загоготала и, раскачивая перед собою полупустой бутылкой, со слезливым надрывом завыла:

Ой, мама, маменька, я пропала…

Ой, мене любит кто попало…

– Ну сучья перхоть! Ну болдоха! – ядрено заворачивая матюки, взорвался Платоныч. – Симутин, Кулаков! Берите эту лярву за холку, и ту чуху тоже, волоките на двор в общее стойло! Там этих зассанок до пупа расколют. Ишь, расселись тут на своем говне две прынцессы. Эт что ж за наказанье господне, быть санитаром в этом хлеву!

Урядник утер рот узловатой рукой, в которой был зажат револьвер, и, гремя каблуками и ножнами сабли, вышел вон.

В третьей и четвертой комнатах все повторилось с начала – на столе полштофа вина, драные куски хлеба, огрызки огурцов и ни одного жильца.

– Что ты будешь делать? – шаря глазами, ворчал Елдорин. – Нут прямо, как Фома хреном смахнул! Нет, братцы, тут что-то нечисто, чует моя душа. Ведь у всех выходов наши стоять и солдатики. Уйтить им некуда.

В это время загрохотали по лестнице шаги, и затем в узком коридоре отчетливо проявились фигуры остальных городовых, которые по приказу урядника обследовали подвал, погреба и чуланы. Перерыв все, они нашли только одного немого, как пень, мужика-оборванца, который был нищим или бродягой, но уж никак не шулером или вором.

– Сдали конвою? – хмуро поинтересовался Елдорин.

– Так точно, Платоныч. Нету тут ни х… Может…

– Не может! – строго оборвал урядник и в раздумье пошевелил кустами усов. – Ты вот что, Галкин, посвети-ка вон тамось, у лестницы, что на чердак ведеть, а мы тутось на мушке держать будем, ежели чо… Да ты погодь, не робей, фонарь выше держи, нас же здесь целая рать. Мож, и вправду чего сыщешь…

– Ага, свой мульён, – тихо усмехнулись за спиной. Но Елдорин тут же пресек шутки:

– Ну-ну! Ты лучше свои сопли подбери, умник. Я гляжу, Котов, у тебя от сладкой жизни совсем бестолковка жиром заплыла? То-то… гляди у меня.

Галкин опять как-то подкупающе, с виноватым дружелюбием улыбнулся товарищам и, выше задрав фонарь, пошел в темный тупик коридора, где стоячилась лестница на чердак. Ему даже стало как будто приятно и весело на душе от порученного ответственного дела. Дойдя до лестницы, он повертел коротко стриженной кучерявой головой на тонкой шее, хотел было подняться по ней на ступеньку-другую повыше, когда сердце будто оборвалось и зависло на нитке. Прямо над ним, под самой крышкой чердачного проема, скорчившись в три погибели, притаился человек.

В тусклом свете фонаря Галкин хорошо различил его крупную фигуру и каменное от напряжения лицо. А еще он увидел ствол обреза охотничьего ружья, который гипнотически смотрел на него двумя черными провалами глазниц.

Ноги от страху онемели, замозжали в коленях, а от всего себя Максим чувствовал только одну грудь, неподвижную и отчего-то ставшую широкой, как амбарные двери, мимо которых не пролетит ни одна дробина.

– Чего там, Галкин? Есть хто? – точно сквозь сон услышал он хриплый голос Платоныча, такой знакомый и близкий, но такой сейчас чужой и далекий. – Ты чего там обмер, в сам деле?

У Галкина от отчаянья задергалась щека. Негнущимися пальцами правой руки он попытался дотянуться до ружейного курка, но в это время ахнул рыжим кинжалом огонь и его отбросило к стене. Темнота коридора осветилась ответными вспышками выстрелов, но он не слышал их грохота, как и не слышал крика бегущего к нему на выручку Елдорина. Он чувствовал только пылающие угли боли в своей груди, а потом звезды и надкушенная луна в окне потонули в ленивой черной пустоте.

– Как же так, как же так, Галкин?.. Не смей, не смей умирать, Максимушка! – тряс за грудь безжизненное тело юнца старый урядник и не скрывал своих отеческих слез. – Ишь ты… родной… как в воду смотрел: крови, говорил, будет много… Вот и накликал безносую. А теперича как? Сам околеванцем стал, Исусе Христе! А мы ведь сволыгу-то эту… слышь, Максимушка, ирода рода человеческого… который тебя… значит… Мы ведь его тоже мордой в пол положили. Не отмазался, гад, сделали ему свиданку с землицей. Стал быть, отомстили… слышишь, Галкин?

– Видать, на роду было написано так… У каждого свой срок… – угрюмо буркнул светивший фонарем Котов.

– Я-ть тебе дам «на роду»! Я-ть тебе дам этим самым «сроком» по харе, Котов. Да знаешь ли ты, глупеня, что у меня вот таких, как он, двое на Кавказе воюють… и мы с матерью пятый год впотьмах неведенья пребываем – ни весточки, ни письма… А вдруг да как?.. Ну, пошел отсель, Котов, пошел от греха! И помощи мне твоей не нады. Сам его… на руках снесу.

– Да я то что-о? – обиженно протянул Котов. – Тебя, Платоныч, тамось снизу его благородие господин Ершов кличет.

– Ну и пущай обождет его благородие! Чай не родимец – не обосрал исподнее… Мы тоже тут… по евонному приказу не мед пьем. А ну-к подмогни, Котов! Что ты дурой-столбом стоишь? Да нежнее, нежнее подымай, не дрова хапаешь…

Глава 3

Полиция и войска простояли в оцеплении до утра: и только румяная заря и первые лучи солнца открыли тайну полупустых трактиров и балаганов. Практически все заведения «Самокатов», вернее, их крыши, были сплошь усеяны оторвяжниками и ворьем, лежащими и сидящими. Под прицелами ружей солдат их согнали всех вниз. Полиция наметанным глазом рассортировала «улов», очистила «зерна от плевел». Многие были арестованы тут же на месте, у Милютинского трактира, но многих и отпустили. В массе это был разношерстный молодняк, еще не запятнавший себя несмываемыми пятнами преступлений. Их просто согнали вниз и без особых проволочек выгнали за пределы ярмарки. Мелкое жиганье полетело вольными сизарями на банные пустыри Волги и Мещерского озера, а остальных под конвоем погнали к мрачным стенам Нижегородской тюрьмы для выяснения личности и дачи показаний следакам уголовки.

* * *

Правозаконники торжествовали победу. «Урожай» и вправду был на редкость богатый. В рапортах и отчетах гремели громкие имена и клички пойманных уголовников. Полицией было взято более двадцати матерых преступников, среди которых значились жестокие грабители и убийцы, «тырбанщики слама» и махровые скупщики краденого. Было раскрыто и «алялинское дело», которое в прокуратуре давнехонько числилось в «глухарях»: четверо грабителей во время дележа крупной добычи задушили на разбойничьей «хазе» своего подельника, чтобы завладеть его долей… Там же, на чердаке, через неделю были найдены трубочистом две отрубленные ноги в яловых сапогах… Были пойманы и бывшие в розыске беглые каторжники числом семь человек. Все крайне опасные, с темным и жутким прошлым. Было и много другого «добра», которое радовало сердце закона, но не было найдено главного: среди арестованных отсутствовал убийца саратовского купца.

Николай Матвеевич еще некое время повертел в руках срочное донесение пристава Колесникова, в котором, помимо успехов, сообщалось и о гибели никому не известного городового М. Галкина, и положил документ в сафьяновую папку.

Настроение господина Голядкина было чернее черного. «Усердия, и большого усердия проделано много, а воз и ныне там…» – вставая из-за рабочего стола и опираясь кулаками на столешницу, тяжело выдохнул он, перекрестился на светлый образ Пресвятой Богородицы, подошел к распахнутому окну.

– Что же рисуется у нас? – обращаясь к самому себе, скрестил на груди руки Голядкин. – О тебе как будто нельзя сказать, что ты живешь чужим умом… Но тогда получается… живешь своей глупостью. Время идет, а ты все продолжаешь «вялить рыбу»… Послезавтра тебе вновь пред строгие очи Федора Лукича явиться след… и что? Он ведь, жук, не преминет поинтересоваться, как идет это проклятое дело. Скажет со своим губернаторским нажимом, как могильной плитой придавит: «Я надеюсь, ты это время, голубчик, не мух от себя отгонял? Чем порадуешь, чем огорчишь? Что, брат, дожил до внуков и впал в “дедство”? Теряешь свою хваленую хватку, Николай Матвеевич, теряешь… Разочаровываешь меня, старика. А ведь искусство сыска – это догадка о том, чего до времени еще не знает общественность. Мне ли это вам говорить? Самое плохое в жизни то, что она проходит. Согласны? Вот… вот… Сердце надо беречь. И заметьте, не только свое, г-н Голядкин. Я ведь, сударь, по вашей милости покой потерял… Сны дурные вижу-с… То Наполеона, то огненный Марс, то декабристов, а то и вообще весь сон к чертовой матери! Ведь со всех сторон! Только вдумайтесь, со всех сторон клюют губернатора: и родня, и купцы, и сановники… Это же пожару подобно! И почему я, позвольте-с узнать, должен отвечать на все эти “пике”? Молчите? Ну так я вам поясню, дорогой вы мой Николай Матвеевич. И свинью допускают к столу, но только в виде ветчины или сала… Надеюсь, вам понятен намек?» Н-да… А ведь именно так и скажет, ежели ходу делу не будет, – мрачно резюмировал Голядкин. – По первости ласково начнет дудеть, точно слова его обуты в валенки. Ну, ну… ваше высокопревосходительство… Знаю я ваши бессонные ночи! Ах горе, ах напасть! – наш Федор Лукич заснул, забыв принять снотворное! Да чтоб ты подавился, старый хрыч, своими пилюлями!

Полицмейстер хрустнул в сердцах пальцами и мысленно чертыхнулся, продолжая воображаемый диалог с губернатором:

– Можно подумать, только вы у нас один эталон! Эх, Федор Лукич, Федор Лукич, не цените вы старую гвардию… – обиженно усмехнулся Голядкин. – Это о вас говорят: жил всю жизнь рисуясь и почил в «позе». Прости меня, Господи! Свят, свят! Но ведь и на солнце, знаете ли, уважаемый, есть пятна. Вот вам ведомы все мои промахи… Выговор за выговором лепите мне на лоб… А я меж тем ваши грешки доподлинно знаю! Пример вы берете со своего начальства в столице, а взятки – с подчиненных… Да, да… не спорьте, милостивый государь, и не хмурьте брови. К взяточникам в своей канцелярии вы относитесь снисходительно – это ведь ваши, а не мои коллеги по «беру». Ну-с, а то, что касается ваших ценных советов, господин «выговороносец», то я и без вас знаю, что надо идти вперед, за исключением тех случаев, когда перед тобой пропасть.

Николай Матвеевич с очевидной завистью посмотрел на беззаботных воробьев, что шумливо галдели в тополиной зелени листвы, потом на свое кислое отражение в зеркале, на безучастную к его проблемам, лежавшую на столе сафьяновую папку и принялся мерять шагами кабинет.

– Черт, черт, черт! Томлюсь тут, как судак, вынутый из ухи. Человеку в моем переплете, может, и надо-то всего лишь одно доброе слово… Ну-с, хоть пустячный намек на лояльность… и тут же на душе запоют райские птицы. Впрочем, все это мертвые слова и материи для вас, Федор Лукич. Вам вынь да положь раскрытие! Лупи результат, Голядкин! А там трава не расти… Вот так, вот так, братец. У жизни не всегда бритая щека. Верно мой батюшка, Царство ему Небесное, баял: «Где труп, дружок, там и черви». Старая истина, но как в десятку. Нет, нет, надо срочно предпринимать меры…

Николай Матвеевич подошел к книжному шкапу, машинально развернулся, прошелся к столу; мысли роились в его голове, но все бестолково и откровенно без пользы. Следовало копаться в деле Злакоманова, строить новые версии о возможных убийцах, а перед глазами маячила экваториальным закатом мрачная «физия» губернатора.

«“Эх, жаловалась пуговица: хоть в петлю полезай…” А может, все неудачи из-за того, что я о Боге забыл? Так нет же, в прошлое воскресенье всем семейством ходили к причастию. Нынче только среда… Нет, не я о Христе забыл, а Господь от меня отвернулся. Ладно, будет тебе, Коля, с ума сходить. Не ищи теневой стороны, ты ведь не цензор. Тебе бы в драку, а ты боишься кашля начальства за дверью. У мыши всегда на сердце кошки скребут. Боже мой, в кого ты превратился на этом посту, братец? Служил приставом и жил спокойно, лямку свою тащил не хуже других, а тут забрался наверх, глянул вниз, и душа ушла в пятки. Все верно, когда наверху, легко забыть, что придется падать. Ай, будь что будет, вспомни, как ты шайку Угрюмого в Петровском уезде брал. Вот где жизнь и огонь были! Ежели что, уйду в отставку, но хребет ломать не стану. Однако без четверти час, не грех отобедать…» – Николай Матвеевич, прервав ход своих мыслей, еще раз посмотрел на карманные часы, и в это время в двери кабинета настойчиво постучали.

Старший полицмейстер удивленно изогнул бровь: «Кто бы мог быть? В это время я никого не ждал».

Дверь между тем приоткрылась, и в проеме показалось лицо секретаря Гришечкина: бледное от природы, с мелкими птичьими чертами, оно было растерянно-напряженным.

– В чем дело, Виталий? – Голядкин раздраженно глянул на белесого секретаря.

– К вам купец Барыкин, ваше превосходительство, – с подобострастным наклоном головы и вкрадчивой предупредительностью молвил тот. – Говорит, по срочному делу. Прикажете просить, ваше превосходительство, или?..

«Тьфу, черт! Нашла коса на цирюльника… Решил отобедать, и на́ тебе!» – чертыхнулся в душе Голядкин, помедлил минуту и махнул рукой:

– Проси, шут бы его взял… как-никак купец проходит свидетелем по треклятому делу.

Он не успел дойти до своего рабочего стола, как в кабинет ввалился Барыкин. Страдая грудной жабой, он тяжело дышал, пытаясь изобразить на своем взволнованном крупном лице подобие доброжелательной улыбки.

– Наше вам премногое почтение, Николай Матвеевич. – Барыкин поспешно стянул с головы новый с лаковым козырьком картуз и отвесил картинный поклон.

– Будет тебе, Григорий Иванович, шапку ломать. Проходи, садись хоть сюда. – Полицмейстер указал рукой на резной стул. – Выкладывай, с горем али бедой пожаловал?

– Тут вот какое дело запарилось, – надувая щеки и горстя бороду, тяжело опустился на стул купец. – Только прежде дозвольте уверить вас в моей совершенной преданности и неизменной готовности к услугам вашим…

– Да будет, будет в блин раскатываться… – Полицмейстер сделал сердитое лицо. – Здесь не базар, господин Барыкин. Я государственное время транжирить не стану. Выкладывай по существу.

– Вот именно-с, по существу-с! – Григорий Иванович болезненно набряк скулами и выдал: – Девка моя пропала. Вернее, корнеевская…

– Какая такая девка? – изумился Голядкин.

– Да как же-с? Известная «героиня» нашего города. Неволина, мать ее в душу…

– Мадемуазель Неволина? Мария Ивановна?

– Она самая, ваше превосходительство. Втору неделю днем с огнем сыскать не могем. Корнеев волоса на себе рветь, грозится в запой ухнуться! По первости думал: «захворала баба»… ну с кем не быват? Ан нет: день, второй, третий на закат пошел, а от нее ни весточки. Понятно дело, был послан посыльный…

– Ну и? – У Голядкина загорелись глаза, в сухих пальцах заплясала папироса.

– Напрасный труд. Дом на замке. Ни света в окнах, ни прислуги ейной… Тут уж и впрямь лбы зачесались. В голову разно полезло… Стали кумекать, дела сопрягать и ахнули… Ведь и пропала-то эта ягода-малина в аккурат моёйной поездки с Саввичем в Нижний… На следующий день Максим Михалыч, смущенный сим завивом, чуть свет сам помчался к Неволиной, а там – ба! – леденец за щеку… уж други хозяева, и мужичье на дворе мебеля таскаеть…

– Так, так… Далее? – Голядкин затушил папиросу, раскурил новую. Взгляд его стал сосредоточенным и серьезным.

– А дале что? – поперхнулся слюной Барыкин и, откашлявшись в кулак, с оглядкой, заговорщицки обронил: – Ведьма-то эта, певичка корнеевская… видать, не одна бежала… Михалыч шепнул на ухо, что прежде, недели за две до убийства Злакоманова… видал ее в своем кабаке с каким-то подозрительным типом-с.

– Как выглядел? Не из наших?

– Ну скажете, государь мой… – с обиженным удивлением протянул купец. – Нам, трактирным, да не знать свою братию! Как «Отче наш» – чужак… Залетный, по всему, но… видать, с густым прошлым…

– Не понял? Это как-с прикажешь толковать?

– Так и толкуйте, ваше превосходительство. Имел он прежде шашни с этой блудницей. У нас глаз – алмаз, сразу видим до дна, кака там копеечка лежить. Как пить дать, ее сердечный кобель то был… На вид хрупко́й, ровно давно не кормленный, поджарый, значить, но во взгляде, Царица Небесная, бытто матерый волчище дремлет… Во как!..

– Ты откуда видел?

– Не я, ваше-с превосходительство! Понятно дело, Корнеев, дак это одно, что моими очами.

– Хм, значит… таки Марьюшка… – Голядкин удовлетворенно с хрустом раздавил в пепельнице душный окурок.

– Она, ведьма…

– И чужак, говоришь, залетный…

– Он, вурдалак, ваше превосходительство. Вот он, поди, причинный корень, ась?

– Что же… это недурно… Весьма недурно, голубчик, – складывая в одну цепь известные ему факты, молвил Николай Матвеевич. – А что же сам-то Корнеев не изволил о сем сообщить? – Голядкин с подозрением заглянул в зеленые глаза Барыкина.

– Да господи… ужли в сумлениях вы, заступник наш? Боится он вас как огня, ваше-с превосходительство. А после сего случая, значить… после убийства уважаемого Василия Саввича, земля ему пухом… так вконец волюшку потерял. Боюсь, как бы в пьянство не впал… тяжело он пьеть, без меры, без памяти… Вот и послал меня к вам… Мы еще в орлянку сыграли, кому до вас путь держать. Смекали, вдруг да поможет сия закавыка вашему следству. Могёть, есть тут каки общие касания, подоплека, так сказать, истины преступления. Еще он, горемычный, слезно сказывал покорнейше просить вас принять его скромный подарок… Так что вот, с глубоким почтением, уж не забытте вниманием, примите-с посильный вклад.

С этими словами Григорий Иванович извлек из внутреннего кармана камлотового сюртука бархатную коробочку, раскрыл ее и протянул полицмейстеру.

– Эт-то что еще за номер? – возмутился Голядкин, косо глядя на дорогой перстень с темным рубином в массивной золотой оправе. – Да как вы смеете?

– Смею, ваше превосходительство. Перстенек в подарочек – сущий пустяк. Не побрезгуйте, берите, заступник наш… обидите купечество.

Николай Матвеевич хотел было оттолкнуть руку Барыкина, но большое бородатое лицо купца было столь просто, столь искренне и добродушно, что он ощутил даже неловкость за свою дурацкую мысль.

Барыкин, каким-то волшебным чутьем угадав и эту мысль, и настроение чиновника, ласково заметил:

– И неграмотные могуть читать в сердцах, ваше превосходительство. Люди хужее, чем они хотят казаться, и лучшее, чем кажутся.

– Вы что же, голубчик, хотите меня убедить, что и черными делами зарабатывают на белый хлеб?

– Отнюдь, милостивец наш, отнюдь, – колыхнулся всей массой купец. – Просто купеческое сердце за честь почитает угостить, так сказать, высокую букву закона, а не так, чтобы с корыстью. Вниманье и ласку любит, знаете ли, и человек, и зверь… и худого тут отродясь нету. Примите, ваше превосходительство, от чистого сердца.

– Ну-с, коли от «чистого»… – Голядкин секунду-другую еще повертел в руках коробочку и, положив ее в ящик стола, сказал: – Тогда благодарю. Корнееву Максиму Михайловичу передайте, голубчик, пусть дурака не валяет и в водочный омут глазом не смотрит. А то знаете, как бывает: с неба сыпалась манна небесная, а под ногами варилась каша. Будут еще какие соображения, мысли – милости прошу, и без всяких там экивоков.

* * *

Тут же после ухода купца Голядкин самым тщательным образом навел справки о госпоже Неволиной. Действительно, эта яркая особа скрылась с саратовского горизонта сразу после убийства богача Злакоманова. И это обстоятельство, как показал приезд Барыкина, конечно, не прошло незаметно. «Еще пару-тройку дней, и в обществе станут много и определенно догадываться. Начнут “склонять падежи”, и ты, Николай Матвеевич, окажешься не у дел. Ах, как все-таки славно, что в людях еще сидит страх к закону! Ведь к тебе прилетели “клевать с рук”, а не к другому… Слава Тебе, Господи! – Голядкин с чувством перекрестился, глядючи на икону. – Теперь, Николенька, у тебя есть козыри перед его высокопревосходительством. Это уже не строительство воздушных замков и не пустая битва с бумажными тиграми. Эта версия подкреплена фактами! А факты, как водится, вещь упрямая. Нет, сему делу всенепременно должен быть даден ход».

Потирая от удовольствия руки, сидя в кресле, Николай Матвеевич еще и еще раз складывал мозаику воображаемого полотна. И все сходилось, все склеивалось как нельзя лучше. В рапорте пристава Александра Колесникова черным по белому говорилось о сошедшей в Петушках молодой парочке. Составленные по словам свидетелей портреты возможных убийц накладывались на словесные описания Барыкина и отливались в единый выпуклый барельеф.

Прошло, пожалуй, не более получаса, как дверь закрылась за спиной купца, а в голове Голядкина была уже соткана полная картина произошедшей трагедии на «Самсоне». Теперь он не сомневался, что загадочный «чужак» увлек в свой промысел эту одинокую, экзальтированную «штучку», которая была с Амуром на «ты» и в прошлом которой никто не сомневался.

«Н-да, Мария Ивановна… – иронично усмехнулся полицмейстер, – при одном взгляде на вас становится ясно, что “сценическим” успехом у Корнеева вы обязаны не столько Мельпомене, сколько талии и прочим своим прелестям. Что ж, отольются кошке мышкины слезки. – Николай Матвеевич припомнил зимнюю ссору между полковником Ланским и его адъютантом из-за корнеевской кокотки. “Пьеса” наделала шуму в Саратове: во всех ее действиях отчаянно “стреляли”. Как же была фамилия того гусара-красавца? – Голядкин мучительно наморщил лоб. – Не то Белоплотов, не то Белоклоков… Однако важно ли это? А между тем сей молодой человек поплатился карьерой и честью из-за вас, милочка… Я уж не говорю о вашем гранд-патроне и опекуне Ланском. Впрочем, жизнь компенсаторная штука. Если где-то прибавилось, значит, где-то обязательно убыло. Что ж, госпожа Неволина, дело осталось за малым: сыскать вас с вашим подельником и предъявить обвинения. А мы сыщем, голубушка, будьте покойны. Что делать: горечь судьбы приходится принимать без облаток».

Спустя еще десять минут его превосходительству старшему полицмейстеру господину Голядкину на стол было подано исчерпывающее дело на госпожу Неволину. А еще через двадцать минут в центральное управление полиции Астрахани по телеграфу полетел запрос на уроженку сего города госпожу Неволину.

Покуда ожидался ответ, Николай Матвеевич обмакнул перо в чернила и написал подробный отчет на имя губернатора, который заканчивался, по его разумению, на оптимистической ноте:

«…а посему, Ваше высокопревосходительство, разбивая и лоб, и затылок в полнейшем рвении ускорить раскрытие столь темного и запутанного дела, премного прошу-с простить мне самовольный, срочный отъезд в Астрахань. Полагаю, что известные степени неловкостей и стеснений для Вас, ввиду моего отсутствия, тем не менее обратятся желанным финалом в сей трагически нашумевшей истории.

Засим еще раз прошу меня извинить. Поклон глубокоуважаемой Вашей супруге Вере Александровне. Сердцем и делом искренне Ваш

Н.М. Голядкин».

Опережающая события записка губернатору надежды и планы Николая Матвеевича не смешала. Около шести часов вечера из Астрахани пришел лаконичный ответ. В телеграфной ленте значилось:

«Ваш запрос получен и рассмотрен. Срочно выезжайте. Есть факты, не терпящие отлагательств.

Начальник жандармского управления

обер-полицмейстер Ю.В. Марков».

– Изволите ужин в кабинет, ваше превосходительство? – Аккуратный с начальством Гришечкин прогнул по-кошачьи спину.

– К черту, время не ждет.

– Но… Николай Матвеевич! – Секретарь, как гимназист, смущенно зарделся щеками. – Вы не обедали, отказались от полдника…

– Ты, любезный, право, как повар, мыслишь порциями? Пора бы, братец, переходить на другие масштабы… А то как-то скучно и мелко. Забыл, где служишь? Впрочем, понимаю, и траве надобно пробиваться.

Гришечкин с готовностью прыснул в кулак шутке его превосходительства, но тот в ответ неодобрительно покачал головой.

– Неправильно понимаешь услышанное. Не смейся, не дослушав анекдота… вдруг он не смешной?

Глава 4

Оба опытные, тертые сыскари, Голядкин и Марков встретились по-деловому, серьезно, умно и сразу перешли к делу.

– Значит, начальство не верило? Говорило – дохлое дело? Знакомо, до боли знакомо, Николай Матвеевич. Ничего, оживим. Хоть и рискованно… Зачем мы тогда вообще есть «санитары» общества? – улыбнулся Марков, пододвигая изящную чашку саратовского коллеги к пыхтевшему самовару. – Я сегодня весь день зонтик протаскал – все тучи разогнал, и вот награда – ваш приезд. Здорово вы там в Саратове зажигаете, оперативно. Угощайтесь, гость дорогой, кушайте. Мед, печенье, орешками позаймитесь, словом, чувствуйте себя как дома, но, – Марков с озорной шаловливостью подмигнул Голядкину, – не забывайте, что в застенке… у жандарма.

Посмеялись. Николай Матвеевич после долгого изнурительного пути в Астрахань сейчас отдыхал душой и телом. Хлопотун Марков без всяких «яких» затащил его в загодя натопленную баню, исхлестал березовым веником, заставил «наухаться» на липовом полке, где раскаленный воздух обжигал уши и легкие, потом выгнал охолонуться на прудок, что был в трех шагах устроен у бани, и теперь потчевал коллегу у себя дома. После жирной свинины с хреном и гречневой каши горячий чаек с малиновым листом был лучшим избавлением от всяких желудочных «колик и пучений».

Радушный хозяин положительно нравился Голядкину, нравилось и то, что оба они категорично отказались от водки и от вина, покуда не было решено дело. И вот сейчас, сидя по-холостяцки, «без хомутов» в одном исподнем, томно потея у самовара, они неторопливо посвящали друг друга в тонкости своего следствия, делились соображеньями, опытом. И все-таки на душе гостя скребли кошки:

– Ой, Юрий Владимирович, за все низкий поклон, но не теряем ли мы золотое время?

– Вы точно рветесь в завтра, друг мой. Не боитесь сгореть на службе?

Марков хитро посмотрел на схваченное беспокойством лицо Голядкина и, расколов бронзовыми щипчиками очередной грецкий орех, успокоил:

– Никак нет, дорогой Николай Матвеевич. Тревога мне ваша, конечно, понятна. Из рук взяли, в руки передали эстафету… С архисерьезным поручением… понимаю-с, вот бог, понимаю-с. Так и вы поймите: в надежные руки передали… «Верить и служить надо разумом, а жить душой» – как говорил мой отец. Спешу заверить – у Маркова все под контролем.

– Вы говорите, это дело рук Ферта?

– И его гололягой лоретки, о которой вы делали нам запрос. Позвольте угостить вас французским табаком.

– Благодарю. Но откуда такая уверенность? Вы столь беспечны, ровно и проблемы нет.

– Спокоен, – отхлебывая чаю, поправил Юрий Владимирович. – Так вас устроит более?

– «Ферт»… Хм… – Голядкин неопределенно пожал плечами и от спички прикурил марсельскую папиросу. – Кличка – это пустой звук…

– Ну, не скажите, – веско возразил Марков. – Я вырос до полковничьих эполет на сем поприще и убежденно скажу: кличка или «погоняло» злодея… это тавро на всю жизнь, его не сотрешь, не вытравишь. Вы удивляете меня, коллега…

– Бог с ним… Согласен, – пойманный на промахе, сконфуженно потер подбородок Николай Матвеевич. – Собственно, я и не это имел в виду.

– Что же? – Полковник со вниманием склонил крепко облысевшую голову.

– Вы столь категоричны: это дело рук Ферта и его, как вы имели удовольствие выразиться, «голорукой» дивы…

– Гололягой, – усмехнулся Марков. – Ну-ну, продолжайте…

– Но почему именно Ферт? И какая, pardon, тут связь с корнеевской певичкой? Нет, вы поймите меня правильно… Ваша убежденность для меня, ей-ей, является славным ликером: и жжет, и крепит, и душа поет, но…

– Но в том-то и дело, господин Голядкин, эта парочка давно в поле моего внимания. Они теперь на моем участке боя, так сказать… В Астрахани – в родных палестинах… и я этих хитронырых лисиц не выпущу из своего курятника, будьте покойны. Скажу больше: Ферт уже стреляный патрон. Ему никудашеньки не деться. Это для меня дело принципа, ежели угодно-с. Да и здешние «иваны», доложу я вам, ой как зуб на него точат… Было тут дельце… давнее, правда, связанное не то с кражей, не то с перепродажей изумрудного колье, принадлежавшего графу Воронцову… Ну так для уголовного мира срок давности в сем вопросе – кимвал бряцающий. Много их тогда из-за сего погорело. Вот и точат они на него свои волчьи клыки. Кстати, от их стаи и прилетел гонец с вестью: так, мол, и так, «откинулся» с каторги Фертушка… видели его в городе… говорят, гоголем ехал в коляске. Прямо этакий князь Серебряный… будто и не было тех восьми лет на цепи в остроге. Так-то, дорогой Николай Матвеевич… А вы – «чем могу служить», «откуда знаете?». Наслышан я и о вас, и о вашей Неволиной. Она ведь, как понимаете, родом отсюда, с Нижней Волги. Эта астраханская муха к вам в Саратов «на котлеты» много позже прижужжала. И тоже, как догадываетесь, не из-за дури, простите, с родного дерьма слетела. Были дела темные: и шулерство, и подлоги, и липовые паспорта…

– Смотрите, Юрий Владимирович. – Голядкин с сомнением покачал головой. – Вам, похоже, из своего кабинета виднее.

– Вы сомневаетесь?

– Я не в вас сомневаюсь, а в ваших методах… Ужели вы больше доверяете жуликам, сударь, чем своим филёрам?

– Вас, уважаемый, сие размышление наводит на какую-то мысль? – Полковник вновь расколол щипцами орех.

– Наводит. Только это размышление не в вашу пользу. А ежели этот самый осведомитель из воровской стаи с прицелом вас по ложному следу пустил… и мы из-за вашей оплошности дело провалим? Неужели вы полагаете, что глупости могут совершать только женщины?

– Ну, знаете, Николай Матвеевич, вы рассуждайте, но знайте меру словам. Как говорится: «Бери ношу по себе, чтоб не падать при ходьбе». Я не меньше вашего дорожу честью и также не могу органически преодолеть ненависть к жулью, но одно заявляю со всей ответственностью: закон в моем лице с преступностью не договаривается. Мы враги с их миром – врагами и помрем. Но при этом скажу и другое: друзей следует держать рядом с собой, врагов – еще ближе. Право, не ведаю, можно ли победить преступность, искоренить ее при наших законах, но то, что ее возможно купить, как продажную девку, – это железно. Вот этим, друг мой, я и занимаюсь. И поверьте, Николай Матвеевич, редкий срыв в сем занятье имею.

– Дай бог, дай бог… время покажет, – допивая чай, устало кивнул головой Голядкин.

– И покажет! – Марков рассерженно чиркнул спичкой, запалил папиросу и процедил сквозь зубы: – Ферт стреляный пес, и подружка его не хромая овца. Для их поимки, я полагаю, все средства хороши – был бы результат. У этой золотой роты и философия своя выковалась: жить мы, видите ли, им мешаем. Дескать, они с «нашей земли» и пятака медного не подняли, а мы их душим клещами закона. Тоже жить хотят на широкую ногу.

– Все жить хотят, полковник. – Николай Матвеевич зачерпнул чайной ложечкой из фарфоровой розетки варенья. – Но не все заслуживают. Ведь те, кто совершил это гнусное убийство на «Самсоне»… убили не просто известного на всю Волгу человека… Нет, Юрий Владимирович, в том-то и беда. Они убили мецената, подвижника, русского с большой буквы человека и сделали сим черным действом в культуре Саратова непоправимую брешь.

– Покойный был еще и меценатом?

– Еще каким! Театр был его детищем.

– Позвольте, но как прикажете понимать: старовер и театр? Нонсенс. Сия порода не переносит подмостков, как черт ладана. Они и кружку-то свою в чужие руки не дадут.

– Согласен, что тут скажешь? Как видно, это тот случай, когда исключение доказывает правило. При последнем губернаторе наш театр основательно переделали. Выписали из Москвы антрепренера Соколова, словом, на все про все денег уйму спустили. Тут тебе и певцы-цыгане, и гастролеры. А так как эта забава городу не по средствам, но отставать от столиц не хочется, то наш затейщик Федор Лукич придумал-таки творческий «финт ушами». Его высокопревосходительство знал: первые богачи в нашей губернии, впрочем, как и у вас, преимущественно закоренелые старообрядцы и весьма щедры на пожертвования, в особенности, где принимает участие начальник губернии. Эти медведи тоже не дураки, где хребет ломать с выгодой, где на коньках учиться кататься. И вот губернатор разослал им билеты во все ложи театра, прося их абонироваться на сезон представлений, объясняя, что ежели им или их семействам случится быть в Саратове, то они завсегда сумеют присутствовать в театре в своей ложе. Понятно, купцы-староверы в «бесовский балаган» ни ногой. У них ведь за большой грех считается наслаждаться «дьявольскими» представлениями… Ну да и бог-то с ними… Главное – деньги антрепренеру выслали, кресла же их пошли с молотка господам офицерам, исправникам, городским головам и помещикам.

– Ловко! Только где здесь ваш Злакоманов?

– А вот среди того купечества, что ссудило деньги, и проявился этот утес. Да так развернулся в своей любви к лицедейству, что денег на ремонт здания дал, и новый занавес в Москве оплатил, и помощь оказал с декорациями. Царство ему Небесное… – вздохнул Голядкин, накладывая на себя крест: – Жаль, душа-человек был…

– Вот поэтому, – Марков ударил кулаком по столу, дрогнув скулами, – я бы всю уголовную сволочь вздергивал на столбах, как собак! Хочешь честно, по совести? Дай мне волю… разговор один был бы: «Руки! – Пуля! Пальцы растопырь и кверху!» А ежели хоть слово поперек… хоть полслова! – мордой в пол и свинец в башку.

– Однако… круто взнуздано! Особенно для жандармского офицера… – Голядкин едва не поперхнулся печеньем. – Ну вы и фрукт, простите, Юрий Владимирович. С такими настроениями мы можем далеко зайти-с…

– Мы и так все далеко зашли. Увольте, милостивый государь, но я отказываюсь понимать полумеры, какими мы живем уж не первый год.

– И какими же?

– Да такими: «расстрелять сильно до полусмерти» или «беспощадно повесить условно». Вам нравится? Я ненавижу! Бесит… Нет, сударь, с таким либеральным подходом мы далеко не уедем. И так-то светлого лика России от налипшего дерьма не видно, но ежели будем и далее попускать… с руками на дно уйдем. Меры иные нужны, а так нам каждая сволочь будет в лицо плевать своей неустрашимой слюной. Полиция нынче живет по принципу: «Меньше знаешь – лучше спишь. Подай, принеси, пошел вон!» – словно холуй в кабаке. Ну-с, коли так, нечего на зеркало пенять, что рожа крива. В холуях и ходить будем. Эх, жили мы с вами, простите, Николай Матвеевич, сторожевыми псами… ими и умрем за чужое добро…

– И только? – В чашке напряженно звякнула чайная ложка.

– И за закон… конечно… – угрюмо усмехнулся Марков. – Не правда ли, странно, сударь, за окном июль, а на душе метель… да, да, метель… холодно… неспокойно…

Обер-полицмейстер замкнулся в себе, будто выпал из разговора. Прошла минута, за ней тяжело промолчала другая, а Юрий Владимирович продолжал сидеть у самовара с опущенными глазами, и по его неподвижному лицу нельзя было понять: слышит он что-нибудь или нет, кроме голоса своей души. Казалось, в его самоем еще крепче, еще злее затягивались узлы сомнений и пытующей мысли, страстный гнев и возмущение на тот сложившийся мир и уклад, которые окружали его и душили своей несгибаемой правдой.

«Странно, – подумал Голядкин, – я и не ожидал, сколько энергии, сколько силы, ярости, убеждений сконцентрировано в сем человеке… Есть ли эти силы и убеждения во мне, таким ли шагом я меряю жизнь? А быть может, он болен и близок к душевному срыву? Ведь он говорит страшные, по сути правильные, но так ли уж справедливые вещи? А ты… ты сам-то во что веришь? – вдруг неожиданно для себя задал вопрос Голядкин. – Что хочешь защищать в этой жизни – свободу, честь, царя, Отечество? Да, да и тысячу раз да… но веришь ли ты, скажем, в свободу и есть ли она вообще на земле? Не знаю… не знаю, верю ли я в нее…»

Николай Матвеевич снова пристально посмотрел на своего собеседника, потом на белую скатерть, на блюдца, на свое нелепо расплывшееся отражение в пузатом полушарии самовара и вновь на Маркова: «И все-таки, ему положительно надо лечиться… Нет, нам всем надо лечиться. По большому счету он прав…»

* * *

Голядкин повернул рогатый вензелек самовара. Кипяток зафырчал сноровистой струйкой, и Николай Матвеевич точно узрел в золотой черноте напитка чаинки своего прошлого. Свою забытую юнкерскую юность. «Тогда было все просто и ясно – в ротах учили: “Солдат есть слуга царя и Отечества, защитник их от врагов внешних и внутренних”[122]. На вопрос же о том, кто есть враг внутренний, отвечали четко и просто: “Это – воры, мздоимцы, мошенники, убийцы, шпионы, бунтари и вообще все, кто идет против государя и внутреннего порядка в стране”». Жандармерия – это орган политической полиции. На офицеров ее корпуса было возложено производство дознаний по делам о государственных преступлениях, на правах следователей под наблюдением прокуратуры, согласно новым судебным уставам. По мысли Его Величества Александра II лучшие фамилии и приближенные к престолу лица должны были стоять во главе сего учреждения и содействовать искоренению зла.

«Да, мы все прекрасно были осведомлены, что главную борьбу с этим злом ведут именно жандармы, и это не могло нам не нравиться, – прихлебывая из чашки, заключил Николай Матвеевич, – так как это была та же защита нашей родины, та же война, только внутренняя».

Тем не менее вся служба жандармерии была окутана какой-то дымкой таинственности. «Сами жандармские офицеры своею повышенной сдержанностью и какой-то особой корректностью заостряли это впечатление и заставляли смотреть на них с некоторой осторожностью. И, право, в них не было офицерской простоты обычной полиции, они не были нараспашку и даже внушали чопорной замкнутостью и значением к себе непонятный страх. Почему и отчего – это было неясно и труднообъяснимо»[123].

В полку, где прежде выпала судьба служить Голядкину, на корпус жандармерии смотрели даже очень хорошо. Несколько офицеров уже служили там, занимали солидные должности и были, что греха таить, предметом общей зависти.

Сам лично Николай Матвеевич в жандармах ничего дурного не зрил. Еще с отрочества он помнил: жандармы были хорошо приняты его родными и, случалось, бывали в гостях у ныне покойного отца. Ему припомнилось, что даже в женихах у одной из его сестер одно время числился жандармский поручик…

Да и сама матушка нет-нет да и напутствовала: «Не худо было бы, Николенька, примерить тебе мундир артиллериста, а то и жандарма… Дело почетное, нужное для общества». Сестры – так те вообще открыто и прямо убеждали братца идти в жандармерию. Воспитанные в саратовской провинциальной глуши, далекие от всякой политики, они были чужды обычных интеллигентских предрассудков против синего мундира и смотрели на жандармского офицера предметно-конкретно и просто: «Офицер, служба серьезная, бывает ли важнее? Жалованье хорошее и форма заглядение – с белыми как снег аксельбантами, чего еще нужно для девичьего сердца? А что жандармов ругают – так за глаза и государя чехвостят»[124].

Все эти нехитрые слагаемые создали у Голядкина живое желание поступить в корпус жандармов, который находился в Вильне. А посему, почитывая учебную литературу для военно-юридической академии, он в то же время не упускал из виду, как бы найти протекцию для перевода в корпус.

Однако многие в обществе, особенно в столицах, не жаловали жандармов, службу их откровенно бранили и за закрытыми дверями говорили о них, что все они доносчики и нынешние опричники. Это неприязненное отношение к жандармам Николай Матвеевич встретил тогда же в семье одного почтенного сановника, на дочери которого, Лизоньке, он хотел жениться. Русский человек, сын генерала, герой двенадцатого года, его будущий тесть и слышать не хотел, чтобы зять стал жандармом. Он предлагал им с дочерью материальную помощь, а также выражал желание хлопотать по устройству Голядкина куда-нибудь на гражданскую службу, которая обеспечивала бы его лучше, чем полк, лишь бы он не шел в жандармы. Жених упорствовал, рьяно доказывая будущему тестю, что служба корпуса жандармов идейная и полезная для государства. Не имея ничего возразить по существу, отец Лизы все-таки был непреклонен. Каждый из споривших остался при своем мнении. Голядкина не покидало намерение поступить в корпус, и только условие невесты заставило пойти на компромисс с ее papа́ и со своей совестью. Что ж, так уж случается, что разношенные, как домашние туфли, удобные, не беспокоящие мысли в конце концов берут верх и оказываются предпочтительнее для жизни.

Вместо жандармского корпуса Голядкин был переведен из полка в полицейское управление, где и служил по сей день. Между тем перевестись в корпус жандармерии было хлопотным делом. «Для поступления в корпус от офицеров требовались прежде всего следующие условия: потомственное дворянство; окончание военного или юнкерского училища по первому разряду; не быть католиком либо протестантом; не иметь долгов и пробыть в строю не менее шести лет. Удовлетворявший этим требованиям обязан был выдержать предварительные испытания при штабе корпуса жандармов для занесения в кандидатский список, затем, когда подойдет очередь, прослушать четырехмесячные курсы в Петербурге и выдержать выпускной экзамен. Офицер, сумевший преодолеть второй экзамен, переводился Высочайшим приказом в корпус жандармов»[125].

Помимо формальных условий, для поступления в жандармерию необходима была еще и протекция. Отбор офицеров из всех родов оружия был настолько строг, а желавших столь много, что без протекции попасть на жандармские курсы было практически невозможно.

Все это прекрасно знал Николай Матвеевич, и вот теперь перед ним сидел именно такой человек, с которым волею случая его свела судьба. Голядкин с внутренней завистью посмотрел на синий мундир с белыми аксельбантами, серебряными эполетами, что был наброшен на спинку стула, и крепко пожалел, что некогда отступил, поддался слабости, уговорам невесты и так и не смог осуществить свою давнюю мечту. «А ведь в этом исподнем белом белье, после бани, у самовара мы такие похожие, одинаковые, а в костюме Адама и того обыденнее. Когда-то Гейне говорил: “Мир раскололся, и трещина проходит через сердце поэта”. Нынче врачи называют это проще – разрыв сердца. – Голядкин не без горечи усмехнулся. – Что верно, то верно… Не кичись тем, что стихи твои на устах прекрасных дам. Губная помада тоже не сходит с их уст. Прошедшего не вернуть, стоит, брат, жить сегодняшним».

Глава 5

– Что, Николай Матвеевич, загрустили? – сломал молчание Марков. – Впрочем, понимаю, печальная тема. Хотите, как на духу, что жжет мое сердце и камнем лежит на душе? Извольте. Ваша прямая обязанность – ловить уголовников, согласны? Моя – очищать здоровое общество от всякой там разной политической заразы. А я чем, pardon, занимаюсь? Ловлю, как и вы, уголовников. Этим ли должен заниматься обер-полицмейстер жандармерии? Отнюдь! Но так ведь по рукам бьют и, как лошадь, кнутом направляют! И того не ведают, что беда у порога стоит! Вы, надеюсь, слышали о кружковщине, о социалистах, об их учениях, м-м? Отчасти? А я до самого дна… Гнилая, опасная поросль поднимает голову на смену почившим в бозе тайным обществам и петрашевцам. Польша, Малороссия, Крым, где только нет этого яда? Теперь и у нас на Волге – пожалуйте.

– Голубчик, Юрий Владимирович… ей-богу, все так блестяще начиналось… Быть может, обойдемся без «политесов»?

– Без «политесов»? Нет уж, увольте. Накипело. Вот где сидит, до чертиков! – Полковник чиркнул указательным пальцем по горлу и, передернув негодующе тяжелыми плечами, с укоризной сказал: – Я только одного не могу понять, Николай Матвеевич, возможно, вы просветите старого дурака… Ну ладно, государь наш – фигура, занятая внешней политикой, себе не принадлежит, век его по минутам расписан. Но куда, простите, его золотое окружение смотрит? Ведь ужас берет! Вот и получается, друг мой: у такого огромного тела, как наша империя, такая крошечная голова, а мозгов там вообще с горошину. Еще эти новомодные ветры: демократия, свобода, гласность… Какая, к чертовой матери, России нужна демократия? Свобода и гласность? Вы что-нибудь понимаете в этом? Я – нет! Верно сказано: «Наши либералы все время чего-то хотят, а чего, не знают… Не то мифических реформ, не то севрюги с хреном». Да помилуйте, еще Сократ завещал нам, потомкам: «Познай самого себя». Так нет – все шеей вертим, туда, в никуда – на запад, в европы. Тьфу, чтоб им в огне гореть! Вот и выкрутим себе головы, помяните! Какие-то немцы-колбасники могут у себя навести порядок, а мы, русские, – нет. Не стыдно ли? Не упрек ли это нам? А туда же… всё в лорды лезем с рылом свиным, прости меня, Господи. Так вы прежде, господа хорошие, людей спросите: надо ли им это беспокойство? К своим родимым пятнам приглядитесь, к породе! У нас ведь и народ с вывертом: его ограбили, ему бы в участок бежать, а он в церковь идет свечку ставить… На войну с песнями собирается, на свадьбу со слезами… Пойди разберись!.. Ай, да что там… Мы с вами весь век проели на этом деле зубы и ничего поделать не можем. И что примечательно у нас в России: чем честнее, чем благороднее человек, чем рьянее он служит Отечеству, тем скромнее и будничнее его хоронят. А в нашей работе мы подчас платим жизнью за жизнь. Что тут попишешь? Видно, так человек устроен: судьба его висит на нитке, а он думает о прибытке. Ты только не обмирай душой, Николай Матвеевич. Вижу, вон какой деревянный сделался. Я наших не сдаю, брат, потому до сих пор здесь… в Астрахани. Видать, здесь и сгнию, кому я в столице нужен?..

– Да… крепко вас, по всему, жизнь потрепала, Юрий Владимирович, признаться, не ожидал услышать такую исповедь от вас… Только ведь я не священник и грехов не отпускаю. Нет, нет… я без камней в огород… Просто действительно, полковник, что можем мы изменить? И потом, уж коли пошла такая песня… Внешняя политика – есть следствие внутренней… Это я к сказанному вами выше…

– А-а-а… зацепило-таки! – Марков медленно встал. И, бурно взволнованный, в домашних туфлях на босу ногу, с широко раздувающимися ноздрями, прошелся по кабинету. И строго, с железной убедительностью, за которой чувствовались многие годы передуманного и бунт возмущенной справедливости, изрек: – Ферт и иже с ним, имя им легион, меньше всего волнуют меня, Николай Матвеевич. От этого уголовного дерьма мы сами отмоем, вытянем страну. Еще раз говорю – был бы должный приказ… А вот политические!.. Боюсь, как бы Россию не потерять. У меня теперь жизнь только из этих кошмарных снов. Сила эта, господин Голядкин, сила жестокая, организованная, страшней пугачевщины. Возможно, сие, конечно, не моего ума дело, но видится мне: охрана наших министров и губернаторов поставлена преступно халатно. Заметьте, ею ведают чиновники секретного отделения канцелярии. Да что там министры… упорно ходят слухи, дескать, готовится покушение на императора…

– Вы… вы это серьезно?! – Голядкин машинально осенил себя крестом. Ему, ничего не боявшемуся, вдруг стало не по себе. – Этого еще не хватало… Дожили. А ведь все как будто на первый взгляд пристойно и тихо. Насколько я осведомлен: шеф Третьего отделения в своем нынешнем всеподданнейшем докладе красиво изобразил государю, что то успокоение и благополучие, кое достигнуто якобы в империи на сегодняшний день, есть результат либеральных мер и строгого надзора полиции.

– О, я вас умоляю, милейший Николай Матвеевич! Вот именно «якобы»! – с кислой гримасой на лице отмахнулся Марков. Он продолжал спокойно, и только по тому, как ходила под исподней рубахой его грудь, было заметно глубокое волнение и сдушенный многоголосый гнев: – Уж, поверьте на слово, знаю я эти «волчьи зубы и лисьи хвосты». Там у них наверху один граф Лорис-Меликов[126] чего стоит… Не спорю, герой Кавказской кампании, но при этом, pardon, какое ослепленное упоение собственной славой! Это ж надо, так непозволительно для государственного деятеля смешать в одну кучу – народ, либеральное общество болтунов-политиканов и мятежников[127]. Боюсь, как бы в скором будущем благодаря вот таким «знаменитым» докладам, образчикам безграничного самомнения, легкомыслия и политического невежества со стороны жандармской элиты, Россия не заплатила бы головой царя. Уж больно все это напоминает присказку: «Кучер был хорошо подкован в своем деле, чего нельзя было сказать о его лошади».

– Вы все-таки положительно беспокоите меня, господин Марков. Такие… такие речи…

– Вы хотели сказать – крамольные? – Полковник остановился и топнул ногой.

– Отнюдь, то есть да… как можно-с?

– Можно-с!

– Но как же присяга государю императору? Долг…

– Да полноте, причем весь этот перечень? О-ля-ля! Давайте еще вспомним, что всем нам суждены благие порывы… что мы люди высоких идеалов, сильных страстей и великодушных побуждений, и нам с колыбели претит голос критики в адрес сильных мира сего. Нет, милейший Николай Матвеевич, я, напротив, совсем иного взгляду на эти пренеприятности.

Марков неожиданно для Голядкина тихо засмеялся, открыв прокуренные, с прорехами зубы, и на строгом, недоступном лице его улыбка блеснула подобно солнечному лучу на темной воде.

Смущенный в душе такой переменой, Голядкин вновь зажурчал самоваром, хотя, признаться, был «надут» чаем под самую завязку. Ему, разомлевшему от русской бани и чая, вдруг вместе со смехом жандарма почудилось, что из кабинета, в котором они находились, наконец-то ушли большие, важные, но тяжелые мысли, изгнанные простой человеческой радостью.

Но вот стерлась улыбка, лицо обер-полицмейстера снова сделалось строгим, и одновременно вдохновенно засверкали серые глаза.

– Я-с так разумею, – выдохнул полковник, – наш мозг – это рояль, душа – не что иное, как музыкант, извлекающий из инструмента разные там музыки. Стало быть… в наших резонах есть место не только мажорам, но и минорам, сударь. Нынче только ленивый не скажет о «мрачном» тридцатилетнем николаевском царствовании. Ишь, подлые языки развязали: и деспот, мол, был, и «черные крылья реакции», и «кровавый», чуть ли не вампир на троне!.. И никто, никто, помилуй бог, не скажет, кому мы обязаны были покоем и благоденствием в империи. Но такой уж, видно, образ мыслей у нашего народа: утопая, мы больше всего боимся хлебнуть сырой воды. Вот и фантазируй на тему, Николай Матвеевич. Да и шут бы с моим лаем… После драки в зубы не смотрят… Но вот покойный государь… Он, почтеннейший… увы, не может ущучить, не может поблагодарить, не может казнить…

– А как вам его наследник? – Саратовский полицмейстер насилу одолел пятую чашку. – Или он Господом и судьбой не поставлен на престол на неведомый подвиг и жертву во имя Отечества?

– То-то и оно… – с готовностью склонил голову Марков. – Поживем – увидим. Но скажу, положа руку на сердце… ближе моей душе и разумению, ежели б Его Величество окружали такие фигуры, как: князь Чернышев[128], граф Орлов[129] или, скажем, генерал-лейтенант Дубельт[130]. Разве при сих фамилиях возможен был сегодняшний раздрай? Но, как говорил поэт: «Иных уж нет, а те далече…» – Марков с обреченной досадой махнул рукой и опять погрузился в молчание, словно нечто большое и важное предстало перед ним, и нарекалось оно – будущим. Стоя у изразцовой печи, с разметанным, седеющим ковылем волос на распаренной лысине, он смотрел в темное окно, казалось, туда, куда не смела заглянуть обыденная обывательская мысль.

– Ай, да что там, – повторили его губы. – Уходит вешняя молодость, господин Голядкин, уходит. И мы уж не те… Помню, отец мой частенько вспоминал прежние лета добрым словом: «Дескать, иные были времена, иные были имена…» Как там у Лермонтова? «Богатыри, не вы…»

– Вот, вот, – с разделенным пониманием откликнулся саратовец. – Как видно, те, кто придет нам на смену, тоже будут теплым словом вспоминать нынешнее время, как самое лучшее и правильное в их судьбе. Диалектика… Странная все-таки штука жизнь…

– Это точно… Многие знания – многие печали. Да и взять хоть ту же славу, к коей человек стремится всю жизнь: ежели разобраться, в сущности, вялая скучная вещь. Все дым, все тлен… Какие имена знавала история?.. Увы, нынешнее поколение едва ли вспомнит: кто есть кто?

– Посему… нам след заниматься делом, Юрий Владимирович, и не пытаться разумом и гордыней шагнуть за данную нам Господом границу мысли. Стоит ли без конца кому-то доказывать свою правду?

– А я никому ничего и не доказываю. Просто я так живу, господин Голядкин. Впрочем, в одном вы несомненно правы. Личность определяется не словами, но делом. Так перейдем к делу, коллега.

…В ту ночь им было не до сна. Оба сыскаря анализировали ситуацию. Победу торжествовать было рано. Своей неожиданной встречей они условно выиграли крупную фигуру, но отнюдь не партию. Души жаждали сражения и реванша. Однако оба трезво отдавали себе отчет в том, что такой волк, как Ферт, определит свою свободу только кровью.

* * *

В противу всем сомнениям Голядкина, планы Маркова оправдались. Крупная рыба таки попала в сети, поставленные опытными и натруженными руками. Но прежде, чем она забилась в садке, роняя сверкавшую бронзу своей чешуи, нервов сгорело немало.

«У нас пшеница год родит, а два погодит, – шутили в охранном отделении полковника Маркова. – Соловья баснями не кормят, а полицию перекармливают. Какой, простите, ереси наше ухо ни переслушает. Пойди разберись: где правда, а где ложь, ваше благородие-с. Филёры по сему случаю гнут фразу: “Слово – серебро, зубы – золото”». «Живая» информация дорогого стоит – эту старую как мир истину держал в уме Николай Матвеевич: слава богу, за плечами был отмерен срок немалый службы в полиции. Однако его терпение и уверенность сгорали в огне беспокойства из-за возможного провала. И немудрено: с момента приезда в Астрахань старший полицмейстер Голядкин уже второй день томился догадками в «пенатах» охранного отделения жандармерии. За долгие часы ожидания Николай Матвеевич, казалось, сроднился со стенами сего заведения и знал его до последней ступени.

Вот и теперь, поднявшись из кресла и заложив руки за спину, он неспешным шагом принялся мерять двухэтажное здание бирюзового цвета, выходившее окнами на тихий переулок. Растрескавшийся, давно не вощенный паркет похрустывал под сапогами Голядкина, однако это обстоятельство не мешало ходу его мыслей. Ему отчего-то вспомнился запыхавшийся Барыкин с бегавшими мышками в глазах и его фраза: «Вы уж… не взыщите за весточку, что я подкину, ваше-с превосходительство… А то ведь у нас на Руси – доносчику первый кнут, как водится…» «Да уж, как водится, – раздумчиво повторил Голядкин. – Нет, все-таки решительным образом, странный у нас народ. В иной “Европе” за такое верноподданическое “стукачество” и по головке погладят, и к денежному именитству представят, как-никак, посильная помощь порядку и закону… У нас же шиш с маслом! С пугливой оглядью шепнут, да еще и перстенек впридачу всучат, чтоб начальство в великие обиды не впало… Право, сказочно получается, хоть тресни! А еще говорят, что природа не знает иронии, – дураки!»

Незаметно для себя Николай Матвеевич отшагал длинный коридор второго этажа. В дальнем правом углу странного виду лестница убегала зигзагами вниз.

Некто в штатском, столкнувшись с Голядкиным и признав в нем важного гостя его превосходительства Маркова, поторопился осениться вопросом: «Не угодно ли чего-с?» Услыхав: «Скоро ли будет господин полковник?», чиновник, попросив подождать, полетел ретивым жеребчиком по винтовой лестнице.

Полицмейстер миновал большую переднюю, из которой несколько низких дверей вели в крошечные приемные. Задержался у полураскрытого окна, за которым сливочным маслом таял июльский полдень, и закурил папиросу.

Вошел полицейский надзиратель и любезно раскланялся. Постояв немного «ни туда ни сюда», он полюбопытствовал в каждую дверь и после плотно притворил их – очевидно дежурный. Из темного коридорчика появился служитель с огромным медным подносом, полным дымных стаканов чая, и стал осторожно «гусить» по тесной лестнице.

Николай Матвеевич затушил папиросу, когда вновь нарисовавшийся докладчик попросил его следовать за ним. Спустились: чистый широкий коридор. Голядкин прошел через большую светлую комнату, по обеим сторонам которой стояли многие столы, а за ними сидели чиновники. Те что-то сосредоточенно писали; скрипели в усердии гусиные перья, на столах лежали груды дел. Дальше оказалась комната, полная «дуг» с листками, что похоже на адресный стол. Следом за провожатым полицмейстер миновал еще одну невеликую темную переднюю и вошел в низкосводчатый, на два окна, кабинет. Американский стол-конторка из мореного дуба, такие же диван и несколько стульев, длинное зеркало на стене, чтобы господа офицеры могли привести в порядок свои прически и «молодеческие» усы.

«Как все, однако, похоже по всей России… – подумал Николай Матвеевич. – Что у нас, что у них, все на един манер, как в казарме».

Навстречу поднялся упитанный, среднего роста штатский: полное здоровое румяное лицо, ухоженная, стриженная через расческу бородка, усы, длинные русые волосы зачесаны назад, светлые спокойные глаза.

– Шубин Савелий Иванович, старший чиновник для поручений, – стоя по-военному, опустив руки по швам, отрекомендовался господин и, тепло улыбаясь, попросил гостя садиться. – Мы о вас премного наслышаны, Николай Матвеевич, очень рад знакомству-с… С минуты на минуту ждем-с его превосходительство.

– Дай бог… – Голядкин с суровой вежливостью принял рапорт, кивнул головой и, преисполненный внутреннего достоинства, присел в кожаное кресло.

За приторно-сладким чаем обменялись ничего не значащими фразами о погоде, об июльской жаре, о раннем в этом году сенокосе.

– По всей Волге, говорят, такие погоды стоят… Мужик нынче злой – овода в поймах тьма… Скотина после полудня в воде стоит, только ноздри с рогами и видать, ровно не Волга у нас тут, а Нил с крокодилами. Не желаете кваску с хреном из погреба, ваше превосходительство? Жуков, головотяп, чай пересластил, так еще и принес с огня, дуроумый, будто на дворе крещенский мороз. Вот уж воистину, заставь дурака Богу молиться…

Тем не менее чай пили, и Шубин, дуя на блюдце с кипятком, спокойным и певучим волжским говором пространно дудел о том и о сем… Сидел он, откинувшись на спинку, и когда блюдце «отдыхало» на столе, он то ли от волнения, то ли от дурной, неискоренимой привычки то нервно поглаживал себя по ляжкам, то с пристрастием отбрасывал волосы рукой назад.

Николай Матвеевич сделал вид, будто не замечает, разве что брезгливо поджал губы – в чужой монастырь со своим уставом не ходят, – и принялся оглядывать кабинет. На стене, в красном углу, как положено, был водружен казенный царский портрет. На ореховой полке бюро красовался бронзовый бюст не то римского центуриона, не то местного губернатора, над головой которого жужжащим нимбом крутились две зеленые мухи.

Шубин вновь по-домашнему шворкнул кипятком и принялся старательно наглаживать ляжки.

– Может быть, хватит? – неожиданно громко взорвался Голядкин, так что позолоченные отвесы его аксельбантов грозно звякнули меж собою.

Шубин поперхнулся чаем, блюдце скакнуло в его неутомимых руках и, едва не ошпарив хозяина, зазвенело на столешнице американской конторки.

– Что-с хватит… ваше-с..?

Старший чиновник для поручений стоял соляным столбом и напряженно всматривался в лицо полицмейстера.

– А то вы не понимаете? Или вздумали ваньку валять?

– Никак нет, ваше-с превосходительство!

– Хватит… ляжки начесывать, как шелудивая обезьяна! Что ж вы, голубь, свое охранное отделение позорите? Не дело, не дело. Тут вам не бордель с девками… мяться да гладиться. И перед вами не цыган с бубном сидит! Стыдно-с, голубчик. Вы еще ногти возьмите за правило под мякоть грызть. Тоже, знаете ли, занятное дело время убить.

Уничтоженный Шубин лишь потерянно хлопал глазами, по красному лбу катились блестящие стежки пота. Он попытался что-то изобразить в ответ, но в это время заслышались энергичные шаги, и в кабинет делово вошел Марков.

– Здравия желаю, Николай Матвеевич, вижу, истомились в ожидании? Ба, Шубин, голубчик! На тебе лица нет? Что тут у вас, господа, приключилось: спор, ссора, дуэль?

– Так, сущие пустяки. – Голядкин закинул ногу на ногу и дружелюбно посмотрел на старшего чиновника для поручений. – Мы тут с Савелием Ивановичем поспорили, почем нынче сеном будут торговать. Вот и взопрели малость.

– Ну, ну… – недоверчиво топорща усы, хмыкнул полковник и налил себе воды из графина. – Впрочем, оставим охи да ахи, к делу. Вы, Савелий Иванович, срочно распорядитесь, чтобы в мою коляску запрягли Печенега, и сами будьте готовы к выезду на задержание.

– Слушаюсь! – Шубин сорвался с места, словно черти жгли ему пятки.

– Однако… – усмехнулся в седеющие усы Марков. – Что б ни сказали вы, Николай Матвеевич, а я позволю себе усомниться… Насолил вам чем Шубин? Ну, вот видите, нет дыма без огня. Увы, безродная кость, из разночинцев… культуры и лоска катастрофически не хватает. Зато прекрасный знаток своего дела. Я, знаете ли, плюю на всякие там условности, уж не обессудьте… Мне все равно, какого цвета кошка… лишь бы крыс хорошо ловила. А Шубин знатный охотник, доложу я вам, хоть и простецкий малый.

Марков, скрестив на груди руки, посмотрел из-под арки бровей на сидевшего в кресле коллегу и вдруг, тепло сломав натянутую складку губ, объявил:

– Ну-с, Николай Матвеевич, поздравьте! Видит бог, не чаяли… Но ведь свистнул-таки рак на горе. По-моему вышло. Объявился наш перелетный сизарь. Через час будем брать стервеца. «Случка» у него в косоротовском кабаке с давним должничком… Печенкой чую, будет сегодня полонез с фейерверками.

– Слава святым угодникам! – Голядкин с чувством перекрестился и крепко дважды пожал жесткую руку полковника. – И откуда вам все известно, Юрий Владимирович?

– Не все… Но люди делятся на тех, кто знает и кто не знает. Я – знаю.

– И все же? – просияв лицом, возможно, впервые за последние два дня, настоял саратовец. – Ведь ничегошеньки толком не было у вас в руках…

– Обижаете, сударь. Из ничего – ничего не выйдет. Мы все же-с жандармерия… есть у нас и свои секреты, и методы… есть, наконец, и свои принципы. Я так думаю: сумел, pardon, нагадить, сумей и подчистить. А уж какими методами ты сего добиваться станешь – не суть. Признание под давлением, дача показаний под прессом, да хоть под гильотиной, какая разница? Главное, чтобы зло было наказано. Я так разумею: Богу – Богово, кесарю – кесарево. Каторга должна знать свое место! И цепи для всякого рода жулья в России еще не один век ковать будут. Благо железной руды у нас на весь мир хватит…

– Но… под ружьем и невинный любое подпишет…

– Николай Матвеевич, бросьте вы свое либеральное миндальничанье. Не давите из меня милосердие. Верно в бронзе отлито: «Цель оправдывает средства». Вот и весь сказ. Вам, как я понимаю, до зарезу был нужен убийца? Ну-с, то-то. При чем тут негуманный подход, перебор в дознании? Он кто – этот Ферт? Нужны еще другие аргументы? Вы не хуже меня знаете их гадливую суть. Они ведь как считают: что без их воровского мира и нас на свалку выбросить след. Еще скрипят недовольством в тюремных подвалах: дескать, это мы «шьем» им дела… хотя они, оторвяжники, сами шьют себе срок в эфемерной надежде, что их Фортуна отмажет.

– Возможно, кто-то из них и согласен с вашим доводом, полковник, – кивнул головой Голядкин. – Да только вот беда… их черная кровь никогда не примет сию правду. Что далеко ходить, у нас, как и у вас, что ни день, то два разбоя, три квалифицированные кражи, что ни месяц – убийство. И вечная головная боль: «В какой стороне искать?» Ведь так?

– Ну о чем вы, Николай Матвеевич? Что мы, в другой стране живем? Или иным миром мазаны? Все так, все так… – сурово усмехнулся Марков. – Вот оттого нам «дым Отечества и сладок, и приятен…»

– Да, да, – нахмурился полицмейстер, машинально постукивая по ногтю большого пальца длинным мундштуком папиросы. – А как обстоит дело с подельницей этого фрукта? Я слышал от наших саратовских купцов – держателей трактиров, эта бестия вряд ли выдаст своего желанного и будет любить его до последней капли крови.

– Скорей до последнего золотого… Опытная сучка. О таких, знаете ли, Николай Матвеевич, говорят: «Сия особа далеко не мышеловка, а мужеловка». Угу… Мы не сумели взять ее в прошлый раз. Бьюсь об заклад, и нынче нас ждет тот же результат.

– С чего бы? – насторожился Голядкин.

– Говорят… нет ее в городе. Один, похоже, в Астрахань Ферт пожаловал. Но вы уж не серчайте крепко. Эх, раззудись, плечо молодецкое, станется нынче полонез с фейерверками!

Глава 6

Ферт доел кусок копченой телятины, лениво запил его кружкой ячменного пива и, задрав голову, посмотрел на небо. Нежно-голубое, с золотым кружевом солнечных лучей, оно, казалось, улыбалось ему сквозь зеленые кроны деревьев. Алдон откинулся на широкую спинку лавки, свободно разбросал руки, закрыл глаза, подставляя кремнистое лицо теплому ветерку. Нет, не надышался он волей, не наелся ее дарами. И вспомнилось ему далекое, терпко пощипывающее душу: когда-то, таким же бархатным месяцем, когда воздух был пропитан спелыми запахами лета, он бегал по пояс в высокой траве. То была даже не трава, а почти сплошные полевые цветы – желтые, розовые, алые, синие – красота и благоухание жизни! Местами уже начался сенокос. Деревенские бабы и девки в цветных сарафанах и белых платках трясли и копнили сено…

Он вместе с другими подростками окраин разбегается и со всего-то маху, со всей дури отрочества кидается в копну. Смех, крики, охи! Душистое сено трещит и одуряюще пахнет. Влезешь потом на огромный воз и едешь в сенной сарай помогать скирдовать мужикам. В награду окрошка с кислым квасом и хрустящий ломоть ржаного хлеба – детское полуголодное счастье сироты. «Обнять бы тебя в то время, нескладного волчонка, приласкать, утешить, пригладить взъерошенный, еще не заматеревший волос на холке… да только кому? Это по нынешним временам ты “князь Серебряный” – меняешь разные экипажи и меблированные “фатеры” на раз, как обоссать два пальца… а тогда ты мечтал прокатиться на облучке лихача, как о чем-то недостижимо-волшебном… И в дырявом кармане твоем, босота, свистел ветер». По сему поводу среди пацанов гуляла скабрезная шутка: «Меня зачали в такой беднотище, что ежели б я родился девкой, мне нечем было бы играть…»

Ферт про себя усмехнулся, уткнул подбородок в костистый кулак и посмотрел на окружающий мир исподлобья взглядом матерого волка, которого не то хотят убить, не то он сам хочет убить, и хмуро заключил: «Нет, Фламинго, не нашлось такой теплой руки для тебя, кроме цепких пальцев карточного шулера дяди Костяя… “Очко” и “фортунка” были качелями твоего детства. Да и хер с ним… У семи нянек – шесть кнутов и один пряник». Как говорили на каторге: «Жизнь – дерьмо, но я счастлив. У легавых судьба тоже невеселая, зато жалованье смешное. Ладно, чего там, и козе понятно: хорошо там, где нас нет».

Бросив окурок под ноги, он сцепил руки в замок и с силой хрустнул суставами, точно отгонял наваждение из цветных картинок прошлого. «Бог не фраер – шельму метит… Не расслабляйся, рано. Фильтруй ситуацию».

Ферт посмотрел на часы: двадцать семь второго. Ровно в два у него забита свиданка, тут неподалеку, у торговых рядов. «Времени у меня воз, – прикинул он, – да вот то ли это время, чтобы с прохладцей птиц слушать?» Чувство опасности не подводило его никогда. И сейчас, сидя в городском сквере, в густой тени аллеи, он всякий раз будто бы невзначай оглядывался окрест, и знакомый холодок гулял между его лопаток. Как и прежде в Саратове, Алдон убеждал себя: все это чушь, расшалившиеся нервы, но, как и прежде, убедить не мог.

По прибытии в Астрахань он долго петлял: слежки за собой не приметил, но в эйфорию не впал. «За смерть такого золотоклыкого секача, как Злакоманов, на розыск будут брошены лучшие гвардейцы сыска. Эти работают в штатском, умно, гибко, без пошлых “хвостов”, применяя особую тактику и неведомые выверты».

Ферт вновь прощупал взглядом полупустынные аллеи: тишь да гладь, прямо до тошноты. Однако червь сомнения продолжал точить душу. Он опять взялся прикидывать и вычислять: если фараоны и взяли его след, то где и когда? Много ли он успел «спалить» адресов, проколоть воровских явок? И с камнем на сердце понял: много… Тут он внезапно для себя осознал: надо резать все концы. И резать одним махом.

Он и раньше стоял на этой сторожей мысли, но вот должок, который ему был обязан восточный делец, держатель ночлежного дома, верткий, как угорь, и хитрый, как царь Соломон, ловчила Хаим Якобсон, держал его на приколе. С тем, что долг был не так велик, ради чего стоило «светиться» в городе и рисковать своей шкурой, Ферт был согласен, но здесь в игру вступали другие козыри. Воровской устав чести обязывал его «снять пену с пива». «Иначе, – рассуждал он, – рано или поздно пытливая братва докопается до правды: расшифрует, что ты был у гнезда с золотыми яйцами, но сдрейфил… мимо сквозанул, как “конявый” оголец с пайкой марафета за пазухой у фараоновской будки, и назовут тебя “Вотей”, опустят планку веса на сходняках… Из пиковых королей слетишь ты в вальты дырявые… Следом сгинет доверие, и уж потом прости-прощай – не пошлют за тобой никогда гонца шулера́ высокого полета… Не метать тебе банк на “мельницах” и не разводить стрюков шатанных, потроша их тугие лопатники. А жить тебе в безымянках, брат, и лишь в колючих снах вспоминать козырный треск целковых колод и греющий душу базар:

– Чего орешь, оголтелый? Тише, каторга! Ставлю на шестерку куш – дана! На пе. Имею полкуша на пе, очки вперед… Взял. Отгибаюсь – бита. Тем же кушем иду – бита… Ставлю насмарку – бита! Подряд, подряд!

– Проиграли, значит? Обосрались, ваша честь? Ха-ха!

– Вдрызг! А ведь только последнюю бы дали – и я Крез! Талию изучил – и вдруг бита!.. Одолжите еще тыщак… ну хоть пятихатку… до первой встречи… Вот это по-барски… Данке шон»[131].

Ферт внезапно напрягся: впереди на аллее замаячила подозрительная фигура в черном цилиндре, с тростью и в лаковых туфлях. «Ох, мама, боюсь, не доживу я до своих похорон…» Он расстегнул сюртук, взведя легким движением пальца курок револьвера, засунутого за пояс. Но тут же мысленно осадил себя: «Не дергайся… Нервных и суетливых вяжут быстрее. Помнишь Махоню? Тоже все бычился силой – ударом кулака, мол, дубовую дверь с кованых петель срываю… Да я их в труху! Всех порву, как грелку… ежели брать станут!.. А легаши взяли его, громыхалу, когда он на очке в орлиной позе сидел, и повязали, как бобика, – тявкнуть не успел. Так что скромнее, Фламинго, без помпы, ты не ухарь-пижон… не наивен, главное, не засыпаться. Возьмешь в клюв, что тебе причитается, встанешь на крыло и в престольную, на Неву. Там счастью помех не будет…»

Незнакомец в цилиндре, мирно, как веером, обмахиваясь газетой, продефилировал мимо – ноль внимания, ни слова, ни полслова, скрылся за поворотом.

Ферт снял занемевшие пальцы с рукояти револьвера, выждал еще минуту, напряженно вглядываясь по сторонам. Тихо. Только стайка детей играла у дальнего пруда в лапту. Их звонкие голоса беззаботно звенели над буйно разросшимися кустами сирени. Потом он углядел пожилого водовоза, тянувшего под уздцы мохноногую, низкорослую «монголку».

«Хватит испытывать судьбу». Ферт быстро поднялся, но отказался от мысли нырнуть в кусты. Напротив, нарочито неторопливым шагом он прошел под центральной аркой, на виду сторожа сквера, дворника и городового, который увлеченно грыз семечки. Оказавшись на несколько секунд беззащитно открытым, он ждал, что вот-вот раздастся окрик или прогремит выстрел.

«Нет, не стоит со мной разыгрывать эту партию. Если даже сейчас заложит уши полицейский свисток, я не поведусь на эту туфту», – стучало в висках. Алдон утер пот с лица, солнечный каскад света внезапно оборвался, он снова был в густой защитной тени листвы. Бледный, но внешне спокойный, погоняемый беглым пульсом, Ферт вышел сначала к соборной площади, затем круто свернул на набережную, где находилась биржа наемных экипажей допотопного вида, в которых провожали обычно покойников. Там же, правда, стояло с десяток и более сносных карет и пролеток; обедневшие баре и дельцы, гости города, не имевшие собственных выездов, охотно нанимали их для визитов и прогулочных вояжей.

Рядом с биржей, как водится, лепились пчелиными сотами разного рода питейники, забегаловки и бистро. «Из них время от времени выбегали извозчики с мятыми ведрами в руках – к фонтану, платили копейку сторожу, черпали замызганными ведрами воду и поили своих лошадей»[132]. Набрасывались они и на случайных прохожих с настырным предложением услуг, при этом расхваливая каждый свою кормилицу.

Лица, лица, бороды и усы, тянущиеся руки облепили Ферта.

– Ваше здоровье, не желаете?

– Куды прикажете, командер? С ветерком прокачу!

– К торговым рядам, в косоротовский трактир. Да не лапай меня, не баба.

– Не вопрос, вась-сиясь[133], – радостно зареготал жеребцом удачно заарканивший седока извозчик. – Один мумент. Усаживайте поудобнее свою недвижимость, ваше здоровьице, и айда! Гей, сизорылые! Мно-о-о!!

Шум, гам народной толчеи слились в общий гул, покрываясь раскатами грома от проезжавших по булыжной мостовой площади экипажей, телег, ломовых полков[134] и водовозных бочек.

– Эва, денек-то нынче какой закатился, одного загляденья! – желая более расположить к себе нанимателя, затянул извозчик. – А вы-сь даже не улыбнетесь, господин, быт-то с горем каким али с басней худой за пазухой ко́тите.

Не дождавшись ответной сердечности, возница рук не опустил и продолжил толочь словесный горох:

– Тутось нонче наш ездовой брат спорил, ваше здоровьице, что, мол, такое конница, а что кавалерия. Так вот как рассудили: «Конница, значить, это когда на конях, а кавалерия, стало быть, на кавалерах». Ха-ха… Ох, народишко… вечно из любого пустяка наговорит цельную бочку арестанцев, так ли, ваше здоровьице?

– Заткнись! Гони быстрее. – Ферт сыграл желваками. В голосе его слышались стальные нотки, от которых у извозчика пробежала по хребту нервная дрожь.

«Тише едешь – шире морда! – огрызнулся в душе возница, но голоса более не подал. – Ну его… от греха…»

Пока поднимались в горку, Алдон снова щелкнул крышкой брегета: «Успеваю. Еще двенадцать минут».

* * *

Перед глазами всплыла речным буем вечно настороженная рожа Якобсона, вкрадчивые слова и беспокойно-вежливые еврейские манеры. У этого фрукта была хорошая память на плохое и плохая на хорошее. Жил он тихо, уютно, почти незаметно, как моль в шубе, но при этом от жизни брал все, что мог, и проценты тоже. Исповедовал только одну истину: «И грязные дела дают чистую прибыль». «Вот уж действительно, как в куплетах, – подумал Ферт.

Жил на свете Хаим, никем не замечаем…

А жена рожала круглый год…

Что ж, пена всегда выше пива», – искоса поглядывая на проплывавшие мимо строения, подвел черту каторжник.

Якобсон должен был кругленькую сумму Ферту; взятые в карты «брюлики», кольца и прочие цацки были некогда переданы в липкие руки Хаима, но арест и каторга помешали шулеру выручить за них куш. Теперь же, через восемь лет, объявившись в Астрахани, Алдон как гром не из тучи свалился на голову Якобсона.

* * *

– Боже ж ты мой, Фертушка, я же тебе вторично в третий раз говорю, я не держу при себе в доме таких денег! – выпучив карие вишни глаз, с порогу запричитал Хаим. – О, милый, чтоб я так жил… Ты посмотри на это несчастье! Это же просто свинство, щё они с тобой сделали на галерах, Фертушка! Ай-яй-яй! Душат нас, звери, жить не дают порядочным людям. Мамой клянусь, я ведь прежде не замечал, что у тебя, родной, так богато седых волос…

– Когда-нибудь ты заметишь, что их у всех сполна, кто пытается выжить в этом сучьем мире. – Ферт явно начинал терять терпение.

– Да, да, да… разве ж я так не думаю… Нет, нет, ты только ради своего драгоценного здоровья не подумай, дорогой, о Хаиме плохо. Мне действительно стыдно, что я не знал о твоем возвращении, спаситель ты наш, герой, гладиатор! Идущие на смерть ради благополучия семьи приветствуют тебя!

– Короче, сказочник, «бобы» когда будут? – Ферт тяжело посмотрел на торговца краденым из-под черной фетровой шляпы, надвинутой чуть ли не на самую переносицу горбатого хищного носа.

Якобсон нервно хихикнул, потер подбородок. Ему стукнул полтинник полгода назад. Десять лет своей жизни с перерывами он провел на поселениях за незаконную контрабанду экзотических специй и сомнительных лекарств.

Он был грузен и страдал грудной жабой. Рыжие пейсы его начинали скоротечно редеть, а на глянцевом, отъетом лице беспокойная жизнь оставила глубокие складки. В темных навыкате глазах бойко, даже нахально плясали лукавые бесики, которые у людей незадачливых, однако, вызывали к нему симпатию.

Еще раз ерзнув глазами по молчаливой фигуре опасного гастролера, Якобсон, желая выиграть время для более ловкого ответа, решил прикинуться дурачком:

– Так, так, так, Фертушка… – озабоченно заторил он. – Я тебя слушаю…

– Это я тебя слушаю, – сразу наступил на него Алдон.

– Не понял?

– Сейчас поймешь.

Хаим и глазом не успел моргнуть, как опасная цирюльная бритва плотно поджала его двойной подбородок.

– Ты что же, гнида картавая, соскочить хочешь или красиво рвануть с моими деньжатами?

– Что ты! Что ты?! – прохрипел должник. – Щё ты такое взял в голову? Хлебом клянусь, отдам.

– Когда?

– Через неделю, Фертушка, как есть все до копейки. Шутка ли, такие целковики… из оборота выдернуть?

– Послезавтра… все положишь на стол.

– Ты с ума сошел, мамой клянусь! Разоришь! Я бы на твоем месте, Фертушка…

– На моем месте… ты бы давно говном изошел. Заткнись! За все в этой жизни надо платить, Хаим… вернее, расплачиваться. Ты и так восемь лет крутил мой капитал. Мне стоило бы жить на проценты или обложить тебя данью. Но я не спекуль… и не торгаш, на твое счастье, но мое кровное – будь любезен… Короче, если в «косоротовке» через два дня не будет…

– Будет… – едва справляясь с удушьем страха, просипел Якобсон. – Убери перо… порежешь…

– Стоило бы… – Ферт щелкнул складной бритвой и сунул ее в карман. – Гнилой ты, дядя. Дружков на долю обжимаешь. Только встретились, а ты уже нехорошо кричишь в голос.

На прощанье визитер хлопнул по потной щеке Якобсона и глухо сказал:

– Я слово держу… Если это подстава… Бог тебе судья… Завалю. Ты меня знаешь.

– Зря ты так, Фертушка, – нелепо кривя рот и тараща глаза, откашлялся Хаим. – Я думал, кореша всегда помнят своих корешей…

– Вот именно – помнят. – Алдон, более не обронив ни слова, шагнул за порог и хлопнул дверью.

Его уход был так тяжел, что Якобсона снова охватил смертельный ужас: белые стены его дома точно почернели, руки продолжала моросить дрожь, и все, решительно все вокруг закачалось.

– О Бог Авраама и Исаака… надо же щё-то делать!.. С этого зверя станется, и глазом не моргнет… – Хаим с ненавистью посмотрел на дверь. – Ты хочешь знать, по ком звонит колокол, Хаим? Вернее, после кого сливают воду в клозете? Так это после тебя, дружочек. Нет, спасибо… я не тот, кто не зависит от доброты посторонних людей, пусть даже это будет полиция. Нашли поца! Какого черта? Почему бы и нет?

* * *

Пролетка свернула в проулок, подпрыгнула на колдобине, выехала к торговым рядам. Рука Ферта исподволь легла на револьвер, взгляд стал цепким, точь-в-точь как у ловчей птицы. «Народу много – хорошо… Если начнется шухер и придется рвать когти – толчея только на руку».

– Здесь придержи. – Алдон хлопнул извозчика по плечу, сунул в заскорузлые пальцы мелочь и легко соскочил на брусчатку. Излишне резко крутнул головой, переходя улицу. «Псих, – отругал он себя, – не дергайся, окараешь. Легавым и в голову не придет тебя здесь вязать. Главное, дойди до трактира, там есть свои потайные норы. Не дрейфь: клопов бояться – спать не ходить. Как говорил покойный дядя Костяй: “Плохие дороги требуют хороших проходимцев”».

За добрый квартал от косоротовского трактира, где была забита стрелка, Ферт внезапно нырнул в подворотню – береженого бог бережет. Сорвал с головы черную широкополую шляпу и зышвырнул ее за пышно цветущий розовым шиповник. Затем с бесшумностью и проворством камышового кота улизнул с пустыря, но не по дороге, а через живую изгородь, по мягкой шуршащей траве, прочь от возможной слежки. Пробираясь между кустарниками и деревьями, он на ходу нацепил на нос пенсне в золоченой оправе с черным стеклом. Он отдавал себе отчет: если за ним и вправду «хвост», то полиция в считанные минуты перекроет все выходы. Предполагал и то, что крученый-верченый Якобсон, если задумал не отдавать его долю, мог перешагнуть через себя и капнуть сыскным: так, мол, и так… «Стоило все же кончить его, жидовскую морду, – мелькнула темная мысль. – Но тогда и денег тебе не видать как своих ушей».

Сделав крюк, Ферт вышел к трактиру. Навстречу двигалась смиренная группа семинаристов – длинные черные рясы, медные кресты на цепях, в бледных руках кирпичики молитвословов, и ему стало отчасти неуютно в своем щегольском платье и лакированных штиблетах. Он живо прошел мимо, заметив краем глаза, что двое из них оглянулись на него. Когда семинаристы скрылись из виду за пожарной каланчой, Алдон стряхнул с брючины прилипший репей, одернул сюртук, огладил гребнем разметавшиеся длинные волосы и, холодно усмехнувшись своей слабости, взлетел по ступеням косоротовского кабака.

Часть 10. Первый удар

Глава 1

Все началось с того страшного сна, от которого Алешка не мог отделаться много дней спустя.

Снилась ему чужедальняя незнакомая сторона… Не то утро, не то вечер целовали землю. Туман лениво вставал на дыбы, открывая вид на узкую полосу залива. Выступили из седого молока очертания скал и замерли, с тревожными минутами становясь рельефнее и внушительнее. Море то было… иль океан, Алексей не помнил, в памяти осталась необозримая бесконечность и цвет, странный, похожий на цвет черной ртути, которой, впрочем, он никогда не видел в своей жизни, как и бесграничного зерцала воды. Нет, не таким он представлял море в прежних своих мечтаниях. То было спокойным, прозрачным, синим, а главное – понятным, таким, как о нем пишут в книгах… А тут он – в одежде и башмаках – вошел не в искрящуюся золотом лазурь воды, а в черную холодную смоль… Тем не менее он погладил море… как и хотел, как старого верного пса у дома, к которому вернулся из скитаний, боли и тьмы. «Господи, море… Сколько же веков я не видел тебя?..»

А откуда-то сверху, из пучины смуглых небес, слышались речи, незнакомый говор, и память читала стихи, не то Митины, не то его, не то еще чьи:

Уж боле нет той жажды до утех…

Победных радостей, любовных наслаждений.

Мечтой – отвергнут… Новизной стремлений

Уж боле не осветит жизни вех.

О море! Ныне только у тебя

Иду просить не силы, но защиты

От мрачных тайн, что в разуме сокрыты,

В тебе желаю их небытия.

Среди свободных мне не быть рабом!

Согбенно но́шу жизни не влачить,

Несчастьями Фортуну не гневить,

Оставив мир, как свой оставил дом.

О море! – бездна… Все мое – тебе:

Желанья зрелости, ночные грезы детства,

Ложь счастья юности… У призраков нет места

В миру земном. Лишь у тебя оне

Находят свой приют, свой кров надежный,

Покой безумный, бесконечно ложный,

Но правый мир за тонкою чертой,

Нелепый, справедливый и немой.

А там, в светлеющем далеке, где высокие скалы драконьим гребнем вдавались в залив, Алексей углядел сирый, беспокойно мерцавший свет. Сначала он принял его за звезду, но свет звезды, как водится, должен быть белым и неподвижным… А этот – раскачивался на ветру, установленный на отвесной скале.

Он напряженно, с нарастающим чувством тревоги всматривался в это свечение, а оно вновь и вновь металось из стороны в сторону, как желтый кошачий глаз в темноте…

А потом, когда уже не было сил лицезреть эту колдовскую магию на ветру, Алексей перевел взгляд на воду и подавился жутью… В черной воде мимо него безмолвно проплывали белые лица без тел. Но в их немоте и покое ему слышался не то мучительный стон, не то плач, заглушаемый шумом прибоя. Трезвея от сознания беды, он рванулся на берег, но что-то принудило его еще раз взглянуть на это наважденье. Ему хотелось кричать, но крика не было, ему хотелось бежать, но паралич столбняка держал Алешку на месте… Он узнал эти три лица, что, как белые хлопья снега, тихо кружили теперь у его посиневших колен. Первое принадлежало его крестному – Василию Саввичу Злакоманову, второе – маменьке, а третье его Басе…

Кречетов насилу вырвался из кошмарного плена, смахнул со лба прилипшие волоса и встретился взглядом с Гусарем.

– Що, опять кредиторы снились? Я тоже не люблю брать в долг. Занимаешь чужие, отдаешь свои и навсегда. Ну будэ… расхмурься, це ж тэбэ старит. А то возьми, як гарный казак, палицу-выручалицу да отгуляй по бокам своих ростовщиков. Пусть не у тебя, а у них голова болит, что ты долг отдавать не будешь. А може, тоби опять твоя панночка снилась? Если да, то подробности своей страсти оставь при себе. Только прими совет: бабы ждут признания, то бишь ошибки требуют. Хошь халвы? Я вчера из жадности два фунта в лопаткинском взял.

– Может, ты из жадности оба и съешь?

Алексей хмуро поднялся и, продолжая находиться под чарами сна, пошел умываться. В полдень, когда он собрался с визитом примирения к Вареньке, училище облетела черная весть об убийстве мецената Злакоманова. Это был сильный удар, разрушивший все планы Кречетова. Горечь утраты клевала сердце, а слезы отчаяния саднили глаза, которые помнили живописную натуру купца, яркого во всем – в своей биографии, внешности, манере говорить и делать добро, в своей разносторонней и бурной талантливости.

А потом были похороны Василия Саввича, которые зато́рили движение на главной улице города, и чинная речь губернатора. Алеша помнил ее едва ли не наизусть. После глухого топота толпы, причитаний родни и церковного колокола, после всего этого путевого лязга глубокой и особенно гнетущей показалась Алексею тишина погоста. Слышен был только перепев ветра в зеленых кронах берез, шелест бабьих платков и хриплое карканье ворона – вещей птицы. Затем в тишине раздался губернаторский голос:

«…От нас ушел большой души человек, реформатор и деятель, природная суть коего никак не укладывалась в правила типической жизни, в ее устоявшийся быт. Кто в нашей губернии, да что там… по всей Волге-матушке не знал сего неутомимого труженика? То-то и оно, други, то-то и оно… Всю жизнь он работал, как один день, верой и правдой служил процветанию края и в любое дело вносил истинно русскую смекалку, живость ума, и я не ошибусь, если скажу, – даже некую удаль! Не было, должно быть, ни одного явления, кое не казалось бы ему, дражайшему, смертельно любопытным и заслуживающим пристального внимания.

Безвременно ушедший от нас Василий Саввич, первогильдийный купец, человек слова и дела, никогда не был смиренным наблюдателем ни в личных делах, ни в общественных. Он без оглядки вмешивался в жизнь и любил делать все своими руками. Сие последнее свойство, доложу я вам, присуще всем талантливым людям и жизнелюбцам. Насколько я знавал покойного, а мы с ним были закадычные друзья, он никогда не был склонен к резиньяции[135] или упадническим раздумьям. Все это было чуждо его кипучей и праведно пламенной православной душе…»

Губернатор продолжал что-то еще с пафосом говорить об убиенном, но Алексей уже не слышал, а только видел Федора Лукича. Его высокопревосходительство, выделяясь статной осанкой, стоял, высоко подняв обнаженную, посеребренную сединой голову. Кречетов видел отчаянье в его взгляде, дрожащие губы под густыми усами, и скорбно потупил глаза.

Глядя на спокойное лицо покойного, на его большое, даже в гробу пышущее мощью и силой тело, Алексей сквозь слезы подумал, что такому богатырю, как Злакоманов, следовало бы жить во времена Запорожской Сечи, дикой вольницы, отчаянно смелых набегов и бесшабашной отваги, о которой так любит рассказывать Гусарь. «И то верно, – подумал Алексей, – дядя Василий по строю своей души и по внешности был образчиком того человеческого склада, коий мы называем “широкой натурой”. Это выражалось у него не только в необыкновенной щедрости и доброте ко мне, но и к театру, к церкви, к другим людям. Впрочем, он и от жизни тоже требовал многого. Ежли просторы земли, то уж такие, чтобы захватывало дух, ежли работа, то чтобы гудели руки… ну а если бить – так уж сплеча». Он вспомнил, как Василий Саввич, багровея сердцем за него – своего крестника, в два счета завязал узлом кочергу на шее толстомордого Туманова и пригрозил тому скорою расправой. Вспомнил и поразился: «Это ж какую надо лютость иметь, чтобы такого силача, как Василий Саввич… и удавить». Впрочем, волосяная петля, о которой точил лясы народ в Саратове, – вещь особая, требующая не столько силы, сколько сноровки, хладнокровия и быстроты.

…Потом табунившийся у могилы народ пропел «Вечную память» и с непокрытыми головами потянулся в город. Ушли и они с Гусарем.

Хмуро и безлико, в обыденной бытовой суете, в утренней и вечерней молитвах прошла неделя, может быть, две, прежде чем Алексей почувствовал, что заводь его души наконец обрела покой. Хотя настроения продолжали быть разными: то облачком, то тучкой набегали они на сердце. «Жизнь человеческая только на первый взгляд кажется прочной штукой, – думалось ему в те дни, – а на поверку куда как хлипкая вещь… Пожалуй, сродни муравейнику при большой дороге времени, где что ни день свои страхи и болести, радость и горе, да мало ли чего еще?..»

Вечерами, когда заботы сменялись отдыхом, Кречетов, чтобы отвлечься, много читал, благо в библиотеке «потешки» имелся солидный выбор отечественной и иностранной литературы. Сносное знание обязательных трех языков[136] позволяло приобщиться не только к русской, но и к западноевропейской поэзии. Хрустальные ноты лирики как никогда были созвучны строю его израненной души. Изящная словесность о любви к женщине, друзьям, природе, Богу… все эти зерна вечного попадали на благодатную почву… Правда, с наступлением нового суетного дня посещало нередко и сомнение: «Возможно, это всего лишь пух тополиный? Никому не нужный…» Однако, сам вдохновленный, получавший крепкое душевное здоровье от святогоров русской поэзии, Алексей полагал, что доброе, честное слово, сказанное обычным человеком, «далеко-о в душу-сердце летит…». Он стал чаще хаживать в храм, больше ставил свечей и благословлял Господа, потому как верил в Него без лишней горластой помпы, но торжественно и бесхитростно: и как русский, урожденный в почтенном православии, и просто как человек с незлобивой душой, который в соборности церкви черпает для себя и силу, и любовь, и защиту, и духовный простор, и радостную печаль.

Но, видно, такой крест довлел над семейством Кречетовых, с давних пор несшим тяжелое бремя невзгод, нужды и сердечной горечи, которое с новой силой обрушилось на их головы.

Это случилось в первое воскресенье после Петра и Павла. Был полдень, Алексей уже успел побывать на утренней, как в дверь дортуара без стука ворвался Дмитрий. Бледный, без лица, с растерянными глазами, он испугал младшего брата. Сердце у Алешки оборвалось.

– Что?! – только и смог выдохнуть он.

– Собирайся, мать при смерти. Велели за тобой бежать.

У Алексея затряслись руки, перед глазами замельтешили черные, алые пятна. Слова не проронив, он бросился шнуровать башмаки.

«Святый Боже, Святый Крепкий, помилуй нас! Неужели треклятый сон сбывается? Пресвятая Троица, как в воду глядел… – пульсировало в висках. – Только бы поспеть, Господь милостив, может, обойдется?..»

Спешно вышли из училища и бегом до извозчика, что по Митиной просьбе поджидал у ворот ограды.

Действительно, последний месяц маменька слабела на глазах; с каждым днем жизнь уходила из нее. Митя прежде уверенно говорил: «Если больной дотягивает до весны, то летом уж точно не жди кончины». Но выходило наоборот. Людмила Алексеевна кое-как протянула время посадки семян и прополки сада и еще держалась Божьей милостью до «Петропавловок». Но вот прошли и эти сроки, и когда в полях отчаянно хмельно пахнуло медуницей и пчелы перестали давать покой своим слюдяным крылышкам, маменька слегла окончательно. Теперь уж она не вставала, а по ночам и туманной ранью начинала метаться в душной постели. Взгляд ее наливался беспамятством, она называла приходивших соседей именем мужа, не узнавала детей и только жадно молилась Пресвятой Богородице да путано вспоминала о том, что давно кануло в Лету, о людях и родственниках, которых сыновья, как ни силились, не могли припомнить. Многое бормоталось ее бледными устами и из мудрости святых Отцов.

«…Отчего мы осуждаем своих близких и кровных? – чаще другого вспоминала она речи старца Серафима из Сарова, глядя на серьезные лица своих детей. – Оттого, что не стараемся познать самих себя. Кто занят познанием самого себя, тому некогда замечать недостатки иных. Осуждай дурное дело, а самого делающего не тронь. Самих себя должно считать самыми грешными из всех, и всякое худое дело прощать ближнему. Притом дверь покаяния всем отверста, и неизвестно, кто прежде войдет в нее – ты ли, осуждающий, или осуждаемый тобой».

И сейчас, раскачиваясь и подпрыгивая на выбоинах в тряской пролетке, видя рядом с собою суровый и хмурый профиль старшего брата, Алешка вспомнил необыкновенно остро запавшие в душу слова маменьки: «…умейте прощать родным, будьте терпимы и великодушны друг к другу».

– Митя, – хрипло, в самое ухо, обратился он к брату. Тот сухо посмотрел ему в глаза, точно отрезал: «Знаешь, мне надоели твои зеленые сопли о “дружбе” и “мире”. Ты ведь у нас взрослый, а я, братец, не нянька. Поступай как знаешь».

Алешка покраснел, но глаз не отвел и, не требуя от старшего покаяния и братских объятий, тихо сказал:

– Я был зол на тебя, Митя… Я был неправ, прости…

Брат промолчал, глядя себе под ноги, потом жестко чиркнул спичкой и раскурил папиросу – примирения не получилось.

* * *

Еще на подъезде Алексей увидел с десяток-другой соседей, толкавшихся у их дома. С утра прошел дождь, и люди месили свежую грязь, бубнили вполголоса и внимательно присматривались к подъезжавшим братьям, словно не могли в них сразу признать знакомые лица и голоса.

У ворот их встретил с тяжелого похмелья отец, по его серому мятому лицу было видно: он вышел с дурной вестью.

– Как она? – Алексей спрыгнул с подножки, обнял родителя.

– Хуже ей, мученице… Совсем плохая… – По непробритым щекам катились слезы. – Час назад поднялась с постели… сделала шаг и упала. Благо соседка при ней была, водицы испить выходила в сени… Подняли мы родимую, уложили. Доктор сейчас у нее, сказывал, глаз не открывает.

Какие-то секунды братья стояли молча, понурив головы, затем через толпу соседей вместе с отцом поспешили в дом, на второй этаж, в спальню умирающей маменьки.

В горнице они столкнулись с доктором, который, закончив осмотр больной, возился с замками своего пузатого саквояжа.

– Это удар, – тяжело вздыхая, заключил он. – Состояние архикритическое. Не уверен… выдюжит ли она, голубушка, до утра… Пульс едва уловим. Однако сейчас она в памяти. Простите, все что мог… Увы, нынешняя медицина бессильна что-либо изменить. Крепитесь, сейчас и ей, и вам необходимы стойкость и мужество.

Алексей, весь оголенный нерв, первым вошел в спальню, преклонил колено и, взяв в ладони бледную руку маменьки, трижды поцеловал ее.

Людмила Алексеевна заволновалась, с беспомощной обреченностью посмотрев на вошедших. Похоже, ей необходимо было что-то сказать, но вместо слов ее запавшие глаза заискрились слезой.

– Мама… Маменька, дорогая, это мы, твои сыновья, и папенька! Мы здесь, рядом с вами! Вот Митя… Вы только ради всего Святого не оставляйте нас.

Белые, словно натертые мелом пальцы матери безвольно продолжали лежать в ладонях Алешки, и право, трудно было понять по ее неподвижному, ставшему аскетичным, с заостренными чертами лицу: разумеет ли она что-нибудь либо нет.

– Мама… ма-ма, дорогая! – Дмитрий, краснея глазами, упал на колени с другой стороны кровати, уткнулся лицом в бордовый край одеяла. Плечи его содрогались, из груди вырывались рыдания.

Прошедший июль они поочередно ухаживали за маменькой в этой тяжелой и последней болезни. Но та, похоже, не хотела дальше бороться за свою жизнь, несмотря на всю заботу, которую ей оказывали домашние и приглашаемый каждую среду эскулап. Измученная и уставшая от беспросветности бытия, она и вправду с нетерпением ждала скорейшего освобождения.

– Господи, прости… Пресвятая Троица, помилуй нас… посети и исцели немощи наши, имени Твоего ради… Прости меня, любушка! Безвинно загубил я тебя… каюсь… Прости, картина-любовь моя единая. Не возьми в обиду… Благослови детей наших в сердце своем. Вот они, милая: и Дмитрий, и Алексей. Благослови и отыди с миром. Не страшись смерти. Бог-Отец наш простил тебя. Он, Благодетель, любит тебя. Прости меня, изверга.

С этими покаянными словами отец, как и дети, рухнул на колена и, прижавшись дрожащей щекой к ногам умиравшей, обоняя густой запах восковых свечей, что в изрядном количестве горели в спальне, зашелся горькими и обильными слезами нестерпимой боли и жалости. И плакал Иван Платонович и о ней, некогда молодой и красивой, сердечной и кроткой, родившей ему двух сыновей и доверчиво ждавшей все последние десять лет от него, деспота, хоть какой-то теплоты и ласки; плакал и о себе – завтрашнем вдовце, о своей несложившейся, неуклюжей жизни, о жалкой доле спившегося человека; о прежних замыслах, которым уж никогда не случиться; о никчемных своих письмах и жалобах городскому начальству; и снова о своей покорной жене; о детях, с которыми он давно потерял общий язык и светлую радость общения, и плакал, плакал, плакал… Плакал навзрыд, с бережной жадностью в последний раз обнимая и трогая давно забывшее ласку тело жены, которое у него навсегда отнимала стоявшая в изголовье смерть.

Страшно было смотреть на эту картину: на троих стоявших на коленях мужчин, приникших лицами к неподвижным складкам покрывала, еще живого последним биением сердца.

А потом вместе с приходским священником Никодимом спальню умирающей запрудил народ. Комната накалилась глухим и тяжелым безмолвием траура. Слышно было, как надсадно скрипели половицы под ногами соседей, как угрюмо дышала в своей сердобольности любопытствующая толпа. Высоко под потолок взлетел бабий плач, сплетаясь в венок из слез с другими женскими голосами.

Отец Никодим загудел молитву, спальню окутало ладаном… Алексей, захлебываясь горем, выбежал из дому – маменька так и не приходила в сознание. Путаясь в чувствах, теряя твердь под ногами, он огляделся на крыльце. Над соседними крышами домов поднимался из труб кудреватыми тающими столбами дым. С улицы тянуло жженым бурьяном и золой. «Сколько же времени прошло? Час? Два? Три?..»

Из заволжской степи нарастала ночь, богато сгущая краски. Над колодезным журавлем зависла в смущении юная звездочка, застенчивая и светлая, как невеста на первых смотринах.

Однако ослепленные глаза Алешки не увидели сей красоты. Он потерянно спустился с крыльца. На дворе было тихо – так тихо, как бывает лишь в ожидании смерти. Прошел через дверь, миновал опустевшую собачью будку. Его косматый друг – сторожевой пес Жук – умер еще полтора года назад, и теперь только истертый широкий ошейник да ржавая от снега и дождей цепь напоминали о верном четвероногом охраннике.

Алексею хотелось остаться одному, и он, свернув за поленницу, отворил низкие двери хлева. Крепко пахнуло свежим навозом, душистым сеном и прелым деревом. Рядом с дремлющими коровами, расшаперив голенастые ноги, пестрый телок цедил на земляной пол сквозь ржавую прядку тонкую струйку. На скрип двери он нехотя повернул лопоухую голову и обиженно промычал.

Алексей предусмотрительно перешагнул ползущую лужу и, шлепнув по шелковистому заду раскоряченного телка, присыпал опилками мокрый пол.

Затем достал папиросу, прикурил и присел у малого оконца, пропиленного в бревенчатой стене, на осиновую чурку.

И снова губы дрожали в молитве, а сам он, точно перестав ощущать связь со своим телом, пытался подняться духом до неведомых и таинственных высот, где, отбросив сомнения пытующей мысли и презрев земную гордыню, страстно молил у Небес новую толику жизни для матери.

Но молчали предвечерние небеса, и только месяц, отливающий серебром в густой синеве закатного неба, скользил меж тающих облаков и красил крыши Саратова сумеречной сиренью.

Алексей уронил голову в горячий венец ладоней: «Мама… маменька… неужели это конец? Неужели это навсегда?!» Во тьме смеженных глаз неслись оранжевые пунктиры былых картин и эскизов, связанных с матерью. Но отчетливо ясно почему-то виделось только ее серое платье немодного покроя, туфли, давно потерявшие цвет, и… карие, как у него, глаза, в которых застыло усталое горе. В колючей метели воспоминаний проявились забытые из детства длинные зимние вечера, когда еще были живы родители его отца. Бабушка сидела в кресле рядом с постелью разбитого ревматизмом деда, поила его чаем с сушеной малиной из ложки, и они по-стариковски неторопливо и обстоятельно вели беседы о смерти. Алешка помнил об их договоре: тот, кто раньше будет отдавать Богу душу, поведает другому, хорошо ли умирать.

Когда дед совсем ослабел и стало очевидно, что смерть близка, бабушка не преминула спросить деда, славно ли ему?

– Очень славно, – прошептал он, и это были, пожалуй, последние его слова.

Алексей снова перекрестился: «Господь милостив, может, и маменьке сейчас хорошо…»

Людмила Алексеевна прожила в каком-то своем особом мире еще семь часов и на талом рассвете скончалась.

Братьям врезалось в память, как золотые с красным отливом ресницы солнечных лучей легли на окаменевшие складки савана.

Глава 2

От смешного до печального – один шаг. От печального до смешного – значительно более. На Руси по сему поводу говорят: «Пришла беда – отворяй ворота». Не разминулась она и с Алешкой.

Еще не отпели сорокоуст со дня смерти маменьки, как в дом Кречетовых, где проживал теперь Алексей, заявился Гусарь.

– Совсем ты тут захирел, хлопец, – ревниво оглядывая «пенаты» друга, заключил Сашка. – Пылюка кругом, як в архиве. Тут впору чихать без нюхательного табаку. А ты помывку собрався устроить?

Алексей действительно стоял с засученными рукавами у большого медного таза, настроившись затеять стирку. Рядом с лавкой, на которой лежал ворох белья, стояло три ведра нагретой воды и чашка наструганного для кипячения мыла.

– Я до тоби с весточкой. Пляши! – плюхаясь на диван, помахал запечатанным конвертом Гусарь.

Кречетов стряхнул пену с рук, вытер их о полотенце и раскатал рукава блузы.

– И от кого?

– У-а, да ты дитё… выходит, в этой науке? Никак не учуешь? Или ясноокая паненка осталась в твоей памяти, как адрес дома давно помершего человека?

– Уволь, Шурка, мне нынче не до шуток. И хватит изрекать те бесспорные истины, которые наши прабабки вышивали крестом на рушниках. Дай сюда!

Алексей выхватил конверт из рук Гусаря и живо отошел к окну. Письмо и вправду было от Снежинской – он безошибочно узнал ее легкий, словно бегущий почерк.

Сердце забилось птицей под рубахой, в груди горячим теплом разлилась надежда. После черных невзгод сей кусочек белой бумаги, точно солнечный луч, высветил душу. Алексей не торопил эти дивные минуты. Ему хотелось напевать вполголоса – в гости заехал друг с радостной вестью, в сердце стало тесно от девичьей любви, за спиной вновь налились чувством юные крылья… и это прозрачное, теплое утро августа! – разве всего этого не довольно для радости?

Повернувшись спиной к Сашке, он осторожно и бережно вскрыл конверт, достал вдвое сложенный лист розовой бумаги. В душу запали сомнения, когда на большом развернутом листе, еще не читая, Алешка увидел всего несколько сиротливых строк.

«Алексей, здравствуйте.

Простите за долгое молчание, но так случилось… Прошу вас более не преследовать меня и не искать встречи, это много неприлично… тем более, что наша семья переезжает в Варшаву.

Наверное, жаль, что все кончилось. Но я полагаю, у нас с вами ничего серьезного и не начиналось. Увы, не все дороги мы выбираем сами. Иногда они выбирают нас, и это называется – судьбой.

На прощанье скажу: вы милый человек, Алеша. Не переживайте, все образуется.

Барбара».

Синяя вязь чернил расплылась перед глазами, буквы полетели стайкою наискосок. Алексей будто в ледяной омут упал, где его начала крутить и корчить сила невидимых струй. Спотыкаясь от душивших мук, он еще раз пробежался по краткому посланью – глаза отказывались верить. «Вот они… динь-дон – за́мки из песка…» Мир рушился, прозрачные небеса затягивала зимняя мгла. Любовь ушла… Остались лишь жалкие строки письма, как сироты малые в миру, лепившиеся в три ряда на бумажном листе… И боже мой! – какой казенщиной, каким суховеем тянуло от этих строк, будто не юная девичья рука начертала их, а акцизное перо дожившей до седин канцелярской крысы.

– Лексий, в зобу дыханье сперло? Ну ты чего, чего? Не стращай людей…

Гусарь беспокойно глазел на молчаливую спину друга, не смея верить в дурной исход, но вдруг ужаснулся душой и сразу все понял. «Вот так рождественская залепень!»

Алексей обернулся, пугая блеском своих глаз, слегка улыбнулся и уже по-новому, по-чужому, возвышаясь над сидящим на диване Сашкой, убитым голосом произнес:

– Вот она… явь проклятого сна… Изнанка правды…

– Кто-кто? – не понимая смысла, поперхнулся Шурка.

– Конь в пальто! – не в силах держать себя в руках, взорвался Алексей и зло швырнул под потолок изорванное письмо. Мелкие клочья разлетелись по комнате и розовыми хлопьями стали оседать на стулья, диван и стол.

Гусарь поймал один из них с обрывком фразы: «…семья переезжает в Варшаву…», бросил сочувственный взгляд на друга, а чуть позже буркнул под нос:

– И это все, что осталось от героического признания… Угу… Перелетная птаха ищет счасться в пути. А может, все к лучшему? С глаз долой – из сердца вон! Нашел с кем якшаться… Ты тильки глянь, усе получилось, як я казав. Запшекала тэбэ чертова панночка, и ау… А ты – «брэхня». Верно в молитве сказано: «…Не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого». Да не кручинься ты так безбожно. Все можно пережить, Кречет, ну разве ж кроме своей смерти… Эх, мало их, шляхетских псов, Богдан[137] на колья садил!

Гусарь, находя в случившемся раскладе несомненное зерно личной выгоды, оживленно засуетился вокруг Кречетова. Он ублажал его как ребенка, мурлыкал хохляцкий гопак, гладил по голове, помог прикурить папиросу, и все без иронии, без обидного смешка – настолько полно радостью было его сердце. Но вдруг взглянул на лицо Алексея и охнул:

– Ты бледный, як смерть! Ну-тка хлебни водицы. Да що ж водицы! Давай наливки выпьем за твое избавленье? Тьфу, опять двадцать пять! А ну выбрось ее из башки. Заколдовала, подлюка! Сделала из тебя чучело и соломой набила. Говорил я тоби, ведьма она.

– Когда письмо получил? – Кречетов провел ладонями по щекам.

– Нынче, еще до обеда…

– Кто привез: почтальон или?..

– Нет, не почтовый, ражий такой кабаняка, морда – во-о! Шиш лопатой прикроешь. Я к нему и так и эдак, кто, мол, поручил, що знаешь, не видел ли? А он мурло кирпичом и трындит одно: «Сказано было – не велено». Словом, бирюк. Каменное сердце. Такими бульвар мостить…

– Ну вот что. – Алексей решительно поднялся. – Из песни слова не выкинешь, но можно выкинуть песню. Может, ты и прав, что все к лучшему… Беличьи муфточки, шляпки с лентами – к дьяволу! Нас с тобой через три недели сцена ждет, а это не бантики и не рюшечки! Да и что такое сердечное счастье? Будь оно проклято… Это пустынное слово среднего рода. Хватит быть мухой на праздничном куличе! Гляди-ка, нашла румяного гимназиста… верно, Сашка? То мы юбок не знали прежде?

– Ай, молодца! Люблю! – притопнул Гусарь, тиская в объятиях друга. По-южному яркие голубые глаза Александра блестели задорно и даже драчливо.

– Эй, погоди! – Кречетов кое-как избавился от товарищеских тисков. – Согласен, Федо́ра уже не идет за Егора. Но возник один вариант с идеей. Я ж не вчера родился, чтобы в Тулу со своим самоваром ехать. Не спорь, братец, ее характер – сахар со стеклом, но и мой – не пряник.

– Да що ж задумал? Не томи! Неужто опять… на поклон к ней, гадюке, пойдешь?

– Пойду, но не на поклон, а проверить. И не опять, а снова.

– Тьфу! Кацап ты был, кацапом сдохнешь… – разочарованно махнул рукой Гусарь. – Все вы одним миром мазаны. У нашего брата хохла честь тильки через кровь и мясо, силой отнять можно, а вы сами готовы отдать. Куда тоби такому дурному в пекло лизты?

– Тебя не спросил! Нашелся атаман. Лихо у тебя получается за меня шашкой махать! Нет уж, уволь – сыт. Тебе налево, мне направо.

Гусарь со слабеющим интересом посмотрел на спешно одевавшегося Алексея и мысленно хмыкнул: «Ну, ну… нехай пошукает свое счастье в крапиве… Поглядим. Это ж ведь дело нехитрое: есть люди, коим приятнее думку кахать о том, що пчелы жалят, нежели що они мед дают».

* * *

От театрального училища до дома Снежинских полчаса бойкого ходу, в пролетке вдвое короче, но на улице, как назло, только ветер кружил пыль. Кречетов плюнул в сердцах и поспешил на своих двоих знакомой дорогой; благо под горку, туда, где золотилась рябью под солнцем красавица Волга, туда, где сердце и душа его познали счастье.

От квартала к кварталу его высокие скулы ярче полыхали румянцем, мысли мчались, как лошади по утоптанному шляху: «Только б успеть… Может, еще не уехали…» А память – эта вольная птица в акварельной полуде небес набирала высоту, распластав крылья, выплескивая все новые и новые воспоминания.

…Он лежал на спине, раскинув руки. Загородная тишина вязала наслаждение. Через сомкнутые веки солнце алым мячом смотрело в глаза. Горячий ветерок лениво полизывал тело, временами покрывая его мурашками озноба. Кожа на бедре Вареньки, раскаленная, что нагретый фарфор, коснулась ноги Алешки. На загородных вылазках ему были чужды проказы лукавого Эроса. Состояние внутреннего стеснения, испытываемое им в иной обстановке, кроме интимной, стирало возможные порывы. Он осторожно отодвинул ногу. Мягкая прохлада от воды, щелканье и пересвисты птиц, тихий голос листы убаюкивали. С ласковой теплотой песка в тело приходила и сладкая дрема забвения.

– Тебе не нравится? – с возмущенной веселостью сказала она. Быстро привстала, придвинулась вплотную к нему. Сырая прохлада еще не высохшего кружевного белья прижалась к груди Кречетова, стянула темные пятачки сосков. Шафранная соломинка заплясала в одной из его ноздрей, вызывая неуемное желание чихнуть. Он некоторое время держался, морщил нос, покуда хватало выдержки. После чего был выброшен белый флаг.

– Сдаюсь, хватит!

– Ух ты какой, хватит ему! – игриво говорила она. – Нет уж, терпи… Кто мною брезгует? Кто меня не лю-у-бит?

– Ну, Улиска, не мучай меня. Я сда… сда… пчхи-и-и!

– А-а, попался, который кусался! Вот тебе, вот!

У Баси было явно дурашливое настроение. Навалилась телом на Алешку, всеми уловками пытаясь еще пощекотать острой соломинкой.

Кречетов упивался круглыми, что спелые яблоки, тугими грудями, золотым пиршеством волос, стройными бедрами, малиновым ртом, которые в беспорядке попадались под его губы и пальцы.

Они не заметили, как кубарем скатились с белого покрывала, и, продолжая дурачиться, угодили в коровьи лепешки. Охая и ахая, перепачканные, но счастливые, они подняли гам на всю безлюдную песчаную косу и, схватившись за руки, кинулись в воду…

В очередной раз бултыхая ногами, смывая бурый клей ила и песка, Барбара прильнула к нему и, опустив голову на плечо Алексея, с трагичным пафосом всхлипнула:

– Так вот почему вы, сир, отодвинулись от меня? Поцелуйте меня… c’est à présent ou jamais, – прошептали ее губы, – nous aurons ce qu’il nous fait[138].

– C’est ce que je ferai[139], – также шепотом, в унисон прошептал он и приник к ждущим губам.

– Dostarczylam się wiele przijemności[140], – уже по-польски сказала она и, перебирая пальцами пряди его длинных волос, улыбнулась. – Но так целуют знамя, mon cher… Может быть, правы те, кто утверждает: «La querre gâte le soldat»?[141] А у нас с вами, сир, война или мир?

– О, несравненная леди, вы же знаете, сколь самоотверженно я люблю вас вот уже… м-м, дай бог памяти… скоро полгода… Но это для меня срок, равный вечности. Любовь к себе, что доселе жила во мне, это было ничто, подобно праху… Любовь к вам, о прекрасная, высокочтимая Улиска, есть венец души человеческой, самая жизнь! – выпалил Алексей. Осторожно дотронулся губами до ее душистой полуприкрытой груди. Вдохнул свежий запах прогретой солнцем кожи. В этот поцелуй он постарался вложить всю нежность, которая только жила в нем. Она ощутила это и ответила тем же…

– Алеша, право, не знаю, что со мной делается… Порой мне кажется, я умру, если мы расстанемся…

Барбара не смотрела ему в глаза. Складывалось впечатление: это признание нелегко далось ей.

– Бася…

Она порывисто повернулась к нему, розовые, в милых морщинках губы подрагивали. Алешка забыл про слова – да и к чему они? – крепко обнял девичьи плечи… Так они долго и славно сидели на деревянных мостках, скрытые от чужих глаз густой щеткой тальника, буйно разросшегося вдоль берега, и рассматривали в прозрачной бутылочной зелени воды дно с глубокими черными вмятинами своих следов.

– Видишь, те, что большие, – это мои, те, что поменьше, – твои… Правда, здорово, что среди них не путаются чужие?

Она коснулась губами его щеки.

– А вон, видишь? Нет, не там… прямо под нами, вон, вон… на самом донце лежит, как золотой самородок, язь!

– Ой, правда, какая рыбина, какая прелесть! Как ты сказал?

– Язь.

Алешка бросил в щербатую щель мостков камешек, и вспугнутая рыба, блеснув кольчугой чешуи, величаво ушла в струящуюся глубину серебристого плеса.

Они помолчали. Где-то далеко по воде разносился мирный чавкающий звук рыбацких весел, воздух чертили синие, красные, желтые стрелки стрекоз, а вокруг ни души, и все, решительно все было пропитано полуденной ленью.

– Господи, как хорошо! – Алешка перекрестился и набожно поцеловал болтавшийся на груди нательный крестик. – Ваш католический иной, правда?

– Да, более строгий. Без лишней восточной вычурности.

– Покажи. – Он пропустил мимо ушей ее булавочный укол.

Барбара с готовностью выудила распятие на золотой цепочке. Оно действительно было лаконичным, без затей, до душевной унылости.

– Бася, ты даже не представляешь, как я благодарен судьбе… как счастлив. Знаешь, какая у меня была жизнь без тебя?

– Не надо, ведь я рядом…

Они встали и в одном исподнем, такие непривычные, но домашние, пошли к сбитому покрывалу, к перевернутой плетенной из виноградной лозы корзинке, из-под которой рыжими бильярдными шарами выкатились яблоки. Кречетову казалось в те солнечные минуты, что он и Варя – это одно целое, неделимое, вечное. «Когда-то все равно придется уйти из жизни, так, право, лучше умереть вместе. Зачем жить одному. Я сойду с ума».

Ветерок скакал резвым жеребенком по сонному берегу, заставляя морщиться лицо воды. Девушка задумчиво надкусывала лакированный бок яблока, мило щурилась на солнце и тихо напевала мелодию. Это была его музыка, вернее, один из многих лирических романсов, написанный им на стихи брата. И романс этот в ее устах звучал уверением их вечного союза.

Алексей лежал на животе и делал вид, что читает Байрона, а на самом деле исподлобья зачарованно смотрел на Снежинскую. Он крепился, стараясь сохранить спокойствие. Удавалось это с великим трудом. Но как знать, возможно, именно благодаря своей воле, гасившей брожение внутренних чувств, он и мог молча восхищаться ее благородным лицом, грацией, радоваться сознанию, что есть такая на земле Бася. И что Бася эта его. Его! Его!! И что не только он любит эту прекрасную польскую барышню, но и эта прекрасная польская барышня тоже любит его. Ему до крапивного зуда желалось говорить Барбаре бесконечные нежные слова о ее красоте, совершенстве, о своих чувствах к ней, но слов этих не находилось, ровно кто-то сторонний украл их из тайника Алешки. Он ласкал вкрадчивым взглядом ее белые лодыжки и пальчики ног, что виднелись из-под рюшек еще не совсем просохшего белья, любовался изящным изломом хрупких ключиц, девичьей линией шеи, а пальцы его рук перетирали в муку золотые зернышки речного песка…

– Хочешь? Давай угощайся! – Она протянула половинку яблока. – Э-эй, очнитесь, пан кавалер! Czy się panu nie nudzi? Może zagralibyśmy w karty?[142] – Она выразительно кивнула на лежавшую у ее колена колоду карт и тут же спохватилась: – Прости, я опять забыла… ты не знаешь нашего языка.

– Нет, не хочу. Благодарю, Улиска.

– Почему ты так зовешь меня – Улиска?

Она надкусила сочную белую дольку, прозрачные, подсвеченные солнцем капли брызнули и скатились по нежному подбородку.

Алешка пожал плечами:

– Наверное, потому, что ты самая настоящая Улиска… Есть для меня в этом что-то неуловимо ваше – польское…

– Хм, не думаю. – Верхняя губка ее озадаченно дрогнула. – Скорее Уршуля…

– Тебе не нравится? – Он потянулся за табачной коробкой.

– Kto wie?[143] – Бася пожала плечами. – Просто непонятно и смешно. А вообще, кто это такая или такой?

– Вот уж чего не знаю, того не знаю. – Кречетов загадочно улыбнулся.

– Как это? Называешь Улиской, а сам не знаешь… To niesłychane. Protestuje![144] – Девушка шутливо погрозила пальчиком. – Так не бывает.

– Как видишь, бывает иногда. Ей-богу, сам затрудняюсь объяснить, что это за зверь такой… Но ручаюсь головой, что ежели ты пойдешь сейчас на мосток и посмотришь в воду, то вы, пани, как пить дать увидите Улиску…

Они от души рассмеялись.

– Ты что-то хотел мне сказать? Я перебила тебя…

– Я? А-а… да, пожалуй.

– Говори же. Зачем подавляешь в себе желания? Или у вас, сударь, есть от меня тайны?

– Как же… от вас, моя госпожа, попробуй скрой хоть что-то…

– Вот как? Я и не знала – браво! Ну-ка признавайтесь, пан Секрет.

– Варенька, каюсь, я просто еще раз жаждал сказать миру, какая ты прелесть. Но это не те слова. Увы… Мой черствый, грубый язык…

– Ну и ну! Charmant[145]. Да вы страшный обольститель, пан Сердцеед. – Снежинская снова погрозила пальцем. Прилегла на живот, ткнулась носиком в русую бровь Кречетова и с характерным для нее милым акцентом тихо сказала: – Алешенька, тебе, пожалуй, не понять, что значат для нашей половины комплименты.

– И что же они для вас? – Он выпустил на волю мятежную, ломкую струйку дыма.

– Понимаешь, когда пан кавалер говорит девушке, что она прекрасна, если при этом они еще и по-настоящему любят друг друга, это… Może się mylę, dokładnie nie wiem…[146] Как объяснить?.. О, если бы ты был девицей, ты бы понял… поняла меня.

– Но ты же сама прежде замечала, что о любви говорить не следует часто?

– Wcale nie – вовсе не так, глупый. Я сказала… Мало ли что я сказала! Это все так, наши женские уловки… чтобы вы, наоборот, больше говорили. Я же у тебя Улиска?

– Да уж, не иначе. Я где-то читал или слышал, сейчас не припомню, что женская логика – это отсутствие всякой логики…

– О-ля-ля! «Отсутствие»… Что вы понимаете? Хотя, – она вытерла пальцы о желтое полотенце, – отчасти это где-то как-то и так…

Память Алешки держала и другой случай, когда, тоже поссорившись из-за какого-то пустяка, опять же по вине Вареньки, он встал из-за стола и пошел прочь. Опомнившись, Снежинская долго бежала за ним по набережной: плакала, спотыкалась, просила прощения. Называла себя «дурой», еще как-то смешно и резко по-польски, но все было тщетно: Алексей был молчалив и непреклонен, как оловянный солдатик. И только уже на Московской его оскорбленное сердце не выдержало. Обернувшись, он шагнул к любимой навстречу: обнял, она дрожала в его руках, как бабочка в сачке, и рыдала у него на груди, подобно младшей сестре… Он бережно гладил ее по спине, по золотистым локонам и тихо шептал ласковые слова. Прошла минута, другая, третья… и случилось чудо: сырой карий бархат его глаз опять отражался в искрящейся синеве ее глаз… На душе светало, чувства становились тоньше и выше. А с росистых трав – их ресниц, с влажных и соленых от слез губ, – взлетали слова-птицы славить новый день. Мир вновь тепло улыбался влюбленным сердцам и дарил юные мгновения счастья.

Глава 3

Кречетов миновал водонапорную вышку, пожарную часть – здесь ребята-огонь служат, во сне клопов не давят, в глазах не колупаются. Если где беда – дом или склад огнем взялся, с каланчи ударит набат, выкрикнется направление и вслед за вестовым с факелом, сеющим искры, как бешеный вырвется пожарный обоз. «Лошади-звери, воронежские битюги, белые с рыжим. Дрожат камни мостовой, звенят стекла и содрогаются стены домов – брандмейстер со своей ратью при длинных баграх туго знают пожарное дело»[147].

Алексей свернул в проулок, так ближе, напрямки, вот вещевой рынок, вот дорожка к аптеке, взгор, а там церковь… все знакомо до боли, все исхожено тысячу раз. Он ускорил шаг, почти побежал; воздух вокруг заходил горячий, в голове стреляла одна мысль: «Только б успеть! Только б успеть!»

Истомив душу до края, Кречетов наконец вынырнул на нужной улице, вот и дом Снежинских, дворик перед балконом, тенистый резной палисад…

Чтобы остыть и перевести дух – негоже в мыле врываться в дом, – Алексей решил перекурить и собраться с мыслями. «Письмо письмом, но чем хвостатый не шутит? И грабли раз в год стреляют». Он скоро достал папиросу, чиркнул серником, судорожно затянулся, и все это – не спуская напряженного взгляда с окон второго этажа. Голова его была плотно набита заготовками фраз, как стручок горошинами.

Пока Алешка давился дымом, сердце щипало отчаянье: «Любит – не любит… к сердцу прижмет или к черту пошлет. Господи, сколько я здесь бродил неприкаянным…» И то правда: куда бы он ни шел, глаза беспокойно искали в толпе любимое лицо, слух напряженно хватал нестройный оркестр голосов улицы, безрезультатно пытаясь услышать знакомые нотки. Поздним вечером, не выдерживая сей пытки, он, словно завороженный, из раза в раз брел к ее палисаду, садился на ту самую скрипучую качель и сидел, сидел, сидел…

Настольная лампа в комнате гордой полячки давно не горела, а он, исхлестанный плетью тоски и ревности, продолжал угрюмо ждать, как верный пес, от которого отказались. Двор моргал по-сорочьи желтой перхотью окон и постепенно засыпал. Улицы были тревожно пусты, когда вконец очумелый и пьяный от усталости, Кречетов возвращался в родную «потешку».

«С богом… судьбу не обойдешь». – Алексей затушил окурок, одернул сюртук и трижды потянул за шнур колокольца.

Двери высоких ворот приоткрыл незнакомый сутулый мужик, лет сорока семи, мореный от загара и такой же потертый временем, как старый ямской ремень.

– Чой ли надо? – вынув изо рта замусленную цигарку, хрипло осведомился он.

– Есть кто из хозяев?

– Бес его знат… Щас, погодь трошки. Мы тутось по найму. – Мужик цвиркнул сквозь редкие зубы зеленоватой слюной и, прикрыв дверь, зашаркал опорками через двор к дому.

Алексей начал нервничать, когда дверь резко открылась и перед ним предстал чернобровый господин в красном жилете с дорогой трубкой в руке.

– Чему обязан? – Облачко табачного дыма недружелюбно заколыхалось над его головой. – Вы тоже из земельного ведомства? Так вот, зарубите на носу: я не идиот, а мой барин тем более! Никто вам доплачивать не собирается. Так и знайте – дудки! Что? К черту ваши условия. Нашли дураков! Мы тоже с усами – законы знаем. Вам стоило бы пошевелиться пораньше! Когда, понимаешь, здесь был прежний хозяин! Вы от Мокея Ниловича? И не от городничего? Вот тебе раз, редька с хреном! Что ж я ору-то, как блажной? – Один вопрос наскакивал на другой. Чернобровый управляющий с досады звонко хлопнул себя по ляжке, но, видимо, успокоенный тем, что молодой человек не из чиновничьей стаи, уже спустив пар, более ровно и доверительно сказал: – Этот подлый поляк Снежинский обвел нас вокруг пальца… Продал, понимаешь, эту развалину через подставное лицо. И эта афера, херова сила, сошла ему с рук! Но одного-с я не потерплю – чтобы доброе имя моего господина, равно-с как и мое, трепали какие-нибудь проходимцы… и болтали о фамилии Веревкиных всякие там гадости. Более того, скажу вам, сударь… Нет такого гнусного дела в России, кое не связывали бы с поляками. Не удивлюсь, ежели сей подлец окажется шпионом. И не смейте мне возражать, молодой человек. Без пользы и глупо. Барин мой, понимаешь, лицо должностное, премного важное… у него-с на сей счет есть предписание. Эй, Ефим, бестолочь косорукая! Да придержи ты наконец эту чертову кобылу! Сервизы все перебьете! Шкуру спущу!! А вы, собственно, кто будете? – мгновенно переключаясь с одного на другое, вновь обратился к Кречетову управляющий и подозрительно заглянул тому в глаза.

– Давно они уехали? – упавшим голосом поинтересовался юноша.

– Кто? – обостренно насторожился чернобровый.

«Действительно, идиот», – подчеркнул для себя Алексей и терпеливо уточнил:

– Прежние хозяева.

– Да третьего дня, понимаешь. Вы, простите-с, кем приходитесь Снежинским? Или просто так-с… пытаете любопытство?

– Просто… – потерянно прозвучал ответ. – Извиняйте.

Новоиспеченный управляющий с нескрываемым разочарованием посмотрел на юношу и вдруг, догадавшись об истинной причине прихода молодого человека, чмокнул губами:

– Увы, понимаешь, увы… Времечко, когда мужчины-с были решительны и бесстрашны, а бабы-с прекрасны и преданны… безвозвратно кануло-с. Нам в наследство остался лишь принудительный ассортимент к розам – их шипы, понимаешь. Тьфу на них, редька с хреном.

Дверь захлопнулась перед Алексеем, как последняя страница истории его любви. В горле запершило, а на ум пришло ехидное Сашкино: «…Варила Ева Адаму варенье из райских яблочек». Что ж, верно говорил поэт: «О женщины, непостоянство ваше имя».

Он побрел восвояси несолоно хлебавши. На выжженной душе его была седая зола, а в раненом сердце, как осколок былого, звенела и ныла холодная строчка из Басиного письма: «Увы, не все дороги мы выбираем сами. Иногда они выбирают нас, и это называется – судьбой».

* * *

После смерти своей жены Людмилы Алексеевны Иван Платонович вконец потерял почву под ногами и люто запил. Это была уже не жизнь, а будничное житье-питье. В комнате на первом этаже, где «бережничал» он, воздух без перемен стоял тяжелый и спертый, крепко шибало старым табаком и кислым запахом браги. И если случалось, что хозяина не было по какому-то недоразумению в доме, то вошедшему с улицы все здесь красноречиво напоминало о последней попойке.

И сегодня, со стоном поднявшись с кровати, как раненый боец, он тем не менее с утра озадачил себя любезным вопросом:

– Что будешь пить? Пиво, вино или водочку?

Вопрос был риторическим, однако Иван Платонович, почесав небритую щеку, допил оставшуюся со вчерашнего водку, содрогнулся всем телом и оперся кулаками о стол. В такой позе, с закрытыми глазами, он постоял некоторое время, давая разлиться благостному теплу по жилам. Затем, взбодрившись, философски уставился в пустой стакан, приподнял его, снова опустил на стол, словно взвешивал на весах совести все «за» и «против». Внутренний голос категорично говорил: «Хватит, Иван. На сегодня хватит! Дай себе роздых, здоровье – оно тоже не железное. Тебе и врач о сем сказывал…» «А я, может, и пью с горя, что врач запретил мне пить, – мысленно огрызнулся он и весомо добавил через икоту: – Я, чтоб ты знал, голубь, пью не больше ста грамм, но выпив соточку, становлюсь другим человеком, а тот, сволочь, жрет очень много. Ну-с, а после шестой рюмки сей заразы уволь… мне не по силам уже отстоять свои убеждения». Иван Платонович постоял еще малость у стола, испытывая муки Тантала, который никак не дотянется до водки, и снова почесал небритую щеку, только на этот раз левую. Трещавшая голова его, с примятыми со сна остатками волос, уныло торчала на щуплом туловище, охотно принимавшем всякое положение, кроме требуемого.

– Экий ты, братец, флюгер-вихляй, – кротко упрекнул он себя. – Так и шландает тебя туда-сюда, не дело… Как-с тут не поправить нервы, помилуй бог? Нет, брат, шалишь… в моих палестинах можно сдохнуть от голода, но от жажды – черта с два. Горло у меня здесь никогда не пересыхает, как у некоторых! А ну-ка вздерни себя, Ванюша, еще махонькой, а там и рассвет мысли будет, разглянется, стало быть, пить тебе или нет.

Слегка засуетившись в дверях, он шаткой походкой дошел до буфета, трясущейся рукой ухватился за дубовую дверцу.

– Ладно, не скрипи, мать, и так тошно… – погрозил он молчавшей дверце и настежь распахнул буфет. Опухшее лицо просияло: винные и водочные бутылки стояли на полках, как снаряды, начиненные весельем. – Ну-с, разве не молодец я? Запас изрядный, ай да Платоныч, ай да сукин сын. Пусть упрекает Лексий, «выпился, дескать, отец, в забулдыги…». Сопляк! Плевать я хотел на его морали… Еще покойница мать всю плешь проела, холера ее все взять не могла. Ну, теперь-то ладно… отыгралась гармонь, земля ей пухом, та еще была пила, язвить-то в душу.

Он захохотал, подмигнул бутылкам и, высунув язык, показал его миру. После этого вдовец откупорил выбранный полуштоф и, продолжая рассуждать вслух, налил себе в чашку.

– Помилуй бог, за окном утро, а меня одолевает такая жажда, что и рекой не залить.

На минуту в столовой стихло: слышны были только требовательное мяуканье оголодавшей кошки да жадные журкающие глотки хозяина.

– Эк, хорошо… – Иван Платонович, сырея глазами, судорожно занюхал рукавом «беленькую» и, углядев смотревшие на него немигающие ждущие глаза кошки, погрозил ей кулаком: – Гипнотизируешь, стерва! В культурную все играешь? Благовоспитанно лапками перебираешь, сука, и жмешься тут по углам? Чего молчишь, гнида? Осуждаешь? Дескать, хозяин опять пьян? А я, может… за могущество!.. А ну, брысь с глаз моих, будешь тут когти точить да блохам своим начес делать! В подполе мыши в лапту играют, а она, ишь, сюда пировать повадилась. А ну, пошла вон отсель!

Иван Платонович с налитой серьезностью пьяного человека схватил фаянсовую солонку со стола и запустил ею в настырную кошку. Та спружинила на всех четырех, обиженно мявкнула и шмыгнула прочь серой тенью на улицу – хвост трубой.

– Ну-с, так-то благороднее, помилуй бог! – Он присел на стул и нервно оглядел столовую. Взгляд блуждал от окна к двери, по потолку к обшарпанным, давно не знавшим ремонта стенам и обратно к бутылке. Приметив разбитую солонку и рассыпанную у порога соль, отец непроизвольно сложил губы в виноватую улыбку:

– Соль-то, она, братец, к ссоре, ежели просыпавшись, тьфу, мать твою в дышло… надо же так… Пожалуй, умоюсь. – С тяжелой одышкой Иван Платонович поднялся, проковылял до рукомойника, но даже от такого небольшого усилия голова его закружилась, в висках натуженно застучало.

Столкнувшись взглядом со своим отображением в зеркале, он озабоченно притих и, с подозрением вглядываясь в самого себя, придушенно-сипло изрек:

– Я не знаю, кто ты… но я тебя побрею…

* * *

Отец пил всю неделю кряду, не пропустив ни единого дня. Большую часть суток он лежал в «мертвецком» состоянии на овчинных тулупах, брошенных прямо на полу в горнице, либо в винном погребке, либо там, где бутылка сбивала его с ног. Иван Платонович спал с широко разверстым ртом, разметав, как убитый, руки, и его болезненое хмельное мычание было слышно наверху в комнате Алексея. К вечеру отец разлеплял глаза, мучительно ворохался на темных от пота простынях и громко начинал блажить, выкрикивая вместе с руганью имя младшего сына. Алексей спускался к нему, зная наперед, что папаша будет требовать поднести ему «маленькую». Он хныкал и канючил, как ребенок, то, напротив, в хаосе сдвинутых с должных мест и перевернутых вещей грубо и властно требовал «законного» стакана водки.

Алексей боле не спорил с больным отцом – пустое; как мог, утешал; устало взбивал расплющенную подушку и подавал разбавленного водой вина.

Прежде этим занималась покойная маменька, сюсюкалась с невменяемым и капризным отцом, ей-ей, что с малым дитем, сама отпаивала его капустным рассолом, расчесывала спутанные волоса, а он лишь поводил вокруг бессмысленными, налитыми кровью глазами, что-то бубнил под нос и жалко дрожал, точно околевший на холоде пес.

Случалось, в дни тяжелых запоев отец просыпался среди глубокой ночи, когда давно уже спало все вокруг, но он не желал мириться с таким порядком вещей. Запаливал тройку свечей и, прихлебывая из кружки, тащился наверх к сыну.

– Уже поздно. Ночь… иди спать, – хмуро огрызался Алексей.

Но папаша негодующе топал ногами, выше запрокидывал дно кружки и смеялся, запуская со скуки один и тот же разговор.

– Ты только посмей мне слово поперек молвить, – шипел он из темного угла. – Возьму за чуб и оттащу на съезжую высечь за непочтение. Дудки, Алешенька, хоть до неба ори, никакой квартальный больше тебе не в помощь. Артист, мать твою… а ублажить родного отца дичится! Разве я не человек? Разве твой родитель добра людям не делал? Я-с, чтоб ты знал, в жизни за горло никого не брал-с, акромя бутылки. А ты брезгуешь сопереживать со мной. Да-с, соглашусь… Я-с к этой язве зеленой малоустойчив. – Он потрясал содержимым стакана. – Зато с похмелья могу проявить изрядную силу воли. Вот ты все морду свою воротишь… Думаешь, образованный, а того не ведаешь, что родителя твоего среда не заела. Запила она его, паскуда… запила! И все потому, что сочувствия в людях не стало. Всяк под себя гребет и в свою щель тащит!

Далее отец выпивал вновь, кряхтел, потирал беспокойные руки, брал ноту какой-нибудь песни и полагал, что вокруг все смеются и рады ему. Но лишь замирал последний звук его речей, как та же полуночная тишь смыкалась над ним черной воронкой.

Людмила Алексеевна в такие минуты умела найти необходимые решенья. Она проявляла, к чести своей, такое самообладание, находчивость и здравый смысл, на которые братья считали ее не способной. По-христиански тихая и смиренная, она всецело отдавалась уходу за спившимся мужем.

Алексей помнил, как ей частенько приходилось менять отцу постель и исподнее: эта процедура проделывалась без тени брезгливости, в то время как они с Дмитрием не могли и рядом находиться с сим непотребством. «Под Богом ходишь – Божью волю носишь, – говорила в таких случаях мать. И, ставя кипятить белье на плиту, добавляла: – От людей утаишь, а от Господа – нет, как и Суда Его околицей не объедешь».

Теперь все эти «радости» свалились на Алешкины плечи. И хотя его мутило от отвращения, он, как и мать, старался не жаловаться на судьбу. Алексей словно надевал маску отчуждения: даже проклятия и оскорбления папаши отныне на него как будто не действовали.

Но в эту ночь отец был в особицу агрессивен. Он не позволил рукам Алексея ни обтереть себя мокрым полотенцем, ни подложить под себя чистую простынь. Закусив удила, он на все попытки сына помочь говорил резко и кратко: «Я сам!» С грехом пополам усевшись на мятой постели, дождавшись, когда все перестало качаться, и утвердившись на своем месте, он настороженно огляделся.

– Кто тут еще? – вскрикнул отец, хватаясь за чугунную кочергу, и премного изумился, когда узрел лишь стоявшего перед ним с бледным лицом Алексея.

– Будет вам, папаша, уймитесь! Я тут… и более никого.

– А эти… оба в черном, что были с тобой?

– Эти ушли, – заученно и спокойно соврал Алешка, зная прекрасно, что папенька один черт не поверит другим сказанным ему словам.

– А-а-а… ну ежели так, то смотри, Лексий, смотри…

При этом Иван Платонович словно очнулся от своих горячечных грез; его костлявая рука, бесшумно и медленно двинувшаяся по столу, отыскала в потемках бутылку и наполнила на две трети стакан. Он начал пить, не спуская глаз с сына, а Алексей, зябко кутаясь со сна в байковое одеяло, присел на сундук напротив.

Выпала минута – такое случалось в поведенческом состоянии отца, – когда он подчинялся обстоятельствам и воспринимал жизнь без протеста. Иван Платонович зримо обмяк телом, потеплел взором и, философски морща лоб, изрек:

– Прости, коли что не так, жизнь – заедливая штука. Ты хороший парень, сынок. Дмитрий – тот резкий и злой, вечно хмурый, так и норовит поперек гадость ввернуть, а ты хороший, нравишься мне, и уши у тебя в деда, мягкие. У злых они жесткие, твердые, а у добрых – мягкие, как у тебя, понимаешь?.. И голова у тебя не худо соображает, и характер имеется, смелость. Из тебя отольется надежный компаньон во всяком мужском деле. Тебе бы следовало, конечно, не в артистах ходить. Ну, да как бог дал. Вечная память Василию Саввичу, славный мужик был… Царство ему Небесное. Крестный ведь твой… Охо-хо-о… Жуткая смерть досталась, кто б знал…

Оба перекрестились, помянув добрым словом незадачливого купца.

Отец посмаковал водку и, глупо улыбнувшись, воздел палец, после чего повернул его, указав на стакан, и горько выдохнул:

– Губит меня сие чертовое зелье… знаю. Во время запоя слабею я, как паршивая овца… Сам небось видишь, во что-с превращается твой родитель, каюсь, Алешенька, каюсь. И жизнь не в радость, и кошмары тут как тут – о копытах бычачьих в шерсти… толкутся… Ужас, скажу я тебе… Когда трезв, то все как будто слава богу… ничего не боюсь, вот те крест… Ни страху глупого, ни угрызений души, так сказать… И сон крепкий, куда там… Но как выпью – тоже ужас!

Папаша приблизил к сыну измятое, как замусоленный трешник, красное в синих прожилках лицо. Стеклянные глаза уставились на него в упор, и Алексей почувствовал на своей щеке сырое, горячее дыхание.

Сын посмотрел на отца с жалостливым отвращением. «Господи боже мой… неужели это все, что осталось от моего некогда любимого папеньки? А ведь я обожал его, боготворил… Он брал нас с Митей удить полосатых окушков и серебристую воблушку… Именно там, на Волге, вместе с папенькой я впервые познал истинное отдохновение души… В утренней тишине на берегу увидел ленное томление вод и пламенное узорье зари. А походы в лес за грибами, тоже на зорьке, по холодку… когда у притихших деревьев еще туманец в ногах… – У Алексея нестерпимо засаднило в груди. – Где это все теперь? Умерло, утонуло на дне стакана, в пьяно-безумном угаре бесконечной череды хмельных дней…»

Кречетов обреченно закурил папиросу – отец один шут не даст покоя, покуда не доберет своего «потолка». В комнате на время сгустилась тишина. Отчетливее стало слышно сиплое, будто надорванное дыхание папеньки. Жалкие огарки свечей догорали на краю стола, и длинные тени ползали по стенам спальни. Два угрюмых профиля – отца и сына – выдвигались из темноты, высвеченные тусклым светом, качались в табачном дыму, ровно без тел, подвешенные на нитках.

Алексея забирала горечь канувшего в Лету светлого прошлого, но вместе с болью, обидой и раздражением в его душе проклевывались и зерна смирения, посеянные церковной проповедью, молитвой и праведным чаяньем маменьки в деле воспитания своих сыновей. «Это только в семейном альбоме мирно уживаются родственники, ссорившиеся всю жизнь, – подумалось ему. – А что касается безвозвратно ушедшего детства… то вернуть его можно, лишь впав в него. Папеньке с Пегасом явно не повезло, как видно, он всю жизнь ставил не на ту лошадь… Но, пожалуй, здесь и кроется ответ его непробудного пьянства, житейской драмы и отчаянного желания поскорее впасть в детство… Отец любит повторять: “Душа моя умерла”. Но Божеское не от человека, а человек от Бога. Стало быть, если жив Господь в сердце твоем – жива и душа. Ведь в чем церковная правда? В молитве, в посте, в творении дела благого. Отчего мы часто прельщаемся земными вещами? Оттого, что премного любим плоть и мир и не радеем о бессмертной душе… Оттого, что любим сладко есть, пить, изящно одеваться, а богомыслием и созерцанием духовным ленимся заниматься».

Алексей крепче напряг память, вспоминая голос церкви, и душа его как будто отделилась от тела, неслышно взмахнула крылом и полетела далее в сонме личных мыслей, но ведомая вечной истиной: «Внимай, душа православная: Господь, пастырь наш, почтил тебя величайшею любовью и честью: Он обручил тебя с Собою, как невесту с Женихом, обручением нетленным, духовным, непорочным, вечным, блаженным, и ты должна пребыть Ему верною всякий день и час, до последнего твоего издыхания на земле… А там, в вечности, ты пребудешь вовеки безопасна и неотпадна, неотступна. Век здешний короток, им искупается вечность. Не дремли, не расслабляйся, не изменяй Богу, не оскверняйся страстями земными и плотскими…»[148]

Ушедший в себя Алексей не заметил, как крепко захмелевший папаша злобно взглянул на его замкнутое, сосредоточенное лицо в обрамлении длинных, как у священника, волос, и обратил внимание лишь после того, как тот сердито расхохотался:

– У-ух, какой же ты стал, Лексий! Только тебя похвалил, а ты уж и рад стараться, равняться на Митьку. Такой же противный и гадкий становишься, ровно изурочал тебя кто… на одном кругу. О чем все думаешь? О ком?!

Сын затушил окурок, бросил в пепельницу и внимательным молчаливым взглядом изучал измученное лицо отца. И когда истаяли последние звуки его бессвязной речи, как можно теплее сказал:

– Пойдемте, я провожу вас на покой… Уж скоро рассвет.

При этом Алексей старался не делать резких движений, не повышать голоса, чтобы снова не вызвать внезапную смену настроения, которая его столь раздражала. Он остерегался нарушить сей доверительный тон, боясь, что непредсказуемый в пьянстве отец опять превратится в грубого забияку.

Однако Иван Платонович отмахнулся от резонного предложения, прихлебнул из стакана и улыбнулся сожженными водкой, красными, как кровь, губами:

– Я знал, что ты хороший компаньон, сынок… У тебя мягкие уши, и вот – не ошибся! Ты, глупый, имел соображение, что родитель твой от нечего делать к тебе забрел, пакость в душу посеять, ан – дудки… С делом я до тебя. И потому буду говорить с тобой, как с мужчиной.

Старший Кречетов заговорщицки понизил голос и, притянув за кожаную лямку писарскую суму, любовно и со значением похлопал ее ладонью по пузатому боку.

Младший с удивлением посмотрел на раздувшегося от важности отца, потом на сумку, которую не приметил спросонья, и обреченно потянулся за второй папиросой.

Глава 4

С давних пор Иван Платонович вынашивал мечту доказать миру свое дворянское происхождение, скорей всего мнимое, но так и остался не у дел с руинами своего мифотворчества. Уж сколько порогов было обито, бумаги на прошения переведено и лучших чернил, однако палат каменных построить не удалось.

В молодости он, впрочем, был нагружен талантами, как армянин сливами, но доро́гой все растерял. Увы, Иван Платонович был из тех неудачливых людей, которые умудряются терпеть кораблекрушение даже на суше. Растеряв за жизнь все, он тем не менее не лишился ослиного упрямства и той глупой гордыни, которая напрочь убила в нем жалкие остатки душевной широты, превратив его в домашнего деспота. Даже после кончины жены Иван Платонович не задумался, продолжая в своих неудачах винить решительно всех, кроме себя. Он еще трагичнее и мучительнее стал переносить свои унижения, пропащую жизнь и, как следствие, отчаянно пил. Недельные запои с ним случались теперь раз в месяц, а то и чаще, и Алексей не мог предсказать, когда наступит следующий приступ. Однако, когда проходил кризис и заканчивалась обычная процедура «отмокания» в бане, смены белья, от которого в доме уже нечем было дышать, неуемный Иван Платонович, по собственному выражению, «брал быка за рога» и начинал кипучую деятельность. Деятельность заключалась в том, что хозяин с утра пораньше, слова не сказав, таинственным образом исчезал из дому и пропадал бог весть где день или два.

Но, как говорится, шила в мешке не утаишь. Саратов – город большой, но не настолько, чтоб раствориться бесследно среди его пыльных, мало причесанных улиц. Ведь и о Москве на Руси народишко бает: дескать, большая деревня… на одном конце пёрни, на другом задохнутся… Даром что столица: тамось пуще куража да зазнания…

Словом, стало до братьев доходить от знакомцев разных, что видели их неприкаянного родителя у порога межевой конторы, причем не раз и не два… Чем это заведение могло завлечь горемычного папеньку, ни старший, ни младший, как ни ломали голову, понять не могли.

Меж тем сама межевая контора в Саратове была устроена еще в 1800-х годах. «Служащих там было человек до шестидесяти: землемеров, помощников их, чертежников, разных делопроизводителей и прочих приказных чертей… Они получали весьма приличное жалованье и пользовались безденежно обывательскими квартирами»[149].

Что был это за народ и откуда он собрался на государеву службу – вопрос… Все они были, как и сам Иван Платонович, преклонных лет, за пятьдесят, исключая, пожалуй, чертежников и писцов; вечно под мухой, мятые и небрежные, одеты эти господа были всегда дурно, кроме молодых людей, державших себя на удивление пристойно. Контора размещалась в обширном, но ветхом деревянном доме, прежде принадлежавшем архиерею. Многие из служащих на лето выезжали для межевки в разные веси Саратовской губернии, а на зиму опять, как стая грачей, слетались до кучи. Наряжены они были в сюртуки и мундиры темно-синего сукна с голубою выпушкой, но хаживали «по удобству» преимущественно в частных, гражданских сюртуках. По окончании присутствия на службе все как один, исключая разве зеленую молодежь, косяком тянулись прямехонько в кабак, который прижился в шумном ряду рыбного базара и кликался в народе «большой бумажный». Там господа землемеры сиживали и пьянствовали до самой ночи. В этот кабак приказные других присутственных мест нос не казали; у них был свой неподалеку, по Армянской улице. Сюда сходились любители оглушить себя рюмочкой из губернского правления, уездного и земского суда. Этот питейник в противу первому имел название «малый бумажный». И если случалось сюда, в их спетую, теплую компанию по неразумению попасть представителю межевой конторы, то они его гнали взашей, не дав выпить, и наоборот: кто заходил из приказных присутственных мест в «большой бумажный», то межевые крысы (как их обзывали) выталкивали чужака вон, драли бакенбарды, а случалось, меж ними гремел и настоящий бой.

Но если проложенные до кабаков тропки разных ведомств не пересекались между собой, то штиблеты Ивана Платоновича вольготно гуляли по деревянным полам того и другого заведения. Однако за столами собравшихся конторщиков Кречетов рюмкой не баловался. Напротив, строго держал подо лбом тверезую мысль и более слушал бывалый люд, мотал на ус и делал выводы. А выводы его отливались в золотой самородок весом 2 пуда 7 фунтов и 91 золотник[150], который был найден на далеком Урале неким Никифором Сюткиным. Замирало сердце Ивана Платоновича от всезнающих речей приказных и млела тайно душа, когда уши ловили не то сказки, не то быль о древних косматых горах Рифея: «Миасская золотая долина», «тайны Бушуевского булата», «кровожадные башкиры-кочевники», тысячные табуны, бараны, жаренные на кострах, и снова золотодобытчики, и снова несметные сокровища Али-Бабы. Дикое золото – жильное и россыпью, – казалось, им было расцвечено все, что связано со становым хребтом великой Российской империи.

«Ни один человек не счастлив, покуда не считает себя счастливым, – рассуждал сам с собою Иван Платонович. – Счастье, оно-с ведь как здоровье… когда-с его не замечаешь, выходит, оно есть… Но мне ли щеголять сим праздником души? Нет, Ваня, пуст твой невод, да и жить осталось чуть… А там, на Урале! Вдруг да как повезет? И тебе награда под старость, и детям – забудь про кульбиты судьбы. Это ли не счастье – золото! Кум королю, сват министру… Надо же, как судьба шерсть ерошит! Эх, сдохну, но доживу жизнь по-иному».

– Правда ли, сударь, что золотишко там? – Иван Платонович осторожно забрасывал наудачу удочку… и тут же в ответ лесý вопроса теребила уверенная, торопливая поклевка ответа:

– Да уж, извольте верить, голубчик, коли дремучестью своей мне в морду тыкаете. Разрази меня бог, не вру-с! Рудного золотого песку там, аки грязи на наших улицах, невпроворот. Уж верно-с, не зря знающие горные инженеры называют края те Уральской Калифорнией. Золото там повсюду, глаз слепнет.

– Ну-с, а вы-то, милейший, отчего в таком разе не там?

Конторщик перестал жевать котлету, пристально посмотрел на притихшего Кречетова и, дернув кадыком, серьезно сказал:

– Подозрительный вы субъект, батенька… Вы часом не польский шпиён? Впрочем, отвечу, чего там… – Блестючая вилка вновь энергично вонзилась в поджаристый бок телячьей котлеты. – Видите, плохо, ежели-с о тебе некому позаботиться, еще хуже, если не о ком заботиться тебе. У меня, слава Святым Угодникам, есть и первое, и второе. Да и потом, ваше здоровьице! – Тучный конторщик без затей чокнулся рюмкой водки о запонку собеседника и выпростал содержимое в рот. – Кто ж меня, позвольте-с спросить, с государевой службы отпустит? Здесь у нас не Европа с Америкой – ступай куда хошь… Здесь, замечу-с, порядок и надзор. А вы действительно не польский шпиён?

Словоохотливый конторщик с пущим пристрастием заглянул в глаза Кречетова, затем посмотрел на своих многочисленных коллег и, решив все-таки, что такой малахольный и задрипанный тип не может быть тайным агентом враждебной разведки, облегченно вздохнул и прикончил котлету.

Когда очередь дошла до грудой лежавших на блюде отварных волжских раков, конторщик, вытерев о салфетку пухлые пальцы, представился:

– Дорогокупля Клим Тарасович, главный землемер межевой конторы.

После этих «открытий» было съедено и выпито еще немало, а под занавес теплой беседы захмелевшим господином Дорогокуплей было подчеркнуто:

– Эх, любезнейший Платоныч, плевать, шпиён ты или нет, но признаюсь… по сердцу ты пришелся мне, а потому шепну на ушко. Ежели б дали-с нашему мужику истинную волюшку, как там у них, в бесстыжих Европах, так вот тебе моя голова, уж давно бы Америки заселил наш народ и черт-те что б еще сделал. А то ведь наших там – беда, как тьфу… Казаков, говорят, горсть, компанейских людей шиш, да инородцев крещеных, что пальцев на моей руке… Удержать бы границы! Но сказывают, дескать, русскому мужику государь хочет волю жаловать… Вот-с будет история! А с Уралом вы, батенька, не тяните… Ежели руки и ноги свободны от пут, так езжайте… Кабы не гири мои – семеро по лавкам, да не ответственное место, клянусь, рванул бы попытать удачу.

Таких разговоров «по душам» у Ивана Платоновича было немало. Окрыленный, с авантюрным огнем в душе и нездоровым блеском в глазах, он торопливо возвращался домой с кипой новых газет, где хоть слово было сказано о золотых приисках Урала. Заметок и статей по сему поводу на страницах пестрело изрядно. Многие из них кричали о загадочной Миасской золотой долине, о самородном золоте и золотоискателях. Писалось, как на заре развития горнозаводского дела, еще с седых демидовских времен, были открыты сначала руды, а затем и золотоносные пески, кои первоначально добывались беглыми каторжанами, а позже работниками по найму. В очерках делались ссылки на официальные документы, приводились конкретные цифры и факты, описания быта рабочих на рудниках и их находок, от которых старшему Кречетову становилось дурно и кругом шла голова. Обложившись, что скупой рыцарь, газетами и вооружившись ножницами, нацепив на нос пенсне в медной оправе, он со старательной методичностью вырезал все эти статьи и терпеливо вклеивал их в огромный гроссбух, который затем любовно укладывал в потертую временем писарскую суму.

Но когда приступ золотой лихорадки спадал и саратовский «старатель» мог реально посмотреть на жизнь – сердце его сжимали чугунные пальцы беспросветной тоски.

Будучи пьян, он не замечал убожества и грязной пустоты своего дома, уж много лет требовавшего капитального ремонта. Не замечал он и своей нечистоплотности, имея в памяти на сей случай железный резон: «Что мне, перед бабами ножкой шаркать?» Легче, конечно, было снова набраться до бровей и послать все к чертовой матери, а если и что-то делать, то спустя рукава; так, во всяком случае, казалось не столь горько за бессмысленно прожитую жизнь в мелкотравчатой погоне за завтрашним днем. «Что сделал я в этой жизни? – уныло глядя в засиженное мухами мутное окно, спрашивал он себя. – Так, дым… пустое… Растерял в ознобе житейской суеты по частям свою душу, и только. А ежели обернуться и посмотреть на пройденный путь? Тоже одни собачьи слезы и тлен. Ну-с, разве дети, помилуй бог… так говорим мы давным-давно на разных языках…» Иван Платонович предавался таким суждениям, и перед ним с мучительной болью вставало на дыбы сознание полной никчемности своей судьбы, и вот тут-то, хватаясь за бутылку, как за спасительную соломинку, он от рюмки к рюмке клялся себе, что непременно переломит ход опостылевшей жизни и вот-вот сорвется с насиженного места. При этом, если взять во внимание, что он терпеть не мог терпеть, то можно представить, какие костры пылали в его груди и какие угли обжигали стопы. «Вот справим сорок дней моей незабвенной… и прощай, затхлый Саратов», – накручивал он себя.

И теперь, извлекая из тяжелой сумы свою нетленную папку с вырезками, неотрывно глядя в глаза младшего, он со значимостью изрек:

– Видел ли ты, Лексий, когда-нибудь мух в банке с вареньем? То-то… Я-с всю жизнь наблюдаю людей в сем положении. Лезут они друг на дружку, пихают локтями в рожу почем зря, идут по головам ближних, только б спастись, орут от ужаса, но один черт гибнут, что те мухи.

Отец вытер мокрый от водки рот тыльной стороной ладони и с нетерпением продолжил:

– Так вот, сынок мой родной, хватит и нам… в дерьме вязнуть. Хватит! Помнишь, я как-то сказывал: удивлю еще всех! Вот, пришло времечко, глазей, изучай, радуйся! И уясни – родитель твой не такой уж пропащий тип. Он знает, что почем в этой сучьей жизни. Любит и помнит вас – отпрысков!

Окрыленный сказанным, а более своим «детищем», которое с изумлением листал Алексей, он снова принялся за водку, горько смакуя каждый крупный глоток.

– Это тебе, сынок, не дураков на сцене приплясывать, не кульбитами на воздухах маяться… Это, братец ты мой, Уральская Калифорния – важее дело! Серьезнее не бывает… А то что же это-с такое? Крутишься ты там, крутишься у себя на сцене, сердешный, аки шут на юле, а потом кувыркнешься тройку раз, понимаешь… и мое почтение… Тьфу, срамота – курам на смех! Я же предлагаю тебе стоющее дело. Видеть легко, трудно предвидеть. Но поверь, у меня на сей раз глаз-алмаз, знаю – ждет нас удача. Я-с хоть и дожил до седых волос, а никого не боюсь. И ежели б меня не обошли-с подлецы с дворянством, клянусь, мог бы занять место рядом с царским двором Его Величества! Там, позади тебя, сыр лежит на буфетной полке. Дай закусить… можешь взять и себе четверть к чаю. В нем, правда, черви завелись, ик, но они, шельмы, безвредны. Ножичком можно смахнуть.

Алексей молча подал заплесневелый сыр, глядя, как отец, не найдя под рукой ножа, принялся его скоблить ногтями. Снова журчала в стакане водка, снова о чем-то убежденно распространялся папаша, но Алешка, забившись в угол, прижавшись щекой к стене, пришел в такое волнение от услышанного, что, право, не мог контролировать себя. Кусая губы, он сжимал и разжимал пальцы под столом, в изнеможении откинувшись на спинку стула.

Нет, не тирада косноязычности о театре ошеломила его; эти негативные перлы словесности в адрес своей профессии он слышал и раньше. Его терзал страх перед взбалмошным, вздорным решением отца отправиться на старости лет в неведомые края. Но еще более Алексея пугало категорическое желание отца взять его с собой. «Святый Боже, посети и исцели немощи наши, имени Твоего ради… Это крах всему… Это последний гвоздь в крышку моего гроба, начиная со смерти маменьки и кончая разрывом с Басей… – Он с содроганием посмотрел в стеклянные глаза папеньки, казалось, в них отражались золотистые пески мифических рифейских гор. – Господи, ему ли взапуски пускаться с судьбой? В такие годы уже не до перемен… Листья кленов его молодости давно истлели… мир ровесников-друзей отнюдь не молод, а он одно: “Все кончено, все начато”. А как же я? Как театр? Карьера… моя мечта?! Мой успех! Куда прикажете деть тысячи дней каторжных трудов? А мои роли?! Нет… нет!! Почему именно я?.. Не хочу, не желаю!»

Алексей дернулся на стуле, трудно было дышать от невидимых рук судьбы, сжимавших его, как железные обручи, нужно было что-то делать, что-то решать, но он не знал, что делать, что предпринять… Ему вдруг с отчаянной силой захотелось удариться головой о стену, разорвать на себе рубаху, броситься прочь, а то и вцепиться в горло ненавистного отца, который убил своим пьянством мать, разорил дом, а теперь без тени смущения крушил и его жизнь. Но, видимо, столь велико было охватившее его безумие, столь глубока была душевная рана, что он неподвижно сидел напротив отца и тупо смотрел, как выбитые из сыра белые черви изгибались, корчились и лопались на столе под жестким ногтем папаши.

Прошло не меньше пяти минут, прежде чем откуда-то из подсознания возник образ месье Дария, затем Козакова, его сменил Злакоманов с лицом, искаженным в жуткой гримасе; не сразу оно слилось с другим обликом – и это был его папенька Иван Платонович Кречетов.

– Дмитрий знает о сем решении? – напряженно сказал Алексей; каждый громкий звук в его словах был как звонкая металлическая слеза.

– Дмитрий? – переспросил отец, растягивая по слогам имя старшего сына, и, проглатывая остатки сыра, махнул рукой. – Съедобный гриб прячется, ядовитый всегда на виду. Нет, милый, не знает он, да и зачем? Митька – отрезанный ломоть. Я только тебе поверил задуманное. Нам с тобой в одной упряжке и быть. С ним душу держать нараспашку – себя не уважать… Знаешь ведь, характер его хуже терновника.

Папаша вяло улыбнулся, сморгнул пьяную слезу и нетвердым движением рук, нашаривающих в темноте свою «драгоценную» папку, дотронулся до колена сына.

– Ничего, ничего, сынок, все образуется. Дай срок… Вот увидишь, заботы о деньгах скоро уйдут из твоих мыслей.

– Нет уж, увольте, папенька! – криком взорвался Алексей и раздраженно оттолкнул гладившую его колено руку. – Я не дитя, со мной не должно носиться из-за пары царапин! У меня есть своя жизнь и свои маяки, коим я не хочу изменять! Неужто вам трудно понять?!

Он вскочил на ноги, бросил на диван толстенную папку и собрался было все выдать отцу, но тот, откинувшись на сбитое покрывало, уже храпел, как измученное животное, широко открыв рот и высунув язык. Руки все еще лежали на столе, кисти сжаты, будто в молитве.

Сын сцепил зубы, пытаясь укротить огонь отчаянья, бушевавший в груди. Лицо родителя стало расплываться перед ним, двоиться, троиться в колючих гранях нахлынувших слез, потом сузилось и исчезло. О Небо! Кто б знал, как ненавистен в сей час был для него отец, эта комната, весь этот дом, который помнил его рождение, первый плач и первый шаг у материнской руки… Если бы смерть пришла немедленно и тотчас, это было бы облегчением – жизнь не сулила ничего доброго. Алексей не чувствовал сил и желания жить, а храпевшее перед ним на диване тело было чужим. Пережитая боль от услышанной правды лишила его сил, унесла радость, надежду и молодость. Жгучая жалость к себе захлестнула Алешку, горькая соль слез окольцевала горло.

Он не помнил, как добрался до своей спальни, как рухнул на кровать, дав волю переполнявшим его чувствам. Выплакавшись в подушку, Алексей тем не менее ощутил возвращение вконец было потерянных сил, а вместе с ними возвращалось и иссякшее, казалось, окончательно мужество.

«Умел найти, умей потерять, – слушая внутренний голос, рассуждал он. – Натерпишься горя – научишься жить». Но есть ведь и другой сказ: «Кто отстал? Скорый. Кто дошел? Спорый». Нет, дудки! Уж коли прислушиваться, то к голосу сердца и зрелому опыту веков. Ведь как ни меняются времена, а пословицы – это наставления наших прадедов, ежели вдуматься в них, примерить к себе, – с добром и умом поправляют нас. «Завтра же пойду в дирекцию… Все обскажу Мих-Миху, авось обойдется. Кречетов Алексей, чай, не в последних рядах числится». И когда он уже засыпал, мелькнула, как пролетающий небом ангел, мысль: «А может, я счастлив, потому что несчастлив?»

За окном пугливо нарождалось новое утро. Студено, сыро, мозгло – но прекрасно. Алешка спал, но сон его был светел, как юность, хрустален и зелен, что ясная вода родника.

Глава 5

В театре Кречетов чувствовал себя в своей тарелке только со «своими». Он был «незвонок» с начальством, но прост с товарищами. И чем меньшее положение те занимали, тем легче ему с ними было, а от актеров-«аристократов» он по возможности держался в стороне. Драматические зубры имели отдельные уборные, Кречетов и после того, как стяжал славу, не думал об этих «пенатах»; по-прежнему гримировался в одной из душных комнат с друзьями – Гусарем, Борцовым, Тепловым, Новиковым и другими.

Тем, что называют театральным характером, он обладал лишь на сцене, но не в кабинетах начальства, где иные «таланты» умели постоять за себя, умели требовать, будь то прибавка к жалованью или новая роль.

Но сегодня, стоя у дверей дирекции, испытывая знакомый озноб смущения, он тем не менее был исполнен решимости бороться за свою судьбу и не быть тем суфлером в будке, который волнуется, исполняя роль морского прибоя.

– Вот вам гром не из тучи, господин Кречетов. Да-с… да-с…

Михаил Михайлович, печалясь глазами сквозь стекла пенсне и всем своим с крупными чертами лицом после изложенной истории, положил на плечо воспитанника руку.

– Ваше превосходительство, я хотел оповестить вас о возможном…

– Знаю, знаю… – Директор недовольно пошевелил усами, вежливо обрывая дальнейшие взволнованные излияния Алексея коротким пожатием. – Потому как вы изволите чересчур стремительно бомбардировать меня информацией… весьма понимаю степень вашего беспокойства. Не скрою, мы озабочены не менее вашего. Вот уж действительно случай… Редкий, однако, человеческий экземпляр ваш батюшка… Хлебом не корми, дай покуражиться над близкими да пырнуть побольнее.

– Простите, ваше превосходительство, но откуда?.. – Кречетов не мог скрыть изумления.

– И не только это. Сидите, голубчик. Разговор будет долгий, в ногах правды нет… Здесь надобно все хорошенько обдумать. Мы сами хотели вызвать вас для беседы, но ждали открытия сезона.

– Вы что-то уже решили? – Алексей со скрытой тревогой испытующе покосился на облаченного во фрак главенствующего директора.

Тот, присев в кресло напротив, уклончиво ответил:

– Трудно однозначно сказать… Я вынес из всей этой истории покуда самое поверхностное впечатление. Но давайте все по порядку. Увы, здесь много щекотливых и тонких моментов. Он – ваш родитель, вы – его кровный сын, но… младший. А младший, как известно, обязан быть при родителях…

– Обязан по закону? – У Алешки оборвалось сердце.

– В том и дело, голубчик, что по закону. Куда родитель, туда и ты. И что ему взбрендило в голову бросать Саратов? У нас как будто не хуже будет, чем у других. Увы, еще раз увы… Житейские драмы идут без репетиций. Вот и с вами беда. – Михаил Михайлович внимательно посмотрел на своего выпускника. – Когда на свете появляется истинный талант, узнать его можно по тому, что все тупоголовые объединяются в борьбе против него. Простите за категоричность, я уважаю чужое самолюбие, но… человек я открытый, прямой, и эмоции мне удается сдерживать с трудом. Безмерно жаль, что от нас всех ушел Василий Саввич, уж он-то имел влияние на вашего папашу. И ведь надо же быть таким неблагодарным: сын был все эти годы устроен на казенный кошт; ел, спал, обучался, проявил исключительные задатки, и на тебе… номер! Нет, я буду жаловаться городничему, а ежели вдруг… добьюсь встречи и с самим губернатором. Не волнуйтесь, голубчик, мы своих не сдаем… Блестящий выпускник, надежда театра, да что там!.. Будем в таком разе сами дуть в свои паруса.

* * *

А далее упряжка событий словно покатилась под гору: театр бился за Алексея, а папенька бился с театром. Заточив гусиные перья и обложившись бумагой, Иван Платонович рьяно взялся за любимое дело. И полетели его «гуси-лебеди» по всем возможным инстанциям. Теперь он донимал не только сына, не знала покоя и театральная дирекция. Старший Кречетов являлся туда сам с завидным постоянством завсегдатая и слал письменные жалобы на сына. Именно благодаря Ивану Платоновичу все «грязное белье» дома Кречетовых было известно положительно всем. Налаявшись днем в театре, вечером отец изощрялся в родных стенах. «Он без стука являлся к Алексею в любое время суток и непременно требовал денег – то пять, то десять рублей. Если денег не оказывалось, гремел скандал, оскорбления и угрозы. Редкой порой на родителя находили сомнительные в своей доброте минуты раскаянья: он становился ласков и даже внимателен… Братья вздыхали с облегчением: в доме мир. Но после краткой передышки все возвращалось на круги своя, с еще пущей энергией и накалом. Пожаловав, снегом в июле, к обеду, он вдруг находил, что водка дурна… Посылали за другой – опять не праздник души! И пошло, и поехало – страданье!»[151] И, право, чем больше Алешка старался угодить, чем большую покорность выражал, тем крепче распалялся старик. То грозил, что стоит ему захотеть, и он пошлет сына на съезжую, где «безо всяких яких» его излупцуют плетьми – даром что известный артист; то начинал сквернословить, называл сыновей каторжниками и негодяями, каких свет не видывал, даже бросался с кулаками; то клятвенно обещал выселить Алешку из Саратова с волчьим билетом, если тот не исполнит его волю и не отправится с ним на Урал. После жалобы Алексея в дирекцию на отца и вовсе не стало удержу. Теперь он кружился коршуном над сыном не просто ради куража, а с «идеей». Идея состояла в том, чтобы утвердить абсолютную родительскую власть и доказать ставшему знаменитостью отпрыску, что он перед отцом – ничто.

Директор Соколов вел себя достойно, выше всяких похвал, он трижды по часу и более увещевал Ивана Платоновича, призывал к благоразумию, рисовал радужные картины блестящей карьеры его Алексея, намекал на солидное жалованье и многое другое, что могло бы расцветить жизнь злобного старика, но все попусту.

– Як же це будэ? – сокрушался Сашка и осенял крестом несчастного друга, пытаясь отогнать от него тоску и худые мысли. Душа верного Гусаря пылала, подобно жертвеннику, ему хотелось заключить в братские объятья Алешку, влить в него свои силы, уверенность, бодрость или сказать от сердца: «Кречет, брат мой, давай вместе драться и рыдать, вместе искать выход. Ибо неоткуда ждать человеку помощи». Сознавая разницу дарования и таланта, видя свое и Алексея место на сцене, он готов был пожертвовать собою ради блистательного друга… Однако сказать это не осмеливался, зная его горячий и гордый нрав, а потому тихо гасил в себе этот порыв, отходил в сторону, но лишь на два шага, так, чтобы быть рядом, и чутко ловил штрихи настроения Алексея.

– Может, Кречет, тоби бежать в другой театр? Если гора не идет к Магомету, то пошла она в пим дырявый! Возьмешь рекомендательное письмо у Мих-Миха и…

– Что за ребячество? – Алешка уткнулся горячим лбом в ладони.

– Отец все так же пьет? – вновь нарушил молчание Сашка.

– А что ему, окаянному, сделается? Он водку жрет, как корова свеклу. Вот, смотри, что опять удумал. – Кречетов протянул Сашке мятый листок и, посмотрев на него тусклыми, без блеска глазами, с минутным приливом отчаянья резко поднялся со стула: – Грозился эту кляузу передать в театральную дирекцию, а то и выше! Начальство, понятное дело, обязано будет сему внять и дать должный ответ.

Гусарь сочувственно хмыкнул, расправил на колене листок, уткнулся в чтение:

«Любезный сын.

Мне с тобою делать нечего, как только силою закона заставить тебя, мерзавца, следовать воле отца. Как младший в семье, ты обязан быть при живом родителе, где бы тот ни имел желания пребывать! Я уже крепко приблизился к гробу, Небо становится ближе с каждым днем, и могила мне уже уготована Господом…

Больно и очень горько терпеть разруху, голод и нищету, а пуще подлое предательство детей на старости лет! О сем ли мечтал я с покойницей матерью вашей, в любви и согласии зачиная вас, вероломных поганцев? По твоей милости я вынужден сам каждый день искать в поте лица, где мне угоститься… пью гадкий портер и прочий волчий стрихнин, вместо того чтобы быть обласканным тобою. Задумайся и покайся, покуда не поздно! Господь шельму метит… Разве отец твой на старости лет не заслужил другого почтения?!

Имя твое в моих глазах опозорено… Но не смей радоваться скорой победе! Знай, покуда я жив, судьбе не поддамся, затем ожидай родительской воли и приготовься…

Жалобу сию и свой родительский протест супротив твоего скверного поведения я отправлю по назначению, куда след… и заруби на носу, что Контора Императорского Театра и его превосходительство Директор в лице господина Соколова в сем деле тебе не опора.

Засим до сроку прощай.

Единокровный отец твой

Иван Платонович Кречетов».

Сашка, раздув щеки и наморщив лоб, еще раз перечитал дышавшее угрозами послание. Трудно было сказать, что таки имел в виду Иван Платонович, ставя многозначительную шеренгу точек после слова «приготовься». «Быть может, из желания больнее уколоть сыновей он и в самом деле присмотрел себе место на кладбище. Пусть, мол, им будет вечный укор, пусть помнят свою вину перед родителем!»[152]

Впрочем, ядовитые жалобы старика, порочащего перед всеми и каждым своих сыновей, особенно младшего, за даровой стакан вина – бесстыдны, а скорбь за покойницу мать – фальшива. Да и все посланье по сути – слезливая ложь пьяницы, за неказистыми строками которой виден весь человек: злобный неудачник, шантажист, поднаторевший в судебных жалобах и тяжбах.

– И как тебе это нравится? – Алексей, заложив руки в карманы, снова нервно заходил по дортуару.

– Що тут скажешь?.. Вин у тоби як Робинзон, у коего семь Пятниц на неделе. Похоже, его болезненных думок с лихвой хватило бы на гарну брэхню в десять больничных листов. А ежли по совести, жуть берет за тебя, Кречет. Що ему наш Мих-Мих? Как гусь свинье – на один раз пожрать. Вишь, копает-то как! – Сашка потряс бумагой. – Вин у тоби, похоже, из тех самых, предусмотрительных, что селятся рядом с погостом. Все намерил, все накроил.

– Эт точ-но… – обреченно выдохнул Алексей. – Не дай бог кому пережить его дикую волю. Я хоть за тебя рад, не довелось тебе познать сего унижения от своих кровничков.

– У мэни батьки нэма, – перекрестился Александр. – Помер, когда я был малэнький, чуть выше его сапога. Да що там… я ли тоби не розумию? В петле ты, хлопец, в петле.

– Он ведь и деньги сумел мои посчитать, – горько кивнул головой Алешка. – И не лень было расписать для дирекции все доходы мои и расходы.

Гусарь подивился услышанному.

– Папаша, разумеется, лучше меня знает, сколько нужно молодому человеку, пусть и актеру, на пропитание, на квартиру.

– А сам-то в дом приносит ли что?

– Но больше тратит. Представь: он убежден, что жалованье, кое я еще только буду иметь, не есть Олимп моих возможностей.

– Що ж еще?

– Еще существует поспектакльная оплата, то бишь разовые, а кроме того, деньги за бенефисы в губернских городах и уездной провинции. Эти доходы нашего брата, как ты знаешь, дирекции не касаются. Но это еще не все, он где-то по случаю прослышал о государевых наградах, ну, и конечно, о подарках публики.

– Ай да пацюк! Ай да зуб щучий! Ну и? Добалакивай.

– Вывод его прост: мне, стало быть, не отяготительно уделять ему по пятьдесят рублей серебром в месяц, что было бы справедливо – а более послужило бы к чести моей и славе. Ну и, понятное дело, избавило бы моего несравненного папеньку от утеснения за долги и навлечения сердечных недовольств. Да черт бы с этим полтинником! Хорошо никогда не жил – нечего и привыкать, так ведь дался ему этот Урал – золото там, дескать, лопатой гребут и только ленивый богатым не станет.

– И ты, значит, должен при нем быть? Золото в ведра ссыпать?

– Ну… вроде того.

Алексей скрепя сердце сложил вчетверо ненавистный листок, спрятал на груди.

– Пойду я… домой пора.

Он начал вздевывать на себя сюртук, медленно и неловко, как тяжелобольной, давно не встававший с постели.

Гусарь вышел проводить его до ворот «потешки». Обнялись на прощанье, расцеловались. Сашка со скрытой тревогой поглядывал на товарища, пытаясь казаться веселым.

– Ты меня, понятно, за дурачину держишь, Лексий, но я тоби як дурак и скажу: люби себя, чихай на всех, и в жизни ждет тебя успех. А если серьезно, – Александр как-то виновато блеснул белозубой улыбкой, в его голубых глазах стояли слезы, – помни, чему нас учили в сей богадельне: «Гениальность не болезнь, коя не излечивается даже бессмертием». А ты у нас гений. Тихо ты, не шугайся слов моих, як чертило ладана. Все так и есть! И еще зацени, що ты сын Большой Волги. Знаешь, если даже судьбе будет угодно… съехать тоби на Урал, увси будут ждати твоего возврату.

У Алексея от этих простых, но искренних слов подкатил к горлу полынный ком. На глаза навернулись слезы.

– А больше ты ничего не хочешь сказать мне?

– На сем мысль-зараза ушла в подполье, – размазывая по щекам слезы и кусая губы, пытался улыбнуться Сашка. – Ты сам знаешь, потерянная мысль кажется самой значимой.

– Ладно, бывай, брат… – Алешка скованно помахал рукой. – Ежели что, запомни меня веселым и счастливым.

День был на излете, сквозь свинцовую зелень дерев красным петухом пылало солнце, поджаривая воздух, превращая его в огненную золотистую пыль. Свет и тень обозначились ярче, преобразив улицу и притихшие ряды домов в театральные декорации.

Отчетливо зримая прежде фигура Алешки почти истаяла, растворилась в пламенных красках заката, а Сашка все продолжал стоять у ворот, провожая ее беспокойным взглядом; и чем дольше стоял он, тем горче ощущал в груди непонятную, странную боль, что точила его изнутри, наливала глухой тошнотой одиночества и словно давала понять: нет, не забыть, не залить эту утрату никаким зельем, никаким заговором.

* * *

«Вот никогда б не подумал – где имение, а где наводнение…» – Алексей, бледный как полотно, стоял у ворот отчего дома, не смея тронуться с места, как ребенок, которого напугал страшный сон.

– Молись! – обронил кто-то из соседей. – Таково решение твоего батюшки.

Он не ответил, облизал губы, продолжая стоять у распахнутых настежь ворот, словно нечто огромное, жуткое, как беспредельная пустота, надвигалось на него в глухом, молчаливом желании поглотить в свои бездны.

– Эй, что вы делаете? Куда? Куда? Так нельзя! – Крик его потонул в неряшливо-грубом гомоне слаженно работающих мужиков.

Вещи, которые любила его маменька, которые были близки его сердцу, теперь ходко стаскивались во двор, укладывались на подводы, убирались в узлы и переходили в чужие руки.

– Скотину вашу еще вчерась на рынок угнали продавать. Да ты больно-то не горюй, паря… Заваляща скотина-то ваша была, телка хломущая, одна тропа – на забой. Да и коровенка-пеструха много ли молочка давала? Нет, не кормилица она вам была. Вот разве бычок-трехлеток да птица… Мать-то твоя, покойница, чинных гусёв дёржала… Да без еённых рученек како хозяйство? Горе одно.

Алексей бросился в толчею: мебеля, сундуки, исшарканные временем ковры, фикусы в кадках и посуда – все выносилось из дома одно за другим. А вокруг пуржила метель голосов:

– Из Татищева, говорят, купец объявился, дом ваш облюбовал, вернее, место… Перестрой полный, пужал, будет ладить.

– Митрий давеча приезжал, старшой твой, как будто одобрил тятькино задумье…

– Да уж больно дешево дом спродали. Считай, даром. Какой-никакой, а о двух этажах… с мезонином.

– Сад жаль, дюже добрый, клети хоть куда, венцы-то, глянь, не гнилые…

– Так ведь удержу нетути у хозяина – одна блажь да бутылка на уме. Вот и подпоил его купец, а Платоныч наш по пьянке все тайны на ветер выболтат, на любой расклад согласится. Хто б ему глаза на правду разул, Исусе Христе!.. А у него на все однёшенько: «Огурец – овощ семейства закусочных. Певчему ставют голос, музыканту – руку, мастеру – стакан». А он-то у вас «мастер» еще тот… Шибко праздники любит Иван Платоныч.

Алексей насилу протиснулся к крыльцу и тут увидел сего «варяга». Сонно-надутый, в белом картузе с синим околышем, в парчовом жилете, при золотой цепурке и в хромовых сапогах, купец делово расхаживал по двору и перечислял изменения, которые внесет. «Плодовые деревья долой под корень, чтобы, значит, не загораживали беспричинно вид. Конюшню к дьяволу раскатать и по бревнышку перенести, баня тоже не радует глаз, и прочее, прочее, прочее…»

А рядом то на полусогнутых, то едва не на цыпочках скакал и прыгал ощипанным воробьем папенька, суетливо отворяя перед новым владельцем все двери, и угодливо журчал:

– Пожалуйте-с… извольте-с… Здесь ступенька-с… С премногим удовольствием-с, помилуй бог!

– Крыша-то не течет ли? – Малиновая рожа покупщика вспыхнула подозрением, рьяно наваксенный сапог тяжело опустился на ступень крыльца.

– Не понял-с. Извольте-с огласить еще раз? – Отец, вспорхнув наперед купца к дверям, подобострастно осклабился.

– Крыша, говорю, не дырява? А то, может, и она каши просит?

– Ни в коём обстоятельстве, помилуй бог! Все в лучшем виде-с, железом крашеным крыта – цитадель!

– Ну гляди, гляди, попрыгун, неровен час гнильем окажется. – Парчовый жилет с золотой цепуркой по-хозяйски перешагнул порог.

Алешка вздрогнул: этот чужой большой человек с крупными пальцами и такими же чертами лица заставил его почувствовать себя неугодным в своем собственном доме. Купец еще и глаз на него не вскинул, словом не обмолвился, но Алексей видел по всему: татищевский делец хочет, чтобы Кречетовы поскорее убрались отсюда. И у него самого, потерявшего последнюю твердь под ногами, вдруг не осталось иных желаний, как поскорее покончить со всем этим кошмаром и броситься хоть в омут вниз головой, хоть уехать, куда глаза глядят… Лишь бы не задерживаться здесь, лишь бы не быть свидетелем этого позорного торжища.

Папенька, вновь показавшийся на крыльце, точно забыл что, бегло окинул двор блестючим от водки взором и… споткнулся на сыне.

– Спесивый высоко мостится, да низко ложится! Что, нагулялся, колобихина ты корова? Вот-с, полюбуйся, помилуй бог, до чего дожил отец твой! Один как перст, без сыновьего плеча, делами ворочает! Да успокойся ты, акробат – глаза на мокром месте. Не ты первый, кто оплакивает родительский дом. Не будь дураком! Не такие палаты ждут нас. На Урале – толковый люд государю челобитные пишет: так, мол, и так, Ваше Величество, дозвольте крышу золотом крыть, деньжищи девать некуда! – а ты сопли тут на кулак мотаешь…

Алексей, стоявший внизу у крыльца, не мог разглядеть в сумеречье лица папаши, но слышал, как тот победно икнул.

– Пошто молчишь? Поди сюда, не мешай, ишь, народец мотыжится. Вот и получается: не много читай, да много разумей. Заторопка со спотычкой живет. Чаял ты, что тебе твои «жуфруины с гримом» помогут, ан накось, выкуси! Отвернулись они от тебя, по-моему вышло! У меня и бумага с печатью имеется за подписью твоего ненаглядного антрепренера. Так что живи с разумом, лекарей не надо, и слушай родителя, покуда хрящи не срослись.

Радующийся своей победе отец свесился с крыльца, и сын разглядел его лицо, напоминавшее расколотую пополам маску, которая изображала играющую на тонких красных губах бесовскую улыбку. Алексею стало не по себе, показалось, и не иначе, что он заглянул в замочную скважину и увидал то, чего видеть не полагалось.

– Ты что же, Алешенька, мил мальчик, вылупился на меня, аки новорожденный на попа? Али задумал что?.. Уж не убить ли, когда отец спать будет? Ладно, ладно, шучу. Ты ведь и сам небось рад в тайниках души, что так все случилось. Знаешь, куда везу тебя? Ха-ха! В Калифорнию!

Алексей смотрел потерянно в глаза отца, и ему нечего было сказать. Эта пауза была страшна и унизительна в своей беспомощности. То, что он проиграл в этом споре, было очевидно и в доказательствах не нуждалось. Собравшись с духом, он все же попытался урезонить отца, но ладонь того зажала ему рот.

– Да ты никак ерепениться вздумал? Гляди-ка, ерш из серебряной лужи. Тебе привиделось, что ты меня не боишься? Глаза твои смеются надо мной? Ах, простите, милостивый государь, ваш кучер пьян. Да, я пьян! – Отец крепко пошатнулся и лягнул зазевавшуюся под ногами кошку. – Пьян, как царь, язвить тебя в душу, мне-с один черт. Нынче мы еще повеселимся на славу: ты и я. А завтра, помилуй бог, в путь! А ну не галдите мне тут! – с петушиным вызовом крикнул он толкавшимся с мебелью мужикам. – И землю крепче трамбуйте, мать вашу, чтоб завтре выезжать мне сподручней было!

На прощание он что-то гаркнул совсем лихое своей мнимой свите и был таков. Ближняя к крыльцу молодая кобыла испуганно заржала. Сермяжное мужичье матюкнулось сквозь смех и принялось нагружать последнюю подводу.

Глава 6

Осмотревши на несколько рядов купленное хозяйство, уехал восвояси татищевский купец, пригрозив на прощанье, что завтра, после обеденной, приедут нанятые им работники, а следовательно, дом должен быть предоставлен в их полное удовольствие.

«Уговорясь на берегу – на реке не поворачивай». Алексей подавленно молчал, глядя, как развеселый отец упаковывал и укладывал в дорожные баулы и сундук их немногочисленные пожитки, и сердце юноши переполнялось немой болью. Впрочем, раздумывать было поздно. Все мосты были сожжены. Их дом продан, и места здесь для него не осталось. Как бы ни рушилась судьба, стоило продолжать жить, и только это, пожалуй, теперь имело значение. Старая жизнь, увы, оставалась позади – дорогой сердцу театр и просторные берега милой Волги. «Что делать? Горек будешь – расплюют, сладок станешь – расклюют». Впереди – его грядущая жизнь и, черт с ним, – демидовский Урал.

– Хватит буканиться, хватит кукситься, чай, не невеста перед венчанием. Небось не ожидал, что родитель твой столь быстро на одном кругу обернется, перевернет вверх дном рюмку и сделает шаг навстречу судьбе? Оно и понятно, мечтал, что я, как отпетый дурак, червяков в навозной куче копаю да удилишки готовлю к рыбной ловле? А ну давай, подмогни, не стой снопом. Раз уж пришел – добро пожаловать. – Папенька ухмыльнулся и потеребил сына за щеку, приглашая к покорности, словно говоря: «Трех врагов не держи себе, а с двумя – помирись».

– Позволь мне проститься с театром… – Голос Алексея был ровным, но твердым, темные круги пролегли под глазами.

Руки папаши перестали вязать узлы, конопляная бечевка выпала из пальцев, он пристально, с недоверием оглядел исподлобья сына. Какое-то время он молчал, ровно прислушивался к ударам своего сердца или неведомым голосам, затем мельком посмотрел сквозь щель в ставнях и сипло сказал:

– Так уж скоро ночь на дворе… Кто тебя пустит?

– Это мое дело.

– Да, да… твое. – Отец тяжело опустился на стул, положив на колени вытянутые венозные руки. С трудом втянул воздух, провел языком по запекшимся губам. И вдруг вспыхнул, что порох: он уже не говорил, а кричал от гнева, впадая в знакомую домашним истерику. Хмельное бешенство сковывало речь, путались мысли, но дышала огнем его неприкрытая ненависть:

– Ты властен, гаденыш, вообще не приходить! Думаешь, я с горя намылю веревку или встану перед тобою, сучонок, на колени? Сдохнешь, но не дождешься! Артист, твою мать…

Он вскочил на ноги, с грохотом опрокидывая сиротливо оставшийся колченогий стул, ухватил сына за подбородок, дернул к себе и заглянул в карие, как у покойной супружницы, очи:

– Полагаешь, я клюну на твой крючок и разрыдаюсь, помилуй бог? Держи карман шире… меня этими бабьими штучками не проймешь. Ты все равно будешь делать то, что я прикажу! И выжги подо лбом: можешь катиться куда хочешь, но ежели завтра тебя к полудню не будет… знай – ты мне не сын! Прокляну тебя, откажу в наследстве и подыхать буду, но родительское благословение черта с два дам! А теперь пошел прочь. И до завтра чтоб духу твоего тут не было и даже запаху!

* * *

Алое пожарище заката скрылось за горизонтом, длинные несуразные тени умерли, дорожная пыль саратовских улиц стала холодной и серой, как пепел, и все вокруг сделалось бледным, немым и безжизненным, когда Кречетов подошел к ступеням театра.

Многое передумалось за последний час, многое переосмыслилось. «Как я живу? Зачем? Для кого? Кто я такой и почему меня преследуют черные ветры?» – и еще тысячи «почему» и «зачем» опалили душу Алеши.

«Да, наверное, можно привыкнуть, смириться с самодурством отца, возможно, даже разделить его бредовые приступы золотой лихорадки; суметь по-христиански, без ропота переносить превратности судьбы и не думать о загубленных грезах… В конце концов, то, что для гусеницы смерть, для бабочки – жизнь. Кто знает, как судить бытие? На все воля Божья… Вот же гримаса кривых зеркал: за последние год-два я даже стал находить мрачное, скрывное удовольствие в нравственном поединке с родителем, в этой дурацкой психологической дуэли двух поколений, противоположных характеров и устремлений. Порою думается: я смогу переломить ход событий, что бы ни проповедовал он, как бы хлестко ни рубил сплеча. Ведь как говорят: “Исподволь и ольху согнешь, а вкруте да дурости и вяз переломишь”. Может быть, мне посчастливится через год-два вернуться в Саратов?.. Я буду тренировать свое тело и речь, чтобы быть всегда в форме, в готовности… Но пока… Господь не дает строить планы и думать о своей карьере. Обстоятельства затягивают меня в бучило[153] неволи, и все из-за человека, коего я презираю, но где-то и по-прежнему люблю, которого ненавижу и которого отчаянно жалею, которого отчасти понимаю, но сердцем принять не могу. Господи, как не хочу, как не желаю я постылой обывательской доли! Для меня это каторга – унижения и страдания, скука и серость длиною в жизнь. Нет, Господи, не о сем я молил и просил Тебя во снах и наяву. Не приму я такой постылой жизни, как не смогла ее принять моя бедная маменька. Это ее женское, материнское сердце ради мужа и ради нас, детей, не было способно ни к свободному порыву, ни к восстанию в настоящую жизнь… Держала ли она злобу на папеньку? И да и нет… Порой она ругала его в душе, но чаще говорила сама себе – бог с ним. Сердитый сам себе мстит. Тому тяжело, кто помнит зло. Можно ли обижаться на несчастного, больного человека? Всю жизнь он бился как рыба об лед в желании преуспеть, достичь неких высот в своей биографии, а “выпился только в пьяницы”. Ах, маменька… ах, папенька… Господи, душа-то ведь что-то тоже значит… Вон она осинкой на ветру… Жаль вас до слез, родные, исстрадались вы, истратились во лжи и обмане своих иллюзий, а жизнь прошла, облетела, как белый цвет… Ну а я-то сам?.. Господи, Ты знаешь все: не сломлюсь ли духом? Не ослепну ли душой, не омертвею слухом к волшебству звуков гармонии и красоты?»

Внезапный дождь косыми россыпями хлестнул по земле. Кряжистый гром ударил – кажется, прямо в темя. Влажный воздух стремительно набух запахом сырого дерева, сладкой черемухи и чем-то еще, таким знакомым с детства.

Алексей погремкал бронзовым кольцом. Двери отпер старый служитель театра дед Тимофей. Ореольно, благостно и светло блеснула в свете фонаря его голова.

– Никак Кречетов Алексей? – подивился, лохматя брови, служитель. – Эва, поспел из-за моря синицей! Пошто в ночь? Заходь, внучек, дожж не помилует.

– Спасибо, Тимофей Евграфович. – Он шмыгнул в темный от густых сумерек вестибюль, отряхнулся уткой, уважительно укрылся крестом, глядя на торжественные стены актерского храма.

– Вид у тебя хворобый, голубь… Случилось ли что, али так… по веленью души забрел?

– По-разному, дед Тимофей.

– Ой, ёченьки… Наслышан, наслышан… Вишь, всяко в жизни быват. – Старик опустил от лица желтый глаз фонаря, точно принакрыл шапкой-тенью свою лунную лысь. – Не горуй, братец, счастье с бессчастьем двор об двор живуть, на одних санях ездиють. Да и по совести, ты уж доверь моим летам: счастье-то в нас, милай, а не вокруг да около. Думе о нем не поддавайся – сгоришь. Чайку, может, с вареньем испьешь? Бабка моя Настасья шибко добро малинку обхаживат, сахеру, как цыган, не жалеет.

– Благодарю, уволь, Евграфыч… С театром проститься хочу.

Старик понятливо промолчал, лязгнул щеколдой и, сочувственно кивнув головой, зашаркал обрезью валенок в свою прокуренную дежурку.

* * *

Как ни настраивал себя Алексей, как ни пытался сгорстить волю в кулак, но чувства вырвались букетом, когда ноги его ступили на родную сцену. Глаза разъела соль слез, грудь сдавили объятья щемящей печали, будто и не на сцену поднялся он, а на эшафот; и все знакомые запахи красок и клея, силуэты кулис и громадье тяжелого нависа колосников, и угадывающиеся в смуглом сумеречье зрительские места, расположенные амфитеатром, и ярусы лож, и партер, и оркестровая яма, и расписанный маслом плафон – все это в последний раз.

У Алешки заходил под рубахой горячий воздух, когда он подошел к театральному занавесу, преклонил колено, приподнял тяжелый бархатный край и бережно трижды поцеловал его. Так солдаты целуют свое полковое знамя, так паломники склоняют колени у порога долгожданных святынь.

Да, здесь он прежде находил отдохновение для души, где за кулисами шумело их простое актерское братство, где после тяжелой работы на сцене они предавались скромному застолью, где верность и дружба были не в зазор и не в службу и где, выходя на сцену, каждый помнил: «Без публики нет артиста».

«С чем можно сравнить чувство, когда владеешь полным зрительным залом? – спрашивал он себя и отвечал словами маэстро: – Восторженные взоры и крики “брависсимо” – не самоцель. Актер должен выходить на сцену не для того, чтобы овладеть залом. Он должен желать одного: отдаться публике, раствориться в ней и не думать в этот момент о том, что надобно что-то оставить себе. Только тот может называться актером с большой буквы, кто готов жертвовать собой без остатка! Страшитесь, ежели вашу душу и творческий порыв никто не алчет принять в подарок, от сего может разорваться сердце. Это как если набрать в легкие побольше воздуха, а выдохнуть нельзя… Вы часто спрашиваете меня, волновался ли я перед выходом на сцену, когда всецело владел троном короля балета. Многие думают – нет… Но все решительно наоборот. С возрастом волнуешься более. В молодости все легче и проще – по неопытности: не ведаешь, какие срывы могут ожидать тебя, посему и нет разумного, должного страху. О, если бы кто-то знал, сколько потов сошло, прежде чем смог я чего-то добиться. Увы, кто-то мнит, что Фортуна сама вручила удачу мне в руки. Опять ошибка, для того чтобы удача начала к вам благоволить, необходимо невероятно много трудиться. И все равно обыватель будет считать: ты – везунчик! Видимо, так уж устроен человек».

Полноликая луна, похожая не то на двоюродную сестрицу китайского императора, не то на фарфоровое блюдо, заглядывала в окна спящего театра, освещая его коридоры и стены сказочным перламутром. Где-то еще громыхала медными раскатами полуночная гроза, вырывая из своей сумрачной плоти огненные языки молний, но это уже где-то за Волгой, как рокот далекой, призрачной канонады.

Глаза привыкли к черному серебру ночи, и Алексей без труда мог разглядеть центральные и боковые ложи, что соединялись двумя ярусами других лож, причудливый изгиб бронзовых шандалов на стенах, кресла и бортики барьеров, отделанных темно-вишневым бархатом. Все здесь для его души непостижимым образом соединялось воедино: торжественная красота и интимность.

Увы… все это он видел и осязал в последний раз. Со всем приходилось прощаться. К горлу вновь подступали слезы.

…Потерянный и одинокий, сотканный из узелков воспоминаний, он сиротливо бродил по верхним рекреационным коридорам театра, и в пустых анфиладах гулко и отчетливо раздавалась его скорбная ступь. Уж было много заполночь, но Кречетов, точно часовой былого, верно нес свою службу. Мглистая тревога не отпускала сердце. Временами, задерживая шаг у того или иного окна, он то бессознательно ерошил длинные пряди волос, то нервно пощипывал заметно пробивавшийся пушок на верхней губе.

Руки сами по себе скользили в карманы брюк, сюртука в поисках непонятно чего, но очень нужного, необходимого. «Что же это я, Пресвятая Богородица? Где моя крепь?.. Почему ничего не могу поделать с собой?» – терзался Алешка, но в груди была лишь карусель растрепанных чувств. Здесь, в храме Мельпомены, как в зеркале, отразились и все пять лет его учебы в «потешке». И новая, тихая волна сердечной грусти прошла по нему; колким ознобом стянула узкую полоску кожи между лопаток и остро заныла где-то в груди, словно старая рана. Кречетов облизал сухие губы; пестрота и яркость картин памяти обострялась.

Он до деталей вспомнил дорогу от дома к училищу, что круто сворачивала за чугунной оградой к парадному входу. Зимой на сем повороте всегда намерзала толстая, отполированная ногами корка зеленоватого льда, на котором он, как и прочие, неоднократно поскальзывался. Чуть дальше, все так же справа, три длинных лавки, пестрящих кличками прежних выпускников и нынешних «мучеников». Среди прочих видна и его – «Кречет», почерневшая от времени, вырезанная перочинным ножом, который некогда подарил ему Митя. Впереди палисадник, где вдоль «потешки» застенчиво стоят старые, добрые яблони-ранетки, которые они упрямо, несмотря на строжие окрики Чих-Пыха и мастаков, из года в год обивали палками, когда с первыми октябрьскими заморозками яблоки становились мятными и необыкновенно вкусными. А вот и большие, четырехстворчатые школьные двери.

…И вновь учащенно стучит сердце. И вновь какая-то непонятная сладко-горькая грусть заполняет собой самое Алексея.

Дорого, значимо нынче все: и пронзительный колоколец дежурного, и особый потешкинский запах, состоявший из мела и краски, кожаных ранцев и спертого воздуха танцевальных классов, подгорелой картошки из трапезной и переживших свой срок, откровенно протухших чернил. Дороги и высокие лепные потолки, и окна, с которых в канун Рождества весело смотрели праздничные украшения, а через запушенные инеем и покрытым алмазным лапником стекла проникали розовые и золотые лучи утреннего зимнего солнца, что наполняли холодным, но радостным светом дортуары воспитанников. Дороги и скрипучие деревянные полы, и классы, и фонтанчики с водой, из которых, набрав в рот воды, они опрыскивали друг друга. Детская шалость – сладкая, от языка до пяток, как леденец. Дорого все, куда ни падает мысленный взгляд.

Вот мимо «бытовки», громко топоча, пробегает первогодок – «щенок о пяти ногах», с большим классным журналом в руках. На мгновение он замер у двери, точно насторожившийся сурок, оправил задравшуюся куртку со следами мела. Дверь кабинета, как горошинку, проглотила его.

«Неужели все это прошло навсегда? Неужели я никогда, никогда уже не смогу вот так же, как этот малец, бойко пробежаться по коридору? Прокатиться на животе по широким перилам? Выйти на сцену? Неужели никогда?.. Господи, жизнь – ты несправедлива, ты жестока, ты колюча, как придорожный осот!» – задыхаясь от душевного протеста, шептали губы. Но когда крик издерганной несправедливостью души угас в угрюмой отчужденности ночи, он постепенно, смиряясь с велением судьбы, повторил слова вечной книги: «Не суди и не судим будешь…» Говорят же люди: «Кто малым доволен – тот Богом не забыт». Значит, так угодно Небу. Надуваться от собственной значимости любят лишь мыльные пузыри. «В конце концов, природа и Господь подарили мне талант, и я просто делился им с людьми. В том, как я играю, танцую на сцене, моей особой заслуги нет… Ежели не считать, что свое мастерство берегу и каждодневно тренирую. Я просто стараюсь не испортить замысел автора. А посему театр не умрет, если Кречетов Алексей перестанет вдруг выступать. И публика с ума не сойдет от горя, ежели я больше не выйду на сцену. Театр вечен, театр будет жить. Зато я никогда не смогу простить себе брошенную старость отца и никогда не смогу замолить сей грех перед Богом. А мастерство не коромысло, плеч не оттянет, из головы птицей не вылетит. Вот и все… вот и все…»

Светало, когда дед Тимофей, щуря со сна заспанные глаза, отворил двери Алешке:

– С богом, внучек. Говори по делу, живи по совести.

Узловатая, мозолистая рука потрепала на прощанье плечо юноши.

Примечания

1

Ныне это Музейная площадь в г. Саратове. – Здесь и далее в тексте романа примечания автора.

2

Страстотерпцы – один из чинов святости в православии. «Терпящие страсти», т. е. мучения, безропотно и безвинно, уподоблялись Иисусу Христу. Как страстотерпцев Русская церковь канонизировала, например, князей братьев Бориса и Глеба.

3

Названия улиц и площадей старого г. Саратова.

4

Одна из известных купеческих фамилий Саратова в XIX в.

5

Здесь и далее в тексте романа автор использует некоторые цитаты из очерков В. Гиляровского «Москва и москвичи».

6

Мариинский институт был основан в 1854 г.; на первых порах институт помещался в доме частного лица (г-жи Челюсткиной). 23 сентября 1857 г. учащиеся переехали в новое, специально построенное здание, что располагалось за Белоглинским оврагом и занимало большое пространство (свыше 50 десятин).

7

Соколов – при Переверзеве (1831–1835 гг.) театр переделали; выписали из Москвы антрепренера Соколова, и на зимнее время оттуда же приглашалась труппа певцов-цыган.

8

Переверзев Федор Лукич – с 1831 по 1835 г. был действительным губернатором г. Саратова; автор умышленно переносит период его правления на более позднее время.

9

Гиляровский Вл. Москва и москвичи.

10

Гиляровский Вл. Москва и москвичи.

11

Золотницкая Т. Мартынов. Л.: Искусство, 1988.

12

«Мастак» – прозвище преподавателей училища.

13

Соколовка – имеется в виду известная в г. Саратове Соколовая гора, обрыв.

14

«Потешные» – прозвище учеников театрального училища.

15

Дортуар – общая спальня воспитанников закрытого заведения (фр.).

16

Золотницкая Т. Мартынов.

17

Горох – провинившегося воспитанника учителя часто наказывали, ставя голыми коленями на рассыпанный по полу сухой горох.

18

Золотницкая Т. Мартынов.

19

Старое название балетного станка.

20

Приседание (фр.).

21

Дидло Шарль-Луи (1767–1837) – французский артист, балетмейстер и педагог, в 1801–1829 гг. работавший в Петербурге и поднявший русский балет.

22

Мой дорогой (фр.).

23

Сбитень – горячий медовый напиток.

24

Будэнок – теленок, теля́ (укр.).

25

Лопатник – кошелек.

26

«Мнимая Фанни Эльслер» – название модного в те годы водевиля.

27

«Павлинки» – имеются в виду павлиньи перья, которые были в моде у столичных ямщиков.

28

Золотницкая Т. Мартынов.

29

Искаж. la femme – женщина (фр.).

30

Ушки – пуговицы (разг.).

31

Внезапная – одна из русских крепостей на Кавказе; построена в 1819 г. на территории Дагестана.

32

Кази-Мулла (1794–1832) – первый имам Чечни и Дагестана, объявивший хазават (священную войну мусульман против «неверных»).

33

В 1820-е гг. на углу Б. Сергиевской и Бабушкиного взвоза находилось здание духовного училища, называвшееся по старой памяти семинарией, и Бабушкин взвоз официально назывался Семинарской улицей. См.: Старый Саратов. Изд-во журнала «Волга», 1995.

34

Тем хуже, друзья мои (фр.).

35

Совсем ошалел (фр.).

36

Пустяки (фр.).

37

Старый Саратов. Изд-во журнала «Волга», 1995.

38

Драч – человек, занимающийся убоем скота.

39

Панчулидзев Алексей Давыдович был действительным губернатором г. Саратова с 1808 по 1826 г.

40

На войне как на войне (фр.).

41

См.: Горизонтов И. Письма к приятелю // Старый Саратов. Изд-во журнала «Волга», 1995.

42

Латания – вид пальмы.

43

Хлынца – быстрый шаг.

44

Ну-ну, мой дорогой (фр.).

45

Удача (фр.).

46

Анакреоны – от имени древнегреческого поэта Анакреона, жившего около 500 г. до Р.Х., автора любовных и застольных песен, воспевавшего любовь, вино, пиры и т. п.

47

К вашим услугам… пармская фиалка (фр.).

48

Давыдов Д.В. Гусарский пир.

49

Устройство телеграфа в городе и губернии было начало лишь в 1859 г., в период царствования Александра II.

50

Гвардия умирает, но не сдается (фр.).

51

Не стоило танцевать, если не умеешь! (фр.)

52

Но все хорошо, что хорошо кончается (англ.).

53

Ожерелье или пряжка-брошь (фр.).

54

От folie – безумие (фр.).

55

«Словари» – одно из прозвищ воспитанников театрального училища, занимающихся в драматическом классе.

56

Старый Саратов. Изд-во журнала «Волга», 1995 г.

57

Гиляровский Вл. Москва и москвичи.

58

Гиляровский Вл. Друзья и встречи. 1984.

59

См.: Гиляровский Вл. Москва и москвичи.

60

Пьющие (фр.).

61

Гиляровский Вл. Москва и москвичи.

62

Спиридович А. Записки жандарма. М., 1991.

63

Тем хуже (фр.).

64

Друзья мои (фр.).

65

Гиляровский Вл. Друзья и встречи.

66

Гиляровский Вл. Друзья и встречи.

67

Спиридович А. Записки жандарма.

68

Спиридович А. Записки жандарма.

69

Дорошевич В. Каторга. СПб., 1994.

70

Дорошевич В. Каторга.

71

Гиляровский Вл. Москва и москвичи.

72

Гиляровский Вл. Люди с волчьим видом.

73

Хвориновская газета – в 1841 г. в Саратове была открыта первая частная типография Хворинова. В 1847 г. она перешла к А.М. Фролову. См.: Саратовский край, 1893.

74

Шамиль (1797–1871) – религиозный и политический вождь кавказских горцев в Северном Дагестане и Чечне; последователь учения Кази-муллы, имам (глава) мюридов. С 1824 г. участвовал практически во всех известных восстаниях против русских; в 1859 г. на горе Гуниб принужден был сдаться князю Барятинскому.

75

Мюриды – кавказская магометанская секта, ставившая своей целью фанатичную борьбу с неверными; возникла в 20-х гг. XIX в. Последователи мюридизма отстаивали свою политическую независимость и оказывали сильное сопротивление русским войскам при завоевании Кавказа, особенно при имаме Шамиле, с пленением которого (1859) распалась и секта.

76

Лафонтен, Жан де (1621–1695) – французский писатель, автор знаменитых «Басен», мыслитель и сатирик, опиравшийся на народный юмор и фольклор.

77

Светозарская К. Светский человек. Л.: Ассоциация «Невский проспект», 1991.

78

«Пешка» – знаменитый Пеший базар в старом Саратове. См. Старый Саратов. 1995 г.

79

Меня лихорадит (польск.).

80

Какая неприятность! (польск.)

81

Все понять – все простить (фр.).

82

Неприлично (англ.).

83

Шедевры (фр.).

84

Мойте руки, завтрак готов (англ.).

85

Сливовый пудинг (англ.).

86

«Вздохи Николая» – одно из названий пирожных (фр.).

87

Что он говорит, что он говорит? (фр.)

88

Любовь, основанная на дружбе (фр.).

89

См.: Толстой И.Л. Мои воспоминания.

90

Ложный стыд (фр.).

91

Прекрасно (фр.).

92

Девочка-подросток (нем.).

93

Бигуди.

94

Не разговаривай. Ты готова? (англ.)

95

Благозвучие (греч.).

96

О, прелестно, господин барон! (фр.)

97

Скажи, что ты любишь меня (фр.).

98

Успокойся, не тревожься, конечно, я люблю тебя… (фр.).

99

Тише, тише, мой милый… (фр.)

100

Гиляровский Вл. Друзья и встречи.

101

Верхневолжское слово, обозначавшее тех, у кого зимой горе.

102

В действительности данный случай произошел в 1833 г. Автор умышленно переносит события в более позднее время, следуя задачам своего повествования.

103

«Веселой козой» называли нижегородский герб: красный олень с закинутыми за спину рогами и как-то весело приподнятой передней ногой.

104

Гиляровский Вл. Друзья и встречи.

105

Бить плесом – наушничать, «стучать» начальству каторги.

106

Гиляровский Вл. Друзья и встречи.

107

Изнеможение, слабость (устар.).

108

Гиляровский Вл. Друзья и встречи.

109

См.: Гиляровский Вл. Друзья и встречи.

110

Попов К. Записки о Саратове.

111

Я тебя люблю (фр.).

112

И я тебя тоже, ты знаешь? (фр.)

113

Очень? (фр.)

114

Конечно. Очень (фр.).

115

У меня колики в груди (польск.).

116

Длинная палка (фр.); балетный станок.

117

Попов К. Записки о Саратове. 1994.

118

Гиляровский Вл. Друзья и встречи.

119

Золотницкая Т. Мартынов.

120

Гиляровский Вл. Москва и москвичи.

121

Гиляровский Вл. Москва и москвичи.

122

Спиридович А. Записки жандарма. М., 1991.

123

Спиридович А. Записки жандарма.

124

Спиридович А. Записки жандарма.

125

Спиридович А. Записки жандарма.

126

Лорис-Меликов М.Т. (1825–1888), граф, активно участвовал в покорении Кавказа, затем в Русско-турецкой войне 1877–1878 гг. В 1879 г. был временным генерал-губернатором шести губерний с центром в Харькове. На этом посту Лорис-Меликов отличился в деле борьбы с революционерами и вскоре был назначен главным начальником верховно-распорядительной комиссии. Лорис-Меликов проводил политику «лисьего хвоста», пытаясь заигрыванием с либералами отвлечь их от симпатии к растущему в России революционному движению. Составленная им «конституция» сводилась к организации совещательных комиссий из местных людей при высших бюрократических органах. Даже такая «конституция» показалась настолько опасной руководителям развернувшейся после 1 марта 1881 г. реакции, что графу Лорис-Меликову пришлось спешно уйти в отставку.

127

См.: Спиридович А. Записки жандарма.

128

Чернышев Александр Иванович (1785–1853), князь, военный министр при дворе Николая I.

129

Орлов Алексей Федорович (1787–1861), граф, шеф корпуса жандармерии.

130

Дубельт Леонтий Васильевич (1792–1861) – управляющий Третьим отделением Собственной Его Императорского Величества канцелярии и начальник штаба корпуса жандармов.

131

См.: Гиляровский Вл. Москва и москвичи.

132

Гиляровский Вл. Москва и москвичи.

133

Ваше сиятельство.

134

Телега с плоским настилом.

135

Покорность судьбе, безропотное подчинение (фр.).

136

Имеются в виду французский, немецкий и английский языки.

137

Имеется в виду национальный герой Украины Богдан Хмельницкий.

138

Теперь или никогда. У нас будет, что нам нужно (фр.).

139

Это я и сделаю (фр.).

140

Я получила большое удовольствие (польск.).

141

Война портит солдата (фр.).

142

Вам не скучно? Может, поиграем в карты? (польск.)

143

Кто его знает? (польск.)

144

Это неслыханно. Я протестую! (польск.)

145

Превосходно (фр.).

146

Возможно, я ошибаюсь, точно не знаю… (польск.)

147

Гиляровский Вл. Москва и москвичи.

148

Святой праведный Иоанн Кронштадтский.

149

Попов К. Губернаторство А.Д. Панчулидзева. // Старый Саратов.

150

Действительно, в 1842 г. на золотых приисках Миасса был найден огромный самородок.

151

Золотницкая Т. Мартынов.

152

Золотницкая Т. Мартынов.

153

Болото, трясина.

Content

Андрей Леонардович Воронов-Оренбургский
Пиковая Дама – Червонный Валет

Часть 1. «Течет река Волга…»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть 2. «Потешка»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть 3. Гусарская рулетка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть 4. Бася

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть 5. Судьба по прозвищу Ферт

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть 6. Святой бес

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть 7. Западня

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть 8. Слезы юности

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть 9. Сыскари

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть 10. Первый удар

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Примечания