Саша Хеллмейстер

Безмолвный Крик

Коллекция странных дел

© Хеллмейстер С., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Плейлист

00 | Tom Player – AXIS

01 | Nick Cave & The Bad Seeds – Red Right Hand

02 | Alexandre Desplat – The Imitation Game

03 | After Dark – Mr. Kitty

04 | Type O’Negative – Christian Woman

05 | Tormented – Bound By Blood

06 | Nickelblack – If Everyone Cared

07 | Halsey – Without Me

08 | Fall Out Boy – Church

09 | Fall Out Boy – What You Did In The Dark

10 | Iron Maiden – The Writing On The Wall

11 | Cigarettes After Sex – You’re All I Want

12 | Rammstein – Spiel Mit Mir

13 | Chase Eagleson – Wicked Game

14 | Donovan – Season Of The Witch

15 | Antony and the Johnsons – Cripple and the Starfish

16 | Bryan Adams – You Can’t Take Me

17 | Bryan Adams and Sarah McLachlan – Don’t Let Go

18 | Magnus Deus – Chost In The Shell

19 | Otis Taylor – Nasty Letter

20 | GHOSTKID – UGLY

21 | Glitter and Gold – Barns Courtney

22 | Ane Brun – The Light From One

23 | Les Friction – Love Comes Home

24 | Sanna Nielsen – Undo

25 | Cigarettes After Sex – Caesar Roosvelt

26 | Vengeance – iwildiehere

Пролог

Скарборо. Штат Мэн. 16 сентября 2020 года

Кейси забрала рыжие волосы в хвост и неторопливо прибирала на кухне, пока ждала друзей. Время детское: электронные часы на духовке показывали половину девятого вечера, но в сентябре темнело рано. Она мельком взглянула на пакет с продуктами: закупилась в супермаркете в полутора милях от дома, – а потом побрела разбирать его без особого желания. Она выгрузила на кухонный остров картонную коробку с банками колы лайт, несколько пакетов готового попкорна, бутылку кукурузного масла и замороженные котлеты для бургеров. Булки и нарезка для начинки ждали готовыми с утра, но Кейси к бургерам вообще не прикасалась: парни сами зажарят их на гриле – вон он, стоит во дворике на площадке, выложенной плиткой.

Кейси забила холодильник, чтобы до приезда родителей ни о чём не волноваться: она всё здорово продумала. Следы сегодняшней вечеринки уничтожит завтра вместе с Джулс, на это останется целый день.

Она размяла шею и поставила в холодильник две большие бутылки молока. Что плохого в вечеринке? Отдохнут, выкурят косячок, посмотрят незатейливое кинцо – ужастик какой-нибудь, где тупую грудастую девчонку дают в расход маньяку в маске. Чёрт возьми, это же классика! Фильм она пока не выбрала, но для этого есть Джек – он в их компании эксперт по такому.

Кейси поставила на плиту тяжёлую сковороду, налила в неё кукурузного масла и решила обжарить попкорн, залив его сверху карамельным сиропом, чтобы было как в кинотеатре «Пантейджс Скарборо». Там попкорн готовили в большом аппарате с центрифугой, и сироп был таким горячим, что застывал карамельными каплями, а если пригорал, то через сладость чувствовалась странная кукурузная горчинка, приятная такая, вязкая на языке, по вкусу – как поцелуй взасос.

Сунув фольгированный пакет с зёрнами попкорна под крышку, Кейси устроилась за кухонным островом. Она скучала, зевала и листала журнал, попавшийся под руку. Пакет уже потрескивал, когда в кармане джинсов завибрировал телефон. Писал Бен:

«Что делаешь, пума? Мы тут задержимся минут на тридцать».

Кейси со вздохом закатила глаза. За окном уже ни черта не видно. Только фонари вдоль забора ярко светили по периметру, а за ними простиралась безраздельная чёрная мгла и лента асфальтированной дороги. Деревья вдали высились корявыми разлапистыми тенями. При свете дня всё выглядело совсем не так жутко, но, когда на землю опускалась ночь, Кейси чувствовала, как каждая привычная вещь или тень становилась чужой, незнакомой и враждебной.

А ведь только начало сентября. От августа прошло чуть больше пары недель, но солнце теперь слишком быстро закатывалось за горизонт, окуная небо в чернильную мглу. Что будет зимой в этом чёртовом захолустье? Как она хотела бы уехать отсюда куда подальше! Как же Скарборо надоел ей за целую жизнь!

Кейси раздражённо постучала ногтями по столешнице.

Опоздают на полчаса? Где полчаса – там и час. Вот дьявол.

И вообще, она терпеть не могла, когда Бен называл её пумой. Поёрзав на стуле, она написала:

«Я уже жарю попкорн, придурок. Имей в виду – через час еду к Винсу на вечеринку. Чёрта с два буду здесь торчать!»

Она раздражённо бросила телефон на стол и обернулась на потрескивающую фольгу, всю в масле. Под ней в крышку сковороды стрелял попкорн, превращаясь из зёрен в белые облачка. Кейси хотела проколоть фольгу и залить их карамельным сиропом, но телефон снова издал трель. Кейси чертыхнулась и быстро прочла:

«Не сердись, детка. Будем минут через десять. Не скучай без меня!»

Кейси покачала головой. Она и не собиралась скучать.

Он был полный ноль, её Бен, благо папаша купил ему неплохую тачку и часто отчаливал в командировки. Плюсы, конечно, в этом имелись. У него был большой дом с не менее большим бассейном в Западном Скарборо – минут тридцать неторопливой езды от дома Кейси, и там разрешалось устраивать крутые вечеринки. Ещё один плюс – бар с кучей алкоголя. Кажется, папаша Бена Камминга даже не в курсе, что именно из выпивки есть у него на полках, потому что Бен никогда не говорил, чтоб ему попало за выпитый виски или пару исчезнувших бутылок текилы. В остальном же Кейси знала: Бен – это просто этап. Он не навсегда и даже ненадолго. Это тот самый провинциальный парень-футболист, дебильное клише, обязательный пункт в программе популярной девушки, готовящейся попасть в дамки – то есть получить корону королевы на предстоящем выпускном балу. Как бы смешно это ни звучало, но других развлечений в Скарборо не было, кроме социального самоутверждения над школьными лузерами. Удовольствие приходилось искать в таком вот простом дерьме.

Бросить Бена нужно было уже после поступления в колледж, пусть только довезёт её вещи – и её саму тоже – на машине до общежития, а дальше – свободен. Так что чёрт с ним. Пусть себе опаздывает. Она блефовала и не планировала ехать к Винсу Тейлору: там наверняка скукотища. Кейси повернулась к попкорну, но неугомонный телефон снова зазвонил.

Входящий вызов с незнакомого номера.

8–10–1–207–8241218

Кейси нахмурилась и сбросила, не понимая, кто и какого чёрта её донимает. Вдруг – опять звонок, тот же номер. Она скрестила на груди руки, буравя взглядом телефон, лежащий на кухонном столе, и с сомнением хмыкнула. Девушка, дом, попкорн, звонок. Прямо как в фильме ужасов.

Не в её правилах отвечать незнакомцам, но, быть может, это отец или мама? Они укатили на симпозиум в Денвер, оба – пластические хирурги, весьма успешные. Вдруг у них сели телефоны, а им нужно ей что-то сказать по сотовому коллеги? Вдруг с ними что-то случилось, а до неё не дозвониться? Она колебалась ещё пару секунд, а потом всё же ответила:

– Алло?

Попкорн на плите затрещал сильнее. Густой запах жареного масла плыл по кухне, в панорамных окнах перламутрово переливался прямоугольник бассейна. Вода в нём казалась лазурно-голубой из-за плитки, выстилавшей стены и дно. Цвет назывался «Средиземноморская лазурь»: миссис Кокс любила такие вычурные штуки.

– Привет.

Кейси ответил мужской, среднего тембра голос. Хриплый, как после сигарет или лёгкой простуды. Это точно не её отец и никто из его коллег-стариканов, которых она привыкла развлекать на скучных взрослых вечеринках. Они мерзкие мужики. Они так не звучали.

Кейси изогнула бровь – в трубке после «привета» молчали.

– Простите, с кем я говорю?

В ответ трубка усмехнулась:

– А с кем хочешь?

Кейси поняла и расслабилась. Это, кажется, игра такая: подростки помладше ею часто развлекаются, но, кто знает, вдруг её оболтусам она тоже кажется забавной? Она улыбнулась и ответила:

– С придурком Беном Каммингом.

– Не угадала.

– Да? – Она была уверена, что это её неизобретательные друзья. Быть может, их даже подначила Джулс. Вот же сучка! – Тогда кто же это? Теряюсь в догадках.

– Ну подумай лучше.

Он говорил небрежно. У кого может быть такой тембр? Взрослый голос. Ленивый, тягучий. Тихий. Кейси вынуждена вслушиваться: этот чёртов ковбой из времени делает жевательную резинку. Кто мог бы так говорить?

Она закусила губу и, потянувшись к плите, уменьшила огонь.

– М-м-м, Ричи?

– Какой? Рамирес? [1]

Кейси хохотнула и придержала телефон, зажав его между плечом и щекой.

– Точно не он, он шутить не умеет. Тогда… Билли?

– Лумис? [2]

– А ты знаешь очень интересные имена, – отметила Кейси и прищурилась. – Хорошо, Мистер Незнакомец, давай так. Я тебе имя, ты мне – ассоциацию. Тэд?

– Банди [3].

– Родни?

– Алькала [4].

– Кэлвин?

– Джексон [5].

– Ого, – присвистнула Кейси, а в трубке собеседник мягко рассмеялся. И смех тот был недобрым. У Кейси по спине пробежали мурашки: он её возбуждал. – Последний кон. Джо!

– Какой? – Он заигрывал с ней, чёрт!

От вибрирующего обертона в конце у Кейси пробежал холодок по рукам. Она сказала в ответ:

– Джозеф.

И он бросил так, словно пытался именем серийного убийцы, десять лет кряду подвергавшего Калифорнию ночному террору, открыть двери в её сердце:

– Деанджело [6].

Теперь она была уверена, что это не Бен, не Джек, не Ричи и не Чак и никто из них или других ребят со школы. Она почувствовала сразу, что этот кто-то от всех отличается – тяжёлым багажом тех странных знаний, которые всегда увлекают в тёмные миры только реально плохих парней, и, сколько бы Бен ни старался выпендриваться и казаться крутым на своём новеньком спортивном шеви, ругаясь сквозь зубы и выкуривая косячки втайне от мамы с папой, он никогда таким не будет. Для этого нужен внутренний драйв.

– Ух ты, – протянула Кейси и прищурилась, забыв про попкорн: он уже здорово стучал в фольгу. Ей было плевать. – Вот в такие игры я могла бы играть очень долго.

– Хочешь поиграть? – В его голосе заворочалось любопытство. – Я не против. Люблю игры.

– Я тоже. Главное, играть на что-то, а не просто так.

– Н-да? Это почему?

– Так интереснее.

Она улыбнулась. Хотелось бы сказать «давай, детка» и начать первой. Но это было не в её правилах. В её правилах – ждать, когда добыча сама зайдёт в ловушку. Ничего личного. В этой жизни всё просто: кто-то охотник, а кто-то – жертва.

Кейси прищурилась:

– О’кей, я в деле. А ты?

– Почему нет. Я люблю игры.

– Отлично.

Она покачала носком кроссовка и, сделав голос безразличным, уточнила:

– А что за тема? В смысле, во что играем?

– Ну, скажем… – Незнакомец задумался. – Может, в викторину?

– Сколько тебе лет, мистер пенсионер? – хмыкнула Кейси.

– Неважно. Будто тебе есть дело. И оставь в покое мой пенсионный фонд.

– Конечно. Вдруг ты старый грязный извращенец?

– Непременно. И у меня даже есть вставная челюсть. Так что? Ты любишь ужасы?

– О… – Ещё как любит! – Терпеть не могу.

Но ему правду знать необязательно, верно?

– Жаль. Я люблю. Хотел предложить кое-что забавное. Тебе бы понравилось.

– Ты будто из фильма Уэса Крейвена [7], детка, – улыбнулась Кейси и взглянула в окно на внутренний дворик.

– Я даже не стараюсь, детка. Я и впрямь оттуда.

Снаружи, во дворе, поскрипывали сверчки. Совсем густая тёмная ночь опустилась на штат Мэн. Бассейн отбрасывал бледно-голубые водные блики на кафельные бортики. «Только больные делают здесь, в этом холодном захолустье, бассейны, – внезапно подумала Кейси и поёжилась. – У нас же не Калифорния. Здесь больше холодных дней в году, чем тёплых». Но её родители были из числа упрямых придурков, которым нужен бассейн не для того, чтобы плавать, а чтобы обслуживать его, чистить, сидеть на шезлонгах холодными днями и чтобы все друзья и соседи видели его, как показатель достатка. Он был нужен для престижа.

Незнакомец молчал. Кейси охватило тревожное предчувствие. В голову лезла всякая дрянь, и со странной уверенностью Кейси подумала: сегодня случится что-то плохое.

Она отошла от окна к холодильнику и взяла оттуда банку колы. С треском вскрыла пломбу. Кола приятно окатила горло, придала кислой слюне во рту горьковато-лимонадный вкус.

– Эй, алло, – позвал незнакомец и ухмыльнулся. – Ты там что, умерла, детка?

– Не дождёшься, – беззлобно огрызнулась она. – Просто пила.

С улицы послышался громкий плеск воды. Кейси вздрогнула и опустила банку на стол. Может, это фильтр в бассейне?

– Я недавно пересматривал «Кошмар на улице Вязов» и «Хэллоуин». Новые части – полнейшее дерьмо…

Кейси не слушала. Она приблизилась к панорамному окну и прислонила ладонь к стеклу, беспокойно оглядев пространство перед домом. Зелёная ухоженная лужайка, мамины гортензии вдоль аккуратной ограды, барбекю и шезлонги перед бассейном, а больше – ничего. По воде плавал надувной мяч и розовый круг-пончик, по синей глади от ветра пробежала небольшая рябь. Кейси повернула ручку стеклянной двери и вышла во двор. Прохладный осенний ветер неласково раздул волосы, зато из ноздрей пропал приторный запах попкорна: почему-то теперь Кейси от него подташнивало.

Как она и думала, во дворе всё было спокойно.

– …ты меня вообще слушаешь? – Незнакомец вздохнул и сделал паузу, а потом подытожил. – Ладно, я понял. Ты не любишь нудных мужиков.

– Всё так. Ну так что? Ты хотел поиграть. Предлагай. – Кейси зашла обратно, заперев дверь на щеколду.

– А ты смелая. Не боишься продуть?

– Я люблю риск. Но. – Она прошла в гостиную и упала на диван, прижав колено к груди и беспечно болтая другой ногой, стараясь больше не пугать сама себя дурацкими мыслями. – Просто любопытно. На что мы играем?

– А на что хочешь ты? – Он казался действительно заинтересованным.

Кейси задумалась.

– Сперва твой вариант.

– Хорошо. Если ты проиграешь… пойдёшь со мной на свидание. – В его голосе прорезалась тревожная хриплость. Большая, чем до этого, будто запершило горло. – Один на один.

– Не слишком многого ли хочешь, большой мальчик?

– Я не из скромных. А ты? – Он быстро перевёл стрелки. – Чего хочешь ты?

– Даже не знаю. – Она запнулась, перебирая в уме варианты. – В голову ничего не лезет.

– Давай я тебе помогу, – мягко сказал он. – Это просто, как дважды два, детка. И, думаю, тебе мой приз понравится.

Кейси широко улыбнулась, предвкушая, что же он скажет.

– Если ты выиграешь, – он сделал эффектную паузу, – я оставлю Бена в живых.

Фольга на плите очень громко хрустнула. Кейси показалось, этот звук донёсся откуда-то издалека, будто за тысячи миль отсюда. Улыбка медленно сползла с губ.

– Что? – Она повернулась к окну и посмотрела во дворик. – Повтори.

– Что повторить?

– То, что ты сказал.

Тогда он непринуждённо бросил:

– Сказал, угощу тебя ужином.

Кейси встала. Он над ней издевается. Где-то в доме был пульт с тревожной кнопкой. Кажется, у родителей в спальне. Но там вечный бардак, отец даже зарядку для телефона с трудом находит. И всё же Кейси прикинула, где этот пульт может быть. В тумбочке возле кровати? Или на туалетном столике матери? В последний раз она брала оттуда её противозачаточные. Мама ничего не заметила, но Кейси хорошо помнила – пульта там не было.

– Ты не это сказал, – вслух пробормотала она.

– Да? – удивился незнакомец.

– Ты сказал не это.

– А что я, по-твоему, сказал? – медленно спросил он, и в его голосе почудилась ухмылка.

Кейси это разъярило:

– Пошёл ты, придурок.

Она раздражённо повесила трубку: столько времени угрохать на этого кретина! Ведь он же просто очередной идиот, насмотревшийся ужастиков. Но всё равно в груди тревожно защекотало.

Кто он?! Наверняка один из дружков Бена. Иначе как объяснить то, что она услышала? Оставлю Бена в живых. Дурь какая.

Вдруг во входную дверь позвонили. Кейси подскочила на месте и резко развернулась лицом к тёмному коридору. Верхний свет не был зажжён, а мягкий и приятный полумрак комнаты начал казаться угрожающим. Она всмотрелась в темноту, раздумывая, что делать дальше.

В дверь опять позвонили.

Ну если это Бен с дружками, им точно не поздоровится. Выругавшись, Кейси набрала на телефоне три цифры, которые до этого видела только на билбордах или школьных брошюрах в духе «Береги себя и помни – девять-один-один спасает жизни!».

На секунду она замешкалась, встав между кухонным островом и большим креслом в гостиной. Вдруг это действительно чей-то розыгрыш? Кейси представила, как к дому подрулят копы на тачках с сиренами и двор озарится красно-синим светом. А потом они схватят её придурковатого парня с друзьями возле отцовского гаража, потому что те решили глупо пошутить.

Наверняка так оно и будет.

Но что, если нет?

Она не успела нажать на кнопку вызова, как в стекло за спиной постучали.

– О Господи! – воскликнула Кейси и быстро развернулась.

В окне было пусто. У бассейна горели светильники с датчиками движения. Кейси нервно сжала кулаки и дрожащим голосом крикнула:

– Какого чёрта здесь творится?!

В руке завибрировал телефон. Она взглянула на экран: он осветил её бледное, напряжённое лицо. Звонок был от Бена. Кейси выдохнула, раздражённо смахнула пот со лба и яростно выкрикнула:

– Слушай, ты! Это не смешно. Я уже позвонила копам, готовься мямлить им свои оправдания, и твой папаша…

– Бен сейчас занят. Прости, детка. Он подбирает свои выпущенные кишки с пола, – произнёс тот же самый хриплый голос и тихо, низко рассмеялся. – У тебя, кстати, попкорн вот-вот сгорит.

Кейси вздрогнула и торопливо отошла от окна к плазме. Она сделала это быстрее, чем поняла: кто-то наблюдает за ней.

Показалось, что её швырнули в замёрзшее озеро или что на макушке со всей силы разбили сырое куриное яйцо. Холод пошёл от головы до кончиков пальцев. Она была как рыба после шоковой заморозки и совсем по-рыбьи схватила губами воздух.

– Что тебе нужно? – Она бегло осмотрела двор, погрузившийся в неясную тьму, и нахмурилась. Как назло, свет у бассейна погас.

А ведь кто-то был там около минуты назад. Ходил у неё за спиной.

– Что. Тебе. Нужно. – Яростно повторила она, потому что незнакомец не торопился отвечать. – Ты, дерьма кусок, не молчи!

Он тяжело, жадно обронил:

– Взглянуть на тебя изнутри.

В глазах стало мутно и колко, будто песка насыпало. Кейси машинально отключила звонок. Она даже не поняла, как это случилось.

Она хотела больше никогда не слышать таких слов. Никогда.

Это просто парни шутят. Это всё не взаправду. Не всерьёз. Это как в кино. Такие вещи не случаются в их скучном городе, в их скучном штате. Просто тупая шутка, за которую эти уроды точно ответят. Она уж об этом позаботится. У папаши есть связи в полиции, их так взгреют, что мало не покажется.

Новый звонок в дверь заставил Кейси вскрикнуть и подпрыгнуть на месте. Что-то внутри шепнуло: помнишь, когда ты в последний раз так сильно боялась?

Кейси моментально вспомнила своё детство и монстра. Он жил в её шкафу. Каждую ночь стоял за штангами с одеждой, прятался за полками. Он шелестел своим пыльным нечеловеческим голосом тогда, прошелестел и сейчас: хочешь знать, твои ли это друзья или они впрямь мертвы? Открой дверь. И тогда узнаешь правду.

Он подстерегал её каждую ночь, когда накатывал удушливый приступ кошмаров, и знал маленькую рыжую девочку Кейси Кокс лучше всех. А потому подло добавил: ты же в курсе. Если не откроешь, он всё равно войдёт. Или думаешь, твоя сопливая стеклянная дверь его остановит? Ты вообще знаешь, кто он такой?

Снова грянул звонок. Один раз, другой, третий: Кейси громко выругалась. Тотчас в дверь заколотили кулаком. У Кейси дрожали пальцы.

Опять зазвонил телефон, но она не взяла трубку. Она не хотела слушать, что скажет ей этот ублюдок, – и подождала столько, сколько нужно было, чтобы он заскучал и сбросил вызов. В дверь всё ещё колотили. Кейси сползла вниз по стене и наконец набрала тот самый номер.

«Девять-один-один, что у вас случилось? Соединяем с оператором».

Что-то над головой грохнуло, будто неловко задели тяжёлую мебель. Кейси задрала подбородок и всмотрелась в потолок. Ей не показалось. Там, наверху, кто-то был.

Играла лёгкая музыка в режиме ожидания ответа оператора, иронично – Сара Воган, «Я рада, что это ты». В кухне послышался хлопок, от которого Кейси подскочила на месте. Попкорн под огромным надутым пузырём из фольги серебряно раздулся и выстрелил, словно был заряжен пистонами. Огонь уже высоко лизал сковороду, попкорн пах горелым. Кейси поджала губы. Не хватало только поджечь дом. Она совладала с собой за мгновение, быстро подошла к плите и выключила её, а следом вынула из подставки на кухонном острове столовый нож. В трубке как раз смолкла музыка, у Кейси отлегло от сердца.

Она дождалась оператора, сейчас всё будет о’кей. Всё должно быть о’кей. Потому что это просто тупой розыгрыш, только и всего. Она будет так думать, потому что это проще и безопаснее. А если нет – приедет полиция и со всем разберётся. Двери в доме заперты. Сюда никто не войдёт.

А потом музыка остановилась. Кейси быстро сказала в трубку:

– Алло! Вы слушаете меня? Алло! Мне угрожают по телефону, ломятся в главную дверь. Незнакомец, мужчина. Настроен агрессивно. – Оператор молчал, тогда она добавила: – Вызовите сюда полицейский наряд. Мне нужна помощь.

– Всем нам нужна помощь. Иногда, – хрипловато ответили ей. – К тебе тоже обращались за помощью, помнишь?

Кейси замолчала, отступив к плите и столкнувшись с ней. Она опустила руку с ножом вдоль бедра, со страхом посмотрела в тёмный коридор. Почему-то ей казалось, что незнакомец там, в тишине трубки, неприятно улыбался.

– Ты не хочешь играть, Кейси, – сказал он. – Ай-яй-яй. Нехорошая девочка.

Монстр вышел из шкафа.

– С чего ты взял?

– Хорошие девочки не спят с деловыми партнёрами своего папаши. Хорошие девочки не накачивают подружек алкоголем, пока те не отрубятся. И хорошие девочки не снимают их голыми в такие моменты. Это только пара мерзких вещей, которые ты делала. А список у тебя большой. Продолжить?

– Откуда ты знаешь? – похолодела Кейси.

– Знаю, вот и всё. Не только это, но даже больше. Как курился тот косяк на озере, Кейси Кокс? Хорошо? Ты даже не хочешь взглянуть, как сейчас отдыхают твои друзья. У тебя в гараже.

Пальцы занемели на рукояти ножа.

– Во что ты хочешь поиграть? – слабо спросила она. – В какую игру?

– Ну подумай сама. Ты громко кричишь повсюду, какая умная. Ты же всегда знаешь, что, кому и когда делать. Не так ли?

Он помолчал и вдруг рявкнул:

– Разве не так?!

Кто-то болезненно закричал. Там, в трубке. Кейси встрепенулась. Крик этот был и в динамике телефона, и прямо здесь, в её дворе. Она прокралась мимо окон в гостиную, вспомнив, что оставила планшет заряжаться на длинной тумбе под телевизором.

– Тут Джулс. Она хочет передать тебе привет, – сказал ублюдок. – Давай, детка, скажи пару словечек своей подружке.

Кейси включила планшет и смахнула заставку. Дрожащими пальцами зашла в настройки, пытаясь подключиться к сети вай-фай. Это была злая насмешка судьбы. Чтобы спастись самой или помочь друзьям, ей нужно было сделать грёбаную тысячу телодвижений. В трубке прорыдала какая-то девушка, и Кейси не сразу узнала в ней обычно дерзкую Джулс.

– Кей… Кей… Кейси! – Она была дьявольски напугана.

– Джулс?! Это правда ты?! Ты в порядке? – Кейси прижалась спиной к стене и забилась в самый угол, держа на коленях планшет.

– Он перерезал горло Джеку и Рону, – всхлипнула Джулс. – Господи, он их убил. Полоснул им ножом по горлу! Он их выпотрошил!

Кейси быстро набрала в браузере «вызвать 911». Ну же, третий раз пытается! Почему это так сложно?! В первой же открывшейся вкладке у неё запросили код штата и код города. Хотелось заорать «какого чёрта?!». Разве эта дрянь не должна работать по щелчку?

– Он убьёт и меня, – шепнула Джулс и отчаянно зарыдала. – Кейси, помоги мне. У… умоляю. Сделай всё, что он просит. Я прошу!

– Кто он, Джулс? – Кейси облизнула губы. – Кто он такой?

– Я не знаю. Он в маске…

Вдруг послышалась какая-то возня, и уже мужской голос холодно произнёс:

– Молодец, детка, ты всё рассказала как следует.

Кейси трясло. Она кое-как забила в поисковую строку: код штата Мэн – двести семь, код города – Скарборо. У Джулс забрали телефон. Кейси слышала, что она надрывно кричит и плачет, и только когда раздался хлёсткий хлопок, похожий на пощёчину, заткнулась.

– Теперь ты поговорила с подружкой, – спокойно сказал урод. – И знаешь, что я всех выпотрошил, как котят, кроме Джулс и твоего парня.

– Чего ты хочешь? – прошептала Кейси. – Отстань от меня.

Это казалось кошмаром. Она будто спала, но не могла проснуться. В панике она скопировала коды в строку службы экстренной помощи. Перед ней открылся чат с оператором. Вот оно!

– Хочу, чтобы ты решила, кто из них, – вдруг сказал убийца.

И Кейси забыла, как дышать.

Она замотала головой, и он, точно видя это, мягко рассмеялся.

– Ну, будет тебе, детка. Это просто. Только выбери, он или она.

– Пожалуйста, оставь нас в покое, – глухо сказала Кейси. Буквы расплывались перед глазами.

– Не могу, – возразил он. – Ты ведёшь себя по-детски. Не хочешь брать ни за что ответственность. Слушай, детка, тебе и нужно-то – назвать имя. Только подумай чьё.

– Я не стану! – выкрикнула она.

Пальцы дрожали, но она напечатала на планшете адрес и следом – даже не просьбу. Буквально вопль о помощи.

«В моём доме вооружённый человек, он забрался внутрь и убил моих друзей. Умоляю, помогите!»

– Тогда пеняй на себя, – сухо прокомментировал убийца и отключил телефон.

Тотчас в кухне погас свет. Кейси вздрогнула и осторожно выглянула в окно. Очевидно, его отключили во всём доме: лампы в угловых окнах на втором этаже тоже не горели. В темноте Кейси стала робкой тенью себя. Её лицо освещал только экран планшета. Оператор службы спасения уточнил адрес. Потом спросил, в безопасности ли она. Кейси обозлилась. Какого дьявола, ясно же, что нет! Наконец в чате появилось сообщение, что полиция уже в пути: это совсем не успокоило.

Кейси включила фонарик на телефоне и осветила его ярким белым глазом всё вокруг. Знакомые предметы, обычная мебель – всё стало угрожающим и жутким. Чужим. Она перевела дыхание и спрятала лицо в руках, на несколько коротких секунд оказываясь наедине с оглушающим страхом и собственным сердцебиением. Сердце бухало, как сумасшедшее. Тук. Тук. Тук.

Тук-тук-тук. Это было уже не её сердце, вовсе нет. Стучали ей в окно, прямо там, где она пряталась. Кейси вздрогнула и поджала ноги ближе к груди. На телефон пришло сообщение, и она взглянула на экран.

«Ты даже не спросила, что это за игра, детка. Может, совсем простая. И тогда твоя Джулс была бы жива».

Она зажала ладонью рот и крепко зажмурилась: в стекло снова издевательски постучали, и на половицы упала густая длинная тень, но спустя секунду исчезла. Из-под плотно сомкнутых век по щеке Кейси скатилась слеза. Надежда на то, что полиция успеет, таяла.

Кейси, всхлипнув, утёрла запястьем лицо и, едва попадая пальцами по клавиатуре, набрала:

«Там нужно что-то угадывать? В твоей игре?»

Сообщение пришло почти сразу.

«Что ты, детка. Мы же не в грёбаном фильме ужасов. Это жизнь. Игра совсем простая. И если хочешь попробовать, напиши “да”».

Кейси расплакалась.

«Или я могу прислать тебе аудио, как закричит твой дружок, когда я отрежу ему яйца».

Она выдавила «не надо», зная, что он всё равно услышит. Она в это верила, потому что чёртов мудак наблюдал за ней. Она не хотела, чтобы он убил Бена. Или её саму. Словно читая мысли, убийца написал:

«О’кей, я понял. Ставки повышаются. Выиграешь – отпущу вас всех. Ну, всех, кто выжил. Проиграешь – убью. Но выиграть просто. Подумай об этом. Так что?»

Кейси не знала, сколько времени выиграла для полиции. Но полицейских сирен не слышала. Она с надеждой посмотрела в панорамное окно на кухне. Дворик видом выходил на шоссе. А что, если ей удастся отвлечь убийцу и сбежать? Она подумала, и подумала очень серьёзно.

И написала:

«Да».

Всё вокруг стало тишиной и тьмой. Кейси замерла, отложив планшет в сторону, и села на колени. Она напряжённо вслушивалась в каждый шорох и скрип в большом доме своих родителей. Сообщений больше не было, телефон молчал. Только её сердце взахлёб билось в груди. Нож в руке совсем не успокаивал. Она не была уверена, что сможет им кого-то ударить.

Вдруг в стекло что-то грохнуло с такой силой, что Кейси показалось – содрогнулся даже пол под ней. А потом окно осыпалось искристым дождём, целым водопадом осколков. Кейси завизжала от ужаса. Прижав к груди телефон, она бросилась прочь, но в неё швырнули что-то большое, влажное, скользкое. Это сбило Кейси с ног, придавило своей тяжестью. Она упала, ударившись спиной о диван и исцарапавшись об осколки – хрустким серебряным ковром они теперь выстилали паркет. Кейси взглянула перед собой и завопила. Это были Бен и Джулс. Окровавленные. Мёртвые. Со слипшимися в крови волосами. С вырезанными рваными впадинами вместо глаз. С отрезанными носами. Изо ртов по подбородкам широкими полосами текла кровь. Кейси попыталась отпихнуть обоих с себя и пропорола руку крупным осколком стекла, вскричав от обжигающей боли. А потом услышала чьи-то шаги.

Хруп. Хруп. Хруп. Тяжёлые шаги в тяжёлых чёрных ботинках. Кейси подняла взгляд на того, кто невозмутимо навис над ней. В руке у него был нож, на лице – белая маска. Она сначала ошарашенно подумала, что это был бледный хмурый человек, но потом увидела чёрные дыры вместо глаз и чёрные бесстрастные губы. Кровавые слёзы стекали по его впалым щекам и острым скулам.

– Привет, Кейси, – сказал он и склонил голову чуть набок.

Даже с дороги можно было услышать её громкий крик.

Глава первая

Дом, (не) милый дом

Скарборо. Штат Мэн. 29 августа 2020 года

Три. Два. Один.

Мама провернула ключ в замке и толкнула дверь. Та стукнула о стену в коридоре, и первым делом в столбах солнечного света затанцевала поднявшаяся пыль.

Мы дома.

– Какой-то он старый, – сказала Хэлен и скривилась. – И двор дурацкий. У соседей совсем нет детей? Только кошки?

– Кошки – это даже хорошо, – сказала я. – Лучше кошки, чем дети.

– Мне здесь не нравится, – заявила Хэлен.

Мама не слушала. Она спустилась с крыльца и уже вовсю командовала грузчиками. Кому что выносить из грузовика, где ставить коробки и как лучше разместить диван в гостиной. Накануне она наняла человека, который очистит дорожки и лужайку от сорняков. Это было очень кстати: дорожка чертовски заросла, и было вообще не видно, где гранитные плиты вдавились в землю.

Хэлен полезла в почтовый ящик и сообщила, что нашла там паука.

– Замечательно, – сказала мама и вздохнула, с видом великомученицы оглядев наш дом от фундамента до конька старой черепичной крыши. – Что ж, он малость запущен, но здесь сносно.

– В Чикаго было лучше, – буркнула Хэлен.

Мама ничего не ответила. Оживившись, она крикнула грузчикам, чтобы были поаккуратнее с её письменным столом: это винтаж. Винтажным она называла свой старый нелепый стол из Чикаго, ага.

Я молчала, потому что жаловаться, возражать и ругаться было бесполезно. Мы уже приехали сюда. Мы проехали тысячу сто двадцать миль не для того, чтобы Хэлен сказала «Мне здесь не нравится, мам» и матушка прозрела, собрала вещички и бросила нам: «Поехали отсюда, девочки!» Вовсе не для этого. Хуже того, маму можно было запросто взбесить ворчанием. Она сидела на триптофане последние три месяца. Полагаю, даже убойная его доза, которую она с невозмутимым лицом приняла после приземления в Бангоре, не спасёт нас от её праведного гнева.

– Возьми лёгкие коробки и помоги носить, – скомандовала она, будто не слышала Хэлен.

Мы переглянулись. Хэлен было четырнадцать. Самый бунтарский возраст. Она всё ещё думала, что мама в относительном порядке и, если немного потерпеть, можно дождаться от неё нормального диалога. Когда тебе четырнадцать, ты вообще склонна верить всяким глупостям. Я потрепала Хэлен по пшеничной макушке и сказала:

– Зато ты можешь выбрать себе лучшую комнату.

– Правда? – Она немного оживилась.

– Конечно. Если будешь первой.

Ведь их тут всего три, и мама уже знает, кто где будет жить. Чёртова иллюзия свободы, но Хэлен помчалась разгружать поклажу. Я – за ней.

Дом встретил знакомыми старыми стенами. Я помнила их, потому что жила здесь, когда мне было шесть. Старые откосы. Старые деревянные колонны на широкой дощатой террасе. Старые доски на полу. Это дом папиной мамы, моей бабушки. Натали Клайд, моя мама, её терпеть не могла, и после смерти ба долгое время здесь хозяйничали только пауки и мокрицы, а теперь – мы.

В отличие от Хэлен, я знала, что в этом доме нет лучших комнат – они все одинаковые, но мне однозначно достанется самая тёмная – та, с видом на длинную улицу, уходящую на западную окраину города.

Я вернулась в Скарборо двадцать девятого августа, когда на ветках высоких клёнов и узловатых вязов, окруживших мой дом и протянувшихся стройными рядами через всю улицу, уже начали желтеть листья. Здесь вообще осень и зима приходили слишком рано.

Когда мы таскали коробки с вещами и ставили их друг на друга в прихожей и гостиной, задул холодный ветер, какой бывает только сырой ранней осенью. Я была в одной футболке и джинсовых шортах. Очень опрометчиво для штата Мэн. По плечам пробежали мурашки, затылок пощекотали растрепавшиеся в узле волосы. Я успела забыть, какой он – здешний ветер. Злой, колючий и очень, очень сердитый.

Мы носили вещи, пока руки не начало ломить. Я со стоном взяла ещё одну коробку из грузовика. Тогда какой-то высокий рабочий в перчатках, толстовке и бейсболке отложил метлу с металлическими прутьями, которой смахивал листья с лужайки, положил секатор к себе в поясную сумку и сказал:

– Идите в дом, я отнесу!

И забрал у меня коробку, взвалив её на ещё одну.

– Спасибо, – кивнула я ему и по ступенькам поднялась в дом.

Затем, не оборачиваясь и стараясь не вслушиваться ни во что (мама в кухне уже вовсю командовала, куда поставить коробку с надписью «Бьющееся!»), поднялась на второй этаж. Надеюсь, моя старая комната выглядит не так убого, как я её помню.

* * *

Меня зовут Лесли Клайд, и двадцать восьмого августа, вчера в полдень, мне исполнилось восемнадцать. Мы совсем не отмечали мой день рождения, потому что – первое, были заняты переездом из Чикаго в Скарборо. Второе – четыре месяца назад умер мой отец, Роберт Клайд, и все мы оказались в одной могиле с ним. Хотя его уже отпели в церкви, а мы были всё ещё живы.

Все по-разному переживают утрату. Кто-то пускается во все тяжкие. Тратит кучу денег, становится адреналиновым наркоманом, дурманит себя алкоголем. Кто-то теряет волю к жизни. Наша мама не из таких. Ей уже сорок два, и она точно не будет пить, чтобы заглушить свою боль, и не пойдёт в групповую терапию. Как она говорила – «смотреть на идиотов, которые сидят в кружочке и платят за это двадцать два бакса в неделю?! Вот уж нет, чем мне там помогут? Я найду, как потратить эти деньги с большей пользой».

У каждого есть свой способ бороться с болью. Я просто пережила папину смерть как положено, со смирением. Он не ушёл внезапно. Неожиданностью это не было, он долго болел. Хэлен восприняла это тяжело. Неделю плакала, потом, осунувшаяся и бледная, всё же взяла себя в руки и вернулась к жизни.

А мама вот борется радикально.

Четыре месяца нашего безрадостного существования были квёлыми, как сгнившие яблоки. Мы с Хэлен старались не отсвечивать и жили по-тихому, не как раньше. У нас дома больше не слышно маминого смеха или громкой музыки. Мы стараемся вести себя сдержанно, порой даже слишком. Мы скованы цепями траура, в котором устали пребывать. Но мама погружена в него по самую макушку, хотя утверждает, что это не так, и ей недостаточно было попрощаться у гроба со своим мужем и бросить на лакированную крышку горсть земли. Откровенно говоря, всем нам недостаточно этого, и память об отце никто не собирался перечёркивать. Но и ложиться в один гроб с ним – тоже.

Мне казалось, никто из нас. Но потом пришлось внести правки для ясности – никто из нас, кроме матери.

Она ходила к психологу, потому что на этом настоял прежний работодатель. Она уволилась с работы. Ей выписали медикаментозное лечение и успокоительные. Она заплатила психологу по чеку внушительную сумму – какую, не говорила, но я оценила примерный масштаб по тому, что ей пришлось залезть в мой накопительный счёт. В терапию она не верила. Всё, что ей пригодилось, – выписка на лекарства. Она немного забыла, что нам с Хэлен тоже больно и тяжело и что девчонка в четырнадцать не может уничтожать себя из-за онкобольного отца, угасавшего целых мучительных полтора года. Вовсе не может. И я не могу тоже.

Когда терапия, таблетки, группы помощи для тех, кто потерял близких, были отвергнуты, а погружения в работу с головой стало мало, мама решила проблему по-своему. Она отрезала всё наше прошлое. И всё, что мы помнили, знали и любили. Она не хотела оставаться в доме, где каждая вещь напоминала ей о папе, и решила, что мы не будем там жить. Вот так за всех сразу решила. Мы ещё жевали свои утренние хлопья в середине августа, а она уже продала наш таунхаус в Чикаго (сожгла мосты, считай) и сказала:

– Собирайтесь. Мы переезжаем в Скарборо. В старый дом.

Хэлен тогда спросила, где это, а я пошутила, что на другой планете. Видели бы вы, как мать на меня взглянула.

Мы не спорили, помыли свои чашки и начали сборы. Противостоять маме – всё равно что плевать против урагана «Катрина». Бессмысленно, глупо и опасно для жизни.

Вот так я оказалась в Скарборо. Подпёрла дверь коробкой и осмотрелась. Комната взаправду была такой, какой я её помнила. Маленькой, тёмной, обклеенной старыми лавандово-сизыми обоями. С деревянной кроватью, со встроенным в стену шкафом о двух решётчатых дверцах. С комодом, полкой и большим окном, правда, с видом самым унылым – на улицу, деревья и крыши соседских типовых домов. Блеск.

Ванная и туалет были общими на втором этаже. Мама оборудовала себе кабинет в дальнем конце коридора – раньше там была бабушкина швейная комната. Хэлен досталась спальня посветлее. И слава богу, ей эта депрессия вообще ни к чему.

На первом этаже была большая гостиная со стенами, обшитыми старыми деревянными панелями под морёный дуб. Там стояли два больших голубых дивана с бархатными подушками, кресло и – теперь вместо старого телевизора, который грузчики временно снесли в подвал, – огромная отцовская плазма, которую мы взяли больше как память о нём, нежели как реально нужную вещь. Не думаю, что мы будем собираться по вечерам за телевизором всей семьёй. Упаси господи.

Ещё на первом этаже был коридор в тёмно-зелёных тонах, с зеркалом, обувным комодом и крючками для верхней одежды. А также кухня со старой плитой, тёмного дерева гарнитуром и кухонным островом, с большим окном, выходящим на задний двор, и мойкой против него. Обедать полагалось за овальным деревянным столом. Обстановка была такой, что я чувствовала себя в декорациях девяностых годов. Эта трогательная классика прямо из фильмов «Бетховен» чертовски забавляла.

Целый день мы разбирали коробки, но не одолели и половины. После обеда мама закрылась у себя в кабинете. Обедали мы здешней пиццей – в порядке исключения. Мама считала, что пицца как еда – это в принципе плохая идея, но даже она в день переезда сдалась от усталости.

Пицца на вкус была пластиковой, с крахмальными грибами и несколькими тонюсенькими кружочками колбаски пепперони. Зато нам дали в подарок прохладную литровую колу, и я сразу с наслаждением выпила полстакана. Никогда так не уставала, как в тот день.

Новый дом – новые хлопоты. Вода в застоявшихся трубах шла рыжая и ржавая, пока не стекла до нормальной. Одна ванная комната на троих – тоже такое себе удобство. Хэлен привыкла торчать под душем часами, но тут вынуждена была пулей вылететь из душевой. Вдобавок завопила, что там, в сливе, видела мокриц.

До ночи я кое-как привела свою комнату в порядок. Всё, что успела выложить из коробок, распихала по местам. Остальные коробки затащила в шкаф и заперла с глаз долой.

Ночь пришла так быстро, что мы даже не успели осознать: она для нас первая на новом месте, в новом доме. Точнее, в доме, который принадлежал когда-то отцу, а до того – его родителям. Мы жили здесь недолго, в Скарборо, пока папа не получил повышение и не перевёз нас в Чикаго: тогда Хэлен была совсем маленькой. Она, наверно, и не помнит этот дом.

Постельное бельё пахло пылью. Подушки – затхлостью. Стены скрипели, вязы с улицы бросали длинные тени на пол. Я косилась в окно и не могла уснуть. Мне казалось, на меня кто-то смотрит. Дом говорил на все лады, и я готова была спорить – никто из нас толком не спал в ту ночь. А когда накатила усталость от перелёта и переезда, помноженная на многомесячные заботы о человеке, который был обречён умереть с самого начала, пришёл резкий, как чёрная яма, сон. Меня толкнули туда, и я растворилась в нём.

Чтобы стать во тьме – никем. И начать свой долгий путь к себе.

* * *

Он знал: в этом доме свет горит так поздно потому, что никто не спит, хотя в других домах окна уже черны. Но он был терпелив и дождался, когда и в этом всё погаснет. Он хорошо прятался в поздних сумерках, непроглядных и чернильных, какие бывают только в маленьких городах вроде этого. Да, он дождался, когда свет выключат и дом номер одиннадцать погрузится в такую же млеющую сонную тишину, как все остальные.

Если подтянуться на террасной балке и уцепиться за черепицу на низкой крыше над ступеньками, можно взобраться на узкий выступ, куда поместится только половина стопы. Затем, если ты достаточно ловок, можно пройти по нему и вскарабкаться на второй этаж.

Там, с западной стороны, есть окно с пыльными тёмными стёклами. Сколько ни заглядывал он в него до, там не было почти ничего интересного. Только старые фотографии, приклеенные цветным скотчем к лиловым обоям, и на них – девочка лет пяти или шести с каштановыми тёмными волосами, со смуглым личиком, с наивной широкой улыбкой. Там были ещё другие люди, но девочка казалась ему лучше всех.

Он иногда смотрел в это окно. В окно дома, который долгое время пустовал. Он всегда нравился ему, этот дом. Он мечтал поселиться в таком однажды. Думал, что никто сюда никогда не явится, но сегодня случилось что-то удивительное: девочка сошла с тех фотографий. Она очень даже выросла, но улыбка была, кажется, такой же славной, как в детстве. Вот только девочка превратилась в девушку.

Ему нужна была девушка, и эта была прекрасна.

Он легко прыгнул без разбега, вскарабкался по той самой балке на ту самую крышу. Затем прыгнул ещё – мимо выступа, сразу цепляясь за оконный карниз сильной рукой, подтянулся и заглянул в окно, где уже крепко спала она. Он увидел её сразу, пусть в комнате и было дьявольски темно. С этим не беда, его самого частенько звали дьяволом.

Он приложил козырьком ладонь к лицу и сгорбился, крепко держась рукой за ржавый откос. Прильнул к стеклу ещё ближе. А ну как она проснётся? Что тогда увидит?

Маску, зашившую ему рот, иначе тот, верно, отпал бы в немом вопле, как с картины Модильяни. Он задумался. Хотел бы показаться ей сейчас?

Нет. Пока слишком рано. До этого нужно ещё много всего сделать.

Он склонил голову чуть вбок, прищурился в прорезях глазниц. Никто не видел тень от тени в темноте оконного навеса. Это было самое желанное и самое безопасное место на земле. Девушку за окном звали Лесли, и она повернулась набок, скинув одеяло. Под ним показалось обнажённое бедро. Облегающая короткая майка, в которой она спала, облепила тело, как вторая кожа. Лучше, чем кожа.

Он посмотрел в небо, откинув назад голову и обнажив кадык над тугой горловиной чёрной футболки. Да. То, что она приехала, – знак.

Он скоро всколыхнёт этот город. Изменит всё, чем живут люди здесь. Хорошо это или плохо? Это неотвратимо, как дождь, буран, торнадо или буря. Это перемены.

К лучшему или к худшему? Перемены случаются, как стихийное бедствие. Они есть, и от них не сбежать. Очень скоро всё здесь переменится.

Он взглянул в последний раз за эту ночь на неё, обещая себе, что у них будут другие ночи. Что он придёт к ней и завтра. И послезавтра. И когда захочет.

И очень скоро перевернёт её жизнь, потому что теперь она принадлежит ему, как и всё в этом городе. И потому что он так решил.

* * *

Если бы его могучая грудь не подымалась и не опускалась, можно было бы с лёгкостью подумать, что пленник, заключённый в камеру с толстыми бетонными стенами, мёртв. Но даже если бы он не дышал, Иктоми не решилась бы сказать однозначно, слышит он её или нет. Потому что он умел притворяться и был плутом и мастером лжи, пускай не он был богом обмана, а Йелль или Койот – а может, оба сразу. И, хотя он был погружён в глубокий искусственный сон, она не могла также утверждать, что он не проснётся, если уже не проснулся.

Она не доверяла ему.

Он был опасен из-за колоссальной мощи, которой обладал и которой так небрежно распоряжался. Но теперь Иктоми нашла способ сделать так, чтобы он служил ей, хочет того или нет.

– Всё спокойно, мэм, объект не подавал признаков активности, – сказал Джо Кассиле, которого она наняла как одного из лучших специалистов по совету вышестоящего руководства.

Собственно, этой рекомендации он заслуживал, хотя Иктоми поспорила бы с этим. Лучшим в её глазах был Кит, но Кит принадлежал ей и только ей, и он был слишком хитёр, а она не могла позволить ему наблюдать за пленённым повелителем кошмаров.

– Хорошо. – Она медленно подняла руку и постучала длинным, острым тёмным ногтем по пуленепробиваемому стеклу в толстой запечатанной двери.

Тонкая, высокая, гибкая женщина в отлично пошитом костюме-двойке и с чёрными волосами, убранными в гладкий узел, замерла среди громады железа, стали и бетона, спрятанных под толщей стекла в небоскрёбе, принадлежавшем компании «Энтити Инк».

– Я хочу, чтобы вы удвоили охрану и вели за ним постоянное наблюдение, – сказала она, неприкрыто любуясь тем, кто был заточён её же стараниями в бетонную тюрьму.

– Мы осуществляем непрерывный контроль через камеры, датчики движения и охранника.

Иктоми повела изящной, ухоженной рукой, и Кассиле замолчал.

– Нет. Вы не знаете всех его возможностей. И не всё за вас сделают камеры, а одного наблюдателя недостаточно. Он способен влиять на технику. Хотя мы и глушим сигналы с той частоты, с которой он способен повелевать ею, но человека обмануть сложнее, чем машину. А единственный наблюдатель может устать или отвлечься, и тогда случится то, чего допустить никак нельзя.

Иктоми с лёгкой вежливой улыбкой и абсолютно холодными глазами взглянула на наёмника. От улыбки этой, похожей на хищный оскал, у Джо по спине под бронежилетом пробежали мурашки.

– Думаете, я предлагаю вам такие выгодные контракты за то, чтобы вы выполняли работу пары операторов за пультом контроля видеокамер? Поверьте, мистер Кассиле, – Иктоми приблизилась к двери, обдала дыханием стекло и вгляделась в болотный туман, окутавший колодезное тёмное помещение, точно густой белёсый пар, – в случае с ним лучше смотреть в оба. И порой человеческий глаз увидит быстрее и больше. Пусть наблюдателей будет двое. А лучше – четверо. Если у вас не хватает людей, увеличьте свою команду.

– Но, кроме них, больше нет других кандидатов, – тихо сказал Кассиле и сглотнул, когда Иктоми взглянула на него через плечо. – Нас и так только четверо, мэм. Не считая тех троих. Но я не доверяю этим пинто [8], мэм, как хотите!

В её тёмных глазах, возле едва приметных двойных зрачков, отливавших странным сиреневым бликом, не было ничего человеческого. Она покачала головой, и Джо замолчал, поняв, что её не стоит перебивать.

– Тогда создайте новых, – велела Иктоми и, взглянув на дорогие наручные часы, степенно отошла от камеры. – Хотя бы из тех, на кого охотятся в Овхаре. Выберите среди них кого получше.

Джо Кассиле, потерев гладко выбритый затылок, с трудом удержался, чтобы не выругаться. Проблем не оберёшься с этой компанией, пусть стерва Паучиха и платит весьма прилично, а тут ещё это!

– Позови Уокера, – резко сказал он наблюдателю. – Пусть сменит тебя, а ты поднимайся в центр, есть разговор.

– Хорошо, командир.

Последний раз бросив короткий раздражённый взгляд на бессознательного узника, из-за которого у них было столько мороки, Кассиле пошёл к служебным лифтам, доставая из-под форменной куртки спецпропуск. Вскоре его шаги, гулко отдающиеся в пустом коридоре, стихли, и некоторое время всё было спокойно.

Но камеры не уловили, как на лице пленника, закутанного в кокон из алых нитей и подвешенного за их бесчисленное множество в самом центре бетонного колодца, точно в паутине, приоткрылись три пары узких красных глаз. Веки дрогнули, послышался короткий вдох – и он втянул в грудь воздух, которым дышала богиня Иктоми.

А затем вновь погрузился в сон.

Глава вторая

Бай-бай, Кейси

Скарборо. Штат Мэн. 17 сентября 2020 года

– Лесли. Лесли!

– Боже, она цела?!

Кто-то убрал упавшую стремянку. Потом меня подняли. Несколько пар рук трогали и ощупывали руки-ноги. Послышался чей-то смешок. Я принялась слабо отбиваться.

– А крепко её головой приложило, – сказал какой-то парень. – Гляди-ка, она меня оцарапала!

Когда звон в ушах стих, поняла, что это был Энтони.

Болел лоб. Ещё – колено и лодыжка. Нужно же было умудриться и упасть почти с семи футов! Какому светлому уму понадобилось поставить меня на стремянку? Я потёрла кулаком глаза. В них то темнело, то светлело.

– Ты в порядке? – очень медленно, почти по буквам, спросила Дафна, склонившись надо мной.

Я моргнула раз-другой, сфокусировала взгляд на ней и заявила:

– В большем порядке, чем твоя причёска.

Дафна вздохнула, отвела со лба редкую чёлку и объявила:

– Она бредит.

Я осторожно села: с двух сторон меня поддержали. Внимательно посмотрев на поваленную стремянку, спросила:

– Красиво хоть грохнулась?

– Нет, прям камнем. Помнишь? – обрадовалась Дафна.

Энтони нахмурился.

– Не думаю, что помнит. Не стоит к ней сейчас особо с этим приставать.

– Почему? Она должна знать, что опозорилась. А мы поймём, в каком она состоянии. Если даже не покраснеет, всё о’кей. Может, вызвать такси и съездить в больницу?

Больница! Ох, нет. При одном слове всё внутри сжалось. Сердце стало как сплошная рана, но я сделала беспечный вид и отмахнулась:

– Обойдусь.

Энтони и школьный рабочий в оранжевом жилете подхватили меня под локти, я медленно встала и посмотрела по сторонам. Голова была точно колокол.

– Всё в порядке? – спросил немолодой усач в таком же жилете. Он стоял неподалёку и с укором глядел на меня.

– Вполне.

Он покачал головой и сделал знак второму:

– Ты бы, милочка, поосторожнее себя вела. Так и разбиться недолго. Вик, бери лестницу и тащи в фургон. А вы, ребята, – и он неодобрительно осмотрел нас троих, – постарайтесь теперь без травм.

Он побрёл за напарником, который легко поднял стремянку и уложил её в кузов грузовика, припаркованного на школьной стоянке. Мы молчали – все трое, пока рабочие не уехали вместе с проклятой лестницей. Дафна вздохнула:

– Украсили, называется, школу к Хэллоуину. Что скажешь в своё оправдание?

– Что до Хэллоуина времени – больше месяца.

– Мне кажется, ей сейчас не до твоих расспросов, – заметил Энтони. – Не ты полетела вниз головой на асфальт.

– Я думала, у тебя с координацией всё в порядке.

– Вообще-то, никаких проблем. Просто я не ожидала, что ты установишь лестницу неправильно. – Я посмотрела на содранные колени и расстроенно цокнула языком.

– Кто? – возмутилась Дафна. – Я?! Меня решила обвинить, значит?!

– Не шуми. Дай лучше попить.

Небо по-осеннему хмурилось, зелёные кроны уже тронули золотые и оранжевые цвета. Совсем немного, и скоро их переоденут в другие наряды. На лужайке был вкопан высокий столб с табличкой «Старшая школа Скарборо».

– Хочу домой, – пожаловалась я и отпила воды из спортивной бутылки Дафны. – Украсим двор потом?

– Завтра?

– В никогдабре.

Энтони хохотнул, неторопливо поднял с травы мой рюкзак и закинул его на плечо. Он потрепал меня по волосам, а другой рукой обнял Дафну за плечи.

– Пошли, никогдабрь. Я угощу тебя какао.

* * *

Мы прогуливались по осенней улице, пили какао из автомата и наслаждались вязкой тишиной, какая бывает только в маленьких городах вроде этого. После бесконечного гомона и галдежа школьных коридоров это было прекрасно – просто молчать и идти, слушая, как под ногами шуршат листья.

– О чём задумалась? – спросил Энтони.

Я пожала плечами и отпила какао, не торопясь отвечать. На это не было совсем никакого настроения.

– Ну как хочешь, – равнодушно сказал он.

Я поморщилась и посмотрела в сторону:

– Устала от всего. Думала, хоть шею на лестнице сверну, а нет. Вы с Дафной прямо служба спасения.

– Вот дура, – восхитился он. – А я весь день только и думаю о Камминге и Кокс. Обо всех них. Собакам собачья смерть, конечно, но не до такой же степени я их ненавидел.

– О ком?

Он округлил глаза:

– Точно головой стукнулась… – и отдал мне свой смартфон. – Весь день о них сплетничают! Ты в каком мире живёшь?

– В чудесатом. Я очень плохо знала тех ребят. В курсе, что кого-то грохнули, конечно, все только об этом и говорят… Кто они такие?

– Иногда полезно общаться не только с нами. – Почесав в затылке, Энтони щёлкнул пальцами. – О’кей, помнишь рыжую девчонку с биологии? Прямые волосы. Высокая.

– Ты думаешь, я замеряю их ростомером?

– Я думаю, ты язва. Это одна из самых популярных девушек в старшей школе, как ты вообще можешь не знать такого?

– Я мало заинтересована в социальных взаимоотношениях. Дай мне скидку! Я здесь каких-то две недели.

– Это не оправдание. Так и скажи, ты – одиноко одинокий одиночка.

Его правда. Слишком человеколюбивой я никогда не была, хотя изгоем – тоже, так, серединка на половинку, но с Энтони Валорски и Дафной Льюис сошлась очень быстро. Хотя, буду честна, Дафну я знала с детского сада, только потом мы с ней не общались, когда мы с семьёй уехали в Чикаго. Так что это не считается.

– Ладно, что теперь? – лениво спросила я. – Это из их компании кого-то убили?

Энтони загадочно улыбнулся и открыл на телефоне передовицу «Скарборо сегодня».

– Ты хотела сказать, всю их компанию?

Я опустила глаза на экран и прочла:

РЕЗНЯ В ПРИГОРОДЕ СКАРБОРО

КТО СЛЕДУЮЩИЙ?

Ночью с шестнадцатого на семнадцатое сентября в доме семьи Кокс были найдены убитыми пятеро подростков-одноклассников, учащихся Старшей городской школы. Согласно последним данным и свидетельским показаниям, четверо из них были зарезаны. Полиция не разглашает деталей. Тело своей единственной дочери, Кейси, уже опознали её родители, Карл и Рейчел Кокс. Кейси была жестоко выпотрошена. По предварительным данным, опрошенные соседи не были свидетелями ничего подозрительного в тот вечер. Полиция начала расследование по делу…

Я вскинула брови:

– Ничего себе.

– Их всех прирезали, как свиней. Дэрил сказал, кухня и внутренний дворик все в крови. И у них не досчитались языков и много чего другого… а саму Кокс подвесили к забору, вывернув буквально наизнанку, и снесли нижнюю челюсть. Можешь представить себе, какой её положат в гроб?

Меня передёрнуло. Тревога стиснула сердце холодной рукой. Я посмотрела в серое осеннее небо и нахмурилась, словно пытаясь отстраниться от новости, которая потрясла весь город. Она была дурной настолько, что отпускать так сразу не хотела.

– Вот уж некстати матушка сюда переехала, – пробормотала я. Энтони что-то вопросительно промычал. – Нет-нет, я сама с собой.

– Ты с этим завязывай, – усмехнулся он. – Так и свихнуться недолго. Слушай. Хочешь ко мне? Дома братец, но он приезжает только на обед, а потом свалит в участок допоздна… Давай, что ли, посидим, пожуём чего-нибудь. Включим фильм. Да просто отдохнём от всей этой белиберды.

– Лучше домой. Прости, Тони. Правда устала.

Остаток пути мы молчали, погружённые каждый в свои мысли. Тони активно с кем-то переписывался, а я в который раз с удовольствием разглядывала Скарборо. Такой типичный небольшой американский городок. Место тихого ужаса. Здесь, часом, нет своей улицы Вязов? Антураж и небольшие атмосферные магазинчики наталкивали на мысль, что есть. Большинство частных, похожих друг на друга домов располагались в специально отстроенном жилом районе, сначала на небольшом расстоянии друг от друга, затем – всё дальше и дальше. Люди при деньгах предпочитали жить в пригороде, как те же Коксы. Земли там было больше, соседи не мешали. В центре были отстроены пятиэтажные дома с квартирами. На западе Скарборо высились недостроенные высотки, которые должны были сначала стать офисным комплексом, затем – жилыми домами, первыми в новом квартале, а после – торговым центром. Ни то, ни другое, ни третье не помогло строительству завершиться. Долгострой так им и остался и переходил от одной компании к другой, словно эстафетная палочка.

Между старых тополей и вязов наконец показался мой дом. Каре зелёной лужайки, заросшие кусты, корявые тёмные вязы по обе стороны дороги. Серая крыша и светлые стены с краской, которая успела кое-где облупиться из-за времени и сырой скарборской погоды. Тони вздохнул:

– Мы на месте, босс. Ты точно в порядке?

– Да. Конечно.

– Приложи дома лёд к голове, – посоветовал он.

– Я не ударилась головой.

– По твоей реакции так не скажешь.

– Да иди ты!

Тони с довольной улыбкой бросил «пока» на прощание и поплёлся по дорожке между деревьев к себе домой, а я зашла за наш низенький, некогда белый, а теперь посеревший от времени и непогоды штакетник. Сунула руку в карман джинсовки и нашла ключи. Домой не хотелось, но нужно было идти. Я разочарованно посмотрела на дорогу, уходящую лентой за холмы, вдаль, к горизонту.

Медленно гаснущий закат уже начал разливаться персиковым и алым. Смеркалось. Я поднялась на террасу и провернула ключ в замочной скважине. Тихо открыла дверь.

Как толчок в грудь, меня оглушил громкий мамин голос:

– Господи боже, Лесли! Ты видела, который час?..

Час расплаты?

* * *

Наказание всегда должно быть соразмерным преступлению.

Так писали в учебниках социологии, так говорили во всех правовых передачах. Очевидно, мама никогда в жизни не была знакома с этой простой истиной, потому что я опоздала всего на полтора часа, но распекали меня так, словно домой не явилась вовсе.

Я смотрела ей в лицо, в усталые тёмные глаза. И ещё – на плотно сжатые челюсти и скрещенные на груди руки. Она осунулась за эти четыре месяца. Странно, но даже когда отец уже неизлечимо болел, она была этакой живой весёлой пышкой. Когда он ушёл, жизнь начала стремительно слезать с костей вместе с мясом. Но разве не должна была она пережить пик своего горя за полтора года рабского ада – ада, где все живые и здоровые члены семьи поклоняются своему умирающему идолу?

И вот теперь она стояла на верхней ступеньке лестницы и смотрела на меня драматично – сверху вниз. Лицо было заткано закатными тенями из узеньких окон по обе стороны двери, волосы – в полном порядке, убранные в небольшой пучок, но что-то в выражении глаз придавало Натали Клайд странной жёсткости. Юбка воланом, как агрессивный росчерк, шла выше щиколоток. Каждая черта была знакома как собственное отражение. Даже больше. Но я покрылась холодом, когда она покачала головой:

– Эта безответственность…

Узнаю тон. Мне от него дурно. Кажется, я в одном из своих кошмаров, но только этот – наяву. И вроде бы она ничего ужасного не говорит и не делает, но хочется сбежать. Или чтобы это скорее кончилось. От собственного безволия меня передёрнуло. Я знала: иногда проще и лучше сказать не то, что думаешь, а то, что от тебя ждут:

– Прости, мам. Этого больше не повторится.

И вот я опять оправдываюсь. Она посмотрела на меня с презрительным выражением лица, как на моль, на муху, на ничтожество, на пыль, – и сложенные в замок руки знаменовали жест «я так недовольна тобой». От него одного у меня вся спина была в мурашках. Не знаю почему. Какой-то странный священный ужас ребёнка перед родителем.

– И это всё? – Голос звучал эхом былого гнева, сейчас в нём было лишь разочарование. – Хэлен должна была поехать с тобой в церковь на хоровое пение, но ты опоздала, и теперь я повезу её на машине. Вместо того чтобы работать.

Говорилось с укором и в упрёк. Я попыталась всё исправить:

– Я отвезу её на такси. Никаких проблем.

– Ты всегда создаёшь проблемы. – Как она так умудряется? Говорит спокойно, а лучше бы, кажется, кричала. – Из-за твоей безответственности вечно всё так.

– Прости, я правда не хотела. Мисс Хилл оставила меня после уроков. Я вообще-то сказала, что занята…

Она брякнула ключами в руке и начала спускаться. Когда последняя ступенька тихо скрипнула под её ногами, мама, совершенно игнорируя меня, прошла мимо, сняла с крючка пальто и неторопливо оделась, крикнув в тёмную гостиную:

– Хэлен! Сколько раз ещё повторять? Я выхожу через две минуты. Ты к тому времени уже должна была собраться.

– Сейчас!

Я стояла с рюкзаком на плече и виноватым лицом, не смея раздеться.

– Хэлен! – снова позвала мама. Меня в прихожей словно не было. – Долго будешь копаться?

Хэлен вышла из гостиной полностью одетой. В одной руке у неё был внушительного размера красный рюкзак, в другой – концертный костюм в чехле. Она отдувалась и недовольно косилась на маму, но, когда встала напротив меня, голубые глаза метали молнии уже в мой адрес.

– Ты, – говорит и тычет в меня пальцем, как в предательницу, – ты опоздала!

– Я случайно, малышка.

Вряд ли это её убедило. Мама поджала губы:

– Садись в машину. И быстро.

Сестра прошмыгнула мимо нас в дверь, впуская в тёмный коридор остатки последнего закатного света. Мама неодобрительно покачала головой:

– Ну и вид у тебя…

– Я упала со стремянки, – пришлось сознаться.

– Что ж, ничего другого я от тебя не ожидала. – Она посмотрелась в зеркало и набросила на шею платок. – Всё потому, что ты жуткая растяпа. Ты неорганизованная. Однажды сломаешь шею из-за своей невнимательности. Ладно, всё равно… – она поправила волосы и оценивающе повернулась боком в зеркале, – это бесполезно. Тебя уже не перекроишь. Так. На кухне размораживается курица, приготовь её к ужину. И наведи порядок в своей комнате. Вещи так и остались неразобранными. Неужели тебе нравится жить в таком свинарнике?

– Мам.

Она осеклась и сузила глаза.

– Ты в курсе, какой в шкафу бардак? Поэтому ты всегда ходишь такой помятой…

Я небрежно бросила:

– Ма. Ты вроде как на хоровое пение опаздывала. Может, поторопишься?

– Что ж. – Взгляд её был ледяным, тон – бритвенно-острым. – Оставайся. – Она резко взялась за дверную ручку и потянула на себя. – Раз тебе всё равно, как ты живёшь, так мне тем более плевать. Это твоя жизнь. Только твоя.

– Ма, я всё сделаю. Просто давай не будем ругаться. Знаешь, я…

Но она уже вышла за дверь и хлопнула ею. И пусть на языке оставался противный кислый привкус ссоры, всё равно стало легче. Как и всегда – одной.

* * *

– По последним данным, расследованием занимается Департамент полиции округа Скарборо. Неизвестный убийца ярко заявил о себе, оставив кровавый росчерк в истории города и убив пятерых учащихся Старшей школы. Пока тайна следствия не разглашает всех деталей совершённого преступления, полиция отрицает, что Скарборо стал одним из городов, где появился свой маньяк. Но это событие уже всколыхнуло спокойную жизнь города и навсегда отпечаталось в памяти жителей датой скорби. Независимые свидетели заявили прессе, что убийство было совершено с особой жестокостью: однако следствие не торопится разглашать подробности. Шериф Эрик Палмер на сегодняшней пресс-конференции сообщил, что на орудиях убийств и месте происшествия не было найдено посторонних отпечатков пальцев. Но жители хотят знать: неужели дружеская вечеринка закончилась бойней из-за личных распрей участников? Завершится ли кошмар в Скарборо на этой трагической ноте или нас ожидает новый акт жестокости? Эбигейл Виздом, третий канал.

Я удобно устроилась на диване, поджав под себя ноги и не отрываясь от телевизора. Курица подрумянивалась в духовке. Кукурузные хлопья давно размокли в чашке с молоком, и я отставила их в сторону: мне было всё равно. Гораздо важнее совсем другое. За спиной репортёра, вещавшей из ухоженного дома, огороженного жёлтыми полицейскими лентами и окружённого рощицей из пышных деревьев, парамедики выносили тела, накрытые специальными простынями.

Я щёлкнула пультом. Экран погас, в гостиной сразу стало очень тихо. Я сунула в рот ложку хлопьев, прожевала. Интересно, почему копы так категорично заявили, что в доме не было никого постороннего? Там ведь такая глушь. На несколько миль – ни соседей, ни единой живой души. Значит, они нашли доказательства, что убийца – один из приглашённых гостей?

Есть, конечно, такие убийцы, которые сами желают открыть миру свои личности. Ну вот Зодиак например. Он оставлял письма полиции с каждым новым преступлением. Или Карточный убийца в Испании. Он убивал красивых девушек и рядом с их телами подкладывал игральные карты. Вопреки убеждению, на самом деле немногие маньяки имеют свой фирменный почерк. Это просто красивое голливудское клише. Не у всех на это хватает мозгов, желания и фантазии. Не все убивают ради послания. Но если этот наш скарборский убийца – один из одержимых своей манией величия урод, развесивший кишки убитой девушки по деревьям и забору, – то у нас большие, очень большие проблемы, а копы просто чего-то недоговаривают.

Я встала с дивана и задумчиво остановилась против окна.

Снаружи давно стемнело, только подъездные дорожки и палисадники в соседских домах освещались фонарями. Улица казалась безжизненно тихой. Почти возле каждого дома стояло по припаркованной машине. Это значило – все, кто должен быть дома, уже и так дома.

Я сняла тонкий трикотажный жилет и осталась в домашней юбке и майке на бретельках. Жёсткая ткань юбки саднила разбитые коленки. Я неторопливо взяла ложку и миску с остатками хлопьев, прошла на кухню и помыла посуду. Возле раковины было ещё одно окно. Отжимая губку от пены, я внимательно рассмотрела наш задний дворик, пустой и тихий, как всегда.

Чтобы побороть тревожное чувство после просмотра новостей, где по местным каналам говорили только об убийстве школьников, нужно занять себя чем угодно, хотя бы уборкой. Но первым делом прошлась по дому и второй раз за вечер тщательно проверила щеколды на окнах и замки на двух дверях – входной и во двор. Не то чтобы я верила, что пресловутый маньяк обязательно заберётся ко мне в дом после просмотренного новостного эфира… но всё же.

Я поплелась наверх и, щёлкнув выключателем в комнате, уныло обвела взглядом неразобранные коробки и одежду, которая была разложена где угодно, но не там, где нужно, и бардак на письменном столе. Мне не нравилась эта спальня и не нравился этот дом. Ужасно не хотелось жить здесь, приводить в порядок это место и делать его своим. И, хотя сам Скарборо был весьма неплох, домой меня не тянуло. Ни капельки.

Я открыла одну из коробок, уже позабыв, что туда сложила. Оказалось – тёплые вещи: пуховик, свободное шерстяное пальто и пару курток. В другой коробке были книги. Раз полки в старом шкафу пустуют, пришло время расставить их по местам. Я отпихнула коробку с одеждой в сторону и с трудом подтащила к стеллажу книжки, доставая их – одну за другой. И куда мне столько? Все давно прочитаны, а перечитываю лишь единицы. Не к каждой истории хочется вернуться. Я провела ладонью по «Коллекционеру» Фаулза и достала следом «Игуану» Васкес-Фигероа. Страшные истории о страшных событиях. Слишком тяжёлые, чтобы расслабиться, но такие притягательные.

Вдруг зазвонил телефон. Он лежал на туалетном столике с овальным зеркалом на стене. Экран моргал во время вызова, на нём высветился номер какого-то Д. Такета. Кажется, это тот высокий парень с литературного класса, который всегда сидит в наушниках: мы недели две назад обменялись книгами. Такое было учительское задание. Он отдал мне Мелвилла, я ему – Лавкрафта, «Хребты безумия». К его «Моби Дику» я пока не прикасалась. Не было времени.

Зачем он звонит? Я сдвинула ползунок и ответила:

– Алло?

– Привет, Лесли.

Голос низкий, с хрипотцой. Я попыталась вспомнить имя Д. Такета. Дэннис? Даниэль? Дэмиэн? Джордж? Чёрт, как неловко.

– Привет. – Я зажала трубку между ухом и плечом и вынула из коробки «Доктора Сон» Кинга. Суперобложка уже где-то потерялась.

– Чем занимаешься? – небрежно спросил он.

Я прикинула, стоит ли отдать книжку в местную библиотеку – наверняка её с удовольствием бы приняли. Или всё же оставить себе? Я любила Кинга, и книжка эта очень даже неплоха. Я бы сказала, получше «Сияния» в каком-то смысле, хотя критики посчитали иначе и выкатили ей не слишком высокий рейтинг.

– Убираюсь дома. А ты?

– Можно сказать, тоже.

– Забавное совпадение.

Интересно, а куда я дела его книгу? Не хватало только потерять. Я рассеянно обвела комнату взглядом. Куда мог запропаститься такой толстый том?

– И не говори. Мир полон совпадений. Видела сегодня по новостям, что творится?

– Я в шоке, что это происходит у нас в городе. – Я вернулась к коробке и отложила в сторону «Маленького принца» Сент-Экзюпери.

Никогда его не любила. Это издание – красивое, с бесподобными иллюстрациями – подарила Брук, моя старшая сестра, которая сейчас живёт в Бостоне. Не скажу, что она хорошо знает мои вкусы. Инфантильная метафорическая сказка про Принца и Лиса меня не впечатляла даже в детстве. Я машинально перелистала несколько страниц и на титульной увидела подпись:

Дорогой сестрёнке Лесли! С днём рождения!

28 августа 2016 года.

Брук

Мне тогда было тринадцать. Я захлопнула том и отложила его в сторону. Отдам Хэлен или подарю кому-нибудь.

– О да, – протянул Дэ-Такет. – Мир сходит с ума, у людей в головах одна дикость.

– Дикость? – Я улыбнулась. – Скорее, жестокость. Послушай, ты что-то хотел?

– В плане, от тебя? – Он хмыкнул. – Да нет, просто решил поболтать. Позвонил, потому что, знаешь…

В трубке послышался вздох.

– Как-то не по себе стало после этого всего. Я сейчас дома один. Это немного напрягает.

– Да, я тоже. Но меня отвлекает уборка.

Я вышла из комнаты. В коридоре свет был ужасно тусклым. Дэ-Такет молчал, и я неловко продолжила:

– Ну так может у тебя есть друзья, к которым можешь сходить в гости и развеяться?

– С ума сошла. – Дэ-Такет хрипловато рассмеялся. Голос всё же взрослый. Я бы сказала – не мальчишеский, а мужской. Это немного странно. Какой был голос у него в классе? Я не помнила. – Сейчас только дурак сунется на улицу.

– Думаешь, все боятся убийцу? – Я усмехнулась, щёлкнула в ванной комнате выключателем.

В старом плафоне под потолком зажёгся свет. В маленьком сетчатом окошке вилась мошкара; перемотанный изолентой кран – мама всё никак не вызовет мастера – немного подтекал.

– А ты считаешь, нет?

– Ну чтобы тебя реально боялись, мало единожды кого-то замочить.

Я открыла воду. Она забила пенистым потоком о фарфоровые толстые стенки раковины и начала с шумом убегать в слив.

– Согласен. Но сдаётся мне, это не первое его убийство. И не последнее.

– Да с чего бы. Мы же не знаем всех подробностей, – возразила я, хотя в глубине души была с ним согласна. – Может, этот парень просто чокнулся. Ну знаешь, забрался к ним в дом и перебил всех за пару баксов в кошельке и украденные мобилки.

– Полиция говорит, ничего не украли.

– Будто они так тщательно проверяли. Знаешь, большинство убийств происходит на бытовой почве, и не всегда для этого нужен какой-то супермотив. Шериф вообще сказал, это всё несчастный случай.

Я выключила кран локтем, стряхнула воду с мокрых рук и пошла обратно в комнату, мимо двери в мамин кабинет – он был всегда заперт. Напротив – её спальня. Дальше – комната Хэлен, самая солнечная в доме. И в самом конце коридора, с чердачным люком прямо над дверью, – моя комната.

– Думаешь, это не маньяк? – усомнился Дэ-Такет и хмыкнул. – Ты оптимистка.

– Стараюсь.

– А кто же их грохнул? Пять человек. Кровищи было. Так по телеку сказали.

– Тебе нужно меньше смотреть телек. – Я улыбнулась.

– Вот как? Так что, ты веришь этому козлу Палмеру, что они массово самоубились, по-твоему?

– Иногда происходят странные вещи. Если это не убийца, то они сами могли упороться наркотой или алкоголем и перебить друг друга. Или всё это сделал какой-нибудь их бешеный дружок. – Я толкнула дверь к себе. – Я читала в одном блоге, что у ребят в доме нашли марихуану. Вот тебе и мотив. Молодёжь с нестабильной психикой. Большая тусовка. Такая ерунда случается постоян…

Я запнулась и замерла на пороге своей спальни, растерянно глядя на поднятую оконную раму. От тихого ветра мягко колыхались полупрозрачные вуалевые шторы. Ночь вместе с прохладой незваной гостьей вошла в комнату, и я почувствовала, как по коже пробежал озноб.

Дэ-Такет что-то ответил в трубке, но я не слушала. Это чёртово окно было заперто.

– Алло? Эй? – Он помолчал. – Алло? Ты в порядке?

Нет, не в порядке. Я опустила раму и замкнула щеколду, тревожно озираясь. А вдруг кто-то успел пробраться в дом?

– Да, я здесь. Слушай, извини, но мне пора.

– Пора? – удивился Дэ-Такет. – Постой. А ты…

Однако я уже сбросила звонок и зашла в список контактов. Появилось странное чувство надвигающейся беды. Не успев нажать на вызов, я вздрогнула: телефон зазвонил.

Снова.

На экране высветился контакт: Д. Такет.

– Чёрт.

Я раздражённо сбросила его и набрала маму. Сначала были долгие гудки. Всё это время сердце тревожно билось им в унисон.

– Слушаю, – ответила она наконец. Голос был раздражённым.

– Мама! Мам, прости, что отвлекаю, это очень важно. Только не сердись. Хочу спросить, вы скоро вернётесь?

Вместо ответа грянула органная музыка. Я отодвинула телефон от уха и поморщилась. Когда всё смолкло, мама ответила:

– Репетиция заканчивается через сорок минут. Что-то срочное?

– Да. Понимаешь…

О таком говорить странно, а молчать страшно. Я нервно зачесала волосы за уши и продолжила:

– Когда вы ушли, я проверила все окна и двери, и… это…

– Давай короче, я в церкви! Здесь нельзя говорить по телефону, – шикнула она.

– Сейчас у меня в комнате открыто окно. Я точно помню, что закрывала его. Понимаешь?

Она помолчала. Я думала – насторожилась, но она лишь тяжко вздохнула:

– Ты всё забываешь. Его тоже наверняка забыла закрыть.

– Я уверена, что нет! Мам. Я серьёзно.

– Я тоже. Ты целый день надо мной издеваешься. Нарочно, да?

Я беспокойно прошлась по комнате, открыла дверцу шкафа. Там было пусто, как и под кроватью. Это немного успокоило меня, но, с другой стороны – за такую уйму времени тот, кто пробрался в дом – гипотетически, конечно, – мог спрятаться где угодно. Мама продолжила со вкусом чихвостить меня, пока я её не перебила:

– Я вызову полицию.

– Полицию?! – встрепенулась она. – Зачем?

В трубке на фоне детские голоса старательно тянули:

Ночь тиха, ночь свята,

Озарилась высота,

Светлый Ангел летит с небес,

Пастухам он приносит весть…

– Вдруг кто-то забрался в дом?

Я критически присмотрелась к лампе у окна. Если ей как следует врезать по голове, мало не покажется. Вполне сойдёт за орудие самообороны. Мама вспыхнула на другом конце трубки:

– Ты издеваешься надо мной?!

– Я серьёзно! Мне не по себе.

Орган смолк, голоса тоже. Я с надеждой ждала, что она скажет.

– Хорошо. – У неё звенел голос. – Чёрт возьми, Лесли, почему с тобой вечно происходит какая-то ерунда? Если это просто твоя невнимательность…

Она помолчала, наверное, чтоб я прониклась её невысказанной угрозой, и наконец заявила:

– Мы сейчас переоденемся и приедем. А ты лучше позвони миссис Кук. Она наверняка у себя.

Миссис Кук была нашей соседкой. Двор у неё был немного запущен, она частенько отдыхала у себя на террасе в кресле-качалке и собирала купоны на продукты.

– Мам, – терпеливо сказала я. – Миссис Кук сто лет. И у неё сто кошек пополам с шизофренией и старческим маразмом.

– Хорошо, я позвоню сама. Запри дом и подожди нас у неё. Думаю, ты просто забыла закрыть окно и подняла панику, – проворчала она. – Я схожу за Хэлен. Она будет ужасно расстроена, что мы уедем раньше. Это ведь генеральная репетиция, последний прогон!

В трубке послышались гудки. Я прижала ладонь ко лбу: казалось, он горел.

Когда всё в моей жизни стало таким непростым? Когда отец умер? В тот момент начался отсчёт? Или гораздо раньше?

Я взяла джинсовку из шкафа, накинула её на плечи и вышла из комнаты, когда чья-то длинная тень скользнула по стене на лестнице. Кто-то поднимался сюда. Я попятилась назад, в комнату, неотрывно наблюдая за растущей тенью. Тихо прикрыв за собой дверь, сразу провернула щеколду, впрочем, понимая, что это бесполезно – мою хлипкую дверь можно выбить одним ударом. И отмерла, когда круглую ручку дёрнули несколько раз.

Незнакомец потряс её, потом пару раз стукнул кулаком в дверь. Сжав плечи, я отступила к дверце шкафа и лихорадочно подумала, не стоит ли спрятаться. Хотя о чём я говорю, в моём шкафу даже ребёнок не поместится. За дверью всё стихло, но я посмотрела вниз и увидела на старых половицах тень, проскользнувшую ко мне в спальню.

Я машинально сунула руку в карман джинсовки и достала телефон. Пальцы не слушались, пока я набирала девять-один-один и нажала на кнопку вызова. Звонок тотчас сбросили. Я пробовала ещё и ещё – безрезультатно. Тогда до меня дошло.

Он глушит мой сигнал.

Вдруг на дверь обрушился град ударов. Каждый был таким сильным, что полотно дрожало на петлях. Казалось, ещё чуть-чуть – и он ворвётся.

Бам. Бам. Бам. Бам. Бам!

Я облизнула пересохшие губы и бросилась к лампе, сжав её в руке. У меня нет ни электрошокера, ни газового баллончика, ни даже чёртовой биты. Абсолютно ничего, чем можно защититься, кроме чёртовой лампы! Тут я вспомнила про окно, подбежала и посмотрела вниз. Всего два этажа, и есть узкий карниз. Я могла бы попробовать перебраться по нему в соседнюю комнату или вовсе спрыгнуть вниз. Две проблемы: я боюсь высоты и плохо группируюсь при прыжке, так что запросто могу свернуть себе шею.

Я подняла оконную раму. Потную кожу на руках и шее лизнул холодный ночной воздух. Вдруг за дверью всё смолкло, и в создавшейся тишине зазвонил телефон, так громко, что я подпрыгнула на месте.

Дэ-Такет. Как ты умудрился…

Я быстро взяла трубку. Это был мой шанс спросить помощи. Быть может, ублюдок поставил глушилку только на определённые номера, а этот не учёл! Тогда я затараторила, вместе с тем выискивая в ящике письменного стола перочинный ножик, и радостно вскинула его, когда нашла:

– Послушай меня внимательно и не перебивай. Кое-что случилось, и я не шучу.

– Хм, ладно, – скептически усмехнулся он. – Выкладывай.

– Кто-то залез ко мне в дом. Я заперлась в комнате, но не уверена, что это его остановит. Я не могу позвонить в полицию. Пожалуйста, вызови копов прямо сейчас.

Он промолчал, и я испугалась: вдруг сбросит вызов или решит, что это розыгрыш.

– Прямо сейчас! Всё очень серьёзно. Пожалуйста. – Я крепче сжала в руке телефон и добавила: – Мне кажется, я в опасности.

Дэ-Такет молчал, но я знала, что он был там. Я слышала его дыхание, и мне казалось, что пауза уже слишком затянулась.

– Алло…

За дверью послышались шаги, будто кто-то прошёлся вдоль неё. Я быстро посмотрела перед собой.

– Чёрт возьми, пожалуйста. Скажи что-нибудь. Скажи, что ты уже звонишь в полицию. Умоляю.

И он сказал – уже гораздо серьёзнее. Голос его я услышала в трубке и из коридора. Одновременно.

– Нам с тобой копы совсем ни к чему.

А потом ударил в дверь.

– Вот дьявол! – Я отключила звонок.

У двери стоял тяжёлый дубовый комод. Я бросилась к нему и навалилась, и он громко, протяжно скрипнул ножками по старому паркету, но всё же сдвинулся на дюйм-другой. Давай же, чёрт возьми! Дверь заходила ходуном. Я сжала зубы и налегла ещё, буксуя на месте. Этот комод кое-как перенесли из одной комнаты в другую двое взрослых мужчин. Настоящий, мать его, раритет! Куда мне одной с ним совладать! Но вот дубовый монстр поддался. Ножки громко заскрипели по половицам. Едва ли мне удалось подпереть им дверь и отойти назад.

Теперь пора бежать через окно. Дверь гуляла в петлях, пока замок не выдержал и попросту не вылетел из пазов. В щель между ней и стеной показалась рука в чёрной перчатке. Пальцы вцепились в стену, и человек, дюйм за дюймом толкая комод, с низким рыком всё же сумел открыть дверь на ладонь шириной. Тогда я впервые увидела его маску.

Маску, на которой по щекам от глазных прорезей бежали три тусклые красные дорожки, похожие на слёзы. Слезами этими была чья-то настоящая кровь, и я, кажется, даже знала чья. Чёрные глазницы холодно и пусто смотрели прямо на меня. Чудилось – прямо в глаза и глубже. Взгляд приковывал к месту. Я была оленем, замершим на дороге в свете фар. Я была той бестолковой жертвой, неспособной пошевелиться под взглядом своего убийцы, даже забыв, как дышать. Мне показалось, время со страшной силой тянулось, и в нём вне остального мира были только я и он – а потом он с такой силой пнул дверь и комод, что тот криво сдвинулся.

Тогда-то я бросилась к окну.

Убийца ловко влез между дверью и стеной и остановился, вынул нож с ремня на бедре и внимательно посмотрел на меня. Я была уже на подоконнике и лишь на мгновение обернулась, увидев, как он медленно поднял руку в перчатке и поманил меня, согнув средний и указательный пальцы.

Подойди сюда сама, детка, и я убью тебя не так больно.

Счёт пошёл на секунды. Я подняла оконную раму и наполовину высунулась наружу, наступив босой ногой на холодный деревянный карниз. Ещё миг – и я буду снаружи. За спиной убийца с оглушительным грохотом сдвинул комод до самого конца и бросился ко мне. Думать было некогда. Это всего лишь второй этаж. Что делать, прыгать вниз? А я смогу? Нет, вопрос неправильный. Правильный – есть ли у меня выбор?

Иногда малейшее замешательство предопределяет ход вещей. Иногда секунда имеет значение, а любое колебание приводит к дальнейшим последствиям.

Я подалась вперёд, готовая к прыжку, хотя внизу был только неухоженный палисадник со штакетником, а дальше – залитая бетоном дорожка. Высота показалась слишком внушительной. Я заколебалась, но затем всё же разжала руку, которой держалась за раму. В тот же миг убийца схватил меня за кисть, а потом – поперёк талии.

– Помогите! – крикнула я, но недостаточно громко: крик этот потонул в осеннем воздухе, в кронах вязов, обступивших дом.

Убийца легко поднял меня и стащил с окна обратно, в спальню. Я взмахнула своим перочинным ножичком. Он вывернул мою руку, тот упал на ковёр.

Сердце бешено колотилось, в лёгких совсем не было воздуха. Я ударила ублюдка локтем, даже не зная, куда именно попала, но всё же сумела вырваться. Тогда снова бросилась вперёд и завопила в открытое окно:

– Помо…

Он накрыл мне рот большой ладонью, стиснул подбородок и скулы так крепко, что от боли я застонала. Затем тряхнул меня, как куклу, и швырнул в угол комнаты с такой силой, что я ударилась затылком о стену и ногой задела одну из коробок с вещами. Всякие безделушки, моя косметика, которая пока не пригодилась, стеклянный шар со снегом из Чикаго, коробка с «Монополией» – всё рассыпалось по полу и повалилось прямо на меня.

Он сделал широкий шаг и бросил длинную чёрную тень, в которой я сжалась от страха и боли в голове.

Он выпотрошит меня, как Кейси Кокс. Разделает и раскромсает, как мясную тушу. Я умру, но перед этим мне будет очень, очень больно.

Он наступил на снежный шар. Стекло лопнуло под чёрным каблуком тяжёлых армейских ботинок. Со странным наслаждением он хрустнул осколками и впечатал их, и серебряный снег, и блёстки в ковёр.

Этот шар я купила в Сочельник, когда мы уже знали, все знали, что отец, скорее всего, не доживёт до Рождества.

На короткое, острое мгновение во мне волной поднялась злость, и я посмотрела в маску подонка, который посмел сделать это. Он остановился, заметив перемену во взгляде, и громко хмыкнул. Глазницы, очерченные чёрной краской, были похожи на лезвия ножей. Чёрные губы – плотно сомкнутые – окроплены красным. Вот он, убийца во плоти, прямо передо мной. Он одет в чёрную водолазку-безрукавку, но руки всё же прикрыты компрессионными рукавами, какие носят спортсмены, почти от самых плеч, оставляя видимой лишь узкую полоску кожи – её цвета толком не разобрать. Он крепко сложён, высок и мускулист. Он весь был литым и чёрным, как дикая кошка, и двигался с кошачьей же мягкой грацией. Голова была скрыта под капюшоном. На бёдрах и ляжках – кожаные массивные ремни с креплениями под оружие. Его маска – мужское жестокое лицо с резкими точёными чертами, с чёрными впадинами глаз, с чёрной же полоской нарисованных неулыбчивых губ и хмурой, выпуклой складкой бровей. Больше я не могла разглядеть ничего. Только большой серебристый нож в левой руке. Самое главное, пожалуй. Потому что им меня будут убивать.

Я слышала его неожиданно лёгкое дыхание, хотя всегда считала, что маньяки и потрошители должны дышать тяжело и нахраписто. Он должен быть отвратительным, как все они, но в нём не было ничего такого. Он внушал лишь ледяной ужас, застывший привкусом железа на кончике языка, который я до крови прикусила. И захотелось оглушительно закричать, чтобы всполошить всех соседей, но вместо этого я слабо засипела. Под маской убийца понимающе усмехнулся.

Меня никто не услышит. Помощь не придёт. Этот дом станет моей могилой, потому что смерть стоит напротив. Он как сама неизбежность, неотвратимость судьбы, насмешка очень злого рока и очень короткой судьбы. Моя жизнь принадлежит ему, хочу я того или нет. И неважно, что было до него, ведь после не будет ничего.

Он шагнул ко мне, одной рукой схватил оба запястья и рывком поднял с пола. Я застонала от боли в плечевых мышцах, но стон быстро перешёл в рыдания, когда он встряхнул меня и с размаху вжал спиной в стену. Сверху убийца навалился на меня бедром и коленом, поднял руки – свою и мои – над головой. Мне под грудь он положил холодный нож и склонился так низко, что я слышала через маску его тихое дыхание.

Как это будет? Быстро или мучительно? Он будет издеваться перед тем, как всё кончится? Ходили слухи, что друзьям Кейси вырезали глаза и отрезали языки. Я жалко заплакала, отвернув лицо от чудовищной маски. Но он молча отнял нож от груди и приподнял лезвием мой подбородок так, чтобы я посмотрела в его маску.

Он тоже отрежет мне язык? Изнасилует перед смертью? На что он пойдёт? И к чему мне готовиться?

Никогда никто не хотел жить сильнее, чем я в тот момент. Я готова была буквально на всё, лишь бы меня отпустили и пощадили. Я готова была умолять его. Предложила бы всё, чего он только захочет. Эти торги со смертью не кончатся ничем хорошим, потому что он был наделён властью и пришёл сюда не чтобы жалеть, а чтобы карать. И всё же из моего горла вырвался плач:

– Пожалуйста. Не нужно.

Он, наверное, был очень жалок, потому что убийца словно в насмешке склонил голову сначала на один бок, затем – на другой. Он смотрел на меня всё так же пристально, не отнимая от подбородка ножа. А затем опустил острие лезвия и играючи поддел им бретельку моей майки, но не разрезал.

– Пожалуйста… – повторила я, не надеясь на его милосердие.

Губы дрожали, я забыла, как дышать, а голову сдавило до сокрушительной судороги. Спасительная тьма, приди! Пусть упаду без сознания, пусть он ударит меня по голове, пусть не увижу, не почувствую ничего! Я не хотела смотреть туда, где страшно, но он меня заставлял. Он сдвинул нож ниже и оттянул лезвием ткань топа с моей груди вниз, обнажая ложбинку. Каждый нерв в моём теле обострился. Все ощущения стали такими яркими, что его прикосновения отдавались вибрирующей дрожью в животе и позвоночнике.

– Пожалуйста, – прошептала я, – не надо.

Всё ещё держа нож, той же рукой в перчатке он коснулся моей щеки и костяшками пальцев вытер слёзы, тоже чёрные из-за следов от растёкшейся туши. Убийца хотел, чтобы я смотрела на него. И мне пришлось покориться.

– Знаешь, как потрошить человека правильно? – шепнул он, навалившись сверху всей тяжестью своего тела поверх моего.

Я хотела бы плюнуть ему в лицо или презрительно бросить: «Пошёл ты!», – но вместо того слабо и послушно покачала головой. Это была его игра, и я в неё играла, чтобы выкроить лишнее мгновение жизни.

Он прижался лбом к моему виску, и я почувствовала, как напрягается, тяжелеет и крепнет его тело, почти нечеловечески жёсткое и сильное. Он неторопливо провёл ножом между моих грудей, опустился на живот и ниже.

– Потрошение – это такой особый вид смертной казни, – сказал он. – У живой жертвы вырезают кишечник. Удобнее выволакивать его за тонкую кишку. Человек не умрёт так быстро, если ты вынешь из него только кишечник, понимаешь, – но будет всё видеть и всё чувствовать, если не потеряет сознание от боли и кровопотери. Я знаю, как приводить в чувства таких ублюдков. Я хочу показать им всё, на что способен. Так что сначала делаю надрез над лобком и завожу нож глубже. Вот тут.

Он уколол кончиком лезвия над поясом моей юбки. От страха я зажмурилась. У меня дрогнули губы.

– Если не вырезать лёгкие или сердце, проживёшь ещё несколько часов. Но у меня почти никогда нет столько времени. Правда, эти уроды, Кокс и её компания, – они смотрели, как я потрошу каждого из них. По телеку вам не рассказали, что я повесил сучку Кейси на её собственных кишках? Но до вас уже всё донесли эти стервятники из прессы.

Я молча замотала головой, и он сухо рассмеялся.

– Ты считаешь, они этого не заслужили? Ну-ну. Не осуждай меня. Я не жестокий. Просто экстремально справедливый. Слышала о воздаянии? Оно придёт ко всем, кто этого заслуживает, детка. Каждый получит, что заслужил.

– Я ничего не сделала. Умоляю. Я никому не сделала ничего плохого.

– Знаю, детка, – прошептал он. В чёрной тени прорезей маски я увидела его глаза. Не могла различить, какого они цвета, но видела только их лихорадочный холодный блеск. – Знаю. Ты хорошая девочка. Даже слишком, Лесли. Я пришёл сказать, что ты мне нравишься. До такой степени, что я хотел бы убить тебя просто так. Понимаешь? Но не стану. У нас с тобой большие планы друг на друга. У меня большие планы на тебя.

Он замахнулся и коротко ударил меня рукоятью ножа в висок. Мир опрокинулся, опрокинулась и я. Мне стало за секунду всё равно, кто меня подхватит. Всё равно даже, убьют или нет – в голове всё смешалось.

– Я тебя давно себе присмотрел. Как знал, что ты вернёшься.

Он разжал ладонь, и я рухнула ему под ноги. Перед лицом были подошвы его армейских ботинок, испачканные в липкой блестящей луже искусственного снега, по которому он прошёлся, как по всей моей жизни.

Тогда я и выблевала на ковёр весь ужин, съеденный за просмотром телевизора. Живот скрутило снова и снова. Он присел возле меня на корточки, и я содрогнулась, когда он погладил меня по макушке, ласково, почти как раненое животное.

– Ты должна меня запомнить. Хорошенько запомнить. Как следует. Больше ты ничья: только моя. Это главное, что я советую тебе уяснить.

Он поднял мою ладонь и легко взвесил в своей, наблюдая, как меня выворачивает наизнанку, пока в желудке не осталась одна желчь, а глаза не застило от слёз.

– Знаешь, что такое тавро? Нет?

Он поднял нож и легко провёл ножом по моему предплечью. Я ощутила слабую боль и прижала ладонь к тонкому порезу, кольцом опоясавшему мою руку. А когда насилу подняла голову, разрывающуюся от боли, обнаружила, что убийца исчез.

Словно его и не было.

Глава третья

На месте добычи

– Замки не вскрыты. Это не выглядит как проникновение со взломом. Щеколды и петли на окнах тоже не повреждены. Ни одного повреждения. Снаружи открыть эту раму нельзя так, чтобы мы не заметили. У него был ключ?

– Господи боже, нет! – сказала я, но тут же осеклась.

Откуда мне знать? Может, и был. Я опустила взгляд на колени. Темнокожий полицейский офицер ростом выше меня на две головы снисходительно усмехнулся.

– Тогда как он пробрался в дом?

– Вы считаете, моя дочь врёт? – резко спросила мама.

– Нет, мэм, что вы, напротив. Нам нужно разобраться со всеми деталями… дела. – Вид у него сделался сконфуженным.

И поделом!

– Сто раз уже сказала. Я всё проверила.

– Двери и окна были заперты?

– Да, но он влез в окно моей спальни.

– Мы внимательно осмотрели его и не обнаружили следов взлома.

– Но не призрак же он, чтоб пройти сквозь стену?! – огрызнулась я. – А что насчёт моей руки?

– Ты могла рассечь её при падении, Лесли. Мало ли что могло случиться с тобой, пока ты была одна, – рассудил он и отвёл от меня взгляд.

– Вы не можете отличить след от ножа от другого следа?

– Ты же сказала, при тебе был перочинный нож. Во время падения…

– Я не им поранилась!

Мама тихо вздохнула и продолжила массировать виски, утопая в кожаном старом кресле. Хелен сидела рядом и теребила подол своей белой юбки. Она была бледнее обычного.

– Поймите меня правильно, – смутился офицер. У него на груди, на синей форме, была нашивка «Патрик Мейсон». На вид ему – лет сорок пять, а глаза были усталыми и почти безразличными. – Нельзя возбуждать дело, не обнаружив никаких улик.

– А синяк на голове?

– Ты лежала возле комода. Ты могла случайно удариться о него.

– Он угрожал мне ножом! – Я была в бешенстве. – Он был в маске! В чёрной одежде. Высокий такой!

– Лесли.

– До этого он звонил несколько раз с телефонного номера моего одноклассника.

– Мы уже проверили тот номер. – Патрик Мейсон серьёзно взглянул на мать. – Он чист. Ни одного совершённого вызова. А сам Дерек Такет весь вечер был дома, это подтвердили его родители и репетитор. Он занимался с преподавателем по скайпу.

– Да вы издеваетесь надо мной! – Я поднялась из кресла.

Мама – следом.

– Мистер Мейсон. Если вы считаете, что моя дочь вызвала вас напрасно, чтобы поиздеваться… – начала она, но полицейский жестом остановил её.

– Я так не думаю. И ни в чём не виню Лесли. Я не сказал, что это ложный вызов. – Он понизил голос и заговорил малость душевнее. Мне на эту душевность было плевать. – У меня тоже есть дочь, миссис Клайд, не подумайте, что я вам не верю. Моя дочь учится в средней школе, и сегодня там только и было разговоров об этом случае. Дети очень впечатлительные.

– Говорите прямо, – устало сказала мама, – что вы имеете в виду?

Дэрил Валорски, старший брат Энтони и патрульный офицер Скарборо, задумчиво оторвался от протокола, который старательно вёл до этого, и нахмурился, почесав карандашом висок над шлемом своих набриолиненных чёрных волос.

– Я думаю, миссис Клайд, Лесли перенервничала, – мягко сказал офицер Мейсон. – Не хочу вас пугать, но, если бы это был действительно тот, кто убил Кейси Кокс и других ребят, она могла бы закончить совсем иначе. И скажу честно, мы до конца не знаем, что там произошло, у Коксов. Понимаете, о чём я говорю? Никто не говорит, что в Скарборо завёлся убийца. А эти газетчики – им бы только страху на людей нагнать. Может, там кроме ребятишек и их наркотиков и не было никого.

Он приподнял брови. Мама терпеливо сжала челюсти. Снова села в кресло и откинулась на спинку, барабаня пальцами по подлокотнику. Посмотрела на меня. Затем – на офицера. И повторила:

– Ложный вызов.

– Не то чтобы, – смутился он. – Она могла насмотреться и наслушаться всех этих ужасов. У всех разная психика, миссис Клайд. Игры разума, знаете ли, и вся эта чертовщина. А в интернете и по телевизору – там только масла в огонь подливают.

– Я ничего не придумала! – выкрикнула я и сжала руки в кулаки. – Он был так же близко от меня, как вы! Белая разрисованная маска с красными полосами! Я могу описать, во что он был одет. Какого роста. Могу описать его голос! Он проник в мой дом, неужели вы мне не верите?!

Офицер Мейсон сочувственно покачал головой и сказал матери:

– Девочка могла вообразить что угодно. Услышать шум на улице. Над ней вполне могли пошутить друзья: знаете, мы сегодня уже арестовали троих таких идиотов, пугали друзей по соседству, забирались во двор с пластиковыми ножами. А Лесли слишком уж остро это восприняла. Упала у себя в комнате, споткнулась о ковёр, ударилась виском. Обычное дело. Я бы отвёз её в больницу.

– Она уже падала сегодня в школе, – задумчиво сказала мама. Я цокнула языком. – Сказала, со стремянки. С большой высоты. А потом позвонила мне и начала утверждать, что в доме кто-то есть.

– Это не имеет к делу отношения! – резко сказала я.

Офицер Мейсон вздохнул. Меня, конечно, никто не слушал:

– Вполне имеет, Лесли. Тебя не осмотрела школьная медсестра? Это может быть сотрясение мозга, пусть и лёгкое. Тогда это совсем не шутки. Я правда советую свозить её в больницу, миссис Клайд. Хотите, даже на патрульной машине. Этот вызов не засчитаю. Но имейте в виду, не стоит поддаваться панике, потому что мы держим всё под контролем. А твоего шутника мы найдём, Лесли, это я тебе обещаю.

* * *

Я стояла под душем уже сорок минут. Мама заходила трижды и поторапливала меня, но не ругала. Это даже странно. Похоже, она впрямь решила, что меня лучше ненадолго оставить в покое.

В воде было легче, хотя мой порез здорово щипало. Я закрыла глаза, хорошенько умыла лицо и подставила его под поток: вода упруго залила нос, рот и глаза. А потом я резко вдохнула и раскашлялась, прижавшись спиной к холодной плитке, когда в голове сама собой появилась догадка. Ну конечно! Всё просто, как дважды два! Когда он мог пробраться в дом? Ответ лежит на поверхности. Убийца был внутри, когда я осталась одна. До того, как всё закрыла. Он прятался там очень долго – и очень хорошо. А окно открыл, чтобы поиграть со мной. Чтобы я до смерти напугалась.

Всё это время он был здесь. И хуже того! Я заперлась с ним в одном доме. Поэтому и не было никаких следов взлома, как и самого взлома.

Я на автомате завернула вентиль на кране, наступила на коврик для ног и сняла с крючка большое бежевое полотенце, быстро им вытираясь. Всё это время в голове колотилась одна и та же мысль: он был здесь.

Я отложила полотенце и посмотрела на своё размытое отражение в запотевшем зеркале. И как теперь мне заснуть? Он может в любой момент вернуться. А вдруг уже пробрался в мою комнату и ждёт там?

Открыв зеркальную дверцу шкафчика, я нашла пластырь и сняла другой, намокший, с рассечённого виска. Даже рукоятка у его ножа – и та острая! Я в видах ножей не разбираюсь, но уверена, что он охотничий. Похожая модель долго красовалась на рекламной афише оружейного магазина «Браунеллс» в Чикаго, напротив «Старбакс», где мы с подружками часто пили кофе после школы. Для руки я взяла бинт: простым пластырем здесь не обойтись. Потом надела просторную футболку с надписью «Спасите дельфинов Панама-бей!» и спальные шорты и побрела к себе в комнату.

Первым делом, оказавшись там, я обшарила всё, от шкафа до места под кроватью, и только потом плотно закрыла дверь. Замок работал исправно. Это была настоящая чёртова подстава. Ублюдок всё продумал заранее, чтобы мне никто не поверил. Он хотел, чтобы не нашлось человека, способного меня защитить в следующий раз, когда заявится снова. Я в этом уже не сомневалась. И что значили эти слова «у нас с тобой большие планы друг на друга»?

Мама работала у себя в кабинете. Хэлен болтала с подружкой по скайпу. Я осталась наедине с собой и села на кровать, устало вперившись глазами в никуда.

Ветер выл в окна, но особенно сильно это ощущалось на чердаке. Чердак был прямо над моей дверью, и я хорошо слышала, как дом продувает со всех сторон. Судя по короткому дробному стуку в стёкла, снаружи пошёл дождь. Тогда я легла под одеяло, косясь на тёмное окно, прикрытое белой вуалью, и погрузилась в тяжёлые мысли.

Он вернётся за мной, это точно. Но что именно ему нужно? Стараясь отвлечься, я обвела свою простенькую комнатку взглядом и только сейчас поняла, почему она мне так не нравится. Всё это мне словно не принадлежит. Не соответствует моим вкусам. Не подходит, как одежда не по размеру.

Словно это всё – не моя жизнь.

Я равнодушно посмотрела на прикроватную тумбочку: в круге света от лампы стоял небольшой деревянный поднос. Мама оставила после ужина таблетку аспирина на блюдце и стакан колы, чтобы запить. Это очень кстати: голова гудела; мне чудилось, поднялся жар. Я коснулась лба. Он казался горячим; подушка, напротив, была холодной. Выпив таблетку, я положила ладони лодочкой под щёку и очень долго смотрела в окно с качающимися от ветра ветками, пока не уснула.

* * *

Скарборо. Штат Мэн. 18 сентября 2020 года

Он хорошо помнил себя в семнадцать. Помнил, каким казался мир – тёмным и недружелюбным. Это было место, где он был никому не нужен и никто не был нужен ему. Он ненавидел собственное отражение, но знал, что другого у него не будет, и научился тому, чего не было у других семнадцатилетних хороших мальчиков: самоуважению.

Он знал: что посеешь, то и пожнёшь, и терпеливо пожинал одну неудачу за другой, которые сеяли он и другие такие, как он. Единственное, что не мог найти так долго и что отыскал сейчас, – своё предназначение.

Оказывается, кто-то в этом мире рождён, чтобы убивать. И это нормально. Это такое же дело, как любое другое, не лучше и не хуже.

– Это, в самом деле, совсем несложно, – успокоил он лысеющего мужчину с животом, нависшим над тугим брючным ремнём. – Если отбросить всю моральную гниль, которую вдалбливают в головы школьникам, – про человечность, про взаимопомощь, про «не убий»… Не дёргайтесь, Мозес.

У мужчины на лбу выступила испарина. Квадратные очки с толстыми линзами тоже запотели. Он шумно дышал, но ничего не мог выдавить из-за кляпа, который ему затолкали в самую глотку. Он постоянно боролся с приступом рвоты. Удушливая волна съеденного гамбургера с чесноком то подкатывала, то отступала.

Мозес знал, что задохнётся, если его стошнит. Ведь этот нечеловек – он не вытащит кляп, даже если тот подавиться рвотными массами.

Убийца сидел напротив пленника, забившегося в угол ванной комнаты, на корточках и говорил тихо и почти мирно. В игре теней и света казалось, что его безразличная жуткая маска улыбалась.

– Есть такая форма влечения, – вдруг сказал он с большим интересом в голосе, – гибристофилия. Слышали о ней?

Мозес покачал головой. Он хотел умереть или освободиться – что угодно, только быстро. Сердце заходилось в сбивчивом биении. Он не мог ни о чём больше думать. Даже об убийце с ножом напротив себя не мог тоже. И тот прекрасно всё понимал.

– Очень многие женщины очарованы серийными убийцами, – сказал он и усмехнулся. – Представляете, Мозес? В самом деле, даже у самых жестоких из них не было отбоя от поклонниц и фанаток. Маньяки убивали этих бедных девочек и трахали их трупы, а в тюрьмах становились… прямо рок-звёздами, понимаете?

Он покачал головой.

– Безумие, вы скажете. Знаю. Полный кошмар. Но мир вообще безумен. У людей в головах дикость. Поэтому я их не люблю.

Мозес умоляюще простонал. Тёмно-зелёный галстук, который запихнули ему в рот вместо кляпа, вот-вот норовил провалиться в глотку язычком. Мозес боялся умереть от удушья. Он представлял, каким его найдут: школьного учителя биологии, почётного гражданина Скарборо, с распухшим синим лицом, с глазами навыкате. От этого становилось не по себе.

– Тед Банди. Он повсюду прятал трупы и после убийств возвращался к ним, чтобы возлечь. Представляете?! Он их наряжал, красил, чтоб макияж хоть немного освежил покойницу. На суд многие женщины пришли с причёсками, как у его жертв. Красились и одевались, как они. Хотели возбудить его. Они же ненормальные. Ещё хуже него.

Он поигрывал ножом в пальцах. Лезвие красиво бликовало в тусклом свете лампочки под потолком.

– Ричард Рамирес – ну, тот, что ночной сталкер – он вообще пользовался огромным успехом у женщин. И он, и Банди, и много кто ещё получали письма с предложением жениться. Со многими из них на личных свиданиях зачинали детей. Вы представляете, Мозес? Детей – от убийцы?

Последний вопрос был насмешливым, удивлённым и по-странному возбуждённым – всё сразу. Какое выражение обрело его лицо под маской в тот момент? Он хлопнул Мозеса по щеке ладонью в чёрной перчатке, и тот лишь дёрнулся, боязливо сжавшись.

– Так вот, зачем всё это? Я ответ знаю: гибристофилия. Читал в научном журнале, это явление очень распространённое. Психиатры говорят, сексуальная патология. Одержимость. Мол, я – избранница самого тестостеронового, самого опасного мужика из всех. Он – мой хищник, мой любимый монстр. Он почти бог. Он легко отнимает жизни у других, но меня не трогает. Синдром Бонни и Клайда. Женщины от этого балдеют.

Он поднялся и прошёл взад-вперёд против Мозеса. Тот был очень бледен. Он давился своим чёртовым галстуком и не способен был соображать, иначе понял бы простую истину: из ванной комнаты собственного дома ему не выбраться никогда.

Голову он разбил о кафельную плитку, когда упал, пытаясь сбежать от высокой фигуры в чёрном и с маской. Убийца настиг его – он был не в пример проворнее и быстрее.

Набросив на свою жертву цепь и пристегнув её к пьедесталу раковины, он затолкал Мозесу Пайку дурацкий галстук в глотку. Затем ударил в висок рукоятью ножа. Вот же обидно. Мозес терпеть не мог галстуки, но их заставляли носить в школе.

В свои сорок пять Мозес не был ни спортивным, ни выносливым. Он захныкал сразу же, как стало больно, потому что не умел терпеть боль и не хотел. Потому что – мамочка, спаси меня! Господи, спасите, хотя бы кто-нибудь! – он знал, что его песенка спета.

– Она думает: он плохой парень, убивает людей. – Убийца хмыкнул и развёл руками. – Каждый чёртов раз надеется: ну теперь-то он одумается, потому что у него есть я! Дамочки сексуально возбуждаются от такого и знают: он никогда не изменится, а что ещё хуже – может и их сожрать, когда чужого мяса ему не хватит. Вы думаете, они больные?

Он весело хмыкнул и постучал по чёрным выцветшим губам своей маски кончиком ножа. Мозес Пайк испуганно поднял на него вымученный блестящий взгляд.

– Такая женщина думает: его никто не понял, он бедный, несчастный, недооценённый гений, поэтому пошёл убивать. Такая женщина думает ещё: он хитёр, умён и сексуален. И знаете? Он сострадателен вдобавок. Никто не видит его хорошей стороны. Кроме неё. Хищник и жертва. Такой блевотный примитив, ей-богу. Но ведь работает же.

Он низко рассмеялся. Покачал головой. Затем выбросил руку вперёд – и Мозес Пайк засипел, потому что его горло облилось тонкой алой полосой, из которой на рубашку хлынула кровь.

– А ещё эта ультрамужественность. Любимая убийцы всегда будет под его защитой, потому что… как там пишут в этих дурацких книжках – герой пожертвует тобой ради мира, а злодей пожертвует миром ради тебя.

В груди у Пайка разгорался пожар, он перестал чувствовать тошноту, потому что показалось – не может дышать совсем. Он думал, это хуже прочего. Мозес беспомощно пучил глаза и смотрел на убийцу, когда тот вздохнул и присел рядом.

Его нож посмотрел Мозесу в живот.

– И ещё кое-что. Эротическое возбуждение. Такая мощная штука. Мне ли не знать! Хуже наркотиков. Знаете, Мозес, многие мои сверстники скололись в своё время. Иногда думаю, лучше бы они убивали…

Он порвал Пайку рубашку, раскроил нательную белую майку и сделал глубокий надрез над пупком, подцепив кожу ножом так, что та лопнула, как кровавый пузырь. Затем раздвинул края раны указательным и средним пальцами, внимательно посмотрев в потное, искажённое агонией лицо своей жертвы.

У Мозеса Пайка глаза вылезли из орбит.

Он умирал, потому что у него было перерезано горло, но продолжал мучиться от боли в последние секунды угасающей жизни. Убийца тянул края его плоти в разные стороны. Под эластичной чёрной водолазкой ублюдка, вершившего его судьбу, мышцы окаменели и вздулись. Он был весь как стальной и почти не казался человеком. Мозесу чудилось, он был Сатана – или кто-то гораздо хуже. Не библейское. Древнее и жестокое, ему непонятное. В глазницах маски сверкало безумие. И он непрерывно говорил:

– Я читал про это. Хорошая книжка, на самом деле. Всем бы дамочкам её почитать. Мол, женщины с неодолимой тягой к маньякам слишком ласковы и трепетны, и у них нет шансов на нормальные отношения. А этот субъект, он же почти идеальный мужчина. Он думает только о ней. И изменять ей не будет у себя в камере заключения.

Он разорвал светлую кожу, одрябшую за почти пятьдесят лет жизни, залив свои руки кровью, и, когда сделал это, Мозес обмяк в своих путах. Тогда убийца взял нож и хорошенько поработал им, пока брызги не окропили его плечи, грудь, щёки и лоб маски.

Он вывалил кишки мистера Пайка на плитку, вынул желудок. Мозес уронил голову на грудь и в последние секунды своей жизни с ужасом посмотрел на свои внутренние органы. Он был так шокирован их видом, что даже очнулся от болевого забытья.

– Он хочет только её, – продолжил убийца. – Он ни на кого больше не смотрит. Он тоже одержим. Потому всю свою нежность она компенсирует его агрессией. Укрощает внутреннего зверя.

Затем он смолк на секунду и вытер лоб тыльной стороной запястья, сжимая в этой же руке нож.

– Ну вот, Мозес. Вот так примерно потрошат кроликов. Подумайте над этим. Говорят, мозг живёт ещё минуту после смерти. Так что у вас есть целая минута понять, почему вы мне попались.

Глава четвёртая

Танец со смертью

– Эй, Лесли!

Мы с ребятами обедали снаружи за деревянным длинным столом и жевали то, что взяли в столовой. Прошло уже два дня, а я не рассказала о случившемся дома ни Дафне, ни Тони. Неизвестно, насколько это безопасно для них и для меня. Дома всё только поутихло, да и в больницу меня, к счастью, не повезли.

Я подняла взгляд от своего рисового пудинга: от дверей в столовую к нам торопилась блондинка со спортивной сумкой на плече. Я её знала. Дрю Браун, мы учимся в одном классе социологии.

– Что ей нужно? – поинтересовалась Дафна, лениво ковыряя вилкой фруктовый салат.

– Понятия не имею, – отозвалась я.

– А я уж тем более, – весело откликнулся Тони. – Но послушать очень интересно.

Дрю села рядом с ним и положила сумку на скамейку. Вид у неё был измученный.

– Ну и денёк, – закатила она глаза. – Все на ушах стоят. И у нас отменили биологию.

– С чего бы это? – Дафна подняла вилку с кусочком груши на уровень глаз и внимательно рассмотрела её.

– Мистер Пайк заболел, – сказала Дрю.

– Везёт, – протянул Энтони. – Нас никто отпускать не собирается. Вот бы старуха Броуди тоже заболела, да?

– Да. – Я мстительно кивнула.

Я ненавидела алгебру у миссис Броуди. Она была как древнее ископаемое – притом очень злое – в роговых очках с толстыми линзами, с седыми волосами, убранными в высокий пучок, в вязаном жилете и блузке под горло, и неважно, жара стояла или холод. Из-под её клетчатой юбки, точно костыли, торчали худые старушечьи ноги с варикозом. Но характер у неё – спаси и сохрани. Настоящая грымза, ещё и зоркая, как орлица. Списать у неё было нереально.

– Я хотела остаться на вечернюю тренировку по чирлидингу, – небрежно продолжила Дрю, точно её никто не перебивал, – но Карл Мейхем раздавал листовки. Погоди-ка.

Она вжикнула молнией сумки, достала два ярких пригласительных и вручила мне и Дафне. Энтони с улыбкой развёл руками:

– Разумеется, меня здесь нет. – Выглядел он издевательски великолепно.

Я взглянула на лист и вскинула брови.

«Прощальная вечеринка»

– Вечеринка в семь. Пойдёте? – спросила Дрю.

– Издеваешься? – Я вскинула брови. – Вашу подружку до смерти искромсали ножом. Кроме того, мать вздёрнет меня на дереве, если узнает, что я пошла.

«По телеку не сказали, что я повесил сучку Кейси на её собственных кишках?»

Я похолодела и легонько качнула головой. Не время думать о словах этого ублюдка. Не вспоминай о нём!

– Я могу пригласить тебя домой с ночёвкой. – И Дафна показала пальцами кавычки.

– У-у-у, хотите обмануть миссис Клайд? – оживился Энтони. – Что для этого требуется? Я в деле.

– Никто не в деле! – резко сказала я. – Дрю, прости, но у меня вряд ли получится. Моя мать – нервная истеричная персона. Если она узнает, что я сбежала на вечеринку, мой хладный труп найдут закопанным в саду безо всяких там маньяков.

– Я тебе не говорила? Отец сыскал себе невесту через сваху из Бангора, – с улыбкой бросила Дрю.

– Сочувствую.

– Это я к чему, – заметила она. – У всех родители с заскоками, но, если они мешают жить нам, приходится нарушать правила.

– Не думал, что в чём-нибудь соглашусь с ней, – встрял Энтони и воздел указательный палец. – Но она права. Как давно ты никуда не выбиралась?

– С пелёнок, – сказала я. – Как только выбралась из утробы, так больше случая не довелось.

– Тем более. – Дафна комично подвигала бровями. – Нас никто не сдаст. Мы будем начеку. Всё продумаем. Попрошу маму, она прикроет.

У Дафны отец был в Таллахасси: он работал в судебном производстве и был очень занят карьерой. А с её мамой проблем действительно не возникнет, она понимающая… и вдобавок увлечена бокалом вина за вечерним сериалом больше, чем воспитанием дочери. Энтони же вырос в строгой ортодоксальной патриархальной семье. Как он, со своими стильными нарядами и сарказмом, текущим в жилах вместо крови, остался жив, неясно, но, судя по всему, на радикально настроенных родственниках Тони оттачивал годами мастерство красноречия. И оба смотрели на меня, как черти, уже планируя, что наплетут моей матери.

Дрю скучала. Положив ногу на ногу, она уткнулась в смартфон и в обсуждении не принимала участия. Кому-то она могла показаться заносчивой, но я знала, она милая и весёлая, когда этого хочет, и мы с ней неплохо общались, в отличие от Энтони и Дафны, потому что тренер хотела взять меня в команду по чирлидингу на отборочных, но пришлось отказаться: матушка не одобрила график тренировок.

Были здесь, во дворе, и другие ребята, с которыми я училась. Некоторые имена приходилось запоминать на уроках и практических. Сегодня утром, к примеру, приятно поболтала с Элис Лайонелл – она пишет стихи и неплохо разбирается в препарировании лягушек, или Сюзи Картер: на той неделе она поднатаскала меня по математике. Но была здесь компания, на которую, кажется, смотрели почти все во дворе.

Звёзды есть в каждой школе, и эти пятеро как раз были такими – всегда в центре внимания. В их число обычно входила Дрю Браун, но почему-то сегодня она предпочла отсидеться в стороне. Среди тех пятерых была ещё одна девушка, невысокая брюнетка и полная противоположность Дрю – Лора Чейз. Я неплохо узнала её на дополнительных занятиях по политологии и поняла, что она смотрит с пренебрежением на всех, а не только на меня, и лицо у неё вечно выглядит так, будто у себя под носом она унюхала дерьмо. Рядом с ней стоял высокий темнокожий парень с коротко стриженными курчавыми волосами: Винсент Тейлор, иначе – как его звали друзья – Винни. Он казался мне приятнее других… всегда, но не сегодня. Наш разговор прервал как раз он. Винни окликнул школьного уборщика в тёмно-синей форме и дутом жилете. Тот мёл площадку, опустив голову под козырьком кепки.

– Эй! – окликнул Винсент. – Эй! Крейн! Вот тут тоже есть мусор, ты пропустил!

Он одним взмахом выбил стакан с напитком из руки своего друга, высокого загорелого блондина. Я и его знала. Это был Стивен Мейхью – капитан школьной футбольной команды «Скарборские Пумы». Он с сожалением посмотрел на свой стакан в траве и липкую лимонадную лужу. Пятёрка рассмеялась – все, кроме Дрю. Она сидела рядом с нами, не поднимая глаз от телефона, и делала вид, что не замечает ребят. Мне казалось, она делала это напоказ.

– Какая мерзость, – глухо сказал Энтони. – Винс симпатяга, но иногда так меня разочаровывает.

Уборщик неторопливо подошёл к ним, посмотрел из-под козырька бейсболки на лужу и смёл её в совок. Затем поднял стаканчик и выкинул в мусорный пакет, растянутый на специальной тележке.

– Смотри, где машешь метлой, пинто, – громко сказал пятый парень.

А это – это человек-проблема. Он высокий и нескладный, со слишком широкой, дёрганой улыбкой и русыми волосами по шею. Он постоянно держит руки в карманах и скользит по друзьям взглядом так торопливо, словно боится что-то упустить. Самый задиристый парень в нашей школе, Джонни Палмер, сынок шерифа Палмера. Тот ещё ублюдок.

Все они хорошо знали Кейси Кокс и её друзей. И кажется, никто не думал по ней скорбеть. Или, по крайней мере, ни один из них не показывал вида. Но почему? Пока я размышляла над этим, прозвенел школьный звонок. Дрю поднялась со скамьи и спросила:

– Так что? Ты придёшь?

Я не успела ответить: за меня это сделала Дафна.

– Готовьте выпивку на нас троих, – сказала она. – Я её вытащу.

– Отлично! – Они встали со скамьи и, обсуждая детали тусовки, пошли в здание. Дафна держала свой поднос в руке, чтобы выбросить остатки еды в мусорный бак. Тони поравнялся со мной и сочувственно опустил ладонь на плечо:

– Я в курсе, что к тебе вломился какой-то урод.

– Кто тебе рассказал? – мрачно спросила я. – Братец?

– Да, – сознался он. – Козёл Мейсон считает, ты всё придумала. Типа, стукнулась башкой, когда упала с лестницы. Или просто решила обратить на себя внимание матушки.

– Конечно, а ты не знал? Я та ещё суицидальная психичка. А сам что думаешь?

– Я хотел бы верить в версию с убийцей, – с сомнением в голосе сказал он. – Она однозначно круче, чем бредятина с падением со стремянки.

– А что, если я тебе скажу… – на секунду я запнулась. Затем смелее продолжила: – Что это действительно был тот психопат с ножом, который зарезал Кейси?

Энтони остановился у дверей в школу. Затем взглянул на меня, очень серьёзно.

– Если это так и ты не шутишь, – тихо произнёс он, – то у тебя огромные неприятности.

* * *

– Я не очень доверяю всем этим ночёвкам, – неодобрительно сказала мама, но положила в мою спортивную сумку пижаму. – В чужом доме, одна…

– Ма, – я криво улыбнулась, – там будет Дафна и её младший братец, и миссис Льюис. Всё в порядке. Я у них ночевала трижды. Пока что они не съели меня заживо, но в духовку к ним я не полезу, даже если меня уломают помыть её изнутри.

Мама покачала головой. Я знала: если бы миссис Льюис не позвонила ей и не уговорила отправить меня на ночёвку, ничего бы не выгорело. Симону Льюис это даже забавляло. Она всегда говорила, что моей матери следует научиться тонкому искусству расслабления, и частенько упоминала, что та ходит с таким видом, будто жердь проглотила. Тем более Симона сама взялась отвезти нас к Карлу Мейхему. Ровно в четыре заехала за мной на своей Тойоте и посигналила дважды. Я закинула на плечо сумку и улыбнулась.

– Веселей, мам.

– Обещай не ловить у них в гостях фантомного убийцу и не падать с лестницы, – с иронией сказала мама и отряхнула руки от муки. Она готовила яблочный пирог. – А может, всё же не поедешь?

Я хмыкнула и быстро выскочила на террасу, пока она не передумала.

– Пока, мам! – бросила себе за плечо, сбегая по ступенькам на дорожку. – Люблю тебя!

В стриженой траве было полно опавших листьев. Наш газон и палисадник выглядел далеко не таким ухоженным, как у соседей, да и дом было бы неплохо покрасить. Миссис Льюис посигналила ещё разок, высунула руку из окна и помахала моей матушке. Та стояла на террасе и провожала меня долгим беспокойным взглядом. Я знала, что она просто потеряла себя и свой покой, когда умер отец, но не солгала: я очень любила её, пускай она и была невыносима.

– Привет, Лесли, – сказала Симона Льюис, когда я закинула сумку на заднее сиденье, а сама села рядом с водительским сиденьем. – Удерём отсюда, пока нас не поймал шериф в юбке?

– С большим удовольствием, Стрелок, – широко улыбнулась я, и мы выехали на дорогу.

До дома Льюисов было всего ничего – каких-то двадцать минут. Мы сразу направились в комнату к Дафне. У нас было меньше трёх часов, чтобы подготовиться к вечеринке: я хотела оставить время на дорогу, но Симона заявила, когда принесла нам колу:

– Запомните, девочки. Никогда не заявляйтесь на тусовку вовремя. Всегда – с опозданием. Во сколько начало?

– В семь. – На слове «тусовка» мы с Дафной переглянулись.

– Тогда к восьми приедем в самый раз, – одобрила Симона, подмигнула нам и вышла.

Я вскинула брови и посмотрела на Дафну. Она пожала плечами.

– Она принимает неплохие антидепрессанты. – Дафна открыла банку колы и отпила. – И они с отцом ходят к семейному психологу.

Я поморщилась:

– Сочувствую.

– Да нет. Это лучше, чем слышать их постоянные крики и ругань. Джейсон хотя бы перестал царапать себя по ночам. Но нервный тик так и не прошёл.

Родители у неё то расходились, то сходились, притом бурно, со скандалами и примирением. Дафна помолчала, уселась по-турецки на пушистый бежевый ковёр. Я неловко спросила:

– А раньше царапал?

– Да. Психолог сказала, это типа на нервной почве. Ну он так выражает свой стресс. Ма и па в начале лета снова разъехались. Но решили, что всё же гнать лошадей не стоит. И Джей очень переживал.

Дафна опустила взгляд, и мне почудилось, рот у неё скривился, как если бы она хотела заплакать. Но она сдержалась.

– Джею пришлось нелегко. Ему всего одиннадцать. – Она глотнула ещё колы. – Я могу кое о чём спросить?

– Без проблем.

Когда вот так спрашивают, становится очевидно, вопрос будет не из простых. Дафна отставила банку с лимонадом в сторону. Щёки у неё немного покраснели.

– Когда умер твой отец. Хэлен… как она это перенесла?

Я задумалась. Ответить вот так сразу было непросто. Может быть, потому что Хэлен вопреки ожиданиям оказалась очень стойкой.

– Легче, чем мы с мамой боялись.

– Она не переживала? Не появилось никаких вредных привычек?

– Она не такая, как мы, – задумчиво сказала я. – Она больше похожа на отца. И она всегда была очень… сильной. Но с тех пор полюбила оставаться одна и вообще чаще стала уединяться. Думаю, она всё копит в себе, и однажды эту маленькую плотину прорвёт. Но я и сама была тогда почти спокойна. Я со всем смирилась.

Дафна задумчиво уронила затылок на кровать. Я развела руками:

– Ничего не могла поделать: меня будто заморозило. Когда он умер, я плакала, конечно, но, знаешь, не было никакой истерики, никакой страшной боли внутри. После похорон стало легче. Но у нас другое. Мы знали, что это случится. Вопрос был только – когда. А у вас всё сложно. Жизнь – штука посложнее смерти, потому что здесь всегда приходится над чем-то работать.

Мы быстро перевели тему. Я старалась не вспоминать то время, Дафна больше не ворошила мои раны. Я, конечно, не рассказала, что никуда не делись одинокие слёзы в подушку, давящее чувство вины, похожее на могильную плиту, а иногда ночью или за завтраком – обычно в это время – мне становится так тошно, что хочется встать и заорать на весь мир и рассыпаться в пыль, чтобы никогда больше не чувствовать ни боли, ни разочарования, ни тоски, ни злости. Ничего. Вот только это и на десять процентов не отразит то, что я пережила – так зачем пытаться, если я всё привыкла держать в себе.

Я достала из сумки припрятанный чёрный топ из тонкой шелковистой ткани: мне нравилось, как он смотрелся с моими свободными голубыми джинсами, и нравилось, что не нужно было полностью переодеваться. Дафна помогла обернуть его длинные шнурки вокруг талии и завязать за спиной. Сама она надела короткое свободное платье цвета хаки и высокие сапожки.

– Как думаешь, кто ещё будет на вечеринке?

– Все старшеклассники. – Она подкрасила губы блеском и убрала его в ящик туалетного столика. – Кроме стрёмных ребят вроде Гэри Ньюмана или Джесси Пайнс. И таких же, как они.

– Тысячу лет не развлекалась так. – Я расчёсывала волосы, морщась, потому что они уже успели за целый день запутаться. В начале лета я обрезала их по лопатки кухонными металлическими ножницами, но за это время они здорово отросли. – Во сколько твоя мама нас заберёт?

– В десять. – Дафна улыбнулась. – Но, может, удастся уговорить, и золушки погуляют на час подольше.

* * *

К дому Карла Мейхема многие ребята добирались на своих тачках, других подвозили родители. Очевидно, все они решили, что это хорошая идея – провести «прощальную вечеринку» в честь погибших, и, судя по тому, что на крыльце гостей встречали мистер и миссис Мейхем, всё должно было выглядеть очень пристойно. В местных новостях появилась информация, что случившееся в доме Коксов – несчастный случай. Полиция разбирается в деталях, салют! Развлекайтесь, детки, ведь вы живы.

Миссис Льюис остановила машину напротив дорожки к дому и улыбнулась нам.

– В половину одиннадцатого, – сказала она, хотя Дафна спорила всю дорогу. – И чтобы ваши телефоны были всегда включены. Хотя бы один пропущенный звонок – тогда я выезжаю.

– Есть, мэм, – хором протянули мы, и миссис Льюис, кивнув нам, отсалютовала и вывернула на шоссе.

Мы с Дафной переглянулись, замерев возле живой изгороди. Я неловко пожала плечами:

– Это так странно. На днях грохнули Кокс и её компанию. А уже сегодня мы развлекаемся на большой тусовке.

– Помилуй боже, – закатила глаза Дафна. – Написано же – «в честь погибших»… И потом, кто его знает. Они баловались травкой. Может, накурились чего-то посерьёзнее в тот вечер и порешили друг друга. Я за другое волнуюсь. Надеюсь, Мейхемы не заказали пиньяту – тогда без крови реально не обойтись.

Возле обочины остановилась полицейская машина с выключенными мигалками, и из неё с каменным выражением лица вышел Энтони. За рулём был Дэрил, на пассажирском месте – другой коп, кареглазый и темноволосый, с квадратной челюстью, с волчьим взглядом. Он мне не понравился с первой секунды. В присутствии такого полицейского не чувствуешь себя в безопасности.

– Чёрная футболка? – скептично хмыкнула Дафна. – Кожаные штаны? Ты серьёзно?

– Я люблю произвести впечатление, – заявил Энтони и стукнул по крыше машины ладонью. – Давай, Дэрил, вали.

– Я заеду за тобой в десять, – сказал Дэрил, опустив стекло, и пригладил каштановые волнистые волосы. – Привет, девочки. А тебе всё ясно?

– Да-да, – проворчал Энтони. – Яснее ясного.

– Замечательно. Потому что в противном случае я накрою вашу вечеринку с нарядом полиции.

Коп с волчьим взглядом высунул локоть в окно и улыбнулся нам.

– Что, настроение хорошее? М? Имейте в виду, не дебоширьте. – Он подмигнул. – Особенно ты. Дай-ка только вспомнить. Лесли, Лесли…

У меня по спине пробежал холодок.

– Клайд.

– Точно! – Он щёлкнул пальцами. – Новенькая. Помнишь меня? Заходил к вам домой в первую неделю по приезде.

Я покачала головой, тогда он вздохнул:

– Депьюти Лайл Стивенс.

– Значит, помощник шерифа, – подметила Дафна. – Так что, вы – наша сегодняшняя охрана?

– Служить и защищать! – Он улыбнулся. – Я полагаю, охрана вам не требуется. Ладно, Валорски, поехали.

Дэрил поднял стекло, махнул нам рукой, и копы, взвизгнув напоследок сиреной, отбыли. Энтони закрыл глаза рукой.

– Я не могу смотреть на этот позор, – простонал он. – Вот бы кого-нибудь ещё замочили, и он бросил меня здесь на произвол судьбы.

– Не накаркай! – вздрогнула Дафна.

– Он считает, здесь достаточно безопасно, чтобы устраивать тусовки? – уточнила я.

Энтони улыбнулся и взъерошил мои волосы.

– Крошка, – понизил он голос, не обращая внимания, что я сердито отпихнула его руку. – Если ты не в курсе, этот дом сегодня – самый охраняемый в Скарборо. В округе припрятаны три полицейских тачки.

– Хочешь сказать, нас реально стерегут легавые?

Энтони щёлкнул пальцами.

– В самую точку. Мимо них мышь не проскочит, ясно? Ситуация под контролем, хотя Дэрил говорит, ни о каком убийце речи быть не может. Максимум, какой-нибудь поехавший дружок Кокс и её компашки наведался к ним в полном кумаре. Так что – поверь, всё будет зашибись. Или ты боишься?

Я посмотрела ему в глаза и вспомнила белую маску, украшенную кровавыми полосами, словно ритуальным рисунком. Вспомнила незажившую царапину у себя на руке. И твёрдо сказала:

– Ни хрена я не боюсь.

– Вот и умница.

* * *

Сначала детки развлекались прилично. Он смотрел со стороны – пока со стороны – и знал, что всё изменится, когда взрослые уедут из дома. Рано или поздно шум и музыка им надоедят. Соседи живут далеко отсюда, вечеринка подростков в доме Мейхема никому не мешает. Ещё одно доказательство, что всем вокруг глубоко плевать на происходящее. Копы сказали, у них всё под контролем, овцы ответили: «Нет проблем, сэр!» Не плевать только ему. Пока они ничего ещё не поняли, а потому не боятся. Им соврали, им показали тела, покрытые простынями. Семейку Кокс заткнули, когда шериф Палмер пригрозил им кое-чем похуже, если будут много болтать. У их дочери и её парня нашли наркоту; ничего особенно страшного, таблетки для кайфа и травку. Но шерифу Палмеру удалось убедить убитых горем мам и пап. А что, если вскроется, что ваши ребята наглотались пилюль и решили немного развлечься друг с другом, но переборщили?.. Что, если они друг друга и порезали? Что, если мы припомним несколько ваших старых грешков?

Вот так Палмер заставил всех молчать.

Но сейчас ему, убийце из плоти и крови, словно пощёчину влепили. Он увидел плакат над дверью и взбесился: «Прощальная вечеринка. Дань памяти друзьям». Друзьям! В большой гостиной на два уровня поставили длинный стол с закусками и пуншем. Всё это дерьмо никак не относится к почтению памяти усопших. Их тела ещё препарируют криминалисты, а эти уроды пьют грёбаный пунш и делают вид, что сострадают смерти друзей. Чёрта с два!

Он знал, что дом Коксов стоит пустым и что разгромленная гостиная и гараж, обклеенный полицейской лентой по контурам тел покойников, так же реальны, как он сам. Этого шериф не мог отрицать. Он знал, что отрезанные языки и выколотые глаза пока никуда не дели. Они – улика, как и отсечённые пальцы рук. Это была такая мозаика. Собери себе человека сам, ну или то, что от него осталось. Он оставил для копов подарок: не свалил внутренности в кучу, а разложил против тех, кому они принадлежали. Можно сказать, устроил аттракцион невиданной щедрости. Он помнил, что некоторые мрази – Тина Линдс, Корки Досон – продержались очень долго. Они были живы, даже когда он их потрошил, и смотрели – привязанные к потолочным балкам за верёвки – как разделывает остальных. К Тине были особые счёты: жестоким людям – жестокую расправу, и он намотал её кишки на мотор газонокосилки. Затем сел в гараже на ступеньку и смотрел, как она захлёбывается визгом, эта грудастая сучка Тина, когда цепь намотала её кишечник и поволокла на себя из тела. Почему-то в выпуске вечерних новостей об этом не рассказали. Он представил себе лица копов, когда те толкнули гаражные ворота, держа в руках пистолеты, и с «Господи Иисусе» выпрямились, в шоке разглядывая пол и стены, забрызганные кровью и ошмётками плоти. Он полагал, труп Кейси Кокс, привязанный к изгороди возле дома в петле из собственной тонкой кишки, служит вполне ясным посланием. Наркоман или проезжий грабитель, грохнувший ради столового серебра пятерых подростков, такого проделывать не станет. Впрочем, под рукой у него не было верёвки, а тонкая кишка – это пять или шесть метров фантазии, делай что хочешь. Но в этом городе осталась только бесчеловечная жажда вскарабкаться по трупам повыше, чтоб взглянуть на вакханалию смерти с хорошего места. Он размял шею. Раз так, значит, он зальёт Скарборо кровью.

Он поправил перчатки и взял свечу удобнее. Пока есть время, можно занять чем-нибудь руки. Один восковой лепесток ложился на колени за другим, когда нож снимал тонкие слои стружки. В свече он вырезал её черты и образ, который помнил ясно, как молитву. Прежде он не был верующим, но теперь, кажется, нашёл свою религию. Он просто продолжил делать, что делал, потому что терпеливым всегда воздаётся.

Через час чета Мейхемов укатила к соседям выпить вина и поболтать о главной новости, всколыхнувшей Скарборо. Перемыть косточки родителям погибших и поделиться своими догадками. Кто убийца? За что ребят так жестоко прикончили?

А вы слышали, мальчиков оскопили ещё живыми? Какой ужас.

Да нет, ерунда, слухи. У меня сестра встречается с копом, там ничего такого, просто подростки наглотались наркоты и перетыкали друг друга ножами.

Какой кошмар! Я слышала, эта Кейси встречалась с мужчиной старше себя вдвое. Не мог он её убить?

Кто-то из них точно принимал марихуану.

Он улыбнулся под маской и покачал головой. Они не знали даже половину правды. Наивные, глупые люди.

Вечеринка стала шумной. Возле бассейна столпилась одна часть ребят, в гостиной – другая, и только отдельные парочки разбрелись по комнатам наверху, чтобы уединиться. Дом у Мейхемов большой. Два этажа, палисадник, просторный задний дворик, три двери наружу, восемь комнат, чердак и подвал. Поёрзав и поменяв позу, когда тело начало затекать, убийца посмотрел на свечу. Он уже выточил из воска глаза, нос и губы. Очень скоро взялся за тело. Теперь он знал, какое оно, потому что касался его и чувствовал ладонями. Закрыв глаза, он попробовал пальцами воздух и провёл сверху вниз. Его ладонь приняла объёмы и очертания её тела. Он вырезал его по памяти. Касался везде, но не там, где нельзя: хорошо знал, что это испортило бы всё, и тогда – тогда он убил бы её.

Одна его часть хотела это сделать. Другая останавливала.

В самом низу шахты бельепровода было тесно и узко, но ему не привыкать. Вздёрнув подбородок туда, где в узкий квадрат неплотно подогнанной дверки бельевого лифта падал слабый свет, убийца прикрыл глаза. Ему достаточно было нескольких дешёвых камер, чтобы наблюдать за нужными комнатами. Он знал, что дождётся нужного момента, потому что был, как любой хороший охотник, терпелив. Ведь сегодня он пришёл не карать, а дарить. Не ненавидеть, а любить. И ему не мешало бы помолиться.

* * *

Казалось, здесь собралась вся старшая школа. Людей было столько, что им не хватило места в доме, поэтому толпа выплеснулась во внутренний дворик к бассейну. А школьники всё приезжали и приезжали.

– Что за чёрт? – поразилась я.

– Чего? – крикнула Дафна, морщась.

Из-за громкой музыки друг друга было плохо слышно. Я оттащила её к большой чаше с пуншем и дёрнула за локоть.

– Спрашиваю, какого чёрта они сюда едут? Неужели Мейхем раздал столько пригласительных?

– Никто на них не смотрит, – отмахнулась Дафна. – Ты не была на таких вечеринках?

– Пару раз. И народу было гораздо меньше.

– Всё в порядке, – успокоила она и улыбнулась. – Так оно всегда и бывает. Не парься. Хочешь пить?

Я покачала головой, наблюдая за тем, как Дафна наливает себе стакан пунша. Энтони вышел к бассейну с другими парнями. В гостиной остались только те, кто хотел танцевать, как мы, или флиртовать с мальчиками в мягком полумраке, как Дрю Браун или Бонни Дэниелс в красивом шёлковом топе. Дафна сделала несколько жадных глотков пунша.

– Ладно, уговорила. Может, и я выпью…

Здесь было темно и душно. Кто-то пожаловался на это, тогда открыли дверь в смежную малую гостиную со столовой, а ещё – окна, которые выходили на лужайку. Вдоль них росла высокая зелёная изгородь.

– Там Бен, – вдруг оживилась Дафна и поправила светлые локоны. – Ну ты его точно знаешь. Он играет в американский футбол за «Пум». Лайнбекер.

– Мне это ни о чём не говорит.

Она закатила глаза и взяла меня за подбородок, повернув силой лицо, куда надо было смотреть.

– Высокий бледный брюнет.

Я прищурилась. Он был прехорошенький, с ямочками на круглых щеках: пил с другом у стены пунш.

– Вот это другое дело.

Дафна улыбнулась и отпила ещё из своего стакана. Не знаю, что там подлили, но глаза у неё здорово заблестели. Я понюхала свой напиток и сделала глоток. Он жгуче прокатился по горлу. Господи, да там водка!

– Эй. – Я коснулась плеча Дафны. – Не налегай так на пунш, он алкогольный.

– Всё быстро выветрится, – отмахнулась она. – Послушай, как я выгляжу?

– Пьяной, – честно сказала я. – Но чертовски симпатичной.

Она рассмеялась и сморщила нос. Залпом допила пунш в своём стакане и вручила мне уже пустой.

– Всё, пожелай удачи.

– Охмури его! Давай!

– Иди ты, это не похоже на «удачи тебе, Дафна»!

Она вошла в толпу и исчезла в ней. В такой темноте – неудивительно: люди стали просто силуэтами без лиц и личностей. Одну часть большой гостиной освещали только споты возле окон, другую – хмурый свет от входной двери. Знакомых здесь было мало, и я подумала – надо бы выбраться во двор к Энтони, тем более здесь музыка становилась всё громче. Многие ребята явно выпили. Я отлепилась от стены и, работая локтями, вошла в круг танцующих, не представляя, сколько же народу сюда набилось. Уж явно не одна старшая школа Скарборо. Кажется, здесь молодёжи куда больше, чем в целом городе, – как так, что за магия? Вдруг кто-то позади крикнул:

– Эй, ребята! Ребята! Разбирайте маски!

Я остановилась и обернулась: в дверях стоял сам Карл Мейхем, загорелый и кудрявый, с очками для зрения, надетыми, как ободок, поверх русых волос по уши. В руках у него была большая картонная коробка. Рядом стоял его темнокожий друг и держал две бутылки пива. Со всех сторон толпа зашумела:

– Ого!

– Клёво, клёво.

– Привет, Карл!

– Ты видел эти маски? Жуть.

– Только не говорите, что Кокс замочил чувак в такой маске.

– Не. Её Бен выпотрошил.

Люди подходили к коробке, покрывали лица простыми белыми масками, имитирующими человеческое лицо, и снова пускались в отрыв. Вечеринка была всё меньше похожей на дань памяти усопшим, или как там это назвали? Я поморщилась и поискала взглядом Дафну и Бена, но нигде их не нашла. Толпа разошлась по двум комнатам – десятки безликих человек. Мне стало не по себе. Я снова направилась к выходу, но кто-то плотно закрыл дверь, и она будто растворилась в темноте. А потом над потолком зазвучал молитвенно трепетный мужской голос, выпевая почти по-церковному слово за словом, и ребята вскинули руки вверх, взревели, потребовали сделать ещё громче.

Я эту песню знала, хорошо знала – Тайп-О-Негатив, уже почти классика рока. И слова я выучила почти наизусть, затерев когда-то компакт-диск с альбомом этой группы до дыр.

Крест на стенах её кельи затмлён.

От милости Его отлучена.

В помыслах грешных и между бёдер

Желает лик святой она [9].

Грянуло гитарное соло, тьма окунулась в вибрирующую музыку, пробравшую до костей. Споты погасли. Ребята разбились по парам, меня толкнули справа, пихнули слева, кто-то ринулся в толпу. Впереди послышался громкий визгливый смех. Обычное для вечеринок дело, но я была вся как оголённый нерв. Кто-то взял меня за запястье и потянул назад. Я резко обернулась.

Умирающий полубог боли полон.

Кончишь же ты опять?

Ляг на спину или стань в молитве на колени

И научись просить и угождать.

Вопи, душа, о покаянье.

Какое хочешь наказанье?

В темноте я не смогла разглядеть ничего, кроме высокого силуэта. Меня утягивали в сердце толпы, между извивающихся тел и тех, кто в танце слился друг с другом в единую плоть. Анонимные гости, покрыв лица масками, захмелели и делали друг с другом, что хотели. Одни были пьяны алкоголем, другие – остротой ощущений из-за своих спрятанных лиц. Все кругом были чужими, все казались опасными. Я растерянно попробовала вырвать руку, но так просто это сделать не получилось. Кто-то держал – пусть не крепко, но настойчиво. Потом меня задели плечом; полный стакан пунша с водкой вылился из моих рук на пол и на чью-то одежду. Из-под маски послышалась отборная ругань, но похититель прикрыл меня плечом, взглянул сверху вниз на бранящегося, и тот стих.

За похоть и блуд

Гореть ей в Аду.

До пепла сожгут её душу.

Персты плоть утешат, избавят от мук.

И скажет – вот всё, что мне нужно.

– Спасибо! – пришлось крикнуть погромче. Музыка прямо гремела. – Здорово же я его окатила, чёрт возьми. Вот это мне сейчас досталось бы.

– Я так не думаю.

Этот голос я узнала бы из тысячи других голосов, он был незабываем после случившегося. Его выжгли на подкорке мозга. Высокий человек обернулся ко мне, и я остолбенела.

Под капюшоном была не обычная маска, а та самая.

– Тихо, – сказал убийца прежде, чем я закричала. – Ты же не хочешь, чтобы я повторил вечеринку в доме Коксов? Или сделал тебе больно, как в тот раз?

Он отвёл в сторону край чёрной куртки. Под ней блеснуло лезвие ножа. Мне хватило сил покачать головой.

– Это правильный ответ. Потому что я пришёл только поговорить.

Он подошёл ближе и обнял меня за талию. Большие ладони легли на неё и сомкнулись, как капканы. Танец с человеком, который убивает других людей, был точно не тем, чего я ожидала от вечеринки в пригороде.

– Как ты сюда пробрался? – От страха мой голос дрожал. – Кругом полно копов.

– Знал, что ты придёшь, вот и задался целью.

Какой, мать его, целеустремлённый! Я не знала, куда деть руки, и он сам медленно положил их себе на предплечья. Я едва коснулась их.

– Ты раньше никогда ни с кем не танцевала? – Он снова опустил ладони, но уже дотронулся ими до моих бёдер. Я вздрогнула.

– Почему же. Танцевала, но не с тем, кто швырял меня об стену. Или резал ножом.

– Ты пыталась сбежать, я этого очень не хотел, – сказал он. – И потом, кто старое помянет, слышала такое?

– Да. – И сглотнула.

Боюсь, в его случае это не фигуральное выражение.

– Вот и славно. Потанцуй со мной так, словно этого сама хочешь, о’кей?

В его руках я умирала. От страха сердце заходилось, воздух удушливой волной стыл в горле. Взглядом я пыталась найти в толпе хоть одно знакомое лицо, но лиц не было – только маски. Убийца мягко рассмеялся.

– Что такое? Кругом пьяные подростки и никого, кто мог бы помочь? Незавидное положение.

– А ты любишь издеваться над людьми, – пробормотала я, глядя мимо его плеча.

– Почему же? Ты зря меня боишься. Я обещал, что не сделаю тебе ничего плохого. Поверь, я человек, который держит слово. Убиваю только тех, кто этого заслуживает, не без причины.

– И я не вхожу в их число?

Он медленно покачал головой и крепче сжал руки. От его тела исходил сильный жар.

– Нет, не входишь. Тебя я убил бы просто так.

– Это обнадёживает.

– Уже чувствуешь себя особенной?

Я едва слышно шепнула:

– Ещё бы.

Она хотела бы познать Бога.

О-о-о, возлюбить Бога.

Чувствовать Бога внутри себя.

Глубоко внутри себя.

Я посмотрела в его маску. Сегодня алые слёзы под глазами были ярче. Он словно мысли мои читал, потому что заметил:

– Мне кажется, любые отношения нужно начинать с доверия. Я могу тебе доверять, Лесли. Верю, что могу. Знаешь, что это? – Он указал на свою маску.

Я смутилась, не зная, как ответить, чтобы не разозлить его и не сделать хуже. Он смягчился.

– Конечно, нет. Так я скажу. Я называю это – Ложное Лицо.

– Зачем оно тебе? – прищурилась я.

– Чтобы помочь тому, кто живёт внутри меня, выйти наружу. А другому – остаться внутри.

Я непонимающе покачала головой. Он сумасшедший? У него раздвоение личности? Он ухмыльнулся.

– Всё в порядке, я не рехнулся. Это просто такая игра. Вроде как самовнушение. Или ритуал.

– Ты сектант? – Я нахмурилась. – Или вроде того?

– Нет, Лесли. Никаких сект, надо мной не будет хозяев. Сейчас объяснять нет смысла, а потом ты сама поймёшь. Когда время придёт.

Мы покачивались в такт музыке, я – в коконе его рук, таких сильных, что из них было не вырваться. Вряд ли кто-то смог бы разжать их в ту ночь.

– Ты молчишь, – заметил он. – Думаешь, про что это он говорит – чокнутый кровожадный ублюдок.

Да, я так действительно думала. Слова про время меня не на шутку испугали. Ещё больше испугали его здравая речь и проницательность.

– Что ты имел в виду, когда это говорил – «когда время придёт»?

– Только то, что со временем смогу довериться тебе ещё больше. – Он помолчал. – Если до того ты не заставишь сделать то, чего я не хочу. Ведь ты не хочешь, чтобы я это делал?

Я покачала головой. Волосы на загривке встали дыбом, руки похолодели. Он опустил свой лоб на мой – для этого ему пришлось здорово наклониться – и кивнул.

– Ты умница. Ты понимаешь всё. Рад, что не ошибся в тебе. Было бы горько так долго мечтать о девушке, а потом её убить.

– Меня не нужно убивать, – быстро сказала я. – Раз ты любишь играть, мы могли бы обсудить правила. – И прибавила: – Если решили быть друзьями.

Он помолчал. Привлёк к себе так тесно, что я уронила руки ему на грудь, поверх чёрной кофты, и услышала, как гулко и ровно бьётся его сердце. В тот момент я поняла, что пока всё делаю верно.

– Я не хочу быть твоим другом. – Тихо сказал он. – Я хочу чего-то большего. Но правила – это всегда хорошо. Да, давай обсудим правила. – Он кивнул. – Запомнить просто, их всего три.

– О’кей, как скажешь. Какие?

– Не заставляй меня влюбляться ещё сильнее, хорошо?

Он меня чертовски пугал. Одержимый убийца. Что может быть хуже? Пока что плетёт паутину из сладких слов, а потом отрежет мне голову. Я в одно мгновение вспомнила истории маньяков, всех, кого могла. Никто из них не был эмпатичен. Никто из них по правде никого не любил. Все они были грёбаными социопатами.

Он прервал мои мысли и сказал:

– Правило первое. Не рассказывай никому, что порой я навещаю тебя.

– Это всё равно бесполезно. – Я помрачнела и опустила лицо.

С почти трогательной ласковостью он погладил меня по щеке большим пальцем.

– Они тебе не поверили, верно?

– Да. Никто из них.

– Всё в норме. Я этого ожидал. – Он хмыкнул. – В этом городе люди так глупы. Они не будут верить в то, что им невыгодно. Всё просто. Они хотят жить в спокойном обрюзглом мире, такие же спокойные и обрюзглые, как он сам. Это их правила, не самые честные. И тебе нужно их знать, если хочешь, чтобы с тобой всё было в порядке.

Он поднял моё лицо за подбородок и заставил посмотреть в свою жуткую маску:

– Правило второе. Не следи за мной и не спасай тех, кого я хочу убить. Не ставь мне палки в колёса. Это бесполезно, а для тебя – небезопасно.

– Ты же обещал, что не убьёшь меня.

– Так и есть, – спокойно ответил он. – Если ты не спровоцируешь меня. К тому же за мной обязательно откроют охоту легавые, рано или поздно они должны сделать это. По крайней мере, я этого очень жду. И когда так выйдет, тебе лучше держаться от проблем подальше.

Я была с ним согласна и кивнула во второй раз.

– И последнее правило. Оно тебе понравится. Не пытайся навредить мне, и я никогда не наврежу тебе. Что поделать, меня влечёт только взаимность.

– Ты шутишь? – пробормотала я. – Впечатлена.

– Правда?

– Да. Хотя это такое клише. – Я говорила очень спокойно, чтобы не свихнуться. От страха у меня дрожали даже колени, но не голос. – Я читала, у серийных убийц всё в порядке с чувством юмора, потому что, бывает, время от времени нужно расположить к себе жертву.

– Но я не шутил.

Я замолчала. Он продолжил:

– Не хочу, чтобы мы стали врагами. Не хочу делать тебе больно. У нас всё будет хорошо, если ты не натворишь глупостей.

От этих слов голова шла кругом. Меня охватила паника, но виду я старалась не показать. Тогда он остановил наш танец и повёл меня из толпы прочь, обняв за талию рукой и отгородив ею от всех остальных.

– Разве я многого прошу? Видеться. Касаться. Наблюдать.

– Ты часто наблюдал за мной?

От его ответа потянуло могильным холодом. Он кивнул:

– С тех пор как ты сюда перебралась. Посмотри, я мог бы наворотить много дел до нашего знакомства, но не стал.

Мы нырнули в тень второй гостиной, он завёл меня за распашные двери в тёмный закуток и прижал к стене. Я вспомнила тот страшный вечер, когда он ворвался в мой дом, но теперь не делал больно. Только удерживал. Меня колотила мелкая дрожь, похожая на лихорадочный озноб.

– Видишь ли, мне нужно любить кого-то, – тихо сказал он, – кого-то хорошего. Чтобы не думать, что этот мир окончательно свихнулся и прогнил.

Он погладил меня по волосам. И стало страшно, потому что этот человек делал то, что хотел, с тем, с кем хотел. Он не слушал и не слышал меня, он всё решил уже давно. Он преследовал меня, наблюдал, жаждал быть рядом. Теперь, если я буду глупа и подниму шум, он выследит меня и легко убьёт.

На копов нет надежды. Дома мне никто не верит. Бесполезно просить у кого-либо помощи. Я с тоской посмотрела в бледную маску убийцы.

– Тогда скажи, как тебя называть.

Он пропустил мои волосы сквозь пальцы. Задумчиво помолчал, уперевшись в стену другой рукой. А потом наклонился очень близко, так, что я могла рассмотреть выцветшую старую маску с кровавыми полосами, и шепнул:

– Меня зовут Крик. Есть и другое имя, когда-нибудь ты его тоже узнаешь.

Вдруг в гостиной кто-то завопил. Вопль этот подхватили другие – ещё и ещё. Резко включили свет. Народ хлынул из одной комнаты в другую. Убийца шагнул назад и смешался с людьми: я только и видела, как на маску он надвинул капюшон, а руки сунул в карманы куртки. Через мгновение его уже нигде не было видно. Когда я поняла, что осталась одна и он оставил меня в покое, медленно сползла по стене: ноги совсем не держали. Вдруг я услышала крик:

– О господи!

– Помогите!

– Вызовите скорую!!!

Что-то случилось. Что-то несомненно страшное. Я слабо повернула голову вбок, люди столпились на выходе, никто больше не решался идти дальше. Но между ними уже протиснулась Дафна. Она искала меня внезапно протрезвевшим взглядом.

– Лесли? Лесли! Боже мой, ты видела это? Кошмар.

Я так и сидела на корточках, слабо пялясь на неё. Она подлетела ко мне и тряхнула за плечо:

– Отомри, чёрт тебя подери! Ты что, напилась?

Я покачала головой.

Дафна схватила меня за руку и заставила встать.

– Ходу отсюда, через заднюю дверь на кухне.

– Что стряслось?

Она потащила меня прочь от гостиной. Я только обернулась на ходу, но разглядеть что-либо было невозможно.

– Карла убили, Ли, – бросила Дафна. – Ему перерезали горло, пока свет был выключен. Все думали, он просто уснул в кресле, но потом…

Она толкнула одну из дверей.

Мы оказались на большой светлой кухне. За столом и по углам были парочки.

– Девчонки, что такое?

– Что стряслось?

Дафна ничего им не ответила и бросила мне:

– Я уже написала маме, она будет ждать за домом. Нам надо убраться отсюда до приезда копов, чтоб не встрять в беду. Сейчас же!

Глава пятая

Крик

Скарборо. Штат Мэн. Округ Сагадахок

Место сравнительно небольшое. Обычный провинциальный город на северо-западе Штатов. Согласно последней переписи в две тысячи пятнадцатом году, здесь проживает четыре тысячи шестьсот жителей.

Из них порядка двух сотен мелких правонарушителей: они ограничиваются простыми штрафами. Затем около полутора сотен алкоголиков, которых на ночь иногда закрывают в камере, потому что жёны звонят с завидной регулярностью и требованием «сделать обязательно хоть что-нибудь с этим мерзавцем». Наутро отцы семейств и одиночки, у которых друг и жена – бутылка с крепким алкоголем, возвращаются домой в более-менее божеском виде. Ещё некоторый процент приходится на наркоманов, дебоширов и браконьеров. Обычное дело для маленького города.

Последний раз убийство произошло непреднамеренно: обычная бытовуха, и снова по пьяни. Ник Дэверо застрелил сожительницу, когда они повздорили, о чем – один Господь знает, соседи слышали только крики. Алкоголя в крови у них было столько, что её впору было разливать по бутылкам.

Но мистика маленького города подразумевала и необычные преступления. Вот, кажется, ты здесь всех с детства знаешь и со всеми знаком, но откуда ни возьмись в девяносто девятом мальчишка Уотсонов выпустил две обоймы в здешней школе и убил сторожа, двух учителей и пятерых учеников. Был большой траур.

В две тысячи пятом Чарли Мэнсон поджёг родительский дом на Хэвэроу-стрит, вышел на улицу и смотрел, как тот пылает и как пылают вместе с ним отец, мать, двое братьев и шестимесячная сестра. На вопрос, зачем он так сделал, сказал: «Мне так велели голоса из стен».

Спустя несколько лет Джон Сарлоу трагически погиб на незаконченной стройке – это был две тысячи девятый год. Он подрался с другим мальчишкой и сорвался с башенного крана с огромной высоты на арматуру в забетонированном фундаменте. Парня, который поспособствовал тому, что из Джона сделали шашлык, упекли в спецшколу. А сейчас история перешла все границы, потому что в Скарборо завёлся психопат, полиция бездействовала, все считали, что если убивает один человек, то возьмут его очень быстро. От его руки пало уже семь жертв, и вот-вот появится восьмая.

* * *

Винни Тейлор был дома весь вечер, это мог подтвердить кто угодно – даже отчим, валявшийся на диване с пивом и кое-чем покрепче. В таком состоянии он обзывал пасынка черножопым и клял его мать, которая трахалась с грёбаным чёрным.

Винни ненавидел, когда Тим напивался.

Он вернулся около семи, бросил короткий взгляд на сухощавого мужчину, который накачивался очередной порцией пива, – но из батареи пустых бутылок возле его вечного пристанища, дивана напротив телевизора в гостиной, увидел ещё и пустую тару из-под виски и вермута. Отчим пьяно хохотал над бейсбольным матчем.

Винсент презрительно скривил губы, но промолчал. Ссориться было бесполезно. Он легко сыграл бы в мяч оторванной башкой отчима. Одна проблема. Мать не прогоняла этого подонка.

– Бухой утырок, – хмуро бросил Винни.

Он оставил в коридоре сумку со спортивным инвентарём. В школе играл за футбольную команду и был раннинбеком: он должен пронести как можно быстрее и чище мяч к зачётной зоне противника. Винни вернулся с тренировки, где с него спустили, кажется, семь потов. Хотелось в душ, упасть на кровать и не шевелиться. За последние дни на него навалилась апатия – к домашним делам душа не ложилась, и даже с ребятами он стал выбираться гораздо реже.

Всё было очень, очень просто. Винни Тейлор чертовски боялся.

Пока Тим превращался из получеловека в полноценную свинью, Винни повесил куртку на крючок и поднялся к себе в комнату. Матери дома не было: она, в отличие от Тима, работала. Она говорила: «Так уж вышло», хотя Винни понимал: это просто такая дебильная присказка упёршегося рогом человека, которому зачем-то понадобилось тянуть на себе не только сына, но ещё и чёртового алкоголика.

Сам Винсент не мог работать: тренировки и школьные занятия занимали всё его свободное время. Это был его шанс поступить в колледж и стать членом местной футбольной команды. Тогда учёба и стипендия, считай, у него в кармане. И винить его было не за что: больше всего Винни хотел сбежать отсюда, из этого тихого кошмара, как можно быстрее.

И как можно дальше.

Он запер дверь, разделся, бросил одежду возле кровати и прошёл в ванную. Делал что должен был. Мыл руки, чистил зубы, душ включал, а в голове зловеще пели голоса: «Ты следующий, Винни, малыш. Ты – следующий».

И он предпочитал их слушать, но старался не верить.

Пять и девять фута, сто шестьдесят с лишним фунтов веса, прекрасная физическая форма – он залез в душевую кабинку и намылил грудь и живот, а потом быстро облился горячей водой из лейки. Вдруг ему показалось, что щёлкнул замок на двери в спальню. За столько лет жизни в доме Винни изучил все звуки, с которыми сталкивался каждый день. Он выключил воду и крикнул:

– Тим?..

Чёрт, если проклятый алкоголик опять пролез к нему и разлёгся на кровати… в прошлый раз он умудрился там же и обмочиться. Винни быстро вытерся и прямо в полотенце вышел в комнату.

Никого.

Показалось, что ли? Он задумчиво подёргал дверную ручку: заперто. Взъерошил курчавые короткие волосы, поискал в комоде футболку и шорты, а потом уселся за рабочий стол, на котором стоял ноутбук. Винни и Лора Чейз – вот она, d_olores135 – договорились созвониться после уроков. Он закусил губу, на миг опустил взгляд на клавиатуру. И всё же позвонил.

В окна накрапывал косой дождь. Винни подпёр щёку рукой, заскучав, но оживился, когда на экране показалось подвисшее изображение его подруги.

– Привет, детка, – улыбнулся он.

Вышло так себе, невесело.

– Угу. – Лора была явно не в духе. – Ты чего такой смурной?

– Тим. – Он поморщился. – Как всегда, не парься.

– Ты хотел о чём-то поговорить. У тебя есть полчаса. – Лора отломила дольку шоколада от плитки и сунула в рот.

– Ты куда-то собралась? – Винсент кивнул на её пёструю блузку.

Лора поморщилась.

– Так, добегу до Дрю.

– Время уже позднее. – Винни потёр подбородок. – Может, дома останешься?

– Почему?

Он вскинул голову. Люди умирают, но никому до этого будто нет дела. Копы не делают официального заявления. О том, что какой-то ублюдок убил уже семерых, – молчок. Винни резко отвернулся от экрана. Поморщился.

– Не знаю. Может, не очень нравится, что убили Кейси, и Бена, и Карла, и Джулс…

– В полиции сказали, это мог быть кто-то из них самих. Джейк – он принимал, понимаешь? И Джулс тоже баловалась. Может, наширялись и всех перерезали…

– А Карл? Тоже наширялся? – устало спросил Винни. – Да что за хрень, вечно приплетать подросткам такую охренительную тягу к наркоте?

– Ты там был вчера, – покачала головой Лора. – Видел что-то необычное?

Винни сжал челюсти. Лора усмехнулась.

– Ты видел тело, Винс? В смысле… видел Карла мёртвым?

– А ты видела, чтоб ребята принимали чего-то покрепче травки?! – Винни буркнул. – У него горло было перерезано.

– Осколком бутылки, – повысила голос Лора и хмыкнула. – Они просто напились до чёртиков. Джейсон, его дружок, он до сих пор сидит в участке. Он был в стельку пьян.

– И зарезал Карла? Ерунда. Все они убили себя сами?

– Да! – почти крикнула Лора и отбросила в сторону кусок шоколада. Когда она так темнела лицом, значит, была вне себя. – Чего ты хочешь, Винни? Зачем мне звонишь?

– Я хочу что-то сделать прежде, чем найду тебя убитой, Лори! – крикнул он в ответ.

И наступила тишина. Винсент не сразу поверил, что сказал это. Лора покачала головой.

– Господи, Винс, что у тебя в башке?

– Ты же знаешь, как я к тебе отношусь, – тихо сказал он.

Лора подняла на него глаза. Судя по их выражению – знала, но не думала, что он скажет вслух. Винни покраснел. Даже на его тёмной коже проступил румянец.

– И я волнуюсь за тебя. – Он помолчал. Потом тихо добавил: – Поэтому мы должны подумать, какого чёрта происходит.

– Ох, Винс, прекрати! – беспокойно сказала она.

– Нет. Я серьёзно. Мы кому-то перешли дорогу. Быть может, тогда.

Оба задумались. Лора закусила губу, нервно сложила на груди руки. От её былой самоуверенности и следа не осталось, но Винс любил в ней именно это – какой она иногда становилась наедине с ним.

– То, что… случилось год назад, никак не связано с их смертью, – наконец сказала она. – И потом, сколько времени прошло.

– А как ты всё объяснишь?! М? Погибают пока только наши. Почему?

– Потому что в мире полно всяких ублюдков. Мало ли с кем связалась Кейси. Или Бен. Или Карл. Мало ли, Винс. Знаешь, я всё-таки схожу к Дрю.

– Лори…

За дверью тихо скрипнули половицы. Винни отвлёкся от компьютера и посмотрел на пол, где на половицы падали две длинные тени, точно кто-то стоял под дверью его комнаты.

В груди появилось холодное предчувствие неминуемой беды, и в первую секунду Винни даже замер. А затем, к невероятному облегчению, услышал дрожащий пропитый голос:

– Сопляк… эй, сопляк черножопый. Эй!

Ещё никогда Винс не был так рад Тиму и его оскорблениям.

– Я с тобой разговариваю! Ты чего там закрылся? Ты это… ты это прекращай, иначе я твои замки мигом сниму и мамашу не послушаю. Молчишь?.. Сопляк?!

– Чего тебе, Тим? – холодно откликнулся Винс, понимая, что ублюдок не успокоится, пока не ответишь.

Грубить бесполезно. Он не хочет нарваться на кулаки и побои.

Тим потоптался ещё немного, переступил с ноги на ногу и грубо спросил:

– Мать тебе деньги с утра не оставляла? На продукты. Или карманные…

– Господи… – Вин закатил глаза и повернулся к подруге. – Прости, свинья никак не замолкнет.

– Лучше бы такого урода, как твой отчим, прирезали, – раздражённо сказала она.

Винсент лишь закатил глаза.

– Секунду, Лори.

Он подошёл к двери. Тим за ней дышал, как разъярённый бык на корриде. Тяжело и нахраписто. И кажется, даже оттуда Винс слышал, как от него смердит алкоголем.

– Нет, Тим, у меня ничего нет. Иди спать, – ответил он громко и попытался не думать о дышащем перегаром, пропитанном спиртным человеке за своей дверью. Страшнее любого убийцы, честное слово. Он выключил верхний свет, оставил только ночник у компьютера. Толкнул ногой приоткрытую дверь в стенной шкаф – правда, она открылась снова, и Винни просто наплевал на это.

– Он ушёл? – быстро спросила Лора.

– Кажется, да. – Он со вздохом упал в кресло. – Ладно, чёрт с ним. Нам надо хорошенько подумать, кому наша компания так крепко насолила…

– Насолила? – усмехнулась она. – Ничего себе, насолила. Да по твоим предположениям это список смертников, тут просто насолить мало.

Она заметно нервничала и явно не хотела касаться темы, ведь если не трогать такие штуки – они тебя тоже не тронут, так это работает?! Но продолжила:

– Вы оба, Дрю и ты, – просто свихнулись в последние дни на этой почве. Она тоже говорила мне сегодня что-то похожее, но, если честно, не вижу никакой взаимосвязи между Кейси, Беном и нами в частности. Да я даже с Джулс толком общалась только на литературе, господи боже! Она была подружкой Кейси.

– Не только на литературе. Мы тусовались вместе. Хочешь сказать, я нагнетаю?

– Да, Винс, – устало ответила она. – Ты нагнетаешь. Знаешь, всему есть объяснение. Мы не особенные, и мы не в фильме ужасов, чтобы за нами охотился какой-то псих. Даже если псих есть, он режет всех. Бесцельно.

– Ну. – Винс невесело усмехнулся и спрятал лицо в руках. – Ну ладно, может, ты и права. И не стоит об этом говорить. Просто Бен был моим другом, и Джейк тоже. Я хорошо знал Джулс, да и…

Внезапно Лори напряжённо сдвинула брови. Она подалась к монитору ближе.

– Винс, ты там один?

Он покачал головой, улыбнулся.

– Лори, если ты меня этим подначивать собралась… Я всё понял, свои теории оставляю при себе.

– Послушай, это Тим к тебе зашёл?!

Её голос звучал так, что впору было поверить. Винсент недоверчиво хмыкнул и убрал от лица руки:

– Хорошая попытка, но знаешь – после всех твоих подколов за столько лет я уже не куплюсь на э…

Но она завизжала так, что он подскочил на месте:

– Винни! Берегись!

В тёмном экране что-то шевельнулось у него за спиной.

Он обернулся – и вовремя: лезвие ножа рассекло воздух в нескольких дюймах от его лица. Винни вскрикнул и вскочил, толкнув компьютерное кресло на нападавшего.

На него двинулась густая тьма. Чёрный рослый силуэт. Белая маска. Впадины глазниц, похожих на две бездны, и чёрный рот с кровавой полосой по подбородку.

– Ч-чёрт!!!

Убийца бросился вперёд, отшвырнул кресло. Винс отскочил вбок, и очень кстати. Нож вонзился в столешницу. Пока это притормозило убийцу, Винни закричал:

– Тим!!! – и рванул в ванную.

Он бежал быстрее, чем на футбольном поле. Быстрее, чем когда-либо в жизни. Сердце грохотало в груди. Он хорошо слышал дыхание у себя за спиной. И слышал ещё, как убийца перепрыгнул через поваленное кресло. Ещё секунда – и Винни бахнул дверью в ванную. Убийце не хватило секунды, чтобы вломиться следом. Он врезался в полотно и ударил кулаком так, что дверь задрожала. Винни отступил к раковине, сжав плечи.

«Пусть он уйдёт». А вслух прокричал:

– ТИМ! ВЫЗОВИ ПОЛИЦИЮ, ТИМ!

БАХ БАХ БАХ!

«Пусть уйдёт!!!»

Но тот и не думал уходить, а что есть сил колотил в дверь. И когда понял, что она не поддастся, здорово ударил по ней ногой. Из старого деревянного короба вылетел клуб пыли.

А потом были шаги.

Винни вслушался в них. Человек расхаживал взад-вперёд, караулил, поганый ублюдок, как кошка – мышь.

Винни ещё не знал, что он кинул на компьютер плед, закрыв Лоре обзор, и не знал, что она набрала девять-один-один. Но услышал, что убийца прошёл в сторону двери в коридор. Винни затаил дыхание. Щёлкнул дверной замок. И всё смолкло.

Комната показалась обманчиво пустой, но Винни плотно сжал губы и остался на месте. Ну как же, он на это не купится. Жалко, здесь нет окна. Он попробовал бы выбраться через него.

Оглядевшись в поисках чего угодно, что могло бы сойти за оружие, он не нашёл подходящего предмета: ни ножа, ни острой бритвы, даже спрей бесполезно использовать, чтобы сбить врага с толку: убийца был в маске. Винни прильнул к двери ухом и вслушался в тишину. Он знал, что Лора наверняка вызвала полицию. Копы будут здесь с минуты на минуту, верно?

«Если успеют», – усмехнулся внутренний голос.

Тем временем убийца в чёрной безрукавке и в капюшоне, с чёрной рваной накидкой, повязанной поверх бёдер, бесшумно прошёл по комнате: он сдёрнул с монитора плед и помахал Лоре рукой в перчатке, предусмотрительно отрубив звук на звонке. У Лоры лицо было белое от ужаса, и она искусала губы до крови. Она видела, что маньяк остановился у двери в ванную.

А затем мощно замахнулся. И со всей силы вонзил в неё нож.

Оглушительная боль смешала и стёрла все мысли в голове у Винни, оставив только боль. И ещё – страх, что с ним теперь что-то не так. Совсем не так. Он булькнул горлом, сделал глубокий вдох и коротенько простонал, подавшись назад. Боль была невыносимой вспышкой: он не мог даже кричать. Охотничий нож крепко вошёл в его щёку, пронзил её и чудом не задел язык, хотя не давал пошевелиться. Винни был нанизан на лезвие, как рыба на крючок.

Он неловко приоткрыл рот, и с губ по подбородку потекла тёмная кровь. Убийца издевательски стукнул в дверь костяшками пальцев.

– Тук-тук-тук, малыш, – спросил он спокойно. – Ты мне откроешь?

Затем взял нож крепче и резко вытащил его из раны. И Винни закричал.

Он не испытывал никогда ничего похожего – хотя однажды у него был открытый перелом руки, когда он в двенадцать лет упал с крыши отцовского гаража. Винни сделал шаг назад и прижал ладонь к щеке. У него дрожали руки. Кровь всё шла и шла. Он боялся пошевелить головой и неотрывно смотрел на дверь. Потом машинально снял с крючка серое полотенце для рук и прижал его к лицу.

Снаружи снова появились звуки, и первым делом очень громко завизжала Лора. Винни повернулся к раковине. На белую эмаль упало несколько капель крови. Сначала немного, затем – всё больше, одна за другой, как кляксы с теста Роршаха. Винни залез в шкафчик за зеркалом, чтобы найти перекись, бинт или что угодно и остановить кровь, – но пальцы были скользкими, и он неловко опрокидывал пузырьки, флаконы и баночки. Он не мог найти ничего нужного. Очень быстро полотенце потяжелело от крови, а нижняя челюсть и верхняя губа занемели, как от заморозки у стоматолога. Винни всхлипнул и швырнул полотенце на пол. Оно осело уродливым багровым комком, пачкая кафель. И вдруг Винни вспомнил, что где-то здесь были ножницы.

Он залез в шкаф под раковиной, открыл один ящик. Затем другой.

БАМ! БАМ!

– Выходи, малыш, мне надоело тут стоять! – рявкнул убийца за дверью.

Пальцы дрожали ещё сильнее. Где-то там, и это было очень далеко, Лори закричала снова, но её голос заглушили ещё два мощных удара, от которых дверь содрогнулась. А следом слетела со щеколды, выбитая ногой, – и убийца медленно показался в проёме. Он поднял нож в руке и издевательски поиграл им перед своим лицом.

Винсент наугад скользнул рукой во второй ящик, тяжело сглатывая кровь и слюну, собравшиеся во рту. Он искал и нашёл на ощупь маленькие ножницы. Спрятав их в кулаке и не отрывая выпученных испуганных глаз от убийцы, он смотрел, как тот вытер лезвие чёрной перчаткой, очищая его от крови.

А затем бросился вперёд.

* * *

Завязалась борьба. Винсент развернулся и отбил предплечьем нож. Лезвие вспахало плоть, и рука облилась кровью; Винни почти не почувствовал боли. Он собрал в кулак всю волю и всю силу, что у него были, и оттолкнул от себя чёрную тень. Убийца отлетел к стене. Винс был мощнее и тяжелее, он был немногим выше – и это дало ему фору. Он бросился вон из ванной и побежал к двери в комнату. Он себя чувствовал как на матче, только тут, если проиграешь, – умрёшь. За пару секунд он прыгнул до двери, провернул щеколду и толкнул её. Уже увидел коридор и лестницу…

Убийца налетел со спины. Он загнал под ребро Винсу нож и несколько раз понимающе кивнул, когда услышал его жалобный хрип.

Парень уже не жилец, но держится за свою никчёмную жизнь из страха. Страх – плохой советчик. Всё равно сдохнет. Это случится сейчас или немногим позже, так зачем тянуть?

Травмированный рот не давал Винни закричать так, как требовало его истерзанное тело. Он не сопротивлялся, когда убийца швырнул его к компьютерному столу, и повалился на пол, споткнувшись о перевёрнутое кресло.

– Винни…

Лори видела всё. Она повторяла по кругу, будто заклятая:

– Винни, я уже набрала службу спасения. О чёрт… Они скоро приедут… Винни. Винни, держись!

Домашняя футболка была мокрой от крови. Убийца встал над Винсентом так, что тот оказался между его ног. Потом склонился и пережал предплечьем шею Винни. Рука под эластичными спортивными нарукавниками была перевита венами. Кажется, они пульсировали в ритм заполошно бьющегося сердца жертвы, которая всё никак не хотела умирать.

– Винни, держись!

Убийца связал ему руки брючным кожаным ремнём. Пряжка больно врезалась в запястья. Винни был почти без сознания от кровопотери, но захрипел, когда его заставили встать на колени.

– Кто ты, мать твою, такой?! – выкрикнула Лори. По ту сторону монитора её колотила дрожь. Она была бледна, как из воска сделана. В глазах – паника, а по щекам – слёзы. – Отзовись! И отстань от него!

– Вопрос непростой, – тихо и хрипло сказал убийца, и от этого Лори заткнулась. – Но у нас мало времени. И я не из говорливых. Не лучше ли просто повеселиться?

Он коротко замахнулся и вонзил нож в живот Винни выше пупка.

– Нет!!! – закричала Лори.

Винни завращал выпученными, налившимися кровью глазами. Живот наполнился кровью и болью, и он мог молить лишь об одном: об избавлении.

– Вы же обожаете веселье. Разве нет? – безмятежно спросил убийца и вынул нож из раны, брызнув кровью Винни на экран.

– Я вызвала копов, урод!

От бессильной злости Лора ударила кулаками по столу:

– Они из тебя всё дерьмо вынут! Ты же сядешь, тварь! В камеру смертников!

Убийца хмыкнул и толкнул Винни в спину. Тот упал.

– Все мы когда-нибудь умрём.

Он сам присел на одно колено рядом с Винсентом. Затем перевернул его на спину. Рукой в короткой чёрной перчатке провёл по его окровавленной шее. Вторую руку опустил ниже шнурков подвязанных шорт – и чуть склонил голову. Он ждал, когда Винни всё поймёт. Способов умереть много, но кто хочет, чтобы его выпотрошили, как свинью? Это больно и это страшно. А ещё – неизбежно.

Винни застонал и всё же попытался вырваться. Он жалко бился, ослабленный и раненый, покидаемый жизнью, в руках того, кто возомнил себя вершителем его судьбы. Всё было бесполезно. Прокрутив нож в руке, убийца замахнулся и выждал короткое мгновение, наслаждаясь беспомощным ужасом на лице своей жертвы.

Нож вошёл почти наполовину в пах и резко ушёл вбок. Лори отвернулась, прижав ладонь ко рту и безмолвно рыдая. Она вся сжалась, когда до её ушей донёсся животный вопль. В нём она едва узнала голос своего лучшего друга. Может, даже больше, чем друга.

Она не могла смотреть. Не могла, не могла…

В висках пульсировала призрачная надежда, что весь этот кошмар кончится. Что это происходит не взаправду.

Убийца мрачно улыбнулся под маской, сделал несколько отрывистых движений, раскраивая плоть Винни изнутри. Хорошо. Быть может, сейчас они что-то и поняли отголоском своего скудного сознания, но в любом случае слишком поздно. Он дёрнул рукой, завёл нож глубже вбок, по самую рукоять утопил в тёмную плоть. И тут же вынул, заставив кровь брызнуть веером на стену и экран компьютера.

– Можешь смотреть, крошка, – сказал он ласково, потянулся и постучал по камере указательным пальцем. А затем рассмеялся. – Тебе так повезло. Я же не выпустил ему кишки, как вашим дружкам.

Он прикинул: есть ещё целая минута.

– Давай кончим всё это.

И тут Винсент в агонии рванул руки из ремня, пытаясь освободиться. Он понял: сейчас его прирежут. Убийца приподнял капюшон, утёр пот со лба. Потом легко поднял голову Винни за курчавые волосы на макушке и обождал секунду-другую.

– Эй, Лори, – дружелюбно позвал он. – Эй. Хочешь посмотреть, как я раскрою ему горло?

Она заплакала и сжалась ещё сильнее. Заломила руки и отвернулась.

– Не нужно… умоляю…

– Умоляй, мне всё равно. Но можешь взглянуть. Смотри. Смотри, что будет с тобой, крошка.

Лори надрывно зарыдала и закрыла лицо руками. Она не знала, что Винсент в тот долгий миг думал только о ней – заплаканной и жалкой, ужасно дорогой ему Лори, которую этот урод обещал прирезать.

Что-то очень яростное в последний раз поднялось в его груди. Он собрался с силами, которых оставалось мало, и вырвал скользкую от крови руку из ремня.

А затем вонзил в носок ботинка ножницы, которые прятал за поясом шорт.

– С-сукин сын! – рявкнул убийца.

Он так яростно пнул Винни ногой в лицо, что тот взвыл и выпустил ножницы, оглушённый ударом. Убийца резко вытащил их из ноги и схватил Винни за горло.

Он легко поднял его, как кукольного – безвольного и обмякшего. Взглянул в измученные глаза. Увидел, что сломал Винни нос, потому тот с присвистом дышал ртом.

– Я её всё равно убью, – пообещал он очень тихо. Так, чтобы это слышал только умирающий.

– Катись в ад, – прохрипел Винни.

Слова его едва можно было разобрать, но убийца легко сделал это. И прищурился под маской.

– Её не защитишь ни ты. Ни ваш бог. Ни ваш дьявол. Ничто на этой земле меня не остановит.

Он повернулся к Лори и чуть склонил голову в маске набок. Тело её занемело, не слушалось, неспособное от страха даже на малейшее движение.

– Не прощайся с ним. Вы скоро встретитесь в аду. А копам передай, что заходил Крик и почистил дом от грязи.

Он встряхнул Винни, как собака, поймавшая куропатку. Он держал его на весу так легко, словно тот был ребёнком. Медленно провёл ножом по тёмному горлу, и длинная полоса раны облилась кровью. А потом очень внимательно смотрел, как гас свет в слезящихся карих глазах. Последней Винни видел нависшую маску белой смерти и чувствовал, как сознание угасает в волне пульсирующей боли.

Лори не издала ни звука. Она наблюдала, как убийца разжал руки, и её мёртвый друг тяжело упал на пол. А затем, глумливо показав Лори козу пальцами, Крик медленно вышел из поля зрения.

Хлопнула дверь. Вдали, где-то там, опоздав на целую жизнь, завыли полицейские сирены.

Крик спустился по лестнице, положил в карман ножницы, которые вынул из своего же ботинка. Ему навстречу из кухни, до противного пьяный, вышел, качаясь, белый тощий мужчина в клетчатой рубашке. Не медля ни секунды, Крик метнул нож ему в грудь, и мужчина, который был Винсенту отчимом, повалился на пол. В коридоре, как жуткую бабочку на булавке, Крик пригвоздил его к стене внушительных размеров ножом-боуи. Поглядев на него с одного бока и с другого, как на картину в галерее, Крик вышел через дверь на террасу и покинул дом Тейлоров ещё до того, как к дому подъехала патрульная машина.

* * *

Накидку он устало повесил на крючок, когда ввалился домой. Собака залилась хриплым лаем снаружи, но он стукнул кулаком в дверь и рявкнул:

– Завались!

Не тот сегодня день, чтобы с ней миндальничать. В пальцах он крутил чёртовы старые ножницы. Хорошо, что ботинки крепкие. Рана неглубокая. Он перетянет её – даже хромать не будет.

Но в висках пульсировала ярость. Он должен быть куда внимательнее и сделать всё как надо. Нельзя больше допускать всего, что он допустил сегодня. Чёрт! Зло требовало выхода, и он метнул ножницы в стену, однако те были недостаточно остры и отскочили на пол, звякнув.

Крик ухватился за ворот безрукавки, выпутался из неё и с такой же злостью отшвырнул от себя. Обнажённый по пояс, упал в продавленное кресло, забросил лодыжку одной ноги на колено другой и, мрачно задумавшись, прикинул.

Первое убийство, самое массовое – он решил, что покончит сразу со всеми, кто пришёл к этой суке Кокс, – прошло на удивление гладко. На руку играло, что её дом стоял далеко от дороги и был изолирован от соседей большим участком. Там кричать и звать о помощи бесполезно, убегать – тоже без вариантов, он же догнал эту девку, брюнетку…

Он припомнил имя, морщась.

Джулс, точно.

– Ну я прошу вас, мистер убийца, – кривлялась она, поглаживая себя по узким бёдрам.

Она думала, перед ней – одетый в маску и балахон дружок с вечеринки.

– Пожалуйста, не делайте мне больно. Лучше покажите, что у вас под маской. Или внизу…

Без языка ей жилось гораздо лучше. По крайней мере, воздух перестал звенеть от бесконечной тупой болтовни. Господи, как он это ненавидел… и каждый день вынужден был терпеть, терпеть, терпеть, терпеть!

Он пристегнул её к балке в сарае, стянул всю верёвками и скотчем, как остальных – но с куда большим усилием. Равнодушно глядя в молящие о пощаде голубые глаза, он слушал, как она рыдает и пытается стонать искалеченным, разрезанным ртом. Он тогда достал из складки своей накидки охотничий нож и внимательно посмотрел на него, любуясь бликами тусклой лампы на лезвии из углеродистой стали. Этим лезвием можно было очень легко разделать оленя. Человека – и подавно. Он невероятно долго ждал этого дня. Фактически – всю жизнь. Говорят, если хочешь жить лучше, нужно освободиться от всего ненужного. Он много где про это читал. Хороший совет, толковый.

Он положил руку на её чёрные крашеные волосы, собранные дешёвой пластиковой заколкой на затылке. Крепко сжал их в кулаке, сильно дёрнул в сторону голову, так, что та безвольно мотнулась, как у сломанной куклы. Даже с вырезанным языком Джулс пыталась предложить ему себя, чтобы выжить. Умоляюще скребла кончиками пальцев по его ляжке, хотя руки и были связаны верёвкой. Пыталась откупиться. Одним словом, тварь.

Он потёр плечо и устало поморщился. Убитых стало больше, чем он планировал. Несколькими ублюдками больше, несколькими меньше. Если прикинуть, какая разница? Все они этого заслужили по факту своего существования.

Уже завтра он опять выйдет на охоту. У него нет выбора. Есть только долг и обещание, а обещания, даже неприятные, следует выполнять.

Глава шестая

А вот и Джонни

– Откуда столько репортёров?

– Это самый тупой вопрос, милочка, – сказал Энтони. – Мы сейчас в центре внимания. В нашем городе люди мрут как мухи! Спроси чего получше.

– Хорошо, спрашиваю, – невозмутимо сказала Дафна. – Когда ты наконец заткнёшься?

Последние дни были не из лёгких. Первое – от горожан было уже не отмахнуться историями про полицейское расследование, несчастный случай и убийство по неосторожности, или что там они имели в виду, когда отрицали, что в городе кто-то гасит людей? После того как Карла Мейхема нашли в собственном доме мёртвым, всем стало не до шуток. Хотя будто бы раньше кто-то собирался шутить. Он сидел в кресле с перерезанным горлом. Предварительно, его убили осколком разбитой бутылки. Дружка его, Майка Гудмана, нашли с этим самым осколком в руке рядышком, и он был чертовски пьян, так что пока его держали в участке как главного подозреваемого. Только теперь не все в это верили. Единожды случившееся – совпадение, дважды произошедшее – закономерность.

Пока полиция «не делала объявлений» и «хранила молчание, не разглашая данные прессе», я знала человека, который это сделал.

И понимала, что мне предстоит узнать его ещё ближе.

Никто не запускал нас в школу. Ребята столпились во дворе. Холод кусал за щёки и лип седым туманом к замёрзшим пальцам; промозглое утро выдалось таким, что хотелось спрятаться по самый нос под тёплое одеяло и провести утро в благостной дремоте. Не то что сейчас – стоять в толпе и выдыхать пар изо рта безо всякой надежды на то, чтобы согреться. Любопытных учеников отгоняли от входных дверей, возле которых давал интервью директор школы, Джеймс Деверо.

Я чертыхнулась и запахнула воротник куртки. Дафна рядом тоже сунула руки в карманы и нахохлилась, точно птица. Тони торчал в телефоне. Это было очень плохое, холодное и суетное утро.

Полицейские машины стояли вдоль газонов, блокируя несколько микроавтобусов с логотипами телеканалов. На лужайке было не протолкнуться. Учителя ходили одновременно растерянными и сердитыми, некоторые ученики дурачились и норовили попасть в объективы телекамер, пока операторы их настраивали. Да, в новостных сводках штата Мэн мы точно засветимся.

– Сумасшествие, – фыркнула Дафна и поправила сумку на плече. – Они только устраивают столпотворение и ненужный шум. И зачем?! Следствию это точно не поможет. Так только спугнут убийцу.

– Вчера вечером убили Винса Тейлора, – сказал Энтони. – Мамаша нашла его дома выпотрошенным, как рыбу. Валялся в своей комнате. А Лори Чейз, говорят, свихнулась, потому что болтала с ним по скайпу и видела, как его убивают в прямом эфире. Она теперь в психушке откисает. Не может ни слова связать. Так что не похоже, чтобы этот ублюдок кого-то боялся, тем более – огласки.

– Считаешь, это не повод для шума? Сколько там уже человек он прикончил?

– Убийце это вполне на руку, – не сдавалась Дафна.

– Да с чего? – хмыкнул Тони. – Он, наоборот, должен затаиться, потому что действовать при такой огласке гораздо труднее, чем если бы всё замалчивали.

– А копы и замалчивают. Они говорят, Винсента убили в пьяной драке отчим с дружком. Отчиму тоже досталось. А друга нашли в комнате чертовски пьяным и с ножом.

И так они спорили с утра, каждый настаивая на своём.

Столько смертей. Столько крови на руках. Почему он напал именно на этих людей? Есть ли в цепочке его убийств определённая логика? Наверняка, только я её пока не вижу. Полагаю, как и полиция. Только ему, как и им, выгодно спихивать вину на других – и если я понимаю, зачем это делает убийца, то никак не могу взять в толк, для чего это копам?

Частенько маньяки придерживаются определённого взгляда на то, какой должна быть их жертва. У них есть свой определённый тип. Взять хотя бы Теда Банди: ему перед смертной казнью на дознании называли определённое количество жертв, подсовывали бумаги со списком из тридцати четырёх имён и спрашивали, насколько этот список соответствует действительности. «Добавьте к этим цифрам ещё одну впереди» – заявил им тогда Банди с улыбкой. Намекнув, что количество жертв исчислялось сотнями, всё равно отказался показывать, где лежат тела, – не потому, что боялся справедливого суда. Просто испытывал ревность к тому, что останки увидит кто-то кроме него.

В голове помутилось. Крик – такой же псих? Псих, который стал одержим мной?

Я медленно скользила взглядом от одного человека к другому. В голове бились тяжёлые мысли. Я ощущала странную причастность ко всему, что происходило в Скарборо. Мне было неспокойно. Поёжившись, я подумала: может, предложить маме уехать отсюда?

В толпе я нашла взглядом Дэрила. Он стоял возле бюста городского мецената, Эдриана Мэнсона, одетый в свою полицейскую форму. Активно жестикулируя, он разговаривал со школьным уборщиком, а тот кивал в ответ, опираясь на уличную метлу.

Дэрил! Меня осенило. Вот он-то мне и нужен. Нужно спросить, как движется расследование. Вряд ли он скажет что-то новое, но попытать удачи стоит.

– Ребята. – Я коснулась плеча Тони. – Я отойду на минуту, о’кей? Не ждите меня. Встретимся на занятиях.

– Только не опаздывай, помни про грымзу Броуди, – сказал он и снова повернулся к Дафне. – Не сравнивай школьных стрелков и серийника…

Пробиться через такую толпу – очень неблагодарное занятие. Школьники топтались на месте или лезли куда ни попадя. Полиция их активно разгоняла, они не менее активно мешали или слонялись по лужайке. На лицах некоторых я видела кривые улыбки: странная реакция на смерти одноклассников, но что с них взять? Многие – дураки дураками: пытаются заглянуть в объективы, обсуждают убийства и сколачиваются в шумные воробьиные стайки. Кругом слышны голоса и смех.

До Дэрила оставалось шагов десять, как ко мне подошёл Стив.

– Привет, – он хмуро поглядел вбок, – ну и денёк, верно? Сумасшедший дом на выезде.

На нём была синяя куртка футбольной команды старшей школы Скарборо: эмблема – рычащая красная пума – таращила с его широкого плеча янтарно-жёлтые глаза. Стив был на целую голову меня выше и значительно крупнее, так что пришлось поднять подбородок, разговаривая с ним.

Крик тоже высок и крепко сложён. Я задумчиво окинула Стива взглядом. Убийцу можно легко принять за спортсмена: да хотя бы за того же игрока в американский футбол. От этой мысли холодный пот пробрал до загривка. У них похожая комплекция. Так что, теперь мне пугаться всех рослых парней?

– Лесли? – мягко позвал Стив. – Ты как, в порядке? Слышал, ты была на вечеринке у Карла.

– О да. – Я скривила рот. – Лучше бы не ездила. Отстой. И хозяин в конце провожать не вышел.

Стив с упрёком вздохнул. Что поделать, когда я нервничаю, то шучу, и иногда – не в тему и не к месту.

– Прости. Ты дружил с Карлом?

– Он был нормальным парнем. – Стив задумался. – Знаешь, жалко, что мы там не встретились.

– Где?

– Ну, на его вечеринке. Я там тоже был. Если бы видел тебя, обязательно бы подошёл.

– О, ясно.

Тогда, быть может, тебя уже не было бы в живых. Стив заметно смутился, провёл рукой по волосам. За его спиной женщина-репортёр безуспешно пыталась выгнать из кадра кривляющегося старшеклассника: тогда рослый полицейский прихватил его за шкирку и силой отвёл в сторону.

– Мы с ним с детства дружили, – растерянно прибавил Стив. – Пару дней назад обсуждали выходные. Хотели съездить к побережью. Знаешь, какие там волны? – Он вздохнул. – А теперь всё к дьяволу. Ты понимаешь, что здесь происходит?

– Всегда кто-то кого-то убивает. – Я мельком взглянула ему за плечо, надеясь, что Дэрил никуда не уйдёт. – Такое постоянно случается в Чикаго. Но, верно, не здесь.

– На самом деле, у нас было много всякого дерьма в Скарборо, – поморщился Стив. – Но не такого, как сейчас. Ты вообще веришь в то, что говорят копы? – Он понизил голос.

Я торопливо покачала головой:

– Понятия не имею. Послушай, мне нужно идти. Извинишь меня?

– О, конечно.

– Встретимся потом, ладно?

Это вряд ли. Мы с ним вращаемся в разных компаниях, и не то чтобы его друзья лучше моих, но нам просто не о чем говорить друг с другом.

– Без проблем.

Я прошла мимо и не обернулась, хотя чувствовала: он смотрел мне в спину. По счастью, Дэрил был на своём месте и всё ещё говорил с уборщиком. Я разобрала пару фраз:

– …прибраться сегодня, как вчера. Старик Пибоди до сих пор на больничном, так что я оформлю лист вызова: как полагается, протабелируем тебя.

– Спасибо. Д… деньги сейчас лишними н-не будут. Да и в участке как-то спокойнее работать, п-пока вся эта история не прекратится. – Уборщик сильно заикался и смущённо переминался с ноги на ногу.

Я остановилась чуть поодаль и уставилась в экран смартфона, стараясь делать вид, что не подслушиваю.

– О’кей. Тогда ждём к пяти. В обезьяннике надо здорово помыть: поместили туда одного парня, он не из чистюль.

– Хорошо.

Мужчины пожали друг другу руки и разошлись: тогда-то офицер Валорски меня и заметил.

– А, Лесли. – Он устало потёр переносицу и медленно направился ко мне. – Боже, ну и утречко, да? Как ты спишь после того случая, ничего?

– Кошмары. Что днём, что ночью. А ты как?

– Спать было некогда, – невесело усмехнулся он.

Я покосилась на мятый воротничок форменной рубашки и взлохмаченные чёрные волосы.

– Дэрил, я хотела спросить.

Он вопросительно вскинул брови. И как начать такой разговор? «Начни с начала», как было в книжке про Алису. Я сейчас и сама словно в страну чудес попала. Жутких и необъяснимых.

– Есть ли какие-то новости о расследовании?

– Лесли… – Он положил руку мне на плечо и сжал пальцы. А потом и челюсти тоже сжал. Из дружелюбного его лицо обрело недоброе выражение. – Дело ведётся, из Огасты вызвали следователя. По предварительным показаниям двух свидетелей мы составили примерный фоторобот подозреваемого, и, чёрт возьми, под это описание много кто подходит – даже я сам, потому что во мне явно больше пяти футов и я тренируюсь каждые три дня в зале. А ещё у нас маловато свидетелей. И мы полагаем, что эти убийства совершил далеко не один человек, понимаешь?

– Да.

Он показался мне нервным и раздражённым. Я постаралась списать это на усталость.

– Слишком много работы, прости. И я не спал двое или трое суток, не помню толком. Но сегодня вам наверняка объявят о решении властей ограничить передвижение по городу после двадцати одного часа без сопровождения взрослых.

– Какой смысл устраивать комендантский час, если убийца вламывается к людям в дома? – резонно возразила я.

– Мы не говорим, что это был один конкретный человек…

Вдруг его прервал громкий вскрик.

Мы повернули головы и замерли: метрах в двадцати стайка девчонок кинулась врассыпную от парня, натянувшего рваный балахон и белую маску, один в один ту, что у себя на вечеринке раздавал Карл. Он метнулся к ребятам из зарослей боярышника, растущего возле школы, решив напугать, но сделал это очевидно зря и явно не ожидал увидеть столько полиции. Двое полицейских мигом скрутили недотёпу и увели прочь, сорвав с него маску, – хотя он вырывался и возмущённо кричал:

– Это всего лишь шутка! Правда, я пошутил! Честно!

Все вокруг заметно притихли.

– За такие шутки будут спрашивать строго, – заметил вслух Дэрил и пробормотал. – Дети. Детки. Детишки, чёрт бы вас побрал…

* * *

Мисс Бишоп, учительница физкультуры, зашла в женскую раздевалку без стука. Был уже четвёртый час: день выдался непростым, даже если бы под ногами не крутились полицейские и репортёры.

Подтянутая и смуглая, лет тридцати пяти, она выглядела куда моложе и вполне могла бы сойти за старшеклассницу или студентку, если бы не строгое выражение лица. Мускулистые ноги были обтянуты белыми шортами, на груди лежал серебряный свисток – приз за второе место в троеборье, завоёванный, ещё когда она сама училась в школе.

– Девочки, внимание! Заберите листы с результатами забега, – объявила она и приколола кнопкой стопку разноцветных бумажек на доску объявлений. Школьницы почти не слышали мисс Бишоп, и она неодобрительно покачала головой, а потом вышла. Им уже не до оценок, лишь бы поскорее убраться отсюда.

Пшиканье дезодорантов, смех и шуточки, скрип кроссовок по полу и громкие хлопки железных дверок железных же шкафчиков. Девчонки переодевались после душа: во влажном воздухе повис пар. Тут и там мелькали белые и разноцветные трусики и лифчики. Школьницы натягивали одежду и обувь, сушили волосы школьными старыми фенами, но не торопились покидать раздевалку: вовсю крутились возле зеркал, расчёсывались и болтали, а выходили только стайками.

Над Джесси Пайнс как всегда смеялись: сегодня она споткнулась о собственные шнурки и неуклюже повалилась на футбольное поле с дорожки для бега. Теперь же пыталась замыть следы травы с далеко не белой и совсем не свежей футболки. Под мышками желтели пятна от едкого девичьего пота. Лицо, напротив, было алым, как морской бакен.

– Она подумала, что впишется в команду футболистов, – насмешливо сказала Челси Чейз.

– Она подумала, что поле – это пастбище, – добавила Морин Строуд из группы чирлидеров. – Коровье пастбище.

– Точно, точно!

Джесс и такие же неудачники, как Джесс, выводили её из себя.

Нельзя быть такой тупой. Такой неуклюжей. Такой тихой нюней и размазнёй, верно? А если ты такая – терпи или меняйся.

На Морин с неодобрением посмотрела новенькая, Лесли Клайд. У неё была смуглая, изящного костяного оттенка кожа и волосы цвета горького шоколада. Она здорово бегала, хорошо играла в мяч. К ней было не прикопаться. Морин заметила этот взгляд, когда Лесли выворачивала рубашку с изнанки, и молча отвернулась. Она, на первый взгляд, была такая же, как Морин, и Прюденс, и Хлоя, и много кто ещё из старшеклассниц. Нормальная. И Морин обошла её своим вниманием. Она уже выбрала добычу.

В Джесси полетела трубочка от пакетика с соком.

Джесс опустила голову ниже и насупилась, продолжая тереть, тереть, тереть свою футболку. Прыщавая спина – вся в красной мелкой сыпи – собиралась двумя складками над лифчиком. Она была не полной, но рыхлой и белой, как сахар, мука или сдоба.

– Эй, Джесс! – бросила Кэти Хигглз. Она уже оделась и собирала волосы в высокий хвост. – Из-за тебя я продула забег, слышишь?

– Угу.

– Не «угу», а какого дьявола ты крутилась у меня под ногами?

– Она не крутилась, – возразила Челси. – Просто встала поперёк дороги. Да её было не обойти!

Джесси ничего не сказала, потому что дельного на этот счёт сказать было нечего. Она впрямь плелась вдоль поля и мешала всем бегуньям.

– Сегодня ты себя превзошла.

– Чего ты там возишься?

– Боже, она всегда такая тугая?

– Земля вызывает Джесси! Очнись, корова! Му-у-у!

Джесси молчала, потому что она чувствовала, что в чём-то они были правы. И низко уткнулась в свою футболку, сковыривая с неё остатки грязи.

– Это отвратительно, – тихо поделилась Лесли с Дафной. – За что её задирают?

Дафна тяжело вздохнула, натянула узкие джинсы и, вжикнув молнией, задумалась, в какой момент девчонки из школы и даже она сама травили Джесси Пайнс.

Лесли здесь совсем недавно: она классная, но чужая, и ей не понять таких вещей. Во-первых, потому, что красивым спортивным девчонкам без проблем с мальчишками и популярностью никогда не понять тех, кто находится в третьем эшелоне. И во‑вторых, у неё нет нужных воспоминаний и историй, которые связывали класс… и в то же время разделяли его на группы: группы крутых, ботаников, спортсменов, неудачников, отличниц. А в конечном счёте тех, с кем общались, и тех, над кем смеялись.

Джесси прославилась ещё в пятом классе, когда написала любовное письмо Джонни Палмеру, а он сказал, что от неё воняет пόтом. Что сказать, Джонни был дурак, но пόтом от Джесс и впрямь здорово разило, особенно после быстрого бега на занятиях физкультурой. Ещё она жила с дедушкой в старом одноэтажном доме, там водились крысы, и она одевалась в какой-то отстой, словно вещи брала у матери или бабушки. Джесси была из небогатой семьи. Дворик у неё был огорожен сетчатым забором, в конуре у крыльца спал старый дворовый пёс Доджер, а ещё она снимала закаты, рассветы и прочую романтичную лабуду на свой старенький отцовский Кэнон. Дедуля или говорил ей иногда, какая она славная девочка, или спал.

Джесс про себя всё понимала.

Такие, как она, существовали, чтоб их клевать. А когда клюёшь неудачника, поневоле сам себя неудачником не считаешь. Закон жизни? Почему бы и нет.

– За что задирают? – медленно повторила Дафна и пожала плечами. – Да просто так.

Джесс быстро собрала вещи в сумку. Она не стала принимать душ и неуклюже вышла из раздевалки. Стоять голой перед этими девушками под душевой лейкой, чтоб на неё пялились, не хотела. Опять они будут смеяться: эта потная, смешная, очкастая Джесс-лишний-вес. Она скривила губы от обиды, но быстро с ней справилась. Она ничего с собой поделать не могла и уже ко всему привыкла. Ну почти.

Невозможно стать за день, неделю, месяц или год другим человеком, как это показывают в любимых фильмах Джесси. Это только там из замарашек делают принцесс и сразу к ним все относятся как к принцессам. Так это не работает. Джесси ли об этом не знать. В прошлом году она накопила денег и на рождественский бал купила красивое платье. Упаковала в него своё бесформенное подростковое тело, как в колбасную обёртку. Сходила в парикмахерскую, куда ходят все крутые девчонки вроде той же Морин. Ей навили кудрей. Сделали маникюр. Она думала, что придёт на бал королевой, но девчонки подняли её на смех, затащили в туалет и смыли косметику под раковиной. Джесси простояла три часа у чашки с пуншем, надеясь, что её позовут танцевать. В красивом платье у неё очень потели спина и подмышки. Лицо после холодной воды стало пунцовым.

Джесси вышла в пустой школьный коридор. Почти все ученики разошлись по домам: те, кто остался, были либо в библиотеке, либо на дополнительных занятиях. В школе стояла поразительная тишина.

Джесси шла вдоль стены, сутуля плечи. Она не любила школу, но и домой не торопилась. Всё было ей чуждо, нигде она не чувствовала себя на своём месте. Она любила ходить по одной и той же дороге от школы до дома и за те два часа, что петляла по улицам в обход, проживала в фантазиях совсем другую жизнь. Жизнь увлекательную, интересную и стоящую. Джесси там была совсем другой. Её и звали по-особенному – Джессикой. Там, в мечтах, у неё были друзья и приключения. Самые разные.

Она плелась мимо мужской раздевалки, погрузившись в мысли. И остановилась, потому что из них её грубо вырвали, ну почти за шкирку. Она услышала, и очень ясно, что в раздевалке, за полуприкрытой дверью, была драка.

Здравый смысл подсказывал двигать прямо до дома, в свою страну грёз. Врубить музыку на полную громкость. Отгородиться от глухих ударов и чьих-то тихих стонов. Но вместо этого Джесси убрала рукой назад жидкие русые волосы, слипшиеся на потном лбу, и вслушалась ещё.

– Грёбаный ублюдок. Ты здесь никто. Какого чёрта лезешь не в своё дело?

За дверью кто-то кого-то колотил.

– Тебе нужны проблемы, а? Нужны проблемы, ублюдок?! У тебя будут проблемы!

– Тихо!

И наступила тишина. Джесси подошла ближе к двери и прислонилась к ней ухом, чтобы расслышать голос. Он показался ей знакомым.

– Ты серьёзно думаешь, что я буду терпеть в этом городе такую гниду, как ты?

Джесс вздрогнула и закусила сухую, с корочкой кожи, губу. О, она узнала того, кто говорил: это Джонни Палмер. Во рту стало до противного кисло. Она вздрогнула и затаилась, почти вжимаясь в откос плечом.

– Это твоя работа – прибирать за нами дерьмо.

– Греби и не замарайся.

– И не вякай.

Парни рассмеялись. Но сквозь их смех появился кто-то четвёртый. Джесс узнала и этот низкий заикающийся голос.

– Я буду в‑вякать. П-потому что н-надо же из вас д-делать людей хоть кому-то, раз родителям вы на… – тяжёлый вздох, точно слова он выдавливал с трудом, – на хрен не сдались.

И снова удар. В кого-то глухо впечатался кулак. Потом ещё раз. Снова и снова. Джесс услышала стон.

Она закусила губу и робко шагнула назад. Бежать за охраной или уйти? Не сделать ничего или позвать помощь? Джесси впервые видела, чтобы ученики, сколотившись стайкой, избивали школьного сотрудника. Это было настолько странно, страшно и неправильно, что она поёжилась и сжала плечи. Но первой мыслью было всё равно другое. А что будет с Джонни?

Его накажут? Исключат? А если он узнает, что это Джесси настучала руководству, что тогда? Нет, правильный вопрос – насколько невыносимой он сделает её жизнь?

У неё вспотели ладони: она вонзила в них коротко обрезанные ногти, пока не стало больно, и плотно сжала руки в кулаки, слушая, как за прикрытой дверью несколько человек старательно отделывают одного.

– Нищеброд!

– Сука…

– Ублюдок долбаный.

– Сам напросился!

– Дерись!

– Я не буду, – устало ответил человек. – Это б-бесполезно. В вас не в‑вколотишь ни г-грамма ума.

– Тогда заткнись. И жри дерьмо!

– Жри сам, П-палмер.

После особенно громкого удара что-то грохнуло: тогда Джесси расхрабрилась, хотя угри на лице от этого раскраснелись сильнее обычного. Она подошла ближе и всмотрелась в узкую полоску двери.

Всё, чего она боялась, оказалось правдой.

Один из парней, Чед Лоуренс (каштановые волосы и злые зелёные глаза – Джесси помнила его по классу литературы), держал за шиворот школьного уборщика. Капюшон с него уже сорвали. Другой рукой Чед обхватил его поперёк груди так, что не вырвешься, даже если очень захочешь.

Джесси взглянула на мистера Крейна и побледнела ещё больше от вида крови; лицо у него было разбито: над бровью багровела ссадина, на смуглой скуле вот-вот расцветёт лилово-фиолетовый синяк, верхняя губа тоже была раскровлена.

Он смотрел на парней затравленным, быстрым, беспокойным взглядом. Как всякий человек, предчувствовавший, что его вот-вот поколотят, напрягся всем телом – и вовремя.

Джонни Палмер громко сказал:

– Тебе здесь не рады, маскот.

И мощно ударил Крейна коленом в живот. Высокий и плечистый, пусть и не такой здоровый, как друзья, а куда более худощавый, он тем не менее долго ходил на джиу-джитсу и играл в американский футбол за школьную команду. Он точно знал, как и куда бить, особенно если жертва не сопротивлялась. В ответ он услышал лишь сдавленный выдох через стиснутые зубы. Ещё два коротких удара – и Крейн уже не вздыхал, а тихо простонал:

– Хватит.

– Реально, хорош, – сказал кто-то сбоку.

– Может, ты и прав. Это дерьмо большего не стоит.

Джесси не знала, что у зеркал стоял Стив Мейхью. Он смотрел в яркий экран смартфона и делал вид, что всё это его не касается. Джонни ничего не ответил. Он выпрямился и опустил кулаки. А здорово он отделал этого говнюка Крейна! У того с губы протянулась нитка кровавой слюны. Во рту тоже было солоно. Джонни опустил руки, подумав сперва, что с красного ублюдка вполне хватит, особенно на первый раз. Но Крейн открыл свою вонючую пасть и процедил:

– Главное д-дерьмо стоит прямо передо мной. Маменькины сыночки. – Он сощурился. – Смешно. Трое на того, кто не может вам ответить.

Он не договорил. Если прежде Чед держал его, чтобы Джонни было удобно бить, то теперь со всей силы швырнул Крейна лицом и грудью на старые железные шкафчики. Тот едва притормозил падение, ухватившись за острый металлический край дверцы рукой – но не удержался и ударился головой и плечом. Из рассечённого о решётку вентиляции лба потекла тоненькая струйка крови. Он согнулся пополам и схватился за лицо. Ребята расхохотались, но ему было не до смеха. Придётся накладывать на рану швы.

И тогда случилось то, чего Джесси так боялась. Взволновавшись, она слишком налегла на дверь ладонями. Та поддалась, и Джесси самым дурацким образом ввалилась в раздевалку прямо на пол.

Крейн медленно убрал руку от лица и искоса посмотрел на неё узкими индейскими глазами.

– О-хо-хо, смотрите, кто сюда пожаловал! – рассмеялся Чед.

– Мать вашу, – выругался Джонни и резко повернулся к Стиву. – Я просил тебя быть на стрёме?!

– Придурок, я просто жду, когда ты выпустишь пар, – холодно ответил тот. – Я в этом не участвую.

Однако обоих заткнул странный недобрый смех. Джесси, вжав голову в плечи, застыла в руке у Чеда: он легко поднял её на ноги и подтащил ближе к Палмеру.

Смеялся Крейн. Он упёрся в колено рукой, пачкая кровью спортивные штаны. Поправил чёрную короткую шапку на голове.

– Уже участвуешь, п-парень, – усмехнулся он, выпрямился и широко вытер рукавом толстовки лицо. – Не д-думай, что останешься чистеньким.

А после с громким стальным грохотом захлопнул шкафчик. На дверце с внутренней стороны был старый выцветший постер с голой моделью из «Плэйбоя», которая осталась висеть, точно картина в «Метрополитен», чёрт знает с каких времён.

– Это так и называется, д-детки: соучастие, – добавил Крейн.

– Завались! – огрызнулся Джонни.

Четвёртый парень, Джек МакГрубер, короткостриженый брюнет с круглым лицом, молча достал перочинный нож из кармана. Лезвие блеснуло в длинных пальцах. И он показал им на Джесси. Напуганную, шмыгнувшую носом, потную, ту самую – неудачницу Джесси. Она по-овечьи жалобно смотрела по сторонам, впав в ступор.

Смуглое лицо Крейна вытянулось, когда он увидел у Джека нож. Он дёрнулся вперёд так, что резиновые подошвы кед громко скрипнули по полу. Чед и Джонни мигом толкнули его назад, и он ударился спиной о шкафчики, но тут же выпрямился. Исподлобья поглядел на учеников, сжав кулаки. Что-то в нём изменилось, но что, ребята пока не знали.

– Пусть уйдёт отсюда, – тихо сказал Крейн.

– Да ну? А то что ты нам сделаешь, Тонто? [10] – улыбнулся Палмер.

Крейн мотнул головой.

– Ты не п-понимаешь, во что ввязываешься.

– Заткнись!

Джонни с фирменной улыбкой, от которой пробирало холодом многих ребят в старшей школе, навис над Джесси. Эта улыбка обещала большие проблемы. Русые волосы, почти того же сероватого мышиного оттенка, что у неё самой, упали ему на глаза, и вдруг ей показалось, что они невероятно друг на друга похожи. От этого открытия она остолбенела.

– Ну что, Джесси-гёрл. – Он прищурил зелёные глаза, чмокнул красивыми пухлыми губами, словно собаке.

Она опустила взгляд. По плечам пробежала дрожь. Джесси сама себя кляла, но…

…но Джонни нравился ей, хотя она понимала, что он запросто может поколотить её. Прямо сейчас.

– Что же ты здесь забыла? Шла мимо? Так и иди себе дальше.

Он поднял руку и медленно отвёл прядь от её лица, нарочито заботливо заправив за ухо. Джесс громко сглотнула. Она не смогла бы ответить, даже порази её громом и молниями. Джонни требовательно протянул руку к друзьям, и тотчас Джек, его подельник во многих делишках, Джек, с которым они не раз в детстве топили котят и царапали машины на парковках, да и много чего вообще пережили, уверенно вложил в его ладонь сложенный нож. Игры кончились. И все в раздевалке это сразу поняли.

Тихо чиркнув, из костяной коричневой складной ручки показалось серебристое лезвие. Это был второй нож, и у Крейна краска схлынула с лица. Джонни с улыбкой провёл лезвием по собственной скуле, словно собирался побриться. Он посмотрел поверх головы Джесси в лицо Крейну. Затем крепко стиснул локоть Джесси. Та замерла в его руке и только жалобно моргнула, когда он приложил нож к её шее. Джесси совсем стихла, не стало слышно даже дыхания.

– Да что вы творите, ч-чёрт бы вас побрал! – выкрикнул Крейн.

Он рванул вперёд, но его снова грубо толкнули в грудь. К Чеду медленно подошёл Джек. Они встали стеной между Крейном и Джесси, прекрасно зная, что побьют его прямо сейчас – неважно, будет он нарываться или нет.

Крейн молча выпрямился, отошёл от шкафчиков и оценивающе посмотрел на обоих парней. Они насмешливо глядели на него в ответ. Да что он может, красный скин. Ничего не может. Тем более врезать им. Если он так сделает, с ним будет кончено: они его упекут куда следует.

Они были так в этом уверены, что почти опешили, когда Крейн быстро врезал Джеку в плечо и отступил, уклонившись от ответного неловкого взмаха рукой. Джек удивлённо расширил глаза. Потёр плечо. Чед неуверенно посмотрел на него: он был более трусоват.

МакГрубер и Крейн оценили друг друга долгими взглядами – а затем Джек попытался ударить противника в нос. Тот коротко отбил кулак в сторону, сжал запястье в захват и вывернул Джеку руку. Крейн не отпустил, даже когда тот вскрикнул:

– Больно, сукин сын!

– Н-ничего, мне тоже было н-неприятно, – пробормотал Крейн и заломил руку Джеку за спину.

– Ах ты дьявол!..

Чед поспешил другу на помощь, но получил хорошего пинка ногой в живот и согнулся, обрушивая на индейца поток ругани. Стоило ему это сделать, как Крейн, удерживая Джека за вывернутую руку – и повернув его спиной к себе, – сильно врезал согнувшемуся Чеду коленом в подбородок. Тот болезненно замычал, хватаясь за лицо и сплёвывая в сторону, а потом, покачиваясь, отошёл к шкафчику:

– Ты мне зуб выбил, урод!

Крейн не ответил на это абсолютно ничего, но с явным удовольствием, выпятив нижнюю челюсть вперёд, выворачивал руку Джеку всё сильнее и сильнее. У того глаза налились кровью, от боли он едва дышал. И только когда крикнул: «Сдаюсь, отпусти!», Крейн отшвырнул его от себя. Джек упал на скамейку и согнулся от боли, баюкая побагровевшую руку.

– Ну, д-детки, теперь поговорим п-по-другому, – сказал Крейн всем, но особенно – Джонни Палмеру. – Убери нож, П-палмер. Д-директор узнает, что здесь произошло.

– А что он узнает? – хмыкнул Джонни и прищурился, презрительно глядя на него. – Мы же скажем всё как было, да, Джесси-гёрл? – Лезвие легонько пощекотало её кожу, девушка робко сжалась. – Мы же знаем всю правду, верно?

Крейн сощурился и дёрнул верхней разбитой губой. Затем быстро утёр кровь рукавом толстовки.

– О чём ты?

– Ну, видишь ли. – Джонни улыбнулся. – Мы расскажем, как один необразованный мешок с дерьмом зашёл в нашу раздевалку и начал приставать к Чеду и ко мне. Так ведь? Потому что у него есть причина. Прикинь, какая, Джесси-гёрл? Он грёбаный гомик. Потому что любит следить за парнями в душе. Ты наяриваешь на них, ведь так?

– Д-да ты ублюдок, – с ненавистью сказал Крейн. – Ты больной. По тебе психушка плачет.

– Ага, точно. Да тебя можно легко засадить, стоит пожаловаться куда следует. Как думаешь, проверят мои слова или нет? Теперь даже хочется сделать это нарочно. Скажем, что ты извращенец. Или вор. Что ты воруешь из шкафчиков, нищеброд. Давай мы обыщем тебя.

Джонни больно стиснул плечо Джесс рукой, привлёк её к себе и прижал к груди. Под белой футболкой бешено билось его сердце. Отдавалось ударами через всю Джесси. Он опустил на неё глаза, убрал нож и медленно улыбнулся.

– Джонни, – медленно протянул Стив и отлип от стены. – Слушай. Не переходи черту.

– Ты её с нами перешёл, когда здесь остался, Стю, – поморщился Джонни. – Ты грёбаный трус.

– Это уже не шутки, – продолжил Стив жёстче. – Ты обвиняешь человека…

– Ты где-то здесь видел человека? – вскинулся Джонни.

Он ждал, когда друзья засмеются, но Чед держался за челюсть, а Джек – за руку. И им было не до смеха.

– Слушай. Я тоже… – Стив запнулся, даже не глядя на Крейна. Тот мрачно посмотрел на них обоих по очереди. – Мне на него плевать, понимаешь? Но за такое тебе может не поздоровиться. Как и всем нам.

– А Джесси всё видела и подтвердит. Да? – И Джонни тряхнул её, как куклу. – Так ведь? Ты же видела, как Крейн шарился по нашим шкафчикам? У тебя ведь тоже что-то пропало?

Джесси молчала. Она вспоминала, как он порвал её любовную записку в пятом классе. Как нацарапал на столе «Джесси Пайнс жуёт дерьмо». Как высмеял при всех, когда у неё лопнули старые джинсы – стоило неловко наклониться во время похода к озеру близ горы Катадин. Чёрт, да они с таким звуком лопнули, будто Джесси «пустила ветра». Старые обиды всплыли, как утопленники со дна. Ей сдавило горло, подкатило к нижнему веку щиплющими слезами. Но Джонни Палмер вот прямо сейчас навис над ней. Взгляд у него злым не был, скорее – болезненным, и глаза – красные и воспалённые по слизистой. А в поясницу упирались его худощавые бёдра. И Джесси обречённо выдавила:

– Да.

Это всё изменило. Джесси увидела, как с тихим разочарованием Крейн бессильно разжал кулаки. Он, кажется, понял, что сопротивляться бесполезно, и тяжело посмотрел на Джесси в ответ. В его усталом взгляде уже не осталось жалости к ней.

Джонни развязно похлопал Джесс по бедру.

– Вы уроды, каких м-мало, – сказал Крейн прежде, чем обозлённый Джек здорово врезал ему в скулу так, что звёзды брызнули из глаз, как с американского флага. Он очень хотел реванша за свою едва не сломанную руку.

Джонни отпустил Джесс, она отошла к стене. Стив не спешил их останавливать, но смотрел с холодным безразличием. Двое окружили свою жертву и начали методично избивать: в ход шли руки и ноги, а Джонни, покручивая нож в руке, с удовольствием наблюдал со стороны. В конце концов, устав огрызаться, Крейн упал на колено, окружённый Чедом и Джеком, которые старательно работали ногами. Злые пинки дробили по телу.

Вдруг скрипнула дверь.

Джесси покосилась на неё. Больше никто не заметил, что на пороге застыли, оцепенело глядя на всё, что происходило, две девушки. Джесси дрогнула. Она хорошо знала Дафну Льюис, но вторую плохо помнила. Она здесь новенькая. Лесси, кажется? А нет, Лесли.

Проследив за её взглядом, Джонни Палмер спокойно повернулся к двери и улыбнулся девочкам так, словно только их и ждал. В его глазах даже не было беспокойства. Но Лесли посмотрела на него в ответ. В её глазах было столько злости, что хватило бы на двух таких, как он. Она была в бешенстве.

– Эй, вы, – грубо окрикнула она.

Тёмные волосы у неё были распущены и гладко расчёсаны, в руке она сжала лямку сумки так, словно держала не спортивную форму, а гладиаторский меч. Подруга была настроена не менее гневно.

– Девочки, девочки, – протянул Джонни и приподнял ладони вверх. – А вы в курсе, что это мужская раздевалка? Нет? Или специально хотели ошибиться дверью, м?

– Заткнись, Палмер, – процедила Дафна и окинула глазами бледную как лист Джесси; мистера Крейна – лицо у него было залито кровью, особенно сильно справа; Стива в углу раздевалки, отвернувшегося к стене, и Чеда с Джеком. – Что здесь вообще творится?!

– Ничего особенного, – отозвался Джонни. – Верно же, мистер Крейн? Вот видите, наш школьный уборщик просто упал и сильно ударился. А мы с Джеком… немного ему помогли.

Джек улыбнулся. Его рука всё ещё очень болела, и он наградил Крейна пинком в бок.

– Снаружи копы, – медленно сказала Лесли и сощурилась. – Я постою здесь, а Дафна сходит за ними. Давайте послушаем, что они скажут.

Дафна решительно развернулась на каблуках, однако Джонни всплеснул руками и улыбнулся:

– Постой-постой. Что ты мелешь какую-то чушь. Стой! И что же ты им скажешь?

Дафна хмыкнула.

– Всё, что видела.

– Я при свидетелях заявлю, что Крейн первым начал драку. Посмотрим, кому из нас больше поверят? Джесс тоже…

– Да здесь и дураку ясно, что полез к нему ты, – выпалила Лесли, однако Дафна остановила её:

– Подожди.

– Да, Лесли, подожди, – усмехнулся Джонни, зачесав волосы пятернёй. Теперь полностью открытое веснушчатое лицо казалось таким невинным! – Или нет, лучше вызови копов, мы с Джесси расскажем им всю правду. Правду о том, как мистер Крейн шарится возле мужской душевой после занятий и пялится на парней. Я не уверен, что вы там убираете, мистер Крейн, когда парни принимают душ… скорее, снимаете напряжение. Если вы поняли, о чём я.

Он с усмешкой изобразил неприличный жест, поставив руку ниже пояса, и смуглое лицо уборщика, всё пёстрое от синяков, как измаранный чернилами лист, сделалось почти серым от гнева. Крейн расширил глаза и вскочил, немного теряя равновесие, но отчаянно желая броситься на Джонни. Однако тот с улыбкой раскинул руки:

– Ну давай, бей. Давай! – Он сорвался на вскрик и вдруг резко хлопнул в ладоши. – Давай! Только пальцем меня тронь, индейская скотина, – сказал он гораздо тише и шагнул почти вплотную к Крейну. Тот оскалился, буравя Джонни потемневшим от ярости взглядом. Полоска крови сползла на верхнее веко с брови, и он быстро утёр её рукавом толстовки. – Ты моего отца знаешь. А он знает тебя. Он мне рассказывал, каким ты был гадом несколько лет назад. Он знает, что ты тогда наделал. И, если надо, ты сядешь. А знаешь, что я скажу ему и директору?

Он скорчил жалобное лицо и проныл:

– Мистер Деверо, я сам не понял, как так случилось. Мистер Крейн зашёл к нам в мужскую раздевалку после тренировки и сказал, что изобьёт, если мы откажемся делать всё, что он скажет. Он сказал, чтобы мы молчали.

У Крейна дрогнули руки с разбитыми костяшками. Он выглядел как человек, вполне готовый на то, чтобы не на словах, а уже на деле отделать Палмера. И он выдавил:

– Урод.

– Он нас трогал, мистер Деверо, – продолжал Джонни несчастным голосом.

Дафна от омерзения покачала головой, Лесли бросила:

– Ты чёртов лжец.

– Да какая разница, поверят-то мне, – резко прищурился Джонни, повернувшись к ним. – Вы с подружкой вообще пришли минуты четыре назад, что вы могли вообще увидеть, а вот Джесси… Джесси здесь уже давно. И она точно знает, что видела, да?

– Ты просто б-больная сволочь, – поразился Крейн. – З-зачем тебе это нужно? Ради чего? Ради этого дерьма, которое ты здесь устроил? Оно того не стоит, П-Палмер. Я н-ничего тебе не сделал. Ничего.

Джонни расслабленно усмехнулся и пожал плечами, мигом перестав кривляться:

– Да просто хочу посмотреть, как тебя посадят. Или выгонят отсюда. Как ты сбежишь из города, поджав хвост.

Он хмыкнул. Ребята за спиной Виктора Крейна медленно подошли к нему, встав так близко, что он напряжённо сглотнул.

– Урод, ты меня просто бесишь, – продолжал Палмер с мягкой улыбкой. – Это даже интересно – можно ли вот так просто оговорить такого ублюдка, как ты, Крейн. Ты посмел на нас вякнуть?! Я давно тебя предупреждал. Даже не смотри в мою сторону. Знай своё место. Оно там, возле сортира. Когда в следующий раз кто-то обделается мимо него, радуйся, что струя прилетела не тебе в лицо. Когда встретишь меня в коридоре в другой раз, подумай, что я в любой момент могу ткнуть в тебя пальцем, и тебе попадёт…

Тот с отвращением покачал головой, бессильно опустив руки. Он всё понял слишком хорошо и знал, что это не кончится добром.

– А теперь, девочки, идите отсюда к чёрту, – мирным тоном продолжил Джонни. – Мы с мистером Крейном ещё немного побеседуем.

Холодный пот прошиб спину Лесли. По одному голосу можно было понять, какой будет эта беседа. Джонни сунул руку в карман, в его пальцах поблёскивало лезвие ножа, хотя он и прятал его у бедра. Джек тоже мрачно улыбался. Они очень хотели отделать его как следует – или даже хуже.

Лесли резко взглянула на Стива, но тот внимательно посмотрел в ответ и покачал головой, словно советовал не вмешиваться и уйти. Взгляд был таким жалким, словно он, как невоспитанный пёс, нагадил посреди комнаты прямо на ковёр. Лесли с отвращением скривилась.

– Да, действительно, – сказала она, – уйти проще.

– Вот и умница. – Это был Джонни.

– Я прямо так сейчас и поступлю, – продолжила она с вызовом. – Больше нет сил здесь оставаться.

Прежде чем кто-то что-то сделал или сказал, Лесли решительно шагнула к Виктору Крейну и взяла его за руку. Джонни не смотрел: он нарочно спокойно достал из другого кармана зажигалку, хотя лицо его перекосилось от ярости.

Крейн был изумлён не меньше Чеда и Джека, которые бросали на своего главаря обеспокоенные взгляды.

«Команды фас им ещё не дали» – хмуро подумала Лесли, толкая Чеда плечом. В тот момент она не думала ни о последствиях, ни о наказании. Она хотела уйти оттуда, так что покинули раздевалку они уже втроём.

* * *

– Вот тут перекись. – Дафна нашла на полке флакон и передала Лесли.

Та пробежалась взглядом по этикетке: всё верно, затем отвинтила крышку и вылила немного прозрачной жидкости на салфетку.

– Вы зря это д-делаете, – сказал Крейн в двадцатый раз.

– Помолчите, пожалуйста, – посоветовала Лесли и приложила салфетку к его лбу.

Он сидел на кухне у Дафны и прижимал к скуле пакет со льдом. Дафна махнула рукой и отошла в сторону. Он уже поблагодарил её, а она ответила «не стоит». Но на деле стоило, и даже очень. Ей не нужны проблемы. А появление здесь Виктора Крейна было проблемой. Вообще вся эта история выглядела как проблема.

Она запустила руку в волнистые светлые волосы и глубоко о чём-то задумалась, оставаясь неподвижной несколько секунд. А потом снова принялась копаться в аптечке.

– Держите вот так. Прижмите, вам рассекли лоб.

Лесли передала Крейну ватный диск, взяла второй и тоже смочила перекисью.

– Ну же! У вас кровь идёт.

Он был погружён в очень невесёлые думы и не торопился обработать лицо. Вид у него был раздавленный. Лесли нахмурилась. Подошла к нему ближе и сама осторожно приложила другой компресс к его разбитой брови, поразившись, как с неё не сорвали два маленьких серебряных колечка пирсинга. Потом убрала тёмно-каштановую прядь с его лба и промокнула царапину.

Крейн едва заметно вздрогнул, когда перекись обожгла рассечённую кожу и зашипела на ней. Лесли отложила окровавленную ватку на стол и намочила следующую, прижав её к верхней губе.

– Лицо у вас завтра раздует, как баскетбольный мяч, – с упрёком сказала она. – Надо обратиться в полицию и снять побои.

– Зачем? – бросил он и поморщился, дёрнув губой и ощупав её языком изнутри. – В полиции точно ничего не сделают. Разве что з-заведут на м-меня дело, ведь сынок копа скажет, что я из… из… м… чёрт.

Он вздохнул, прикрыл глаза, пытаясь успокоиться и не заикаться. Ничего не выходило.

Лесли печально переглянулась с подругой. Дафна вздохнула и тихонько вышла, дав ей знак, что сейчас вернётся.

Лесли присела прямо на стол, глядя на Виктора. Он опустил голову и обхватил её руками в немом отчаянии. Его секундная слабость заставила её болезненно скривить рот.

Он был старше неё и Джонни Палмера, он школьный сотрудник. В том, что Джонни бросался угрозами и избил взрослого человека, было столько странного, зверского, непонятного и для Лесли жуткого, что она только поёжилась. В её жизни раньше никто не позволял так вести себя со школьным персоналом. Это было неправильно.

– Мистер Крейн… – Она замялась и закусила щёку изнутри. Он поднял на неё болезненно воспалённые, покрасневшие глаза. – Это нельзя оставлять безнаказанным.

Он невесело усмехнулся, отнял у Лесли ватный диск и снова приложил к губе.

– Эрик П-Палмер, отец Джонни, шериф Скарборо, – саркастически улыбнулся Виктор, глядя словно сквозь Лесли. – У МакГрубера п-папаша брокер, у него много д-денег, он откупится. Хотя ради меня даже дела заводить не будут. Так, пожурят п-парней, и всё. Если вообще пожурят, к-конечно. У Чеда Лоуренса ни родителей со связями, н-ни ума, ни силы… но он и делал меньше всего из них троих. Стив Мейхью бездействовал, так-то к нему не п-подкопаешься. Да и ты сама слышала, что они сказали.

– Да… слышала, – тихо сказала Лесли.

Она придвинулась к нему ближе и молча продолжила обрабатывать лицо. Он уставился ей в живот остекленевшим взглядом, думая о своём.

Если четыре школьника укажут на то, что ты вор, ублюдок, педофил и гомик, Крейн, всем плевать будет на то, правда это или нет. Мы вообще можем сказать, что это ты тут всех режешь. А что? Чем не мотив? Школьное отребье, неудачник по жизни, решил отыграться на невинных детях. Нищая шваль… у тебя нет ни образования, ни перспектив… у тебя нет даже денег на адвоката, это уж наверняка…

Он устало покачал головой и медленно стянул с головы тонкую чёрную шапку, в которой был всё это время. Из-под неё на плечи упала тяжёлая тёмно-каштановая коса; в осеннем тёплом свете пряди горели костричной рыжиной. Почему-то с ней и без шапки он стал выглядеть моложе и беззащитнее. Да ещё с этими синяками…

Лесли разглядывала его несколько мгновений. Потом перестала. Смутившись, она отошла к холодильнику и поискала там пакет замороженной индейки.

– Вот, лучше средства от ушибов не найти.

Он начал было отнекиваться, но Лесли положила руку ему на затылок, настойчиво не давая отвернуться.

– Мистер Крейн. Я настроена очень решительно. Вряд ли вы от меня сбежите невылеченным.

– Звучит как угроза, – заметил он.

– Думайте что хотите.

Лесли строго взглянула на него, и он заткнулся и забрал у неё индейку. Затем прижал пакет к голове, сложив локти на стол.

Очень скоро к ним присоединилась Дафна. Она робко предложила чай или кофе, но извинилась, что через час им обоим нужно будет уйти: родителям вся эта история очень не понравится, и она не хотела бы объяснять им, что здесь происходит.

– Я готов уйти хоть сейчас, – спохватился мистер Крейн, привстал со стула и вручил Дафне индейку. Но Лесли взглядом пригвоздила его к месту, и он сел обратно.

На чистенькой кухне семейства Льюис они пили ужасно невкусный кофе с диетическими хлебцами. Дафна, вновь извинившись, пояснила:

– Дома больше ничего нет из десертов, я на диете.

– Всё хорошо! – быстро ответил Виктор. – Вы слишком много сделали для меня. Я не ожидал. С-спасибо. Это было очень смело.

– Что там всё-таки произошло? – Лесли убрала волосы за плечи, отставила чашку в сторону. – Расскажите нам. Расскажите, чтобы в случае чего мы могли вам помочь.

Он усмехнулся и покачал головой.

– Я бы хотел, чтобы вы вообще не в‑встревали в это.

Но они с крайне серьёзными лицами сидели напротив, и он вздохнул:

– Я не отверчусь?

– Мы ждём, – строго сказала Дафна.

Тогда Крейн неловко переложил индейку к скуле, обвёл взглядом кухню и начал:

– После тренировки футбольной команды я зашёл по г-графику в мужскую раздевалку. Шестеро п-парней там задержались. Двое играли в сокер, я попросил их выйти, чтобы начать уборку. Четверо были в с-санузлах. Я начал с душевой… ну, там б-было много всякой дряни.

– Например? – спросила Дафна.

Крейн опустил взгляд в кружку.

– Н-не думаю, что вам это нужно знать. Короче, поверьте, достаточно дерьма. Потом я услышал шум в туалете… – Он вздохнул и посмотрел на Лесли, умоляя взглядом: скажи, чтобы я остановился.

– Что дальше? – Она поджала губы.

Он откинулся на спинку стула. Только сейчас – даже не в школе и не пока обрабатывала ему лицо – Лесли заметила, что комплекцией он далеко не хлюпик. Это было плохо видно под свободной толстовкой, но сейчас, когда ткань обтянула грудь, живот и руки, она поняла – может, его задирали потому, что этим ублюдкам интересно было, способен ли он ответить?

А может, то, что он при любом раскладе не мог дать им сдачи, сделало конфликт ещё острее и интереснее для Джона Палмера?

– Всё началось с тампонов, – пояснил Виктор, и девушки одинаково вскинули брови, переглянувшись.

Они были такими забавными, что он даже улыбнулся. Распухшая губа и заплывший глаз тому не помешали.

– Да, з-звучит с… странно. Эта троица п-придумала себе гениальное развлечение. Они раз… раздраконили аппарат с прокладками и тампонами из женской раздевалки и решили п-посмотреть, что будет, если засыпать ими унитаз и постоянно смывать. Конечно, всё это добро в воде разбухло, и в… в… – Он вздохнул и попытался успокоиться. – В-вы сами понимаете: всё то, что кто-то когда-то не смыл, пошло наверх…

– Омерзительно, – скривилась Лесли.

Он развёл руками.

– Точно. Ну да, я уборщик. Да, г-гребу за всеми д-дерьмо, иногда не в фигуральном смысле, тут Палмер п-прав. Это моя работа. Но работа в общем-то не лучше и не хуже д-других.

– И вы сказали ему это? – Дафна суетливо помешивала чай в чашке, стыдливо поджав губы.

– Д-да, – кивнул он, и в складках губ залегли тени. – Но вообще, они давно меня не… невзлюбили. Не знаю, за что.

Лесли почудилось, что тут он врёт. Впервые, пожалуй, за всё время врёт. Он прекрасно знает, за что его терпеть не могут. За что травят и унижают.

«За то, что не может им ответить, но отвечает, – с болью подумала она. – За то, что на них не похож. Да просто потому, что им за это ничего не будет. Ублюдки».

Она протянула ладонь и накрыла ею смуглую сбитую руку, которая лежала на столе возле кружки. Ощутила, как эта рука напряглась, а Виктор Крейн недоверчиво вздрогнул, но не отстранился.

– Вы должны сказать об этом директору, – сказала Лесли, глядя ему в лицо. Он отвёл глаза и тревожно нахмурился. – Даже если у Джона отец – коп, что он сделает, если вы вынесете это на общественное обсуждение?

– Никогда не вынесу, – резко сказал Виктор, и Лесли растерялась и замолчала. – Больше – никогда, – добавил он тише и опустил глаза.

* * *

От Дафны они вышли вместе в седьмом часу и направились вверх по улице, разумно решив обойти школу стороной. Сначала молчали. Виктор Крейн снова надел шапку и спрятал под неё косу, до того хлеставшую ниже лопаток. Из тёплой одежды на нём был спортивный стеганый жилет, а на брюках остался бурый след крови, заметный, только если приглядеться.

– Давно вы работаете в школе? – спросила Лесли, сунув руки в карманы куртки.

Ветер снаружи усилился: вечерело. Дафна осталась дома, а Виктор настоял на том, чтобы проводить Лесли до дома. Она пыталась отнекиваться, но он лишь сказал:

– А если тебя захотят встретить П-Палмер и его ребята? Ты об этом не подумала?

И она замолчала.

Они шли по вечерней аллее, погружённой в сизые тени; мимо то и дело проезжали машины или велосипедисты. Но пешеходов было мало. Верно, всё же на желание людей ходить пешком повлияла новость о комендантском часе, который объявили этим днём.

Виктор выдохнул изо рта пар и прищурился.

– Как н-неспокойно стало в Скарборо. – Он посмотрел на темнеющее небо. А затем кивнул Лесли. – Гляди, какие облака красные. Завтра б-будет ветрено.

Она улыбнулась.

– Откуда вы это знаете, мистер Крейн?

– Примета такая, – улыбнулся он в ответ. Из-за того, что глаз заплыл, казалось, он хитро прищурился. – Хотя о чём это я. П-приметы. Я тот ещё старикан, меня хоронить п-пора. А ты спрашиваешь: откуда знаю.

– Сколько вам лет?

– Тридцать один. – Он помолчал и добавил: – Скоро будет тридцать два.

Лесли хмыкнула, поправила ремешок сумки на плече. Кажется, такие неловкости и сглаживают напряжение между двумя малознакомыми людьми. Она тоже посмотрела на небо, алое у края и персиковое под кручей тяжёлых облаков.

– Знаешь, – сказал Виктор, накинув на голову капюшон толстовки. – Я тут п-подумал… я пока не такой старый, чтобы умирать или слушать этот официоз. Зови меня просто – Вик. В конце концов, я тебе должен.

– Хорошо. – И она добавила: – Ты мне ничего не должен.

– Это ты так д-думаешь, – заметил он.

Дорога пролегала мимо парка. Тёмные дорожки между деревьев петляли вглубь, высокие нестриженые кусты казались тернистыми лабиринтами. Лесли поёжилась:

– Прости… мы можем пройти парк быстрее?

Виктор бросил на неё быстрый взгляд и сказал:

– Это из-за в‑вчерашнего у-убийства?.. Я понимаю. Конечно. Без проблем.

Лесли опустила глаза себе на кроссовки и благодарно кивнула. Вик ускорил шаг, двигаясь вдоль высокой кованой ограды, и молча взял Лесли за руку, уводя следом за собой всё быстрее и быстрее вперёд.

Она вздрогнула и быстро вырвала руку из его ладони.

– Ты п-побледнела, – сказал он, не пытаясь её удержать. – Прости, если что не так. П-просто у тебя глаза б-были такие, будто… – Он покачал головой.

– Будто что? – Она отвернулась и вздрогнула, когда он продолжил.

– Будто ты кого-то б-боишься. – Он сделал паузу. – В последние д-дни что-то здесь п-происходит. Я тебя понимаю. Мне самому не по себе.

– Я не… – Она запнулась и потёрла рукой переносицу. – Да всё в порядке.

– Я вообще-то испугался, – пояснил он с серьёзным лицом. – П-поэтому схватил тебя за руку. Прикрыться тобой хотел.

Она спрятала смешок в уголках губ. Виктор Крейн пожал плечами. Нахохлился, пряча от холода подбородок под высоким воротником своего жилета.

– Бояться н-не зазорно.

Лесли поморщилась.

– Я не боюсь. – Она помедлила и добавила: – Просто я была на той вечеринке…

– О. Сочувствую, – кротко сказал он. – Жаль, что тот п-парень оказался н-не в том месте и не в то в‑время. Но, говорят, его прирезал пьяный друг?

Лесли ничего не ответила.

В жилом квартале по обе стороны улицы тянулись однотипные двухэтажные дома, крытые серыми и красными крышами и оформленные вдоль дороги аккуратно стриженными газонами. Лесли задумчиво посмотрела над головой, на сомкнувшиеся кроны старых каштанов и вязов. Сколько им лет? Сколько лет они здесь растут? Опавшие листья с каждым шагом похрустывали под подошвами её кроссовок. Вик легонько пнул горстку носком ботинка и сказал:

– Я знаю, к-как это бывает, когда не можешь не бояться. Когда мне было с-семнадцать, меня притопили в б-бассейне одноклассники.

Лесли резко остановилась. Ветер взвихрил ржавые и золотые кроны, оставшиеся на деревьях, зашумел крючковатыми чёрными ветками.

Она не могла поверить, что кто-то может так легко сказать об этом, словно невзначай, – и посмотрела на Виктора Крейна так, словно увидела его впервые. Он потёр ладони друг о друга.

– Ты б-будешь смеяться, повод дурацкий. Моя чёртова коса. Им не нравились п-парни с длинными волосами. Тем более такие, как я.

– Какие?

Вик кротко взглянул на неё и ответил:

– Красные.

Лесли покачала головой.

– Топить человека из-за косы?

– Им не нравилось, что я одевался н-не как они, и моё лицо им н-не нравилось тоже. Моя кожа не нравилась. Ну там, всё, понимаешь? Я их б-бесил. Самим фактом, что существую. Бывает такое.

Лесли кивнула. Вик кивнул в ответ, точно удостоверившись, что она слушает.

– Я тогда был к-квотербеком в школьной команде… – Он провёл языком по передним зубам и усмехнулся. Под глаза ему залегли сумеречные тени от тёмных крон, делая кайму чёрных коротких ресниц ещё ярче. – И совсем н-не ладил со своей командой. Т-тренер хорошо ко мне относился, ему главное было – чтоб играл как следует. Но как следует н-не выходило, мне не особо давали. В тот день у нас вместо обычной тренировки было плавание. Мы позанимались, потом я вышел из раздевалки уже одетым. Меня догнали. Тренер отошёл куда-то. Б-буквально на пять минут. И ребята из команды поставили мне ультиматум. Срезаю косу к дьяволу или качусь вон из команды.

– Придурки.

– Я не только этим им насолил, т-ты не думай, – заметил Вик. – Но это была последняя к-капля. Я отказывался ходить, где они ходят, делать, что они делают, говорить, как они говорят. В общем, не хотел б-быть типа-тогдашним-Джонни-Палмером. Или тенью такого, как он.

Виктор помолчал. Затем пошёл вперёд. Лесли, запахнувшись от ветра курткой, – за ним.

– Каждый раз п-после того б-бассейна я на воду смотрел несколько лет как на собственную могилу, – глухо сказал он. – Страшно было утонуть. Меня вытащил т-тогда тренер, если бы не он… не знаю. Он меня с-спас. Но из команды я всё-таки вылетел, потому что п-потом встрял с ребятами в драку, и меня едва не отчислили из школы. А ещё п-после того случая я начал заикаться. И плавать – всё, – он рубанул по воздуху ребром ладони и улыбнулся, – как отрезало. Зайду по колени в воду – и мандраж.

Он посмотрел на Лесли. Она смотрела на него в ответ – побледневшая, испуганным взглядом, отчаянно не понимая, почему он улыбается. Вик продолжил:

– А потом всё прошло. В армии, когда через н-не могу заставили плыть с вещмешком и оружием. Там выбора не было. Никто не спрашивал, что я чувствую. Всем было п-плевать. Это был мой долг. И знаешь, мне п-помогло. Когда выбора нет, это даже хорошо.

Лесли уставилась перед собой. Она не хотела этого, но всё же вспомнила отца. Когда мама сказала, что он болен раком, Лесли боялась навещать его в больнице. Стадия терминальная, среди букета его онкологических проблем врачи пропустили ещё одну опухоль. Он сгорел слишком быстро. От неё.

«Обними меня, дочка», – услышала она совсем рядом тень его голоса, хриплую и бледную, и побледнела тоже.

Обними меня, смерть воплощённую.

Он пугал её. Она знала, что не хотела даже касаться его. Того, во что он превратился. Но страх её был пополам с нежностью. И отвращение к себе накатывало волнами, как продолжает накатывать порой до сих пор.

Судорожные припадки у отца не были редкостью: он мог говорить с женой при посещении, а потом резко начинал бормотать или выкрикивать что-то. Своим расшатанным сознанием и поражённым опухолью мозгом он нагнетал бессмысленные звуки и слова, и твердил постоянно: сомма-хумма-номма-сомма.

Одну и ту же дребедень – иногда часами.

Лесли опустила глаза и поёжилась, потому что вспомнила то, чего боялась по-настоящему сильно.

– Мы пришли, – сказала она и остановилась у длинного белого забора, окружавшего двор Клайдов с маленьким садом, срочно нуждавшимся в уходе.

Виктор сунул руки в карманы, задумчиво окинул его взглядом и заметил:

– Уютный. Я, когда был маленьким, хотел жить в таком. Но д-дорожки совсем не убраны. И деревья не подрезаны. Жалко. Они красивые.

– Пока нам было некогда. – Лесли стало почему-то неловко за несметённые дорожки и необрезанные лохматые деревья. – Да и не думаю, что мама этим заморочится. Спасибо, что проводил.

– П-пустяки.

– Может быть и да. – Она открыла воротца и заметила: – Но мне было приятно познакомиться.

– Мне тоже, Лесли.

– Всё же тебе стоит съездить в больницу и снять побои.

– Ерунда. П-подорожник п-приложу, быстрее затянется! – засмеялся он и махнул рукой. – Д-до встречи.

– До встречи, Вик.

Она быстро прошла до террасы и поднялась по старым деревянным ступенькам. Только открыв входную дверь ключом, Лесли обернулась напоследок и нашла глазами широкую спину своего провожатого. Сгорбившись, он уходил всё дальше, к окраине города. И не смотрел вслед ей. На короткое мгновение её что-то царапнуло внутри.

Интересно, где он живёт?

Лесли вошла в прихожую и бросила ключи на комод.

– Мам? Хэлен? – Никто не ответил. – Я дома!

Потом разулась и убрала куртку в стенной шкаф. «Переодеться и в душ. Смыть с себя этот гадкий день», – брезгливо подумала Лесли и обернулась к зеркалу, похолодев. Возле него к стене, пришпиленная ножом для мяса с кухни, была записка.

«Скоро мы увидимся».

* * *

В мире Овхары он был бог и господин, он был плоть и кровь этой земли, он был здешнее дыхание, он был воздух, небо – всё. И в то же время, будучи всем, он был ничем: простым пленником в руках Иктоми, скованным в цепи и побеждённым. Невольным творцом собственной тюрьмы. Трюкачом, попавшимся в ловушку.

– Сосредоточься, – прошептала она ему на ухо, повиснув в воздухе у самого его уха. – Мне нужно найти их вместо тех, кто уже принесён в жертву. Нашим богам нужна кровь, Хейока: их кровь. Сосредоточься получше. Найди их. Увидь. Ты видишь?

Под его смуглой кожей завращалось множество зрачков: это были его закрытые глаза, испещрявшие обнажённый мускулистый торс, и руки, и плечи, и лицо – на лице их было восемь, плотно сомкнутых, но даже под веками они сияли алым светом. Он видел, видел, видел. Он видел их всех.

– Мой бог, мой страшный кошмар, без тебя здесь было так тяжело, – улыбнулась она. – Прежде Овхару питало множество мелких божков, попавших в мои сети, теперь – другое дело. Ты в моих руках, а их трупы остались гнить на равнине. И я смогу легко найти и привести сюда каждого из тех, кто мне нужен. Осталось только немного подождать.

Он слабо шевельнул кончиками пальцев левой руки, уронил голову на грудь. Коснувшись его подбородка, Иктоми подняла её и всмотрелась в лицо. С головы его был откинут капюшон. Она скользнула взглядом по открывшимся жутким чертам.

– Мы с тобой в своём роде так похожи, Хейока, – прошептала она, проведя костяшкой указательного пальца по его подбородку. Даже в колдовском сне он мучительно нахмурился. – До того как люди уничтожили тебя, ты был таким же, как я. Ты был на моей стороне. Мы могли быть вместе.

Звякнуло звено цепи. Этот короткий звук раздался в тишине камеры-колодца, как невысказанная, замершая на губах угроза. Хейока медленно сжал левую руку в кулак, и Иктоми рывком убрала от него руки, поморщившись.

– Хорошо, что ты нем, – сказала она, обронив огромную паучью тень на стену. – И хорошо, что ты сломлен. Я знаю, что ты размяк там, с этой человеческой девчонкой. Ей хватило пары десятков лет, чтобы из грозного бога кошмаров ты превратился в жалостливую тряпку. Ищи их и следи за ними, я приказываю тебе.

Она простёрла ладонь, и из тьмы, скопившейся наверху, опустилось множество серебряных нитей. Они оплели его тело, точно паутина – жертву, и, пристально наблюдая за этим, Иктоми видела, как от боли покорённый, но не покорившийся бог дрогнул.

– Слушайся только меня.

Паутина впилась в его плоть, вошла под кожу, каждая серебряная ниточка окрасилась его кровью. Нити стали медленно разбухать и напитываться, точно насосавшиеся пиявки, и небо над Овхарой разрезала ослепительно яркая молния.

Он видел, видел, видел. Видел убийцу. И видел его жертву. Идеальных кандидатов для этого места.

Глава седьмая

Беспокойное утро

Поболтав остатками кофе в кружке, я посмотрела на экран ноутбука. Внизу, на голубой ленте строки поиска, было время: пятнадцать минут четвёртого. Утра, господи… Устало спрятав лицо в ладонях, я зевнула, а потом взъерошила волосы.

Два дня назад я насилу вынула нож с запиской из стены и порвала её. Казалось, она исчезла из моей жизни навсегда. Она – да, а страх остался.

Страх – слишком знакомое чувство. Я боялась всю сознательную жизнь. Я боялась разных вещей. По всяким пустякам. Боялась разочаровать близких. Боялась никому не понравиться. А потом боялась болезни отца. Когда я разочаровала мать, потеряла всех друзей и когда мы осознали, что болезнь у папы не отступит… когда она захватывала с каждым днём его тело, всё быстрее и быстрее поглощая здоровые органы и изъедая ткани метастазами, – тогда, в тот самый момент, вместо бешеного испуга, что всё отныне пойдёт не так и жизнь никогда прежней не будет, и в ней будет место лишь для тёмных тонов, я поехала на заброшку.

Там мы иногда собирались с ребятами и там же, наорав на полуразвалившуюся стену, которая, в отличие от всех моих врагов, не могла мне ответить, я упала на грязную землю, изрытую выкорчёванными кочками, покрытую осколками стекла, табачными окурками, крышками от пивных бутылок и прочим мусором. И наконец смогла осознать, что мой страх со временем превратился во что-то другое.

Невозможно бояться так долго, как это делала я. Рано или поздно не выдержишь: однажды становится всё равно, что произойдёт дальше, даже если начнут резать по живому.

В тот вечер, вытащив нож из стены и скомкав в кулаке записку, я задумалась, что чувствую кроме страха. Пожалуй, отчаяние и одиночество? Бесполезно говорить об этом матери, закрывшейся от всего, что с нами происходит. Придётся смириться с фактом – она слышит только себя. Это мы уже проходили, когда умер отец, а она замкнулась в себе и никого не подпускала, жалея и баюкая собственную боль. Она холила её и совсем забыла о нас с Хэлен, но если о малышке в последнее время вынуждена была позаботиться, то я оказалась брошена, как игрушка, к которой давно выросший ребёнок потерял интерес.

Пришлось всё решать самой тогда, придётся и сейчас.

Полная решимости, я тщательно осмотрела и проверила дом, выделила пятьдесят долларов из своих накоплений и подыскала в интернете подходящий магазин скобяных изделий. На уик-энд стоит съездить туда и купить накладные замки на окна. До того была осторожна днём и очень осторожна ночью. Я плохо спала. Мне снились кошмары. В них я бежала куда-то по длинной красной дороге, под густым туманом, скрывающим багровое небо, и чудилось, нельзя оборачиваться – иначе случится что-то плохое.

Растирая щёки уже в половине четвёртого, я боролась с искушением растянуться на кровати и наконец отдаться сну. Останавливало одно: что, если я открою глаза, а убийца будет здесь? В моей комнате?

Одёрнув себя, я обещала себе, что попробую справиться с этим. Я прошлась по спальне, отмерив восемь шагов от двери до окна. Потом устроилась на широком подоконнике, закрывшись от всех лёгкой занавеской. Вдали, на востоке, розовело небо. Миру не было дела до моих тревог и печалей.

Вдруг в предрассветной темноте я уловила движение близ дома и замерла, притаившись на посту.

Он всё же пришёл.

Через наш забор перемахнула высокая фигура в чёрном. Голова была закрыта капюшоном. Незнакомец прошёл по дорожке к дому. Я вслушалась в тишину спящих комнат и коридоров: вряд ли из своей спальни услышу шум вскрываемых замков.

А если у него есть дубликат ключей, как я и боялась? Но даже без них он мог бы запросто отжать оконную раму или дверь с заднего дворика на кухню. У нас нет сигнализации. Этот чёртов большой и бестолковый старый дом – почти ловушка.

Я снова выглянула в окно, но теперь улица и двор были пусты. Тогда взяла с комода нож для разделки мяса и крадучись вышла из комнаты.

Боком я сошла вниз по лестнице и притаилась за стеной, чутко прислушиваясь к утренней тишине спящего дома. Всё казалось обманчиво спокойным. Стоило так подумать, как на террасе послышались мягкие шаги. Под весом чужого тела скрипнула террасная доска у входной двери, а затем незнакомец пошёл вдоль окон, вокруг всего дома, чтобы зайти с торца. Сквозь лёгкие шторы на ковёр падала его длинная сизая тень, и меня осенило. Задняя дверь! Если всё сделать незаметно, я появлюсь у него за спиной на террасе.

Пальцы впились в рукоять ножа. Шея под волосами, убранными в хвост, моментально вспотела. Согнувшись в три погибели, я прокралась к входной двери. Затем медленно провернула замок, сняла цепочку и, затаив дыхание, выглянула наружу.

Там было пусто.

Я пошла дальше по террасе, чтобы зайти убийце со спины. А что дальше? Смогу ли ударить его ножом? Разумнее было бы вызвать полицию и запереть все двери изнутри. Но я знала, что ни один из этих вариантов не гарантировал бы полную безопасность, потому что в прошлый раз, когда Крик пробрался в дом, двери и окна были заперты. Иногда опасность лучше встречать лицом к лицу. Как нарочно, я вспомнила его слова тем вечером, когда мы встретились лицом к лицу.

Не пытайся навредить мне, и я никогда не наврежу тебе. Вдруг я совершаю ошибку?

Я притаилась за поворотом и несколько раз бесшумно выдохнула, прежде чем выглянуть из-за угла. В крови вскипел адреналин. Я впилась взглядом в широкую чёрную спину: он нашёл что-то интересное в гараже, прилегающем к дому. Согнувшись, он ворошил инструменты, сваленные под брезентом. Я подалась вперёд и подняла руку с ножом. Сделала шаг. Затем второй. А он, разогнувшись, достал… метёлку для сгребания листьев?

Что за чёрт?!

Но не было времени на то, чтобы мешкать. Сердце колотилось высоко в горле. И я сделала последний шаг, когда человек под капюшоном внезапно повернулся ко мне и изумлённо воскликнул:

– Лесли?! Господь в‑всемогущий…

Он сбросил капюшон с головы и выставил вперёд руки, не сводя глаз с моего ножа.

– Вик?! – Я остановилась.

– Что происходит? – Он осторожно приблизился ко мне, но я отступила.

– Так. Ну-ка стой, где стоишь.

– Ты пыталась меня п-прирезать или я чего-то не понял? – Он прищурился. Я отметила, что его синяки малость выцвели, но никуда не делись.

Кровь схлынула с лица, но я не собиралась сдаваться:

– Что ты здесь делаешь? Ночью у моего дома?!

– Т-так не ночь уже, а четыре утра, – оправдался он.

– Ты так и не ответил, что здесь забыл. Откуда у тебя ключ от гаража?

– Постой… – Он понимающе улыбнулся. – Я всё п-понял. Дай я объясню по порядку. Но сперва убери нож.

– Даже не подумаю, – отрезала я. – В городе орудует маньяк-убийца, а ты так некстати прокрался ко мне в дом.

– Думаешь, что я убийца? – иронично спросил Вик, сжимая в руке черенок от метлы. – П-побойся бога, Лесли, не шути так. И вообще, с-слушайся нашу п-полицию. Никаких маньяков здесь нет. – Он шутливо развёл руками, точно делал магический пас. – Это всё твоё в‑воображение!

Я состряпала самое суровое выражение лица, на какое была способна. Он снова посмотрел на мой нож и уже без шуток тихо сказал:

– С-спрячь лучше эту штуку и больше н-не ходи вот так. Если б даже у тебя в‑во дворе был настоящий маньяк, вряд ли этим ножом ты что-то сделала бы ему. Скорее, это он прирезал бы им тебя.

– А чем прикажешь обороняться?! – огрызнулась я. – И ты до сих пор не ответил ни на один из моих вопросов.

Он закатил глаза и устало опёрся о метлу:

– Миссис Клайд наняла меня п-почистить дорожки…

Мои брови поползли вверх, и, судя по всему, я выглядела такой удивлённой, что Вик улыбнулся и поднял на указательном пальце ключи, повисшие на металлическом кольце:

– Когда я п-провожал тебя до дома, случайно повстречал на улице миссис Клайд.

Моя мама знает Вика?!

– Иногда я чищу вашим соседям д-дорожки зимой, ухаживаю за клумбами, стригу газоны. Чиню всякую мелочь д-дома.

Моя мама знает Вика, господи боже…

– Всякая рабочая ерунда, короче. – Он перекинул ключи через брелок и снова спрятал их в ладони. – Н-наверное, ты раньше не интересовалась, кто этим занимался. Но, может, видела меня – я работал у ваших соседей с с-сентября. Спроси кого хочешь. Б-Броуди. Доджонсов. Коулсонов. Да я таскал вам мебель в дом, Лесли!

Я покраснела и потёрла лоб. Было ужасно неловко.

– Ты это серьёзно?

Он с улыбкой кивнул, явно наслаждаясь моим сконфуженным видом. Опустив руку с ножом, я промямлила:

– Прости, что-то я перенервничала.

– Да бывает.

Голос его был полон великодушия и самодовольства. Кажется, сложившаяся ситуация здорово его позабавила. В других обстоятельствах я бы его уже ненавидела, но сейчас могла только краснеть.

– Вообще-то я думала, что ты в самом деле страшный маньяк, решивший в ночи устроить нам кровавую баню.

Стало ещё хуже, когда он рассмеялся, чуть откинув голову назад и опершись о чёртову метлу. Смеялся он хорошо, хрипло, но заразительно, и я стыдливо прикрыла ладонью глаза:

– Мне очень совестно, что я напала на тебя с ножом.

– П-при исполнении, – заметил Вик, утирая проступившие слёзы.

– Спасибо, ты умеешь поддержать, – вздохнула я и почесала затылок, в этот момент ощущая себя ничем не лучше мерзкого Джонни Палмера.

– Всё о’кей, – поморщился он. – Я просто решил взять немного п-подработки перед школой.

Наверное, у него не очень-то ладно с деньгами, раз он берётся за любой оплачиваемый труд. Странно: он молод, здоров. Он мог бы устроиться в место поприличнее. Приодеть получше – будет вообще симпатяга. Неужели так отчаялся, что хватается за любую работу? Почему не устроится на другое место, более подходящее молодому мужчине вроде него?

Кто-нибудь вообще мечтает вырасти и стать уборщиком, а?

Я присела на край террасы, молча наблюдая за тем, как Вик достал из сарая насадку на метлу с металлическими зубцами, надел жёлтые рабочие перчатки и, тихонько посвистывая, пошёл мести дорожки.

Спать больше не хотелось. Хэлен и мама смотрели десятый сон в своих кроватях, я же, как идиотка, караулила их покой. Но, клянусь, это была моя последняя бессонная ночь. Я положила на дощатый пол рядом с собой нож и, обняв себя за колени, наблюдала, как Вик Крейн прибирает наш двор.

Воистину, правду говорят: человек часами может смотреть на то, как горит огонь, как течёт вода и как работает кто-то другой. Я прислонилась к деревянному столбу, подпирающему крышу, и зевнула. В небе быстро светало, облака заходились розовым и синим. Вик покосился на меня и заметил:

– Может, немного поспишь? Вид у тебя усталый.

Я хмуро покачала головой и обняла себя за плечи:

– Что-то не хочется.

– Почему?

Я помедлила, прежде чем ответить. Вик всё мёл, собирая листья в большую кучу, и не пытался разговорить меня. Он был ненавязчив, и это мне понравилось. Я решила ответить честностью на честность:

– Мне не по себе в этом доме, так что, если ты не против и я не помешаю…

– Нет.

Больше он ничего не сказал. Только накинул капюшон на голову и продолжил работать. Он оставил меня в хрустальной, зыбкой утренней тишине, и я прислонилась виском к столбу, чувствуя, как расслабляется каждая усталая мышца. Странно, но сейчас я чувствовала себя в безопасности. Может, потому, что Виктор Крейн был воплощением покоя?

Он работал хорошо и быстро. Аккуратно обогнул гортензии, посаженные ещё прежними хозяевами, и убрал мусор с изящных клумб; тщательно вымел все бордюры и узкий водосток у забора. Было интересно наблюдать, как золотая и багровая листва, загорающаяся маленькими огоньками в тёмной траве, выросла в две внушительные кучки, похожие на костры. Воздух стал мягким, сиренево-чернильным. Тень Вика то появлялась, то исчезала, когда ветер гнал осенние тучи, затмившие солнце. Двигался он быстро, но плавно, движения были удивительно лёгкими и танцующими. И глядя на то, как просто у него всё получается, я ощутила, как тугой узел в горле, мешающий дышать уже столько дней, подразвязался.

Я закусила щёку изнутри. Мне хотелось отблагодарить его за сделанное и извиниться.

– Вик? – На мой оклик он задумчиво поднял голову. – Хочешь кофе?

– Н-не откажусь, – пожал он плечами и вновь вернулся к работе, мерно взмахивая метлой.

– Вот и славно! Тогда сейчас приготовлю.

– Не торопись. Я п-пока не закончил.

Я встала, отряхнула клетчатые домашние штаны и тихо прошла через заднюю дверь сразу на кухню. Все в доме ещё спали. Только в коридоре размеренно тикали напольные часы – и больше ни один звук не нарушал сонной тишины.

Я налила воды из фильтра в чайник и поставила его на плиту, задумчиво глядя в окно на Вика. Такими темпами он скоро закончит с уборкой.

В шкафу была куча разномастных кружек и только две одинаковые: их-то я и поставила в капсульную кофемашину, которую мы оставили от папы. Из нас никто не был таким ценителем хорошего кофе, как он. Хэлен так и вовсе пила какао или газировку. А я в последнее время взяла в привычку готовить по настроению кофе в отцовской машине. То, как она шумела и омывала чашки тёмно-коричневым пенящимся зерном, и то, какие запахи витали в воздухе, напоминало о нём. Вскоре два наших капучино были готовы. Себе по вкусу я добавила горячей воды и молока; затем, подумав, сделала пару бутербродов с арахисовым маслом на тостовом хлебе. Подноса у нас в доме не водилось, так что я поставила тарелку на сгиб локтя и взяла в каждую руку по кружке, очень надеясь, что не обольюсь.

Я кое-как толкнула бедром дверь, вышла из дома на террасу и по-новому вдохнула прохладный утренний воздух. Он был полон запахов свежей мокрой травы, расчёсанной метлой, и осеннего сырого воздуха. Я вслушалась в слабые голоса просыпающегося города. Вик заметил меня возле двери и быстро подошёл. Он был теперь только в одной перчатке, вторую заткнул за ремень старой поясной сумки. На ходу он снял капюшон с головы и выправил из-под воротника толстовки косу. Ему хватило на это пары секунд, а затем он без разговоров забрал обе кружки и первым присел на край террасы.

– Вот чёрт, горячо.

– Спасибо. – Я устроилась рядом. – Да, ты осторожно, не обожгись.

Вик поставил кофе между нами прямо на пол, зажал зубами край перчатки и стянул её с руки. Я устроилась неподалёку, поставила тарелку на колени и взяла свою кружку.

– Что ж, приятного аппетита, – я неловко улыбнулась, – и прости, что едва тебя не заколола.

– Д-да всё нормально, – усмехнулся Вик и отпил кофе.

Прищурившись, он довольно осмотрел почти убранный двор и пустую улицу. Я прикинула, сколько времени у него заняла работа. Около часа? За этот час мне удалось хотя бы немного отдохнуть. Теперь мы оба наслаждались утром, тишиной и молчанием, а я – необъяснимым спокойствием впервые за долгое, очень долгое время.

Вик заткнул свою жёлтую перчатку туда, где уже была точно такая же, – за кожаный ремень специальной рабочей сумки, пристроенной на бедре, где он хранил что-то по мелочи. Я видела в её старых оттопыренных карманах связки ключей, отвёртки, складную ручку швейцарского ножа, мультитул, маленький огрызок верёвки… Интересно, где ещё он подрабатывает?

– Чинить что-то собрался? – кивнула я на сумку, прокатывая горячий кофе на языке.

Вик пожал плечами и шумно отпил из кружки.

– К-каждый раз то тут, то там. В городе много работы, которую н-никто не хочет делать. – Он потёр выбритый висок и снова опустил нос в кружку.

– Для уборщика ты что-то слишком франтишь, – улыбнулась я, кивнув на его волосы. – Причёска у тебя очень стильная.

– Это всё бабуля, – улыбнулся Вик в ответ, и в его настороженных тёмно-серых глазах, где всё время стыло неосознанное ожидание грубой шутки или тычка, разлилось тепло. – Она приучила. Да и ты, может, слышала про стрижку «могавк».

– Значит, ты постригся в дань уважения своему племени? – Я выпучилась на Вика.

– Думаешь, это странно?

– Да нет. Вовсе так не думаю.

– Сознайся! – хохотнул он и покачал головой. – Все думают, что это странно. Каким обычно п-представляешь себе уборщика?

– Ну, – я хмыкнула и протянула ему тарелку; мы одновременно взяли с неё бутерброды, – наверно, среднего возраста или старше. Обычным… хмурым… недовольным жизнью… дядькой. Ты понял.

Вик рассмеялся. Затем щедро откусил от бутерброда, смешно надув щёку.

– Подытожу: б-брошенным на произвол судьбы стариком с несложившейся жизнью, – подхватил он. – И ты ещё забыла, что он обязательно п-перебивается с крохотной пенсии на не менее крохотную зарплату, всегда ходит в халате, с ведром и тряпкой. У него нет личной жизни и интересов, кроме бесконечной работы. Вообще кайф, если он к-какой-нибудь психопат или чокнутый. Который ненавидит всех вокруг.

Он всё ещё улыбался, но мне было невесело. Чем больше он говорил, тем чище была его речь и тем резче – голос. А в конце улыбка вовсе превратилась в холодную маску на губах. Вик закатил глаза и пробормотал:

– Я н-не подхожу по параметрам. Пусть увольняют.

С неловкой усмешкой я толкнула его кулаком в плечо и отпила кофе.

– Должно быть, ты много чего в таком же роде слышал про себя.

Он быстро засунул в рот остатки бутерброда и стряхнул крошки с пальцев.

– Угу.

– Ты серьёзно?

Он устало сгорбился, положил локти на колени. Задумчиво посмотрел вперёд, в никуда. Взгляд его стал размытым, как клякса. В таком легко можно увидеть призраков прошлого, картинки прошедшей жизни.

– Просто мне часто говорят, типа: эй, К-крейн, ну чего бы тебе не устроиться по специальности? Зачем живёшь здесь, почему не уедешь? Считают, раз я п-прибираю за малолетками, значит, опустился. В наше время нельзя быть п-просто рабочим человеком, который живёт на маленькую зарплату. Обязательно нужно быть кем-то и где-то. Громко звучать. Понимаешь?

– Да.

– А я – нет. Что они все знают о м-моей жизни?

– Ничего, – тихо согласилась я и добавила: – Знаешь, есть такая хорошая фраза: судить легко.

– Н-никогда не оценивай дороги другого человека, не пройдя хотя бы мили по его пути. – Он резко повернулся и взглянул мне в лицо. Сейчас и моё, и его были на одном уровне. – Бабуля бы ещё добавила: не надев его мокасин.

– Она индеанка? – удивилась я.

Вик снова кивнул, вот только очень медленно, настороженно. Так, словно боялся, что, узнав об этом, я… что? Отвернусь? Скривлюсь? Стану его презирать за то, что он – красный?

– Это очень здорово, – поспешила сказать я и смутилась. – Нет, серьёзно… Я восхищаюсь вашей культурой. У индейцев потрясающее наследие. В вас есть какая-то потусторонняя мудрость.

– Это моё наследие, – невесело хмыкнул он. – Но легче не вспоминать о нём, чем жить с ним. Нет никакой потусторонней мудрости, Лесли, ради бога. Или ты из тех, кто в конце каждой моей фразы слышит к-крик орла над головой?

– Нет, – улыбнулась я. – Просто для меня нет ничего плохого в том, что ты коренной.

– Но в Скарборо так не считают и очень не любят т-тех, кто как-то не похож на остальных. Запомни это, п-пожалуйста, – вдруг сказал он серьёзно, – и постарайся больше никогда не встревать в такую ерунду со мной, как т-тогда.

Мне стало не по себе. Утренняя приятная прохлада показалась колючей и пробирающей до костей. Его просьба звучала ужасно: словно он так часто сталкивался с ненавистью, несправедливостью, тычками и толчками, что просил просто не встревать, не общаться и не получать пинка заодно с собой. От этого стало холодно и пусто.

– Но если все вот так отвернутся, что будет тогда? – тихо спросила я. – Что хорошего?

– Непростительно, когда за тебя вступаются себе на беду люди, которые в твоих проблемах н-ни при чём.

Его взгляд обрёл жёсткость, которой я не видела прежде, и она сделала взрослое смуглое лицо строгим. Я неверно записала его в несчастные жертвы и начала жалеть. Нужна ли ему эта жалость? Мне хотелось сказать ему это и извиниться, но слова сами застряли в горле. А когда я открыла рот, чтобы поблагодарить за это утро и сгладить разговор, за нашими спинами скрипнули половицы, и из-за угла дома вышла, кутаясь в свой тёплый светло-голубой халат, мама.

Судя по выражению её лица, она не была рада видеть нас вместе.

– Д-доброе утро, миссис К-клайд, – спокойно поздоровался Вик.

– Доброе, мистер Крейн, – ответила она и осмотрелась. – Я вижу, вы ещё не со всем закончили? А не забыли убрать листья с заднего дворика?

– Осталось только смести.

– А что насчёт деревьев?

– Сегодня не п-планировал. Думал начать на выходных.

– Но вы же понимаете, – заметила она, – что за это дополнительной платы не будет.

Вик был спокоен и невозмутим. Он смотрел на неё снизу вверх, так внимательно и так холодно, что на мгновение мне стало беспокойно. Что он подумал о ней? Что он подумал обо мне из-за неё?

– Конечно, миссис Клайд, это ясно, – ответил он как ни в чём не бывало и допил залпом свой кофе.

– Ну и чудно. – Но чудно не было. Её тоном можно было морозить заживо.

Мама замолчала, вскинув брови и улыбнувшись уголками губ, точно спрашивая: и что же вы, всё ещё прохлаждаетесь? Мне стало неловко.

Чтобы не ляпнуть чего лишнего, я крепко прикусила щёку изнутри и виновато смотрела, как Вик снова натянул шапку и капюшон на голову, а перчатки – на руки, точно запаковался обратно в свой кокон услужливой уборочной машины. Без единого слова, но с вежливой улыбкой, делающей из добродушного лица жёсткую маску, он поставил свою кружку на пустую тарелку и взялся за работу, легко сбежав на траву по ступенькам. Достал из сумки большой пакет для мусора, развернул его.

Я покачала головой. Это утро не должно было кончиться вот так. Мама повернулась ко мне, резко и колюче оглядела с ног до головы:

– Убери посуду и иди в дом, – сказала она и развернулась на каблуках домашних туфель.

Я поставила наши кружки – одну в другую. Взяла тарелку под мышку и медленно поднялась, напоследок взглянув на Вика. Опустив на лицо капюшон, он быстро сметал листья в пакет. Ни в одном его движении больше не было прежней лёгкости. И когда я хлопнула дверью, он не посмотрел на меня, словно я для него больше не существовала.

Мама уже хлопотала на кухне, но каждое движение было раздражённым и резким. За стол спустилась сонная встрёпанная Хэлен в своей милой пижаме с розовыми пончиками. Она налила апельсиновый сок из пакета в высокий стакан и залпом выпила его. Я опустила в раковину посуду. Залив водой, взяла губку, то и дело задумчиво поглядывая в окно на работающего Вика.

– Мой тщательнее, – походя бросила мама, разбивая яйца в сковороду на одну половину, а на другой аккуратно поджаривая длинные ломтики бекона.

Я плотно сжала губы, не ответив ничего, хотя хотелось – и даже очень – напомнить, что с людьми нужно общаться хорошо, каким бы ни было твоё мнение на их счёт. Что Виктор Крейн такого тона совершенно не заслужил. Да и никто не заслужил бы. И что в другой раз я просто плюну на её приказной тон и буду делать, что и как считаю нужным. Всё это молнией промелькнуло у меня в голове и шумом – в ушах. Но я опять промолчала, малодушно и трусливо, и выместила свою злобу на тарелке, натирая её губкой вдвое яростнее.

За завтраком мама рассказывала про знакомую, у которой дочка поступила в Университет Огасты на юридический, так что теперь она точно знает, как там хорошо, и уверена, что документы, которые я планировала подать после вступительных экзаменов, придут в полном порядке. И что меня, конечно, обязаны зачислить. Я молча слушала и ела. Поступить на лингвистический было моим давним желанием. Здесь наши взгляды, по счастью, совпадали. Но настроения слушать этот бестолковый щебет не было. Я сидела спиной к окну, лениво ковыряла яичницу вилкой и хотела хотя бы раз посмотреть, здесь ли ещё Вик. Мама бдела за мной с внимательностью атакующего коршуна.

Потом её внимание переключилось на Хэлен. Обсуждали церковный хор и расписание занятий на следующий месяц. Пока что малышка с энтузиазмом ходила на пение, но, уверена, ей это скоро надоест, как в своё время надоели каратэ, математический класс и много чего ещё. Занятно, они с матерью неплохо понимали друг друга. Я сказал бы, они хорошо понимали друг друга – вот и сейчас деловито сверяли графики по дням недели как ни в чём не бывало. Всё просто: никакого тепла, чисто деловые отношения.

Я быстро доела свою яичницу и встала, чтобы отнести тарелку в раковину. С интересом поискала Вика взглядом в окне, но двор был пуст, а мусор сметён. Вик уже ушёл. Зато наш сосед, мистер Броуди, спустился за своей утренней газетой, подпоясав халатным поясом небольшой пивной животик.

Виктор вынес чёрные мешки с листвой и голубые плотные с мусором за забор, оставил их для машины возле баков и исчез, будто его не было. И мне стало горько, потому что наши миры пересеклись лишь случайно, а потом растворились дымом – один отдельно от другого. Словно никакой утренней встречи и не было.

* * *

Спустя полчаса мы с Хэлен вышли на террасу. Я закинула на плечо сумку и застегнула куртку. Похолодало. Небо запасмурнело, затянуло тучами. Промозглый ветер, так резко переменивший погоду, шумел кронами.

Хэлен поёжилась:

– В ноябре здесь будет совсем мерзко.

В Чикаго сейчас куда теплее. Я знала, малышка была к такому непривычной, и дёрнула её за светлый хвост.

– Не бурчи. Тебе не идёт.

– Сама не бурчи! Весь завтрак просидела с кислой миной, – парировала она. – Интересно, из-за чего.

– Не твоё дело, козявка, – равнодушно ответила я.

– Или из-за кого… – хитро сощурилась Хэлен.

Вот же негодяйка!

– Ты что, слишком умная, козявка? – Я ткнула её в бок, притом говорила чистую правду.

Хэлен легко давались все уроки, она обожала читать и закапывалась на выходных в художественных книгах, а какая-нибудь энциклопедия – особенно про космос, животных или динозавров – была для неё лучшим подарком. Клянусь, если бы мы не перевелись в Скарборо и она не расслабилась в плане учёбы, смогла бы перепрыгнуть несколько классов вперёд. Хэлен не успела ответить ничего едкого, потому что из дома вышла мама, брякая ключами и в спешке закрывая дверь. А затем громко удивилась:

– Ну надо же. Он, наверное, забыл взять деньги, хотя… – Она неодобрительно покосилась на меня. – Бесплатными завтраки тоже не бывают, да, Лесли?

Сперва я не поняла, о чём она говорит. Но смысл дошёл так быстро, что я буквально ощутила, как краска заливает щёки. Так значит, Виктор не взял свою оплату?

Он встал в такую чёртову рань, чтобы в итоге ничего не заработать? Я знала, почему он не забрал деньги. И я в этом виновата тоже. Лицо стало жечь от стыда, я забегала глазами, вперившись в тридцать долларов, оставленных под цветочным горшком. Мама наклонилась, подняла их убрала себе в карман.

– Пойдём, милая, – спокойно позвала она Хэлен, – а то опоздаем в школу. Лесли, не копайся. Господи, на уик-энд я оставлю вас вдвоём в доме – как вы тут справитесь?! Может, позвать миссис Доджонс…

– Мам, мы сами сладим, – недовольно сказала Хэлен и толкнула меня локтем. – Да?

– Конечно, – на автомате ответила я.

Мне не сдалась старуха Доджонс с её великовозрастным инфантильным сынком и армией облезлых кошек в придачу. От неё пахло консервами и цикорием, а ещё – сладковато – старым телом. Нет уж. Я ждала мамину командировку полтора месяца как манну небесную и не позволю ей испортить единственные нормальные выходные.

– Посмотрим, – неодобрительно сказала мама. – Время сейчас беспокойное. Мне тревожно, что вы будете одни.

– Могу позвать на ночёвку Дафну, – предложила я.

Она хотела добавить что-то ещё, но смолкла, когда к нашему дому подъехал серебристо-серый Шевроле Кобальт. Мы с мамой и Хэлен наблюдали это явление с прохладцей. Потом стекло опустилось, и в окне показалось улыбчивое лицо Стива.

Вдруг мама тепло улыбнулась ему, будто старому другу.

– Миссис Клайд, здравствуйте! – Он беззаботно помахал нам. – Привет, Хэлен!

– Привет, Стив, – небрежно бросила Хэлен, но я заметила, что щёки у неё зарумянились, а вспыхнувшие веснушки стали ещё более милыми.

– Как твоя мама, Стивен? У вас всё в порядке с переездом? – Мама подошла к забору и улыбнулась. – Бог мой, у тебя отличная машина.

– Спасибо, миссис Клайд. Родители помогли с покупкой. Моих денег на неё не вполне хватило, – немного смутился он.

– Ты сам копил на машину? Похвально.

– Да, работал летом. – Он нервно улыбнулся. – Мы уже переехали, кстати, и мама будет рада увидеть вас в гостях. В новом доме места больше, а скоро у нас в семье пополнение, и… – Он легонько стукнул ладонью по рулю. – Может, у меня будет такая же классная сестрёнка, как Хэлен.

Ой, подлиза! Я хмыкнула, сложив руки на груди.

– Кстати. Миссис Клайд, вы не будете против, если я подхвачу сегодня Лесли? Нам всё равно в другой корпус ехать. – Он запнулся и неловко продолжил, проведя рукой по волосам: – Что скажете?

– Скажу, что я не против. – Мама взглянула на меня. – А ты, милая?

Господи, да я хоть на летающую тарелку сяду, лишь бы не ехать в её компании! И конечно, она не будет против Стива, потому что его отчим – её босс.

– Конечно, только за! – Я быстро клюнула её в щеку, а Хэлен – в макушку и торопливо подбежала к Шеви.

Стив открыл мне дверь, потянувшись с водительского места. Я забралась внутрь и пристегнулась. Он тихо улыбался, не поднимая на меня глаз. Помахал напоследок моим родственникам. И наконец – свобода! – мы уехали.

Глава восьмая

Исповедуй меня

Стив ровно вёл Шеви, высунув локоть в открытое окно. В салоне было свежо: внутри не пахло ничем. Буквально – ничем, и мне это нравилось. Ни одного постороннего запаха или ненужной вещи. Чистая приборная панель, ключи без брелока. Нет ароматических стикеров на зеркале заднего вида. Мне стало ясно: машина новая до такой степени, что она ещё не обжита хозяином – ну или Стив до такой степени чистюля. Он провёл ладонью по лбу, взъерошил светлые короткие волосы и перевёл на меня взгляд. А затем устало улыбнулся:

– Спасибо, что согласилась со мной поехать.

– У меня не было выбора. Я бы не пережила ту дорогу с матушкой.

– Что так? – Мы свернули на узкую полосу, которая вела сквозь небольшой прозрачный пролесок.

– Иногда домашние становятся невыносимыми.

Он внимательно посмотрел на меня снова и усмехнулся.

– Не иногда.

Некоторое время мы ехали молча. Я отвлечённо смотрела на дорогу, пытаясь отойти от воспоминаний в раздевалке: болтать со Стивом не особо хотелось, но всё же я наслаждалась тем, что проведу это утро без Натали-чтоб-её-Клайд.

Навстречу нам за столько времени проехали всего-то три или четыре машины. Скарборо – точно не самый людный город на северо-западе штата. На знакомом перекрёстке, когда до школы по пустым дорогам оставалось каких-то пять минут, Стив вздохнул, словно собираясь с мыслями. Я заметила перемену в его настроении. В воздухе почти покалывало напряжением.

– Лесли. Ты не против, если мы остановимся? – осторожно спросил Стив.

– В чём дело?

– Я… – Он помедлил. – Мне нужно кое-что сказать тебе.

– Что мешает сделать это прямо сейчас во время движения?

– Поверь, – настаивал он, – нам лучше остановиться.

Я напряглась. Он направил Шевроле к обочине. Я не понимала зачем, но заметила, что он заметно побледнел. Волнуется? Отчего? Стив заглушил мотор, уронил руки на руль. Молчал несколько долгих секунд.

– Лесли, послушай, – выдавил он, не решаясь на меня посмотреть. – Прости меня за всё.

Я нахмурилась, опустив взгляд себе на колени под свободными серыми джинсами:

– Если тебе полегчает…

– Нет! – горячо перебил он и развернулся полубоком. – Я не хочу, чтобы ты сделала мне одолжение. Я действительно прошу прощения. Это серьёзно! Если ты не можешь этого сделать или не хочешь, только скажи. Но я пойму, если скажешь, что я подонок и трус…

Я пережила несколько тяжких, бессонных и полных страхов ночей и очень приятное, но омрачённое нанесённой обидой утро. И вот теперь ещё Стив!

– Конкретно меня ты ничем не обидел, – заметила я, прекрасно понимая, что он имеет в виду.

– Я не хотел, – выпалил он. В его тёмно-синих глазах читалась странная отрешённость, и он продолжил, глядя словно сквозь меня. – Ты видела меня в тот день не в лучшем свете, тогда, с Палмером и Крейном. Я сильно налажал, да?

Когда он сказал это, я снова очутилась там. В той мужской раздевалке. И снова мне в ноздри ударили резкие, контрастные запахи чистящих средств, терпкого пота, освежителя воздуха. Прошло несколько дней, а я опять перед глазами увидела Вика. Он стоял на одном колене, пряча за руками лицо, и терпел удары, хотя в его взгляде была бессильная ярость. Я попыталась вспомнить, что делал Стив. Где он был? И когда спросила себя, вспомнила. Он был там же, в той раздевалке, с прищуром глядел в никуда, сложив руки на груди. Он не участвовал в травле, но и не прекращал её. Он просто смотрел. Возможно, не без удовольствия.

– Я не сержусь, – как можно спокойнее сказала я, что было абсолютной неправдой. – Но… да, ты налажал.

Он сдержанно вздохнул, и его брови болезненно дрогнули, вмиг придав ему несчастный вид.

– Я всё понимаю, – продолжила я. После этих слов он с надеждой поднял глаза. – Ты мог ошибиться. Или испугаться Джонни, он та ещё заноза в заднице.

«Хотя испуганным ты не выглядел». Тем не менее, кажется, Стив действительно раскаивался в том, что сделал. Я вздохнула:

– Так что, знаешь. Что было, то прошло.

– Не думал, что останусь в стороне, когда кто-то будет делать такое на моих глазах. – Он пожал плечами, обтянутыми синей футболкой с эмблемой футбольной команды «Пумы», и синий цвет так здорово шёл к его глазам. – Но порой бездействовать, как плохо это ни звучит, проще. И правильнее.

Я нашла в себе силы только кивнуть. Я была зла на Джона Палмера. На Стива… не так сильно. Но он напомнил, что я могла бы презирать и его тоже, – и теперь выбор был только за мной.

Я откинулась на спинку кресла:

– Тебе стало легче? Мы можем ехать?

Он помедлил, внимательно разглядывая моё лицо. А потом отвернулся и провернул ключи в зажигании.

– Ну и славно, – сказала я скорее себе, чем ему, и уставилась в окно с отрешённым выражением лица.

В голове всё смешалось, мне было совсем не до школы – произошедшее в последние дни слишком выбило из колеи. Но Шеви уже завёлся, и мы снова выкатили на дорогу. Правда, у школы Стив не остановился. Он поехал дальше, расслабленно выставив локоть в окно. Ветер трепал его короткие светлые волосы, тревожная складка на лбу разгладилась.

– Стив… – Я нахмурилась, положив ладонь на ручку двери. – Куда мы едем?

– Я посмотрел на тебя и подумал: к чёрту учёбу! – выпалил он и усмехнулся, поглядев на дверь. – Погоди, ты что, думаешь, я тебя похитил?

– А разве нет? – хмыкнула я.

– Нет. Просто, как тебе идея прогулять пару занятий?

– Что, – выкатила я глаза, – хочешь сказать, ты даже не маньяк?

Стив с укором вздохнул:

– С тобой невозможно долго грустить.

– И не нужно. Жизнь и так подкидывает поводы для печали с завидной регулярностью.

– Будешь говорить про всю эту ерунду с лимонами и лимонадом?

– Нет, конечно. Я просто посоветую не сажать лимоны.

* * *

Очень скоро мы оказались на одной из центральных городских улиц. Здесь было людно, но даже тогда мне не стало легче. Я с замиранием сердца ждала, что Стив выкинет что-то странное: моя паранойя крепла с каждым днём. Но отчаянное нежелание просиживать день в школе, в душных, угнетающих, давящих стенах, сочеталось с безрассудством, почти граничащим с безразличием.

– Может, съедим по бургеру?

– Вот же, – разочарованно протянула я, – тебе невозможно отказать.

Он провернул руль и припарковался возле одноэтажной постройки, окружённой декоративными кустарниками. На плоской крыше тускло светилась неоновая надпись: «Кафетерий 24/7».

– Не люблю это место, – поморщился Стив, – но других нет.

В Чикаго глаза разбегались от количества бургерных на милю, но здесь всё иначе. Я вышла из машины, хлопнула дверью и с наслаждением втянула носом прохладный воздух. Затем всмотрелась в тёмные витрины. Кафетерий показался безжизненным, но Стив уверенно поравнялся со мной и, надев на ходу куртку, повёл внутрь. Он первым толкнул прозрачную дверь. Над нашими головами звякнул колокольчик, и я оказалась в типичном провинциальном кафе, каких в каждом маленьком городе найдётся хотя бы по одному.

Пол в шахматную клетку, стены, завешанные плакатами и постерами. Открытая кухня, где сейчас никого не было – посетителей в том числе. Под потолком туго проворачивали воздух вентиляторы с деревянными лопастями.

– Выбери сама, где сядем, – сказал Стив. Я без колебаний указала на столик возле окна, рядом с зелёными кадками.

Два узких алых диванчика словно располагали к тому, чтобы присесть рядом, но мы устроились друг против друга. Стив протянул мне меню, напечатанное на глянцевом листе.

– О, гамбургеры с утра пораньше? – Я поглядела на фотографии блюд и решила, что хочу только содовой. Кислой, холодной, с лопающимися на языке пузырьками.

Стив лёг грудью на стол:

– Видишь? – Он ткнул пальцем в фотографию бургера с двумя котлетами и сырной прослойкой. – Я – растущий организм, нуждающийся в микроэлементах, белках и углеводах. Стараюсь поддерживать себя в форме, как могу. Буду есть его, «Неряху Джо». Ты со мной?

Я тепло рассмеялась, покачав головой: иначе было нельзя. Этот парень прямо сейчас излучал то хорошее, чего мне так не хватало, словно он сегодня и он несколько дней назад – это два совершенно разных человека. И заметно повеселевшим он мне нравился куда больше, чем надменным и крутым футболистом из старшей школы.

У немолодой официантки, с неодобрением взглянувшей на нас, мы сделали заказ: я всё же взяла картофельный хашбраун и «Спрайт», Стив – «ковбойский» гамбургер с луком и говядиной. В ожидании еды мы молча смотрели в окно, но были в отдалении от основной улицы. Жизнь обычного буднего дня сегодня не касалась нас. Другим людям можно было спешить на работу, опаздывать на учёбу, на ходу пить кофе, бегло трещать по телефону… но не нам и не в это утро. Я наблюдала, как молодая привлекательная женщина в бежевом костюме энергично шла по пешеходному переходу с кожаным портфелем под мышкой: она без тени улыбки говорила по телефону и, судя по виду, очень спешила.

– Какая деловая, – кивнула я на неё.

– Очень похожа на мою мать, – медленно сказал Стив и опустил глаза в стол. – Прямо она, только чуть моложе.

– Ты говорил, у вас в семье ожидается прибавление?

– Да уж.

На его лице дрогнули мышцы, отчего показалось, что по нему прошла судорога. И он снова нервно зачесал назад пшеничные волосы.

– Ты не рад?

– Отчего же, рад. – Стив высыпал на стол зубочистки из подставки, небрежно разметал их пальцем и начал складывать в разные геометрические фигуры. Он явно нервничал, пытаясь это скрыть. – Но ты знаешь, как всё бывает: где-то прибыло, где-то убыло…

Я непонимающе нахмурилась, наблюдая за тем, как он складывает пятиугольник из зубочисток, и спросила:

– О чём ты?

Официантка подошла так внезапно, что мы, увлекшись разговором, не заметили её и вздрогнули. Она сняла с подноса наши тарелки и удалилась. Фартук у неё был не первой свежести, кудрявые волосы неряшливо собраны в пучок.

Стив смёл рукой получившуюся фигуру и принялся за новую. Невесело кивнул:

– Видишь, как легко? Жил вот такой… к примеру… – он посмотрел на треугольник из зубочисток и улыбнулся, – парень. Допустим, у него была мама. Его отец-подонок собрал вещи, когда ему было четыре, и уехал в Денвер с секретаршей. Мама говорила, он поехал работать и скоро вернётся, но оказалось, это было навсегда.

В горле встал горький комок. Стив рассказывал так просто, словно зачитывал параграф из учебника. Золотистый поджаренный хашбраун дымился на тарелке, гамбургер тоже выглядел вкусно. Но сейчас даже долетавшие до нас запахи не будоражили аппетит.

– Мама родила меня в семнадцать, – продолжил Стив, – ей было нелегко. Гулянки, учеба, университет – короче, всё оказалось перечёркнуто. Ей помогали родители, но скоро их не стало, а я в детстве был худым хилым пацаном…

– Ты? – улыбнулась я и кивнула на его спортивный торс, обтянутый форменной футболкой. – Ни в жизнь не поверю.

– Придётся! – заулыбался в ответ Стив. – Я был очень тощим.

Он подвинул ко мне тарелку и продолжил:

– Часто болел и всё такое. Сначала меня таскали по докторам, а потом мама устала от бесконечных таблеток и отдала в спорт. Ну, знаешь, клин клином вышибают.

– Сработало?

– Как видишь.

Он как следует откусил от своего бургера – сразу много и сочно, так, что намял обе щеки. Мой хашбраун на языке таял. Только корочка хрустела – картофельная начинка была как крем. Ну надо же. Кто знал, что в этой забегаловке так готовят?

– Так что дальше с твоей историей победителя? Расскажешь?

– Нечего рассказывать. Мы с мамой долго жили вдвоём, а когда мне исполнилось четырнадцать, она нашла нового мужа. Бен оказался очень хорошим человеком. Достойным, обеспеченным…

Стив явно подбирал слова, стараясь быть чутким. Меня тронуло его желание никого не обидеть. Я протянула руку и медленно пожала его запястье, перегнувшись через стол.

– У меня классный отчим. Мы здорово дружили раньше, но, знаешь, мне уже есть восемнадцать… – Стив усмехнулся. – И это мой последний год дома. У них с мамой будет ребёнок, на УЗИ сказали – девочка. Мама всегда мечтала о дочке. А Бен – о собственной семье. – И добавил: – Без посторонних.

Меня как молотком к дивану пригвоздило. Посторонний – это он? В собственной семье – чужой и никому не нужный с появлением маленького ребёнка? Парень, который так тепло отзывался о рождении будущей сестрёнки при моей матери?

– С чего ты это взял?

– Ну тут просто. Бена самого в шестнадцать выгнали из дома. Он военный. Бен прекрасный муж и отец, но он стал очень строг со мной. И мама… Она немного забыла, что у неё есть ещё и сын. – Он поморщился. – Я знаю, это нормально. Она на прошлой неделе уже начала собирать мои вещи, хотя до колледжа ещё как-никак… ну, семь месяцев или около того.

– Но как же так?

– Малышке нужна будет отдельная комната.

Сколько было пустоты и безнадёжности в его голосе. Он, верно, устал бороться со всем этим, так что смирился, раз сделать ничего нельзя. Могу представить, что творится у него в душе. Раздираемый внутренними противоречиями, он знал, что в собственной семье стал лишним, но не хотел мешать личной жизни матери, которая в своё время лишилась всего в семнадцать из-за него. Я протянула руку и пожала его ладонь. И он пожал мою в ответ.

– Чёрт, что за день?! – пробормотала я, снова выпрямляясь.

– Что ты сказала?

– Ничего важного, поверь. Особенно в контексте всей твоей тысячи несчастий. Ешь бургер, страдалец.

* * *

Мы закончили с едой и вышли на улицу, когда пошёл дождь. Холодный, обжигающий, проливной, настоящий осенний дождь. Он пролился из серых туч, низко нависших над Скарборо, окутанным золотом и багрецом сентябрьских деревьев, и мы со Стивом побежали скорее под их кроны, прячась там. Моя куртка почти сразу безнадёжно намокла и потяжелела: пытаясь согреться, я обняла себя, выдыхая пар изо рта, и ощутила, как руки – удивительно тёплые для насквозь мокрого парня – прижали меня к себе за плечи.

Стив распахнул спортивную куртку с эмблемой школьной футбольной команды и привлёк меня к себе. Я немедленно отстранилась. Тогда он посмотрел сверху вниз со странной смущённой улыбкой.

– Что?

– Знаешь. – Я покачала головой, отошла на шаг и запахнулась в свою куртку. – Это преждевременно. Не стоит так делать.

– Почему? – Стив пожал плечами. – Мне показалось, ты замёрзла, только и всего.

Я нахмурилась, пытаясь верно подобрать слова и не звучать слишком резко после того, как он открылся мне в кафе:

– Просто хочу, чтобы ты понял: мне это не нравится.

– Отчего же? – Стив стал серьёзен. – Я тебе неприятен?

Я помедлила:

– Я не говорила, что мне вообще нужны с кем-либо отношения.

Стив кивнул, сунул руки в карманы и улыбнулся, глядя на стену из дождя. Он снова принял непринуждённый вид.

– Я слишком поторопился?

– Да. Запудрил мне мозги своими несчастьями. И мы сентиментально держались за руки, как два дурака.

– Я старался, – криво улыбнулся он. – Но, знаешь, даже если без ухаживаний – ты правда вся до нитки мокрая. Если хочешь, просто возьми мою ветровку.

Я покачала головой и поправила на плече рюкзак:

– Спасибо, не стоит. Кстати, я лучше пройдусь до школы пешком.

– Эй. – Он смутился. – Не стоит. Я отвезу тебя куда хочешь. Или можем просто прогулять занятия сегодня вместе. Но я больше не буду делать ничего такого, обещаю. Нет так нет. Ты сказала. – Он решительно сжал губы. Потом добавил: – Я хорошо тебя понял.

– О’кей. Тогда не будем об этом. Замяли, ладно?

Мы смотрели на дождь, молчали и думали каждый о своём. Не знаю, что было на уме у Стива, но я думала, какой наивной дурой была. Всему виной сентиментальное свойство моего характера, плохое и обманчивое, потому что таким, как Стив, оно всегда внушало ложные надежды. Что-то мне подсказывало: зря я так легко спустила всё на тормозах в его случае. Нужно быть всегда последовательной и, отказав парню, больше не оставаться с ним наедине.

Дождь кончился очень быстро, мы пошли к машине. Я чувствовала, что поступаю неправильно. Стив деловито, на ходу, взял меня за руку и округлил глаза, когда я убрала ладонь.

– По-дружески, – неловко улыбнулся он.

– Ты неисправим, верно? – Я покачала головой. – Отвези меня в школу, прошу.

– Хорошо, – медленно сказал Стив и открыл дверь. – Как хочешь.

В дороге мы молчали, ехать было недалеко. Свернув на стоянку и остановив Шеви подальше от корпуса, Стив заглушил мотор и отстегнул ремень безопасности. Пока я возилась со своим, усмехнулся:

– Давай помогу?

– Это ни к чему.

На автомобильной парковке было безлюдно, ученики сидели в классах на уроках, и здесь мы оказались одни. Стив придвинулся ближе. В нос сильно ударил запах свежего одеколона и лёгкий яблочный аромат шампуня от его волос.

– Я всё ещё пытаюсь, – сказал он и быстро улыбнулся. – Не обижайся на меня, Лесли. Просто мне кажется, ты обо мне плохо думаешь из-за того случая. И ещё кажется, что я всё-таки могу тебе понравиться.

Я щёлкнула замком и освободилась от ремня безопасности, торопливо потянувшись за рюкзаком, который лежал на заднем сиденье. Стив молча улыбался, наблюдая за тем, как я спешу.

– Вовсе нет, обид на тебя не держу. Ты же извинился.

– А что тогда? В чём проблема?

Я вздохнула и резко выпрямилась, глядя прямо в его голубые чистые глаза. Что-то в их выражении, однако, мне не понравилось, и я сказала так честно, как могла:

– По правде, я пока не хочу ни с кем встречаться. И ты меня плохо знаешь. Как и я тебя.

– Это не слишком важно. Я готов узнать тебя ближе. Ты чуткая и добрая. Ты смелая. – Он взъерошил волосы. – Твой поступок тогда, с Крейном… Ты меня удивила, понимаешь?

– Не совсем.

Стив вздохнул и приблизился на пару дюймов. Я нащупала за спиной дверную ручку.

– Я думаю о тебе уже давно, с самого переезда. Просто подойти никак не решался. А после той вечеринки вспоминаю тебя особенно часто. Ты была такой красивой там, в темноте…

Впервые в жизни меня обожгло словами. Я оцепенела, пристально глядя Стиву в глаза. Он смотрел на меня в ответ, и почудилось, что он вложил в сказанное больше смысла, чем я могла считать.

А что, если убийцей под маской был он?

– Прости, но мне пора. – Я беспокойно дёрнула за ручку. Дверь была заперта. Тогда страх проник под кожу, как ядовитое жало – уколол и остался холодом. Зачем он закрылся на замок? Он видел, что я хочу выйти, но не пытался открыть дверь.

– Стив, – мой голос прозвучал отстранённо, – выпусти меня.

– Погоди, Лесли. – Он поёрзал в кресле. – Почему ты сбегаешь? Что не так?

– Открой дверь, прошу.

– Подожди, давай поговорим. Я не понимаю. Я что-то не то сказал?

– Выпусти! – крикнула я так громко, что он тут же открыл замки кнопкой на приборной панели. Я выбежала в центр пустой дороги, обернулась и посмотрела на Стива в ответ. Он сидел за рулём Шеви и исподлобья глядел на меня. И его взгляд казался мне теперь угрожающим.

– Спасибо, что довёз. – Голос мой дрожал, когда я бросила это и устремилась к школе.

Он ничего не сказал вслед и не вышел из машины. Я быстро пересекла парковку, постоянно оборачиваясь и петляя между машинами, как если бы он меня преследовал. Руки от страха подрагивали. Я всё думала, права или нет, накрутила себя – или он действительно был тем, кто мог бы убить всех этих людей? Сердце колотилось так часто, будто я пробежала марафон. Я снова вспомнила человека в чёрном, с маской на лице. Мог ли Стив быть тем, кто прятался под ней?

Какого чёрта он вообще ко мне пристал?

В школьном дворе было пусто. Я осмотрелась. Если зайду через главную дверь, охранник отметит моё отсутствие и сообщит учителю, завучу или директору о прогуле, а дальше – как повезёт. Быть может, они даже позвонят матери. Этого только не хватало! Я обошла школу, стараясь не мелькать в окнах учебных классов, и задумалась, как быть дальше. Может, уйти отсюда и просто переждать где-то в другом месте?

В глаза бросился тёмный оконный проём на углу здания. Это была узкая длинная форточка в женский или мужской туалет, точно не пойму, куда именно. Но она открыта, и, быть может, я смогу через неё забраться. Почему бы нет?

Первый этаж был низким: я встала на бордюр и ухватилась за края оконной рамы. Теперь нужно было только подтянуться. Я кое-как сделала это, упершись в стену подошвами кроссовок и цепляясь за окно. Ещё немного! Я никогда не была рохлей-задохликом, так что мышцы быстро вспомнили, что нужно делать. Я перевалилась через край окошка, сбросила на кафель рюкзак, а следом спрыгнула сама.

Это был женский туалет, по счастью. Вдобавок до звонка оставалось не так уж много времени. Что ж, просто пойду на следующий урок как ни в чём не бывало, а с пропущенными двумя что-нибудь придумаю. Я подошла к раковине и хорошенько вымыла руки, а после расчесала волосы мокрой ладонью у зеркала. Кожа у меня всегда была смуглой, но теперь выглядела восковой. Стив здорово меня напугал. Я сбрызнула щёки водой и, закинув на плечо лямку рюкзака, хотела выйти в коридор, но остановилась у самой двери.

– Вы ничего не напутали? – спросил женский голос, уже немолодой. Я его узнала, это была наша завуч, миссис ЛеМар, женщина старой закалки, очень строгая. Если узнает, что я прогуливаю, устроит мне неприятности.

– А вы полагаете, мог бы? – нервно откликнулся ещё один. Я безошибочно узнала в нём директора Деверо. – Только что мне поступил звонок из полиции. Мистера Пайнса нашли у него дома мёртвым…

– О господи.

– Трупу уже несколько дней. Вы представляете, как там смердело? – Он помолчал и мрачно добавил: – Помощник шерифа призывает к молчанию. Я понимаю почему. Но не могу проигнорировать это происшествие.

– У мистера Пайнса, верно, есть семья, – растерялся кто-то ещё. Я едва узнала голос учительницы английского языка, мисс Блайт.

– Нет, он одинок. Похоронил мать в прошлом году. – Директор вновь помедлил. – Всему преподавательскому составу указано пока сообщать ученикам, что мистер Пайнс срочно уехал из города. У полиции есть все основания не поднимать шумиху.

– Какие же?

– В Скарборо действительно может орудовать убийца, но эту информацию шериф намерен удержать в тайне как можно дольше.

– Какая тайна, всё более чем очевидно…

Вдруг ближе к двери послышались шаги. Я бросилась к кабинкам, но было поздно. В туалет, громыхнув уборочной тележкой, вошёл Виктор Крейн. Я замерла у кабинок, подняв руку над дверью, чтоб толкнуть её, а он остановился на пороге. Прошло долгих две или три секунды. Вот сейчас он меня и заставит выйти. Тогда все поймут, что я подслушивала. Но он запер туалет, с невозмутимым лицом включил на полную мощность вентиль крана и подошёл ко мне. На руках его были жёлтые резиновые перчатки, сам он одет в тёмно-синюю рубашку и брюки – в униформу уборщика. На ногах – рыжие ботинки. Он оттащил меня за кабинки, а я не смела и слова сказать, чтоб нас не услышали. Прижав палец к губам, Вик предупредительно посмотрел на меня, и я кивнула. Тогда он очень тихо шепнул:

– П-подслушивать нехорошо, Лесли.

– Покрывать ученицу, прогуливающую уроки, – тоже так себе занятие, – шепнула я в ответ и густо покраснела. – Что? Ну что ты так на меня смотришь?

– Ищу в тебе п-признаки совести, – серьёзно сказал он. – Но найти не могу.

Я цокнула языком и сложила на груди руки, прижавшись к серой стене кабинки. Вик оценивающе взглянул на форточку.

– Ты влезла через неё?

– Так сказал, будто в этом сомневался! Но нет, делать мне больше нечего, кроме как лазать в окна.

– Вот как. – Он сощурился и поднял вверх указательный палец. – Слышишь, всё стихло? К-кажется, они ушли.

Действительно, стояла тишина. Я тревожно поправила на плече лямку рюкзака.

– Тогда воспользуюсь случаем. Мне пора на урок.

– Не надо врать, – поморщился Вик. – П-почему ты прогуливаешь?

Ах, ну какой проницательный.

– Кто сказал, что я прогуливаю? – с вызовом спросила я. – Будто ты за мной следил.

– Допустим, не следил, – спокойно ответил Вик. – Но в школе утром не видел, а п-прошло уже два урока.

– Это называется «не следил»?

Он скептически скривился и добавил:

– К тому же у тебя ноги в земле. Значит, ты б-была на улице, когда шёл дождь. А в это время д-должна была сидеть на занятиях.

– Ого, – я расширила глаза, – с такой наблюдательностью тебе бы надо идти в полицию, офицер Крейн!

– Вольно, рядовая Клайд, – усмехнулся он. – С меня этого добра хватило в армии. Так, н-не уходи от темы. Почему ты прогуляла?

Врать ему не хотелось, изворачиваться и выдумывать – тоже. Я опустила взгляд и покачала головой.

– Долгая история. Я могу её рассказать в следующий раз?

– Т-ты можешь не рассказывать вовсе, – серьёзно сказал он. – О’кей, Лесли. До звонка всего пять минут, т-так что лучше останься здесь, а потом смешайся с толпой.

– Спасибо, – с облегчением выдохнула я и прислонилась спиной к стене.

Вик подмигнул и начал уборку, тихонько насвистывая себе под нос. Он налил воды в ведро через специальный вентиль в стене и начал мыть раковины, когда взаправду прозвенел долгий дребезжащий звонок. Я встрепенулась. Он отложил губку.

– П-пошли.

Затем молча коснулся запястьем между моих лопаток и стремительно вывел за дверь, вместе с тем поставив в коридоре жёлтую табличку «Ведётся уборка!». Вик выставил меня так ловко, что ребята, высыпавшие из классов, не обратили никакого внимания, и я вместе со всеми, в общем потоке, двинулась по коридору, держа в уме теперь только одно.

Мистер Пайнс убит. И убил его Крик!

* * *

В нашем доме самым громким этим вечером оказался даже не телевизор. Поразительно, но мама была говорлива и весела, как никогда, и много улыбалась себе под нос – наверняка уже планировала, как бы нас свести со Стивом, чёрт бы их обоих побрал. Не удивлюсь, если и так. Всё, что она вобьёт себе в голову, обязательно становится частью безумной программы «Счастливое будущее моих детей».

По кабельному шёл «Тихоокеанский рубеж». Хэлен смотрела с разинутым ртом на битву очередной чудовищной кайдзю с гигантскими роботами, хотя была в том возрасте, когда интересовалась бы больше симпатичными парнями, спасающими мир, чем монстрами. Пару раз она забывала о своём пюре с зелёным горошком, так что мне приходилось легонько толкать её локтем.

Мама успела рассказать, что на этих выходных ей подтвердили командировку и что в конторе ей предложили переночевать в Огасте и даже сняли хороший номер.

– Он стоил им семьдесят пять долларов, но я отказалась, – заключила она, явно желая похвастаться, что на ней, как ценном сотруднике, компания не экономит.

Я вздрогнула и очнулась от своих мыслей, с ужасом представив, что мой спокойный уик-энд попал под угрозу:

– Но почему?

– От Огасты до Скарборо – два часа на машине, – сказала она и отпила воды из высокого стакана. – Я спокойно доеду до дома ночью.

– Лучше поспи. На ночной трассе может случиться всё, что угодно.

– А вас обеих оставлять здесь не хочется тем более. Особенно в такой обстановке.

– Мам, – я надула губы, – ну какая обстановка? Что может с нами случиться? В городе полиции сейчас больше, чем клумб. Мы запрёмся изнутри и никому не откроем.

– А если к нам попытаются залезть, – всерьёз добавила Хэлен, – я знаю пару приёмчиков.

Мама рассмеялась. Я закатила глаза:

– Не стоило водить её на каратэ. Она возомнила себя Марком Дакаскосом [11].

– Ки-я! – шутливо воскликнула Хэлен, поставив обе ладони ребром, как в каком-нибудь боевике.

– Я подумаю, – смягчилась мама. – Но мне всё равно не по себе, что шериф объявил комендантский час. С чего бы это, если никакого убийцы нет и волноваться не о чем?

– Может, это просто нужно, чтобы город успокоился после тех происшествий.

Я хорошо знала, что убийца существует, но ей об этом догадываться необязательно. Притом перед его лицом она абсолютно беспомощна. Понимая всё это, я хотела только одного – покоя, и мамин отъезд этому очень способствовал.

После ужина Хэлен засела у себя в комнате за бисероплетением: она совсем недавно прониклась им, но быстро сообразила, что может плести фенечки, чокеры, серёжки и кольца не просто так, а на продажу подружкам из класса. Чёртова маленькая бизнес-леди! А в ней сильна предпринимательская жилка. Я в её возрасте играла в куклы. Хэлен же в запой читает ужасы и смотрит что угодно, от Хичкока до молодёжных слэшеров, и они её ничуть не пугают.

После ужина мама поднялась к себе в кабинет. Сегодня была моя очередь убирать со стола, так что я задержалась на кухне и неторопливо помыла посуду, духовку и плиту, убрала остатки ужина в контейнеры и, налив себе апельсинового сока из коробки, присела перед плазмой, досматривая фильм.

На экране огромные роботы рубились с кайдзю, а я машинально пила глоток за глотком, почти не чувствуя вкуса, и пыталась прикинуть, смог бы Стив оказаться Криком. Что-то заставляло меня в этом сомневаться. Когда фильм кончился, пошли титры и сок был выпит, я ополоснула стакан и поднялась к себе, перед тем проверив все окна и двери, что было уже привычнее вечерней молитвы.

Очень скоро Хэлен выключила у себя свет, а мама заперлась в кабинете. На нашей улице было тихо и темно. Район оказался из числа благополучных, здесь жили люди среднего класса. Соседи тоже погасили свет в окнах, и во всех домах было темно. Только кое-где на террасах и возле заборов горели слабые фонари. Многие экономили и установили себе освещение с датчиком движения. И темнота казалась липкой, удушливой и совсем, совсем небезопасной.

Я переоделась в простенькую кремовую сорочку из синтетического шёлка. Из окна почти не было никакого света. Комната со знакомыми силуэтами, едва угадываемыми в силу привычки, была похожа на запертую шкатулку. И сердце от страха пропустило удар, когда рот мне накрыли широкой, жёсткой ладонью, зайдя со спины. Прошла пара секунд, и я сообразила, что шершавое на моих губах – это перчатка, и замычала, испуганно и громко, однако тут же осеклась, когда к горлу приставили нож.

Это он. Он вернулся за мной! Вот дьявол!

Несколько секунд он совсем не двигался, а потом медленно провёл лезвием вдоль шеи, почти неощутимо вжимая его в кожу. Лопатками я почувствовала глубокое дыхание убийцы. Он вжал меня так крепко в свою вздымающуюся грудь, что позвоночником я слышала тяжёлые, ритмичные удары его сердца. В тот момент не было ничего, кроме страха – не только за себя. Он здесь, он схватил меня и может сделать со мной всё, что угодно. Не держи он меня до боли крепко, пережав предплечьем горло, – и я бы рухнула от страха.

Крик уложил подбородок мне на плечо и прижался лбом к скуле. Краем глаза я увидела сбоку размытое белое пятно – маску, под которой он прятался. Я помнила её так хорошо, что иногда казалось – до конца жизни буду видеть в темноте это безжизненное жёсткое выражение пластикового лица, разрисованного чёрной и алой краской. Он медленно отнял руку от моих губ, затем приложил к ним указательный палец. Я кивнула в ответ на его беззвучное требование молчать.

Он провёл ладонью над моей грудью, положил её под рёбра и крепко сжал пальцы. Они были такими сильными, что впились в моё тело, точно стальные прутья. От боли я тихо застонала – тогда хватку он немного ослабил. Пока он изучал моё тело прикосновениями, его подбородок лежал на моём плече: голова была тяжёлой, как камень. Я чувствовала, что он сгорбился, чтобы было удобнее касаться меня. И хотя я соображала на удивление ясно, без такой паники, как в первые две наших встречи, тело совсем не подчинялось. Возможно, именно это и значит оцепенеть от ужаса.

– Чего ты хочешь? – спросила я очень тихо.

Крик промолчал. Он всё ещё держал нож у моего горла, а другую руку положил на бедро и жадно стиснул его. Я стерпела и это. Он опустил руку ещё ниже и, задрав мне юбку, взял под коленом большой ладонью в чёрной перчатке. Я мягко осела в его руках, потому что ноги теперь совсем меня не держали. Хотелось бы вырваться, дать ему отпор. Неожиданно ударить. Застать врасплох. Сбежать. Но всем своим существом я понимала, что это невозможно. Я видела, на что он был способен, и знала, что бессильна против него, вынужденная уповать на чудо.

Вдруг он разжал руки, отпустил меня и отступил в тень. Дрожа всем телом, я постаралась выровнять дыхание. Глаза, постепенно привыкшие к темноте, различали предметы, мебель, рисунок обоев на стенах. Я знала, что он был за моей спиной, и оттягивала секунду, когда должна была обернуться и посмотреть на него. Охотно верилось, что он убьёт меня, если сделаю это. Обязательно убьёт.

Крик высокой тенью обошёл меня, точно хищник, кружащий вокруг пойманной добычи. Каждый шаг был крадущимся, гибким и плавным. Шагом охотника, который точно знал, что и зачем делает. Он давно мог проникнуть в мой дом, в школу, на ту вечеринку – куда угодно! Я с самого начала была в его власти. Он хотел запугать меня – и у него это вышло. Все мои попытки защититься были тщетны: он сцапал меня ещё тогда, в нашу первую встречу. Потом отпустил, чтобы посмотреть – а что будет дальше? Как долго эта мышь потрепыхается на свободе? И вот теперь вернулся незваным, потому что так захотел. Моя ребяческая смелость, нервное возбуждение, мои старания оградиться от него и наивные надежды, что хотя бы ненадолго я была в безопасности, – всё рухнуло, потому что сейчас я оказалась один на один с жестоким убийцей, и от него не стоило ждать пощады.

Он смотрел на меня через маску, плывущую белым призрачным ликом в сгустившейся тьме. На ней было ещё больше грязных следов и багровых размытых отпечатков, чем в прошлую встречу. Я не гнала от себя мысли, что это кровь: слишком очевидно, чтобы отрицать. Только робко шагнула назад, к двери, которая осталась за спиной.

Тогда он шагнул тоже – мне навстречу.

Мир стал душным и пульсирующим. Я приняла мгновенное решение бежать. Он был быстрее. И когда я попыталась отстраниться от него и совладать с непослушными, слабыми ногами, он рванул меня к себе за подол ночнушки и опустился на колени, роняя длинную чёрную тень, чернее ночи, от слабого света меж туч из окна. Сейчас, коленопреклонённым, он макушкой был мне почти по грудь, и я с трепетом осмотрела его. Хищника, севшего у моих ног.

Что он задумал?

Он поднял вверх обе руки в коротких чёрных перчатках. По коже и мускулам, выточенным стальными узлами, блестящим от пота, плясали тени от выплывшей из-за туч луны. Она то появлялась, то исчезала бледным глазом мертвеца.

Крик взглянул мне в лицо своей ужасной маской – она повисла в воздухе молчаливым призраком с безднами вместо глаз и чёрным шрамом на месте губ, но я увидела, как напряглась и изогнулась сильная жилистая шея в складке капюшона, когда он откинул голову назад и тихо выдохнул. Меня пробрала дрожь.

Это было похоже на экстаз. На восторженный трепет. На молитвенное припадание. Он был покорным, как человек, добравшийся до своей святыни и упавший на колени перед ней, и медленно опустил руки в почти ритуальном жесте. Ладони его легли на мои бёдра. И было в нём столько нескрываемой одержимости, что я испуганно оцепенела. Этот громадный и злой зверь осторожно приподнял подол моего платья, прижал его к сомкнутым, нарисованным чёрной краской губам и замер.

Что-то было в той комнате вместе с нами двумя под гниющим глазом луны. Что-то пульсировало в моих висках. Я это чувствовала. Мерзкое возбуждение вместе с дрожью во всём теле провалилось у меня из-под рёбер в низ живота. А в лёгких стало слишком горячо, я громко втянула губами воздух. Мне нечем было дышать.

Убийца провёл ладонью по моей обнажённой ноге, скользя пальцами по лодыжке, потом – вдоль колена, и едва ощутимо касаясь ляжки. Подался вперёд, ближе. Прижался к коже своей грязно-белой щекой и тихо сказал:

– В прошлый раз я сказал тебе, что можно и чего нельзя. Но ты меня не послушала. Ты боишься меня. И пытаешься бороться. Что я говорил насчёт этого?

Он потёрся маской о мою ногу. Чудовищно-нечеловеческий. Мне хотелось отстраниться. Но хотелось и коснуться его тоже. И это пугало даже больше, чем его присутствие.

Я молча сглотнула тугой ком, испуганно сжав плечи.

– Обманывай себя дальше, – продолжил он. – Раз так хочешь – убегай и запирайся. Но однажды отсюда именно моя рука снимет повязку. Ты уже моя.

Эти страшные слова выжгли дыру в моей груди. Крик обдал горячим дыханием кожу – до мурашек, а потом толкнул свою маску с подбородка на кончик носа.

Он поднял на меня лицо, и я увидела его губы. В темноте кроме них не разобрать других черт лица: я видела лишь тень от ямочки на подбородке и влажный след над верхней губой. Я умоляюще покачала головой, но он прижался к моему бедру и обдал его горячим дыханием. Скользнул по коже кончиком языка и оставил резкий укус – такой сильный, что я невольно замахнулась в попытке защититься. Он перехватил мою руку, сжал запястье. И положил ладонь себе на щёку.

Маска оказалась не гладкой. Она была покрыта мелкими трещинами с въевшимися грязью и кровью.

– Скажи, что тебе это не нравится, – сказал он. – Или что не чувствуешь что-то особенное, когда я рядом.

Я могла бы кричать, но не кричала. Только лишь из-за страха? Или ещё потому, что не хотела? Но единственное, что сделала, – провела рукой по его маске, от щеки до виска, и убрала пальцы на его затылок, крепко сжав его поверх капюшона. Это походило на безумие, только из нас двоих теперь словно я сошла с ума. Он уткнулся лбом мне в живот. От частого дыхания его спина высоко вздымалась под чёрной накидкой.

– Ты хотела убежать? – спросил он.

Я покачала головой, стиснула руку на его голове крепче. На секунду промелькнула безумная мысль – забраться под капюшон, почувствовать на ощупь его волосы и кожу.

– Ты и сейчас хочешь, – уверенно сказал убийца.

Вдруг он замахнулся ножом и размашисто вогнал его в дощатый пол в сантиметре от моей босой ступни, а затем снова спрятался под маской.

Нож глубоко засел в половице: в ней, верно, навсегда останется насечка как напоминание о том, что он был здесь. Крик освободил обе руки. Провёл длинными пальцами под перчатками от моих лодыжек до колен. Подхватил под них, сжал в объятиях и встал вместе со мной. Я не знала даже половины той силы, какая была в нём, но казалось, что я не весила ничего. Положив ладони ему на плечи, лишь доверчиво смотрела в его глаза. Страх заставил меня стать такой, какой он хотел. Податливой, как глина. Безмолвной. Безропотной. Покорной. Даже желающей. И между нами в тёмной комнате, запертой от целого мира, умершего снаружи в своей тихой могиле, появилось что-то новое.

Прежде я сочла бы это безумием. Считала таковым и сейчас. Но мне больше не хотелось кричать и звать на помощь. Это было почти не по-настоящему, точно жуткий завораживающий сон. И, как во сне, я провела ладонями по его плечам и положила их на широкую грудь. Крик почти неслышно вздохнул:

– Ты начинаешь меня понимать.

Всё утонуло и погасло, как в мутной проруби, обжигающей холодом, опаляющей ледяным пламенем. Мой страх смешался с его похотью, томным предчувствием охватил меня – а в его руках и горящих под маской глазах я видела немую, фанатичную, тёмную потребность обладать. Он приблизился ко мне, подсадил ниже и коснулся своим лбом моего. Я боялась даже шевелиться. Дёрнись – голову откусит. Я сжала в пальцах чёрную ткань водолазки на его груди и с ужасом подумала, что точно схожу с ума, потому что должна бояться его, но пока боялась только, что всё это кончится.

И точно откликнувшись на мои мысли, за дверью громко скрипнула половица. Крик вскинул голову, столкнул меня со своих бёдер и метнулся вбок. Послышался стук. Голос матери показался раздражённым, звучал, как в тумане.

– Лесли!

Я обернулась и поняла, что в комнате была уже одна, с настежь открытым окном. Осенний зябкий ветер колыхал тонкие шторы, доходящие до пола, будто Скарборо с присвистом дышал прямо мне в комнату.

– Лесли? – раздражённо постучалась мама. – Почему так холодно? Я вся продрогла, чёрт бы тебя…

Я как сомнамбула пошла открывать, поправив на плече сползшую ночнушку. Только теперь я ощутила ночной холод и провернула щеколду. На пол упал столб тёплого света из коридора, но я посмотрела поверх маминого плеча, беспокойно разглядывая пустоту у неё за спиной и надеясь, что Крик не притаился где-то там, в доме.

– Ты умерла?! Или оглохла? Я отбила себе всю руку, пока стучалась. И почему ты вообще закрылась?

Я растерянно промолчала, и это рассердило её ещё больше. Она была в пижаме и с волосами, убранными в низкий пучок.

– Я срежу эти замки, – пригрозила она. – И почему у тебя так холодно?

– Ну…

– Зачем ты открыла окно?

– Я… – Зачесался кончик носа. Так было каждый раз, когда я лгала. – В него птица стукнула. Голубь. Хотела посмотреть.

– Какая птица? Господи… – Кажется, она меня почти не слушала.

– Прости, я как раз ложилась спать. – Оправдание было так себе.

Мама сложила на груди руки.

– А я вообще-то не могу уснуть, когда меня пытаются заморозить насмерть, – передразнила она и толкнула дверь.

Она просканировала комнату, будто я здесь кого-то прятала, но кроме меня там никого не было – сейчас, по крайней мере. Почему-то от этой мысли я улыбнулась.

– Закрой окно и ложись спать, – резко сказала мама. – И не вздумай больше запираться. С чего вдруг ты так начала делать?

– Ладно. Я просто…

Но она уже хлопнула дверью и ушла. Вот и славно. Я прислонила ладонь ко лбу и вздохнула. Что за ночка.

Я поплелась к окну, опустила его и, включив верхний свет, проверила всю комнату, даже заглянула под кровать. И успокоилась, когда поняла, что теперь по-настоящему осталась одна.

Я легла в кровать прямо поверх холодного одеяла и кое-что вспомнила.

Подняв ночнушку, посмотрела на след от укуса у себя на бедре и провела по покрасневшей коже пальцами. Укус горел, будто меня через него заразили бешенством. Потом обратила внимание на насечку в полу. Я снова встала, не в силах успокоиться, и обошла то место кругом. Нож, который Крик тогда вонзил в доску, показался мне идолом, поставленным в честь зловещего божества. Присев на колено, я коснулась половицы и шрама, оставленного на ней.

В тот момент на меня навалилась вся чудовищная усталость.

Я упала в постель, теперь уже – закутавшись в одеяло. Постепенно приходило осознание произошедшего. Обняв себя за плечи и сжавшись, я повернулась лицом к окну, боясь, что, если усну, он вернётся ко мне. Ещё долго караулила свой сон, смаргивая беспомощные слёзы, но потом всё же провалилась в беспамятство, липкое и чёрное, и спала слишком беспокойно, чтобы отдохнуть.

Глава девятая

Облава

В психиатрическом отделении городской больницы Скарборо Трейси МакДермут, дежурная медсестра, отошла от палаты 14-F в час пятнадцать ночи, проведав недавно поступившую пациентку. А в час сорок Лорен Эбигейл Чейз, поступившая в тяжёлом шоковом состоянии, была уже мертва. Никто не знал, что случилось той ночью и откуда Лора из палаты 14-F достала верёвку.

Родителям сообщили, что их дочь пережила огромный стресс в связи со смертью друга и покончила с собой, но у помощника шерифа, Лайла Стивенса, не было ни единого сомнения в том, что девчонке помогли. Смогла бы она сама подвинуть тяжёлую больничную тумбу к крюку люстры? Закинуть на этот крюк петлю? И сделать на верёвке такой крепкий, такой профессиональный узел? Хватило бы сил толкнуть опору из-под ног? Медсестра говорила, в отделении было тихо. Что ж, если бы Лора Чейз, весившая меньше самки сенбернара, пнула тумбу и у неё получилось опрокинуть её, Лайл был уверен – на весь этаж стоял бы дикий грохот. О нет, либо медсестра реально что-то слышала, но проспала свою смену, либо девочке любезно помогли.

Этого никто не мог подтвердить. Камеры на этаже не засекли никого в коридорах, палаты ими не были оборудованы. Никто не входил и не выходил, кроме медсестры МакДермут, которой в этом августе исполнилось пятьдесят два. Часть своего дежурства, Стивенс был уверен, она действительно прокемарила, но камеры было не обмануть. Не мог же этот загадочный убийца взлететь, как птица, на пятый этаж? Офицер проверил окно. Следов взлома и проникновения тоже не обнаружено. Тайна на тайне, но одно ясно как день – в Скарборо кто-то сводил свои счёты.

Навестив Лесли Клайд, Крик направился к Лоре Чейз. Он размышлял, когда прийти за ней – этой ночью или позже, но подумал, что эта слишком хороша, чтобы Лора ею любовалась. Он быстро добрался до больницы: знал город как свои пять пальцев и умел находить тропы короче и быстрее прочих. Крик меньше чем через четверть часа оказался у больницы и пристально осмотрел стену, на которую предстояло забраться. Её он приметил как не просматриваемую на камерах, и восхождение оказалось сложнее, чем в других местах: до высокого третьего этажа она была полностью отвесной, без оконных выступов, за которые можно зацепиться. Крик подтянул на руках чёрные перчатки с усиленной перемычкой между большим и указательным пальцами, а затем коротко разбежался и, оттолкнувшись подошвами ботинок от стены, ухватился за кирпичные крошечные выступы, стремительно подтянув всё тело вверх. Он спокойно взбирался по стене, прекрасно чувствуя баланс и поверхность. Он делал это не раз, и ему ничего не стоило вскарабкаться на такую высоту.

Он полз по стене всё выше и выше, достаточно быстро, выносливый, уверенный в каждом своём движении. Хватаясь за трещины и выбоины в кирпиче, он ни разу не оступился и наконец взобрался на выступ широкого подоконника, заглянув в тёмное окно палаты. Она была пустой, и Крик прополз вбок ещё немного, чтобы добраться, куда нужно. Тогда он увидел её.

Лора Чейз лежала в тихой мгле на узкой койке, покрытой бело-голубым бельём. Она была одета в больничную рубашку. Красивые гладкие волосы теперь были изорваны, ногти – обломаны. Она искусала губы в кровь и выплакала все глаза. Она постоянно думала о Винни и о том, что с ним сделало существо в белой маске смерти. То, что существо не было человеком, Лора теперь хорошо знала – о да, знала, особенно ясно поняв это в момент, когда сошла с ума.

И той ночью она не удивилась, услышав тихий стук в окно: лишь отняла от подушки голову и поднялась на локтях. Стекло было гладким и тёмным, как озёрная вода. Она вспомнила чёрные воды озера Мусхед, и её пробрала дрожь. Стук повторился.

– Кто здесь? – шёпотом спросила Лора и спустила ноги с койки.

Точно безжизненная сомнамбула, она прошла к окну, хотя хорошо знала, кто за ней пришёл. Винсент, которому жестоко выпустили кишки и перерезали горло, молча наблюдал за ней из угла палаты. Он был уже несколько дней мёртв, но что-то беспокойно булькнул. Кровь пошла ртом, он попробовал сказать снова, но Лора торопливо отвернулась.

– Я не хочу это слышать, – уверенно сказала она и прислонила ладонь к стеклу. И спросила уже в оконную пустоту, хотя сердце испуганно замерло: – Кто здесь?

Тогда он приложил свою руку в чёрной перчатке по ту сторону окна – к её руке. Из темноты выплыла белая маска, покрытая кровью, разрисованная давно выцветшей смоляной краской. Старая, неулыбчивая, молчаливая маска убийцы, который называл себя Криком.

– Ты пришёл, – шепнула Лора, блуждая по ней взглядом. – Я знала, что ты придёшь.

И маска, точно висевшая в темноте сама по себе, отдельно от сливающегося с ночью тела, дважды кивнула. Лора без малейшего сомнения коснулась оконного замка. Старые рамы могли заскрипеть, но она предусмотрительно придержала их, зазанозив об острую щепу указательный палец. За её плечом Винни пробулькал:

– Не впускай его.

Но Лора проигнорировала. Она была рада компании живого убийцы больше, чем компании мертвецов, павших от его руки. Она открыла окно и отошла назад. Крик мягко спрыгнул с подоконника к ней в палату, впустив с собой ночной осенний холод и замогильный запах земли и боярышника. В палате воцарилось молчание.

– Я ждала тебя, – наконец сказала Лора. – Говорила им, что ты придёшь, но они мне не верили. Я не сумасшедшая.

Он покачал головой. Лора успокоилась. Ей чудилось, в тени капюшона совсем не было лица и под маской скрывалась пустота – как и тогда. Значит, она точно не свихнулась. Крик обошёл её кругом, шагал мягко и плавно. Он внимательно посмотрел на её истерзанные руки и сгорбленную спину, на её сжатые плечи и пальцы – пальцы шевелились постоянно, будто она не могла найти, за что взяться, что потеребить, чем унять свою тревогу. Наконец он остановился напротив и взглянул в беспокойные глаза.

– Это не может так продолжаться, – сказала она. И он коротко кивнул.

– Верно. – Крик отвёл в сторону край куртки и что-то показал Лоре. Она только поджала губы. – Наша история затянулась слишком надолго. С этим пора кончать.

Лора беспокойно посмотрела на то, что он прятал, и шёпотом спросила:

– Почему ты делаешь это с нами?

Он молчал, задумчиво разглядывая Лору в прорези маски.

– Чем мы это заслужили? – спросила она тише прежнего.

– Иногда достаточно быть просто плохим человеком, чтобы заслужить смерти. Ты плохой человек, Лора Чейз. – Он удручённо кивнул, точно сожалел о своих словах. – Я чую таких, как ты, кожей. После встречи с тобой я словно грязный. Ты не заслуживаешь жить на этой земле и дышать этим воздухом. Подумать только, тебе лишь восемнадцать. Но ты уже не заслуживаешь.

Она бесшумно всхлипнула и прижала ко рту ладонь. Маска Крика оставалась бесстрастной.

– Ну что же ты, – сказал он. – Когда её кости хрустнули под колёсами вашей тачки, никто из вас не плакал. Я не знал, что ты такая нюня. Будь сильной, Лора Чейз. Тебе предстоит сделать одно важное дело, прежде чем ты здесь закончишь.

Он накинул петлю на крюк люстры и легко подвинул к Лоре тумбу. Всё это время она смотрела куда-то ему за спину, безразлично и устало.

– А если я сделаю это, ты прекратишь приходить ко мне во снах? – спросила она.

– Никто никогда не уходит навеки, Лора, – рассудил Крик. – Кусочек тебя навсегда останется со мной. А кусочек меня – с тобой. Мы теперь связаны узами крепче родительских. Они дали тебе жизнь, а я её отниму.

– Я так и думала.

– Что-то нельзя изменить. Может быть, это как раз одна из таких вещей.

Друзья за его спиной давно её заждались. Мертвецы в седой тишине молча наблюдали, как Крик поднял Лору на руки и позволил ей опереться о свои плечи. Он подсадил её выше и, когда она надела петлю себе на шею, кивнул. Его маска в редких лунных тенях, перемежаемых чёрными тучами, выглядела сытой и довольной, как ухмылка людоеда.

Она взглянула на Крика в последний раз сверху вниз и сказала:

– У тебя паучья тень. Я смотрю на тебя и вижу, что за тобой стоит только смерть.

– Она всегда там была, – сказал он.

Лора посмотрела в безжизненные глаза Винсента. Он был позади остальных, но глядел на неё внимательнее всех. Лора слабо улыбнулась. Она шла к нему.

Крик разжал руки и отступил. Лора упала на скрипнувшей верёвке и тяжело повисла. Её ноги забились в судорожной агонии. Она тихо хрипела и клокотала, и верёвка качала её, как в колыбели, пока Лора не закатила глаза, не задрожала всем телом. По её ногам под рубашкой потекла моча, левая нога ещё дважды дрогнула. Тогда всё было кончено.

Крик медленно и осторожно опрокинул на пол тумбу и посмотрел на покойницу. Она ещё не остыла, когда он прошёл к окну и был таков.

* * *

– Какого дьявола?!

Джейми Дугуд ворвался в полицейский участок около полудня и бросил газету на стол.

Офицер Дилан поднял взгляд от заголовка «Убито уже одиннадцать человек. Кто следующий?» и протянул:

– И тебе привет, Джейми.

– Ну знаете ли, – свирепо сказал он. – Невозможно так жить. Мы постоянно на нервах, а вы ни хрена не делаете.

– Так себе ты со мной поздоровался.

Коп опустил в документы взгляд и продолжил спокойно их заполнять. Дугуд забрал газету.

Джейми Дугуд был местным предпринимателем. Говоря проще, он держал свой магазин хозтоваров. Высокий русый мужчина тридцати четырех лет, с красным от гнева лицом. Не женат, все подружки у него – официантки из кафетерия «У Брауни». Ел он там же, держал дом на два этажа, нуждающийся в ремонте, и собаку – большого белого питбуля. А теперь он буквально дырку во лбу полицейского глазами сверлил.

– Перестань читать жёлтую прессу. – Тот послюнил указательный палец и взял из стопки бумажек с липкой полосой одну. Приклеил её на папку и поманил свободной рукой. – Дай-ка мне это.

Джейми с холодным выражением лица подал газету, но уже в руки. Карл Гастнер, который вошёл в участок вместе с ним, – низенький, приземистый, как росомаха, с чёрными кудрями и обильно потеющий – стоял за его спиной, переминаясь с ноги на ногу. Это Дугуд притащил его сюда: сам он или не догадался бы, или ему было бы слишком лень. Но Карл – тот ещё подпевала.

Офицер взял газету и швырнул её в сетчатую корзину для мусора.

– Вот и всё, – заявил он и отряхнул ладони. – Возвращайтесь на работу, парни. Помните про комендантский час. И не влипайте в неприятности.

Джейми молчал. Он окинул участок свирепым взглядом. Его бесило всё. И уткнувшиеся в документы офицеры за столами, и патрульные, которые мялись у деревянной стойки, чтобы расписаться в конце или начале смены. Его бесил даже уборщик со шваброй, надвинувший бейсболку под капюшоном на лицо. Каждый, мать его, был занят делом! В городе умирали люди, а они сидели на задницах, но были, чёрт бы их побрал, заняты!

– Один ублюдок держит вас всех за яйца! – громко заявил Джейми и выпрямил указательный палец, а затем обвёл им участок и всех, кто там был. – Один.

– Слушай, пойди домой, – оскалился офицер Колчак за соседним столом. – Ты выпил, что ли?

– Я трезвый. Отпусти меня! – Джейми рявкнул это Карлу, когда тот взял его за локоть. – Проблема в вашей поганой работе. Вы чёртовы импотенты. Даже если он заявится в эту богадельню вот прям щас, вы будете всё ещё сидеть по своим стойлам, как овцы.

– Захлопнись, Дугуд, – угрожающе сказал Колчак. – Пока тебя не захлопнул кто-то другой.

– Да пошли вы все!

Дилан вздрогнул за рабочим столом, когда Джейми пнул корзину с мусором и она пролетела ему под ноги и перевернулась.

– Давай-ка ты посидишь в обезьяннике, – встал поджарый Колчак с глазами тренированной борзой. – Хочешь этого?

Полированная дверь в кабинет открылась. Оттуда вышел шериф Палмер и его помощник, Лайл Стивенс. Цирк прекратился враз. Ему нужно было только прищуриться, как Джейми и все остальные смолкли. Корзина перекатилась на другой сетчатый бок, из неё высыпались скомканные бумажки, и выглядела подозрительно, как улика.

– Я слышал какой-то шум, – спокойно сказал шериф.

Дилан холодно ответил:

– Джейми Дугуд, сэр.

– М? – Шериф поднял с пола выкинутую газету и развернул её.

Джейми немного оробел. Дилан продолжил:

– Буянит.

– Что так?

– Недоволен темпами расследования дела, сэр.

Дугуд вскинул подбородок. Другого способа показать, что он не боится шерифа Палмера, у него не было. При том, что это было ложью. Он боялся до усрачки.

– Какого дела? – спокойно продолжил шериф, не отвлекаясь от газеты.

– Того самого, шериф, – сказал офицер, понизив голос. – Ну вы поняли.

Шериф Палмер поднял взгляд. У него были яркие зелёные глаза, и они всегда смотрели очень пронзительно. Каждому казалось, что он видит людей насквозь. Его боялись, ещё когда он был простым патрульным копом и просто выписывал штрафы. Обливались пόтом, если накладывал наручники на запястья. Если есть в мире люди с опасной энергетикой, шериф был одним из них. Он хорошо помнил Джейми ещё сосунком. Как со всеми, кто всю жизнь прожил в Скарборо, родился там и вырос, у него с Дугудом тоже были свои истории. Не рассказанные никому истории. Он внимательно посмотрел на Джейми таким особым взглядом, что у того под рубашкой взмокла спина, а потом сказал:

– Иди-ка домой, парень, и не мешай нам работать.

– Шериф. – Джейми говорил с ним куда тише, чем с другими копами. – Знаете, я обычно спокойно отношусь ко всякому. Но здесь…

– Иди домой, – повторил Палмер. – Поверь, это не твое дело. Я не могу впутывать в это гражданских, ясно?

Дугуд поморщился, когда между них протиснулся Крейн. Он быстро собрал весь перевёрнутый мусор в мешок и завязал его на узел. Шериф недовольно поглядел, как Крейн понёс мусор из участка. Потом вздохнул, потёр лоб.

– Цирк… И ты хочешь, чтоб я тебя арестовал? Упёк за решётку? Посидишь там двое-трое суток, может, остынешь?

Дугуд выпрямился. Кашлянул. Нос вытер. Дружок его, Карл, осторожно покосился на шерифа. Копы смотрели на них двоих с недобрым блеском в глазах. Они сами тут были как волки. Служить и защищать? Как бы не так, они бы с удовольствием упекли этого гадёныша Дугуда в обезьянник, чтоб прикусил свой вонючий язык.

– Нет, шериф, не хочу.

– Ты решил, что вправе спрашивать с меня о результатах моей работы? – сощурился шериф и обвёл рукой участок. – Или будешь спрашивать с моих парней? М?

– Но я же должен знать. Я житель этого города. Имею право.

– Это всё конфиденциальная информация, – сказал шериф. – Мы её не будем разглашать.

– А как же этот урод?

– Какой урод, Джейми?

Он не утерпел и сделал шаг вперёд к шерифу. Крепко стиснул челюсти, так, что на них появились желваки, и заявил:

– Вы, конечно, не хотите никого пугать, но все уже говорят, что ребят переубивал один и тот же гад. Этого не скроешь, шериф. Люди говорят всякое. Хотят знать правду.

– Он тоже не твоя забота. Всё не так-то просто, сынок, – сказал Палмер. Голос у него был угрожающе добродушным. Жуть. – Думаешь, тут орудует Джейсон Вурхиз? Убивает всех подряд с ножом наперевес?

– Пока это выглядит так.

– Для вас, дурачин городских, может быть, – улыбнулся шериф. Читай – оскалился. – И для сплетников. Всё, что вы делаете, – мешаете нам работать. Сеете панику между горожанами. Знаешь, за это тоже можно привлечь.

И он замолчал. Повисла напряжённая тишина. Колчак за спиной шерифа победно улыбался. Он щёлкал запястьями железных наручников, внимательно глядя на Дугуда, и ждал команды «фас».

– Всё в порядке, – медленно произнёс Джейми и отступил к выходу. – Я всё понял.

– Ага. Я тоже так думаю.

– Ну чего вы, мистер Палмер. Не надо так, я же не дурак. Просто волновался. Все волнуются.

– Вот и славно, что не дурак, – пробормотал Палмер и отвернулся, теряя к Джейми интерес. Вмиг. А тот развернулся, взял своего дружка за локоть, и вместе они вышли из участка, пока чего не вышло.

Остановились на улице, на углу, прямо там, у полицейских окон, и раскурили по сигарете.

Сначала молчали и нервно дымили. День стоял до обидного солнечный, яркий, тёплый – хотя на душе было смурно и тревожно. Потом Джейми как прорвало.

– Старый урод, – клял он. – Палец о палец не ударит, пока самого не прирежут. Паскуда.

– Он меня пугает, Джем, – заметил Карл и затянулся, обернувшись по обе стороны. – Вот прям до чёртиков.

– Он ни хрена не сделает. Знаешь же. Продажный насквозь, как все эти ублюдки. – Джейми поморщился. – Им всем плевать, что стало с Лори и другими ребятами.

– Когда пройдут похороны?

Джейми покачал головой, затянулся.

– Не знаю. Тело забрали копы. Мою племянницу убили, Карл, а подонок расхаживает на свободе, в то время как другие подонки говорят, что Лори вздёрнулась сама.

Он снова замолчал, тяжело и надолго. Мимо прошли два копа и исчезли за поворотом улицы. Джейми проводил их недобрым взглядом и сказал:

– Стало быть, выбора они нам не оставили.

Карл нахмурился. Потоптался на месте. Отогнал от лица дым.

– Это ты о чём, а, Джем?

Тот затянулся так, что запали скулы.

– Надо собрать мужиков и самим найти эту сволочь.

– Маньяка?

– Какой он маньяк, – поморщился Джейми. – Убивает стариков и малолеток. На настоящих мужиков пойти кишка тонка. Просто больной урод.

– Ну не знаю, Джем, – с сомнением сказал Карл. – Не хочу я в это лезть. Божмой. И ты не суйся. Пусть копы ищут. Сказали, носом землю роют. Значит, роют.

– Ничего они не роют, ты маленько опомнись, – мрачно сказал Джейми. – На Эрика Палмера надежды нет, это я тебе точно говорю. Он продался с потрохами ещё оч-чень давно, а если на нём будет такой висяк, знаешь, что значит? Значит, его попрут с кормушки. С насиженного места.

– Если он не будет ничего делать, то приедут копы из Бангора.

– Шутишь? – улыбнулся Джейми и поскрёб щетинистую щёку. – Палмер со своими волками сделает всё, чтоб этого не случилось. Если сюда сунется кто чужой, из управления, ему на бумажке покажут, мол, так вот и так, всё просто. Никакого маньяка, вы чего. У Кокс дома была пьяная резня среди подростков; коронеру отсыпали бабла, он скажет, что кого-то шлёпнули родственники-алкоголики, кто-то сам себя вскрыл, да ну не знаю, чего там они придумают. Уж придумать-то всегда можно. Помнишь старую стройку? С неё шериф отмыл столько денег. И не он один. У нас вся верхушка продажная. Я там работал с подрядчиками. Я знаю. Ему вообще не надо, чтоб сюда приехали важные шишки и шуршали его поддельными бумажками.

Джейми передёрнуло. Карл бросил сигарету под башмак и затоптал её. Он был очень взволнован.

– Ну так что, ты со мной? – спросил Джейми.

– Не знаю. – Карл поёжился. – Я вообще в драках не силён. Толку с меня.

– Будто тебя заставляют драться! – И Джейми ухмыльнулся. – Нет, мужик, мы будем охотиться, как на лису. Как на волка. Я тут нашёл несколько человек. Они со мной согласны: пора изловить мерзавца.

– И что дальше? Изловим – и куда? – тише спросил Карл.

– Узнаешь.

У Джейми в глазах что-то холодно блеснуло. Карл знал его всю жизнь, но впервые видел такой блеск. Он не понимал, как это назвать правильно, но чуял, что это было.

Это была жестокость.

* * *

Ферма Кайла и Эмили Лоу стояла за рекой Себойс столько лет, сколько существовал старый мост. Когда-то очень давно она была маленькой – одноэтажный дом с гостиной, столовой и общей комнатой, а ещё – с амбаром и коровником и ста сорока акрами земли в придачу.

Потом, спустя время, после тридцатых, кое-как устояв во времена Великой американской депрессии, в отличие от разорившихся соседей, дальний родич Кайла женился, присовокупил к своим ста сорока акрам ещё двести, отстроил дом в два этажа и укрепил первый кирпичом. Шло время, и вот уже отец Кайла, Сэм, сделал дом шире и больше. Он продал двести акров компании под скотобойню, зато получил деньги, много денег. Свиные кровь и мясо стоили ему дорого, но Сэму не мешал покрасневший ручей Кикапо, из которого теперь нельзя было пить, потому что он пил из скважины. В воздухе на западной границе его владений отныне всегда стоял смрадный душок, но дело было сделано – Сэм разбогател. А когда компания обанкротилась и те двести акров стали просто заброшенными землями, купленными банком, главным на ферме стал Кайл.

Мало кто помнил, каким был Кайл Лоу в детстве. Он не так хорошо общался с городскими ребятами, хотя ходил в ту же школу, что они, пусть и не каждый день. Чаще он был занят на ферме. Взрослый Кайл был не похож на того хорошего парня со светлой улыбкой и копной русых волос, каким он был раньше. Он успел обзавестись пивным животом, складками на багровой шее и лысиной. Всякий раз, как приезжал в Скарборо, заходил в бар и проводил там два или три часа, не меньше. С тех пор как в Дартмут уехала учиться их с Эмили дочь, Маргарет, отношения с женой стали холодными, как глыба, а ласковостью они оба никогда не отличались. Кайл считался в Скарборо зажиточным, но жадным; своим, скарборским, но злопамятным человеком. Однако Джейми Дугуд договорился именно с ним о своём деле, потому что Сесиль Камминг, мать убитого Бена, была ему кузиной, и он хотел отомстить. С этим всё было о’кей.

Джейми на Тойоте подкатил к ферме вечером, в сумерках, когда небо гасло оранжевым и охристым по краю облаков за чёрным лесом. Он остановился близ белого блестящего Лэнд Ровера Кайла. Ещё две машины встали подальше, у деревьев на повороте дороги. Кайл вышел из свинарника, вытирая руки фартуком. Он проводил взглядом шестёрку, вылезшую из своих машин, и крепко запер дверь в свинарник на засов.

– Добрый вечер, джентльмены! – громко сказал он и пошёл им навстречу.

– Привет, Кайл. Как жизнь?

– Потихоньку, Джем. Спасибо, что приехал. – Он серьёзно посмотрел Джейми в обветренное лицо и, приблизившись, пожал руку. – Я это очень ценю. И хорошо, что ты собрал ребят. Я вижу здесь много знакомых лиц.

– Им всем до чёртиков не нравится, что у нас творится. Я толком никого не собирал, они всё сами…

– Мне тоже это не нравится, приятель, мне тоже, – сказал Кайл и похлопал Джейми по спине под хлопчатобумажной курткой. – Добрый вечер, господа!

– Здравствуйте, мистер Лоу.

– Добрый вечер, мистер Лоу. Как жизнь?

Здесь были Чарли Кокс, кузен Кейси, совсем ещё молодой парень, и Пол Бишоп, брат матери покойного Винни Тейлора, и его сын, Тэд Бишоп, высоченный, как колосс, и чёрный, как беззвёздная ночь. Ещё приехал дружок Джема, Карл Гастнер с бегающими воровскими глазами, а последнего – блондина в ковбойской шляпе, лениво катающего из одного угла рта в другой зубочистку, – Кайл не знал.

Пока мужчины здоровались за руки, за ними с террасы пристально наблюдала Эмили Кирстен Лоу, жена Кайла. Она не первый десяток лет была его женой, и иногда ей казалось, что она ею уже родилась, прямо такой, какой была теперь: в несимпатичном клетчатом переднике, с низким хвостом или пучком каштановых волос с проседью, с выражением лица, будто унюхала дерьмо под носом. Она стояла у двери, в тени, и вытирала передником, повязанным поверх джинсов, руки. Она очень хорошо знала, что сегодня случится что-то нехорошее, и восприняла это как неизбежность.

Накануне она снова видела высокую рогатую тень там, у вётел близ Кикапо. Тень не переступала ручья, а стояла ранним утром почти против дома и пялилась на Эмили белыми, светящимися, точно фары, глазами. Потом она шепнула Эмили прямо в голову, что было очень странно, потому что с таких расстояний никто не шепчет, – но эта тень, верно, оказалась необычной тенью. Она шепнула печальным голосом старого Сэма Лоу, что свиньи всегда голодны. Эмили это услышала, набычилась и опустила голову. Она испугалась, но знала, что Кайлу бесполезно об этом рассказывать. Он всегда считал, сколько она ни твердила о странных существах, посещающих ферму Лоу, что это её выдумки, что она шизичка, что он сдаст её в Бангор в психушку. Иногда Эмили хотела бы, чтоб сдал, главное – не падал на неё сверху своей тушей каждые четыре-пять дней и не прохаживался кулаками, если не в настроении. Но время шло, Кайл становился всё безразличнее к ней и сексу, злость и амбиции потонули в жире, и его больше манила плазма в доме и бутылка пива. Это было хорошо.

Прежде, когда Эмили была молода, тени часто бродили вокруг фермы. Сначала это пугало Эмили Лоу. Потом она к ним привыкла, как привыкаешь к скрипу половиц в прихожей, к храпу мужа, к посторонним шумам на чердаке ночью – просто убеждаешь себя, что шуршат крысы, а не призраки. Особенно помогало, что Кайлу было плевать на тени, он их не боялся и в них не верил.

Однажды на ферме три летних месяца работал индеец по имени Слепой Глаз. Он носил короткую стрижку, джинсовые рубашки, был здоровенным мускулистым быком с широкими скулами и узкими глазами и пил виски, как воду, – притом не пьянел! Работник из него был ленивый, но он делал своё дело, к тому же не пытался смыться с фермы. Получив свои деньги и собрав в старую спортивную сумку вещи, подошёл к Кайлу, ухмыльнулся ему в лицо и посоветовал повесить на террасе несколько ловцов снов и ещё каких-нибудь индейских побрякушек, если тот не хочет, чтоб их с женой перерезали, как свиней. Он уже забрал свои кровные, потому мог говорить, что хотел. Кайл вспылил, послал его к чёрту, обозвал пьяным краснорожим дьяволом и долго ругался. Но, надо сказать, Глаз знал больше, чем остальные, потому что прочие работники бесследно исчезали с фермы спустя неделю или полторы. Кто их знает, может, давали дёру, когда понимали, сколько тут надо вкалывать, а может, напившись, добредали до Себойса, хотели искупаться и не справлялись с течением – поток там мощный, хотя сначала, если не идти до моста, река кажется тихой. Глаз проработал три месяца, а это был срок, и Кайл решил всё же прислушаться к нему – почему, Эмили толком не знала, муж её был упрям, словно бык. Но, поругавшись, повесил вокруг дома ловцы.

Она-то поверила Глазу и часто слышала, что шепчут разными голосами эти тени. Голосом её маленькой девочки, Полли, которая умерла от гриппа в четыре года, они говорили, когда и как умрёт Эмили, – шептали, что однажды съедят её. Или голосом Джона Миллера – он за ней ухлёстывал в школе, был капитаном футбольной команды, первым красавчиком – просили открыть им двери, впустить внутрь и дать полакомиться кишками и почками Эмили, её старшей дочери и бестолкового мужа. Эмили сначала плакала, потом боялась, а после перестала слушать, а если голоса шептали громче, начинала петь. Правда, давно уже эти твари не являлись на ферму, лет как пять.

И вот опять пришли.

– Что за нелёгкая вас, чертей, сюда принесла, – пробормотала она, отвернулась от шумно говорящих мужчин и ушла в дом, чтобы накрыть стол к ужину.

* * *

– У меня нет подозрений, что это за ублюдок, – сказал Джем и отпил виски, – но план, как схватить его, я вам изложил.

– Подозрения, кто он, оставим копам, – поморщился Пол. – Нам бы его изловить, и как можно скорее.

– Согласен, – поддакнул Карл Гастнер. Он всегда поддакивал.

– План хорош, – одобрил Кайл, развалившись за столом.

За ужином он съел столько свиных рёбрышек и выпил столько пива, что пришлось расстегнуть ремень – пряжка впивалась в мясистый живот, нависший над брюками.

– Другой будет разговор с копами, когда они узнают, что мы ему отпустим грехи сами.

– Копы плохо делают свою работу, – просто и спокойно сказал Тэд Бишоп. Он отслужил в армии четыре года и считал, что имеет право так говорить. Кроме того, он был чёрный и ненавидел полицейских, даже если те тоже были чёрные. – Стало быть, мы сделаем её за них.

– Правильно, – снова поддакнул Гастнер и постучал костяшками пальцев по столу. – Верно!

До того, поедая рёбрышки и пюре, Дугуд изложил подробный план. Он подбил нескольких мужчин, чтобы те вышли на ночное дежурство в обход комендантского часа, и полагал, что рано или поздно зверь попадётся в расставленную ловушку. В Скарборо, говорил он, все должны встать горой и поймать этого ублюдка. Этот кусок дерьма собачьего. А поймав, они его копам уже не отдадут: чёрта с два! Вы же говорили, нет никакого убийцы? Ловили бы сами и судили по законам штата, а они теперь осудят по своим законам. Что? Линчевать нельзя? А кто сказал про суд Линча? Всех не пересажают, и потом, шерифу будет проще вообще замять это дельце, чтоб газетчики ничего не узнали. Дураку ясно, он сейчас хочет, чтоб всё было шито-крыто. Все согласились с планом, особенно с той частью, где Джем предложил патрулировать улицы. Как бы там ни было, а однажды они его поймают.

Эмили стало беспокойно. Нахмурившись, она стояла у мужа за спиной и смотрела в его жирный затылок с тремя складками. Она думала, что план этот шит белыми нитками и что её муж планировал ввязаться в эту авантюру, а это ей совсем не нравилось. К тому же линчевание… бессудная казнь, фактически – тоже убийство. Хотела бы она, чтобы о её муже говорили как о преступнике? Хотела бы жить рядом с ним после того, что он сделает?

– Нам нужно больше стволов, – продолжил Джем. – Я знаю, у тебя с этим полный порядок.

– Господь и законы штата разрешили защищать себя в той степени, в какой я сочту это нужным, – почти с гордостью сказал Кайл, и его красные щёки залоснились. – Да, пожалуй, часть своей коллекции с возвратом я вам, ребята, одолжу.

– Тогда это значительно упрощает всё дело. Мы могли бы собраться с мужчинами здесь в другой раз? Потолковать подальше от города?

– Это минимум, что я могу сделать, – серьёзно сказал Кайл.

– Он убил моего племянника, – вдруг заявил Пол Бишоп и поджал полные губы. – Распотрошил ещё живым на глазах у подружки. А потом бросил умирать. В полиции нам сказали, это пьяный дебош. Мол, отчим зарезал пасынка и сам зарезался. Но… – Он понизил голос и положил на стол локти. – Но вряд ли при этом старый алкоголик сумел бы запрыгнуть на нож, воткнутый в стену.

– А этот дьявол силён, – сказал «ковбойская шляпа».

– Недооценивать его нельзя, но бояться – тоже глупо, – спокойно заметил Тэд и обвёл всех взглядом знатока. Глаза у него были большие, тёмные и выпуклые, как два стеклянных камня. – Чаще всего убийца – это кто-то из близкого круга жертв, и не думаю, что он будет так уж опасен против группы вооружённых мужчин. Пока он убивал только подростков. На остальных яиц не хватило. Ещё, если это правда, прирезал старого учителя биологии.

– Ну он был не таким уж старым… – заметил Кайл и побагровел.

Погибший мистер Пайнс был на полтора года его младше, они вместе учились в школе.

– Я к тому веду, что ему придётся столкнуться со взрослыми мужиками с охотничьим опытом, сноровкой, огнестрелом и большим желанием его изловить, – закончил Тэд и выпрямился. – И со мной лично. Я был у себя во взводе лучшим стрелком.

– Правда, что ли? – приятно удивился Кайл и покачал головой. – Ну надо же.

– Да. – И Тэд впервые улыбнулся. Его коротко стриженные жёсткие волосы смешно, по-мальчишечьи нахохлились, как перья у воробья. – Мог попасть в мишень футов с…

Вдруг послышался хлопок, будто кто-то открыл бутылку шампанского. Затем началась неразбериха. Мужчины вскочили с мест, озираясь: откуда-то на рубашку Карла брызнуло красным, а после хлопнуло во второй раз.

– Что за чёрт? – спросил Пол и осёкся, потому что увидел: Тэд не встал вместе со всеми. Он остался за столом, уронил голову в тарелку с подливой и удивлённо смотрел оттуда, чуть приоткрыв рот, будто что-то хотел сказать, но так и не договорил. – Тэдди?

Он подошёл к сыну и оторопело потряс того за широкое плечо. Тэд не шевельнулся.

– Бог мой, – прошептала Эмили, отступив к стене.

– Всем на пол! – проревел Кайл. – На пол! – И бросил свою тушу на ковёр под ножками стола.

Прежде чем до них, включая Пола, дошло, что Тэд был мёртв и его застрелили, хлопнули в третий раз – и теперь звук сопровождал резкий короткий свист. Почти в ту же секунду Джем упал, закричав от боли.

– Ч-чёрт!

Это было лучшим предупреждением в духе «Не высовывайтесь». Они бросились кто куда, кроме Пола, который продолжал трясти сына, повторяя по имени – Тэд, Тэд, Тэдди? – но не дожидаясь от него ответа, потому что он был мёртв.

– Кто это? – сиплым шёпотом спросил Джейми, прижав ладонь к плечу. Между пальцев текла кровь. – Кто по нам палит?

– В вас попали, – глупо и невпопад констатировала Эмили. И ещё глупее добавила. – Вы ранены.

– Да что вы говорите?! Ах ты чёрт…

– Это не может быть он, верно? – усомнился Кайл. И нервно повторил. – Верно же?!

Лейн Малкольм в своей ковбойской шляпе – он приехал с друзьями пострелять по убийце – получил острых ощущений прямо в ту же секунду. Он захотел немедленно убраться отсюда и, что-то забормотав, начал отползать подальше от остальных, а потом вскочил на ноги, когда подумал, что до двери рукой подать, и бросился к ней. До неё впрямь было два шага. Может, полтора.

– Лейн! – вскричал Джейми. – Лейн, чёрт, ложись и не высо…

Кто-то снял его выстрелом на бегу, и Лейн Малкольм опрокинулся навзничь с внушительной дыркой в башке. Серым веществом из неё брызнуло на половицы. Эмили, возле которой тяжело рухнул труп с большим отверстием в черепе, невпопад подумала, как это обидно – она только утром намыла полы. Она сидела в углу комнаты, между стеной и буфетом, обняв колени и затравленно глядя в окна.

Стрелок не давал никому опомниться. После выстрела что-то грохнуло. Кайл не сразу понял, что звонкий, острый, колючий звук – это звук его бьющихся окон. Один камень за другим разбили стёкла, и те осыпались на пол серебряным звоном, особенно сильно облив стеклянным крошевом Джеми и Карла. Вслед за камнями влетели промасленные пылающие головни.

Оранжево-красные, пламенные, они, искря, покатились по полу, а потом от них быстро занялись занавеси и кресло. Джем испуганно встал на колено, чтобы броситься тушить, но над его головой снова просвистела пуля. Он снова упал на бок и зарычал от боли в плече. Вот чёрт!

Карл кое-как подполз к занавеске, извиваясь всем телом, и попытался её тушить. Но в окно на подоконник прыгнул человек и застыл на нём, внимательно глядя на Пола – тот не собирался прятаться и стоял на одном колене рядом с мёртвым сыном. А потом человек медленно перевёл взгляд на Карла Гастнера, и тот увидел, что вместо лица у него – белая маска, покрытая старой и свежей, ржавой и багровой, кровью, и чёрные ромбы вокруг глаз, и чёрные губы, и алые полосы на подбородке и щеках. Карл посмотрел ему в глазницы. Это было последним, что он увидел: убийца птицей слетел с окна, и в череп Карла вошло лезвие ножа-боуи, выглянув из дряблого подбородка.

Гостиная горела, Джем обливался кровью, но воцарилась такая тишина, что впору было слушать, как падает иголка. Убийца поставил Карлу Гастнеру ногу в ботинке на плечо и стряхнул его с ножа. Карл рухнул на пол и больше не двигался. Убийца обвёл взглядом всех остальных в комнате – глаз его никто не видел, но все ощутили ужас. Тогда Чарли Кокс первым вскочил с пола и бросился к кухне мимо миссис Лоу.

Убийца моментально среагировал и бросил ему в спину нож: Чарли закричал и ввалился в кухню уже мёртвым.

– Ублюдок! – взревел Пол и бросился на него.

В нём было шесть футов и два дюйма ростом, он был выше и мощнее Крика, потому смёл его, как волна. Оба вмазались в стену, и Пол тут же попытался схватить его за шею своей огромной рукой, а вторую сжал в тяжёлый кулак. Он полжизни дрался на улицах Бостона, Денвера, Лос-Анджелеса, Карлтона и бил всегда жестоко. За сына он готов был сломать ему хребет прямо здесь, но тот оказался крепким орешком. Поставил блок, врезал Полу локтем под дых – быстро, профессионально, не как салага, а как тот, кто привык рвать противников на части голыми руками. Пол не сразу понял, как отлетел в сторону, но был в шоке, когда маньяк прыгнул и почти взлетел параллельно полу. Он врезал Полу в челюсть ступнёй в военном шнурованном ботинке, и Пол рухнул на пол. Последнее, что увидел, – тот самый ботинок перед глазами. Убийца наступил ему на лицо со всей силы, смял нос и переносицу, сломал кадык. Слушая, как сипит и клокочет кровь в горле умирающего Пола, Эмили Лоу смотрела на высокую фигуру убийцы. Даже под курткой с капюшоном было видно, как натянута и напряжена каждая мышца. Он был не похож на человека. На машину – может быть, с такими же чёткими, резкими, отточенными движениями.

Пока он приходовал Пола Бишопа, Джем собрал все силы и кинулся вон из дома. Он споткнулся о тело Лейна, но всё же вылетел в коридор и добежал до входной двери. Там, за спиной, он слышал плачущие, визгливые вопли борова Кайла Лоу. Он не знал, что маньяк в два удара устроил ему сотрясение мозга, наступил на руку и сломал пальцы, а потом всадил нож в глотку и раскроил её так, что кровь забрызгала клокочущим родничком. Он не знал, что Эмили Лоу зарыдала – от страха, потому что боялась умирать, и от странного облегчения, когда увидела, что Кайл наконец-то мёртв. Она не стала смотреть, как убийца вспорол ему брюхо, и выбежала на кухню, а оттуда – через дверь – на террасу, и помчалась прочь по темноте, к ручью Кикапо и вётлам, только бы подальше от дома. Позади звенели встревоженные ветром индейские ветерки и сплетали свои перья ловцы снов, перестукивая бусинками, но Эмили видела перед собой только маску, забрызганную кровью, и гибкое, как у пумы, тело, с кошачьей мягкостью движущееся под чёрной одеждой. Она готова была спорить, что, если снимет маску, под ней окажется пустота. И это напугало её даже больше, чем высокие рогатые тени, застывшие в опустившемся дыму от горящего дома. Их было четыре.

– Наконец-то ты будешь со мной, мамочка, – тонким голосом четырёхлетнего ребёнка сказала одна из них прежде, чем все четверо бросились на онемевшую Эмили.

Тем временем Джем домчался до машины. Он впопыхах начал шарить по карманам джинсов в поисках ключей. Кровь текла на пальцы, поэтому они были скользкими, как черви, но он, всхлипывая, всё искал и искал – пока не хрипнул. Ему под лопатку вошёл нож, и Крик, подкравшийся сзади, провернул его в ране дважды, заломив Джему руки и с удовольствием кивая. Когда тот попытался развернуться, Крик вынул нож и тут же пронзил им бок. Джейми Дугуд захлебнулся воплями от боли и повалился на землю, под ноги убийце.

Он провалился в пелену собственных страданий, и дальше в его сознании всё спуталось. Джем почти не соображал, как убийца доволок его до свинарника, выбил дверь ногой и втащил внутрь. В воздухе пахло, как на любой ферме в свинарнике, – сладковато и немного затхло. Джейми поднял глаза вверх и увидел, что убийца глядит прямо на него.

– Ты меня поймал, – глухо сказал он. – Теперь я вόда, Джейми Дугуд, трусливый сучонок. Я хочу показать тебя твоим настоящим друзьям. Они будут рады компании.

Он поднял Джейми за шкирку, перехватил под руку. Израненный, окровавленный Джем всхлипнул и закричал, когда его немилосердно швырнули через загон прямо к свиньям, и почувствовал, как они тычутся в ноги мягкими влажными пятаками. Он вздрогнул, перевернулся на живот и медленно пополз прочь, но убийца равнодушно перемахнул к нему и присел на корточки, отогнав рукой больших пятнистых свиней, нервно вздрагивающих большими треугольными ушами.

– Сами они, конечно, до этого не додумаются, хотя по уму свиньи ближе к собакам, ты знал?

Джем чувствовал вкус земли, навоза, соломы на перепачканных губах. У него в глазах всё плыло от кровопотери, но он смог застонать от боли, когда убийца пнул его в рёбра и новым пинком перевернул на спину, а после наступил между ног.

– Раздавить тебе яйца – не проблема, – добавил он. – Но это не очень изобретательно. Я приготовил кое-что поинтереснее.

Он отвёл в сторону куртку и улыбнулся под маской, когда дикий ужас отразился в помутневшем взгляде Джема Дугуда. Джем увидел на ремне небольшой стальной топор.

– Ты хотел травить меня, как животное, – сказал Крик. – Хотел, чтобы меня разорвала на части толпа таких же недоумков.

Он взял топор и взвесил его в руке.

– Нет, – простонал Джейми и вытянул руку, словно пытался ею защититься. Крик крепко взял его за запястье и встал пошире. – Н-нет…

Когда топор опустился на руку, Джейми взахлёб зарыдал, затем закричал. От этого свиньи взволнованно отошли подальше, но Крик в два удара отрубил руку и бросил её им под копытца.

– Ты в курсе, что они всеядные? – иронично спросил он. – Один сицилийский мафиози признался во время задержания, что скармливал своих врагов свиньям. Шестнадцать свиней за восемь минут до костей обглодали мужчину весом в двести фунтов.

– Прошу… – Джейми прижал окровавленную культю к груди, баюкая её. Он понял, что хочет сделать этот урод.

– Скармливать тебя целиком я не стану. Ну-ка, потерпи, здоровяк… – Крик наклонился за цепью с крюком, которую подготовил заранее. Раскрутил её, размахнулся до потолочной балки и набросил на неё. Джейми с содроганием слышал, как звякают звенья цепи. – Иди-ка сюда.

Когда Крик насадил Джейми на стальной крюк животом, тот издал душераздирающий вопль. Нечеловеческий вопль. Вопль, от которого кровь стыла в жилах. Крик перебирал цепь в руках, подтянув Джейми повыше, но так, чтобы до пояса он оставался в загоне. Затем ножом разорвал ему брюки и бельё, бросил лоскуты на землю и наотмашь нанёс по ногам несколько рубленых ударов топором.

Он не слушал, как кричит Джем. Перчаткой, измазанной в крови, испачкал несколько розовых свиных пятаков и открыл воротца в несколько других загонов. Кабаны и матки, похрюкивая, с любопытством устремились к израненному Джейми Дугуду, проткнутому крюком.

– Всё честно, – медленно сказал Крик. – Ты съел свинью на ужин, свинья съест на ужин тебя.

Кровью Дугуда у него на лбу он вывел своё имя и прыгнул из загона, зная, какими быстрыми и жестокими могут быть эти животные. Они вполне сбили бы с ног и его и загрызли. Пока дом четы Лоу занялся высоким пламенем, свиньи подходили к Джейми, касались носами и телами его ран, визжали, толкались и быстро свирепели от запахов мяса и крови.

Свиньи были вечно голодны.

Глава десятая

Убийство в лесу

Юджин Уайтхэд шёл в три пятнадцать ночи с дежурства к крыльцу собственного дома. Машину, на которой приехал – старенький Плимут Вояжёр, – он оставил у края дороги. При нём был табельный пистолет «Глок-21» в набедренной кобуре, жетон полицейского с выдавленным тяжёлым прессом по стали порядковым номером, а также ключи от автомобиля и от дома. Все на одной связке.

В двухэтажном типовом доме, почти таком же, как у соседей, но с геранью на французских балкончиках, мирно спали его жена и пятимесячная дочь. Ночь была тёмной, улица – тихой, предутреннее небо – облачным. Не было ни намёка на грядущую беду здесь, потому что этой ночью беда уже случилась на ферме Кайла Лоу. Все полицейские отряды бросились туда, как и пожарная машина. Ферма горела, но по рации передавали, что в доме обнаружены человеческие останки, а в свинарнике – окровавленное человеческое тело, наполовину сожранное свиньями, до самого пояса. Выше они не достали.

Юджин был отличным полицейским, достаточно опытным. Он проработал на своём месте пятнадцать лет и был везде на хорошем счету. Но, может, сейчас он устал и потерял бдительность, потому что убийца зашёл сбоку и точным ударом в висок рукоятью ножа-боуи сбил его в траву.

Тремя минутами раньше убийца слышал звук подъезжающего автомобиля, притаившись за высокой живой изгородью. Он мрачно взглянул на дорожку, по которой вот-вот пройдёт будущий покойник. Ночь была холодной. Поверх своей безрукавки с капюшоном он надел тёмно-серую тактическую куртку – новую, потому что прежняя пропахла дымом. Он был терпелив и не жаловался на холод, потому что жалобы не согрели бы его, но знал, что скоро он получит свою награду. Когда Юджин припарковал машину, Крик опустил на подбородок маску, зафиксировав её плотнее на затылке с помощью эластичного ремешка. Он поправил капюшон на голове. Услышал звук захлопнувшейся автомобильной двери. Да, так всё и было.

Он положил ладонь на рукоять ножа. Нож был в специальных ножнах на кожаном ремне, стянувшем бёдра и опоясавшем левую ногу. Крик медленно встал с колена, двигаясь за изгородью полусогнутым, каждый шаг делая параллельно полицейскому. Тот ничего не подозревал и шёл с преспокойным лицом к себе домой, не ожидая ни подвоха, ни опасности.

В Юджине Уайтхэде было порядка пяти футов восьмидесяти дюймов роста, и сам он – достаточно крепкий, пусть и с точки зрения Крика тучный боров, неясно как работающий на своей должности, за что его только держат. Он плохо бегает, плохо стреляет, плохо думает. Он плох во всём: куда такой туше служить и защищать? Крик усмехнулся. От него, например. Прямо сейчас он устроит ублюдку форменное испытание: сумеет ли среагировать и увернуться, побарахтается перед смертью ещё минуту или две или так и сдохнет, как продажное ничтожество?

Уайтхэд прошёл мимо, даже не обратив внимания на тень, мелькнувшую за его спиной. А тень бесшумно перемахнула живую изгородь. Армейские ботинки приземлились на носки в траву. Крадучись, Крик последовал за полицейским след в след, не спуская с него глаз, и только близ ограды собственного дома коротко замахнулся рукоятью ножа и ударил Уайтхэда в висок.

Тот с коротким стоном повалился вперёд. Крик ловко придержал его за грудь, положив поперёк неё руку. Затем взялся поудобнее и легко поднял Уайтхэда. Крик был выше и куда крепче и мускулистее, так что понёс к Плимуту без натуги.

– Ничего, – усмехнулся он, поглядывая через маску на отупело-бесчувственное лицо Юджина, – покатайся немножко вот так, дружище. Скоро мы с тобой вообще станем ближе некуда… И заодно узнаем друг друга получше.

Он подошёл к автомобилю, выудил из кармана форменных брюк Уайтхэда ключи и, открыв дверь, усадил его на пассажирское сиденье рядом с собой. Сам же Крик занял место водителя, благоразумно осмотрев Плимут на предмет камер и парктроников: хоть это и рухлядь, но кто знает, чем её решил напичкать этот горе-водитель. Единственную камеру – с лобового стекла – он аккуратно снял и положил к себе в карман. Крик привык перестраховываться и продумывать всё заранее.

Плимут легко завёлся и тронулся под его рукой. Крик был удивительно хладнокровен и сосредоточен. Он ровно повёл машину прочь от дома Юджина, подальше от центральных улиц, за пределы города в лесополосу, видневшуюся совсем неподалёку: до выезда здесь рукой подать, а все центральные магистрали так и не перекрыты… Он фыркнул, положив локоть в приоткрытое окно. Левой рукой раздражённо стукнул по рулю. Так до сих пор и недооценили его? Напрасно они расслабились.

Он посмотрел на своё отражение в зеркало заднего вида. На белой маске добавилось грязи и крови, но красная полоса от нижней губы до подбородка очень ему нравилась. Он осторожно повёл Плимут на обочину и скатился к деревьям. Затем проехал глубже в лес, оставил тачку близ оврага и выключил фары. Потом нужно будет что-то делать с ней.

Не теряя даром времени, он вытащил Юджина с сиденья и взвалил себе на плечо, на локоть повесил моток прочной верёвки и, насвистывая, пошёл по знакомой тропе в пролесок.

Каждый шаг его был лёгким, точно тот чёрный ублюдок не ранил ему ступню ножницами. Чего только такие твари, как он, не удумают, чтобы спасти собственные шкуры. Крик углубился в лес. Эту местность знает не каждый. Балка длинная, она переходит в глубокий овраг, так что здесь вряд ли кто-то будет так сразу искать Юджина. Благо полицейские не сразу примутся рыскать в лесу, они слишком заняты инцидентом на ферме. Он радостно вдохнул всей грудью свежий воздух и терпкий запах сосновых игл и улыбнулся под своей маской.

Всю дорогу, пока он осторожно скользил по талым листьям, голову занимала его девчонка. Его Лесли. В каждом плане есть своё осложнение, и вот она как раз была тем самым осложнением. Оно могло помешать некоторым его задумкам – да и мешало прямо сейчас, собственно. Но стоило вспомнить тёмные глаза, дрожащие двумя влажными озёрами при виде него, и тот молящий, скорбный взгляд. И каждое её прикосновение.

Он покачал головой, снова поймав себя на том, что улыбается, и поправил грузное тело на плече.

– Не тебя бы я на руках носил, дружище, – ухмыльнулся он, похлопав Уайтхэда ладонью в перчатке по широкому заду. – Ну ты и жирдяй, чёрт возьми…

Он посмотрел вперёд. Недолго идти осталось. Но в пальцах закололо, когда он вспомнил, как в его же руках всего лишь две ночи назад оседала девчонка. Сладким был каждый её вымученный вздох, каждый взгляд, которым она буквально молила её не трогать. А он бы тронул.

Тронул и не раз, и будь он в силах вонзить нож по самую рукоять в трепещущую плоть, он сделал бы это и прильнул к ней. А потом вынул лезвие и нанизал ещё теплое и живое тело, снова и снова.

Он моргнул и оскалился, выдыхая из-под маски густой холодный пар. Всё это – сон сна. Он понял, что она – его идеальная жертва, ещё задолго до того, как впервые пробрался к ней в дом и коснулся её. Он не один день наблюдал за ней в окна и не один день ждал, когда сможет почувствовать её. Чем больше он убивал других, тем сильнее боялся, что что-то случится с ней.

– Всё самое плохое уже случилось, – рассудил он вслух и швырнул Юджина на землю, – с ней случился я…

Уайтхэд приземлился жёстко, ударился о землю и древесные корни, выползшие наружу, и раскашлялся. Крик невозмутимо встал рядом с ним на колено и живо связал его, так крепко, что был уверен – ему не выбраться. Да что там, он сам бы из собственных пут не спасся. Задумчиво насвистывая старенькую кантри-песенку, он заложил ещё пару петель на запястьях. Потом поднялся, отряхнул колено от земли и рассмотрел изъятый у Уайтхэда пистолет.

Глок серебряной стрелой лёг в ладонь, затем, взметнувшись, посмотрел дулом вбок. Крик прищурился и улыбнулся, различая вдалеке приметный древесный ствол. Интересно, попадёт ли? Он вытянул руку и примерился, взяв на прицел стройную сосну.

Однако в этот момент в его ногах завозился и сильнее застонал Юджин. Крик с усмешкой обратил взгляд на него, прокрутив пистолет на пальце, и пока отложил в сторонку.

Этот пугач ему не нужен. Много шума, мало выдумки. И в конечном счёте нет ничего лучше хорошего охотничьего ножа: тихого, бесшумного, некичливого убийцы. Взяв свой нож за чёрную рукоять, Крик провернул его в руке, но не для того, чтобы порисоваться и увидеть ледяной ужас в глазах полицейского, а чтобы разогреть и размять затёкшую натруженную руку. Только дурак решит, что убивать людей просто. Дудки… для этого нужна своя сноровка.

Крик равнодушно взглянул на Юджина сверху вниз и медленно наклонил голову вбок. Его подобравшийся силуэт освещало разве что тусклое предрассветное небо, и полицейский дёрнулся и замычал в кляп, сделанный из кручёной тряпки, который хорошенько сдавливал ему челюсти.

– Узнаёшь меня? – спросил тихо Крик.

Неподалёку на болотах кричала выпь. Крик хотел наведаться к трясине, но уже после того, как исполнит задуманное. Он отвернулся от полицейского, размеренно дыша полной грудью. Под курткой на руках перекатывались напряжённые мышцы. Он очень сдерживался, чтобы не врезать раньше положенного мудаку Уайтхэду. В его пальцах блестело серебром лезвие ножа.

Короткий замах, удар. Юджин взвыл, когда кровь брызнула на траву, обагрила ему грудь и испачкала рубашку. Крик нанёс быстрый секущий удар, молниеносный, как змеиный бросок, – и тут же отвёл руку назад, к своему животу, наблюдая за тем, как дёргается в путах и стонет в кляп Юджин Уайтхэд. Скос обуха был не менее остёр, чем притуплённое лезвие – однако именно лезвие Крик точил до бритвенной остроты. Обух с развитой гардой он перехватил поудобнее и с удовольствием вмазал прямо в нос Уайтхэда, слушая его вой и сдавленные вопли.

– Чего ты орёшь? – низко спросил Крик, довольный зрелищем, и присел ближе к нему, схватив его за воротник рубашки с жёлтым кольцом пота с изнанки и притянув к себе. – Подумаешь, только кожу рассёк. Не сделал же вот так.

Он неглубоко вогнал нож Юджину в грудь и провернул на сто восемьдесят, не отрывая взгляда от бледнеющего лица. Юджин выдохнул, не веря, что это происходит именно с ним. Кровь текла из его разбитого носа, заливала живот из посечённой полосы вдоль груди. Но теперь из него смотрела чёрная рукоять, которую Крик снова медленно провернул в ране. И тогда боль запоздало взорвала тело, заставила мозг зайтись импульсами – вскочить, вырвать нож из раны, наброситься на своего мучителя. Юджин ненавидел этого ублюдка. За ним охотится целый город, весь полицейский участок стоит на ногах. А он похищает офицера и увозит его… увозит… Юджин озадаченно осмотрелся, похрипывая. Где он? В лесу?!

– Что, Уайтхэд? – тихо спросил Крик, потрепав его широкой ладонью по голове.

Юджин отчаянно вскрикнул, из-за кляпа больно прикусив себе язык, и мотнул головой, не желая чувствовать ни единого прикосновения этой сволочи к себе.

– Открыл глазки?

Белая маска покоилась в глубине капюшона, как ритуальное одеяние. Крик неторопливо снял с себя куртку, хотя здесь было чертовски холодно. Чёрная ткань обрамляла широкие мускулистые плечи и голые руки. Он с хрустом размял пальцы и рассмеялся. И Юджин очень ясно понял, что ему отсюда не выбраться. Судя по телосложению, этому уроду ничего не стоило донести его сюда. Скотина, он даже не запыхался.

– Ты что-то хочешь мне сказать? – серьёзно спросил Крик.

– М-м-мффф! – промычал Юджин, сдвинув брови и дёрнувшись. Он проклинал его, но выходили одни бессвязные стоны.

Крик взял нож за рукоять и резким движением вынул его из груди завопившего от боли Юджина. Затем взял боуи обратным хватом, внимательно глядя в веснушчатое, в крови, слезах и грязи лицо своей жертвы. Указательным пальцем в перчатке ковырнул его рану и, не обращая на утробный вой внимания, проник туда глубже, чтобы затем коснуться окровавленным пальцем под левым глазом своей маски.

Ещё один взмах – и он вонзил нож дюймами четырьмя ниже, под лёгкое, отчего грузное тело Юджина содрогнулось в диком приступе боли – и он крепко зажмурил глаза, повторяя про себя: это происходит не на самом деле, это не всерьёз…

Но он знал, что это не так, и в голове промчалось нелепое воспоминание, как всё было.

На несколько дней в Скарборо воцарилось спокойствие. Маньяк притих и затаился. Кто знает, может, он и вовсе уехал вон из города и спрятался где-то в лесах. Он задал сначала очень быстрый темп и убивал слишком часто. Затем исчез. Но Юджин теперь понял, на шкуре своей понял цену ошибки, потому что сейчас Крик снова вышел на охоту и озверел окончательно, раз взялся даже за полицию. Юджина била крупная дрожь, всё тело покрылось испариной. Нож вышел из лёгкого, заставляя его завыть от прорезавшей всё тело боли – она прошла сквозь грудь и засела между лопаток.

Хрип, стон… Крик вонзал нож в рану снова и снова. А когда вынул, вытер кровь с лезвия перчаткой, равнодушно посмотрел на судороги умирающего человека и заметил:

– Легко быть продажным копом? Или ты снова скажешь, что не виноват? Что продался не один ты? Так ты скажешь, червяк? Что тебя заставили? И виноват кто угодно. Но не ты.

Выразить свою боль иначе чем воем в кляп Юджин не мог. Он не понимал ни слова из того, что говорит ему этот мудак, и не хотел понимать. Он даже в агонии смотрел только ему за спину, на рукоять серебряного Глока, который рассмотрел в тёмной траве и кочках, но заткнулся и напрягся, когда Крик схватил его за вихрастый русый чуб и жёстко сжал.

– Вы всё это пробудили. – Судя по голосу, он улыбался.

Он встряхнул Юджина и отогнул его шею далеко назад, заставляя взглянуть в бездны своих чёрных глазниц его напуганными и обречёнными светло-карими глазами.

– Какая интересная штука, – заметил Крик, разглядывая желтоватые крапинки на радужке глаз Юджина, – и ты, и она – оба кареглазые, но насколько же вы разные, и насколько по-разному я хочу с вами поступить.

Нож лёг Юджину на лицо, лезвие чуть надавило, и он задёргался, вымученно хрипя в кляп.

– Когда закончу здесь, – задумчиво сказал убийца, разрезая кожу на лице от губы до виска и оставляя Юджина исходить в глухом вопле, – не смогу сдержать данного себе обещания. А это что-то да значит. Я обещал, что буду держаться от неё подальше. Я уже почти поступил с ней очень плохо. Очень, очень, знаешь ли. Но это выше моих сил, Уайтхэд; я впервые чувствую такую странную принадлежность своей жертве.

Он равнодушно остановился пустым взглядом на Юджине, а затем быстрым, отточенным выпадом пронзил его плечо.

Исколотый и изрезанный, Уайтхэд бессильно заплакал. Он медленно истекал собственной кровью, всхлипывая от осознания безысходности и скорой смерти. Перед глазами мелькали чёрные тени, пляшущие от листвы и сосновых ветвей по белой маске убийцы. Неужели в последние минуты жизни он будет видеть её?! От досады, боли, обиды и страха Юджин жалобно застонал, смежив плотно веки.

– Но хватит обо мне. Ты гадаешь, почему оказался здесь и почему я тебя вот-вот убью?

Пальцы его ласково легли на окровавленную шею Юджина, отчего тот дёрнулся и свирепо скривил лицо в последнем яростном желании выжить несмотря ни на что.

– Оу… – Крик озадаченно усмехнулся и убрал ладонь. – Так тебе не нравится? Странно. Я думал, ты предпочитаешь примерно так же вести себя с теми, кто послабее… самую малость. Например, с Селией Вильялопес. Да ведь?

Он выбросил руку вперёд и ошейником сомкнул пальцы на глотке Юджина. Крик сузил глаза под маской, тон его стал жёстким, бескомпромиссным, быстрым:

– Сколько тогда тебе заплатили? Тысячу долларов? Две тысячи? Не отвечай, я знаю: тебе дали пять тысяч и ещё пять обещали, когда всё замнётся. Это очень солидные деньги, брат. За них ты бы батрачился ещё очень долго в участке, но пойми. Хорошие копы не продаются.

Он резко пронзил мягкий живот ножом. По рубашке растеклась кровь. Из маленького красное пятно быстро становилось большим. Внушительных размеров нож-боуи, которым легко было потрошить оленей и кабанов, взрезал от низа живота до грудины тело Юджина, дрожащего в предсмертной лихорадке и стонущего от адской боли и понимания своей смерти. Крик не торопился кончать его: он желал насладиться сам и сделать так, чтобы мерзавец тоже всё прочувствовал.

Юджин угасал взглядом, умирал в страшных мучениях, в луже собственной крови, впитавшейся в форменную рубашку, в синие полицейские брюки, в сырую землю, где под пальцами он чувствовал сухие листья, иногда – маленьких пауков и сороконожек. Но самый страшный паук здесь – Крик, он искусно плетёт свою паутину и мягко окутывает в неё жертв, чтобы когда нужно сожрать живьём.

– Ты знаешь, почему сдох, – жёстко сказал он, толкая Юджина на землю и надавливая коленом ему на кадык. – Ты знаешь это сам…

Он крепче сжал пальцами скользкую от крови полную шею и почувствовал, как из сипящего горла с бульканьем брызнула кровь. Крик медленно склонил голову в маске набок. Он начал кромсать его тело, исступлённо и жадно. Когда он как рождественские гирлянды из коробки вынимал рукой тёплые, сырые, змеящиеся кишки, Уайтхэд был всё ещё жив и смотрел на собственные внутренние органы, расширив глаза.

Крик оскалился, проник клинком глубже. Он ощутил, как Юджин мелко затрясся под его рукой и затих.

– Паршивая свинья, – пробормотал Крик. – Даже сдох, как хряк на заклании.

Когда ещё теплое тело начало остывать, а нож уже был вытерт перчаткой и спрятан в ножны, ему ничего не осталось, как мечтать. Крик сидел на земле возле тела, облокотившись о свои колени и устало сгорбившись. Он не хотел снимать маску, хотя остался один. Он чувствовал, что сросся с ней и она стала его вторым лицом, самым искренним, самым смелым, честным… и самым привлекательным.

Он знал, что она чувствует. Знал по тому, как она обняла его голову, и громко выдохнул, вспоминая гладкие бёдра, которые так исступлённо оглаживал. Он хотел себе святыню – и он получил. Совсем юная, оказавшаяся совершенно безвинной, попавшая в дурную историю лишь потому, что связалась не с тем, с кем следует… С ним. Крик выдохнул и кротко посмотрел в светлеющее небо. Он знал, что не оставит её в покое. И знал, что исполнит всё задуманное до конца.

Когда надо, он, в отличие от всех этих ублюдков, делает. Ему всё равно, сколько человек потребуется убить. Если нужно, он зальёт Скарборо кровью. Уже завтра, если ему не повезёт, полицейские обнаружат пропажу Уайтхэда, хотя он всё подгадал грамотно – боров вышел на сутки отдыха. Но даже так, патруль будет искать его ещё долго. И за это время он должен заполучить её. Заполучить себе девчонку.

Крик безразлично оперся локтями о древесный корень, провёл по ремню перчаткой, расстёгивая его и касаясь себя под бельём окровавленными пальцами. Он уже давно возбуждён и взвинчен. Это не проходит само. И не пройдёт, сколько бы таких вот Юджинов он не убил.

Ласкать себя было больно. Не касаться – ещё больнее. Стиснув зубы, он толкнул маску с подбородка и выдохнул в воздух пар. Его лицо давно раскраснелось от холода, но Крик его почти не чувствовал. Он вспоминал Лесли Клайд и отдал бы очень много, чтобы быть рядом с ней сейчас. Вспоминал тёплые карие глаза, и ореховые волосы, и тонкие пальцы, и сведённые от страха губы. Вспоминал её спокойное лицо, когда она читала у себя в постели, и красивую линию обнажённого тела, когда принимала душ. Он много следил за ней. Он умел делать это незаметно. И он её полюбил.

Ткань перчатки была грубой и больно натирала кожу. Но боль – то, что отрезвляло разум. Он откинул голову назад и посмотрел вбок. Там, залитый кровью и жалкий, точно огромная личинка червя, лежал связанный и мёртвый Уайтхэд. Скривившись, Крик отвернулся от него и подался грудью вверх, напрягшись, как струна. Он крепче и грубее сжал в кулаке член, чувствуя, как на нём пульсирует большая вена, и издал короткий стон, когда кончил себе в бельё. Он хорошо знал, что лучше не оставлять никаких биоследов на месте преступления, потому что рано или поздно эти идиоты-полицейские найдут, где он выпотрошил Уайтхэда.

Его лицо было мокрым от пота. Он перевёл дыхание и застегнул молнию на брюках. Затем куда трезвее взглянул на тело Юджина, распластанное в луже крови. В его голове вызрел план.

Он захотел встретиться с ней – потому что не смог бы иначе. Потому что после того, как выпотрошил эту свинью, чувствовал себя грязным, и ему нужно было очиститься. Он критически осмотрел место преступления. Что увидит полиция? Его фирменный почерк, конечно.

Уайтхэда он отнесёт к болотам и утопит там. А потом утопит и тачку. На другой, тоже краденой и припрятанной здесь, вернётся в город.

Крик не сомневался, что Уайтхэд заслужил смерть, но почему тогда сам он так хочет отмыться?

* * *

Была предрассветная ночь, когда я проснулась от воя полицейских сирен где-то вдали. Я повернулась в постели и посмотрела в окно. Полиция патрулировала город который день. Я открыла глаза и вдруг поняла, что мой сон прогнали не сирены.

Крик пришёл ко мне. Он присел на корточки у моей кровати и приложил указательный палец к губам маски.

– Тихо, – сказал он. – Снаружи полно копов. Я пережду у тебя остаток этой ночи, хорошо?

Небо за его спиной медленно багровело по краям в окне.

– Хорошо, – шепнула я и подложила ладонь под щёку. – Оставайся. Это тебя ловят?

– Меня, – кивнул он. – Но пока им не везёт.

Солгу – я не ждала его. Солгу – не боялась. Я знала, что когда-нибудь это случится снова, и спала очень дурно все прошлые ночи. Кое-как днём между уроков или в школьном автобусе мне удавалось прикорнуть, потому что ночами наступала бессонница. Обычно я без дела лежала в постели, сложив руки на животе, и прокручивала в памяти всё, что со мной случилось с того чёртового дня, как Крик ворвался в мою жизнь. Буквально ворвался.

К примеру, я узнала, что тот, кого ты хочешь, не всегда положительный тип. Я узнала, что в мире существует очень и очень много серийных убийц, и многие из них на вид совершенно безобидные люди. А у некоторых есть свои семьи, возлюбленные, солидное место работы и даже дети. Бывает, жёны годами живут с мужьями и не знают, что те вместо командировки уезжают на охоту за новой жертвой. Бывает, женщины толпами валят в тюрьму, чтобы добиться расположения опасного серийного убийцы. Многие мечтают зачать и родить от маньяка. Единицы избранных выходят замуж за тех, кто осуждён на несколько пожизненных сроков или смертную казнь и совершенно точно никогда не окажется на свободе. Женщин очаровывают эти звери в человеческом обличье. Их харизма. Их тёмная воля. Их сдерживаемая в оковах покорность. И понимание, что теперь он будет принадлежать только ей. Бесконечно опасный и оттого – уникальный. Ручной хищник, которого страшно, но интересно кормить с руки сырым мясом.

Я читала о тех, кто убивал. Тед Банди, Эд Гейн, Зодиак, Ричард Рамирес, Дэвид Берковиц, Джеффри Дамер, Тони Коста. Это только пять процентов от списка. Сливки. Все они были чудовищно популярны у женщин. Их окутывал ореол мрачной славы. Они вершили судьбы. Они решали, кому жить, а кому умереть. И я содрогалась, представив, что однажды в этот список внесут имя того, кто взял прозвище Крик и убивает в Скарборо. И тот, от которого по моему телу пробегала дрожь не только от страха.

Мама заметила, что я стала плохо спать. Вялость не спрячешь под косметикой, как синяки под глазами, и плохой аппетит – тоже. Я похудела почти на шесть фунтов меньше чем за месяц. Этого было достаточно, чтобы куртка здорово на мне болталась, а на ремне, с которым я носила джинсы, пришлось сделать ещё одну дырку. Энтони и Дафна говорили, я стала выглядеть хуже, но мне-то было плевать.

Через три дня после того, как за городом нашли останки тел нескольких горожан, предварительно расчленённых и скормленных свиньям, мама заметила мою бледность и повезла меня к доктору. Это была частная клиника. Мы прождали в приёмной около сорока минут, хотя, богом клянусь, этот шарлатан никого до нас не принимал. Фамилия на бронзовой табличке гласила: мистер Колтон. Это был невысокий и малопримечательный мужчина средних лет со щёткой тёмных усов над тонкой верхней губой. Он был явно из фрейдистов, потому что усадил меня на кушетку, а мать – в кресло, затем выслушал её жалобы, вежливо кивал, записывал что-то в свой блокнот и в конце вынес вердикт, что у меня нервное расстройство и мне неплохо было бы успокоиться, прогуляться на природе, заняться трудотерапией и попить снотворное. Он выписал рецепт на «Стилнокс», деликатно пожал маме руку на прощание, а мне сказал: «Берегите себя, юная леди». После мы заехали по дороге домой в аптеку и купили «Стилнокс». Полагалась одна таблетка после еды для восьми часов спокойного сна. Я не приняла ни одной, а прятала их за щекой, делая вид, что глотаю.

И вот теперь, кажется, даже пожалела об этом. Я караулила Крика почти каждую ночь до самого утра. Глаза у меня обычно слипались как раз после трёх, а в четыре я, изморённая тревогами, проваливалась в сон. Но в эту ночь всё было по-другому.

Я не пыталась ни встать, ни убежать – всё это было бесполезно, проще смириться и ждать, что будет дальше. Внимательно глядя в его грязно-белую маску, расцвеченную кровью и краской, я спросила:

– Чего ты хочешь?

Он положил руку мне на лоб и скользнул на край кровати, а после навалился на меня сверху. Вырываться от него я даже не стала: он знал, как меня удержать. Закрыл рот ладонью в перчатке и, низко наклонившись к моему лицу, шепнул:

– Пикнешь или дёрнешься – и я вырву язык у твоей матери из глотки. Поняла?

До меня дошло. Это была страшная угроза – из самых подлых, когда манипулируют твоими близкими.

– Кивни, если поняла.

От него пахло очень странно. Не так, как в те разы, – ничем конкретным и горькой кожей. Я медленно кивнула. Он тут же убрал руку. Наклонил вбок свою голову под маской. И ласково погладил меня по щеке:

– Умница.

– Я бы и так никуда не сбежала, – с отвращением скривилась я.

– Все так говорят. И ты так сказала. Ты думаешь, что я негодяй?

– Я знаю, что ты негодяй. Хорошие парни не убивают других людей.

– А если эти люди не так уж хороши?

Я покачала головой.

– Всё равно. Это ведь только оправдание совершаемого насилия. Ты мог бы сдать их копам. Они могли бы ответить по закону.

– Мы с тобой по-разному смотрим на этот мир, не так ли? – усмехнулся он. – Что такое закон? Насилие, регулируемое мерзавцами у власти.

– Это не так. Законы нужны всем. Без законов всё скатится в… вот в это. – Я развела руками. – Ты что же, получается, не просто серийный убийца, а линчеватель?

– Я называю это – экстремально справедливый, – напомнил он. – Если я такой негодяй, может, рискнёшь и попробуешь вырваться, сдать меня копам, поднять шум? Сделаешь хоть что-то, чтобы меня наконец схватили.

И я замолчала.

Рассветное небо освещало его силуэт. Под курткой я заметила рукоять ножа. Я с опаской покосилась на него, но Крик только сгрёб меня в охапку и прижал к груди, тихо баюкая.

– Думай, что это сон. – Он пристально посмотрел на меня, и я сжалась в его руках, но в ответ даже не моргнула. – Думай, что я тебе просто приснился.

– Раз так, я могу делать всё, что хочу?

– Всё, что я разрешу, – поправил он, немного помедлив с ответом.

Я устала бояться всего на свете. Устала бояться его. От него пахло мхом. Потом. Смолой. Дёгтем. Глубже вдохнув эти запахи, я сгребла чёрную водолазку у него на животе и обхватила рукой за талию, спрятав на груди сонное лицо. Хуже, чем рядом с ним, мне уже точно не будет. Пусть он был виновником карнавала смерти в моём городе, но я могла смириться с тем, что он был здесь этой ночью.

– Это мне нравится, – шепнул он и удобнее устроился на кровати. – Это мне нравится…

Мы лежали так какое-то время и молчали. И глядя в окно, на небо, я понимала, что он со мной сделал. Он меня сломал.

– Знаешь, не прогоняй меня сегодня, – устало сказал Крик. – Я чувствую, что должен быть здесь и больше нигде. Иначе попадусь.

– Я не дам этого сделать, – сказала я прежде, чем осознала смысл слов.

И с того момента, как я позволила ему остаться, моя жизнь стала адом. Его объятия были похожи на капкан, из которого не вырваться и не спастись. Ему нельзя сказать «нет», его нельзя оттолкнуть: его просьба остаться была просто актом вежливости. Даже если бы я отказала, он сделал бы то, что хочет. Уткнувшись белым лбом маски мне в плечо, он устало расслабился. Спина медленно поднималась и опускалась, и можно было подумать, что он забылся глубоким сном. Но я знала, что это не так. Поглаживая его между лопаток, я чувствовала, каким напряжённым было тело. Достаточно лишь коснуться плотного узла на холке и понять – он не утратил бдительности. Просто затаился.

Тогда-то до меня дошло, что это и есть одержимость.

Рискуя собой, несмотря на комендантский час и полицейские патрули, несмотря на все риски, он явился сюда.

Тогда к моему страху примешалось что-то ещё. Возможно, я сходила с ума, но это была жалость.

Глава одиннадцатая

Крик, Цейлон и прочие неприятности

Пятый час, раннее утро. Очень скоро город проснётся, проснётся и мой дом. Хэлен и мама не знали, что они каждую секунду были в опасности. Потому что рядом со мной был человек не в себе.

Совсем не в себе.

Спустя несколько минут он проснулся и медленно помял длинными пальцами мои бёдра. Затем вздохнул и снова стал неподвижен.

Продолжая мягко гладить его по плечам, я осторожно осмотрелась. Ночное оцепенение сошло с меня вместе с тьмой. Единственное, до чего могла бы дотянуться, – тумбочка с тяжёлой прикроватной лампой. Если дёрну её за шнур, сумею схватить и врезать ему по голове. Выйдет ли вырубить, если я это сделаю? Хочу ли я вообще это сделать?

Тишина уходящей ночи звенела вместе с тихим поскрипыванием сверчков за окном. Я осторожно выпрямилась. Едва ощутимо пошевелилась. Он поднял голову и заметил:

– Если хочешь ударить, чтобы я какое-то время был в отключке и прекратил преследовать – бей ножом, но насмерть.

Я затаила дыхание. Страх выстлал мои вены льдом, в горле стало тесно и колко. Он привстал на локтях и задумчиво посмотрел на меня, затем вынул и протянул нож.

Холодное лезвие осторожно, как булавка – крыла бабочки, коснулось ткани на моей груди и отогнуло её. Я коротко сглотнула, когда Крик провёл ножом мне под рёбрами, а потом положил мою руку на чёрную рукоять, медленно сомкнув на ней пальцы, и приставил лезвие к собственному горлу под кадыком. Хватка у него была железная. Я замерла.

– Это всё так просто закончить, – сказал он, – и почти безболезненно. Потому что я тебя не оставлю в покое.

– Лжёшь. И вряд ли тебе не будет больно.

– А это в самом деле так важно?

Я промолчала.

– Или, – Крик глухо хмыкнул под маской, – ты беспокоишься о том, что возьмёшь на душу грех убийства? Вряд ли для тебя последует наказание. Я уже заслужил своё место в камере смертника.

– И тебя это беспокоит? – Ослабшей рукой я сжала нож и почувствовала, как Крик сглотнул, но не испуганно – в его взгляде было скорее удивлённое возбуждение. – Ты легко убиваешь. И должен быть готов к последствиям своей охоты.

– Ты сказала верное слово, – отметил он и смахнул с моего плеча несуществующую пылинку. – Это охота. Однажды она кончится.

– Когда?

– Когда я это решу. Так не проще ли расправиться со мной прямо сейчас?

Я заколебалась. Он был манипулятором и чудовищем, как бы меня к нему ни тянуло. И это мой единственный шанс покончить с ним. Он уже отнял столько жизней и угрожает отнять ещё.

– Ты сжёг ферму Лоу? – прямо спросила я. И он кивнул.

– Да.

– И это правда ты убил Кейси Кокс, Винсента Тейлора, всех этих ребят?

– Да. И не остановлюсь на этом. Не остановлюсь никогда.

Я сжала челюсти, не зная, как поступить. В ту же секунду, поняв всё по глазам, он резко выбил нож из моей руки, сомкнул пальцы на запястьях и вжал меня в постель. Он прильнул ко мне, налегая грудью на грудь. Теперь мне не казалось, что маска и Крик – неделимое целое. Там, под ней, был кто-то, чьи прикосновения были мне знакомы, но сорвать маску не было ни единого шанса. Он сковал мои руки и собрал оба запястья одной ладонью, словно пристегнул над головой наручниками. Уронил сверху свою тяжёлую тень. Он пах ночью и землёй, прелой листвой и сыростью. Второй рукой он осторожно приподнял свою маску, но опустил лицо к моему, и я не смогла разобрать ни единой черты, потому что он преодолел последние дюймы между нами.

– Ты же сказала, что не дашь меня схватить.

– Я солгала?

– Нет, ты лжёшь только сейчас. Я тебе нравлюсь. И ты просто в ужасе от этого.

Он сорвал мой поцелуй легко, как ветер срывает яблоневый цвет с уже опавшей ветки. Так просто. Под веками мир стал пустым и белым. Его жёсткие губы смяли мои, язык медленно скользнул по ним и раскрыл, проник внутрь и обвёл зубы. Даже сквозь прикрытые веки я видела набиравшее цвет розово-оранжевое рассветное солнце, и мне хотелось плакать – от болезненного отчаяния, а ещё потому, что я, кажется, нашла утраченный покой.

Он может в любой момент сделать с тобой то же самое, что сделал с этими несчастными людьми. Внутренний голос обычно стоит слушать, но я проигнорировала. Только медленно прогнулась ему навстречу, оставаясь прикованной. Тогда он отстранился, опустил маску и снова спрятался под ней.

– Не торопи события, – сказал тихо. – И не приближай неизбежное.

– Неизбежное, – повторила я. – Ты убьёшь меня?

Он сухо рассмеялся, склонил вбок голову.

– Всё тебе скажи, – шепнул он тихо и добавил, коснувшись носом своей маски моей щеки. – Однажды ты узнаешь, обещаю. Но сначала умрёт кто-то другой. Много других людей.

Он крепче стиснул руки на моих запястьях, так, что стало пронзительно больно. Я поджала губы.

– Кого ты…

– Ублюдка, который это заслужил. Не думаю, что его найдут раньше, чем осушат местное болото. И если ты не скажешь об этом кому-то ещё.

Крик разжал пальцы и легко встал с меня. Свет вернулся в комнату, словно это он мешал утру наступить. Затем взял меня за подбородок и заставил посмотреть наверх, себе в лицо.

– Прими то, что с тобой было, и то, что будет, – сказал он. – Не вини себя. Не ответь ты мне так ласково, крошка… – он нежно провёл фалангой указательного пальца по моей скуле, – и я ударил бы тебя ножом и убил. А теперь закрой глаза.

Я послушалась, но не потому, что хотела. У меня не было выбора. В груди слишком громко колотилось перепуганное сердце.

Он крепче сжал мой подбородок и быстрым порывом обнял мою голову, вжал лицом в собственные подавшиеся вперёд бёдра. Я почувствовала жаркую тяжесть там, под тканью, перетянутой кожаным ремнём. И услышала, как он хрипло вздохнул и стиснул руки, словно пытался раздавить мой череп. Я была уверена. Захоти он это сделать – сделал бы.

Когда он оставил меня одну и нарочно хлопнул оконной рамой по подоконнику, я не решалась открыть глаза. В носу всё ещё стыл травянистый запах болота, которым пропахли его брюки, а на губах оставался жар тела, ощутимый даже под тканью. Руки у меня дрожали. Я мечтала проснуться, но знала, что это была плохая, очень, очень плохая реальность. Зажмурившись, я ждала нового звука полицейской сирены. Надеялась, что кто-то из соседей заметит выскользнувшего из моего дома человека в чёрном и что это прекратят без моего участия.

Прошло много времени, прежде чем я очнулась от ступора. На улице было тихо. Вдалеке зазвенел звоночек велосипеда мальчика, который развозил каждое утро газеты. У соседей за забором забрехала собака. Сегодня суббота, и очень скоро по улице проедет молочник. Не было ни одного намёка на то, что Крика поймали. И я устало открыла глаза и вытерла их, хотя на них не навернулось ни слезинки.

Я не могла больше оставаться в этой постели, так что дошла до старого кресла справа у окна и упала в него, закусив костяшки на руке и глядя на улицу. Я не понимала, что происходит, и не знала, что делать дальше. Уродов и подонков, убивающих людей направо и налево и вершащих самосуд, с комплексом бога, нельзя щадить. И любить как обычных людей тоже нельзя. К ним нельзя привязываться. Их чувства не измерить обычной глубиной. Всегда есть второе жуткое дно.

Но я помнила прикосновения его рук.

Помнила, когда позже, в ванной, тёрла щёки и шею, когда холодной водой пыталась вытравить вкус его поцелуя со своих губ. Он был горьким. И вернулась в комнату в отчаянии, потому что забыть и стереть не получилось. Я не знала ещё одной новости, но, приехав в школу, услышала от Дафны, что миссис Валорски вчера вечером забрала Энтони и спешно покинула Скарборо, даже не дав нам попрощаться.

* * *

Это было в прошлую среду. Остаток недели прошёл как в тумане, и мы с Дафной чувствовали себя потерянными, когда Энтони уехал. Мы писали ему, постоянно писали – он не отвечал, хотя был в сети.

– Это бесполезно, – наконец сказала Дафна. – Он просто не хочет с нами говорить.

– Почему?

Тогда она пожала плечами, потому что не знала. Как не знала и я.

Новым утром я тщательно собрала волосы в хвост и положила руку себе на горло, старательно всматриваясь в собственное отражение в старом напольном зеркале. Смотрела так и этак, а видела за спиной рослую плечистую фигуру, словно сотканную из мрака. Он придёт ко мне снова. Вопрос времени.

Я убрала за уши отросшую чёлку. Она щекотала скулы: неплохо бы отстричь или вырастить в длинные пряди – одно из двух.

«Если он не убьёт тебя раньше или ты не свихнёшься», – сказал ехидный внутренний голос.

Я подошла к зеркалу, уткнувшись в гладкую поверхность лбом, и в который раз подумала: не могу положиться на полицию: нет гарантии, что они поверят мне, и к тому же, кто сказал, что Крик не убьёт меня после такого предательства? Кто сказал, что не найдёт? В том, что он сделает для этого всё, я не сомневалась.

«Признайся себе. Ты просто не хочешь сдавать его властям. Знаешь, что его ждёт? Два периферических катетера в вены и один смертельный укол. Этого ты хочешь? Или хочешь узнать, кто он на самом деле?»

Я поджала губы и занялась делом, чтобы выкинуть из головы все эти мысли. Выдвинув ящик комода, быстро достала старые свободные джинсы и белый джемпер. Почти с остервенением обулась, затянула шнурки кроссовок и, отыскав в другом ящике бейсболку, вышла из комнаты.

Завтрак? Плевать. Что скажет мать?! Плевать дважды, что там на уме Натали Клайд, я не могу здесь оставаться! Это место на меня давит. Я спустилась по лестнице и на кухне оставила записку, что ушла делать лабораторную со Стивом и Дафной. Это должно сработать: мама обожает Стива. Оставив записку на кухонном столе, где её точно увидят, я прошла в коридор, накинула свою любимую свободную куртку и убрала под неё волосы. Затем сорвала с крючка свои ключи – и была такова.

У ступенек лежала утренняя газета и шеренгой выстроились бутылки с молоком. Я не занесла их домой, будто боялась: если вернусь, не уйду никуда и никогда. Благодаря Стиву и его рассказам о Скарборо, примерно представляла, куда идти, – и, добравшись до перекрёстка, уверенно свернула восточнее, удаляясь по одной из улиц к аллее тополей.

Деревья быстро мелькали перед глазами, хотя я только шла, а не бежала, и всё расплывалось, будто смотрела в калейдоскоп. Я торопилась туда, где меня точно никто не тронет и никто не найдёт. Даже я прежняя, потому что там ещё никогда не была. Теперь, подчиняясь инстинкту, знакомому всем, кто был на месте добычи, сбегала, надеясь, что хищник не найдёт меня по следам. Наивная.

Только когда ушла от дома не меньше чем на полмили, поняла, что запаниковала. Откинув с лица волосы, заозиралась, будто боясь, что он следит за мной откуда-то неподалёку. Страшила неизвестность. Что будет дальше? Отныне и навсегда Крик меня не отпустит? Он будет возвращаться снова и снова, пока не… пока не – что? Я перебежала через дорогу и прошла прямо по газону вдоль стройного ряда каштанов.

Он твёрдо уверен, что я принадлежу ему. Жутко принадлежать хоть кому-нибудь, но ему – особенно.

Я быстро спустилась вниз по улице и дошла до дороги вдоль высоких необрезанных деревьев, буйно растущих по обе стороны. Цвет разделительной полосы здесь потускнел, стал из белого – серым. Я брела по обочине, пока не увидела между деревьев широкие разбитые временем каменные ступени, и свернула к ним. Они вели к пляжу. Озеро Мусхед виднелось серебряной туманной полосой там, между древесных крон. Оно дышало прохладой и последними лучами уходящей осени.

Над простирающимся далеко вдаль Мусхедом повис густой белёсый туман, похожий на дым, змеящийся таинственными кольцами по поверхности гладкой воды. Под солнечными лучами она переливалась мерцающими бликами, и дно играло, как драгоценный камень. Я остановилась на высокой песчаной насыпи и смотрела на озеро, чувствуя, как тревога постепенно стихает. Здесь было пусто и безлюдно, но почему-то я почувствовала, что могу довериться этому месту.

Сунув руки в карманы куртки, я прошлась вдоль дюны и осмотрелась. Кругом песок и вода… то что надо. Сейчас мой усталый мозг всё равно не может воспринимать много деталей. Пляж идеально подходит, чтобы перевести дух.

Вынесенный топляк – чёрный ствол могучего дерева – явно человеческая рука отволокла от воды повыше, на песчаную насыпь возле деревьев, и я села на корявую толстую ветку, глядя на рябь по воде от ветра и чувствуя, как утихает моя паника. Теперь мне дышалось спокойнее.

Самое мягкое, самое светлое время суток – семь часов утра, золотой час, время после рассвета. На пляже Мусхед небо сливалось с песком, пахло водой, озоном и водорослями. Я закатала рукава куртки, подставляя руки лучам, возможно, последнего солнца в этом октябре, и замерла, вдруг заметив на том конце пляжа чей-то силуэт. Проклятье! Я быстро присела за топляк, спряталась за ним и выглянула, ожидая увидеть кого угодно, но только не его.

Это был Виктор Крейн. Что он здесь делает? Он устало плёлся по побережью вдоль воды, оставляя косую рябь следов по сырому песку. Кроссовки закинул на плечо, шапку стянул. Коса тяжело упала на спину и плескала при каждом шаге. Он так легко одет, и босиком вдобавок – неужто ему не холодно? Я притаилась за бревном, надеясь, что он меня не заметит. Мне не хотелось встречаться ни с кем.

Вик щурил тёмные глаза, окружённые знатными синяками, будто он уже много ночей не спал. Выглядел он помятым, и я снова ощутила чувство вины, вспомнив о деньгах, которые он не взял за работу. Вик прошёл в нескольких шагах от меня. Я почти вжалась в топляк, но напрасно волновалась – он о чём-то глубоко задумался, к тому же был в наушниках.

Прозрачная вода Мусхеда оглаживала его ступни. Вик остановился в нескольких футах от бревна и, подхватив с загривка серую толстовку с капюшоном, стянул её и бросил на песок. Под ней оказался короткий спортивный топ без рукавов, облегающий тело так туго, что его запросто можно было принять за вторую кожу.

Чёрт возьми! Чёрт! Неловко вытирая потные ладони о джинсы, я посмотрела по сторонам. Будет очень неловко, если на пляже мы окажемся не одни и кто-то увидит, что я подглядываю. Но если попытаюсь сбежать сейчас, Виктор это обязательно заметит.

Он кинул на песок кроссовки, размялся и расправил плечи, а потом громко, широко зевнул. Я разглядывала его спортивное тело с длинными тугими мышцами, с кажущейся даже издалека жёсткой мускулатурой, с плотным загривком на спине и длинной гибкой шеей. В мешковатой одежде он выглядел плотным, без неё оказался сложенным атлетически. Этого не добиться ничем, кроме тренировок. Ну, Виктор Крейн, и зачем нужно школьному уборщику так старательно тренироваться?

Что-то укололо меня. Может, он тот, кого я ищу? Или, сказать точнее, избегаю? А ещё чётче – от кого пытаюсь убежать.

Он зашёл в воду в спортивных старых легинсах, набрал её в ладони, сложенные лодочкой, и неторопливо растёр руки и плечи. Затем окатил спину и грудь, пытаясь постепенно привыкнуть к холоду, и остановился на небольшой глубине. Вода доходила ему до пояса. Он смотрел поверх зеркальной глади прямо в туман над поверхностью и беспокойно сжимал и разжимал кулаки.

«Когда мне б-было лет шестнадцать, меня притопили п-парни из футбольной к-команды в школьном бассейне, – вспомнилось мне. – С тех пор я заикаюсь».

Он погрузился в озеро и поплыл – без шума, без плеска, гладко и плавно разрезая воду своим телом. Ушёл на глубину кролем, нырнул. Я тревожно следила за ним, но через минуту или немногим больше показалась его тёмная голова с заплетённой косой. А водичка-то холодная. Я села удобнее, пытаясь немного размяться, потому что ноги и спина у меня начали затекать.

Вик выбрался на мелководье. Упав на локти и колени, перевернулся и лёг на спину, распластался по ребристому золотому дну, просвечивающему на солнце мягкими бликами, и вытянул к небу руку, разглядывая ладонь и сбитые пальцы. И показался мне таким одиноким, что сердце болезненно защемило.

Он встал из воды и отжал мокрые почерневшие волосы. Капли змеились по телу; мне близ озера было очень свежо даже в куртке, но Вик неторопливо прошёл к оставленным на берегу вещам, снял и бросил мокрую одежду на песок. Повернулся лицом к озеру, ничуть не смущаясь наготы, и переоделся в джинсы и свободную толстовку. Всё это время я бесстыдно наблюдала за ним, хотя хотела отвести взгляд. Но так просто это было не сделать.

Он босиком легко пошёл по песку, что-то тихонько насвистывая себе под нос, и я притихла и вжалась в чёрный древесный ствол. В тот момент меня озарила одна мысль.

Я могла бы проследить за ним. Исключить из списка тех, кто мог бы оказаться маньяком из Скарборо. По правде, нужно было начать хотя бы с кого-то – и я оставила напоследок Стива, потому что в уме держала его как главного подозреваемого. И, не скрою, мне было чертовски любопытно ещё и другое. После всех слухов, я хотела сама узнать, как живёт школьный уборщик Виктор Крейн.

Когда он поднялся по старой лестнице и исчез между каштанов и тополей, я встала из своего укрытия и порысила следом, двигаясь в отдалении. Он шёл к городской окраине. Неужели живёт в той части города? Но ведь там совершенно нет жилых домов. Только пустырь и лесополоса, а за ними – выезд за город.

Растерянная, я шла следом, прячась за деревьями. Вик спокойно взобрался на холм, прошёл вдоль дороги и свернул влево. Я – за ним. Кругом было много деревьев, и я успешно отстала, прячась за ними. Но потом Вик нырнул в купу высокой старой ивы, кряжистой и нависшей куполом над землёй, и пропал из виду. Я немного подождала и забралась под зелёную крону, а там побрела наугад вперёд. Тусклое солнце роняло свет столбами сквозь ветви, играло в опадающей зелени, и я затаила дыхание, останавливаясь под этим сказочным деревом и с усилием заставляя себя идти дальше. Когда я осторожно выглянула из-под свисающих ветвей, Вика нигде не было, но передо мной был внушительных размеров чисто выметенный пустырь и небольшой трейлер.

Не дом? Я удивлённо моргнула и почесала в затылке, не ожидая этого. Так он живет в трейлере. Господи…

Трейлер был видавшим виды и далеко не новым, но, кажется, Вик не так давно выкрасил его в серый цвет. Здесь не было ни забора, ни ограждения: только несколько кустов пузыреплодника и дикой колючей розы, и всё. Неподалёку стоял небольшой сарай, а рядом с ним – деревянный туалет.

Я прокралась к трейлеру, встала на цыпочки и заглянула в высокое маленькое окно. Немного пройдясь взад и вперёд, заметила окошко поменьше и посмотрела в него, но тут же отшатнулась и вжалась в стену, когда увидела, что Вик был там, и он раздевался, стоя ко мне спиной. Я беззвучно чертыхнулась.

Он был у себя дома и чувствовал себя гораздо свободнее, чем на пляже и тем более – в школе. Обнажённым, он прошёл к одной из двух дверей. Едва держась за обрамление окна пальцами, я наступила носком кроссовка на узкий выступ, чтобы хорошо видеть всё, что происходит. Виктор стоял ко мне полубоком, но я хорошо рассмотрела несколько синяков у него на спине и пару ссадин на мускулистых бёдрах. Он взял что-то из шкафчика, затем повесил себе на плечо полотенце и исчез в правой двери. И тогда я подумала, почему бы не рискнуть.

Стоит ли войти в трейлер? Что будет, если меня поймают? Я могла бы соврать, что решила отдать забытые деньги. Вполне правдоподобно! Но если он и вправду убийца, что будет дальше?

Я обошла трейлер, помялась возле двери и словно невзначай толкнула её. Не заперто…

Очень непредусмотрительно, особенно когда по городу бродит маньяк. Посмотрев по сторонам, я быстро скользнула внутрь. Было поздно давать попятную.

В нос ударил горьковато-мятный запах шампуня или геля для душа. Типично мужской выбор. Судя по громкому шуму воды, Крейн начал принимать душ. Отлично! У меня есть немного времени, чтобы осмотреться.

В трейлере было просторно и светло. Обстановка приятная, хотя места – не развернуться. Вагонка на стенах выкрашена в тёмный цвет, на полу возле неширокой кровати постелен ковёр, вышитый индейскими узорами. Здесь были небольшая, но чистая алюминиевая походная кухня, крохотная раковина и маленький холодильник. В плетёной корзине рядом с кроватью лежало немного одежды, сложенной стопками. Куртка и пыльник висели на крючке на двери. На высокой откидной столешнице у окна лежали недорогой старенький ноутбук и сотовый телефон. Я быстро взглянула на дверь в душ и, взяв телефон в руки, цокнула языком: запаролен, конечно. Я случайно нажала на экране кнопку медиатеки – повисшая на экране музыкальная заставка Криса Исаака ожила, и трейлер наполнился громкой музыкой.

Переливчатый голос и гитарные аккорды звучали отовсюду и из ниоткуда. Я сообразила, что у Вика где-то установлена акустическая колонка, и резко оборвала песню, застыв на месте, как воришка, пойманный с поличным. Нет, он не мог не услышать этого!

Пока вода шумела, я решила не искушать судьбу и убраться отсюда… как вдруг на столе заметила внушительного вида нож с чёрной рукоятью. У Крика тоже был нож. Нож, похожий на этот.

Похожий или тот самый?! Я не знала. Не мог же он убивать людей кухонным ножом? Конечно, нет. Я вспомнила, что нож у Крика – охотничий, профессиональный, но убедить себя не удалось. Сердце быстро забилось от страха, руки и ноги охватила слабость.

Я попятилась назад, наткнулась на узкий комод, прикрученный к стене, и рванула к выходу. Крик левша? А Вик? Сейчас я этого не узнаю, но он может выйти с минуты на минуту, и кто знает, может, он знает, что я здесь. Может, это всё спланированная ловушка, в которую я попала.

Я вылетела из трейлера, скатилась по ступенькам и застыла, пытаясь отдышаться, когда сбоку услышала раскатистое низкое ворчание. С чувством, что попала в полнейшую задницу, я медленно повернулась и замерла.

Передо мной стояли большие неприятности.

Это был рослый пёс, похожий на немецкую овчарку, но с шерстью абсолютно чёрной. Кожаный ошейник обхватывал мощную шею. В холке он был мне по колено, если не выше. Он не мигая в упор смотрел на меня жёлтыми умными глазами, а приоткрытая пасть обнажала внушительных размеров белые клыки.

Я сделала очень медленный шаг назад. Тогда-то пёс громко залаял.

– Вот же дрянь! – только и сумела выдавить я.

Это Виктор Крейн точно услышит! Бежать не выход, пёс мигом меня нагонит. Разве что до ивы, а там попробую взобраться на неё.

Я посмотрела на овчарку. Лапы у неё мускулистые, клыки – с мой помолвочный палец. Она щетинилась, шесть на загривке стояла дыбом. По спине пробежали мурашки, когда я подумала, что она может броситься в любой момент.

Тогда я и побежала.

Сердце колотилось как бешеное, в ушах свистел воздух, за спиной рычала овчарка. Я не успела напугаться, когда она сбила меня косматым массивным телом, а потом бросилась со спины и схватила зубами за куртку.

И тогда я отчаянно закричала, распластавшись по земле, закрыв голову и лицо руками. Было уже всё равно, кто меня услышит и увидит. Я забыла обо всём. Пёс прикусил мне руку выше запястья и крепко держал, стискивая до отупляющей боли. Я закрывала лицо руками, и розовая пасть мелькала возле самых глаз. Вдруг кто-то над моей головой рявкнул:

– Цейлон! Нет! Брось!

Через секунду пса легко оттащили в сторону. Он продолжал рычать, подёргивая верхней губой, а меня подхватили на руки, сгребли в охапку, притом капюшон толстовки упал мне на голову, так что сначала я не увидела своего спасителя.

– Укусила?! С-сильно?! Где болит?!

Это был Вик. Вот же дьявол. Я осторожно подняла капюшон с глаз. Его побледневшее испуганное лицо было прямо перед моим.

– Держись за моё плечо. Можешь? – спросил он.

Зрачки у него сузились и стали двумя узкими точками. Он бегло осмотрел меня, и я кивнула, здоровой рукой приобняв его.

Вик быстро пошёл к трейлеру. Собака потрусила у его ног, но он сверкнул глазами и рявкнул:

– Это своя, Цейлон! Своя!

Зверюга облизнула нос розовым мокрым языком и виновато моргнула, тихо заскулив. Я поняла, что снова окажусь в трейлере наедине с Виком… и с чёрным здоровенным ножом – тоже. Крепче сжав пальцы у Крейна на плече, я пролепетала:

– Я в порядке, пожалуйста, не надо… отпусти меня. Я лучше пойду домой. Со мной всё хорошо. Пожалуйста!

Он меня не слушал и зашёл в трейлер, чуть пригнувшись, чтоб не удариться о низкий дверной проём. Его мокрая тёмная коса случайно хлестнула меня по лицу. Я робко отвела её в сторону. Вик сжал челюсти, посадил меня на кровать и присел на корточки рядом.

– Я правда в порядке! – Попытки говорить убедительно ни к чему не привели. Вик стянул с меня куртку и покачал головой, глядя на укушенную руку. – Да погоди же ты… мне не больно… ай!

Он осторожно ощупал место укуса, проверяя, цела ли кость и не сломана ли рука. Крепко сжав ладонью моё колено, сказал:

– П-прости, Лесли, она обычно н-ни на кого не б-бросается. Не знаю, что на неё нашло.

Я знала что: собака защищала трейлер хозяина, думая, что к нему забрались посторонние. Смотреть на белого как мел Вика было невыносимо. Я снова попробовала успокоить его, но бесполезно. С таким же успехом могла бы отважно ринуться под идущий на полном ходу поезд.

– Это моя вина.

Он смутился и смолк, подняв на меня взгляд. Я замешкалась на пару мгновений, хотя врать умела почти профессионально. Навык обязательный, если живёшь в одном доме с моей матерью.

– Я пришла, чтобы отдать деньги за работу. Ты забыл их на прошлой неделе. Ну, когда убирался. Помнишь?

Вик молча прикрыл ладонью лицо и кивнул. Он выглядел как чертовски усталый человек, которому до смерти надоело со всеми носиться.

– Я постучала в дверь, но ты не открывал. Потом услышала, что шумит вода. Я думала, отдам деньги позже, в школе. – Я помолчала. – А когда вышла, снаружи уже был твой пёс. Ну, я испугалась и побежала…

– Кто же бежит от овчарки?! Она д-догонит… – отчаянно бросил Вик. – Почему ты не спряталась в трейлере? Я не закрываю его днём.

– Очень непредусмотрительно, – заметила я. И подозрительно. Раз он оставляет дверь открытой, может, ему и бояться некого? – Хочу тебе напомнить, что в Скарборо завёлся маньяк.

– Ты эту д-дверь видела? – иронично спросил Вик и улыбнулся. – Н-некрепкий мужчина её выбьет п-при желании в два счёта. Молчу про здешнего убийцу. К тому же, знаешь, я спокойно вырублю любого, кто решит к-ко мне забраться.

– Ты так в себе уверен, – заметила я, и Вик усмехнулся.

– П-просто здраво оцениваю с-силы. Но не заговаривай мне зубы… у тебя рука в к-крови. Ну-ка.

Он подхватил меня под локти и потащил в душевую. Здесь была только лейка над головой и слив в полу, в стене – маленькое прямоугольное окошко под потолком, а больше – ничего. Ни раковины, ни полок. Вик включил лейку и осторожно начал промывать рану, крепко прижимая меня спиной к груди. Только под прохладной водой я почувствовала, как горела и ныла до самой кости моя бедная рука.

Джемпер здорово намочило, так что, когда мы вышли из душевой, Вик покопался в комоде, молча протянул футболку и так же молча отвернулся. Прижав футболку к груди, я шмыгнула носом. Совестно так, что аж тошно. Если Виктор Крейн – убийца, то я – пасхальный кролик. Футболка была большой и свободной, с синей молнией и надписью «Disturbed» через всю грудь. Я переоделась, выправила волосы и тронула Вика за плечо.

– Всё?

– Да. Спасибо за одежду.

– Пустяки.

Вик прошёл к кухонной полке и снял с неё непрозрачный контейнер.

– Что это? – насторожилась я.

Он вздохнул, открывая крышку:

– Аптечка. Сейчас перевяжем рану и п-поедем в больницу.

– В больницу? – расширила я глаза. – Вик, только не это! Прошу, давай просто перебинтуем руку, и всё.

– А если Цейлон з-задела кость? – Он покачал головой. – Нет, нужно сделать рентген, показать т-тебя врачу, и м-миссис Клайд позвонить…

– Что?! Нет! Послушай, лучше отпили мне эту чёртову руку, но не звони ей! У тебя будут проблемы.

– В-вполне заслуженные, – проворчал он, усадил меня на кровать и сел в ногах. Затем осторожно сжал руку, не касаясь воспалившихся краёв собачьего укуса, и только тогда заметил тонкую нитку пореза. Ту самую, что оставил мне Крик.

– Я не самоубийца и не режу себе руки, – пробормотала я и отвернулась.

Вик покачал головой, но ничего не сказал и взялся за перекись. Он обработал рану очень умело и быстро: видно, врачевал не впервой.

– Откуда ты всё это умеешь?

Он перевязал мою руку бинтом. Затем наклонился и зубами откусил краешек, чтобы завязать концы в узелок.

– Г-главный скаут Скарборо к твоим услугам, – мрачно произнёс он. – Давай всё же с-съездим в б…

– Всё. – Пока он не договорил, я накрыла его рот ладонью и улыбнулась, глядя, как он широко распахнул глаза. – Нет. В качестве компенсации можете мне подуть на рану, мистер Крейн, и обещать, что не будете больше мыться в трейлере нараспашку.

Вик расплылся в улыбке и фыркнул.

– Так обещаешь?

Он поднял руку и провёл над сердцем крест.

– Смотри, – сказала я и убрала ладонь. – Ты клялся. Мы теперь сообщники.

– И можем, как сообщники, конечно, в‑выпить чаю по дороге к твоему дому, – заметил он. – Если ты не против.

* * *

Рукав куртки был безнадёжно порван, но мне пришлось её надеть. Вик заварил чай в термокружку, и мы вышли наружу.

Цейлон лежала на земле. Завидев хозяина, подняла голову и проскулила. Я невольно отступила к Вику, опасливо глядя на неё, но он покачал головой:

– Она больше не тронет. Я сказал, ты своя, значит, своя. Смотри.

Он свистнул. Цейлон поднялась на лапы, потрусив к нам. Честно сказать, её компания меня не воодушевляла, но овчарка лишь вильнула чёрным тугим хвостом и безразлично обнюхала мои кроссовки.

– Пойдём, я провожу тебя до дома, – сказал Вик и накинул на мокрую после душа голову капюшон своей толстовки, а затем снова свистнул, и Цейлон побежала возле его ног.

Итак, мы пустились в обратный путь, каким я и пришла к трейлеру Вика Крейна. Неторопливо беседуя, миновали озеро Мусхед и поднялись в жилой район с домами и старыми палисадниками. Вик по дороге спрашивал, как мне жилось в Чикаго, когда я рассказала, откуда приехала. Поинтересовался, как мне Скарборо, и порадовался, что сегодня утром остался дома, а не пошёл на подработку, как планировал. Я обещала вернуть футболку в понедельник, когда увидимся в школе.

– Можешь в‑выбросить, – отмахнулся он.

– Вот ещё. – Я сложила на груди руки. – Мне не сложно.

– Тогда ладно.

– Кстати. Ты так и не рассказал, как Цейлон у тебя появилась. Это же девочка?

– Да. – Вик потрепал её по голове. Цейлон доверчиво заглядывала нам в лица, облизываясь. – Подарок. От матери. Она купила щенка, но не думала, что с ним н-надо заниматься. П-потом отдала Цейлон бабушке.

– Сколько ей лет?

– Кому? Бабушке? – озадаченно спросил Вик, и я рассмеялась.

– Собаке!

– А, ей… Скоро будет четыре года. Я только в том году вернулся из армии. И, пока п-приходил в себя и искал работу, тренировал её. Она добродушная. Но натаскана на охрану. Не обижайся на неё.

– Не буду.

Вик украдкой взглянул на меня и улыбнулся.

Дорога до дома заняла до обидного мало времени. Мы дошли до перекрёстка и остановились. Вик благоразумно решил не провожать меня до двери и забрал пустую термокружку.

– Совсем забыла про деньги! – спохватилась я и полезла в сумку.

Вик поморщился и жестом остановил меня.

– Подожди. Слушай, н-не надо. Я не хочу их брать.

– Почему?

Я хорошо знала ответ. Он слишком гордый, чтобы сделать это, и вряд ли потратил бы их, хотя честно заработал.

– Потому что я так решил. Думаю, этого должно быть д-достаточно. – Он дружелюбно улыбнулся мне и добавил: – Ладно, п-проехали. Прости ещё раз за то, что случилось.

– Не переживай. Я сама виновата.

– Я так не думаю.

– Да, так думаю я.

– Тебя не переспоришь, в‑верно? – сощурился он.

На свету его серые глаза были не такими уж тёмными, а на контрасте со смуглой кожей казались прозрачными, цвета льда, покрывшего гранитный камень.

– Даже не пытайся, – улыбнулась я.

Вик усмехнулся и кивнул мне. Он шагнул назад, собираясь уходить, и напоследок бросил:

– П-постарайся не убить убийцу, если всё ещё сидишь по ночам в засаде с н-ножом.

– Я больше этим не занимаюсь!

– Что-то слабо верится. – Он с улыбкой помахал мне рукой. – Пока, Лесли.

И исчез за поворотом. Я задумчиво проводила глазами его длинную тень, а потом сказала ей вслед с тёплой улыбкой:

– Пока, Вик.

До самого дома я шла в глубокой задумчивости. Всё быстрее моя жизнь превращается в чёртов детектив. Чего ждать следующей ночью, я не знала. Чего желать от нового дня – тоже. И, конечно, совсем не ожидала, что возле дома меня встретит Дафна. Она куталась в свою приметную красную куртку и мялась от холода. Интересно, долго уже здесь стоит?

– Наконец-то, – воскликнула она. – Я думала, ты сбежала от матери. Постой-ка, что с курткой?

– Маленькое несчастье, – проворчала я, вспомнив очень даже немаленькую Цейлон. – Ты что здесь забыла в такую рань? Есть хотя бы девять?

– Это неважно. Я жду тебя, разумеется! Есть новости.

– Н-да? – Дафна подхватила меня под руку, и я поморщилась: она не знала, что под курткой была повязка. – Это какие?

– Самые интересные! – Она сдула со лба светлый локон и продолжила: – С вечера старуха Броуди из школы обзвонила всех старшеклассников. Твоя мама уже говорила с моей мамой, и знаешь что, беглянка?

– Нет.

– Ты будешь плясать. Потому что ты едешь, и я еду.

Я непонимающе остановилась, глядя на широкую улыбку Дафны.

– Еду куда?

– Господи, Лесли! Я же не сказала ещё, верно? А ты в самом деле не знаешь. В лес Пайн Барренс, в Хэллоуинский поход!

Глава двенадцатая

По дороге в Нью-Джерси

Меня поучали целый вечер.

– И если возникнут какие-то проблемы – любые, Лесли…

– Мам. Никаких проблем. Тебя не будет только сутки. Завтра уже вернёшься.

– …звони миссис Доджонс. Я оставила её номер на холодильнике.

О да, мы определённо свяжемся с ней, если нам будет нужна сумасшедшая кошатница за шестьдесят.

Мне казалось, мама сама торопится уехать. Я не могла поверить в это, но факты говорили за себя. Она сложила в багажник свой дорожный несессер, мягкую сумку с вещами и ноутбук так быстро, что я не успела даже допить кофе – а она была уже готова. Больше всего я опасалась, что она отложит рабочую поездку из-за убийств, случившихся за последнюю неделю. Но ей до этого не было никаких дел, будто мы жили совсем не в Скарборо, а где-то ещё. Я просто поражалась её беспечности.

– Мам, ты по такой погоде будь осторожнее. Почаще отдыхай в дороге.

Глядя в большое зеркало, мама подкрашивала губы своей неизменной помадой цвета «пепельная роза», внимательно рассматривая в отражении расчёсанные щёткой волосы и зелёные яркие глаза. Безо всяких сомнений, несмотря на то что фигура её малость расплылась по сравнению с прошлыми годами, она выглядела прекрасно – особенно в новом стильном костюме в клетку. Накинув на плечи пальто, строго посмотрела на нас и дала последние указания:

– Никакой пиццы. Смотрите за домом. Закрывайте на ночь обе двери. И ни одной вечеринки!

– И никаких сериалов допоздна, – подхватила я.

– Мы вообще будем паиньки, – объявила Хэлен и широко улыбнулась, ластясь к матери. – Так ведь?

– Посмотрю, как приеду, – сказала та и вышла за дверь.

Ну как сказать, паиньки ли мы. Хэлен была в восторге, что мы остались одни. Она предложила играть по-крупному и сразу закатить солидную вечеринку. Я отказалась. Жду не дождусь, когда она подрастёт и покажет нашей матушке, как сильно умеет бунтовать, с таким-то характером.

Дождь нам совершенно надоел: он лил и стучал в окна, вместе с холодным ветром скрёбся в дом и навевал тоску, так что очень скоро мы с Хэлен решили поднять себе настроение и пораньше нарядить комнаты к Хэллоуину. На чердаке были обнаружены три коробки со всякой всячиной, от пластиковых тыкв до скелета в человеческий рост. Что-то было наше, чикагское, а что-то было в доме уже давно. Мы развешивали гирлянды из черепов, старались распрямить картонных привидений, всюду расставляли разномастные свечи и венки из жухлых листьев.

– Восторг, – резюмировала я, с победным видом осматривая гостиную и обнимая Хэлен за плечи.

Не думаю, что мама оценит нашу идею накрыть вентилятор простынкой, чтобы получить вполне жуткое привидение. Но мне-то плевать. Уже завтра я уеду на целую неделю, чтобы провести Хэллоуин в Нью-Джерси. Так что пусть ворчит на здоровье, но без меня. Поставив в центр стола большую свечку в форме тыквы, я поболтала по телефону с Дафной.

Она торопливо пересказала мне последние новости, и там не было ничего интересного, за исключением истерики нашей учительницы по биологии, миссис Ньюман, которую напугали очередные шутники в резиновой маске из ужастика, выскочив из шкафа в учительской. Мы не стали разговаривать про Энтони и сразу переключились на поездку.

– Будет всего двадцать человек от школы! Лагерь совсем в другом штате, в Нью-Джерси… Хотели сначала в Бангор или Дэлавэр, но там всё уже забито. Обычно ездили в Нобибоско, но там отстой. – Она помолчала. – А в Мел-о-Ларке, говорят, прикольно. Лететь всего три часа на самолёте, я собирала подписи и обалдела, что матушка тебя отпустила.

– Сама удивилась. И это она подписала в трезвой памяти.

– Никогда не была в лагере раньше? – Дафна усмехнулась. – Да ты шутишь. А как же обязательные школьные поездки? Ты что, дома училась?

Я замялась, и Дафна сама перескочила тему, продолжив:

– Хотя какая разница, тебе там точно понравится. Конечно, все эти скаутские штучки и прогулки по лесу – такая хрень… Зато можно сидеть у костра, травить байки, и там будут парни.

– Ой, прекрати, – беззаботно сказала я, хотя воображение уже услужливо нарисовало, как в свете гирлянд, развешенных по деревьям, я сижу бок о бок с кем-нибудь определённо симпатичным. И очень желательно не тем, кто потрошит людей, как рыбу. – Не знаю, каким образом удалось уломать мою маму, но, раз я в деле, придётся собирать вещи. А кто ещё из наших поедет?..

Вдоволь поболтав, я спустилась к Хэлен в гостиную и предложила сходить в магазин, пока дождь утих. Оставленные на продукты деньги мы потратили строго по списку. А в обед я, заказав большую пепперони с собственных средств, включила «Кошмар на улице Вязов» и разложилась прямо за обеденным столом плести из бисера всё, что Хэлен в голову придёт.

Я перебирала в пальцах перламутровые, прозрачные и разноцветные бусины. Если закрыть глаза, они похожи на песок. Я вспомнила пляж на озере Мусхед и встречу с Виктором Крейном и нахмурилась. Жалко, что не смогу поздравить его с Хэллоуином, потому что буду в лагере.

Я взяла леску, внимательно наблюдая, как Хэлен ловко нанизывает на свою радужные бусины и плетёт из них аккуратные цветы. Она сделала уже целых два и заканчивала третий. В её тонких пальцах ловко создавались милые браслеты, которые я бы и сама не прочь носить. На память.

– Не страшный фильм? – спросила я, кивнув на телек, но Хэлен лишь закатила глаза. – Не боишься Фредди Крюгера, м?

– Мне тринадцать, Ли, какой Крюгер? – резонно заметила она, сосредоточено высунув кончик языка и прикрепляя застёжку к браслету. – Наше поколение эти дешёвые штучки уже не пугают. Пепперони на лице, я тебя умоляю.

– А что пугает ваше поколение?

– Вышки пять-джи? Говорят, от них размягчаются мозги. Становятся как кисель. Закончила… – Она положила готовый браслет на ладонь. – Хочу их продать. Есть идеи кому?

– Вообще, нет, – улыбнулась я. – Но, если хочешь, возьму твои шедевры в лагерь и там попробую продвинуть за сидением у костра ребятам. За чисто символический процент от продажи.

Она смешно сдула чёлку со лба и прищурилась:

– Пять процентов, не больше. Ты летишь на самолёте, а коробка фенечек не займёт много места в рюкзаке.

– Но мне нужно ещё убедить покупателей, – возразила я, хлопая ресницами. Надо же, в Хэлен проснулся коммерсант.

– Максимум – семь процентов, – заявила она.

Тогда пришлось идти на компромисс:

– Раз так, сплети мне тоже что-нибудь красивое.

Хэлен поморщилась.

– Сейчас не хочу. Мне интересно, достанет ли Фредди этих идиотов, режь – не хочу. А феньку выбери любую из тех, что понравится.

Она сбежала от меня на диван, плюхнулась между подушек с банкой колы и, разинув рот, погрузилась в противостояние Нэнси и Фредди в Институте сна. Я задумчиво взглянула на экран. Интересный факт, но грим Роберта Инглунда реально был вдохновлён пиццей с сыром. Малышка попала в яблочко.

Я села за стол, взяла коробку с украшениями и, недолго поковырявшись в ней, взяла симпатичное белое ожерелье с тремя крошечными пятилепестковыми цветами. Для пробы нацепила его на шею и с улыбкой присела на корточки перед Хэлен.

– Ну как тебе?

– Экран загораживаешь, – недовольно сказала она, поглощённая борьбой Нэнси с демоном сна.

Как всякий бесполезно проведённый день, наш быстро клонился к вечеру. Мы подмели дорожки от листьев, запустили стирку, прибрали бисер со стола и доели свою пиццу. Хэлен поднялась к себе. Она болтала с девчонками по скайпу, параллельно что-то зарисовывая в блокноте. Я прикрыла дверь в комнату, решив не мешать, и спустилась в кухню, чтобы сварить немного кофе: пусть они развлекаются и общаются, а вообще – позвала бы лучше подружек к нам домой. Всё не так одиноко.

Стоило мне об этом подумать, как в окно кухни стукнул маленький камушек. Я вскинула голову и всмотрелась в темноту, прикрытую шторами. В окне появилось движение и показался мужской силуэт. Тогда я испуганно шагнула назад.

– Лесли! – шепнули снаружи и постучали в окно. – Эй, Лесли!

Это был Стив. Я закатила глаза. Какого чёрта он здесь забыл? Подняв оконную раму, осторожно высунулась наружу и запахнула на груди свитер.

– Привет.

– Привет, Ли. Как дела? – Он был одет в толстовку с капюшоном и куртку и широко улыбнулся мне из тени.

– Что ты здесь забыл один?!

– Я не один, – шутливо ответил он. – Отчим попросил погулять с Бернардом, вот я вышел ненадолго. Подумал, раз уж иду мимо, надо заскочить к тебе…

– Мимо? Ты забрался далеко от дома. И что за Бернард?

– Это в порядке вещей, я много хожу пешком.

– Тебя не смущает, что полиция устроила комендантский час?

– Я успею вернуться до него, – беспечно махнул рукой Стив и хлопнул себя по колену. – Давай лучше покажу тебе Бернарда. Эй, малыш!

С этими словами он наклонился, и я заметила намотанную на левое запястье стропу, прикреплённую вторым концом к строгому ошейнику вынырнувшего из маминых гортензий пса.

– О господи! – воскликнула я, глядя на очаровательную насупленную мордашку.

Мускулистый белый пёс с висячими ушами и чёрным большим пятном на носу деловито чихнул, обходя дом вдоль стены, и встал в стойку, явно заметив что-то в темноте.

– Милый какой.

– Имечко у него – Бернардиньо… какой-то там… он большая шишка, ты не думай, – заметил Стив, прислонившись плечом к стене, – но вообще-то я к тебе не с родословной отчимовой собаки пришёл. Я хотел… – Бернард рванул его снова, и Стив дёрнулся следом, впрочем, тут же наматывая стропу крепче на кулак. – Прости. Я по делу.

Я снисходительно взглянула на него, сложив на груди руки.

– По неотложному! – возмутился Стив.

– Да? И какому?

Бернард фыркал и рычал на восточную стену дома, активно копая землю под окнами. Стив кашлянул, и я отвлеклась от пса.

– Я хотел узнать, всё ли завтра в силе?

– Завтра? Ты это о чём?

– Ну. – Он помялся. – Ты же едешь в лагерь?

– Да. А ты?

– Тоже еду. Надеюсь, ты рада. – Он посмотрел на меня почти в упор.

– Очень.

– А если без сарказма?

Я улыбнулась и взялась за раму, чтобы закрыть окно.

– А без сарказма я не умею.

– Лесли, постой. – Он вскочил на выступ и придержал окно.

Я посмотрела ему в загорелое лицо, в светло-голубые глаза. Выражение их было самым серьёзным. Он молчал и смотрел на меня так, словно хотел что-то сказать, но не решался.

– Увидимся завтра, Стив, – решительно сказала я. – Иди домой.

И закрыла окно, задёрнув шторы.

* * *

Хэлен уснула уже в десять с альбомом в руках, милый мой мышонок. Я тихо забрала его, накрыла сестрёнку одеялом и любопытства ради пролистала несколько страниц. Чёрт, она такая талантливая. Она определённо умеет рисовать, чувствует цвет. У неё есть свой стиль. Её надо было отдать не в церковный хор, а в класс живописи.

На первой странице она изобразила девушку-ниндзя в стиле комиксов. А хорошо же у Хэлен получается: нарисовано как положено, в экипировке, с тенями – клянусь, у меня бы так хорошо не вышло. На следующем развороте была детально изображена ворона на еловой ветке. Я равнодушна перевернула страницу и выронила альбом.

Там, в альбоме Хэлен, был он. Крик. Чёрный рот крепко сжат, в глазницах притаилась смерть. Он держал в неловко нарисованной руке нож. Я коснулась листа пальцами, испуганная той точностью, с которой она воспроизвела его маску и одежду.

Она видела его?

Меня охватила паника. Я стиснула в руке альбом, потом положила его возле кровати и хмуро присмотрелась к Хэлен. Спит, обняв подушку, видит десятый сон и ни о чём плохом не думает, хотя надо бы. Я проверила щеколду на окне и осмотрела шкаф. Даже под кровать залезла! Покоя рисунок не давал, но я взяла себя в руки огромным усилием воли и вышла, подсознательно ожидая увидеть что угодно в своей комнате. Я была готова к чему угодно, но зря. Комната была пуста.

Остаток вечера я убила, чтобы собрать рюкзак, найденный в шкафу. Чемодан брать было глупо, рюкзак – другое дело, его можно положить в ручную кладь. Вместе со свободным платьем и парой свитеров пальцы сами вытянули из комода чёрную футболку с электрическим разрядом молнии, и я подумала, что вполне смогу отдать её Вику после того, как вернусь из лагеря. В ней было так удобно спать.

Упаковав все вещи, я застегнула тугую молнию рюкзака, поставила его у двери и упала на неразобранную постель. В доме стояла мёртвая тишина. Я перевернулась на живот и решила закрыть глаза только на мгновение. Сделала так – и провалилась в сон.

* * *

Здесь было душно. Воздух казался раскалённым, точно кто-то вскипятил его. Я посмотрела по сторонам, ожидая увидеть дьявольские котлы и жаровни с грешниками, но кругом была тьма. Я расстегнула ночную рубашку на две пуговицы. По потной коже между грудей скатилась влажная дорожка. В тот же миг я услышала чей-то смех в темноте.

Кто здесь?

Я посмотрела под ноги и поняла, что стою босиком на металлическом сетчатом полу. Крадучись, пошла мимо переплетения труб и стен, обшитых листами железа. Смех разлился по этому лабиринту, зловещий и непонятный, то ли взрослый, хриплый и низкий, то ли детский, похожий скорее на плач. От него мне стало не по себе, но я не решилась остановиться. Казалось, что с бесконечного потолка, потерянного в бесчисленных рядах таких же стальных лестниц, за мной пристально наблюдают.

Вдруг впереди, в абсолютной темноте, я увидела свет, очертивший прямоугольником дверной силуэт. Я поспешила к нему, отметив, что здесь стало жарче: сетка обжигала ступни при каждом шаге, взмокшие волосы прилипли к вискам. А смешок был всё громче и громче, и вот показалось, что уже несколько голосов доносились до меня с разных сторон, раздавались эхом в стальном лабиринте и превращались в воронье хриплое карканье.

Дурное предчувствие стиснуло сердце, и я ускорила шаг. Вдруг всё смолкло, стихло, стало оглушительно безмолвно, прежде чем послышались короткие женские и мужские стоны, перемежаемые всхлипами и рыданиями. Рыдания смешивались со смехом, а затем кто-то снова похотливо стонал. Каждый звук ударялся эхом о стены, и я слышала отголоски чужих фраз, брошенные в пустоту:

– Он придёт… тридцать… он придёт, он никогда никого не щадит… это восемь. Восемь! Когда он решит сыграть, боль вернётся. Это один. Один!

Чем ближе я была к загадочной двери, манившей чистым светом, бьющим из-под полотна, тем громче и уродливее звучали голоса, брошенные дробью о стены. Они отдавались гулким эхом и преследовали меня, откликаясь всхлипами, смехом и надрывными стонами, полными удовольствия и боли. Я обернулась: показалось, кто-то стоит за спиной… и, вглядываясь в клубы пара, повалившего из-под сетчатого пола, увидела, что тьма покрывает сектор за сектором. Там, в приближающейся мгле, я различила движение множества тел с горящими белыми глазами.

Они шли ко мне, неумолимо и быстро, и с каждым их шагом тьма наседала. У меня был лишь один шанс – добежать до двери, открыть её, а там…

– Он уже здесь. Одиннадцать! Это одиннадцать! Он тебя съест. Это семь! Семь… я хочу посмотреть, какая ты внутри… сорок четыре… у тебя есть лишние зубы, я их заберу… восемь!

Я стремительно бросилась к двери и взялась за ручку, но тут же отдёрнула ладонь. Горячая! Ухватиться невозможно! А за спиной многоголосое нечто с громким топотом понеслось на меня из темноты. Я стремительно обернула дверную ручку подолом ночнушки и рванула на себя: только тогда дверь поддалась, и оттуда хлынул поток белого света. Но нечто схватило меня за локти, и руки у этой твари были обжигающе ледяными. Она до боли сжала их и молча потащила назад, во тьму.

– Это четыре! Это одиннадцать! Это один! Он голоден, ему нужно есть больше, чтобы быть больше! Слышишь эти шорохи? Он шепчет голосами мертвецов. Вернись туда, где ты ещё не закончила и где не закончили с тобой, у тебя ещё остались зубы и глаза! Двадцать один! Двадцать один!

Я издала вопль, но с губ не сорвалось ни звука, как вдруг из двери шагнул высокий мужчина. Он крепко схватил меня за руки и потащил на себя. Он был так силён, что легко вырвал меня из десятков чужих холодных рук, чтобы оставить злое нечто за дверью голодным.

Я упала на широкую грудь, в надёжные знакомые руки и открыла глаза. Это был сон. Только сон, ночной кошмар.

– Лесли, – прошептал кто-то из стенного шкафа, и на загривке волосы стали дыбом. – Скоро придёт Йель. Он будет тебя ждать в м е л о л а р к е в м е л о л а р к е в м е л о…

Я взглянула туда и оцепенела. Двери были открыты, а перед полками и одеждой на штанге стояла чёрная тень женщины со сломанной шеей.

Я с хрипом села на постель и мигом нашла выключатель на прикроватной лампе. Свет озарил мою комнату: шкаф был открыт, но пуст, и меня заколотила дрожь.

Кругом никого. Только моя комната. Глубокая ночь.

Цепенея от страха, я поджала колени к груди и от боли охнула, взглянув на покрасневшую обожжённую ладонь.

* * *

Мама приехала вовремя, и я впервые была рада её видеть. Ночной кошмар не отпускал меня, даже когда удалось пробудиться. Я перевязала укушенную Цейлон руку, выпила наутро две таблетки аспирина и, полная задумчивости, пялилась на ожог, не понимая, как смогла его получить.

Рейс на самолёт был через несколько часов. Мы наспех собрались и, прихватив с собой Хэлен, живо погрузились в машину, чтобы не опоздать. Мама проворчала, сев за руль:

– Ужасная одежда. Одни балахоны, Лесли. И что это за штаны?

– Зато мне в этом удобно. – Я улыбнулась и поправила воротник широкой бежевой куртки. – А штаны спортивные. Мам, это в самолёт. И потом. Я еду на природу. Ты же не думаешь, что буду рассекать по лагерю в платьях?

– Я тоже отдыхала в лагере и одевалась куда изящнее, – проворчала она и выкрутила руль, чтобы выехать с парковки. – Всё взяла? Ладно. Как бы там ни было, поехали.

– Если хочешь отдохнуть после дороги…

– Вот ещё, я сама тебя отвезу в аэропорт, и не возражай.

Из Скарборо самолёты не летали, так что до аэропорта нам пришлось ехать в Бангор. Дорога пролегала через густой смешанный лес, расцвеченный осенними красками. Я задумчиво смотрела в его глубину, в тёмную чащу. Кое-где попадались таблички с надписью «Заповедная зона». Я положила на дверь локоть и задумчиво зажевала прядь, погрузившись в мысли и воспоминания о сне. Чем больше думала о нём, тем более реальным было всё происходившее. И жаркий лабиринт, заколоченный железными щитами, и многорукие люди-тени. И та женщина со свёрнутой шеей. Она сказала:

Скоро придёт Йель.

Меня охватило беспокойство, и я накрыла рукой след от ожога. И, пока мы не покинули Скарборо, спину жгло так, словно кто-то пристально наблюдал за нами.

Спустя полтора часа мы въехали в пригород Бангора и свернули на обводную дорогу к аэропорту: небольшому двухэтажному зданию в современном эко-стиле. Оно было обшито деревянными панелями. Под навесом над входными дверьми стояло несколько такси. Длинный полупрозрачный гейт вёл в сторону посадочных полос, а в панорамных окнах в ожидании рейсов прогуливались люди. Жизнь здесь кипела, все куда-то торопились – с самолёта или на самолёт, и ночной кошмар в суете забылся, хотя не до конца.

У стойки информации, подсвеченной белыми лампами, я заметила знакомых ребят из школы и в первую очередь – Дафну. Она держалась неподалёку от них вместе со Стивом, уткнувшись в смартфон; кроме небольшой спортивной сумки, багажа при ней не было. Стив заметил меня первым и помахал, а следом помахала и Дафна, убрав сотовый в карман толстовки.

– Боялась, что не успеешь на рейс, – громко сказала она. – Давай быстрее! Опаздывать – это по твоей части. Здрасьте, миссис Клайд. Привет, Хэлен.

– Здравствуй, Дафна. – Мама настороженно посмотрела на большую и шумную компанию школьников. – Как вас много. Надеюсь, учителя тоже здесь?

Дафна не успела ответить: к нам подошла строгая и прямая мисс Бишоп, школьный тренер. В руке у неё был картонный планшет со списком учеников. Она занесла над бумагой ручку и прищурилась:

– Доброго дня, миссис Клайд.

– Доброго, мисс Бишоп. – Мама заметно расслабилась при виде неё. – Как хорошо, что вы здесь. А кто ещё поедет?

– Школьный сотрудник. Не переживайте, у него большой опыт туристических походов, так что ребята в надёжных руках. – Мисс Бишоп нашла моё имя в списке и поставила рядом галочку. – Попрошу расписаться здесь, что прибыли. Лесли, тебе нужно зарегистрировать билет на стойке.

– Поняла, мисс Бишоп, сделаю, – бодро сказала я.

– Багаж отдай, пожалуйста, мистеру Крейну, – продолжила она, не отрываясь от бумаг, и передала маме один из листов. – Распишитесь вот здесь, миссис Клайд. Держите ручку.

Я удивлённо вскинула брови и крепче сжала лямку рюкзака. Мисс Бишоп посмотрела на меня очень внимательно.

– Лесли, поторопись! Времени не так много.

– Вы сказали, отдать мистеру Крейну?

Мисс Бишоп взяла у мамы планшет, проверила подпись и кивнула.

– Именно. Кажется, он беседовал с миссис ЛеМар вон там.

Она кивнула в сторону. Я обернулась, поискав между людей взглядом, и наконец заметила их. Его – в брюках-карго и коричневой флисовой куртке. И её – тонкую, худенькую, особенно на фоне Виктора, уже немолодую миссис ЛеМар, нашего завуча в скучном сером пиджаке и такой же юбке, со старомодным начёсом, в который забрала седые волосы. От неё трепетали не только ученики, но и весь преподавательский состав без исключения. Нрав у миссис ЛеМар был – не дай боже. Я поплелась к ним, как было велено. Виктор Крейн что-то отчаянно говорил старухе ЛеМар, и, приблизившись, я услышала:

– …в школе и так п-полно дел. К-кровлю перекрыть хотя бы…

– Мистер Крейн, – холодно сказала она, останавливая его рукой. – Всё уже решено. Мы же договорились на школьном совете, что поедете вы, поскольку все остальные учителя в связи с непростыми обстоятельствами заняты на рабочих местах. А вы, как школьный персонал, имеете полное право… И в конце концов, кто у нас в средних классах, как мне помнится, был главным скаутом, м?

– Издеваетесь? – изогнул он бровь и мельком посмотрел вбок.

Тогда-то мы и встретились глазами. Я незаметно кивнула ему в знак приветствия и увидела, что его беспокойный взгляд стал, кажется, немного теплее. Миссис ЛеМар внушала ему, как важно и ценно школьное развитие во внеурочное время и как мало у них подходящих кадров на роль вожатого. Думаю, Вик слушал вполуха, хотя и смотрел вроде бы на неё – но я замечала, как то и дело косится в мою сторону. Я улыбнулась.

– Ладно, миссис ЛеМар, я всё п-понял. Что решено, то решено. Я, если честно, не рассчитывал…

– Ничего. Такое мероприятие и вам пойдёт на пользу. Развеетесь, отдохнёте от школьных дел.

– В таком случае, – он поднял с пола видавшую виды спортивную сумку с выцветшей эмблемой канадской бейсбольной команды «Торонто Блю Джейс», на которой была изображена голубая сойка, и повесил её на плечо, – я должен п-пройти регистрацию и заняться багажом ребят.

– Да-да, – строго кивнула она, поправив на носу квадратные большие очки, – давно бы пора, мистер Крейн. Вы один у нас и остались… а, хотя нет… кто здесь Лесли Клайд?

Я бодро подняла руку, взяв у завуча посадочный билет. Она неодобрительно покачала головой и указала на стойку регистрации, к которой уже неторопливо шёл Вик. Там, в небольшой очереди, мы и встретились.

Он сунул руку в карман брюк, в другой держал свой билет. Я встала позади и не удивилась, когда он тут же повернулся ко мне с широкой улыбкой.

– Вот это встреча. – Я покачала головой. – Не думала, что ты будешь одним из вожатых. Почему не сказал раньше?

– Заставили в последний момент, ох уж эта н-неугомонная миссис ЛеМар, – закатил глаза Вик.

– Мне птичка на хвосте принесла, ты частенько бывал в походах.

Женщина из очереди закончила с документами, на её место встал полный мужчина в красном жилете. Мы были следующими.

– Н-ну как тебе сказать, – Вик засомневался, – в школе б-был скаутом.

– Ты был… – Я широко заулыбалась.

– Нет-нет-нет, смеяться не н-надо.

– Поздно. – Я воздела кулак в воздух. – Кто выручит друга в беде? Скауты, скауты!

– О господи, – Вик закатил глаза, улыбнувшись в ответ. – Теперь м-мне не будет п-покоя, да?

– Когда мы приезжаем куда-то всем отрядом, нас спрашивают люди, кто мы и откуда! – поддразнила я.

Вик хмыкнул и издевательски пропел:

– О-о-о, алео! Ты, я смотрю, тоже в теме?

– Папа был скаутом. – Я смущённо поправила сумку на плече. – Так что… тебя из-за скаутского прошлого к нам упекли?

– Ну они знают, что я д-давно уже занимаюсь туризмом. Так, для души.

– В лес ездишь?

Вик вздохнул, обвёл взглядом потолок.

– В лес, д-да. В последний раз летом выбрался в Мичиган, п-полазить там в горах.

– А вожатым когда-нибудь был?

Он замялся.

– Н-не доводилось. Но в армии д-до увольнения был командиром в‑взвода. Это считается?

– Ещё как!

Он служил? Никогда бы не подумала. Почему-то мне казалось, что бывшие военные выглядят совсем не так, как он. И уж точно не работают уборщиками.

– Почему тогда не остался там? Ты вполне мог идти дальше по службе. Это к тому, что там неплохо платят, и…

– Я подходил им, Лесли, – мягко перебил он, – когда-то. Отслужил четыре года и п-получил травму ноги. Из-за этого списали.

Я смутилась и сжала плечи, выдавив:

– Прости. Надеюсь, я тебя не обидела.

– С этим п-порядок. – Он поморщился. – Дело д-давнее. Я д-долго лежал в больнице. Нужна была операция. Часть лечения п-покрыла военная страховка, потом долго восстанавливался. Нашёл работу здесь.

– Мне ужасно жаль, – искренно сказала я. – Сейчас у тебя всё в порядке?

– Абсолютно. Н-никаких проблем, даже не хромаю, – заверил он и вдруг усмехнулся. – Ч-чёрт, мне даже неловко. Всякий раз наш разговор заканчивается д-д-душещипательной историей. Но вообще-то я н-не из тех, кто ноет, не подумай.

– Да ну что ты! Просто удивительно, как много испытаний порой выпадает на долю одного человека. Знаешь, – я шутливо ткнула его кулаком в плечо, – ты просто магнит для неудач.

Он вздрогнул, точно я угадала и надавила на больную мозоль: по счастью, мужчина в красном жилете уже закончил с регистрацией, и подошла очередь Вика. Он шагнул к стойке, здороваясь с сотрудницей аэропорта, протянув ей паспорт и билет.

Она довольно быстро зарегистрировала его и выдала на руки посадочный талон, после чего взялась за меня. Вик извинился и отошёл в сторону, намереваясь заняться документами на багаж для тех ребят, что подошли только сейчас. Пока я регистрировалась, ко мне присоединились Дафна и Стив. Очень скоро мы втроём встали в стороне, и я убрала посадочный талон в сумку.

– Ну что, – бодро сказал Стив, – документы в порядке? Самую главную преступницу штата выпустили в Нью-Джерси?

Дафна пихнула его локтем и сердито сказала:

– Ли, давай поживее! Вообще-то я хотела сходить в дьюти-фри, но раз ты такая копуша и решила поболтать с Крейном…

– О чём, кстати? – невзначай бросил Стив. Я удивлённо вскинула брови, и он кашлянул, неловко почесав затылок. – В смысле…

– Не ревнуй, Стивен. У них с Ли могут быть свои секреты, так ведь?

– Да нет у нас никаких секретов. – Я смутилась. – Мы говорили про скаутов. Ещё он рассказал, что служил в армии.

– А, это. – Стив поморщился. – Хвастался своими подвигами?

– Нет. Просто к слову пришлось. А что за подвиги?

– Бен рассказывал. Они служили не в одном взводе, но в одной точке, и Крейна он знал. Типа, – Стив закатил глаза и саркастически потряс руками, – был снайпером, служил близ Басры. Там ему чуть ногу не отчикали, но вроде обошлось.

Дафна оживилась:

– Точно-точно. Я помню, когда он только устроился в школу, сильно хромал. А он такой дылда. Плюс его же ничем не пронять, лицо кирпичом. Как монстр Франкенштейна.

– Да, прикольно тогда было. Мы его, кажется, так и прозвали… Эй, это не твоя сестра?

Я посмотрела, куда Стив показывал, и застыла как вкопанная. Недалеко от зелёной зоны с деревьями, высаженными в кадках, Виктор Крейн присел на корточки перед Хэлен. Издали казалось, что она обняла его за шею. Дафна ухмыльнулась и пихнула меня локтем:

– Нормально, да? Младшенькая увела взрослого мужика из-под носа.

– Сейчас получишь по лбу. Хэлен! – окликнула я малышку.

Она выпрямилась, внимательно глядя на Вика. А затем он передал ей в руки двадцатку – и у меня отпала челюсть.

– Ну ты даёшь, мелкая! – возмутилась я. Они подошли к нам, и я увидела на смуглой шее Вика короткое радужное ожерелье. – Это много. Хэлен, отдай деньги.

– Я сам определяю с-стоимость изделия, – отрезал Вик и подмигнул Хэлен. – К тому же у нас уговор. Верно?

– Верно, – подтвердила несносная девчонка и спрятала деньги в карман комбинезона. – Подробности заказа остаются в тайне непосредственно между заказчиком и исполнителем, так что можешь даже не спрашивать, Лесли, я всё равно буду молчать.

Она требовательно взглянула на Вика и нахмурилась. Он тут же провёл ладонью по губам и в конце запер рот на невидимый ключ.

– Нем, как могила, – подтвердил он, и Хэлен улыбнулась в ответ.

Я покачала головой и присмотрелась к ожерелью: один цветок перевернулся. Тогда протянула руку и осторожно поправила его. Вик опустил взгляд, хотя разглядеть украшение у него вряд ли получилось бы.

– Тебе очень идёт. Она, кстати, много чего ещё плетёт. Если что, я её официальный дилер.

– А ты видела, у него в брови серьга? – Хэлен выразительно кивнула. – Очень классная, Вик.

– Ты его Виком зовёшь?! – выпучилась я на сестрицу.

Стив усмехнулся и протянул ей руку:

– Будем знакомы, детка. Крутые штуки делаешь.

– Предпочитаю, когда ко мне обращаются по имени, – сощурилась Хэлен и скрестила на груди руки. Вик отвернулся, пряча улыбку.

– А ещё такое у тебя есть? Или любое другое. – Стив наклонился так, чтобы их с Хэлен лица были на одном уровне. – Я бы тоже что-нибудь купил.

– Точно такое же, и ещё куча всего, – сказала она, сдувая со лба чёлку и азартно окидывая нас взглядом, от которого я поневоле содрогнулась. – Только зови меня Хэлен или просто «моя талантливая госпожа». Ну что, фенечки показать?

* * *

Миссис ЛеМар позвала нас на посадку и строго проследила за тем, чтобы никто не отстал и все сели на нужный рейс. Я сделала недовольное лицо, когда увидела, что с нами летит пресвятая троица – Джонни Палмер и его дружки. Он неприязненно косился на Вика и цедил что-то своим парням сквозь зубы, замешкавшись возле металлоискателя. Мисс Бишоп мигом нависла над ним коршуном:

– Быстрее, Палмер!

В это время я крепко обнималась с мамой и с Хэлен, так, словно прощались мы по меньшей мере лет на десять:

– Будьте без меня осторожны.

Безалаберные женщины, которые не умеют нормально запирать двери, хотелось добавить мне.

– Ты сама будь, – сказала мама. – Я положила в чемодан немного налички и тёплый свитер. Мало ли, что там может случиться.

У неё поблескивали глаза, и мне почему-то почудилось, что я вернулась назад в прошлое, когда у нас всё было нормально. Поджав губы, чтобы не расплакаться, я снова обняла её. Это была моя первая одиночная поездка впервые с тех пор, как умер отец. И впервые за всё это время я чувствовала, что мы с мамой обнимались искренне.

– Привези мне что-нибудь из Нью-Джерси, – попросила Хэлен.

– Да мы забьёмся в страшную глушь. – Я закатила глаза. – Даже названия лагеря не помню.

– Я в тебе не сомневалась. – Мама вздохнула. – Позвони, когда самолёт сядет.

Остальная посадка вспоминалась, как в тумане: мы чертовски торопились. Попрощавшись с семьями, прошли на борт, расселись по местам. Вик и мисс Бишоп проследили, чтобы мы аккуратно убрали на полки ручную кладь. У Джесс сумка с вещами не уместилась и норовила свалиться оттуда, но Вик сам легко переложил её и закрыл дверцу.

Я сидела возле прохода, место Дафны было у окна. Не знаю, почему меня охватила тревога, но она была такой, что хотелось сбежать отсюда. Я вспомнила, что шептала женщина со сломанной шеей, которая стояла в шкафу в моей комнате. Конечно, можно успокоить себя, что это сублимация. Но «Лагерь Мел-о-Ларк», который она произносила, как скороговорку, не давал мне покоя. Я смотрела в облачное небо и видела предчувствие беды.

Дафна рядом со мной расслабленно откинулась на спинку кресла.

– А кормить будут? – поинтересовалась она, и я лишь закатила глаза.

* * *

Три часа полёта прошли очень быстро. За это время я смогла хотя бы немного расслабиться и успокоиться. Мы с Дафной включили «Хэллоуин» на бортовом проигрывателе и, перекусывая чипсами, погрузились в мир кино. Ребята занимались кто чем, особенно много шума было от Палмера – так что мисс Бишоп постоянно делала ему замечания.

И вот за бортом показался Нью-Джерси: в иллюминатор через облака я увидела здание аэропорта и посадочную полосу. Вик, сидевший у прохода, встал со своего места, чтобы подойти к Джесс и помочь ей пристегнуться. Она выглядела очень растерянной и заметно нервничала весь полёт, а сейчас вовсе побледнела. Руки у неё крупно дрожали. Джесс едва не плакала.

– Давай п-поменяемся местами, – предложил Вик соседке Джесс, Хизер Строуд.

Она кивнула и охотно пересела на его кресло. Многие в самолёте уже косились на бледную, тяжело дышащую Пайнс. Она сидела в соседнем ряду почти напротив меня, крепко сжимала ладонями подлокотники и отрывала от них побелевшие пальцы, только чтобы утереть блестящее от пота лицо.

– Ты же не п-против, если я присяду? – тихо спросил Вик и показал мисс Бишоп знак «о’кей» рукой.

Она кивнула, с беспокойством глядя на вечную проблему, Джесси Пайнс. Дафна рассказывала мне, что во всех поездках ей было то дурно, то страшно, и она была из тех, кто вечно тормозил группу, желая проблеваться или подышать воздухом. Девочка-обуза. Джесси ничего не сказала, но отвернулась от Вика. Я знала почему. Вряд ли тоже смогла бы посмотреть ему в глаза после того, что случилось тогда, в мужской раздевалке. Я холодно сказала Дафне:

– Какая она всё-таки трусиха.

– Теперь понимаешь, почему её никто не любит? – презрительно скривилась она в ответ. – Посмотри. Готова была его оклеветать, лишь бы придурок Палмер напускал ей слюней в рот.

– В её розовых мечтах.

Вик удобнее сел в кресле и пристегнулся. Джесси неохотно отодвинулась. Его это ничуть не смутило.

– Ты часто летаешь самолётом? – спросил он. Она покачала головой. – Ясно. И я нет. Это д-дорогое удовольствие, знаешь ли.

Джесси покосилась на него, но снова промолчала. Вик продолжил:

– Кстати, в Нью-Джерси очень к-красивый аэропорт. Когда мы приземлимся…

Джесс что-то пробормотала себе под нос. Вик всё не сдавался:

– Ты когда-нибудь б-была уже в лагере? М?

Но Джесси Пайнс была в своём духе и в ответ на это простонала:

– Мистер Крейн. Пожалуйста, отстаньте! Кажется, меня тошнит.

Мисс Бишоп молниеносно обернулась с бумажным пакетом в руке, но Вик махнул ей рукой и уверенно положил широкую ладонь на плечо Джесси:

– Ничего, всё будет хорошо, – уверенно заявил он. – У меня кое-что есть. П-погоди-ка.

Он порылся в кармане и дал Джесс конфету в красной обёртке, доставая себе точно такую же, но жёлтую. Джесси недоверчиво взглянула на него:

– Что это?

– Кислые шипучки, – невозмутимо ответил он. – Знаешь, в‑впервые я полетел лет в девятнадцать, но не на самолете, а в грузовом вертолёте. Его н-не зря п-прозвали буханкой: он б-буквально проваливается в каждую проклятую воздушную яму, особенно п-при манёвре. И один сослуживец – а ему очень надоело смотреть на мою зелёную рожу напротив собственной, – к-короче, он п-показал мне одну штуку.

Я заметила, что вокруг них воцарилась тишина. Остальные прислушивались к разговору, хотя Вик говорил очень тихо, только чтоб Джесси слышала.

– Вот так зажимаешь зубами жетон. – Он достал его с груди, из-под майки, и приблизил к губам. – И всё п-проходит.

Джесси недоверчиво уставилась на Вика, но конфету взяла, и оба зашуршали обёртками. Сначала она, стесняясь, ковыряла свою, словно боялась, что громко ею хрустнет – но Вик хрустел за них обоих, словно нарочно, и я улыбнулась. Он скомкал обёртку в кулаке, только когда Джесси открыла свою конфету, и скривился.

– Очень кислая, – пожаловался он. И Джесс согласно кивнула.

Приземлились мы в полном порядке, ни один бумажный пакет не пострадал.

В тесном гейте было много людей. Я терпеть не могла давку и в толпе всегда чувствовала себя плохо. На середине пути, ощутив прикосновение к своей руке, вздрогнула и обернулась: мои пальцы стиснул Стив.

– Не против сесть со мной в автобусе? – спросил он, и я вопросительно взглянула на Дафну.

– Милуйтесь, голубки, – проворчала она.

Стив поигрывал в руке ожерельем, которое купил у Хэлен; бисеринки перламутрово блестели между пальцев. Когда мы вышли вместе с толпой, он взял меня за руку, но я словно невзначай выскользнула из неё.

– Не растягиваемся, ребята! – громко скомандовала мисс Бишоп. Она бодрым шагом шла впереди, пока не остановилась справа от входа в гейт. – Посчитайте их, мистер Крейн.

Вик встал рядом и окинул с высоты своего немалого роста всех, кто торопился к багажным лентам. Он касался наших макушек ладонью, чтобы каждый ученик заметил его и не потерялся. Он был не один: по правую сторону с ноги на ногу переминалась бледная Джесси.

Вик легонько коснулся макушки Палмера, и Джонни отбил его руку, громко выругавшись. Коснулся Стива – тот чуть скривил рот. Виктор Крейн улыбнулся нам с Дафной и невесомо хлопнул по макушкам. Мы улыбнулись в ответ и прошли к остальным в сторонку. Стив саркастично бросил:

– Мы не в детском саду. И не в армии.

Отчитавшись, Крейн замкнул группу. Мы дождались багажа на выдаче и спустя четверть часа покинули аэропорт, торопясь к поджидавшему жёлтому автобусу. Пару раз неугомонные парни пытались улизнуть и отбиться от группы, но Вик водворял всех обратно – благо комплекция позволяла выглядеть внушительно на фоне большинства школьников. Вскоре ребята поняли, что с ним бороться бесполезно. Мисс Бишоп улыбнулась, когда мы со Стивом сели в автобусе позади них:

– Отличная была идея взять вас с собой, Крейн. Нормально доехали. Посчитали ребят? Все сели?

– Да, – коротко кивнул он. Я уже забыла, как Вик немногословен с остальными людьми. Со мной он говорил очень охотно.

Стив уступил мне место возле окна, и я с удовольствием прижалась виском к стеклу. Здесь, в Нью-Джерси, было чуточку теплее, чем дома. Нам предстояло два часа езды до лагеря Мел-о-Ларк.

– Хочешь лакричную палочку? – спросил Стив и сунул руку в карман клетчатой куртки.

Я пожала плечами. Не люблю лакрицу, но после самолёта и душного гейта меня затошнило, совсем как беднягу Джесси. Я поблагодарила и надкусила палочку, стараясь отвлечься на вид в окно и как данность приняв тот факт, что Дафна моей компании предпочла общество Бена, который тоже поехал в лагерь. Пока водитель заполнял документы и в багажное отделение под автобусное брюхо грузили наш багаж, я сняла куртку и потянулась. Короткий топ задрался до рёбер, но здесь было гораздо теплее, чем в Скарборо. Это было заметно по всему вокруг: и по деревьям, и по дышащей чёрным паром земле, и по воздуху. Мы словно попали в другой мир, а не в другой штат, и здесь всё было иначе и по-новому. Ребята возбуждённо переговаривались и шутили, всем не терпелось продолжить путешествие и наконец добраться до пункта назначения.

Автобус тронулся. Ласковое осеннее солнце Нью-Джерси осветило салон, преобразило тёмные волосы Виктора Крейна, который сидел передо мной, и они красиво бликовали, отчего мне показалось, они горят алым. Я заметила, что Стив пристально смотрел за мной, и сразу отвернулась к окну.

До лагеря мы добрались за два с четвертью часа. Джесси всё же укачало, и мы сделали две остановки, чтоб её стошнило не в салон, а на обочину. Мисс Бишоп выводила её из автобуса и помогала умыться, в то время как Вик был с нами.

Мы выехали за черту города, миновали несколько населённых пунктов и покатили по трассе вдоль лесного массива. Лиственные и хвойные деревья встали по обе стороны дороги высокой стеной. Куда ни глянь, повсюду это море деревьев. Им не видно края, они простирались до самого горизонта, и казалось, что солнце на закате окунётся и сгинет прямо под их кроны. Мы поняли, что почти приехали, когда автобус миновал старый деревянный знак с вырезанными вигвамом и елью. Большими буквами шла надпись:

«Добро пожаловать в лагерь Мел-о-Ларк!»

На повороте мы свернули и поехали по туристической дороге через пролесок. Автобус покачивало на неровностях и кочках. Редкие машины куда-то сгинули, точно их и не было. Дорога казалась давно не езженой. Чем сильнее трясло нашу колымагу, тем громче шумели уставшие ребята. Стив осторожно положил руку мне на плечо:

– Ты как?

– Ужасно хочу размяться.

– И я. Ничего. Скоро приедем. Потерпи ещё немного.

Мисс Бишоп зычно крикнула: «Тишина, ребята!», а Виктор Крейн вздрогнул, точно до этого спал, а вот теперь проснулся. Он ехал, прижавшись плечом и головой к стеклу. Кто знает. Может, и впрямь дремал.

Автобус нырнул под густые древесные кроны – жёлтые, оранжевые, красные, а кое-где – тёмно-зелёные. Мы проехали арку с высеченной на деревянном щите надписью «Мел-о-Ларк», и я разглядела маршрутный указатель со множеством стрелок. На одной из них едва разобрала выцветшую надпись «Лес Пайн Барренс». Она вела в мрачное безмолвие чащи, темнеющей за пределами лагерного ограждения.

Так мы очутились в лагере.

Глава тринадцатая

У пламенеющего костра лагеря Мел-о-Ларк

– А-а-а-а! – Душераздирающий вопль раздался поутру, разрезая холодный воздух, и мы повскакивали со своих коек.

Впрочем, не все: кто-то, напротив, вставать не собирался. Такие люди с ворчанием зарылись в свои шерстяные старые одеяла и полностью игнорировали любые визги и вопли.

Я была из вскочивших, и от испуга подпрыгнула, стукнувшись лбом о деревянную нависающую балку. А затем хмуро посмотрела со второго этажа двухъярусной кровати на Джесс. Чёрт бы её побрал, почему она так орёт?

– Господи, Джесси, ты можешь заткнуться? – устало спросил кто-то в темноте маленького лагерного домика.

– Четыре тридцать утра. Имей совесть!

Но Джесси, вместо того чтобы прислушаться к голосу разума, здравомыслия и одноклассниц, прорыдала:

– У меня в кровати змея!!!

Сперва мы подумали, что она шутит. Но Джесси не переставала вопить, забившись в угол комнаты, и тогда пара девушек подошли к её кровати и откинули одеяло, а затем… затем заорали вместе с ней. Что тут началось! Одни поднялись с коек, другие, наоборот, вскочили на них, поджав под себя ноги, – но все дружно вопили, я в том числе. Дафна вообще победила всех по высоте и звонкости крика.

Наконец на звуки отчаяния в домик заглянули мисс Бишоп в белой ночнушке и с неизменным серебряным свистком на груди и Крейн в шортах, наброшенной на голое тело коричневой рубашке и ботинках.

Сперва громко свистнула мисс Бишоп, отчего мы разом заткнулись – только Джесси тихо скулила от ужаса.

– Что здесь стряслось? – хриплым после сна голосом спросил Вик.

Судя по шальному взгляду, проснулся он только что. Я с любопытством свесилась с полки. Девчонки теперь молчали, все как одна, и, словно котята, тихонько мерцали глазами в предрассветном полумраке.

– Т-там з-з-змея! – заикаясь не хуже Виктора Крейна, выпалила Джесси.

Мисс Бишоп цокнула языком, закатив глаза. Кто-то нервно засмеялся. Вик подошёл к койке Пайнс и приподнял край одеяла.

– Джесс, – раздражённо начала Кассандра Бишоп, – что ты выдумываешь, в самом деле. Во-первых, лагерь прошёл обработку от всех змей, ящериц, насекомых, мышей и крыс. Во-вторых, наверняка это мальчики над тобой пошути… о господи, Виктор, уберите эту штуку, уберите её немедленно!

Вик парой секунд назад откинул одеяло, и домик снова огласили наши вопли. На одеяле Джесси в самом деле лежала толстая чёрная змея. Она свилась в тугой чешуйчатый клубок и тихо зашипела, когда Вик открыл её маленький тайник. Мисс Бишоп прыжком оказалась возле Джесси, и та схватилась, скуля, за её руку.

Вдруг Вик рявкнул:

– Тихо всем!

И все стихли, включая мисс Бишоп. Я с перекошенным от отвращения лицом смотрела на змею. При виде Вика она, почуяв опасность, подняла плоскую треугольную голову. Язык выстрелил ленточкой, и змея, притаившись, стала выжидать секунды, когда можно удачно напасть.

Вик спокойно сказал, глядя на неё:

– Тейлор. Ну-ка, п-принеси мне с улицы метлу.

Рыжеволосая девушка в кудрях жалобно проныла, не намереваясь с койки ни шагу делать:

– Но я… мистер Крейн…

– Быстро, я сказал, п-пока она не уползла. Или хочешь её п-по всему домику искать? Она же залезет в ваши чемоданы. Или кому-нибудь под матрас.

После этих слов Тейлор как ветром сдуло: она вылетела наружу, хлопнув дверью. Джесси со страхом спросила:

– И что этой дряни от меня нужно?

Крейн равнодушно пожал плечами, с выражением стоического спокойствия на лице наблюдая за тем, как змея недовольно завернула плотные кольца и с шипением свернулась в ещё более плотный клубок.

– Погреться к т-тебе заползла. В одеяле т-тепло, особенно в ногах, – заметил он. – Она бы вряд ли ужалила, но соседство такое, согласен, н-неприятно.

Дафна на нижней койке очень громко сглотнула. Но тут подоспела Тейлор. Она передала Вику метлу, и тот неспешно подошёл к змее сбоку, приглядываясь к ней. Мисс Бишоп нервно спросила:

– Мистер Крейн, а что это за тварь?

Он чуть склонил голову набок, убрал тёмную прядь с лица и сказал:

– Это гадюка, кажется.

– Гадюка?!

Вик холодно посмотрел на мисс Бишоп, и в домике снова воцарилась тишина. Он взвесил метлу в руке, перевернул прутьями вверх, а потом резко ткнул змею черенком в основание шеи и прижал к одеялу. Я выпучила глаза, другие восторженно зашептались: поймал! Змея злилась, громко шипела и плескала гибким телом по ткани, хвостом била о прутья железной койки, но вырваться не могла. Вик, удерживая её метлой, молниеносно схватил без перчатки или тряпки рукой в местах сочленения челюстей, отчего змея шире распахнула пасть и забила хвостом уже в воздухе. Вик поднял её на вытянутой руке, и мы прекрасно рассмотрели длинные острые клыки и немалую длину чёрного тела. От вида такой твари – как и от мысли, что она могла прятаться в кровати любой из нас, – меня передёрнуло.

– А теперь отнесите её куда-нибудь подальше от лагеря, – дрожащим голосом, но всё же пытаясь совладать с собой, сказала мисс Бишоп.

Вик усмехнулся.

– Д-да, но смысл? У неё здесь наверняка поблизости г-гнездо. Его нужно найти и разрыть. – И он обвёл нас всех глазами. – А вы п-проверьте свои кровати, перетряхните подушки и одеяла. И вообще, здесь заведите п-привычку делать так каждый раз, прежде чем лечь спать. Хорошо?

Он говорил ровным тоном, а мы, как зачарованные, пялились на это чёртово индейское божество в расстёгнутой рубашке и с чёртовой змеёй в руке.

– Хорошо, мистер Крейн, – отозвались мы едва не хором, и он кивнул и молча вышел из домика вместе с гадюкой.

Следом отлипла от стены мисс Бишоп и громко прочистила горло.

– Все слышали, что он сказал? – строго нахмурилась она, уже взяв себя в руки. Девчонки с улыбками зашептались между собой, и она повысила голос. – Ничего смешного, Дафна! Ничего смешного! Чтоб все сегодня же проверили своё постельное бельё и вещи – тоже!

Затем мисс Бишоп покинула наш домик. В полной тишине мы сидели ещё несколько секунд, а потом разразились громким хохотом. Хохотали до слёз все – даже Джесси Пайнс. Может, сказывалась усталость – вчера, только приехав, мы мыли и драили наш домик, размещались и приводили себя в порядок. Элис Бривз громко сказала, поправив бретельку пижамы на тёмном плече:

– Джесси, послушай. Давай назавтра опять подкинем тебе змею, только когда Крейн будет принимать душ. Потому что меня не устроило, что он заявился сюда одетым.

У нас снова случилась истерика, и смеялись мы как бешеные, утирая слёзы с мокрых щёк. Вот так прошло наше первое утро в лагере Мел-о-Ларк.

* * *

Он был порядочно заброшен, этот лагерь, чтобы мы попотели над ним с тряпками и метёлками, и, кажется, управляющая – немолодая уже женщина, как и коллектив из точно таких же одиноких мисс и миссис «кому за сорок» – была вовсе не против нашей эксплуатации. Во всяком случае, она охотно выдала инвентарь. На девочек оставили домики, а парням с лопатами и граблями доверили территорию. Весь первый день мы наводили чистоту, роптали и недовольно кривили лица: ну как же, мы отдыхать приехали! Но мисс Бишоп и Вик нам поблажек не давали и сами работали рядом с нами. Вик и Бен Стилнер часа на полтора спрятались ото всех в большом старом сарае, выкрашенном в красный, где, ругаясь на генератор, чинили его на пару, а спустя час с лишним вернулись чумазыми, с грязными руками до локтей, но очень довольными.

Зато с каким удовольствием мы встали на другой день в чистом домике и поняли, высыпав наружу, как легко здесь дышится! Лагерь обрёл опрятный вид. Четыре домика на сваях мы привели в полный порядок, а парни расчистили лагерь от сорной травы, опавшей листвы и старых веток. На флагштоке в центре, в самом его низу, складками повис спущенный звёздно-полосатый флаг. Там, где на лагерь наступал старый тёмный лес, парни устроили костёр и положили вокруг три длинных бревна. Нам показали реку и лес и трижды накормили в столовой и сыграли отбой в двадцать два часа. Уставшие от впечатлений, мы с девочками перетряхнули свои подушки и одеяла, а после сразу уснули.

Был третий день отдыха, который пока на отдых совершенно не тянул, но здорово нас сплотил – рабский труд всегда так действует на людей, как шутили в нашем домике. Мы с Дафной поднялись как всегда слишком рано, чтобы выспаться, и поскорее заняли место в одну из двух душевых кабинок. Возле них уже была небольшая очередь. Освежившись, мы поплелись на завтрак. Чтобы попасть в столовую, нужно было пройти через весь лагерь и углубиться между высоких кустов орешника по широкой тропе, помеченной песком. Мы мечтали о приличной каше и порции фраппучино, но ни тому, ни другому не дано сбыться до самого возвращения в цивилизацию. Вдруг нас окликнули.

– Эй! – Это был Стив. Он догнал нас и, втиснувшись между, положил руки на плечи обеим. – Девчонки, с добрым утром. Чего такие кислые?

– Я уже наотдыхалась, – устало сказала Дафна. – Хочу домой.

– Ах, вот оно что. – Он улыбнулся. – Потерпи до Хэллоуина. Страшилки перед костром. Выпивка. Танцы. Всё будет отлично.

– А наутро карета превратится в тыкву, – огрызнулась она. – Какого чёрта мы здесь батрачим, как чёртовы уборщики?

– Труд облагораживает человека, знаешь ли, – иронично отметил Стив.

– Надеюсь, мы достаточно облагородились, – проворчала я. – Чем вообще обычно занимаются в лагерях?

Стив пожал плечами и задумался.

– Я ездил мелким каждый год в лагерь у Смирны, там мы и на рыбалку ходили, и домики красили. Да всякое было. Соревнования спортивные, сценки ставили. Но здесь уже давно не было смены. Я читал на форумах, Мел-о-Ларк почти обанкротился.

– С чего бы это?

– Мало кто хочет отдыхать в такой глуши.

– А мне здесь нравится. – Я обвела взглядом древесные кроны, сплетённые аркой у нас над головами. – Если бы мисс Бишоп так не лютовала, можно сказать, рай.

– По сравнению с жизнью с твоей матерью, даже в Алькатрасе будет рай, – скептично сказала Дафна.

Стив словно невзначай взял меня за руку, а другую убрал с плеча Дафны, сунув себе в карман джинсов. Дафна покосилась на нас с улыбкой. Но я мягко отстранилась и заметила:

– Предлагаю всем взяться за ручки. Будет очень мило заявиться так в столовую.

– Да ну тебя! – усмехнулся Стив и опустил взгляд. – Как думаете, что на завтрак?

Всё что угодно, лишь бы ты не приставал ко мне.

– Если снова овсянка или подгорелая гречка, я вздёрнусь, – сказала Дафна.

Протоптанная дорожка по пролеску быстро привела к невысокому одноэтажному домику. Он был обшит вагонкой из сосновых досок, выкрашенных лаком. Возле входа было высажено несколько пушистых невысоких ёлочек, а в землю вкопано четыре деревянных стола и такие же скамейки для отдыха. На одной из них спиной к нам кто-то сидел, загораживаемый здешним поваром – миссис Робертс. Она была удивительно высокой крупной женщиной с короткими светлыми волосами и всегда вызывала стойкое желание куда-нибудь деться от её орлиного пронзительного взгляда. Парни, даже Палмер с дружками, и не думали что-нибудь этакое выкинуть в её столовой. Вид у неё был грозный.

Мы шли мимо, когда она повернулась и окликнула:

– Эй! Ребята! Кто-нибудь мне поможет? Вопрос срочный. Карен, да?

Мы в недоумении остановились. Только спустя пару секунд я увидела за ней знакомый профиль. Только потому я шагнула с тропы.

– Лесли. Я помогу, – сказала я это раньше, чем обдумала.

– Вот и славно. А вы пока сбегайте за мисс Бишоп. – Миссис Робертс поманила меня рукой. – Поживее, ну?

У Вика взлетели брови, когда он увидел меня. Он сидел без рубашки на скамейке, прислонившись спиной к столу. Только сейчас я заметила рядом с ним большую пластиковую бутылку без наклейки и аптечку, на которой лежал бинт.

– Что-то случилось? Доброе утро, мистер Крейн.

– Д-доброе, Лесли, – спокойно ответил он. – Ничего особенного. Небольшой ожог.

– Скажете тоже, Вик, – проворчала миссис Робертс. – Так бы и треснула вас, ей-богу, вы как мальчишка! Втихаря попытались стащить у меня аптечку.

– Я б-больше не буду воровать, – сказал он и широко улыбнулся, заглядывая ей в лицо. – Честное скаутское.

Я посмотрела на его левую руку и вздрогнула: кожа пожелтела, на ней образовался мокрый струп, который миссис Робертс поливала прямо из бутыли.

– Так что произошло?

– Ерунда, – торопливо сказал он.

– Кто-то оставил бутылку с кислотой на верхней полке у генератора, – буркнула миссис Робертс и поправила свой поварской фартук, – в столовой выключился свет, и, батюшки, смотрю – он идёт из домика, а плечо – плечо-то дымится, и на рубашке дыра!

Она всучила мне бутылку и заявила:

– Лей не переставая, я принесу ещё мыльной воды и сама схожу за Кассандрой. Твоих дружков не дождаться.

Она в спешке направилась к столовой. Я проследила за ней взглядом и увидела Стива. Он никуда не пошёл. Так и стоял в дверях с перекошенным лицом, не собираясь торопиться за мисс Бишоп. Только сжимал и разжимал кулаки, пристально глядя на меня. Всё, что я могла сделать, – отвернуться и сделать вид, что не заметила его. Вик со скепсисом хмыкнул.

– Тебя заждались. Пойди к нему, я справлюсь.

– Уже справился. – Я сняла с бутылки крышку и нарочно отвернулась от Стива. – Подставляй руку. Живо.

Вик промолчал и послушно снял бинт.

– А у тебя здорово п-получается командовать, – тихо сказал он и наклонился вперёд, чтобы я не залила лавку и хоть немного пощадила его шорты. – Уверена, что этот п-парень на тебя не обидится?

Я удивлённо хмыкнула и помедлила с тем, чтоб опрокинуть бутылку ему на руку. Потому что хотелось вылить всю ему на голову.

– Когда ты отрастил глаза на затылке?

– Ну я же индеец, – прищурился он. – Зоркий глаз, м-меткий лук. Всякое такое.

– Сиди ровно и не болтай. Что с тобой за приключения каждый раз?

– П-попадаю в дурацкие истории, – серьёзно ответил Вик и положил подсохший бинт рядом. – Профессионально. Могу научить.

– Сама умею, даю бесплатные уроки.

Я устала держать на весу бутылку и со вздохом перехватила её под дно.

– Давай я сам, – предложил Вик. – Она тяжёлая.

– Сам ты уже всё сделал, бога ради, что за стремление всем вечно помочь, – поджала я губы, – лучше постарайся не мешать.

– Тогда обопрись коленом, будет п-полегче, – предложил Вик и подвинулся так, чтобы я удобно встала коленом между его ног.

Пятилитровая бутылка уже не так тянула плечи. Я медленно опускала её, пока раствор окатывал Вику плечо и пенистая вода с резким мыльным запахом стекала по его груди и руке. Шорты всё же безнадёжно намокли.

– Больно? – сочувственно спросила я.

Вик поморщился.

– Сначала – да, жжёт. А сейчас в‑вообще ничего не чувствую. – Он прищурился от солнца. – Ты как обезбол, Лесли. Не в м-медицинский после школы собираешься?

– Нет, – рассмеялась я, – на лингвиста буду учиться.

– О, – протянул он уважительно, – будешь работать с языком.

Я скептически посмотрела на этого страдальца, разматывая влажный бинт. Вик смутился:

– В п-плане, языком заниматься. Чёрт. Я лучше помолчу.

Я рассмеялась и покачала головой, посмотрев поверх его головы, и тут же застыла. Пальцы похолодели, похолодела и спина. Стив никуда не ушёл. Он всё ещё стоял там, возле домика, прислонившись к стене спиной, и внимательно наблюдал за нами, не отрывая взгляда. Пусть до него было не меньше тридцати футов, но я чувствовала кожей, что смотрел он недобро. Знакомое оцепенение охватило плечи. Я придвинулась к Вику и стиснула руку на его плече.

Он сказал что-то, но я не расслышала, пока Вик не положил ладонь мне на руку. Тогда я очнулась.

– Вторую руку т-ты мне сломать решила? – спросил он и нахмурился. – Ты в порядке?

Я быстро взглянула на столовую. Стив искоса посмотрел прямо мне в лицо в последний раз, а затем неторопливо зашёл внутрь. Я сглотнула, чувствуя, как страх стиснул сердце, колотящееся в горле.

– Ты так смотришь туда, – заметил Вик задумчиво, – будто п-призрака увидела.

Я вспомнила белую маску с брызгами крови.

– Может, и призрака, – ответила почти шёпотом и положила Вику на плечо бинт, делая вид, что всё о’кей. Но это было не так.

Уголки губ дрожали. Сердце колотилось так, что готово было выскочить из груди, а в глазах было чертовски темно.

Значит, человек под маской – всё же Стивен?

Я выронила бинт в траву и чертыхнулась. Я знала, что это. Знала, потому что у меня были панические атаки – раз или два. Пришлось прикрыть глаза и сделать несколько глубоких вдохов-выдохов, но меня бросило в холодный пот, и в ногах появилась слабость. Всё, что случилось со мной до этого дня, вымотало так, что не было сил даже бояться. Всё. От невыплаканных слёз из-за отца, от обид и тревог из-за матери, от панического страха перед убийцей, который сделал меня своей одержимостью. От нездорового, скверного желания увидеть его снова. И непонимания, как парень, который не нравился мне так сильно, мог бы оказаться им.

– Тихо, – удивлённо протянул Вик и взял меня за локоть. – Ты вся д-дрожишь.

Я слышала, как в висках стучит кровь и боль сжимает голову. Пробовала сказать, что всё в порядке, но только схватила губами воздух – и судорожно, глубоко задышала. Вик встрепенулся:

– Ну-ну-ну, Лесли! Дыши! Что с тобой?!

Воздуха не хватало, словно мне сжали горло до горькой боли под подбородком или словно я проглотила шарик, и он застрял в груди, оттого невозможно вздохнуть. И тогда от отчаяния и страха, от накатившего панического ужаса и стыда перед Виком я закрыла лицо ладонями, сложив их лодочкой, совсем как в детстве. И безнадёжно разрыдалась.

Он сразу же молча обнял меня, и я уткнулась лицом ему в здоровое плечо. Я не видела выражения его лица, но слышала и чувствовала всем телом, что сам он дышал глубже и чаще прежнего.

– Знаешь, – твёрдо сказал он, – тебе надо немного п-поплакать. Это нормально.

Я замотала головой, всё ещё пряча лицо в руках. От стыда и слёз оно казалось горячим и воспалённым, но впервые за долгое время я оказалась не одна в такую минуту, как эта. Вик рядом – удивительно тёплый и такой настоящий, что в груди закололо, – мягко погладил меня по спине.

– Да, – задумчиво проронил он. – Да, вот так. Тебя кто-то обидел? Ты м-можешь мне рассказать. Ты можешь мне доверять.

Я покачала головой, выдавив:

– Не могу.

– О’ке. – Он не стал настаивать. – Без проблем. Тогда п-просто плачь. Все плачут. Ты очень сильная, Лесли, и, н-наверное, от этих сил чертовски устала.

Он замолчал и прижался щекой к моей макушке, обняв крепче – словно всем телом, стараясь разделить мою боль, почти физическую, пополам. Не знаю, сколько времени прошло, когда он сумел мягко убрать мои руки от лица. В тот момент я заплакала навзрыд.

– Вот и хорошо. – Показалось, он сказал это с облегчением, прикрыв глаза. – Вот и славно.

С каждой минутой мне было всё легче. Я выплакивала не только свой ужас перед преследователем и страх за то, что будет дальше. В тех слезах было несколько тяжёлых лет. Они казались дурным сном, который почему-то никак не заканчивался, и только сейчас, кажется, у меня появилась надежда на пробуждение.

– Можно п-пролить немного слёз на струп, – наконец пробормотал Вик мне в шею сухими губами, и я всхлипнула от смеха. – Но я рад, чикáла. Знаешь, очень рад. Когда так п-плачут, значит, на душе становится светлее и чище.

Я шмыгнула носом и спросила, удивившись, что на это хватило голоса:

– Как ты сказал?

Вик погладил меня по волосам и повторил:

– Чикáла. Не нравится? Больше не буду, п-прости. Случайно ляпнул.

– Нет, мне нравится. – Я отодвинулась от него и вытерла лицо руками. Вик смотрел на меня, немного щурясь. В его тёмных глазах жалости не было, но была нежность. И я торопливо спросила, стараясь скрыть смущение: – Что это значит?

– Да т-так. Мелочь.

– Раз сказал – говори дальше, или, – я подумала и пригрозила, – или позову на чаепитие с моей матушкой.

– Т-только не это, – взаправду испугался Вик. – Ты знаешь, на что давить. Чикáла значит «м-маленькая». Ничего особенного.

Я скептически посмотрела на него, утерев лицо рукой. Он вспыхнул.

– Н-но ты правда м-маленькая! Бабушке покажи – скажет, надо откормить. – Когда сложила на груди руки, Вик совсем смутился. – Ну п-правда, – и он наморщил нос, – знаешь, когда тебя впервые увидел, так и п-подумал: что за птичка-чикáла. Бросилась на тех п-парней. Казалось, дунешь – и п-перешибёшь, а нет. Ты чертовски смелая.

Вик поставил ладонь над глазами козырьком от солнца, и волосы у него в свете дня горели тёмным ровным пламенем. Я немного отодвинулась. Тогда Вик разжал руки и опустил их на колени.

– Так, ладно. – Я убрала растрепавшиеся волосы за уши. – Буду чикáлой, решено. Тогда требую и для тебя достойное имя. Как будет на твоём языке «тот, кто влипает в неприятности»?

– Не хочу себе т-такое имя, – сказал Вик. – Я и без него весь по уши в… к тому же у м-меня есть другое. Своё. На цалаги.

– Цалаги?

– Язык чероки.

– Индейское имя на индейском языке? Ого, ничего себе.

– Мы не очень любим, к-когда нас так называют, – уклончиво сказал он и взял с лавки рубашку, накинув её себе на плечи. – Индейцы.

– Прости. А как вы называете себя сами?

– Ну. – Вик задумчиво склонил голову вбок и улыбнулся. – Нде?

– Что это значит?

Он пожал плечами, кашлянул. Кажется, смутился, а может, редко говорил с кем-то о своей культуре и происхождении.

– Народ, – сказал он.

И мне показалось, что он в тот момент был совсем не похож ни на меня, ни на кого из ребят из лагеря, ни на кого из Скарборо. Он был другой. В том и дело.

Вдруг мы услышали шаги. Из-за поворота торопились миссис Робертс и мисс Бишоп. Вик отодвинулся дальше и выпрямился, а я опустила руки. Мы и сами не заметили, как быстро установили дистанцию, и в глубине души я понадеялась, что никто не видел нас двоих, пока я плакала у Вика в объятиях.

Я не хотела проблем. Он не хотел проблем. Но всё же мы переглянулись, и он ободряюще улыбнулся мне, сидя к женщинам спиной.

– Лесли! – Мисс Бишоп была бледна. Она быстро увлекла меня в сторону. – Спасибо, что помогла. Виктор, а вы как? Я была в другом конце лагеря, простите, что так долго…

– Всё в п-порядке, – заверил он и бодро повёл плечом. – Видите? Я живой. Руку не ампутировали. Пока что.

Мисс Робертс фыркнула.

– Я думаю, надо вызвать врача, – усомнилась мисс Бишоп.

– В наш лагерь ни одна карета скорой помощи отродясь не приедет потому, что кто-то там обжёгся, – поджала губы мисс Робертс, покосившись на меня так, словно теперь я была лишней.

Мисс Бишоп нахмурилась и вздохнула, прижав ладонь ко лбу.

– Значит, отвезем вас в город, а там купим билеты на самолёт и…

Я тревожно посмотрела на Вика. Мне очень не хотелось, чтобы он уезжал.

– К чему такая спешка, – спокойно сказал он. – П-поверьте, ожог соляной кислотой, д-да ещё в таких пропорциях, плюс после своевременно оказанной помощи… – Он махнул рукой и натянул рубашку на правую руку, оставив левую, чтобы мисс Робертс, которая принесла свежий сухой бинт, наложила его на струп. – Это ерунда, в б-больнице мне сделают то же самое и отпустят.

– Вообще-то он прав, – заметила она, ловко заматывая предплечье. – Пока суд да дело… лучше бы позавтракали.

– И то верно, – подхватил Вик. – Давайте, Кассандра. Я в полном порядке, а сегодня п-по задумке у нас с ребятами полно дел. Кто вам п-поможет без меня?

Мисс Бишоп замешкалась, хмурясь.

– А если вам будет хуже?

– Отлежусь в д-домике. – Вик поморщился. – Но не б-будет. Поверьте мне. Всё в порядке. Ей-богу, это смешно.

– Хорошо, – недоверчиво сказала она и поправила на груди свой серебряный свисток. – Но я буду за вами наблюдать.

– Н-непременно.

– Лесли…

Я подняла глаза, делая вид, что не интересуюсь их беседой.

– Можешь идти на завтрак, – произнесла мисс Бишоп, когда Вик встал со скамьи. – И скажи ребятам, что мы скоро тоже подойдём.

Она хочет, чтобы я оставила их наедине. Я понятливо кивнула и как ни в чём не бывало направилась к столовой, пока взрослые пошли следом к служебному входу. Они о чём-то тихо разговаривали.

Я нырнула в дверь столовой и прокралась вдоль стены к чёрному ходу, где у поваров стояли мусорные баки. Мне повезло, сейчас здесь было пусто. Помощница повара была на раздаче. Бесшумно прокравшись за угол, я прислушалась к мисс Бишоп. Она беспокойно говорила:

– …крутился там вчера целый вечер. Так вы говорили, Патрисия?

– Именно, – подтвердила мисс Робертс. – Я ещё спросила у мальчишки, что он там забыл, так что вы думаете? Послал меня туда, куда такому сосунку самому следует пойти.

Вик усмехнулся.

– А мне не смешно, знаете ли, – строго сказала мисс Бишоп. – Вы же понимаете, что это значит?

– По-вашему, Джон Палмер п-поставил нарочно открытую бутылку с кислотой близ рычага генератора, а сам потихоньку в‑выключил его, зная, что я пойду разбираться, в чём дело? – Вик задумчиво замолчал. – Что сказать. Ваши опасения не лишены смысла, но…

– Но – что? Мы знаем, на что он способен, – процедила мисс Бишоп. – Лет пять назад Палмер встал на окно второго этажа в кабинете биологии и помочился на миссис Бёрбидж, она тогда преподавала у нас английскую литературу.

– Господи, – презрительно хмыкнула Патрисия. – У этого сосунка нет родителей?

– Его отец – шериф города, – скептично ответил Вик.

– Это многое объясняет.

– А два года назад он толкнул Тома Бернсдейла с лестницы так, что мальчик расшиб голову. Ну, конечно, его отец сказал, что это чистая случайность, но мне слабо верится. Я молчу о мелких нарушениях и проблемах. Так что Джонни мог шутки ради поставить бутылку соляной кислоты, правда, наверняка полагал, что вы окатите не плечо, а лицо к примеру. Как вам такое?

Меня передёрнуло от ярости, а руки сами сжались в кулаки. В тот момент я ненавидела Джонни Палмера так сильно, что запросто могла перевернуть завтрак ему на голову. Как он смел! Кто дал ему такое право?! А если бы кислота попала в глаза? Вик мог бы ослепнуть. Я попятилась, едва слыша его тихий голос:

– Не будем никого винить раньше в‑времени. Я не верю, что это сделал П-Палмер или кто угодно, по крайней мере, нарочно. Посмотрим, что будет д-дальше. И потом, домой же мы его не отправим. Я п-предлагаю другое…

Я осторожно скользнула в столовую, минуя кухню, откуда шёл тёплый ароматный пар, и прошла к Дафне, сев за один из двух длинных, чисто выскобленных столов. Она проводила меня взглядом, вскинув брови. В её светлых глазах было недоумение.

– Ты где так долго была? – удивлённо спросила она. – Мы уже съели чёртов невкусный омлет.

– Хотя бы не кашу, – торопливо сказала я. – Крейна облили кислотой. Я помогала мисс Бишоп и миссис Робертс.

– Понятно, почему Стив такой смурной, – вздохнула она, кивнув за соседний стол. Стивен сидел спиной к нам, склонившись над подносом. Я же посмотрела себе в тарелку. Омлет, конечно, безнадёжно остыл и был ещё хуже прежнего. – Ты же не слепая и заметила, что он дико ревнует тебя к Крейну?

– Он ревнует даже к столбу, но мне плевать.

– Ты ему нравишься.

– На это мне плевать тоже. Сейчас мне не нужен парень.

Я не смотрела на него. Всё, что у меня было на руках, – только собственные опасения, больше ничего, но всё равно я хотела держаться от него подальше после сегодняшнего утра.

Я проглотила завтрак, когда в столовую вошли вожатые. Ребята смотрели на них с любопытством. Под закатанным рукавом полосатой рубашки Вика выглядывала белая повязка, выглядел он неважно, и ребята начали перешёптываться, что стряслось. Он окинул столовую холодным взглядом, и все уткнулись в тарелки, а я обратила внимание на Джонни Палмера. Он спокойно сидел за соседним столом, нарочно игнорируя Крейна, когда остальные только и таращились на него.

После завтрака нас вывели на площадку перед домиками и объявили, что мы разделимся на две группы: с первой Виктор Крейн должен был пойти в лес. Кто хочет с ним, повязывает себе на руку алую повязку. Вторая группа – с жёлтыми повязками – останется с мисс Бишоп и будет плавать по озеру на лодках и каноэ. На другой день группы сменятся, а пока нам предстояло выбрать себе вожатого.

Одной из первых я, не мешкая, перешла к Виктору в группу и с удовольствием взяла у него из рук алую повязку. Дафна помогла обвязать предплечье, присоединившись ко мне, и усмехнулась:

– Стиву, конечно, совершенно не к кому ревновать.

– Да ты реально достала! – шикнула я и помогла ей с повязкой.

Стив с кислой физиономией стал одним из «красных», как и Джесси Пайнс. К нам также присоединилось несколько ребят, но, по счастью, неразлучное трио во главе с Палмером обзавелось жёлтыми лоскутами.

Мисс Бишоп повела свою шумную ватагу к озеру, скомандовав перед тем вооружиться спасжилетами, а мы встали против Вика. Он подтянул ремень на рюкзаке, мельком поглядев на нас, но не задерживаясь ни на ком. И стало чуточку жаль, что меня он тоже равнодушно окинул глазами.

– Прежде чем м-мы войдём в лес, – негромко сказал он, – запомните несколько правил. Постарайтесь с этого дня, п-попав в него, воспринять себя не отдельным человеком, а его частью. Что бы вы там ни встретили, на тропе, не разрушайте его целостность и равновесие. Вы здесь г-гости. К тому же шуметь просто небезопасно.

– Какие красивые индейские сказки, – пробормотал мне на ухо Стив.

Он подошёл сзади совершенно незаметно, и я ничего не ответила, но придвинулась к Дафне.

– Есть хорошая фраза, – продолжил Вик. – Скажи мне – и я забуду, п-покажи мне – и я не смогу запомнить, п-привлеки меня к участию – и я пойму.

Стало совсем тихо. Дафна хмыкнула:

– Загрузил всех по полной.

– И не говори, – добавил Стив.

Вик взвалил внушительного вида мешок-разгрузку себе на плечо и бросил:

– Короче. Идите за мной и не шумите.

Мы ступили в чертоги леса. Сперва он показался бессмысленным и непонятным скоплением разномастных деревьев, прелой листвы, овражков и кочек. Взгляд разбегался, нигде не было тропы, к которой я привыкла, когда ходила с отцом в поход на четвёртое июля. Вик неторопливо шёл между деревьев, каким-то образом постоянно оказываясь впереди, хотя парни стремились его догнать. Мы всматривались и вслушивались – наш вожатый велел хранить строгое молчание, и говорить друг с другом запрещалось. Если кто-то заговаривал, Вик останавливался и ждал, пока мы не заткнёмся. Что ж, действенный способ добиться тишины. Сначала она казалась слишком неестественной и давящей, но очень скоро перестала тяготить.

Вик только делал вид, что не следил за нами. На самом деле следил, но куда более чутко и незаметно, чем мы думали. Когда Бен случайно свернул с тропы к кустам дикого орешника, Вик оказался рядом и тут же придержал за плечо, направляя обратно. Мы словно следовали по золотящемуся лесу за призраком. Он мелькал впереди, поджидал и манил следом. Со временем я стала видеть под ногами не просто мох, кочки и деревья, а узкую тропу, изгибающуюся по узорам опавших листьев.

Мы забрели далеко от лагеря и устали настолько, что, когда Вик скомандовал: «Отдых», я вместе с остальными ребятами просто повалилась на землю. Ноги гудели. А когда он заговорил, голос через два часа молчания показался фантастически громким, особенно здесь, на маленькой залитой солнцем прогалине.

– Мы сюда пришли не п-просто так.

Стив выдохнул и сел на листья по-турецки, со скепсисом спросив:

– А зачем же? Проникнуться духом чащи по дороге? Сблизиться с матушкой-природой?

– Вообще-то, нет, – не смутился Вик. – Мой п-план такой: сделать с вами марш-бросок вокруг всего лагеря и вымотать по максимуму, п-прежде чем дать в руки вот это.

Первыми восторженно загомонили парни: девушки тоже выдохнули «ого», когда Вик по одному начал доставать из мешка за плечами, сгружённого на землю, топорики с деревянными рукоятками.

– Разбирайте.

Каждый из нас взял по топорику. Я взвесила свой в руке, любуясь холодным блеском стали и ощутив приятную тяжесть в ладони, и подумала: вот что чувствует Крик, держа в руке нож. Уверенность в себе, тёмное удовольствие, обжигающую власть. И это оружие, которым я не умею пользоваться. Что же ощущает он, обращаясь со своим мастерски? Комплекс бога в полной мере?

– Зачем нам топоры, мистер Крейн? – осмелился спросить Бен.

– Это томагавки, – поправил Виктор и достал из мешка чёрный, более тонкий и длинный томагавк со стальной ручкой, обмотанной кожаным шнурком. – Оружие грозное, чтобы снести п-половину черепа противнику, в которого вы решите его метнуть. И удивительно полезное, если нужно поймать кролика на ужин или нарубить сухих веток для костра. Я п-прошу заметить, томагавк сам по себе не опасен: вне дурных рук и намерений это в‑всего лишь предмет, который никакой угрозы н-никому не несёт. Так что прежде, чем мы научимся его метать, доношу важную мысль: будьте б-благоразумны и не делайте ничего, что может повлечь травму или чего п-похуже для ваших друзей. Поняли?

Мы вразнобой ответили: кто кивнул, кто сказал своё «да» вслух, но так или иначе все стали серьёзнее после этих слов. Вик дал ясно понять, что за оружие в руках личную ответственность несёт каждый.

– Хорошо. Тогда, п-полагаю, вы вполне заслужили небольшой мастер-класс по тому, как п-правильно бросать томагавк. Итак. Представим, что это д-дерево – ваша мишень…

Он подкинул топорик в руке, и я заметила, что в его движениях и походке что-то неуловимо переменилось. Шаг стал пружинистым и лёгким, черты лица будто заострились. Он поднял подбородок и взглянул на дерево из-под тяжёлых век.

– Очень п-приятно метнуть топорик и услышать глухой стук лезвия, попавшего в цель, – расслабленно рассуждал Вик. Он заикался меньше с тех пор, как взял томагавк в руку, привыкая к его весу и балансировке.

– Вот же проклятие, – шепнула Дафна. – Эти индейские каникулы мне начинают нравиться.

– Мне тоже, – шепнула я в ответ.

– Так как б-бросать топорик опасно для неприспособленной руки, я взял специально лагерные – затупленные и пригодные лишь для метания. Это п-первое. Второе: бросаем только в сухие деревья, думаю, вы без труда отличите их от нормальных. Если нет, всегда есть моё дерево, я не жадный.

Мы рассмеялись, а Вик говорил и продолжал ловко подкидывать томагавк в воздухе.

– Никогда не тренируйтесь на круглых мишенях одни. Дерево – хорошая цель. Дело в том, что томагавк отскакивает в любом направлении и может при неправильном броске ответить вам ударом в н-ногу, руку или туловище. И не вздумайте метить в б-банки или бутылки: так только лезвие затупится.

– А почему лезвие тупое? – спросил Стив, касаясь своего пальцем. – Вы думаете, мы настолько придурки, что отсечём себе пальцы, мистер Крейн?

Мы снова рассмеялись. Вик подошёл к Стиву и протянул ему свой чёрный томагавк с небольшой тканевой повязкой на ручке. Стив медленно поднял на него взгляд. Они встретились глазами.

– Потрогай лезвие, – мягко попросил Вик.

Стив медленно коснулся рукой его томагавка. Непонимающе нахмурился.

– Тупое, – сказал Вик. – Но не потому, что я тупой и не пожелал наточить топор. Просто не вижу смысла в том, чтобы острить его. Чтобы побросать ради забавы, хватит и такого. Я же не выхожу на т-тропу войны.

Мы с Дафной прыснули в кулаки, заметив, что все, кроме Стива, тоже улыбаются до ушей. Вик добродушно посмотрел на нас.

– А теперь практика. Итак, встаём в стартовую позицию. Это самое важное для хорошего броска. Я п-покажу, что и как делать. Держитесь расслабленно, но спина пусть будет прямой.

Он свободно встал, чуть расставив ноги.

– Вот так, ноги держим на ширине плеч. Стойте перпендикулярно мишени, руки должны быть расслабленными, н-никакого напряжения. – Он чуть развернул носки коричневых походных ботинок и с прищуром поглядел вправо и влево, точно присматривался к цели. – Держим топор п-правильно. Ручку – по направлению к себе, на десять-одиннадцать дюймов выше конца рукояти.

Бен пытался повторить за ним. Стив слушал очень внимательно, но ничего не выполнял.

– Когда берётесь за томагавк, представьте, что к-крепко пожимаете кому-нибудь руку. Палец ставьте в‑вниз, под ручку, а не на неё. Это влияет на вращение томагавка. Не д-держи его так напряжённо, Дафна. Возьмись удобно.

– Это не похоже на рукопожатие, – пробормотала она, краснея, и мы грохнули со смеху, когда она попыталась обхватить топорик, уперев ручку себе в живот.

Вик улыбнулся.

– Энтузиазму завидую, но лучше по-другому. Вот так. – Он подошёл к ней и поправил томагавк. – Важно понять, как он лёг в руке. У каждого из вас свой хват, замах и бросок. Но пока будем всё делать одинаково. Если топор вращается слишком сильно, при броске поднимите большой п-палец вверх. Тогда вы услышите в конце не звон, а звук поприятнее.

Джесси очень старалась всё сделать как надо, и Вик одобрительно кивнул:

– Лезвие держим строго перпендикулярно цели. Молодец.

Затем он несколько раз показал, как замахнуться и поставить лезвие к мишени. И, чёрт возьми, я могла бы смотреть вечно, как плавно движется под тканью его рубашки каждая литая мышца.

– У томагавка вес сосредоточен в верхней части. Если с глазомером или б-балансом беда, дайте природе и силе гравитации выровнять его за вас: просто чуть отпустите, и тогда…

Вик опустил томагавк, и он встал идеально ровно по направлению к цели, так, как нужно.

– А теперь главный секрет. Вся особенность в расстоянии! От мишени удалитесь на п-пять шагов и развернитесь. Не старайтесь встать подальше. Пока что это ваша идеальная дистанция для броска.

– Но как же в кино показывают, что индейцы далеко бросают топор? – разочарованно протянул Бен. – Врут, что ли?

Вик был рядом с Дафной и показывал ей, как верно балансировать. Но на слова Бена он невозмутимо поднял голову и, прикинув расстояние взглядом, спустя пару мгновений метнул топор. Мы не поняли, как это вышло. Каждое движение – короткий танец. Хват-баланс-замах-прокрутка-бросок: Вик легко подкинул томагавк в руке и, ухватившись за него, метнул с достаточной силой, отчего коса легко взвилась за его спиной плетью. Всё тело напряглось и за секунду так же расслабилось; воздух свистнул под томагавком, и тот вонзился в дальнее дерево – футах в девяноста от нас или, может, чуть меньше.

Мы смолкли. В воздухе повисла странная невысказанная угроза, как запах озона после удара молнии. И Вик, посмотрев на Бена, спросил:

– Я ответил на твой вопрос?

Тот присвистнул и кивнул, проведя по чёрным коротким волосам. После такой впечатляющей демонстрации каждый захотел попасть в мишень. Дело было непростым: это не в тире по тарелочкам стрелять и не дротики бросать. Наши топоры, точно заговорённые, отскакивали от мишени с холодным звяканьем. Спустя несколько бросков у кого-то начало получаться.

Так, у Стива спустя две или три попытки томагавк вонзился аккурат в нужное дерево, крепко и уверенно войдя в сухой ствол. Вик, стоявший неподалёку, сам вынул его:

– Молодец! У тебя отлично получилось.

Стив ровно пожал плечами, не польстившись на похвалу, и взял томагавк из его руки. Повернувшись ко мне, небрежно сказал:

– Это было легко.

– Лесли, – перебил Вик. – Твоя очередь.

По его лицу пробежала недобрая тень. Он прошёлся кругом вокруг нас со Стивом и незаметно вклинился между. Стив резко посмотрел на него, сжимая свой топорик в руке, а Вик поправил мою стойку и расправил плечи, положив на них руки и развернув. Он сделал всё то же самое, что и для остальных. Но щёки у меня вспыхнули, а ладони вспотели. Вик кивнул.

– Бросай сейчас. Неплохо держишь. Ну?

И я бросила. Топорик пролетел хорошо, но вращения не хватило. Лезвие отскочило от дерева, и он упал на землю.

– Чёрт, – протянула я, однако Вик невозмутимо потрепал меня по плечу.

– Ничего, всё в п-порядке. Потренируешься, и всё получится.

Обойдя меня со спины, Вик пошёл дальше.

Мы не хотели уходить с поляны до последнего: нас охватил азарт! Хотя бы раз, но каждый тем днём услышал заветный глухой звук вонзающегося в дерево лезвия, и это настолько воодушевляло, что хотелось пробовать ещё и ещё. Но скоро Вик велел собираться, и только тогда я почувствовала, как ломит от усталости руки.

– О, моё запястье, – простонала Дафна, положив томагавк в мешок. – Как больно.

– Твоё запястье? Моё плечо! – пожаловался Бен.

– Ты хотя бы раз попал? – ухмыльнулась она, и Бен покачал ребром ладони.

– На озеро мы уже не успеем. Простите, ребят, – вздохнул Вик и затянул мешок.

– Ну и ладно! – зароптали мы в ответ.

– Зато развлеклись…

– И пройдёмся по лесу.

– Да ну это озеро! Успеем ещё.

– Тогда скажу сразу, – улыбнулся Вик. – И п-пусть это останется маленьким секретом. Но я вами горжусь.

Редкий взрослый говорил нам это. Простые, честные слова – я вами горжусь – буквально окрылили нас. Мы шли к лагерю по лесу, затканному светом уходящего солнца. В сумерках он был спокойным и торжественным: листья медленно облетали, танцуя в воздухе, и почему-то рядом с Виком лес казался не чужим и страшным, каким должен быть ближе к ночи, а дружелюбным и уютным. Мы сами выбрали молчание на обратном пути: говорить не хотелось. Вик шёл впереди, не оборачиваясь, а я смотрела ему в спину и впервые за долгое время чувствовала себя счастливой.

* * *

Костёр палил так высоко, что звёзды казались обожжёнными огнём. Мы сидели на больших брёвнах все вместе, оба отряда, и нанизывали на прутики зефир, после чего поджаривали его в пламени. Мне нравилось наблюдать, как от белой пухлой зефирины идёт тоненький дымок.

Дафна привалилась к плечу Бена. Он не возражал. Бен был в школьной команде по плаванию, и он давно поглядывал на Дафну. Вместе они хорошо смотрелись, он – с волосами чёрными, как смоль, и карими, тёплыми, оленьими глазами, коренастый и взъерошенный, и пусть прикус ему не мешало бы поправить, но было в лице и глазах что-то особенное, тёплое и улыбчивое, отчего он казался красивее, чем был. И она, зеленоглазая яркая блондинка с миловидным лицом сердечком, тонкая, как ивовая ветвь. Они держались за руки и любовались пламенем, тихо разговаривая друг с другом, а я наслаждалась покоем, закутавшись в свою большую серую толстовку на молнии и натянув на голову капюшон.

Костёр был разведён на специальном пятаке между лагерем и лесом. После ужина, немного отдохнув, мы собрались вокруг него и с удовольствием делились, как прошёл день, что было здорово, а что – ну полный отстой, и, конечно, наша команда взахлёб поделилась опытом метания томагавка. Джесси восторженно трещала без умолку, хотя ёжилась от холода, и Вик, тихо поглядывая на неё, толкнул локтем мисс Бишоп, отчего та улыбнулась. Оба словно праздновали незримую для нас победу, но я понимала, чему они так радовались. Они хотели, чтобы Джесси хотя бы немного стала своей.

– Ты замёрзла? – Стив заботливо опустил на мои плечи плед и сел рядом.

– Спасибо. И правда холодно. Зефир хочешь?

– Конечно.

Я передала ему палочку и задумчиво проследила, как он дует на подтаявшую зефирину. Стив не был мне противен. Мне хотелось бы дать ему того тепла, которого он был лишён и заслуживал, но не так, как он хотел. Я могла бы стать ему другом и только.

– Может, споём? – вдруг предложил Бен. – У меня с собой гитара.

– А я не против! – одобрил Стив. – Мне есть кому спеть.

– Тогда чего вы ждёте, – заметила мисс Бишоп. – Вперёд.

Бен сбегал за гитарой в домик и вернулся к костру, снова сел на бревно и внимательно посмотрел на всех нас:

– Ну, кто будет первым? Кто хочет?

– Я, – неожиданно сказал Джонни Палмер и протянул руку. – Дай-ка.

Его пальцы коснулись струн. Он удобно сел, прокашлялся и сделал несколько быстрых первых аккордов, а потом исполнил проигрыш. Я узнала песню сразу: «Джонни Би Гуд». Ритмичная блюз-роковая музыка весело разлилась в воздухе, и голос у Палмера оказался подходящим – звонким, громким, разрезавшим ночь и заставившим нас встряхнуться:

Там, где Луизиана и Новый Орлеан,

В глуши, среди лесов и заливных полян,

Стоял с земельным полом деревянный сруб,

Где жил простой парнишка, звали – Джонни Би Гуд.

Он не умел нормально ни читать и ни писать,

Но на гитаре играл, как только Бог может дать.

Давай! [12]

Джонни вскочил с бревна, мы засвистели, захлопали ему. Он был громким, весёлым, ребяческим. Совсем не собой. Он бил по струнам, корчил рожи и выглядел так уморительно, что мы хохотали до слёз. Клянусь, это был другой Джонни Палмер, которого мы не знали, но хотели бы знать поближе. Закончив песню, он нарочно сделал несколько бряцающих аккордов, вскочил на бревно и прыгнул с него, чтобы эффектно закончить своё выступление. Конечно, мы хлопали ему, заливаясь смехом. Иначе было невозможно!

– Ты бы почаще пел! – громче всех хвалила мисс Бишоп. – У тебя талант!

Джонни дёрнул плечами и улыбнулся. Потом раскланялся во все стороны и дурашливо протянул гитару к костру.

– Кто хочет ещё? – спросил он.

Мальчишки заспорили, кому быть следующим. Дафна сунула в рот кусок поджаренного зефира и предложила мне палочку с ним. Спор не стихал: мисс Бишоп предложила бросить жребий. С места встал Виктор Крейн и забрал у Джонни гитару.

– Я хочу, – сказал он. И все смолкли.

Вик удобно сел на краю бревна, перебрав рукой струны. Затем прошёлся по грифу пальцами, зажимая вторую струну, и быстро нашёл нужный лад. Затем откашлялся. Сказать, что мы были удивлены, значит, не сказать ничего. Я не знала, что он играет на гитаре и уж тем более поёт. Да он же заикается! Но рука уверенно легла на струны, и он взял первые аккорды.

Музыка была медленной и плавной, в ней была глубина. Она казалась водой по камням, ночным воздухом и костричным дымом. Собиралась в простую, незамысловатую мелодию, знакомую и новую одновременно, плыла аккордами и переборами из-под пальцев.

И Вик запел.

Пламя плясало по сухим веткам, но его голос был суше. Перед нами, озарённый огнём, рассказывал свою историю взрослый мужчина.

Весь мир был пожаром,

И только ты спасти меня хотела.

Чего только глупцы не делают, чтоб их желания сбылись [13].

В моей груди странно теснило. Я обхватила ладонью горло, слушая, как плачет его голос.

И я никогда не мечтал встретить кого-то, как ты.

И я никогда не думал, что мне нужна такая, как ты.

Он не поднимал на нас взгляда: угасал им где-то в пламени. Оно озаряло лицо, ставшее лицом индейского идола с тяжёлыми веками и точёными, рублеными чертами. В угольной черноте волос тлели костричные пряди. Мне чудилось, он глотал искры из огня и сгорал в каждом брошенном слове. Вик легко касался гитары, будто ласкал её, и чудилось, что время решило умереть вместе с нами.

Нет, я не хочу влюбляться,

Сердце будет разбито, вот и всё.

Нет, я не хочу влюбляться

В тебя.

Дафна задумчиво положила щёку Бену на плечо. Ребята смотрели в пустоту, забыв, что слушают своего школьного уборщика, который несколько лет был для них невидимкой и тенью. Я знала, что они чувствовали, потому что чувствовала то же самое.

Ты сыграла со мной злую шутку, заставила всё это прожить.

Что за злая шутка?

Я должен был тебя забыть.

Я слышала «не хочу влюбляться» как «уже люблю, мне некуда больше деться». Виктор Крейн перебирал струны. Он смотрел сквозь меня, но не сводил глаз, и я быстро утёрла со щеки упавшую слезу. Он понимающе моргнул и сделал вид, что ничего не видел. Это очень хороший жест, жест взрослого человека – готова спорить, тот же Стив пел бы совсем иначе и смотрел бы тоже иначе.

Мир был в огне, и никто не мог спасти меня, но не ты.

Странно, что желание делает с глупыми людьми…

Стив был, конечно, рядом и пересел так, чтобы касаться моей ноги коленом. Я была не с ним мыслями, не с ним телом. И не в его руках хотела сгорать. И не на него хотела смотреть. В тот момент я это очень хорошо поняла, хотя всегда сомневалась в своих желаниях, потому что толком ничего так сильно не желала.

Я не смел мечтать, что полюблю такую, как ты…

Он многое видел и никем не был любим. Я была слишком молода и до этих пор никого не любила.

Я никогда не думал, что потеряю такую, как ты…

До этого вечера мы оба не знали, что песней можно сделать больно. Отсветы пламени, пляшущие тенями по лицу, скрывали мягкой маской его боль, прорезавшуюся среди простых повторяющихся слов. Вик сделал мне мучительно нехорошо. Теперь я знала, что у него на душе было что-то, что покоя ему не давало.

* * *

После полуночи ребята разбрелись по своим домикам. Возле костра остались только те, кто хотел слушать истории, жарить зефир и дышать мглистой сырой ночью. На брёвнах удобнее устроились мы со Стивом, Бен, Дафна и, как ни странно, Джесси и Джон. Вик закрыл большой зелёный термос с чаем и зевнул:

– Пора бы на боковую, ребята. Или завтра не в‑встанем.

Меня очень удивляло, что ни он, ни Джонни Палмер не ненавидели друг друга после случившегося. Один другому расквасил нос, а на лбу у Вика всё ещё был белый шрамик – но они будто взаправду не держали зла. Или очень здорово притворялись.

– Ещё как встанем, – сказал Стив и отпил коку из банки. – Мы с ребятами побудем здесь ещё немного.

– Какого чёрта?! Лагерь – и без страшилок, – широко улыбнулся Джонни, мазнув светом фонарика по нашим лицам. Я прищурилась и закрылась от него ладонью. – Я знаю парочку, от них обделаться можно!

– Да брось, – фыркнула Дафна и отобрала у него фонарик. – Ты только что рассказал одну, я даже не вздрогнула. Если все прочие такие же…

– Я знаю к-кое-какую историю, – задумчиво протянул Вик и посмотрел в потрескивающий костёр. – Не то чтобы это прямо страшилка. Скорее, то, что передаётся из поколения в поколение в м-моей семье.

Бен с готовностью кинул ему чёрный туристический фонарик, Вик ловко поймал его и озарил своё лицо снизу столбом жёлтого света, отчего оно приобрело зловещие черты, искажённые пляшущими тенями. Он был индеец, и тогда это стало очень заметно – будто его списали с исторической книжки и показали нам.

– Это было в‑время голода в племени могавков. Почти конец девятнадцатого века. Всех нас уже загнали в резервации, еду выдавали по талонам и специальным монетам. Терять их было нельзя, если хотел есть. Могавки тогда жили б-близ гор и не страшились даже самых невероятных высот. С юности их учили карабкаться по склонам и охотиться на кого придётся, хотя вариантов было немного. На жизнь они зарабатывали м-местным промыслом, а п-позже – презирая любой страх – спускались в глубокие шахты и поднимались на самые высокие скалы.

Я мало знала об этом племени и представила себе людей, похожих на Вика: рослых, гордых, необычных, с холодными глазами, неулыбчивыми. От ветра пламя костра дрогнуло. Я сжала колени руками, поглядев по сторонам, в лесную темноту и серебряную полоску озера в прогалине между деревьями.

– Они были относительно свободны на землях резервации и очень бедны. Сильны, но не п-приспособлены к выживанию в новом для них мире. Никто тогда приспособлен не был, честно сказать. Случилось так, что мой прадед вместе с остальными мужчинами решил отправиться на заработки из-за большой нужды. Он оставил молодую жену и подался на строительство моста в Вирджинии в Большом к-каньоне, том, что близ горы Рашмор. Мост был нужен, чтобы проложить по тем землям железную д-дорогу. Прадед и ещё тридцать здоровых крепких мужчин покинули племя, чтобы заработать на лучшую жизнь жёнам и детям. Они отправились в другое место, вдали от родных лесов и гор, и там трудились, отстраивая мост в самых опасных участках предгорья. Их очень ценили за то, что они могли работать на больших высотах.

Где-то неподалёку тревожно ухнула сова. Дафна села поближе к Бену.

– В один день судьба прибрала четырнадцать из них. Могавки, работавшие на стройке, сорвались с высокой обломленной балки, работая б-без тросов, и разбились о скалы. Это был обычный для тех мест случай. Они навсегда остались лежать на дне глубокого к-каньона. Спуститься туда за их телами в силу высоты и особенностей конструкции моста б-было сложно, да и кто бы стал заботиться о телах индейцев? Никто. Белые люди думали, что остальные, испугавшись гибели соплеменников, уйдут. Но на следующее утро оставшиеся в живых вернулись на мост с презрением к высоте и смерти, и со временем тот мост отстроили.

Вик замолчал. Он запахнул коричневую вельветовую куртку и, прочистив горло, продолжил:

– Но один из них, мужчина крепкий и выносливый, выжил в том каньоне. Он п-переломал себе кости и не мог даже встать. Из-за шума строительных работ и в‑ветра, гуляющего по скалам, никто не слышал его стонов, а хриплые крики принимали за эхо от вороньего карканья, и он медленно умирал т-там в одиночестве, думая о погибших братьях. Он видел их тела, открытые м-мёртвые глаза и костенеющие трупы и вспоминал свою семью. Долгое время он ждал, когда смерть придёт к нему, но она всё не приходила. У него не было возможности убить себя. И больше того, он не хотел этого делать. На горы опустились дожди: от жажды он не мучился так сильно, как от голода. И одним днём воля к жизни п-пересилила человеколюбие, и он, пережив семь ночей и не дождавшись п-помощи, из последних сил дополз до одного из трупов и впился зубами в плоть. Он утолил свой голод человечиной. С того дня питался п-плотью, гнилой и уже тлеющей на костях, отчего его собственные кости быстро срастались, зубы удлинялись и становились волчьи острыми, а глаза могли ясно видеть даже безлунной ночью. Этот человек п-перестал таковым быть, превратившись в злого духа голода – вендиго.

Вик помолчал и обвёл нас глазами. Кругом звенела тишина. Даже лес казался неестественно тихим.

– Этот дух высок. Он рослый, как двое мужчин, ставших друг другу на плечи. Носит он на своём изуродованном, окостеневшем лице маску-череп из оленьей обглоданной головы. Рога украшает б-бусами, вырезанными из жил и костей людей, кого он однажды съел. Его м-можно увидеть в лесу ночью, когда он с холодами п-пробуждается от снедающего голода. Он то ребёнком плачет, то прикидывается тем, кто вам дорог, – и порой, блуждая по лесу, вы можете услышать знакомый голос. Не обманывайтесь. Это зовёт вендиго. Он путает вас, заманивает глубже в лес и хочет съесть. Обычно вендиго свистом оглашает чащу, но т-тот, что упал в бездну близ горы Рашмор, – он только хрипло кричал от горя и боли, как в те дни и ночи, за что индейцы п-прозвали его Вакхтерон.

Повисла тишина. Вик тронул тыльной стороной ладони кончик длинного, с горбинкой, индейского носа, выключил фонарик и бросил его Бену. Тот едва поймал. Я зябко поёжилась, плотнее укрывшись пледом.

– Ну и истории у вас, мистер Крейн, – буркнул Джонни.

– Это было в самом деле? – спросила Дафна.

– Что – в самом деле?

– Ну, тот мост. – Она сжала плечи, будто ей было неловко говорить об этом. – И те индейцы.

– Да, взаправду, – спокойно ответил Вик. – Но, уверен, история с вендиго, наверное, п-придумана.

– Наверное?! – нервно усмехнулась Джесси.

– Пойдёмте спать, – кисло предложила я. – Что-то не очень хочется здесь сидеть.

Вик рассмеялся и встал первым. В темноте блеснула его улыбка. Следом поднялся Стив и предложил мне руку. Я ухватилась за неё и со стоном растёрла бедро, когда оказалась на ногах. Ноги ужасно затекли, в лесу стало холоднее обычного. В домиках уже погасили свет.

До них было идти всего ничего – десять минут тихим ходом. Мы забросали костёр землёй и побрели по знакомой дорожке между высоких кустов орешника. Вдали, в густых зарослях, как рыбья чешуя блестела озёрная кромка, позади шумел лес. Всё было тихо и спокойно, и вдруг Джонни остановился.

– Вы слышите? – тихо спросил он.

– Нет, Джон, я не слышу, – ухмыльнулся Бен и крепче обнял Дафну за плечи. – Или боишься, это вендиго за нами идёт?

Палмер не ответил.

– Двигайте дальше, – сказал Вик.

Мы почти добрели до тропы, засыпанной песком, когда Джон снова встал и осмотрелся, подняв вверх указательный палец. Стив нахмурился.

– Вот, опять! – шепнул он и сердито посмотрел на нас. – Какого чёрта вы такие глухие?

– Братишка, это не у нас проблемы, – небрежно пояснил Бен, – а у тебя голоса в голове…

– Тихо, – вдруг сказал Вик и поморщился. – Я тоже слышу. Будто бы… знаешь…

– Шаги, – закончил Джонни, и оба переглянулись.

В этот раз я тоже услышала поступь в темноте на дорожке, точно кто-то приближался со стороны леса. Вик пристально всмотрелся туда, тронул Дафну за плечо и подтолкнул её вперёд со словами:

– Идите живо к домикам.

– Что не так? – Стив непонимающе качнул головой.

– Кто-то идёт, – взволнованно пояснила я и взглянула на Вика. – Ты не видишь, кто там?

– Нет. Но нам лучше пошевелиться.

Мы так и сделали. Не прошло и десяти футов, а мне показалось, что шаги стали быстрее.

– Теперь и я слышу, – сказала Дафна. – Какого чёрта и от кого мы удираем?

– Понятия не имею, – мрачно ответила я.

– У него такая тяжёлая поступь, – заметил Бен. Она была тяжёлой в самом деле, точно за нами шёл грузный человек.

– А почему бы не крикнуть ему… – начал было Стив.

– Потому что только идиоты кричат незнакомцам на лесной тропе ночью, – бросил Вик: он шёл позади всех. – Откуда ты знаешь, кто там вообще, Стивен? Может, это человек с не самыми хорошими намерениями?

Тот скривился. Мы вышли на тропу, засыпанную песком. С двух сторон её окружал только высокий багульник, зато сверху падал тусклый свет одинокого фонаря, который кое-как разгонял тьму. Мы ступили в этот круг, и тотчас тот, кто нас преследовал, перешёл на бег, а потом кусты заходили ходуном.

– Живо к домикам! – спокойно скомандовал Вик голосом таким, будто просто предлагал нам прогуляться после ужина – никаких тревог, что вы.

Вдруг на дорожке показался он. И это вышло так внезапно, что мы поначалу просто оцепенели. Ощущение было, что на дорожку вышел не человек, а медведь, или лев, или огромная разъярённая собака. Липкий пот у меня по спине говорил об этом очень явно.

Его тень была такой длинной, что падала сверху густым чёрным столбом. Когда он вышел из зарослей багульника и боярышника, сверху звонко хлопнула и разбилась лампа (Дафна громко вскрикнула от этого), и свет померк.

Это был высокий человек в буром рваном плаще, с полосками красных глаз на абсолютно чёрном лице, ростом и сложением – могучий, но весь затканный тьмой. Мы застыли, не решаясь даже пошевелиться. Человек тоже замер, давая рассмотреть себя в лунном неверном свете. Затем сделал к нам шаг, покачиваясь, точно сомнамбула. Его движения казались ленивыми и обманчиво тягучими. Он никуда не торопился и всё делал размеренно. В том и была жуть. Мы могли развернуться и сбежать, но остались смотреть, как он медленно распахнул свой плащ, точно крылья бабочки. Отвернуться было невозможно, нас будто заставляли делать это – и тогда увидели.

На трупно-смуглом теле, сплошь состоявшем из узловатых мышц и тяжёлых мускулов, похожем на машину, созданную из плоти и крови, с омерзительным шорохом начали открываться алые узкие щели, в центре которых беспокойно вращались точки зрачков. Во тьме под капюшоном дрогнула и отверзлась ухмыляющаяся зубастая пасть.

Оно было таким жутким, что глазам не верилось, что мы видим это своими глазами. И оно совершенно точно никак не было человеком.

– Полиция округа Сагадахок, маленького провинциального города Скарборо, отрицает, что в их местности завёлся серийный убийца. Предоставив властям и коллегам из Бангора все доказательства, они считают, что убийство и поджог на ферме Кайла Лоу были совершены его недоброжелателями из-за земли, которая принадлежала банку «Дженерал Бангор Вариоти» и…

Это исторгалось не из его зубастого рта, как из балагана чревовещателя. Он даже не шевелил губами – если они были. Из широкой груди или живота, усеянного немигающими красными глазами, на фоне белого шума звучал этот ровный женский голос, словно кто-то вёл вечерние новости на канале «Мэн-24», а нам дали это послушать по радио. Вдруг, как по щелчку, всё прекратилось.

– Погоди, пилигрим, – сказал монстр детским шёпотом, – мы с тобой ещё не договорили.

– Бежим, – выдохнул Стив и схватил меня за руку.

Это было для нас сигналом, мы бросились по дорожке. Я не знала, что произойдёт, если нас нагонят, – но нехорошее чувство подсказывало: ничего хорошего. За спиной послышался треск разламываемых кустов. Преследователь упал туда и бросился бежать наперерез нам в бурой чаще, только и видно было его массивное тело, легко раздвигающее кустарниковые поросли в стороны. Вдруг громко воскликнул Бен, а потом – Дафна.

На бегу я обернулась и увидела, что Бэн споткнулся. Мне так, во всяком случае, сперва показалось. Но я присмотрелась и сразу поняла, что ноги у Бена были уже в багульнике, а дикая роза и шиповник оплели его выше колен, словно живые. Какого дьявола?! Его резкими рывками затягивало что-то, чему мы названия дать не могли – но понимали, что это очень, очень опасная штука.

Вик в два прыжка очутился возле него. Моё сердце пропустило удар, и я рванула следом, но Стив меня перехватил. Вик схватил Бена за шиворот и плечо. Потом рванул на себя, и Бен закричал, потому что что-то в темноте очень не хотело отпускать его и держало за ноги. Вик молча выцарапал его оттуда, и оба повалились на дорожку на спины. Кусты громко треснули, словно Вик выломал оттуда пару веток, и те повалились на песок, которым была присыпана дорожка.

Вик и Бен встали. У Бена были порваны джинсы и рассечена нога, от колена до лодыжки – вся красная. Когда я посмотрела на кровь, на ум сразу пришли глаза на теле того монстра. И он явился, словно я призвала его только мыслями. В тот же миг прыгнул на дорожку, стремительно, будто готовился к прыжку всё это время. Тогда мы не знали, что оно предпочитает человечину в такие ночи, как эта.

– Осторожнее! – вскричала Джесси.

Вик обернулся. В ноздри пахнуло странным подвальным запахом. Запахом талой воды, затхлой пыли со всех чердаков мира, сырой земли и асфальта после грозы. Бен попятился, когда тварь-со-множеством-глаз бросилась на него, и с ним было бы всё кончено, если бы не Виктор Крейн. Он встал между тенью и Беном и выхватил маленький топорик, которым колол щепки в костёр, из-за ремня на бедре. Через мгновение он бросил его в существо и попал в грудь. И с оглушительным шумом, похожим на то, как шепчут голоса мёртвых в прерванных телевизионных эфирах, когда экраны наполняются белыми мушками, тень обратилась в бурую ветошь, в тряпку, упавшую на дорожку. Метнулась по тропе, точно паук, корчащийся в агонии.

И только тогда исчезла.

Глава четырнадцатая

В канун Хэллоуина

– Всё. Тихо…

Вик осторожно обнял меня за плечи и растёр их ладонями. Я дрожала не от холода. В случившееся не верилось – но мы все это видели, вот потому мне и стало так страшно.

– Усп-покойся. – Вик прислонил меня к груди, совсем никого не смущаясь.

Мы сели возле домика вожатых, кто на скамейку под окном, кто прямо на землю. Мисс Бишоп, проснувшись от наших криков, теперь устало тёрла лицо. Ей едва удалось загнать остальных ребят в домики, и они с Виком сходили с фонариками поглядеть на то место, где на нас напали. Ветошь всё ещё была там. С виду – обычная старая тряпка, в которой запутался топорик Вика. Ничего особенного.

Дафна подняла на меня заплаканное лицо: до этого она сидела, обняв колени, и тихонько перебирала складки юбки. Бен сконфуженно гладил её по спине. Она не прекращала всхлипывать. Я понимала почему. У меня тоже дрожали пальцы, когда я стискивала края рубашки Вика и несколько раз повторила ему:

– Больше никогда.

Больше никогда – «что»? Не рискуй так? Но как он должен был поступить? Не мог же он бросить Бена? Вик покачал головой и попросил Стива принести мне воды. Стив, хмурый и недовольный, исчез в домике.

Джесси, как ни странно, держалась на удивление хорошо. Она смотрела на нас ничего не выражающими глазами – но не из-за своего безразличия. Кажется, в ней за этот вечер появился некий внутренний стержень, какого не было во всех нас. Джонни вынес плед и молча накинул ей на плечи. Больше он её не трогал, но стоял рядом.

– Я не понимаю, – тихо сказал Вик, между его бровей залегла глубокая складка. – Откуда он взялся? Кто это такой? Ладно, это всё ерунда. Главный вопрос… куда он девался п-потом. Это же не м-массовая галлюцинация.

– Нет, – задумчиво сказала мисс Бишоп. – Не думаю. Но мы всё обязательно узнаем. Думаю, сегодня ночью мы с вами подежурим по очереди. А завтра вызовем полицию и тогда разберёмся, кто этот человек и что ему было от нас нужно.

– Это, конечно, хорошо, – заметил Вик и тихо добавил: – Но я сомневаюсь, что это был человек. И что полиция нам поможет.

* * *

На другой день, почти сразу после завтрака, в лагерь приехала патрульная машина. Копы тщательно осмотрели его, облазили все домики, опросили вожатых и сотрудников. Нам не задавали лишних вопросов, но ни один не посмотрел косо, когда Виктор рассказал, что мы видели. Полицейские молча переглянулись друг с другом, словно знали что-то, и спокойно сказали, что обо всём сообщат позже, по звонку. Мы старались больше не обсуждать случившееся даже между собой. Но я видела, что Вик после того, как патруль уехал, надел перчатки для уборки, поднял ту тряпку с тропы и сжёг её в печи местной котельной. Оттуда ещё долго валил чёрный дым.

В лагере воцарилось спокойствие, и нас снова вписали в строгий график. Поблажку дали разве что Бену. Он с завидной регулярностью благодаря заботе Дафны менял повязку на ноге и ворчал, когда мы не брали его с собой в лес. А в лес мы ходили каждый день: никто не собирался запирать нас в домиках. Как ни странно, страха перед такими прогулками у нас не появилось. В лесу мы чувствовали себя в большей безопасности, чем в лагере.

Сегодня мы чередовались с группой мисс Бишоп: «жёлтые» пошли по проторённым нами лесным тропам, где мы оставили пометки и указатели, а «красные» отправились на озеро. Мы собирались спустить на воду лодки и сплавать на них. Парни уже ждали снаружи: Стив радостно помахал мне рукой, едва завидел.

– Ты посмотри-ка, он всё ещё не теряет надежды. – И Дафна с сочувствием улыбнулась. – Может, дашь ему шанс?

– Даже не подумаю.

Я не хотела грубить ему. Проще всё спустить на тормозах. К тому же вернусь домой – мама продолжит расхваливать его, как чёртова сводня. Стив то, Стив это. Нет-нет, но втиснет пару слов за ужином о нём или его замечательном отчиме. Я поморщилась. Есть три веских «но», почему я не могла наконец сблизиться с тем, кто мне действительно дорог, и это не Стив. Я мельком взглянула на Вика и тут же отвела взгляд. Он показывал Джесси, как правильно застегнуть спасательный жилет. И он мне чертовски нравился.

С этим были проблемы, потому что чувствовала – он тоже ко мне неравнодушен. Но быть с ним – значит здорово подставить его.

У нас с матерью и без того сложные отношения. Вика она откровенно не переносила. Она и за человека-то его толком не считала. Так, маргинальный элемент, разнорабочий из трейлера, взрослый необразованный лоб, который лезет, куда не следует.

А что Крик сделает Виктору? Я знала что. Он его убьёт. Этот психопат не оставит в живых даже призрачного соперника, не говоря о настоящем. А я не вынесу, если однажды утром Вик не проснётся в своём трейлере из-за меня. Что будет, когда его найдут холодным и костенеющим, вспоротым, как свинью, и будет он висеть где-нибудь на дереве, как бедняга Кейси Кокс… Нет, я не желаю ему этой участи.

Впрочем, я могла бы назвать и третью причину, менее трагическую. Школьный уборщик закрутил роман с ученицей. Ну, как звучит? Весь город будет на ушах. У Вика и без меня в жизни хватает проблем. Такие пересуды и сплетни ему ни к чему. Он потеряет работу, на него будут косо смотреть. Да и с чего я вообще строю какие-то планы?

Пока между нами ничего нет, кроме симпатии, и будет лучше, если так всё и останется. И то, что он начинает нравиться мне – по-настоящему нравиться, – только моя проблема.

Мы с Дафной оставили свои вещи на берегу, под большим сухим карагачом. Вик пересчитал нас и повёл за собой к двум крепким лодкам. Накануне их вытащили на сырой от ночного дождика берег и накрыли брезентом в случае непогоды. Вик поторапливал нас и следил, чтобы никто не отстал. Кто-то позади шутливо напевал песенку «Папаша лис». Так мы успели его окрестить. На солнце Виктор Крейн зарыжел, без школьной нервотрёпки отъелся и выглядел сытым и гладким. Небольшие миндалевидные глаза казались по-лисьи узкими, в тёмных волосах то и дело полыхало рыжим под солнышком Нью-Джерси, и относился он к нам, чисто как лис к лисятам. Возился с каждым и не оставлял без своего внимания. Он обернулся и с прищуром поглядел на парней, но глаза его улыбались. Бен и Джонни голосили на весь пляж:

Вышел лис в холодную ночь,

И Луне молился, чтоб дала ему свет.

У него было много миль впереди.

Ему бы прокормить сыновей и дочь [14].

Пляж выглядел заброшенным. Может быть, когда-то давно лагерь блистал, но это время явно прошло. Старый пирс выглядел хлипким, Вик велел даже носу туда не казать, а берег зарос высокой травой. Сплавать на лодках решили шестеро ребят. Вик проследил, чтобы все были в спасжилетах, дал инструкции, назначил гребцов и отправил в плавание.

– Кто-нибудь хочет в волейбол? – тем временем Джонни подкинул мяч в руке.

Парни сразу оживились.

– Мистер Крейн. Эй! Мистер Крейн! – Джек Стёрджесс подбежал к нему и тронул за плечо. – Можно мы сыграем?

– Конечно. – Вик потёр бровь и вздохнул. – Только сетку натяните.

– Справимся!

– А где она?

– Взял с собой, Бенни?

Вик присел на топляк, внимательно наблюдая за нами и не вмешиваясь. Параллельно он следил за теми, кто плавал на лодках. Мы с Дафной, Джесс, Рейчел Стю и Норма Бэзил сколотили команду против мальчишек. Пять на пять, стенка на стенку. Я сняла толстовку и повязала её на талию, Дафна заняла место доигровщика. Я всегда была неплохим связующим, и у меня получались хорошие подачи, так что встала связующим и здесь.

Джек из-за сетки сложил руки рупором и крикнул:

– Девчонки, лучше позагорайте! Боимся вас покалечить!

– Если покалечите кого-то из них, – спокойно откликнулся Крейн, – я покалечу кого-то из вас.

Мы грохнули со смеху. Подружки Норма и Рейчел сняли свои кофты и остались в коротких спортивных топах. Высокая Норма была диагональным игроком, а Рейчел – центральным блокирующим. Обе должны были играть в темпе, чтобы мы не ударили в грязь лицом перед командой парней. Джесс заняла единственное нейтральное место – место либеро, нужное для подстраховки во время подач. Парни тоже распределили игроков. Я улыбнулась Стиву. Он был центральным и ухмыльнулся мне в ответ. Вик громко сказал:

– Играем на три раунда. Готовы?

Мы напряжённо следили друг за другом. Джонни Палмер легонько ковырял носком кроссовка песок. Бен разминал плечо. Стив глядел на меня не отрываясь, и мне почудилось, что этот взгляд в упор неприятно знаком. Он подмигнул мне и крикнул:

– Если выиграем, пойдёшь со мной на свидание, Лесли?

Парни засвистели, загомонили.

– Вот ещё! – возмутилась я.

– Двойное свидание! – заявил Бен. – Давайте, девчонки!

– Соглашайся, Лесли!

Вопреки моим ожиданиям, Джонни не голосил. Он внимательно смотрел на одного человека – того, кто сидел за сеткой и наблюдал за нами, и я тоже осторожно взглянула на Вика и остолбенела. Он исподлобья смотрел на Стива, взглядом тяжёлым, пристальным и недобрым. Он резко встал с топляка, и все сразу смолкли.

– Начали! – скомандовал он. И больше не проронил ни слова за всю игру.

* * *

Добежал он до фермы и в птичник проник.

Поднялся среди ночи там бешеный крик.

О-лэй-о! Здесь лиса! Ты ружьё заряди,

И оставь пару дырок в лисьей рыжей груди…

Джонни и Бен, закинув друг другу на плечи руки, голосили песню, возвращаясь в лагерь. Вик ничего им не сказал, хотя «Папаша Лис» исполнялся в его честь. Не нужно быть умником, чтобы понять: мы проиграли, парни выиграли. Стив с гордо поднятым подбородком шёл между мной и Дафной. Дафна разве что не кипела от злости: она считала, парни мухлевали, а мы не выкладывались на все сто.

Сцапал он гуся за шею, и все – га-га-га!

Помогите, спасите, подите сюда!

И, покуда фермеры несли дробовик,

Лис гуся разорвал – и в поля бегом вмиг.

– Хочешь прогуляться сегодня вечером? – небрежно спросил Стив, глядя вбок, совершенно не на меня.

Дафна прекратила ворчать и сделала вид, что у неё развязался шнурок. Я беспомощно оглянулась на неё, она только махнула мне рукой, отстав от нас. Давай, девочка! Я замешкалась.

– Прогуляться куда?

– До озера например. Со мной.

Виктор шёл немного впереди. Я смотрела ему в спину. Он был от нас на четыре или пять футов дальше, но делал вид, что не слушает. Любопытно, скажет он что-нибудь? Посмотрит ли? И он посмотрел, только мельком. Чуть повернул подбородок, взглянул искоса. Он явно ждал, что я скажу.

Стив сунул руки в карманы бриджей. Вот что с ним не так? Красивый высокий парень. Загорелый, светловолосый, с чудесными глазами. Дружелюбный. В школе популярен. Из хорошей семьи. Спортсмен. Мама от него в восторге. Одни плюсы, закачаешься. Проблема даже не в нём, а во мне. Он мне не нужен, только и всего.

Кроме того пункта, что своей настойчивостью он меня пугает.

Я покачала головой.

– Не могу. Обещала помочь Дафне. Прости, Стиви, в другой раз.

Он посмотрел на меня. Холодно, очень неприязненно, будто я была не человеком вовсе – препарируемой на уроке биологии лягушкой. Странный был взгляд, такой, будто до этого он притворялся, а теперь наконец показал всё, что думает обо мне. Но Стив быстро совладал с собой, пожал плечами, улыбнулся, в этот раз – из вежливости. Это было очевидно.

– Нестрашно, – сказал он.

Я по глазам видела, что врёт, потому что знал: нет и не будет никакого другого раза. И к чёрту бы это. Просто – к чёрту.

А лис бежал из города прочь,

И мёртвого гуся уволакивал в ночь.

Его в норе лисята смирно ждали,

Отца завидев, тявкали и звали:

– Эй, папа, папа, хэй-о-хэй,

К нам возвращайся поскорей!

Джонни и Бен голосили во всю мощь лёгких. Быстрым шагом я прошла мимо них и мимо Вика, не оборачиваясь. Не то чтобы был повод сбегать вот так от Стива, но он меня беспокоил. Я боялась, потому что в последнее время уже случилось много всего нехорошего, чему я не могла найти выхода и объяснения, и новых проблем просто не было сил вывозить. Крепко сжав правую руку в кулак, так, что ногти впились в ладонь, я влетела в домик и захлопнула дверь, пытаясь унять стремительно колотящееся сердце. Прижав ладонь к груди, я оторопело взглянула на другую руку. На коже вспухли красные полумесяцы от ногтей. Это всего лишь предвестник новой панической атаки, нужно успокоиться. Потому что нет и не может быть здесь того, кого я боялась и хотела больше всех. Нет и не может быть того, кто пугал и притягивал меня так же сильно.

И я не могла и не хотела верить, что им мог быть Стив.

* * *

Той ночью мне не спалось. Я ворочалась с боку на бок и постоянно думала, как теперь быть. Чёртово озеро. Чёртов Стивен. Чёртово всё!

Я не понимала, в чём провинилась настолько, чтобы Вик не говорил со мной. Знаете, как это странно: вот вы дружески болтали, переглядывались, улыбались, а потом р-раз! – и всё кончилось. Как отрезало. Он вёл себя как обычно, но не подходил ко мне и больше не разговаривал, и если это дурацкое наказание, то оно было худшим из возможных. Своей вины я не понимала. Я же отказала Стиву.

В такие ночи, как эта, сон не шёл, и я просто лежала в постели, глядя в потолок, крытый досками, и думала, какой странной стала моя жизнь с тех пор, как мы переехали в Скарборо. С этим городом с первого дня было что-то не то, и казалось, он вскрывал во мне такие же странности и ненормальности, о которых я прежде помыслить не могла. Но что страшило меня больше одержимого убийцы, смертей и преследующих мистических событий, так это неизвестность.

Раньше я знала, каким будет моё будущее, хотя и не была от него в восторге. Зато жила спокойно и плыла по течению, по заранее намеченному руслу. Всё встало с ног на голову, когда умер отец. Тогда я поняла, что в реке жизни могут быть волны, подводные камни и опасное течение. Нас с Хэлен бросили в воду, как слепых котят, отобрав и отца, и мать – только его зарыли в землю, а её будто подменили, сделав и без того жёсткий характер вовсе невыносимым. И хотя времена просветления иногда наступали, но они не были глотком свежего воздуха – скорее, от них становилось ещё труднее, потому что тогда наваливались воспоминания счастливого прошлого, невыносимые здесь, в тихом, беспросветном, неясном настоящем.

В домике послышался тихий, почти незаметный скрип деревянной половицы. Я тут же насторожилась, встала на локтях и осмотрелась. В неясной густой темноте едва можно было различить двухъярусные койки вдоль стен. Неполная луна смотрела в окна, бросая на пол длинные кривые тени. Спокойное, ровное дыхание доносилось с каждой постели. Я со вздохом легла на подушку и потёрла кулаком глаза. Сама себя накрутила.

Вдруг кто-то упал на меня сверху – тяжёлый, как камень, и закрыл мне рот ладонью. В темноте было сперва не разобрать, кто это, и я барахталась и билась, пока наконец не ударила коленом – судя по всему, удачно, потому что руку убрали с моего рта. Вмиг набрав воздуха в грудь, хотела прокричать «помогите», но меня резко схватили за горло и сжали его с такой силой, что я захрипела. А потом впечатали в подушку затылком, и из темноты выплыла белая маска, покрытая потускневшими карминовыми полосами. Я не верила своим глазам. Выпучив их, хватала осипшим горлом воздух, понимая, что в лёгких его почти нет.

Этого не может быть. Это сон, воображение! Это не может быть в самом деле он! Здесь, в лагере!

– Здравствуй, Лесли, – тихо произнёс Крик и склонил чуть набок голову. Голос у него был ледяным, впору на куски колоть.

Я сглотнула. Он ощутил это большим пальцем, которым надавил мне на гортань. Я попыталась простонать хоть что-то, чтобы позвать на помощь, но Крик медленно покачал указательным пальцем перед носом. Затем наклонился и хрипло шепнул:

– Ты не скучала?

Я вспоминала о тебе только в кошмарных снах.

Он чуть ослабил хватку и ждал, что я скажу, но слышал только моё молчание. И, верно, это было ему хуже тысячи бранных слов. В глазницах маски было видно, как он сощурился. Затем взял меня за нижнюю челюсть, крепко сжал её пальцами и заметил:

– Я думал, ты будешь благоразумна.

Он неторопливо снял с бедра нож и положил лезвие мне под грудь. Шепнул:

– Пикнешь – и всё кончится. Кивни, если поняла.

Я кивнула. Это было нашей обычной игрой, правила я знала, дразнить его было опасно. Он отпустил моё лицо и несколько раз тихо кивнул.

– Моя умница. К тому же… – Он медленно опустил руку мне на шею, а оттуда – ниже, положив пальцы между грудей поверх свободной футболки, в которой я спала. – Звать кого-либо бесполезно. Я добавил кое-что в вашу еду. Так что, в какой-то степени, то, что вы едите одну и ту же баланду из столовой, значительно облегчает мне задачу.

– Что ты сделал? – одними губами испуганно спросила я, сразу подумав про яд.

Крик рассмеялся.

– Сама наивность. Ничего такого, просто они, в отличие от тебя, на ужин получили немного «Белсомра». Это снотворное. Поспят покрепче, только и всего. И не помешает нашему свиданию. Это же свидание, верно?

Я промолчала.

– Верно? – Голос стал жёстче.

Пришлось ответить.

– Верно.

– Вот и славно.

На узкой койке под потолком едва хватало места для меня одной, но его это не смущало. Он навис надо мной, поставил колено между ног и вынудил раздвинуть их. Как бы я ни сопротивлялась ему, но он был больше и сильнее, и готов на всё, лишь бы заполучить то, что хочет.

– Ты не была такой уж хорошей девочкой, Лесли. Понимаешь, о чём я?

– Нет. Я всё делала, как ты хотел. – Теперь мне стало страшно. Я одна, все накачаны снотворным. Все? Даже Вик? Будь он здесь, помог бы мне?

– Я так не думаю.

– Как ты сумел не опоить меня?

Он тихо рассмеялся и с нежностью коснулся кончика моего носа указательным пальцем в перчатке. Я вжалась в подушку затылком, лишь бы избежать его прикосновения.

– Всё тебе расскажи, малышка. У меня свои хитрости. И мы сейчас говорим не обо мне. Я пришёл, чтобы напомнить кое о чём. Видишь ли, ты, верно, забыла, но у тебя есть только я, Лесли. Я. – Он помолчал, спокойно глядя на меня сверху вниз. – И больше – никого.

– Я помню.

– Лжёшь!

Он по самую рукоять вогнал свой нож в матрас рядом с моей головой. Я хрипло вскричала, но меня заткнул такой же наглый и жадный, как и даритель, поцелуй. Крик сбил маску наверх и впился в мои губы. Он вырвал у меня поцелуй, как хищник – кусок плоти из тела добычи, крепко стиснул плечи до синяков, вжался в мою грудь своей. Она глубоко и сильно вздымалась от его дыхания. Язык скользнул мне в рот, поцелуй из грубого стал невесомым. Я неосознанно потянулась к Крику, неспособная оттолкнуть по-настоящему. Упёрлась руками в его грудь, чтобы не вжаться в тело, как хотелось. Я помнила всё, от нашей первой встречи до дня, когда обещала не прогонять его. Тогда от него пахло сырой землёй и болотом. Я постепенно поддавалась ему, запуганная до такой степени, что начала его желать. Чёртова, чёртова виктимность. Но стокгольмский синдром не зря зовут также синдромом здравого смысла и синдромом выживания заложника. Я хотела выжить любой ценой, хочу и сейчас. И тело помогало мне. Оно хотело того, кого боялся и гнал прочь мой разум. Я слабо прикусила верхнюю губу убийцы, который держал в ужасе весь Скарборо, и обвела языком край нижних зубов. Они почудились мне нечеловечески острыми. Я попыталась убедить себя, что это только игра воображения.

– А говоришь, не скучала. – В его голосе послышалась мрачная улыбка.

Он склонился снова, крепко обхватил мои бёдра, поднял с матраса и притянул к себе. От него снова пахло землёй, но теперь ещё и дымом. Он кого-то убивал? Как он здесь оказался? Приехал за мной… или со мной? Я погладила его по запястьям и скользнула на венистые предплечья, но он только сбросил мои руки.

Почти нежно я попыталась снова выскользнуть из-под его ладоней – и он поддался, разрешил это сделать. Я невесомо провела ладонями по плечам и спустилась по тяжёлой литой груди, лаская её прикосновениями, и слышала, как он дышит – глубоко, с присвистом, шумно втягивая воздух. Он положил голову мне на плечо, овеял дыханием шею и прошептал:

– Ты делаешь это потому, что хочешь? Или надеешься, что я упущу из виду свой нож?

Он опустил руку ниже, убрал её под резинку моих шорт. Я вздрогнула всем телом и дёрнулась, но Крик держал меня крепко.

– Ты его не вытащишь, малышка. Сил не хватит. – Он накрыл рукой мой живот, другой же стиснул оба моих запястья. – Перестань сопротивляться. Всё о’кей. Я не пришёл тебя запугивать.

– А что же?

– Только напомнить, чтобы ты не забывалась.

Он огладил мои бёдра, прошёлся по резинке белья – но тут же убрал руку выше и опустил маску.

– Чтобы ты помнила, кому принадлежишь. И о ком должна думать.

Нельзя запугать человека и таким образом заставить его влюбиться. Это неправильные чувства. Почти болезнь. Травматическое расстройство, которое заставило меня податься ему навстречу – моему мучителю и найти кончиками своих пальцев – его, чтобы сплести их. Я знала, что он улыбнулся мне под маской.

– Так куда лучше, – сказал Крик.

Страх приносил страдание. Страх приносил удовольствие. Рукой он провёл по моим рёбрам и задержался под грудью, прежде чем смять её в ладони – до моего болезненного стона.

– Зачем ты это делаешь?

Сердце отчаянно билось в большой ладони, под чёрной перчаткой, будто он вырвал его из моего тела – и теперь оно пульсировало только для него.

– Чтобы ты наконец поняла и привыкла. Чтобы знала: я всегда рядом и всё вижу, и следующий раз для того, кто к тебе прикоснётся, может быть последним.

– Не трогай Стива. Он ни при чём.

– Я пришёл не за ним.

Тогда страшное понимание накрыло меня с головой. Он замолчал, наблюдая, как меняется выражение моего лица. Умный, наблюдательный ублюдок. Он почуял соперника, настоящего своего соперника, и вовсе не Стивену пришёл мстить.

– Нет, – сама не понимая, что говорю, зашептала я. – Не нужно, пожалуйста, нет. Он здесь ни при чём. Я могу поклясться, что буду только твоей.

– А взамен я не должен трогать его?

Прежде чем ответить, я умоляюще уткнулась лбом в его грудь. Затем собралась с силой и выдавила, зажмурившись:

– Да.

– Надо же, чем всё обернулось. Ты думаешь, всё так просто, верно? Что мы в каком-то дурацком любовном романе? – мягко проронил он, наслаждаясь моей беспомощностью. – Убеди меня, Лесли. Убеди не трогать его, и я уйду.

Он отпустил мои запястья, и я без тени сомнений схватила его руку, прильнула губами к ладони, покрытой перчаткой.

– Как же жалко это выглядит, – заметил Крик. – Уверена, что твои чувства взаимны?

– Нет, – упрямо сказала я и в отчаянии посмотрела на него, – и мне теперь плевать.

– Плевать?

– Да. Нам никто больше не нужен. Нам с тобой.

– Нам? – с садистским удовольствием повторил он. Я похолодела от страха.

– Да. Мы теперь есть друг у друга, и этого нам достаточно. Ты же пришёл сюда, чтобы это услышать? Чтобы напомнить мне?

Он молчал, но даже в молчании его я слышала победную улыбку. Что, если он уже забрался в домик вожатых и просто прирезал Вика во сне?

– Чего ты хочешь? – выпалила я. – Я дам всё, что скажешь.

– Правда? – Он усмехнулся. – Проблема в том, что теперь мне этого мало.

Я в отчаянии посмотрела в тёмные глазницы.

– Тогда чего ты хочешь?

– Может быть, чего-то большего, чем просто твоя покорность? – заметил он и положил ладонь мне на щёку. Я вздрогнула. – Твоих подачек уже недостаточно. Мне нужно, чтобы ты действительно полюбила меня. Без притворства. И не льнула ко мне, как шлюха, заговорить зубы всё равно не выйдет. Иначе я выпущу твоему дружку кишки.

Я молилась, чтобы он не говорил про Вика. Кто угодно другой, пожалуйста, только не он. Крик отвёл прядь волос с моего лица.

– Я больше так не сделаю.

– Это хорошо. Потому что больше я не стану этого терпеть. – Он сощурился. – Думаешь, меня можно обмануть? Думаешь, я не пойму, кого ты в самом деле защищаешь?

– Нет, я так не…

– Тихо, родная, тихо. – Он обхватил мою голову руками, и только тогда я поняла, насколько большими они были. Я испуганно сжалась под его телом. – С этих пор я буду занят. Очень, очень занят, Лесли. Ты же знаешь, что бывает, когда на человека открывают охоту?

– На тебя открыли?

– Да. И мне это нравится. – Он небрежно хмыкнул. – Я наконец добился, чего хотел. Их реакции. Они поняли, что так просто от меня не избавиться.

– А что, если они поймают тебя? – осторожно спросила я. – Что будет тогда?

– Тогда ты увидишь моё лицо на первой полосе «Мэн Ньюсвик» или «Телеграф Бангор», – пошутил он. – Я хочу, чтобы мы поняли друг друга и ты помнила, чья ты девочка. – Он внимательно посмотрел на меня и смотрел до тех пор, пока я не кивнула. После коснулся чёрными губами маски моего лба, словно целовал. – Теперь прикрой глазки, родная. Не бойся, я не сделаю тебе больно.

Будто у меня был выбор. Я смежила веки, стиснула в руках край простыни, ожидая чего угодно. Крик непредсказуем. Он мог бы всадить мне в грудь нож или оставить шрам на память. Я приготовилась к боли, но не последовало ничего. Он только поднял прядь моих волос, натянул её – и всё.

В ногах стало легко. Он соскользнул с меня. Прошло несколько долгих, мучительных мгновений, прежде чем я решилась открыть глаза и поняла, что Крик ушёл.

* * *

Для всех утро было обыкновенным, для меня – похожим на сон. Я словно сомнамбула прошла к душевой. Затем так же безразлично доплелась до столовой и подумала, что не хочу есть эту еду. В другой раз он может подсыпать не снотворное, а яд, но… Но Крик не казался мне настолько беспринципным безумцем. Он любил охотиться, поэтому не стал бы никого травить. Повторяя себе это, я боролась с порывом подойти к Вику и сказать обо всём – он сидел в нескольких футах от меня. Во мне было наивное детское убеждение, что он взрослый, сильный и смелый, а значит, он меня защитит. Но я знала: Крик не оставляет свидетелей, кроме разве что меня, и то у него со мной особые счёты. Я не хотела бы рисковать чужой жизнью, тем более его жизнью, и промолчала.

Чувствуя себя больной физически, словно простудилась, после завтрака я сказала, что хочу отдохнуть в домике. Вожатые разрешили, хотя мисс Бишоп заметно встревожилась. Всё время до обеда, завалившись к себе на койку, я тревожно продремала, завернувшись в одеяло. Около трёх часов или немногим больше, когда солнце стало не таким ярким, дверь в домик со скрипом приоткрылась. Я моментально подняла голову от подушки, с испугом ожидая только одного человека… Но ко мне пришёл Вик. Он молча подошёл к моей койке. Постояв немного под ней и оглядев домик, сел на первый ярус, на кровать Дафны. Мне было видно только его ноги и сложенные на коленях руки. Мы оба молчали. Кажется, Вика это ничуть не тяготило.

– Привет.

Я молча повернулась на другой бок и стиснула подушку. Уходи, Вик. Уходи, потому что нам вместе быть опасно.

– Не хочешь со мной г-говорить? – Вик усмехнулся. – Ну да, согласен. Я бы сам не стал на твоём месте, по-после вчерашнего. У тебя есть все причины обижаться.

– Я не обижена, что ты.

– Но после пляжа сама не своя.

– Как и ты был сам не свой, – подначила я, повозившись под одеялом. Вик поёрзал там, внизу.

– Я частенько бываю неразговорчив, Лесли. Ты тут ни при чём, – добавил он и тут же поправил себя. – Вернее сказать, п-при чём, но не виновата. То есть…

– Ты бы определился, – хмыкнула я.

– Согласен. Я уже не мальчишка, что с-сказать, и должен вести себя повзрослее, чем Стив, верно? – Он точно знал, что я смотрю на него сверху вниз, и с улыбкой поглядел на меня, пригнувшись, чтоб не стукнуться головой о мою койку. Я вздрогнула и снова уткнулась в подушку. – Ага, п-поймал тебя!

Он встал и облокотился о мой матрас. Его лицо было от моего на расстоянии вытянутой руки, и в тёплом солнечном свете я увидела, что у него под глазами залегли тени, а в уголках губ есть морщинки. Оторваться от этого лица, даже насилу, было невозможно.

– Что с тобой п-происходит, Лесли? – спросил Вик, положив подбородок себе на руки. – Кто-то тебя обидел?

– Всё в порядке. Просто чувствую себя неважно.

– Дело только в этом?

– Да.

– Я так не думаю. Не то чтобы очень хорошо т-тебя знаю, – он помолчал, – но хочу знать, что стряслось такого, что на тебе не было лица этим утром. И хочу ещё знать, кто в этом п-повинен. – Он прибавил уже строже. – Если это Стив, или Джон, или Джек, я обязан б-быть в курсе.

– Нет, Вик, нет. Не в них вообще дело. Они тут ни при чём.

– Тогда кто при чём? – Он посмотрел на меня очень серьёзно. И я вздрогнула, когда спросил: – Я?

В тот момент мне стало страшно. Почти так же страшно, как прошедшей ночью перед лицом безумного преследователя. Вик протянул руку, мягко убрал с моего лица налипшие волосы.

– Я был вчера таким г-грубым молчаливым истуканом, потому что мне по-о-озвонил лечащий врач бабушки. – Он сглотнул, прежде чем продолжить: – Ей осталось очень немного. Он сказал так. И я п-просто… должен был обдумать это. Немного прожить и успокоиться. Потому что, кроме неё, у меня б-больше никого нет.

– Господи, Вик.

Я села на кровати, свесив ноги вниз. Он кротко взглянул мне в лицо. Потом предложил руку.

– Спустишься ко мне?

– Да.

Он помог слезть вниз, и мы оба сели на койку Дафны. Вик сгорбился, его плечи поникли. Он выглядел усталым и помятым, и только сейчас я заметила это. Влюблённая дура. Дальше своего носа ничего не видела! Если бы только я думала больше о нём, чем о себе – взаправду думала, – поняла бы, что он не в порядке.

– Прости, что тебе пришлось за мной бегать и выводить на этот разговор, – сказала я.

– Это ты п-прости, что не вышло поговорить вчера. Я вёл себя так ужасно. Четвёртый десяток, а в мозгах ветер – так бабуля бы сказала.

– Ты был не обязан… – Я покачала головой и застыла, когда он резко сказал:

– Нет, о-обязан. И я хотел.

Мы замолчали, не глядя друг на друга, но касаясь плечами. Это тепло и эта близость, и просто то, что он был рядом, успокаивало. Он отогнал все мои тревоги и беды, сам того не зная, и за одно это я была ему благодарна. Так спокойно, как с Виком, я не чувствовала себя ни с кем уже долгое, долгое время.

– Чем она больна? – мягко спросила я и взяла Вика за руку. Он не стал сопротивляться. Молча стиснул мою ладонь, посмотрел на носки пыльных ботинок, точно обдумывал свой ответ.

– Онкология. У стариков это ча-асто бывает, Лесли.

Я заметила, что он стал заикаться сильнее, и сжала его ладонь.

– Она получает лечение?

– Д-да, мы с врачами сделали всё, что до-олжны были. Но такое бывает, Лесли. Ей семьдесят шесть, так-то. Мы думали, всё по-по-прошло, но… – Он крепко зажмурился, помолчал. Потом продолжил: – С ней случилась бытовая т-травма, которая всё усугубила.

– А как она перенесла химиотерапию?

Он удивлённо взглянул на меня, будто не ожидал, что я спрошу об этом, но кивнул.

– Тяжело. Она больше не за-захотела лечиться. Отказалась.

– Понимаю. – Я тихо добавила: – Моему папе она не помогла.

Вик резко нахмурился, что-то обдумывая. Затем положил ладонь мне на плечо и притянул к себе.

– Мне жаль.

– А мне жаль твою бабушку, – сказала я и расплакалась, хотя не думала, что смогу выдавить даже слезинки.

Вик растерянно опустился на колено и коснулся руками моего лица. В его глазах была тревога.

– Прости, – всхлипнула я и прикрыла рот рукой. – Прости, я не хотела. Просто я понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Мы всё это уже пережили. И это ужасно, Вик. Это чудовищно. Я знаю, через что вы прошли с ней…

– Не нужно было го-оворить с тобой об этом, – горько сказал он. – Идиот.

– Нет, это ничего! – Я снова всхлипнула, но тут же утёрла щёки и встряхнула ладонями, чтобы успокоиться. – Ничего. Сейчас не ты должен меня утешать, а я тебя.

– Иди сюда.

Мы обнялись, и я уткнулась носом ему в шею, в воротник коричневой полосатой рубашки, крепко зажмурившись. Горячие слёзы потекли по щекам опять, обжигали их, капали на плечо Вика. Мне хотелось выжать из себя всю эту боль, выдавить её, как гной из раны, и больше никогда не чувствовать, что она воспалена. Вик мягко баюкал меня, поглаживал по спине, и всё, чего мне отчаянно хотелось в ту секунду, – признаться ему, что меня преследуют, и что я не могу быть в безопасности, и что ему рядом со мной небезопасно тоже. В ту секунду, о да, я верила, что могу ему довериться.

– Мне так жаль, – очень тихо сказал он. Я только крепче стиснула руки вокруг его шеи. – Мне жаль, что тебе всё это пришлось пережить. Ну, ну. Тихо, родная, чикáла, тихо.

Мир стал куском льда. И я почувствовала, что задыхаюсь.

– Тихо, – ласково прибавил он и погладил меня по немеющему затылку.

Потом всё было как во сне. Я отстранилась от него, глупо улыбаясь сквозь слёзы и надеясь, что в моих глазах он не заметит ужаса, сбивчиво попросила выйти на воздух. В домике стало нестерпимо душно. Вик нахмурился.

– Как скажешь, чикáла. Пойдём.

Мы вправду быстро вышли. Он придержал меня за локоть. Сказал, что я очень бледна, и спросил, хорошо ли себя чувствую. Я солгала, что теперь – куда лучше, чем прежде, но сердце лихорадило от страха. Слово в слово, он повторил то, что сказал прошлой ночью Крик. И этой коротко брошенной фразы мне хватило, чтобы понять.

Я испугалась Виктора Крейна, до чёртиков.

* * *

– Ты будешь рыбу или кролика, Лесли? Лесли?

– Лесли!

Я вздрогнула и подняла взгляд на Дафну. Она с укором посмотрела на меня и снова взялась за дело. Вместе с остальными она хлопотала у костра над барбекю.

Общим голосованием было решено устроить вечером пикник. Через два дня заканчивалась наша смена, и мы покидали лагерь.

Был октябрьский погожий день. Осень пришла неожиданно, буквально за ночь, словно Крик привёл её за собой. Похолодало. Ребята с удовольствием грелись возле двух больших грилей. Мисс Бишоп с девочками жарили рыбу на одном. Парни готовили на другом свежих кроликов, которых Вик изловил для барбекю.

Стив разделывал кролика и был задумчивым и тихим. Я замечала его настороженные взгляды, видела, что он не отрывает от меня глаз. Это беспокоило.

Бен был вегетарианцем и не мог помочь в разделке тушек, а потому мыл овощи и фрукты. Мы с Дафной вырезали из салфеток гирлянды в виде тыкв. Джесси и Джонни резали салат словно наперегонки, а Стив, Вик и Джек занялись кроликами.

Вик был неподалёку, у разделочного стола, который ребята сколотили из досок. Он бросил на меня короткий, но беспокойный взгляд и снова опустил глаза. Я только утёрла лицо широким рукавом толстовки и отвернулась.

Тихо, родная. Тихо.

Могло бы это быть совпадением?

Здесь громко играла песня «Сезон ведьм». Некоторые ребята нарядились по-осеннему, Вик был в своей клетчатой бежевой рубашке и камуфляжных карго. Поверх он повязал фартук, чтобы не испачкать одежду. Такой же фартук был у Джека. Он внимательно смотрел, как Вик разделывал тушку, и старался всё делать в точности, как он.

Над костром мы повесили гирлянды и флажки. С кухни нам дали несколько тыкв, и мы вырезали из них фонари Джека. Мисс Робертс тоже была здесь. Она одобрительно смотрела на Вика: он ловко разделывал кролика под музыку, покачивая подбородком в такт. Я бы сказала даже, слишком ловко.

Он свежевал профессионально, всё получалось быстро и просто. Увлёкшись, машинально прокрутил нож в левой руке и, подняв тушку за уши, вспорол брюшко и взялся за шкурку, чтобы снять её с розового влажного мяса. Никто ничего не заметил, но заметила я. Отложила в сторону бумажные тыковки и попятилась.

Он вонзил нож в доску, и тот уверенно вошёл на треть лезвия. В Вике было достаточно сил, чтобы сделать это, шлёпнуть тушку на разделочный стол и вынуть нож из доски снова – без единого усилия. Он аккуратно очистил кролика от внутренностей, отделил до конца мясо от шкурки, и на лице его всё это время было уверенное, магнетическое удовольствие. Даже черты стали резче. Он мне напомнил любого индейца с картин Роберта Гриффита, и был человеком, который явно чувствовал себя на своём месте.

Вокруг нас было много людей. Знакомых всем нам людей. Они болтали, что-то ели, веселились и даже не думали, что рядом с ними может оказаться убийца. Что, если убийца – это Виктор Крейн? Он казался мне таким добрым, чутким и внимательным. Но так ловко обращался с ножом. Мог бы он освежевать не только кролика?

День перевалил за вторую половину, я была на нервах. Смеркалось, и мисс Бишоп зажгла свечи в тыквах. Стив сбегал к генератору и подрубил верхний свет: старую площадку для барбекю близ домиков это весьма украсило. На обратном пути он хотел подойти ко мне и в самом деле подошёл, дружески положив на плечо руку. Он хотел что-то сказать, но я его опередила.

– Прости, не сейчас. – Я извинилась и в спешке прошла мимо, исчезнув среди девушек. Мне нужно было уйти отсюда, сейчас же, и всё хорошенько обдумать.

Дафна помогала мисс Бишоп, другим ребятам дела не было, куда я навострилась, поэтому получилось выскользнуть на тропу, которая вела от домиков к костру и дальше к лесной прогалине. Я поглядела назад: никто меня не преследовал. Даже не хватился. Ноги сами выбирали маршрут – всё дальше, дальше, дальше от лагеря. Если здесь и бродит убийца, плевать, он ничего мне не сделает, а если и сделает – к дьяволу, пусть.

В лесу совсем стемнело: густые кроны закрывали небо, и я пожалела, что не взяла фонарик, хотя видела огоньки на площадке для гриля и слышала эхо далёкой музыки. В одной толстовке здесь было зябко. Между деревьев трепетал костричный слабый огонёк. Наблюдая за ним, я обняла себя за плечи и, прижавшись спиной к высокому шершавому дереву, присела на корточки. Всё, чего хотелось, – разобраться в последних событиях и понять, причастен ли к ним Вик.

Дома, в Скарборо, когда Крик только стал моим преследователем, я была так запугана и одинока, что не было ни одной мысли сопротивляться. Мне никто не пришёл на помощь, и единственное, что оставалось, – смириться. Теперь же мириться не хотелось, но всё, чего я боялась, – что убийцей окажется Виктор Крейн. «Разве это не облегчило бы ситуацию?» – возразил внутренний голос.

Нет, не облегчило бы, – яростно возразила я. Вообразить страшно, что Вик окажется этим психом. Две проблемы: первая – он одержим мной и отталкивает так же сильно, как манит. Вторая – однажды он кончит очень плохо, и не хочется даже представлять, что Вик мог бы получить несколько пожизненных или, того хуже, смертную…

– Соберись, – прошептала вслух. – Соберись, чёрт бы тебя побрал.

Вдох-выдох. Нужно успокоиться. Если убийцей окажется Вик, это изменит всё. Я не готова к такому. Пятернёй я зачесала волосы назад и забрала их за уши. Вдох-выдох. Вот так.

– Эй, Лесли.

Я вскочила, испуганно поглядев назад. На дорожке был Вик. Как он так тихо подошёл?! Он задумчиво вытирал фартуком руки, пока неторопливо брёл до меня.

– Ты в п-порядке?

Такой плавный, гибкий. Когда нужно – сильный и быстрый. Он умеет обращаться с оружием. Служил в армии. Может ли такой человек, как он, убивать?

– Вполне, – проронила я, сглотнув слюну в саднящем горле.

Я посмотрела Вику за плечо. Теперь мне не казалось, что до лагеря рукой подать. Здесь, в пролеске, можно было запросто затеряться.

– Прости, что н-напугал. – Он помял руки. Костяшки были всё ещё испачканы в кроличьей крови. – Не хотел. Заметил, что т-ты куда-то подевалась. Уже темно, и я решил найти тебя.

До меня оставалось всего ничего, шаг или два. И я отступила назад, вжавшись спиной в дерево.

– Не нужно было меня искать, – пробормотала едва слышно, стараясь не смотреть на него.

– Что?

Вик подошёл вплотную, окинул меня пристальным взглядом. Пришлось сказать громче:

– Не нужно было искать меня. Я не просила.

– Не д-думал, что ты должна п-просить о таких вещах, – медленно сказал он и прищурился.

Я отвернулась. Надеялась, что он поймёт и отступит, но, кажется, он не собирался.

– Я впервые встречаю девушку, к-которая так часто от меня сбегает. Почему бы это?

– Потому что… – Ответа не было. Взгляд мой забегал по земле. Я не могла сказать ему правду по множеству причин.

– Я обидел т-тебя в домике? Заставил вспомнить что-то п-плохое? – допытывался он. Я покачала головой. Вик непонимающе нахмурился. – Тогда в чём дело?

– Тебе не нужно знать, – отрезала я. – Просто хочется побыть одной, только и всего. Если ты не против.

– Я н-не могу тебя оставить. П-понимаю, ты думаешь, лагерь неподалёку, но это лес, как ни крути. Здесь водится много всякого д-дерьма. Сама п-подумай, что я скажу мисс Бишоп, м?

– Если это всё, что тебя волнует, скажи, что не нашёл меня. Я вернусь через пять минут, обещаю.

Он осторожно коснулся моей руки. Я вздрогнула и обняла себя за талию, прячась от его прикосновений. Нужно разобраться во всём, прежде чем влюблюсь окончательно. Мне нужна правда. И я не хотела влюбляться в убийцу.

– Это не всё. Я не хочу уходить. Без т-тебя – не хочу. – Он помолчал. – Я что-то сделал неправильно? Обидел т-тебя? Или?..

– Нет.

– Нет, – задумчиво повторил он и добавил: – Просто я уже не играю в игры, Лесли. П-пойми меня верно.

– В какие игры?

Я вспомнила Крика и похолодела. Это у нас такая игра. Он-то любит поиграть, не то что ты, Виктор Крейн.

– Я чувствую, что-то здесь не так. Но не п-пойму, что именно. Всё было хорошо вчера, когда мы разговаривали. Что случилось после? Что неправильного я сказал или сделал?

– Ничего. – Я выскользнула у него под рукой и быстро пошла по тропе к лагерю. – Проехали, Вик. Всё в порядке. Ничего особенного.

– Нет, не в п-порядке! – вдруг вспыхнул он и пошёл следом. – И это точно что-то особенное! Чёрт возьми, Лесли, если т-тебе так нужно объяснить это на пальцах, я объясню. М-мне нетрудно. Ты мне нравишься.

Я резко остановилась, не желая поворачиваться к нему. Меня словно ударили в спину. Так просто? Он сказал это – так просто? Руки вспотели, я быстро вытерла ладонь о ладонь. Вик продолжил:

– Да, п-понимаю, ты не этого ждала. Кого ни с-спроси, я п-плохая партия. Я неудачник. Рэднек. Кто-то даже скажет, грёбаный извращенец, раз пристаю к девчонке младше меня на тринадцать лет. Т-ты думаешь, я бегаю за такими, как ты? Нет! Я п-прекрасно знаю своё место, вернее, знал. До тебя.

Он нервно рассмеялся. Я молчала, боясь даже вздохнуть, и слышала по его шагам – он прошёл взад-вперёд по тропе. Затем продолжил, почти яростно:

– П-понимаю, как выгляжу сейчас. Мне почти тридцать один, Лесли. У меня нет в‑высшего образования. Нет н-нормальной работы. Я живу в чёртовом трейлере, я красный, и мне п-постоянно советуют переехать в резервацию со своей земли, п-потому что в городе все считают меня чужим и т-терпеть не могут. Многие из них скажут, что ухаживать за тобой было бы просто неприлично с моей стороны. П-продолжать?

Я вперила взгляд в землю, не ожидая этого услышать. Он был так близко, что, казалось, дюймом ближе, и он меня не отпустит.

– Да, у меня нет ни единого шанса. – Он беспокойно замолчал. Лес огласился тишиной. Потом Вик, совладав с собой, продолжил: – И больше никогда не стану д-докучать. Но здесь п-просто небезопасно, и я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Обещаю, я п-просто провожу тебя до лагеря, и мы…

Вдруг он запнулся и влажно, надсадно кашлянул. Потом снова. Я обернулась посмотреть, в чём дело, но увидела за его спиной рослую тень в чёрном, с белой маской под накидкой, и похолодела.

Я ошиблась. Господи, как же сильно я ошиблась.

– Вик, сзади!

Он вполоборота развернулся и резко ударил мужчину в чёрной накидке и капюшоне локтем. Тот неловко уклонился. Вик повернулся ко мне спиной, и под лопаткой я увидела чёрную рукоятку ножа.

– Господи!

Вик схватил убийцу, но тот оттолкнул его и занёс руку со вторым ножом. Секунда – и полоснул им по смуглой щеке. Вик вскрикнул и схватился за лицо. Тогда Крик крепко схватил его за плечи, словно обнял – и ударил ножом в грудь, снова и снова. Он взялся за рукоять ножа из спины и рванул из тела. Тогда я услышала, как умеет кричать от боли Виктор Крейн.

Я застонала, сжалась, потерялась в своём горе.

Его улыбка. Я взяла его за руку и вывела за собой из раздевалки, и он был весь в синяках и ссадинах. Костёр. Его тихое пение. Взгляд, каким он смотрел на нас, когда водил по лесу. Уверенная поступь, спокойствие в каждом движении. Резкие черты не похожего ни на какое другое лицо. Его называли некрасивым, но для меня он стал гипнотически привлекательным. Я ненавидела себя за ошибки, бесконечные неправильные догадки. Всего этого могло бы не случиться, если бы не я.

– Нет! Оставь его! – крикнула я, но не смогла даже пошевелиться, оцепенев.

Вик рванулся из захвата, но тщетно. Он схватил Крика за руку, пытаясь стопорить удары ножом, и, стиснув зубы, сумел отвести лезвие от груди к предплечью. Крик бил яростно, хаотично, по всему телу, без точности и хладнокровия, непохожий на себя, и пытался удержать на месте свою очередную жертву. Вик не кричал. Он крепко сжал зубы, и между них показалась полоска кровавой слюны. Он только глухо выдыхал ночной холодный пар, напрягаясь всем телом. Под сбитой одеждой проступили очертания тугих мышц, рубашка была залита кровью. Крик схватил его за косу у основания, затем – за гребень тёмных волос на макушке. Вик отчаянно дёрнулся, когда его заставили откинуть шею назад.

Я обвинила его ни за что. Могла бы спасти, но завела в ловушку. Сил больше не осталось, я прижалась к дереву, в слезах качая головой. Смотрела в глаза Вика – глаза человека, который был невиновен и умирал. Больше я не могла бояться, бороться и сопротивляться. И я ненавидела Крика всей душой.

Ещё и ещё удар – поверхностный, нож едва пронзил предплечье и сразу вышел, чтобы обрушиться снова. И тут Вик пнул убийцу в голень. Тот взвыл от боли. Голос его показался мне грубым, чужим, незнакомым. Вик ощутил, что хватка ослабла, и ударил его затылком прямо в челюсть. Собравшись с силами, стряхнул с себя со всем отчаянием смертельно раненного животного, преследуемого хищником, а потом грузно упал грудью на древесный ствол рядом со мной. Он сдавленно вскрикнул, когда Крик в последний раз погрузил нож глубоко в его правый бок, оставил лезвие там и отступил назад, чтобы сойти с тропы и исчезнуть в темноте. Я подлетела к Вику и вцепилась ему в плечи, что-то выкрикнула, не понимая, что именно. Я не могла поверить, что всё это происходит в самом деле.

Вик завалился на бок, истекая кровью. Большие влажные пятна расползались по одежде. Я пыталась остановить кровь, хватаясь то за одну рану, то за другую, но он был сильно исколот ножом. Из горла вырвался крик, полный боли – мой крик, и я обняла его за шею и сжала в руках, прижав к груди.

В его горле громко булькнуло. Вик с силой притянул меня за шею, с усилием поднял мутный взгляд и шепнул:

– Беги.

Я не могла ему помочь, тем более не подняла бы ни в какую. Мне нужно было привести помощь, как можно скорее. Но и бросить его я не могла.

– Нет, – выдавила я и расплакалась.

Вик накрыл рану под грудью – самую глубокую – ладонью и отпустил меня, словно оттолкнул прочь.

– Беги, – повторил он и прикрыл глаза, сползая по древесному стволу на землю. Прислонившись к нему, искоса взглянул на меня. Он едва держал голову.

– А если он рядом?!

– Я и так п-покойник, если останусь здесь. Беги в лагерь. Д-другого выбора нет.

Он болезненно застонал, привалившись на бок, на мох, еловые иглы и сухую землю. Ночь была тёмной и пустой, как глаза покойника. Рубашка из бежевой быстро стала красной, как половина американского флага в День Благодарения. Тогда я поняла, что оставаться здесь нельзя.

– Ты прав.

– Да, – слабо сказал он, и меня ободрил его голос. – Вон они, ог… огни от костра. Если поторопиться, это всего пять или семь минут ходу.

– Хорошо.

Он слабо улыбнулся. Между зубов всё было красным. Глаза казались жуткими и матовыми, в них почти погас живой блеск.

На прощание я сжала его запястье и вскочила. А потом, не оборачиваясь, побежала, потому что, если поторопиться, это всего лишь пять или семь минут ходу. Крик выпотрошит Крейна и за минуту.

Лес перед глазами был чёрен, и я плохо понимала, куда бегу, но каким-то чудом всё же мчалась по нужной тропе. Иногда костёр исчезал за деревьями, и у меня замирало сердце: вдруг заблужусь? Но наконец вдали показались крыши домиков. Я набрала воздуха в грудь и крикнула так громко, как могла:

– Помогите!

Там громко играла музыка. Вряд ли меня услышали. Я решила срезать между деревьев, сойдя с тропы, и сбежала по маленькому овражку вниз, петляя по толстому ковру из мха. Внезапно из-за ближайшего широкого дерева навстречу мне кто-то вышел.

– Лесли?

– О господи! – Я не с первых секунд поняла, что это был Стив. Лицо у него имело отстранённое, спокойное выражение. Он смотрел на меня со странной досадой, но разве это имело значение в тот момент?

– Стив, ради бога, мне нужна помощь. На нас напали в лесу.

– На кого «вас»? – нахмурился он. – В чём дело и кто напал?

– Там… – Я указала рукой себе за спину и осеклась, холодея. Стив не отрывал от меня взгляда и вытирал руки куском полотняной ткани. Он не выглядел обеспокоенным. Напротив, с поразительным хладнокровием склонил набок голову и спросил:

– Кто ранен, Лесли? О ком ты говоришь?

Я опустила взгляд на ткань и вздрогнула. Там, на ней, в складках, было что-то красное, и мне не нужно было смотреть дважды, чтобы понять. Это кровь. И я не знала, чья точно.

И тогда побежала от Стива прочь, к костру, к людям, к спасению. Он остался позади, удивлённо позвал меня по имени, кажется, дважды, но я не остановилась. Я должна была успеть.

И надеялась, что звать на помощь ещё не поздно.

Глава пятнадцатая

Одинокое пёрышко Шикоба

Слёзы высохли, плакать было невозможно. Я крепко стиснула руку Вика в своей и поджала дрожащие губы. Пальцы скользнули между его. Мы скрепили руки. Он слабо открыл глаза и улыбнулся.

– Привет.

– Привет.

Он лежал уже не на земле в лесу, а в лагере, на носилках. Мисс Робертс вызвала девять-один-один, и её голос во время телефонного звонка ни разу не дрогнул, хотя она была белее мела. Даже белее Вика. Видеть его таким бледным и восковым было непривычно. Я присела у его носилок и просто держала за руку, беспокойно глядя в глаза.

– Ты меня звала, – шепнул он, с трудом сглотнув. В уголках губ всё ещё запеклась кровь. – Там, в лесу.

Я покачала головой. Потом погладила его по волосам.

– Тебе почудилось, – шепнула в ответ.

Мисс Бишоп хлопотала с медперсоналом. Вика уже погрузили в карету скорой помощи. Действовали быстро и слаженно, без суеты, и теперь готовились в дорогу. У меня оставалась минута, не больше. Я хотела провести эту бесконечно долгую минуту с ним.

– Ты плакала. – Говорить ему было непросто. Тяжело сглотнув ещё раз, он прикрыл глаза и снова повторил: – Ты меня звала по имени. По другому имени.

Я не понимала, о чём он – быть может, бред воспалённого сознания… но главное было не это. Важнее всего, что прямо сейчас ему помогут. Я настаивала сопровождать его в госпиталь, но мисс Бишоп отрезала:

– Нет, Лесли. Ты останешься здесь, твои показания помогут полиции. С Виком поедет мисс Робертс. Когда врачи допустят к нему, тогда мы его и навестим. Все вместе. А до того будем на связи с мисс Робертс.

Вик тихонько повернул голову на бок, медленно приоткрыл глаза и снова тяжело моргнул.

– Я так устал, чикáла, – проронил он и смолк.

На его груди поблёскивало бисерное ожерелье Хэлен, как привет из родного дома и напоминание обо всём хорошем, что с нами случилось. По моей щеке прокатилась слеза. Ладонь зависла над покрывалом, которым Вика укрыли, но я не стала его касаться. Его уже перевязали. Девушка в медицинской форме забралась в машину скорой помощи и строго отодвинула меня в сторону.

– Пропустите, мисс.

Меня отодвигали всё дальше к выходу, и я поняла, что пришло время. Вик был уже без сознания. Врачи обступили его, на лицо наложили кислородную маску. Подключили пульсоксиметр, тогда загорелся монитор артериального давления и сердцебиения, показывающий, как дышит Вик и как работает его сердце. Я посмотрела на резкие кардиоизломы, тревожно думая, доберётся ли он до госпиталя. Затем меня вытолкнули из машины. Сопротивляться и устраивать концерты я не стала: только коснулась губ, прикрыла их ладонью и заплакала.

– Всё, Лесли. – Меня невесомо обняли за плечи, и я по голосу поняла, что это была мисс Бишоп. Не мои друзья и не кто-то другой, а именно она. Некоторых ребят допрашивали копы. Остальные стояли кучкой, испуганные и бледные. Мисс Бишоп встревоженно смотрела на меня. Её лицо освещали синие и красные тени от полицейских мигалок. Неподалёку как раз стояло две машины.

– Эй! – Джонни Палмер подбежал к карете скорой помощи и постучал кулаком в стекло. – Эй, папа-лис, давай, держись там! Мы тебя навестим!

Его никто не отогнал, но машина вздрогнула, заворчала мотором и покатила по дороге. Её немного покачивало на рытвинах и ямах. Она уезжала всё дальше от нас, за пределы лагеря, пока вовсе не исчезла в темноте.

Мисс Бишоп погладила меня по волосам: жест был материнским и заботливым. После посмотрела в глаза и твёрдо сказала:

– Лесли. Сейчас нас отвезут в участок. С этим полный порядок, так нужно.

– Я понимаю.

– Да. Я буду с тобой и никуда не уеду. С твоей мамой тоже связались.

Впору было застонать от отчаяния. Но я только кивнула: сил на эмоции не осталось.

– Нам будут задавать разные вопросы насчёт того, что случилось. Тебе нужно говорить максимально честно, ничего не утаивать. От этого зависит, сумеют ли поймать напавшего. Постарайся вспомнить всё как было, от начала до конца.

О, вряд ли я это забуду. С того дня, как умер отец, это были самые страшные минуты в моей жизни. И случилось всё вот как.

* * *

В лагере все всполошились, когда я вышла из леса в крови на руках и одежде. Дафна потом дрожащим голосом сказала, что подумала сперва – может, это какой-то розыгрыш? Кукурузный сироп или кетчуп? Но лицо у меня было перекошенным от ужаса и мокрым от слёз. Это не вязалось с теорией розыгрыша. Сил кричать уже не было, я умоляла одним взглядом. Парни подбежали первыми, следом была мисс Бишоп – она отбросила свой фартук и была очень взволнована. Я в паре слов, задыхаясь от быстрого бега, обрисовала, в чём дело, и ребята сразу бросились к лесу. Мисс Бишоп велела Дафне вызвать полицию и устремилась за нами.

Мы добрались до Вика очень быстро – мне казалось, гораздо быстрее, чем я бежала к лагерю от него. Мышцы ног горели так, словно их облили бензином и чиркнули зажигалкой, но страх потерять Вика был сильнее моей усталости. Вик был всё на том же месте, у дерева. Он прислонился к нему спиной и уронил голову на грудь.

– Бог мой! – прошептала мисс Бишоп.

Я остановилась, не решаясь подойти, но ребята окружили его. Вик устало открыл глаза. Мисс Бишоп хранила трезвость ума и сразу начала командовать, что делать.

– Виктор, бог ты мой, – повторила она и присела на корточки. – Не двигайтесь. Что с вами стряслось?

– Долгая история, – очень тихо ответил он.

С нами был и Стив, но он стоял в стороне, с беспокойством наблюдая, как трое парней осторожно поднимают Вика с земли. Мисс Бишоп сняла с себя рубашку и исполосовала её на ленты перочинным ножом, который хранила в своих походных брюках.

– Потерпите, мистер Крейн! – бегло сказал Джейк. Вику помогли медленно встать, и он издал короткий жалобный стон.

– Сейчас дотащим до лагеря… – отдуваясь, вымолвил Джонни. – Хорошо бы какие-нибудь носилки. Тяжёлый вы, чёрт!

Но Вик подсказал другое.

– Возьмите под руки, – заплетаясь, точно хмельной, сказал он. С него сняли рубашку, и он остался в одной футболке, мокрой от крови. Она липла к телу, очерчивая напряжённые мышцы. – Будете держать, я пойду сам. Так б-быстрее.

С этими словами он едва не упал. Парни подхватили, стараясь не задеть его грудь и плечи, исколотые ножом: футболка повисла неряшливыми лохмотьями, от изрезанной одежды пахло землёй. Никто ему не возражал, но Джонни и Бен взвалили его руки себе на плечи и потащили вперёд, а мы страховали рядом.

Мы шли по лесу очень медленно. Мне казалось – целую вечность. С каждым шагом дыхание у Вика было всё более хриплым, взгляд – затуманенным. На середине пути он закатил глаза до белков и завалился на бок.

– Он сейчас упадёт! – ругнулся Бен. – Вот чёрт!

– Надо идти, мистер Крейн, – вмешался Джек. Он был крупным высоким парнем с забавным рыжим вихром. Сжав зубы, оттолкнул в сторону Джонни и потащил Вика вперёд почти что в одиночку. – Ну, очнитесь! Надо идти! Давайте, мистер Крейн!

Мы добрели до лагеря с почти что трупом на руках и остановились у костра. В неровном свечном свете его лицо было мертвенно-бледным.

– Положите его, пока не приедет скорая. Дафна, ты дозвонилась?! А в полицию?

– Я позвонила туда и туда, Кэсс, – сказала мисс Робертс. – Пока что можно отнести его в домик.

– Мы не дойдём, к тому же здесь ближе к дороге, – возразила мисс Бишоп. – Лесли, помоги. Пока не приедет скорая помощь, держи его голову выше.

Я села на землю, по-осеннему холодную и сухую. Кто-то бросил рядом плед. На него бережно уложили Вика, а голову опустили мне на колени. Мисс Бишоп послала Бена за аптечкой, Джона – за водой. Дафна наконец как следует увидела Крейна и прижала кулак к губам, расплакавшись. Я молча положила руки ему на виски, легонько фиксируя положение головы.

– Некогда рыдать! – строго сказала мисс Бишоп. – Если будем ждать, он просто истечёт кровью. Он ранен в грудь, может развиться пневмоторакс. Стив, срежь футболку ножом.

Но я едва не ощетинилась, вцепившись Вику в плечи. Он устало моргнул и начал потихоньку пробуждаться.

– Если он подойдёт, богом клянусь… – предупредила я и обвела всех взглядом.

Стив запнулся. Лицо его залилось румянцем, остальные ребята с недоумением поглядели на нас.

– Хорошо. – Мисс Бишоп поджала губы. – Джек, сделай это ты. Я мигом обернусь до домика и назад. Там нужно кое-что забрать.

Джек присел на корточки и мягко убрал мои руки с плеч Вика, и мне почудилось, он испугался – а ну как вцеплюсь ему в лицо и исполосую ногтями?! Джесс робко опустилась рядом со мной и коснулась руки.

– Всё в порядке, Ли, – тихо сказала она.

– Конечно, – мрачно бросила я. – В полнейшем.

Джек распахнул футболку на груди, и мне не хватило смелости смотреть на раны, перекрывавшие одна другую. Чёртова сволочь, мясник, он бил ножом без разбору. Где-то глубоко промелькнула быстрая мысль, что Крик так никогда не делал. Никогда прежде. Джесс нахмурилась и склонилась ниже к Вику, словно к чему-то прислушиваясь. Завидев мисс Бишоп, торопившуюся обратно к нам с большим пластиковым конвертом в руке и холщовой сумкой на плече, Джесси крикнула:

– Мисс Бишоп! Скорее сюда. Мне кажется, я слышу, что-то подсвистывает.

Бен быстро сказал:

– Вспоминай основы спасения. Всем тихо. Я тоже слышу, да. Думаю, это та глубокая рана под грудью. Послушай, Лесли, закрой доступ воздуху ладонью.

Я сглотнула и сделала что велено.

– Ребята, – проронила Дафна. – У него в боку торчит нож…

Мы были так поглощены тем, чтобы донести Вика до лагеря, что совсем забыли об этом, и теперь застыли. Никто не знал, что делать. Джек первым взялся за нож, желая его вынуть, но подскочила мисс Бишоп. Она резко толкнула Джека в сторону:

– Ничего не трогай. Принесите бинты. – Она внимательно поглядела на нас. – Мне нужно зафиксировать рукоятку со всех сторон. Вынимать нож нельзя. Дафна, найди целлофановый пакет, и быстро.

– Для чего? – Она сморгнула слёзы.

– Мы герметизируем рану, которую держит Лесли. И посадите его, пусть обопрётся обо что-нибудь спиной.

Мы помогли Вику сесть и опереться о меня. Я крепко обняла его за талию, положив голову себе на плечо, и не отпускала, пока мисс Бишоп хлопотала над ним. Она вколола ему обезболивающее из сумки, которую принесла с собой: это был верапамил. Прошло меньше четверти часа, когда сирена возвестила о приближении машины скорой помощи.

Уже потом нам сказали о пробитом лёгком, многочисленных ножевых ударах в подреберье и грудину, колотый удар в паховую область и израненной правой руке. Доктора утверждали, что Вик – счастливчик, и я была с ними впервые за долгое время согласна.

* * *

Мы покинули лагерь через три дня. Уладив вопросы с местной полицией, мисс Бишоп велела паковать вещи. Допрашивали всех, кто был той ночью в лесу. Меня продержали в унылом местном участке не меньше пяти часов. Двое полицейских, весьма вежливых, завели в отдельную комнату, серую и непримечательную, с серыми стульями и стеллажом с однообразными папками. Задавали вопросы – и про мою жизнь в Скарборо, и про школу, и про Вика. Про всё.

– Мы ждём от тебя честных ответов, – сказал офицер Хейген, внимательно посмотрев на меня. У него были серые, очень живые и блестящие глаза и взгляд цепкий, как у бультерьера. – Давай уговоримся, что будем говорить только на таком языке. На языке честных фактов. Хорошо, Лесли?

Я сказала «да». В голове щёлкнул сигнальный флажок. Ложь номер один.

Меня спросили, знаю ли я что-то об убийствах в Скарборо. «Конечно, знаю, – ответила я. – Кто не знает из горожан? Местные твердят, что убивает маньяк, а полиция всё отрицает. Говорят, что эти убийства никак друг с другом не связаны. А если не связаны, о каком маньяке речь? Лично я верю нашим полицейским, знаете ли. В конце концов, мало ли какие слухи ходят в маленьких городах».

Они связались с местным полицейским управлением. Те сообщили, что город в течение двух последних недель прочёсывали федералы, но ничего не нашли и убрались восвояси, так что никто не отметал первоначальные версии о мести убитым. Какой серийник, о чём вы, пусть целый город и гудел одним-единственным именем – Крик, который в своё время местные узнали из уст Лоры Чейз (бедняжку нашли повешенной в клинике). Но эти копы спрашивали так, словно я была проклята и притащила своё проклятье к ним в город. Я не могла винить их за это, они были правы. Покачав головой, я сказала, что знаю об убийствах столько, сколько знают остальные – из интернета, газет и телевизора. Не больше и не меньше.

Щёлкнул ещё один флажок. Ложь номер два.

Этот офицер Хейген, он был как охотничий пёс. Он шёл по следам, опираясь не только на факты, но и на свою невероятную интуицию. Он не слезал с меня, пока в деталях не расспросил обо всём, что происходило в последние полмесяца. В таких подробностях, что мне стало страшно. Он спросил, есть ли у меня подозрения, кто может быть убийцей, если тот всё же существует. Я печально сказала, что нет и что с убитыми была знакома косвенно, а с некоторыми и вовсе незнакома. В Скарборо я вернулась спустя много лет, город почти не помнила, как и город почти не помнил меня. Офицер настаивал: может, хоть какие-то догадки? И я уверенно сказала, что, на мой взгляд, это может быть кто угодно, но точно этот ублюдок – нестабильный психопат, и если он взаправду терроризирует Скарборо, то его нужно немедленно поймать. Щелчок. Флажок отстрелил, замаячил перед глазами красным цветом. Ложь номер три.

Я не думала, что Крик безумен. Он определённо ненормален, но не псих. Не из числа тех, кому поможет терапия. Пусть засунут себе в задницы по зонтику, но он не болен – разве что одержим. А это другое дело, хотя бы для меня, но другое. Я старалась ни жестом, ни единым дрогнувшим мускулом не показать, что знаю его лучше, чем кто бы то ни было – насколько возможно знать маньяка, который потрошит людей. Моя ненависть улеглась, я подышала, прошло немного времени. Я не была дурой и умела анализировать, и пришла к выводу, которым не поделилась ни с кем, что на Вика напал не тот, на кого я грешила сначала.

Это же подтвердил и коп. Офицер Хейген сообщил, что вряд ли нападение в лагере связано с личностью разыскиваемого скарборского убийцы. Да, я видела на его лице маску, да, он был одет в чёрное. Но раны на теле Вика не совпадали с ранами от ножа, оставленными на телах погибших в Скарборо. А ещё удары были выполнены грязно. Тот, кто звал себя Криком, так не поступал. Он работал быстро и чисто, он не делал из человека кровавую кашу. Хотел, чтобы всё было «по красоте», – так сказал Хейген и пожевал нижнюю губу, пристально глядя на меня. Я изобразила на лице ужас, а внутри… внутри ощутила облегчение.

Прошло два дня с момента допроса. Хейген и его молодой напарник, похожий на тощую борзую с невыразительным лицом и тусклыми зелёными глазами, снова приезжал в лагерь и всё осмотрел. В ночь нападения недалеко от лагеря, в лесу, нашли охотничий нож. Мне показали фотографию, положили передо мной, как гадалка – карту таро. Спросили, тот ли это нож, с которым напали на мистера Крейна. Я посмотрела и сказала «да», и это была чистая правда. Уже в тот момент я знала, что Вика кромсал совсем не мой убийца, и от понимания этого сердце заходилось не так судорожно. Потому что я знала. Будь это Крик, он довёл бы дело до конца.

И кроме того, я не хотела ненавидеть его.

Это был кто-то другой, что оказалось настоящим подарком судьбы.

* * *

В ожидании автобуса я мяла пальцы. Нервно прикусывая язык, чтобы отвлечься острой болью от беспокойных мыслей, смотрела в ясное небо, сидя на ступеньках лагерного домика. На сердце было тревожно, я вспоминала тот страшный вечер. Никому из нас толком не сообщали, что с Виком, и это добавляло нервов. Ограничивались простыми оговорками – «состояние средней степени тяжести», «по-прежнему в реанимации», «пришёл в сознание». Его держали в местном госпитале. Дафна в эти дни пыталась заговорить со мной, расспросить, что случилось. Я отмалчивалась. Вчера не выходила из домика, собирая сумку обратно домой весь день: сначала сложила её, потом разложила, нервно высыпав все вещи прямо на пол. И так по кругу.

Мама оборвала телефон. Она звонила, звонила и звонила каждые полчаса и перестала, только когда убедилась, что у нас всё в порядке.

И вот наконец настал день отъезда. Ребята меня сторонились, перешёптывались неподалёку – я не была на них в обиде. Любопытство – естественная реакция. Я села на ступеньки, покрыв голову капюшоном, и тревожно ждала, когда мы сможем наконец покинуть лагерь. Из-за угла показалась мисс Бишоп. Она подошла и, взяв за локоть, тихо сказала:

– Лесли, на два слова.

Мы отошли. Я гадала, зачем ей понадобилась, и подозревала, что причиной был Вик. Так оно и случилось.

Поправив короткие волосы, она положила руку мне на плечо и без деланного участия, грубовато, но очень душевно спросила:

– Ты как?

Я молча улыбнулась. Наверное, она всё поняла по глазам.

– Понимаю… Знаешь, тебе стоило хотя бы ради приличия что-то съесть сегодня за завтраком. – Она внимательно на меня посмотрела и медленно добавила: – И вчера за обедом. Мисс Робертс думает, она невкусно готовит.

– Я не люблю запеканку. А со стряпнёй у мисс Робертс всё прекрасно.

– Ну конечно. – Мисс Бишоп замялась. Только тогда я словно бы вспомнила, что она была немногим старше нас, её учеников. – К слову, я здесь не за этим. Хотела попросить тебя об одной услуге.

– О какой?

– У мистера Крейна в Скарборо есть родственники, – она помедлила, – не могла бы ты навестить их и рассказать о случившемся?

Я удивлённо вскинула брови.

– А им нельзя просто позвонить?

– Я звонила. Никто не взял трубку, – пожала плечами мисс Бишоп. – Я могла бы сходить сама, но… – Она запнулась. Опустила взгляд. Мне показалось, говорить ей было нелегко, но всё же она продолжила: – Я знаю, он тебе дорог. И надеюсь, ты не сочтешь мою просьбу неуместной.

Она знает. Она догадалась. Кто знает ещё? Я с испугом посмотрела ей в глаза. В них не было осуждения или сочувствия, не было никаких эмоций. Мисс Бишоп была что закрытая книга. Мне стало немногим легче согласиться на это.

– Я помогу.

– Хорошо. И будет ещё одна просьба, – невозмутимо продолжила она. – Я связалась с госпиталем. Нам сообщили, его состояние стабилизировалось. Прогнозировать пока рано, но, может, через полторы или две недели Виктора переведут домой, в нашу клинику. Когда он будет готов к посетителям… не могла бы ты навестить его от лица нашей группы?

Я подняла на неё стремительно теплеющий взгляд, в то время как мисс Бишоп небрежно продолжила:

– А пока я улажу все формальности вроде подписания бумаг, ну а ты отнесёшь цветы и фрукты, как распорядился директор Деверо. Уверена, мистер Крейн оценит, что вы с ребятами переживаете за него.

Она помолчала. Посмотрела на меня очень внимательно.

– Не знаю толком, что там случилось. Никто не знает. Но вряд ли человека так жестоко изрежут ножом, только если люто не возненавидят его.

– У вас есть мысли, кто мог бы ненавидеть Виктора? – тихо спросила я.

– Да, – твёрдо сказала она. – Кто угодно в Скарборо.

* * *

Уже дома, в Бангоре, после трёхчасового перелёта, нас встретили встревоженные родственники, забрали по домам – и наша лагерная группа распалась. Мама не решалась хоть что-то сказать мне или спросить, но искоса посматривала всю дорогу в мою сторону. Только когда мы въехали в Скарборо, завязался самый обычный разговор, кто что будет на ужин. Я ожидала, когда она выйдет из себя, но этого не случилось. Хэлен была на заднем сиденье тише воды, бледная и испуганная. Она молчала, и это было совершенно непривычно.

В первый день мне дали время прийти в себя и не трогали. Я легла спать в восемь, не разбирая сумки, но проснулась около трёх часов утра, озябнув. Окна в моей спальне были заперты, когда я засыпала, а теперь оказались открыты. Улица была пуста: только где-то вдали гулко лаяла собака.

Следующим утром я с волнением стояла перед шкафом порядка часа в полном ступоре. Идти никуда не хотелось. Хотелось запереться дома с книжкой. Но я должна была выполнить просьбу мисс Бишоп. В коридоре Хэлен с шумом выясняла, кто и куда подевал её чемоданчик с рукоделием. Мама не отвечала: она говорила по телефону с матерью Дафны и ужасалась тому, что случилось в лагере. Я приоткрыла дверь и вслушалась в её слова. Из пары брошенных фраз мне стало ясно: всё было преподнесено так, что казалось больше похожим на новости из ток-шоу с заголовком: «Вашего индейского соседа порезали ножом?! Тогда позвоните нам по номеру!»

Это немного придало мне энтузиазма и мотивации убраться отсюда. Я взяла с полки выцветшие голубые джинсы свободного кроя, чёрный свитер и куртку, подбитую полотном. Мисс Бишоп дала мне два адреса. Ровным, убористым почерком она записала на листке бумаги самый первый:

Селена Каллиген, Оук-стрит, 13, +1–302–856–9048

А на обратной стороне – второй. Я выбежала из комнаты, простучав кроссовками по ступенькам, и махнула маме рукой:

– Пока, я по делам.

– Какие могут быть дела в пятницу, кроме школы? – возмутилась она и зажала трубку рукой. – Погоди, Присцилла. Эй, мисс Клайд! Подожди-ка. Не хочешь ли отчитаться, куда и зачем идёшь? Я никуда тебя не отпускала. Дафна, кстати, сегодня тоже отсиживается дома.

Я дала по тормозам и вернулась. Скроив кислую физиономию, облокотилась о кухонный стол и помахала листочком, зажатым между указательным и средним пальцами:

– Меня освободили от уроков для школьного поручения. – Я не стала уточнять, какого именно.

– О, – протянула она. – Значит, ты сегодня будешь дома раньше обычного? Хорошо.

– Угу. Кстати. Ты не знаешь… – я сверилась с листком, – кто такая Селена Каллиген?

– Зачем она тебе?

Пришлось врать, потому что иначе было нельзя. Мама может быть невыносимой.

– Директор просил занести ей цветы в честь… э-э-э…

– Директор? Ей? – Мама усмехнулась. – Хотела бы я знать, в честь чего сейчас одаривают букетами таких женщин, как она.

– Таких – это каких?

Мама неодобрительно поджала губы.

– Неблагонадёжных, – со вкусом сказала она и продолжила: – Я бы не хотела, чтобы ты имела с ней какие-то дела.

– Я только отнесу цветы. Просто школьное поручение.

Мама будто меня не слушала.

– Она реставратор. Может, директору, конечно, что-то нужно от неё, но она мне совершенно не нравится. Трое мужей, трижды вдова, бездетная. Очень заносчивая персона. И делает вид, что лучше всех нас.

Мама снова прислонила к уху телефонную трубку и напоследок бросила:

– Не выключай телефон. Отвечай на все звонки. И, если не вернёшься через полтора часа домой, пеняй на себя. Ты слышала, что убили мистера Пайнса? Так что я не шучу, Лесли, имей это в виду.

* * *

Трое мужей. Трижды вдова. Бездетная. Если мисс Бишоп не ошиблась, Селена Каллиген – мать Виктора. Неужели об этом никто не знает или мама что-то напутала? И если он её сын, почему у них разные фамилии? Его бабушка тоже Каллиген. Значит, его отец был Крейном? Где он сейчас?

За две недели Скарборо оделся по-осеннему, в золото и багрянец. Я шла через Ленточную улицу к тринадцатому дому на Оук-стрит, сверяясь с картой на смартфоне. По дороге под дубами и каштанами проезжали редкие машины, иногда попадались люди. Я уходила всё дальше от дома, в новый квартал, где никогда не была и никого не знала. Ленточная улица выглядела благополучной, с прекрасными чистенькими домами прекрасных чистеньких жителей. Район более чем благополучный. По иронии, примыкавшая к этой улице тупиковая Оук-стрит была абсолютной противоположностью.

Здесь стояли старые добротные дома. Когда-то они были тоже благополучными, но их время прошло. Каждому здесь нужен был ремонт, у каждого была беда с палисадником или с заросшим газоном. Тем не менее они были как прихорашивающаяся женщина за пятьдесят в добротном и дорогом, но уже старом и немодном пальто. Да, когда-то у здешних жильцов были деньги. И теперь, верно, они кончились.

Неподалёку темнел лес. Он врастал в Оук-стрит и отвоёвывал себе фут за футом, а Оук-стрит храбро пытался укротить липы, ясени и дубы невысокими ограждениями, покосившимися из-за могучих древесных стволов и корней. Дубов было много. Улица полностью оправдывала своё название. Я дошла до самого конца, где стоял уже давно требующий новой покраски и некогда белый дом с серой черепичной крышей, такими же дверью и оконными ставнями. Он был небольшим и, пожалуй, самым неряшливым здесь. На широкой террасе с подкосившимся деревянными столбом было пусто, остальные были облезлыми. Вся терраса была завешана ловцами снов и другими талисманами из перьев, камней и костей. Их было так много, что они выглядели стаей разнопёрых неряшливых птиц, недобро повисших в воздухе.

Никакого ограждения именно здесь не было в помине, только старый облезлый заборчик и начинающийся лесной массив на заднем дворике. Я прошла по дорожке и подметила, что газон никто не стриг, а двор и дом выглядят заброшенными. Словно хозяевам всё равно, как они выглядят, и они всё делали спустя рукава.

Я поднялась по деревянным ступенькам на террасу. Здесь стоял терпкий кисловатый запах, не неприятный – это был запах растений. От земли тоже пахло: мхом, сыростью, чем-то терпким. Похоже, мокрым деревом. В углу стояло два плетёных кресла. Вместо столика был ящик с надписью «Бьющееся» через весь бок, на нём стоял винный бокал, не до конца выпитый. Большие окна были плотно зашторены. Дом казался запертой шкатулкой. Я подошла к нему и нажала на кнопку звонка, испачканную потрескавшейся белой краской и похожую на чёрную пуговицу. В глубине двухэтажного старого чудища, недружелюбно поглядывавшего на меня сумраком окон, металлически задребезжало.

Мне никто не ответил. Тогда я утопила кнопку пальцем во второй раз. Было зябко, погода стояла сырая, а здесь, на Оук-стрит, из-за близости леса холод чувствовался сильнее. К тому же я совсем забыла, что Скарборо севернее и холоднее старого доброго Чикаго, и сейчас куталась в свою полотняную куртку. Дом молчал, и я раздражённо позвонила снова и снова. Резкий звонок огласил комнаты, кажущиеся пустыми. Я снова посмотрела на винный бокал. Здесь ли сейчас хозяйка дома?

Открыли первую дверь. Отогнули шторку на второй. В мутном стекле показалось лицо. Черт было не разобрать, но я увидела, что кожа была смуглой, а волосы – чёрными.

– Добрый день, – громко сказала я. – Мне нужно увидеть Селену Каллиген.

Женщина за дверью помедлила с ответом. Затем настороженно спросила:

– Кто её спрашивает?

– Меня зовут Лесли Клайд…

– Я вас не знаю, – резко перебила она.

– Да, верно. – Я была немного ошарашена. Она действительно не выглядела дружелюбным человеком. Если, конечно, я не ошиблась, и это действительно Селена Каллиген. – Я пришла к вам по поводу вашего сына. Виктора.

Она замолчала. Я даже через дверь почувствовала, каким было это молчание – тягостным и холодным.

– Вы ошиблись, – бросила она. – У меня нет сына.

– Но как же… – Я запнулась и на всякий случай посмотрела в свою бумажку снова, держась за неё со святой уверенностью парашютиста, который прыгнул с высоты в несколько миль и теперь сжимает кольцо от парашюта, не уверенный, что тот раскроется. – Меня к вам направили из школы, он там работает. С ним кое-что случилось…

– Меня это не интересует. Больше не приходите ко мне по этому вопросу. – Так она отрезала. – Никогда.

И с грохотом закрыла вторую дверь.

Неподалёку в ветвях деревьев щебетали птицы. День был солнечным, редким для осени в штате Мэн; ветер гнал серые тучи по жемчужному небу, но мне было не по себе.

– Боже, – пробормотала я, смущённо окинув взглядом фасад и окна. Затем безуспешно нажала на кнопку звонка снова, но Селена Каллиген не собиралась больше отвечать.

Я постучала кулаком в дверь. Подождала. И постучала снова. Из глубины коридора на меня крикнул глухой, плохо слышный голос:

– Уходите, пока я не вызвала полицию!

Делать нечего. Я спустилась с крыльца и встала у края лохматого, запущенного газона, достав из кармана смятую бумажку. Селена даже не захотела меня выслушать. Но у меня был ещё один адрес. Я прошептала:

– Аделаида Каллиген, Вест-Кост, 8.

Местечко почти возле трейлера Вика. Я поспешила туда, бросив последний взгляд на неприветливый дом.

* * *

Возле озера Мусхед было зябко и неуютно. Погода быстро портилась. Колючий ветер гнал рябь по воде, шумел древесными кронами. Я шла уже знакомой дорогой и нырнула под ивой там, где нужно. Впереди, окружённый зарослями бересклета и жимолости, как живой стеной, стоял трейлер Вика. Я прислушалась, не бродит ли здесь Цейлон, но её нигде не было. Тогда я прошла в другую сторону, на северо-северо-запад от трейлера, по широкой тропе в светлом пролеске, удаляясь от автодороги.

Идти было около пятнадцати минут, пока между раскидистыми деревьями не показался маленький старый домик в окружении разбитого сада, уже увядшего и пришедшего в запустение. Тем не менее здесь было относительно чисто и весьма уютно.

Я присмотрелась и заметила на террасе множество ловцов снов и ветерков, хрустально позвякивавших на ветру. Стёклышки переливались радугой и прозрачными каплями в лучах солнца. Но по виду они казались совершенно другими, непохожими на те, что висели в доме Селены Каллиген, – более тёмными, изящными, уже потрёпанными временем.

Этот домик был свежевыкрашен. Близ крыльца стояла удобная широкая скамейка из лиственницы. Дорожка была выложена колотым кирпичом. Дом дышал ветхостью и бедностью, не чета другим домам в Скарборо. Хозяева явно нуждались в деньгах. На продавленном старом кресле-качалке устроился большой чёрный кот. Я подошла ближе. Здесь не было ни калитки, ни даже низенького забора. Лес и дом – всё было единым, всё срасталось друг с другом.

Я сделала шаг на террасу. Старая ступенька громко скрипнула под кроссовком. Котяра в кресле тут же открыл нефритовые глаза и недовольно повёл усами.

Звонка здесь не было, сколько ни ищи, – так что пришлось заглянуть сначала в помутневшее от времени окошко и хорошенько приглядеться к обстановке комнаты. Я прикрыла ладонью лицо, чтобы всмотреться получше: всё равно не видно ни черта. Внутри не горел свет. Тогда я постучала в дверь, а после вновь приникла к окну, немного согнувшись. Да что же там так темно-то…

– Красть у меня всё равно нечего, милая, – вдруг сказали за спиной, и я подпрыгнула от неожиданности.

Повернувшись, увидела на выметенной дорожке смуглую полную женщину с золотым кольцом в крыле носа. Её тёмные глаза смотрели с прищуром, но, когда она хорошенько пригляделась ко мне, круглое лицо обрело спокойное выражение. Шею её опутали многочисленные украшения, от крупной бронзовой бычьей головы до амулетов из перьев и бирюзы, яшмы и сердолика на кожаных шнурках. Было на её груди и много простых ракушек, повязанных на верёвочки. Голову она покрыла пёстрым платком. Носила простые вельветовые брюки и клетчатую рубашку, а на ногах – радужные кроксы, выстланные изнутри искусственным мехом. Закончив разглядывать её, я хотела сказать что-то в своё оправдание, но она опередила меня и, опираясь на внушительного вида прямую трость, ткнула крючковатым пальцем:

– А, так вот ты какая, Лесли Клайд, верно? М-м-м, понимаю. – И она причмокнула губами. – Очень понимаю. Занятно.

– Простите, – осторожно начала я, – но мы разве знакомы? И что вам кажется занятным?

– Заочно. – Она отвернулась и медленно побрела к скамье, опираясь на трость. – Вик про тебя мне все уши промолчал.

– Что? – Я растерялась и пошла следом, сбежав со ступенек. – Я не совсем… что значит «промолчал»?

На мой вопрос она не собиралась отвечать. Уселась на скамейку, вздохнула полной грудью и кивнула.

– Что-то случилось с Виком, – сказала она очень уверенно. Я расширила глаза. – Знаю, не отрицай. Конечно, случилось, раз ты здесь и без него… с ним всегда что-то случается.

Она говорила размеренно и тихо, словно успокаивая себя. А потом постучала морщинистой ладонью по скамейке рядом. На её запястье зазвенели, забряцали блестящие крупные браслеты.

– Присядь рядышком, девочка. Не робей.

Как сообщить ей ужасную новость? Она выглядела крепкой и бодрой, но мне не хотелось рассказывать ей всю ужасную историю про то, как на Вика напали.

Я неохотно подошла и села рядом, но на почтительном расстоянии. Не зная, с чего начать, замешкалась и сложила руки на коленях. Она выжидающе на меня посмотрела, сцепив пальцы в замок на трости, и мне пришлось начать:

– Миссис Каллиген…

– Зови меня просто Аделаида, – поморщилась она и добавила: – Или Адсила, как тебе угодно. Суть одна и та же, имя есть только отражение внутреннего духа. Просто одно дано мне мирским, а другое – внутренним.

– Хорошо, Аделаида. – Я помолчала мгновение, задумавшись, есть ли у Вика «внутреннее» имя и узнаю ли я его когда-нибудь. – Я учусь в школе, где работает ваш…

И снова она меня перебила.

– Лесли Клайд, да-да, я о тебе наслышана. Что ты так смотришь? Вик рассказывал. Что ж, девочка, не тяни время, говори по делу. У стариков вроде меня его и так немного, чтобы растрачивать попусту на всякую ерунду вроде вежливых расшаркиваний. – С последним словом она скривилась, будто во рту стало горько.

Тогда я сказала, тяжеловесно и громко, даже, наверное, слишком:

– Вик в больнице.

И замолчала. На сердце лежал камень. Быть вестником дурной новости, оказывается, неблагодарная роль. Стиснув руки, я с сочувствием и страхом наблюдала за старухой Каллиген. Кто знает. Может, ей станет дурно, или она попросит сбегать в дом за лекарствами. А может, не поверит мне и погонит прочь, как Селена.

Но она лишь тяжело вздохнула, поджала губы и недовольно спросила:

– И что теперь учудил мой несносный внук?

Пришлось рассказать ей всё. Про то, как он вынужден был поехать в лагерь вожатым. Как замечательно он там с нами занимался. Как мы подружились. Как я убежала в лес… правда, сослалась на то, что хотела просто подышать воздухом, поссорившись с другом. И как Вик последовал за мной, из-за чего на него напали.

Аделаида слушала молча, не перебивая, но её лицо становилось всё мрачнее и мрачнее. Стараясь говорить спокойно и унять в голосе дрожь, я обрисовала, в каком состоянии он сейчас, не желая пугать её, но она прекрасно всё поняла, потому что не спросила о подробностях его схватки с убийцей. А когда я замолкла, сказала:

– Так и знала, что Шикоба снова встрянет в какую-то неприятность. Это в его духе.

Она тяжело вздохнула, задумчиво ухватившись за большой серебряный ловец снов у себя на шее, и начала перебирать его в смуглых пальцах.

Шикоба? Это она о Вике? Я медленно перевела на неё взгляд и невольно улыбнулась уголками губ. Не знаю, что это слово означает, но оно очень мило прозвучало из её уст. Вообще, я с трудом могла бы представить, чтобы Вика Крейна кто-то так нежно называл.

Аделаида снова заговорила:

– Спасибо, что навестила старуху и поведала новости. Обычно вестника встречают по вестям. Но Вик жив и поправляется, и оттого мне спокойно. Да, я спокойна, и ты будь, – строго добавила она, – и не показывай никому, ему особенно, как переживала: с мужчиной может случиться всё что угодно, но женская сила – в стойкости. Поняла?

– Да.

– Молодец, умная. И быстро учишься. Это хорошо, очень хорошо. Я давненько подыскивала кого-то хорошего для Вика. Чтоб его дурной нрав могли держать в узде, понимаешь?

А у него дурной нрав? Я неловко выпрямилась:

– Аделаида… видите ли, мы с ним не… не… как сказать. Мы не встречаемся. Простите. Меня послали из школы, потому что в лагере он был моим вожатым, и…

– Он всё время молчал, – вздохнула, словно не слыша моих слов она, и снова стукнула тростью по земле. – И постоянно тебя вспоминал. Он рассказал, ты следила за ним на пляже.

Я встрепенулась, коснувшись щеки. Он всё видел?! Он всё видел. Господь всемогущий!

– И пришлось согласиться с ним, – рассудила Аделаида, даже не глядя на меня, – что девушка, которую он не интересует, просто так за ним до дому не пойдёт. Как и не станет подсматривать, особенно когда мужчина купается…

Я громко сглотнула и поправила воротник куртки. Затем – волосы. Мне было некуда девать руки. Хотелось провалиться сквозь землю и сгореть со стыда, оказаться в тысяче миль отсюда и разом оглохнуть.

– Это не то, что вы подумали, – промямлила я. – В тот день я пришла к нему потому, что Вик забыл взять деньги…

– Хочешь сказать, тогда ты пришла не из-за него и тебе не нравится мой внук? – прищурилась Аделаида и с удовольствием улыбнулась. Откинулась на спинку скамьи. – Хочешь сказать, безразличен? Тогда почему голосок дрожал, м? Я подслеповата, но не слепа, помни, это разные вещи, девочка моя. Когда я хоронила мужа, вела себя, как ты. Пыталась казаться сильной, делала вид, что мне всё нипочём. Но только плохо получалось, да и у тебя… так себе выходит.

Она была чертовски проницательна. Её бесполезно убеждать, да и потом: она права. Нужно признаться в этом хотя бы себе. Аделаида продолжила:

– Отец у Виктора был точно таким же. Он весь в него. Спокойный, спокойный, спокойный… а потом – раз! – И она хлопнула в ладоши, заставив меня вздрогнуть. – Как ураган в поле. Всё подминает под себя, бед наводит. Набедокурит – затихает. Хороший он был человек, но, одним словом – могавк. Всё ему казалось нипочём, за всё брался уверенно и ничего не боялся. Есть такая порода людей, Лесли. Особая порода. Сделает для тебя всё. И больше, чем ты попросишь. Кит был таким, Вик вырос в отца, хотя его никогда не видел. Они с моей дочерью познакомились случайно. Так уж вышло, что он первым в дар ей своё сердце преподнёс. Долго добивался, ходил вокруг да около и всех соперников выдавил, вытеснил и один завладел её вниманием и любовью. Да. Я уже забыла, как давно это было. Почитай как тридцать четыре года уж прошло…

Ветер тихо шевелил кроны деревьев, слова старой индеанки падали маленькими камушками в тёмную глубину моего сознания, и воображение легко нарисовало юношу и девушку, которые однажды повстречали друг друга и больше не расставались.

– Кит никогда бездельником не слыл, но ты же знаешь, что нашего брата нигде не жалуют. Многие думают, мы повально пьяницы, другие – наркоманы. Кто так не думает, всё равно не доверяет. Просто так, ни за что. По привычке. Но Киту нужна была работа, так что он хватался за всё, за что мог, особенно когда женился. У нас семья стала большой: могавки с чероки объединились, стали жить под одной крышей, я была не против. Кит сирота, давно сам по себе был. Рукастый, собой хорош… – Она посмотрела на меня хитро и подмигнула. – Наш Вик – вылитый отец статью. Породой туда пошёл, в тот род, а вот волосом каштановым – в свою прапрабабку, первую Каллиген. Тогда мы побратались с белыми и сыграли свадьбы в двух поколениях… Но Вик-то позже уродился, – сказала она, глядя словно бы в никуда, как это умеют делать только старики. – Гораздо позже.

Я не перебивала и даже не шевелилась, внимательно слушая Аделаиду. И она, помолчав немного, продолжила:

– В общем, Кит пришёл на нашу землю и стал здесь жить. Но работу он нашёл разъездную и частенько отлучался из дома. Так все работали, знаешь ли. Кто в другом городе, а кто – в соседнем штате. Жили мы хорошо, были при деньгах, не то что другие, кто из наших. Кит был охранником в ту пору, работал на какого-то серьёзного человека. У того был свой бизнес. Он отправил Кита в Огасту на дело. И Кит попрощался с Селеной, не думая, что навсегда. Н-да. Такая история.

Руки похолодели. Я ждала плохого конца.

– Стояла зима, – тихо заговорила Аделаида. Голос у неё стал грубый и скрипучий, словно она простудилась. – Очень холодная притом, а гнать надо было на машине. Везли они с напарником какой-то груз вдоль лесоповала, очень ценный, отсюда до Огасты, до хозяина своего, и Кит за него отвечал головой. Там места тихие, пустые, дай бог кто проедет хотя бы раз в день зимой. Никто точно не знает, отчего так случилось, но в дороге он с напарником поссорился. Ему врезали, он потерял сознание. А потом выкинули из машины в снег.

И он остался там, один, без сознания, в снегу на пустынной трассе. Молодой, красивый, гордый, сильный. Сломленный и преданный. И совсем одинокий.

– Зима, я уже говорила, снежная была. Холодная. Очень долгая. А кто погонит машину за шестьдесят миль за индейцем? В общем, – вздохнула она, – пропал наш Кит. Тело не нашли, только его вещи в снегу и следы крови, но и так ясно, что убили, полиция – что полиция… Они даже не стали разбираться, а труп… да дели куда-то, и всё. Не такая уж он был важная птица, н-да. Селена тогда осталась одна. Очень тосковала, плакала, убивалась, звала. Долго. Нелегко ей было… Но время лечит – не зря так говорят, и появился Вик. Я-то думала, сердце материнское растает, дочка отвлечётся на ребёнка. Но была своя беда. Вик вышел слишком на отца похожим. Какое-то время Селена исправно за ним следила и любила, а потом не смогла даже взглянуть в его сторону. Больно. Напоминал…

Я с тоской смотрела, как шевелятся тонкие губы старухи Каллиген, и думала, что жизнь поколотила Вика с самого рождения. Невезучий, очень невезучий Крейн.

– Когда Вику сделалось семь, я сама сказала, чтоб она везла его ко мне. Ей всё спокойнее, да и мальчик не виноват, что мать завела другую семью и он ей больше не нужен. Решила, что начнёт сначала. Во второй раз она вышла замуж за белого – и удачно. Но муж новый вскоре погиб у неё, тоже очень нехорошо, в страшной аварии, и она осталась одна. Говорила, Кит звал её по ночам из леса, пугал. Кто ж такое стерпит, когда дома мальчишка-сорванец? Я и забрала Вика к себе, чтоб не слушал и не смотрел на всё это. А дочь моя…

Аделаида тяжко вздохнула и прищурилась, помолчала, будто подбирая слова к истории, которую я не просила рассказывать. Затем небрежно продолжила:

– А дочь моя очень быстро от Вика отвыкла. Что поделать. Там и вовсе позабыла, что есть у неё родной сын. Ты ведь ходила к ней? – Я замялась. Аделаида махнула рукой. – Ходила. Иначе попёрлась бы в такую даль ко мне. Она наверняка и двери не открыла. У неё больше нет сына, она живёт другой жизнью. А я не буду врать, нам с Виком хорошо было. Я с ним как помолодела, ещё бы. Как иначе – за мальчуганом бегать по всему городу?! Вик тот ещё пострелец был. Хотя кому я рассказываю, с тех пор мало что изменилось. Он часто влипал в неприятности. То одно, то другое. Как вырос, что ни день, то полиция с сиренами. Что ты, девочка, притихла? Не жалей его, – нахмурилась она и стукнула палкой. – Не вздумай. Что духи послали, то в силах ему преодолеть. Мы с ним с тех пор вдвоём живём, вот ещё с псиной и с котом.

– А где сейчас Цейлон? – спросила я, заметив, что не вижу нигде собаки.

Аделаида вздохнула.

– Вик отдал знакомым, когда уехал по школьным делам. У них большой вольер и две своих собаки, охраняют дом. Они же владеют этой… как же… – Она поморщилась. – Ну, напомни-ка мне… ритуальным агентством, вот!

– Что? – изумилась я.

– Уж это Вика дело, не встреваю. Как выйдет, заберёт животное. А пока мы с тобою наконец встретились… и не так, что ты по окнам лазаешь. Очень рада. Дурные вести свели для хорошего дела, так что я хочу тебе сделать один подарок.

Она медленно сняла с груди две цепочки со звякнувшими амулетами и протянула мне своего ловца снов – большого, красивого, с филигранно выполненными перьями. И вторую цепочку с маленьким острым пером на ней.

– Перо отдай Шикобе, он его дома забыл, – одобрительно усмехнулась она. Я подняла ожерелья на уровень глаз, внимательно разглядывая. – Говорила же, покуда жив и имя носишь, носи и талисман. Дурень взрослый, тридцать лет, а ума не хватило. Всё из головы вылетело. Вся она забита ветром да тобой.

Я покачала головой, даже не пытаясь справиться со смущением:

– Спасибо вам за подарки, Аделаида.

Но старая индеанка лишь хмыкнула:

– Разве это подарки, милая? Подарки ради необходимости не делают, а тебе они как раз в нужду. Вынь моего ловца из кармана и носи, не снимая. Он кошмары путает, а добрые сны сквозь сердце проходят. И Вику на шею надень пёрышко, когда его увидишь. Не забудь. Глядишь, и он домой поскорей вернётся.

* * *

С тех пор шло время. Минуло три недели, Вика перевезли из Нью-Джерси в Бангор. Затем отправили домой. Всё это время убийца зловеще молчал, словно затаился. Полиция круглосуточно патрулировала городские улицы, и, быть может, он действительно решил переждать, когда страсти улягутся.

Я спала так плохо, что ни щеколда на окне, ни даже успокоительное, которое воровала у матери, не помогали. Вскоре воровать стало сложнее, пропажу из флакона она заметила бы, и я пыталась справиться с паническими атаками и бессонницей по-другому.

Хотя Крик затих и не появлялся, одно я прокручивала в мыслях так и этак, повторяла всякий раз, как становилось страшно: что, если не он напал на Вика? Его ли я видела в лесу?

Потом, когда Вика доставили домой, пришло время навестить его в больнице.

Центральная больница Скарборо была чистой, светлой, строгой. Здесь не пахло лекарствами, не было несчастных больных на каталках, которых в спешке везли по коридору. Там были опрятные серьёзные врачи в форменных белых халатах и сменной обуви, с папками или планшетами под мышками. Они работали, переговаривались друг с другом, бегло осматривали пациентов и общались с ними. Никому до меня не было дела.

Мисс Бишоп осталась на проходной и протянула мне пропускной ламинированный бейдж на широкой ленте. Я надела его на шею и поправила халат, накинутый поверх собственной одежды. Скорее всего, Вика обкололи обезболивающими, и на меня особого внимания он не обратит, но я, сжимая в руке бумажный пакет с подарками от всех ребят и букет цветов в другой руке, наивно надеялась, что он будет мне рад. Дафна купила девять изящных белых калл, и теперь я прижимала их к себе и шла следом за медсестрой, которой поручили отвести меня в палату к Виктору Крейну.

Возле двери она повернулась на пятках и предупредила:

– Постарайтесь уложиться в десять минут или меньше. Ему показан покой, хотя порадую вас – мистер Крейн очень быстро идёт на поправку. Прямо даже удивительно быстро.

Она толкнула дверь, осторожно придержав её за ручку, и наконец я увидела в одиночной палате Вика.

Он выглядел очень неважно и дремал, откинувшись на высокую подушку. В носу был катетер, который подсоединили к системе трубок на груди и запястьях. Вик был одет в голубую больничную рубашку и накрыт по пояс тёмно-коричневым пледом. Волосы его убрали в неопрятную косу. Он заплетался, верно, не сам. Я застыла на пороге, замялась, сжала цветы во вспотевшей руке.

– Десять минут, – напомнила медсестра и тихонько прикрыла дверь, оставив нас с Виком наедине.

Услышав, что кто-то вошёл, он медленно и неохотно приоткрыл глаза и встрепенулся, едва увидел меня. Вик попытался привстать на локтях.

– Тихо-тихо, – испугалась я и быстрым шагом пересекла палату. Бросила чёртовы цветы на покрывало и опустила сетку с фруктами на пол. – Куда ты собрался? Лежи, тебе нельзя.

Он просиял. Снова откинулся назад, на подушку, и с улыбкой посмотрел на меня. Он был перевязан и подключён к системе. Но заулыбался ещё сильнее, когда я взяла его за руку и крепко сжала пальцы. Тогда он тихонько, хрипло заговорил. В голос будто насыпали песка.

– Я думал, никогда больше тебя н-не увижу. – Последовал тихий вздох. Вик перевёл дыхание, помолчал. Тогда я поняла, что ему было тяжело говорить. – Боялся, не придёшь.

– Дурак, что ли, – шепнула я. – Я поехала бы за тобой куда хочешь, но меня не пустили в госпиталь.

Он поднял на меня взгляд. Сколько надежды я увидела в его глазах! Смахнув длинную чёлку с глаз на виски, я торопливо продолжила и опустила руки в пакет:

– Знаешь, все ребята за тебя так переживали. Мы спросили у врачей, что можно купить, чтобы ты поправлялся. Собрали передачку. И Дафна, кстати… Дафна… она сама выбирала цветы. Представляешь? Мы…

Он так крепко схватился рукой за моё предплечье и так резко рванул на себя, что я почти упала на больничную койку. Мне едва удалось опереться ладонями о подушку с обеих сторон от его головы, нависнув над Виком. Волосы смешались с его прядями – чёрное с каштановым, и, оказавшись напротив Вика, я замерла, забегала взглядом по его лицу.

– Что ты делаешь?

– На передачку свою любуюсь, – спокойно ответил он, поднимая перебинтованную руку, и отвёл от моего лица чёлку. – Десять минут?

– Да.

Он не произнёс ни одной красивой фразы, не стал размениваться на флирт, не смущался, не пытался меня очаровать. Вик оставался собой, даже когда крепко обхватил меня под бёдра, толкнув себе на грудь, и молча прикоснулся губами к моим и ласково провёл по ним. Мы соприкоснулись кончиками носов. От горла до живота меня обожгло так, что пришлось с тихим стоном выдохнуть в его лицо. Я зарыла пальцы ему в волосы, скользнула по выбритым вискам, закрыла его лицо своими предплечьями, и нам стало темно и тесно. И наконец-то очень хорошо. Он крепко обнял меня за талию. Я скользнула ладонью ему под рубашку и ощутила плотную повязку.

– Как себя чувствуешь?

– Мне наконец-то дали обезболивающее, – серьёзно сказал он, – и, знаешь, п-подействовало.

Мы тихо рассмеялись, прижались друг к другу лбами и прикрыли глаза. Воздух, кажется, маревом дрожал между нами. За дверью кто-то прошёл по коридору, постукивая каблуками. Нам было всё равно. Единственное, чего я хотела, – чтобы мои десять минут обнулили и я могла пережить их заново.

Я вывернулась из его рук и присела на край постели. Вик растерялся.

– Что не так?

Я хохотнула:

– Ты вылитый кот из той рекламы, ну, знаешь… «Котики в рекламе Смоллс хотят побольше корма и чтоб хозяева пореже уходили из дома». – Я пригладила волосы ему на макушке и сама зачесала их назад. Вик закатил глаза. – Ты весь перевязан. На тебе живого места нет. Вылечись и встань на ноги, герой-любовник. Тебе нельзя перевозбуждаться.

– Я вполне здоров, – заявил он. И зевнул.

– Ну конечно. У тебя слипаются глаза.

– Просто я под капельницей. Чудо, что проснулся и в сознании. Обычно, знаешь, – он хмыкнул, – даже если не сплю, кажется, что плыву по воде на каноэ. Приятное такое чувство невесомости.

– Зато во сне быстрее поправишься, – нежно сказала я.

– Хотел бы я не спать в другой раз, когда ты придёшь.

– Думаешь, приду?

– Вредина.

Он легонько толкнул меня в плечо кулаком и сразу устало уронил его на матрас. Наверняка вместе с лекарством, поступающим внутривенно, он получает и лёгкий седатив, либо обезболивающее давало снотворный эффект. На моих глазах Вик медленно засыпал. Веки его смежались, взгляд становился сонным. Я погладила пальцы и улыбнулась.

– Не уходи хотя бы, пока не усну, – попросил он.

– Не уйду, – обещала я. – Ладно, без издёвок: буду приходить так часто, как могу.

– Тогда я счастлив, чикáла… – сонно пробормотал он и снова зевнул. Затем немного встряхнулся. Я поняла это по тому, как дрогнул всем телом и тут же снова приоткрыл узкую полоску усталых глаз.

– Не борись, спи, – шепнула я.

Потом подвинулась к нему ближе и наклонилась, целуя сначала одно веко, затем другое. Вик устало уронил щёку на подушку. Лекарство было сильнее него. Он заснул, уходя всё дальше и дальше, в мир грёз. Только сейчас я смогла хорошенько разглядеть, сколько неглубоких, но уже заметных морщин было у его глаз и как глубоки – не по-юношески – были складки возле губ.

– Ну что, забывчивый Шикоба. – Я вынула из кармана амулет-перо и накинула ему на шею. – Теперь всё в порядке.

Моё время давно истекло, но уходить не хотелось. Впервые за долгих несколько недель я была с ним рядом и видела, что он в порядке. Сколько бессонных ночей я пережила? Сколько раз прокручивала в голове одну и ту же сцену в лесу?

В коридоре послышался женский голос. Я осторожно прикрыла Вика пледом, разгладила его на груди. Голос показался мне знакомым. Спустя пару сердито брошенных фраз я безошибочно узнала его. Это была его мать, Селена. Что она здесь делает? Я осторожно встала с койки и подошла ближе к двери, чтобы вслушаться в слова.

– Это ты виновата. Столько лет, и всё без толку… – Голос у неё дрожал. – Что мы ему дали? Ничего. Только отбирали всю дорогу, а пришли к тому же, от чего бежали.

– Всё сказала? – холодно произнесли в ответ, и я похолодела.

Аделаида?! Она сказала, что не общается с дочерью. Оказывается, солгала?

– А теперь послушай меня, хорошенько послушай. Оставь Пёрышко в покое. Пусть живёт как привык. Он сейчас счастлив, он не одинок. Отстань от него.

– Девочка из города? С ней всё несерьёзно. Не приплетай никого к этому. Думаешь, что приветишь её и Вик будет доволен?

– А ты хочешь, чтобы он всю жизнь страдал без твоего внимания, так? У него, конечно, права на личное счастье нет, – грубо оборвала её Аделаида. – Мы уже проходили это. Мы решили так вместе, двадцать три года назад, но та история уже поросла травой. Ты похоронила Вика, он похоронил тебя. Ему это далось больнее. Прекрати это, Селена, и уходи отсюда. Ты навлечёшь на нас беду. Я не пущу тебя к сыну.

– Это мой сын.

Но голос Аделаиды прозвучал так низко и угрожающе, что я поёжилась и отпрянула от двери.

– Уже давно нет.

Воцарилась тишина, такая резкая и злая, что казалось, она была хуже ругани. Я подошла к койке Вика, положила цветы на тумбочку и напоследок коснулась ладонью его лба, желая запомнить это прикосновение. Запомнить для себя.

Дверь в палату резко открылась. На пороге была та, кого я искала три недели назад. Стройная, статная и очень прямая женщина в изящном чёрном плаще, вязаном платье под ним, в ботинках-челси. Она была похожа на свою мать как две капли воды, только значительно моложе, и индейская кровь в ней играла бурно, хотя и сочеталась с другой, явно европейской, делая Селену Каллиген ещё красивее, чем она могла быть. Изящные брови при виде меня взлетели, пухлые губы скривились. Она посмотрела так, словно я была змеёй, забравшейся Вику на грудь. Мы молча разглядывали друг друга целую вечность, и ей совершенно не было неловко. Напротив, тяжёлый, тёмный взгляд пробирал до костей. Я инстинктивно коснулась рукой серебряного ловца Аделаиды, которого носила с тех пор, как его подарили, не снимая, и первой сделала шаг навстречу. Селена метнула на ловца резкий взгляд – почти ненавидящий, – а затем развернулась и быстро вышла из палаты, дробно постукивая каблуками.

Вместо неё заглянула Аделаида. Поначалу я не узнала в этой статной женщине с гордой осанкой ту старушку возле ветхого домика. Она была сегодня в симпатичном бордовом брючном костюме. Седые длинные волосы убрала в косу за спиной. На голове её был шёлковый платок. Она заметила мой порыв и властно сказала Селене вслед:

– Пусть идёт. А мы останемся. Это наше место, наши заботы. Верно?

Я встретилась с ней взглядом. Она бросила это не просто так, наугад. Метила точно в цель, говорила мне – я разрешаю тебе быть рядом с Виком. Не ей. Тебе. Странное чувство, что эти женщины играют мной так же легко, как самим Виком, стеснило мою грудь, но я кивнула Аделаиде и улыбнулась.

И получила улыбку в ответ.

* * *

До самой ночи я не могла забыть об Аделаиде и Селене, не понимая, чего они добиваются и что скрывают. Сегодня Селена не была похожа на человека, отказавшегося от собственного сына. Она не забыла его. Не хотела уступать. Выходит, Аделаида лгала? Но зачем? И почему на Оук-Стрит, 13, Селена холодно вторила ей: он мне не сын.

Что, чёрт возьми, происходит?

После ужина я поднялась к себе в комнату и устало поглядела в зеркало на собственное отражение.

– Господи, – выдавила я и провела пальцами по знатным синякам под глазами. Вид не очень: последние новости пусть и радовали, но что-то глубоко внутри не давало покоя. Мне не верилось, что жизнь стала налаживаться. Казалось, это только затишье перед бурей, которая грозит вот-вот разразиться.

Полиция уже неделю как твердила, что взяла след Крика и ищет его на северо-западе Сагадахока, между Скарборо и Санфордом. Вик здесь, в больнице, в безопасности, и ему ничто не угрожает, если Крика действительно видели в Санфорде, в сорока милях отсюда. Я не хотела признаться себе, что волновалась за него тоже.

Что будет, если его поймают? Смогут ли взять живым, или он сделает всё, чтобы не даться в руки полиции? А в тюрьме его приговорят к смертой казни? Очевидно, да. На него повесят все эти убийства, их уже хватит, чтобы дать несколько пожизненных. Как сейчас казнят преступников? Сажают на электрический стул? Вводят смертельные инъекции? Кажется, второе. Господи! Я спрятала лицо в ладонях и покачала головой. В последние дни это не выходит у меня из головы, а ночами мучают кошмары. Лениво стянув джинсы, в одной футболке и трусах я заползла под одеяло совершенно без сил. Голова была тяжёлой. Я устало прикрыла глаза. Если заснуть сейчас, этот, старый, день кончится и начнётся другой. Быть может, он будет получше.

Я легла на подушку и провалилась в тягостную чёрную дрёму.

Не прошло и нескольких секунд, как кто-то бесплотный толкнул меня в грудь, и я повалилась через край кровати, сквозь пространство спиной вперёд, и падала, падала, падала во тьму, пока не проснулась.

Глаза я открыла на втором ярусе кровати в лагере Мел-о-Ларк и стиснула край старого шерстяного пледа. Он знакомо покалывал пальцы. Темнота была густой, как гуашевая краска, и не растворялась от бледной луны, смотревшей в окна, точно поглощая свет. Поначалу сумрак непроглядно покрывал каждый фут. Но потом тучи отплыли в стороны, точно декорации в театральной постановке, и трупно-серебряная луна бледным набрякшим глазом осветила домик. Я вздрогнула и застыла.

Под потолком на крюках висели одетые в белые саваны люди. Множество людей. Их тела слабо покачивались на скрипящих верёвках, оборванная ткань облегала окоченевшие тела. Кому-то саван был короток: из-под него торчали посеревшие, в синяках, босые ноги.

Что это за место?

– Это твой сон, – сказал знакомый хриплый голос справа.

Я повернулась и увидела Крика. Его не было здесь мгновение назад, но теперь он сидел на краю кровати. Я отшатнулась от него, не рассчитав, завалилась назад и едва не упала. Он схватил меня за запястье и притянул себе на грудь.

– Тихо, – сказал из-под маски. Она казалась старой, потрескавшейся и окроплённой засохшей, забуревшей кровью. – Не шуми.

– Лучше отпусти меня! – сердито вскинулась я. – Убийца, кромсальщик. Ревнивое ничтожество.

– Позже отпущу. Может быть. – Он бесшумно спрыгнул на пол и протянул ко мне руки. – И мне всё равно, говори что хочешь. Здесь небезопасно. Пойдём.

– Небезопасно – идти куда-то с тобой, – резко сказала я.

И заткнулась. Послышался скрип верёвки, и тело одного из повешенных медленно повернулось, покачиваясь в воздухе, точно кто-то толкнул его.

Крик выразительно склонил набок голову.

– Останешься здесь одна? – снова спросил он.

Я оперлась ладонями о его предплечья. Он легко опустил меня на доски и завёл себе за спину. И, так как это был сон, за мгновение в нём всё неуловимо поменялось.

В бесконечно длинной комнате стало ещё темнее, точно луну снаружи вновь затмили тучи. Казалось, пространство стало вытянутым, как кишка, и потерялось во мраке. Только угадывались силуэты покойников, подвешенных к потолку, и от них на пол падали длинные страшные тени, которые накрыли нас обоих.

– Что это? – шепнула я и стиснула ремень на брюках Крика, опускающийся вместе с портупеей по бедру к ляжке. – Что это, чёрт побери?

Они обернулись к нам, один за другим с тихим скрипом волокон на натянутых верёвках – все висельники, замирая как раз в тот момент, когда их лица, покрытые саванами, оказывались против наших. Они смотрели на нас там, из-под ткани. Крик спокойно ответил:

– Это всего лишь мой сон, малышка.

– А что тогда я здесь делаю?

– Ты – его главная часть.

Он причинил мне столько страха и боли. Он перевернул всю мою жизнь. Он не отпускает меня наяву, терзает и теперь. Как бы сильно я на него ни злилась, но теперь он стал щитом от всепоглощающего ужаса, единственным препятствием между мной и тем жутким нечто, с которым я не хотела встречаться. Я положила ладонь между его лопаток и услышала, как гулко и глубоко билось его сердце. Оно пульсировало живым теплом. Я прижалась к спине щекой и шепнула:

– Если это твой сон, тогда проснись. Я не хочу видеть то, что видишь ты.

– Здесь не я командую, а кое-кто другой.

– И кто же? Злой-презлой Бугимен?

– Нет, – задумчиво сказал Крик. – Мистер Буги выглядит не так, как это, и не имеет к нему никакого отношения.

– Мистер Буги?

В высокое чёрное окно, похожее на провал в бездну, что-то стукнуло.

Бам.

Бам.

Бам.

Я вздрогнула и посмотрела в темноту, но не уловила ни малейшего движения. Крик взглянул туда же. Его дыхание было ровным и спокойным.

– Ты видишь? – спросил он.

– Что?

– Это. – И, помолчав, добавил: – Руки.

В этот раз я смогла разглядеть, что к запотевшему стеклу из мрака и пустоты прислонилась человеческая ладонь. Крик отступил назад.

– Руки – это плохо, – сказал он, напрягшись всем телом. – Это значит, он уже здесь.

– Кто – он?

– Неважно. Бежим.

Я вздрогнула, когда комнату наполнил голос. Казалось, кто-то включил запись на радио или пластинке, и сквозь шорохи и шумы записывающей ленты я услышала женский тонкий голос:

– Куда вы собрались, детки?

Он был везде и нигде, дробью отскакивал от стен и множился, отдаваясь эхом в лагерном домике, отчего тот снова показался бесконечно огромным. Бесконечно пустым.

– Это точно он, а не она?

– Он умеет говорить разными голосами, – тихо сказал Крик.

– Разными-разными-разными, – пропели нам в ответ, только голос был уже детским.

А затем в окна забарабанили ладони. Они бились в окна – десятки бледных рук сыпали ударами со всех сторон. Я сжалась от страха и забегала взглядом по сторонам. Руки били в стены, стучали в доски под ногами. Половицы отошли от земли, заходили ходуном, ощерившись дощатыми щербатыми краями, и из них выглянули чёрные грязные пальцы. Я вскрикнула и выпустила ремень Крика из руки, чтобы зажать ладонями уши, – но убийца сгрёб меня в крепкие объятия, а затем вынул свой серебристо-чёрный нож.

– Ты можешь напугать её, – крикнул он громче и злее тех, кто пытался ворваться в дом. – Но я тебя не боюсь.

Его холодный голос был оскалом из-под маски. Он не врал, потому что был не жертвой, а охотником, попавшим на чужие угодья.

Кулаки яростно колотили в стены, и между звуками ударов, похожими на ритуальные барабаны, я услышала сиплое воронье карканье. Крик сжал моё плечо до боли, и боль эта отрезвила меня. Я подняла на него взгляд.

– Мы уходим, – бросил он. – Как можно скорее. Сейчас!

Он потащил меня следом за собой, удаляясь прочь от висельников в непроглядную тьму. Они медленно таяли в ней белыми длинными свечами, оставаясь всё дальше, за спиной, и раскачиваясь в петлях. Наши шаги дробью отстукивали по полу. Гнилые доски скрипели на все лады, с потолка тянулись серебристые нити паутины. Крик запястьем отвёл их от своей маски. С каждым разом, стоило мне моргнуть, мы проваливались всё глубже и глубже во мрак коридора, похожего на глотку чудовища.

Мы спускались вниз или шли наверх? Я не могла этого понять.

– Хочешь, я съем её? – шёпотом спросили у нас стены. Крик притянул меня ближе, заставив шагать бок о бок с собой. – Хочешь, раскрою её на куски?

Он взглянул по сторонам и сплёл наши пальцы так крепко, что рука у меня заболела до локтя.

– Ты тоже хочешь этого. Хочешь погрузить в неё нож. Хочешь отрубить ей голову. Хочешь, чтобы она принадлежала только тебе, – стеклянно сказали окна, когда мы прошли мимо. Света из них не было. Снаружи царила безмолвная мгла.

– Чем бы ты ни было, во сне или наяву, но ты познакомишься со мной ближе, если тронешь её, – сказал Крик и опустил руку с ножом вдоль бедра. – Давай, мразь. Выйди ко мне. Я и мой нож уже ждём, когда сможем взглянуть, какой ты изнутри, и вот тогда я посмеюсь.

– Я хочу повесить её на собственных кишках. Она будет хорошо смотреться под потолком, среди моих гостей.

Меня охватила дрожь. Могу ли я умереть во сне? И правда ли это сон? Здесь всё кажется настолько реалистичным, что стало не по себе.

– Не бойся, – коротко бросил Крик. – Я никому тебя не отдам.

– Я не боюсь, – солгала я.

За нами кто-то шёл. Мы слышали шаги. Крик остановился, встала и я. Шаги тоже стихли. Крик хмыкнул и снова прошёл вперёд. Через несколько секунд нас начали догонять. Я тихо спросила, не имея ни малейшего желания обернуться и посмотреть:

– Оно не может нам навредить?

– Не знаю.

– А если навредит, нам будет плохо не только во сне, но и наяву?

– Я не знаю!

Он остановился. Шаги за спиной запнулись и тоже стихли, но теперь мы услышали тяжёлое сиплое дыхание. Крик взглянул на меня. Густые тени легли на его маску; почудилось, что его нарисованные чёрные губы дрогнули и шевельнулись, как живые. Его маска была действительно лицом. Ложным Лицом. А может, настоящим? От испуга я сжала плечи.

И тут из темноты словно по монорельсу на нас вылетело тело, покрытое саваном. Коридор огласило мерзкое воронье карканье. Ткань облепила висельника и очертила кричащий рот, а по белому грязному савану медленно расплывались кровавые пятна, подобно следам от ударов ножа.

Крик на секунду замешкался, и висельник снёс его с ног. Мы повалились на пол, но Крик тут же перекатился и вскочил. Он уклонился от нового мертвеца, вылетевшего на него из темноты, раскачиваясь на верёвке.

– Посмотри, что ты сделал с этими людьми, – шепнули стены.

И из темноты, между движущихся, точно по рельсам на потолке, висельников вышло нечто с тропы в лагере Мел-о-Ларк. Его рваная накидка была распахнута, а лицо было утоплено в тени капюшона. Только десятки алых выпуклых глаз вращались в теле, безумно пялясь по сторонам чёрными узкими зрачками-точками. Я так и осталась лежать на полу, не в силах совладать с ледяным страхом, и смотрела, как захлёбывающиеся карканьем покойники пытаются сбить Крика с ног. Они исчезали во тьме, где разворачивались и вылетали на нас снова, как на ярмарочном аттракционе с бешеными сталкивающимися машинками. Стоило мне так подумать, и из стен заиграла громкая музыка, по звучанию похожая на шарманку. Женским голосом многоглазая тварь расхохоталась, глядя, как Крик уворачивался, скользя и ловко маневрируя между тел. Уже совсем другим голосом, грубым и хриплым, существо глумливо крикнуло:

– Пляши, ничтожество! Пляши!

Я услышала яростный рык, рвущийся из груди крик низкой нотой. И когда очередной обагрённый кровью покойник вылетел на него из мрака, он подпрыгнул в изящном сальто, заставляя сильное тело взвиться в воздух. Нож сверкнул ярче мёртвой луны, смотревшей в окна. Ярче молнии. Ярче солнца, если бы то вдруг появилось на небе.

Он срезал верёвку одним ударом.

Покойник рухнул на пол, трепеща и дёргаясь под саваном в ломаной агонии. Тотчас оборвались верёвки, и с оглушительным грохотом, подняв с пола пыль, рухнули все до одного висельники. Крик перевёл взгляд на чёрную тварь и усмехнулся, когда тот молча сжал кулаки.

– Трус, – низко выдохнул он, – охотишься за беспомощной девчонкой.

Тот блеснул зубастой улыбкой из-под капюшона. Во тьме вспыхнуло шесть узких алых глаз. Он сделал медленный шаг вперёд, и Крик задвинул меня за спину, выставив вперёд нож.

– Я вижу вас, – прошептал он и шагнул ещё. – Вижу, вижу, вижу, и охочусь за вами двумя так давно. И вот теперь вы попались.

Накидка слетела с его тела, сорвала капюшон с головы. Стены огласил нечеловеческий рёв. Они схлопнулись, как челюсти капкана, и смяли нас. Резкая боль пронзила меня насквозь, и я услышала чей-то крик, полный боли. Последним, что я услышала, было карканье – словно галдела огромная стая ворон. А потом проснулась от громкого стука. Я тут же привстала на локтях и застыла.

Это был сон. Это был взаправду только сон, и больше ничего…

Бам! Что-то врезалось в стекло с таким оглушительным ударом, точно в окно мне бросили камень. Бам! Бам! Я сжала плечи и, вскрикнув, вскочила с постели.

Бам! За вуалью, которой было прикрыто окно, показалось пятно, оставленное на стекле. Бам! Это была птица: она ударилась с такой силой, что оставила на стекле трещину.

Бам! Бам! Бам! Бам! Если закрыть глаза, покажется, что это не птичьи тела врезаются в моё окно, а с неба падают крупные градины. Слух стал полон вороньего карканья, в воздухе повис страшный гвалт. Вороны метались за моим окном. Я в жизни не видела такой огромной стаи. Небо стало чёрным от их тел, и они, врезаясь одна за другой в моё окно, оставляли на нём кровавые алые разводы, стекавшие по стеклу, точно слёзы на маске скарборского убийцы. И когда все птицы, точно обезумев, врезались в стены и окна моего дома со всех сторон, я изо всех сил зажала уши ладонями и, сжавшись в углу комнаты, издала громкий протяжный крик.

Словарик индейских слов

Адсила (цалаги) – Цветущая.

А-хо! – дружеское индейское приветствие.

Вакхтерон (гуроны, ирокезы) – Безмолвный Крик, Кричащий.

Вендиго – в мифологии алгонкин дух-людоед, предвестник голодной зимы и символ ненасытного голода. Считалось, что превратиться в вендиго можно в результате проклятия знахаря, укуса вендиго или каннибализма. Эти существа обладают тонким слухом, ночным зрением, нечеловеческой силой и живучестью. Они приманивают жертву свистом или голосом близкого человека.

Кархаконхашикоба (ирокез.) – Ястребиное Перо.

Маски Ложных Лиц – ритуальные ирокезские маски, которые изображали духов, помощников людей. Маска была нужна не чтобы скрыть личность человека, а чтобы трансформировать надевшего её человека в дух, воплощённый в этой маске.

Могавки/мохоки – с ирокезского переводится как «людоеды». Племя североамериканских индейцев, входившее в Союз Лиги Ирокезов. «Хранители восточной двери». Вот интересный факт. Могавки славятся отсутствием страха высоты и прекрасным чувством баланса. Они участвовали в строительстве практически всех значимых объектов Нью-Йорка: Эмпайр-стейт-билдинг, ООН, Мэдисон-сквер-гарден, мосты Джорджа Вашингтона и Генри Гудзона.

Ндэ (ирокез.) – народ.

Томагавк – боевой топор индейцев Северной Америки. Был оружием ближнего боя и использовался как спортивный снаряд для метания. В бою метался редко, хотя таких случаев немало задокументировано.

Цалаги – язык племени чероки.

Чероки – с языка племени крик: «говорящие на незнакомом языке». Были обладателями слоговой азбуки, созданной вождём Секвойей. Говорят на языке цалаги. Входили в Союз пяти цивилизованных племён. Богатые чероки даже владели плантациями и сотнями чернокожих рабов. Позже, в 1838–1839 гг., были сосланы вместе с другими племенами в резервации во время принудительной депортации, получившей название «Тропа слёз», что привело к 4000 погибших индейцев.

Чикáла (цалаги) – Маленькая.

Шикоба (ирокез.) – Пёрышко.

Примечания

1

Ричард Рамирес – американский серийный убийца, известный как «Ночной охотник».

2

Уильям «Билли» Лумис – антагонист фильма «Крик», убийца и психопат.

3

Теодор Банди – американский серийный убийца, насильник, похититель людей и некрофил.

4

Родни Алькала – американский серийный убийца, который представлялся жертвам фотографом.

5

Кэлвин Джексон – американский серийный убийца, орудовавший в Вест-Сайде.

6

Джозеф Деанджело – американский серийный убийца из Калифорнии, насильник и грабитель, также известный как Original Night Stalker.

7

Уэсли Крейвен – американский кинорежиссёр, работавший над такими фильмами ужасов, как «Крик» и «Кошмар на улице Вязов».

8

Пинто – член горного племени индейцев, живущих в Мексике.

9

Песня Christian Woman американской метал-группы Type O Negative в авторском переводе.

10

Тонто – индеец и спутник Одинокого рейнджера в американских вестернах.

11

Марк Дакаскос – американский актёр и мастер боевых искусств.

12

Песня Johnny B. Goode американского певца, родоначальника рок-н-ролла Чака Берри в авторском переводе.

13

Песня Wicked Game американского исполнителя Криса Айзека в авторском переводе.

14

Американская народная песня Old Daddy Fox в авторском переводе.

Content

Саша Хеллмейстер
Безмолвный Крик

Пролог

Глава первая Дом, (не) милый дом

Глава вторая Бай-бай, Кейси

Глава третья На месте добычи

Глава четвёртая Танец со смертью

Глава пятая Крик

Глава шестая А вот и Джонни

Глава седьмая Беспокойное утро

Глава восьмая Исповедуй меня

Глава девятая Облава

Глава десятая Убийство в лесу

Глава одиннадцатая Крик, Цейлон и прочие неприятности

Глава двенадцатая По дороге в Нью-Джерси

Глава тринадцатая У пламенеющего костра лагеря Мел-о-Ларк

Глава четырнадцатая В канун Хэллоуина

Глава пятнадцатая Одинокое пёрышко Шикоба

Словарик индейских слов

Примечания