Владимир Малыгин

Небо в кармане

© Владимир Малыгин, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Не вернувшимся из полета посвящается

Пролог

Крепкий парень остановился на лестничной площадке между первым и вторым этажом загородной усадьбы, потянулся и довольно улыбнулся. Как хорошо, когда ничего не болит, а молодое здоровое тело просто-напросто требует движения. Как хорошо жить!

Лестница внизу оканчивалась погруженным в полумрак длинным холлом с чистыми мраморными полами. По обе стороны от двустворчатой входной двери солнечный свет пробивался через узкие высокие окошки, безуспешно пытаясь осветить просторное помещение. С трудом дотягиваясь до первых ступенек, свет отраженными от пола солнечными пятнами бликовал на закрытых дверях нескольких подсобных помещений.

Скользкий полированный мрамор прикрывала роскошная ковровая дорожка. Высокий арочный потолок легко удерживал тяжелую хрустальную люстру, по причине светлого времени суток отключенную от электрического питания.

Левое крыло огромного княжеского дома занимали большая кухня с кладовой для продуктов и просторная столовая. Еще есть гладильная с отдельным входом.

Николай прислушался – тихо в усадьбе, пока никого из прислуги поблизости нет, можно и юность бесшабашную припомнить, немного похулиганить. Из кухни доносится, правда, какое-то звяканье, но двери-то в холл закрыты. Кухарка делом занимается. А вот что там старый дядька делает, очень интересно. Его же голос доносится? Ишь, сказочник! А ведь до сей поры вроде никаких особых отношений с пышногрудой властительницей кухонной посуды и плиты замечено не было. Или он заблуждается на этот счет? Может, завтракают? Пустой желудок предательски забурчал, заставил поморщиться. Предатель, потерпи!

Все правое крыло усадьбы занимал огромный зал для проведения торжественных встреч и балов. Там сейчас безраздельно властвует тишина, а пустые пюпитры и тяжелые стулья с гнутыми спинками спрятались за закрытыми дверями и терпеливо дожидаются оркестрантов. Десятка два точно таких же стульев, на которых так любят отдыхать после танцев дамы, сиротливо прижались к стене. Утреннее солнце легко заглядывает в помещение через большие окна, нежится на натертых паркетных полах, вихрит малочисленные частички пыли в золотистом круговороте вальсов и мазурок, чувствует себя легко и вольготно в этом пустом зале.

Хищно и предвкушающе усмехнулся, в три длинных прыжка преодолел широкий лестничный пролет, при каждом прыжке постепенно сдвигаясь к правой его стороне. Попадая таким образом на боковой обрез дорожки, где ничего не сможет помешать задуманному. Ага! Гладко было на бумаге, да забыли про овраги… Как это обычно и бывает, весьма некстати в холле распахнулась одна из дверей. Закон подлости в действии!

Да ладно бы только распахнулась, но оттуда вышла горничная со стопкой выглаженного белья в руках. И повернула к лестнице…

Стопка была большой, и бедняжка просто не могла видеть стремительно спускающегося по лестнице господина.

Но услышала! Правда, когда уже поздно было отступать.

– Ой! – девушка резко притормозила и все-таки постаралась избежать столкновения, отшатнулась назад. Мягкие туфли скользнули, горничная взмахнула руками, еще раз испуганно ойкнула…

И, не удержав стопку белья на вытянутых руках, упала.

Княжич останавливаться не стал. Да и не смог бы никоим образом. Слишком большую набрал скорость. Но не растерялся, с налета ловко перепрыгнул через ворох рассыпавшегося на мраморе белья и заскользил со свистом на полусогнутых ногах по полированному камню. Искоса глянул на распластанную на полу девицу – смотрит широко распахнутыми глазищами испуганной серны и уже пытается подняться. Значит, все хорошо, не ушиблась.

Успел еще мельком полюбоваться стройными ножками и улыбнуться девахе. Извернулся в скольжении, подмигнул и… упустил время. Оттого и не успел вовремя перепрыгнуть на ковровую дорожку, притормозить и остановиться. Хорошо хоть руки успел перед собой выставить! Так и впечатался вытянутыми вперед руками во входную дверь, с силой толкая ее от себя.

Ба-бах!

Тяжелая наборная дверь лихо распахнулась, ударила ручкой по оштукатуренной каменной стене, отскочила от нее и собралась было снова закрыться, да княжич не дал, придержал рукой, оттолкнул бедром. Потирая ушибленную о дубовые доски ладонь, выскочил на крыльцо и зажмурился после сумрака холла. Солнце уже успело подняться над дальним лесом…

* * *

– Куда, оглашенный! А позавтракать? – где-то за спиной привычно беззлобно ругался Степан, мой дядька, и поспешал следом, стараясь не отстать. И когда только успел из кухни выскочить?

Потому и дверь пришлось придержать, чтобы его тяжелой створкой на выходе не прибило. Все-таки возраст у него уже того, к рубежу жизни подходит. Беречь искренне заботящегося обо мне человека нужно. Столько сил в меня вложил. И здоровья, что уж говорить…

Дядька протрусил мимо поднимающейся с пола и торопливо поправляющей платье горничной, укоризненно покачал головой. Ей или мне, я так и не понял. Да и не до того мне было.

– Ну? Чего ты так долго? – наконец-то отпустил дверь. Та с грохотом за ним захлопнулась. Заработал в свою сторону еще один укоризненный взгляд и не обратил на него никакого внимания. Пустое! Сколько раз отцу предлагал поменять пружину на более слабую, а? Уже и не упомню, сколько. Так ведь нет, князь не желает, чтобы по дому гуляли сквозняки, а тепло в зимнюю пору свободно уходило из дома.

Замер на месте, стараясь унять нервную дрожь. Хорошо быть молодым и здоровым! Тело просто требовало двигательной активности.

Набрал прохладного утреннего воздуха в грудь, от души набрал, так что даже тесно и больно легким стало. Плавно выдохнул, степенно и неторопливо шагнул на первую ступеньку, счастливо рассмеялся и все-таки не удержался, лихо сбежал с крыльца на утоптанный двор, крепкие дубовые плахи даже не скрипнули под ногами. С предпоследней ступени просто спрыгнул, звучно притопнув подошвами мягких сапожек по утрамбованной земле. Земле, которая даже в затяжные дожди не раскисала. Лишь становилась скользкой, словно лед зимой. Впрочем, с этим давно научились бороться – были везде прокопаны небольшие дренажные канавки. Маленькие, неглубокие, в пядь где-то. По ним лишняя влага и уходила со двора. За зиму эти канавки, само собой, замывало, поэтому каждую весну их прокапывали вновь и потом весь год тщательно следили за их состоянием. Еще бы! Кому охота по грязи плавать? Да, а чтобы ноги не разъезжались, двор засыпали соломенной трухой. Так было не скользко.

Шагнул вперед, остановился на мгновение, жадным взглядом пожирая стоящий передо мною аппарат. Наконец-то я сделал это! Сколько бессонных ночей потратил, сколько нервов пережег, сколько денег… Денег, да-а… Много их ушло на эту мою причуду, спасибо мачехе с папенькой, поверившим в меня и поддержавших мои начинания. «Причудой» не я ее называю, так по всей округе соседи шушукаются. Кто-то вполголоса за спиной, чтобы я не услышал, а кто-то и в полный голос. Но все равно так, чтобы я не услышал. А то ведь можно и огрести! Были уже прецеденты…

Здесь уже можно унюхать запахи лака, резины, металла и бензина. Да не запахи, а для увлеченного творческим и любимым делом человека правильнее будет сказать – ароматы. Понимающий человек в этом утверждении меня полностью поддержит.

Втянул в себя эти ароматы, красота! Даже зажмурился от удовольствия.

Чуть в стороне толпилась любопытная прислуга. Стоят как раз под кухонными окнами. А над ними в открытом окне та самая повариха, как картинка, нарисовалась. Лицо круглое, от жаркой плиты щеки красные, брови темные вразлет, русые волосы под платок убраны, глаза голубые, как небо чистое. Повезло нам с искусницей! Готовит просто великолепно. Все хорошо, а женщину жалко. Вдова она уже второй год. Муж как раз на японской погиб. Так что, может, и ничего, что дядька на кухне стал чаще пропадать? Да и не такой уж он и старый. Это мне по молодости лет так кажется. Молодости свойственно ошибаться и преувеличивать…

Изредка из толпы доносились обрывки разговоров мужиков, охи и ахи баб, осторожные вопросы ребятни. Всем было любопытно. Еще бы, последние полгода я каждый день пропадал в огромном каретном сарае, специально отстроенном ударными темпами именно для этой цели. Прежний, что до сей поры исправно служил семье, оказался слишком мал размерами для новой барской причуды.

И не только новый каретный сарай был построен; из города то и дело везли какие-то замысловатые железки, рулоны тканей, вонючую, как барин говорил, резину. Один из хозяйских автомобилей, страшно сказать, разобрали на детали!

А еще во-о-он там, за садом, чуть раньше каретного сарая, барин повелел поставить лабораторию. Чудное слово! С первого раза никто из нанятой прислуги не смог правильно выговорить. И со второго тоже. А вот с двадцатого, да. Так и научились новым словам и при случае козыряли перед деревенскими неучами своей грамотностью, новыми знаниями и кичились приобщенностью к хозяйским странностям.

Из-за дома вальяжно вырулил петух, огляделся на предмет опасности. Наклонил набок голову, тряхнул роскошным малиновым гребнем, захлопал крыльями и закукарекал, подзывая к себе гарем. В который уже раз умудрился выбраться из птичьего дворика, разбойник.

Пестрой толпой вынеслись куры, забегали вокруг своего хозяина, закудахтали восторженно, не обращая никакого внимания на собравшуюся перед парадным входом толпу. Петух же захлопал крыльями, забормотал что-то на своем курином языке, собирая кур в кучу вокруг себя. Опасался, похоже, за свой гарем, чертяка! Важно загреб когтистой лапой сухой грунт и отошел в сторону. Куры тотчас же принялись рыть землю в этом месте. Зря, конечно. Здесь не то, что червяков, зернышек давно нет. Это вокруг кормушки рыть нужно.

Тут же кто-то из мужиков-подсобников метнул в злостных нарушителей торжественного момента метлу, отгоняя куриное семейство прочь. Само собой, метла далеко не полетела, но куриную стайку все-таки прогнала прочь. Куры как прибежали скопом, так скопом и умчались за угол дома. Лишь петух удалился не спеша, постоянно оборачиваясь и вроде бы как запоминая обидчиков. Напоследок еще раз кукарекнул, взмахнул крыльями и скрылся за углом.

Ох, как заругались на кинувшего женщины, загомонили и тут же разом замолкли. Застыли. Как обрезало. Шикнул кто-то. Управляющий, похоже, к порядку привел.

Тишина на дворе хозяйской усадьбы наступила такая, какая бывает именно что ранним летним утром в деревне. Когда стадо уже ушло на выпас, когда гусей выгнали на озеро, а мужики уехали на сенокос. И наступила редкая по летней горячей поре минута затишья. Сейчас бабы выйдут из своих домишек, и закипит работа. А пока тишь да гладь, да божья благодать.

Здесь же и сейчас без дела осталась лишь нанятая для обеспечения хозяйства прислуга и бестолковое куриное племя где-то за домом. А что куры? Говорю же, бестолковая птица. За нее даже в той моей жизни никого не штрафовали, если мало ли где на дороге под колеса попадет.

Но вку-у-сная, этого не отнять. А уж какой из нее суп с лапшой наша повариха готовит, не рассказать! Прозрачный бульон с желтенькими кружочками жирка на поверхности, белая лапшичка, картошечка и морковка кубиками… Сверху укропчик для аромата… Да с белым хлебом с хрустящей корочкой… Вспомнил и слюной захлебнулся. В который уж раз скандалист-желудок забурчал, забормотал, явно снова уговаривает на кухню вернуться. Ни за что! Все потом.

Ах да, сверху и чуть в стороне, как раз над полем, жаворонок поет. Значит, все хорошо будет.

Приглушенный петушиный крик за домом (никак не уймется, зараза) заставил прийти в себя и зашагать вперед, к стоящим у аппарата плотнику с кузнецом. Мои первейшие помощники во всех моих начинаниях. Повезло, что сумел найти таких толковых и из города сманить. Заинтересовал новшествами. Что бы я без них делал?

Оба принарядились ради такого случая в новые косоворотки. Синенькие такие, сатиновые, простенькие. Поверх жилетки. На головы парадные картузы напялили, ноги в сапоги, сразу видно, что необмятые обули. Встречают торжественно!

– Вот, твое сиятельство, выкатили аппарат. С утречка пораньше, как ты и распорядился вчерась. – Плотник ласково погладил кончиками пальцев обтянутую полотном кромку крыла. – И на лугу роса уже как раз успела высохнуть.

Кивнул в ответ, на большее от избытка чувств не хватило. Улыбнулся, получил в ответ широкую от уха до уха шальную улыбку. Похоже, плотник до сей поры сам себе не верил, что у него такое чудо сотвориться может. На друга своего оглянулся, тот степенно вперед и шагнул. Встал рядком, огладил свою вечно подпаленную и оттого короткую бороду, поклонился чинно:

– Принимай аппарат, Николай Дмитриевич! – теперь уже и кузнец в свой черед улыбнулся.

– Никак успел узел за ночь доделать, Прокопыч? – пришлось ответить, а сам не удержался от соблазна, вслед за плотником по лакированной липовой законцовке крыла ладошкой провел.

Протарабанил, пробежался так же легонечко самыми кончиками пальцев по обшивке, и туго натянутая ткань, пропитанная на два слоя моим самодельным эмалитом, тут же отзывчиво благодарно загудела барабаном.

– Пришлось по новой кронштейны крепления рессоры переваривать и калить. Не за ночь, конечно, но уж до полуночи точно успел с ними закончить. Сразу собирать не стал, сам понимаешь. Утром уже собрали, с подмастерьями. А ведь хорошо получилось, сам посмотри!

Наклонился, осмотрел переделанное крепление колес, попутно попинал ногой тугую покрышку. Зачем? Положено потому что. Или, если уж совсем по-честному, захотелось так.

Удар с колеса передался на дугу рессоры, с нее перекочевал на корпус и плоскости. Крыло тут же отозвалось глухим гулом. Возмущается! Ладно, больше не буду. Пошатал рукой подкос, напрягся, толкнул, и аппарат легко стронулся с места, прокатился немного вперед, сантиметров тридцать, не больше. Но больше и не нужно. Проверил, как переделанное шасси работает, и достаточно.

– А ведь легко идет! – оглянулся на кузнеца с плотником. Собравшаяся во дворе толпа колыхнулась и подошла ближе, стараясь не упустить ни одного нашего слова. Оглянулся. Стоят, опасаются, но очень уж им интересно, что за диво такое у нас получилось. Шеи вытянули, прислушиваются к разговору. Уже к вечеру новость о сегодняшнем испытании разнесется по всей округе.

– Ну что? Убираем плетень? – от нетерпения плотник аж приплясывает на месте.

– Плетень… – задрал голову, осмотрел голубое без единого облачка небо. С погодой сегодня повезло, даже ветра нет. В этот момент еще раз проголосил свою победную песню петух. Это точно к добру! Улыбнулся и решительно махнул рукой. – Убираем! И выкатываем его вперед, на поле.

– А мотор? – не унимается гений стамески и рубанка. – Мотор тоже запустим?

– И мотор запустим. – улыбнулся в ответ. Обратил уже внимание на две явно пустые жестянки из-под бензина рядом с колесом. – Гляжу, заправили уже?

– И заправили, и масло проверили, и уровень воды в радиаторе пальцем пощупали! – с гордым видом тут же доложил Федотыч.

Плотник мало, что мужик в возрасте, но от радости и еле сдерживаемого нетерпения едва ли на месте не пританцовывает, чуть ли дитем не прыгает. Он же не только назначенную работу делал, он душу в этот аппарат вкладывал. Вот и горит в предвкушении испытания. Да они тут с кузнецом на пару оба такие, единомышленники увлеченные.

Повезло мне с этими мастерами. Ладно, квалификация у них высокая, но ума и опыта у этих двоих на добрый десяток простых работяг хватит. Один, как Левша, блоху подковать сможет (если его, само собой, грамотно озадачить и мотивировать), второй с деревом как с воском работает. Любую финтифлюшку вырежет, как вылепит. Что интересно, на глазок. А точность будет заданная! Гений, говорю же.

Ответственный момент наступает. Можно сказать, исторический. Понимаю, сам с трудом удерживаюсь, так и хочется аппарат помочь выкатывать. Но нельзя. Мое дело руководить!

Пока Федотыч передавал мой приказ управляющему, кузнец взмахом руки подозвал к себе своих двух помощников:

– Руки покажите! Отмыли, неучи? Тогда дружно за законцовки взялись, как учил. Один на эту сторону, второй на другую. Да осторожно крыло ручищами своими кривыми лапайте. Кто продавит пальцами полотно, год у меня будет бесплатно на подхвате сидеть, уголь подавать. Готовы?

Кузнец оглянулся на меня. Пришла моя пора командовать.

– Он легко катится, поэтому сильно на крыло не налегайте. Аккуратно толкайте, – перекрестился. – Ну, с Богом. Пошли!

Самолетик легко покатился вперед, перепрыгнул через невысокий валик земли и травы, оставшейся на месте убранного плетня, зашуршал шинами по скошенной стерне.

Засуетилась прислуга, колыхнулась, шагнула вперед, да притормозила, остановленная властным рыком управляющего. Вот тоже примечательная личность! Давний папашин знакомец. Сдается мне, что когда-то они воевали вместе. Потом его за собой в имение и сманил. И уговорил остаться. А что? И компаньон в дружеских посиделках длинными зимними вечерами, и никакого урона чести, сослуживец же. И за мной этак ненавязчиво присматривает, подсказывает в нужный момент важные вещи.

Запричитали бабы, закрестили меня вслед перстами, забормотали молитвы, отскочили в сторону девки. Лишь мелкая любопытная ребятня все старалась подойти ближе, прикоснуться руками к очередной княжеской причуде. Старалась, да кто бы их близко подпустил? Поэтому не нашли ничего лучше, чем просто идти следом за аппаратом, с важным видом обсуждая каждую замеченную деталь. Только и слышалось от них – крыло, фюзеляж, мотор и шасси. Соображают! И когда только успели умных слов нахвататься?

Правда, дальше за плетень на поле никого из дворовой прислуги не пустили. Вперед прошли двое, кузнец да плотник. Ну и помощнички, сейчас осторожно выкатывающие аппарат на заранее отмеченную и расчищенную от стерни площадку.

Все, мы на месте. Помощники с важным видом протерли рукавом те места на крыле, которые пальцами лапали, и отошли в сторону, периодически с гордым видом косясь на замершую у края поля толпу. Недалеко, за спину к кузнецу. Мало ли, помощь какая нам понадобится. А они уже тут!

Обошел вокруг самолетика, проверил целостность обшивки, попинал, как водится, покрышки, открыл пробку горловины бензобака и заглянул внутрь. Как смог, конечно. Но уровень топлива на глазок проверил. Дальше масло щупом и воду в радиаторе, натяжение расчалок. Вот и весь предполетный осмотр. Остальное только практика покажет.

Оглянулся на внимательно наблюдающих за каждым моим шагом мастеров, улыбнулся уверенно, кивнул головой.

– Готовимся к запуску!

Мастера разом шагнули вперед. Прокопыч за винт ухватился крепкой рукой, да так и замер. Федотыч перехватил у кузнецовых помощников небольшую стремянку и приставил к борту самолетика. Пусть и без нее можно в кабину забраться, не так тут и высоко от земли, но со стремянкой важности больше. Приставил и придерживает рукой, отходить не хочет. Сейчас еще и меня ненароком поддержит, чтобы не оступился и не свалился на землю. Все еще опасаются после того давнего случая за мое здоровье…

– Ну что? С Богом? – с улыбкой принял помощь плотника и рыбкой нырнул в кабину.

Уселся в кресло, поерзал, устраиваясь поудобнее, пристегнул ремни. Осмотрел примитивную кабину, приборы, покачал ручкой, пошевелил педалями. Тормоза? Нет пока тормозов. Все работает нормально, рулевые плоскости отклоняются соответствующе. Проконтролировал, убрал ли стремянку Федотыч, открыл топливный краник.

Показал напряженно наблюдающему за мной кузнецу понятный каждому в моем времени жест из сложенного колечком большого и указательного пальцев, скомандовал в голос:

– Давай, Прокопыч, действуй! От винта!

За спиной заголосили и тут же замолчали бабы. А кузнец, не зря столько времени тренировались, прокрутил винт и в свой черед крикнул:

– Контакт!

– Есть контакт! – и я включил зажигание…

Глава 1

Вскинулся, захлебываясь криком. Заклекотал крик в горле, ужасом сдавило сердце. Неумолимая память выдала картинку: вот же она, земля! Летит в лобовое. Последнее, что помню, – быстро надвигающийся зеленый массив леса и грязно-белые пятна снега на бурой весенней земле, заваленный на девяносто градусов горизонт и хвойный редкий лес над головой с отдельно стоящими деревьями на опушке, с дорогами и натоптанными тропами, просеками и прогалинами. И ручей, ручей еще был, это я точно помню. Во льду, конечно, по этому времени года. А почему именно ручей, а не еще одна дорога или тропинка? Так с высоты по извивам русла сразу понятно, что есть что. Опыт, его не пропьешь.

Как помню и белый, вспухший облаком клуб дыма на земле, отмечающий место старта ракеты «земля-воздух». И холодный голос речевого информатора: «Ракетная опасность!» И прерывистая сигнализация, красное мигание сигнализаторов, и последующий за всем этим маневр уклонения с отстрелом тепловых ловушек. Как учили, убрал обороты, крутнулся на ракету, не сводя глаз с белого следа быстро приближающегося дыма. Перегрузка прижала к спинке сиденья, в глазах потемнело. И вроде бы удалось ускользнуть, да только враг мне попался слишком ушлый, тут же пошла вслед еще одна ракета, уже с другой точки, и вот тут уже все, каюк! Не хватило высоты, маневра. Обороты-то на малом газу были. Ну и времени, само собой, с удачей. И покидать машину в таком глубоком крене никакого смысла не было, слишком близко земля. Летали-то всегда на предельно малых…

Вторая ракета рядом разорвалась, окатила шрапнельной россыпью, машина содрогнулась, застонала искореженным металлом фюзеляжа и неудержимо начала заваливаться на спину, опуская нос к земле. Захлебнулись, хлопнули и тут же смолкли двигатели, заполыхала красными лампочками аварийной сигнализации приборная доска, сработала пожарная система, истошно завопил речевой информатор. На ручке усилия пропали, значит, все…

Об аварийной посадке и речи не шло, так что и сесть на лес не удалось бы – управление полностью повреждено. Еще успел придавить триммера, надеясь хоть как-то через них вытянуть, выправить машину, да куда там. Говорю же, управление полностью отсутствовало. Дублирующие и резервные каналы тоже. Как шла колом к земле, так колом в нее и вошла. Сначала в деревья, которые я еще умудрился разглядеть каким-то чудом в самый последний момент. Как будто время на мгновение остановилось. А потом и в нее, родную… А дальше уже ничего и не было. Совсем ничего…

* * *

Темно, как у негра, к чертям всякую толерантность, в заднице. Негр, он и в Африке негр. А душно как! Дышать просто нечем. Словно в пекле сижу… Или… лежу? Вроде бы лежу. Ничего не понятно, ориентация в пространстве из-за этой темноты утрачена полностью. И тот гироскоп, который появляется у каждого летчика в пятой точке по мере набора профессионального опыта, тоже не помогает. Отказывается работать, паршивец.

Где голова, где ноги, понять можно, наверное, лишь на ощупь. Попробовал рукой дотянуться до груди, чтобы и впрямь понять, я это или не я, а не вышло ничего. Рука даже и не подумала меня слушаться. Пальцами еще как-то могу пошевелить, а руками нет. И ноги, ноги не шевелятся. А ведь и головой не двинуть, с боку на бок не повернуть. Бревном себя ощущаю. Замшелым и в мох вросшим. Да еще шипит что-то неподалеку… Неприятно так шипит, раздражает своей ритмичностью.

Что точно, так это никакой паники не было. Мозг четко анализировал и хладнокровно просчитывал текущую ситуацию. Деформация такая профессиональная на внезапный стресс.

Отлично помню катастрофу. А то, что это была именно катастрофа, можно не сомневаться. И момент столкновения самолета с землей тоже помню…

А дальше пусто. Дальше только вот эта неподвижность и темнота. Понятно, че…

Выходит, умер я…

Там… Или здесь?

А что тогда здесь? Или кто? И где? Вот в этом самом нечто. Где нет ни рук, ни ног. Но сердце-то стучит! Я отлично чувствую, как оно в груди бухает. Выходит, жив пока. Есть Бог на свете, это я теперь точно знаю. Выходит, я все-таки здесь, на этом свете, а туда мне, так получается, еще рано. А то, что двигаться не могу, так мало ли по какой причине такое может быть.

Например, умудрился каким-то образом уцелеть (разумом понимаю, что этого просто не могло быть, но пусть так будет), попал в больничку или госпиталь. Лучше, конечно, в больничку. Ну и в палате меня зафиксировали. Привязали к кровати после операции, чтобы не дергался лишний раз. Может такое быть? Как невероятная вероятность, вполне. А свет… Да выключили! Чтобы не мешал. Тогда нужно просто подождать. Рано или поздно все прояснится.

Так и пролежал, пялясь в темноту. Ох, как я обрадовался, когда сообразил, что у меня хотя бы моргать получается. Выходит, и впрямь живой! Предположений никаких больше решил не строить, нечего попусту мозг забивать. И заснуть не вышло.

А потом наступило утро. За окном сереть начало. А уж когда начало, так я все и разглядел. И то самое окно, единственное на всю стену, и пока еще непонятной конструкции мебелишку у той же стены, и даже нависающий надо мной балдахин кровати. Глаза-то двигаются! А вот все остальное – нет. Плохо как!

То, что там я погиб, понял и принял сразу, как только эту видимую мне обстановку в комнате усмотрел. Не соответствует она моему времени, совершенно не соответствует. Древняя она, старинная. Как в музеях. Или в старых помещичьих усадьбах, которые неоднократно довелось посещать. Уж в этом я разбираюсь. И то, что попал, то есть угодил в прошлое, тоже сразу понял. Сообразил, недаром ведь столько фантастической литературы прочитал. Ну а что? Не только же все дни напролет инструкцию по летной эксплуатации изучать? Мозгу тоже иногда отдых требуется. И как-то сомнений никаких не было. Принял это легко и сразу. Даже с облегчением каким-то в душе, что ли.

В общем, спокойно принял перенос. Ну, попал… И что? Повезло, дали еще один шанс. Будем жить дальше и постараемся его не профукать.

А дальше как будто кто-то где-то там специально дожидался моего решения и дал соответствующую отмашку, за окном закукарекал петух. Издалека ему тут же отозвался еще один, и еще, и еще. Последний уже совсем тихо зарю возвестил, я его крик еле-еле расслышал.

Под это веселое кукареканье я и очнулся окончательно. Очнулся и разозлился на самого себя. Чего это я тут разнылся! Что плохо-то? Что ничем, кроме глаз, пошевелить не могу? Чушь какая! Жив, и это самое главное. Радоваться нужно. Насколько помню из прочитанного, еще никого никогда в полного инвалида не переносило без возможности излечиться и встать на ноги. Так что лежим и не дергаемся. Скоро кто-нибудь обязательно объявится и все мне разъяснит. По-другому просто быть не может.

Унылая серость за окном плавно и неудержимо переходила в погожее утро, в торопливо разбегающемся по углам полумраке комнаты все отчетливее начинали проявляться ранее скрытые детали, подтверждающие мое предположение. Уже можно было разглядеть причудливые финтифлюшки на тяжелых шторах, витые золотого цвета шнуры с тяжелыми даже на вид кистями. Такие же золотые розетки на как бы «дутой» мебели с гнутыми ножками, да всякие резные завитушки, стул с пухлым кожаным сиденьем и спинкой, и… подсвечники с темными толстыми свечами. Восковыми, сразу понял. Потому что приходилось подобное видеть. Парафиновые, те другие совсем.

Глазами получалось водить туда-сюда, а вот головой, увы, нет. Но постепенно появился отклик в мышцах шеи, напрягать их начал. Чувствовал, еще немного терпения и настойчивости, и я головой точно буду ворочать. В плечах словно иголочками закололо, в руках защекотало. Оживаю? Восстанавливаю управление телом? Возможно. Поскорее бы! А пока продолжу осмотр.

Вот уж чего совсем не ожидал увидеть после всего этого вычурного великолепия, так это электророзетку справа от окна, люстру над головой о трех лампах и витой электрический шнур, идущий от той самой розетки куда-то к изголовью кровати. К лампе? Скорее всего. Жаль, что не вижу, было бы любопытно пощелкать выключателем. Многое понятнее стало бы об уровне технического развития этого общества. Хотя… Электричество есть, куда уж больше.

И еще само окошко. Оно у меня в комнате с деревянным переплетом. Давненько я таких не видел. Почему так удивился? Наверное, потому что подспудно после элетророзетки пластиковое окно ожидал увидеть? А тут такое разочарование. Нет, я не против деревянных рам, если они качественно сделаны из качественной же древесины. Дерево экологичнее пластика, оно дышит и все такое прочее. Но с ним и хлопот больше, это правда. Чистить нужно, красить периодически и так далее. Тут пластик вне конкуренции.

А это? Маленькое по размерам, прикольное такое. Как в мультиках их рисуют. И ладно бы размеры, так ведь и сами стекла качества неважнецкого. Видно, как искажается конфигурация утренних облаков, когда они в этом стекле, как на экране телевизора, проплывают. Вот откуда аналогия с мультиками всплыла. Прямо натуральное Королевство кривых зеркал.

М-да, не вяжутся как-то такие стекла с электричеством, недоумение вызывают. Если только окошки эти появились значительно раньше проводов и ламп.

Интересно, а я тут… кто? И еще одно, для меня сейчас самое главное – все-таки какой сейчас год и век?

Вдохнул. Полной грудью, радость-то какая. И потому от души. Шумно как-то получилось, взахлеб. В полной-то тишине. Петухи ведь уже свое откричали и умолкли. А за стенами тихо. И за дверями. И за окном ни звука. Шипение это странное, если только… Так я привык к нему и внимания почти не обращаю.

Видно, все-таки не слишком спокойно воспринял я свое перемещение, как бы ни старался показать обратное. Не каждый божий день удается в подобном чуде принять участие. Все-таки есть волнение, есть. Или шансу новой жизни настолько обрадовался, что в порыве нахлынувших чувств вдруг всхлипнул горлом?!

И то самое неприятное ритмичное шипение тут же оборвалось.

– Кха-кха, – раздавшийся сбоку старческий кашель заставил вздрогнуть от испуга.

Ох, как я этому обрадовался. Раз вздрогнул, значит, потихоньку тело в норму приходит. Отзываться начинает.

– Никак, очнулся, Николай Дмитриевич? – сбоку зашебуршало одеждами, узнаваемо-знакомо проскрежетал стул ножками по полу, зашаркали подошвы, и ко мне со стороны изголовья кровати приблизился высокий, под потолок, силуэт. Только что и смог по голосу понять, что мужской. А по характерному кашлю понял, что старый.

Встал сбоку, наклонился надо мной настолько низко, что даже щекотнул по щеке бородищей, вгляделся в лицо. Точно, дед какой-то. Присматривает за мной? Обязанности сиделки выполняет? Похоже на то. Нос отчетливо различил застарелый запах табака, характерный такой, ядреный. Даже в носу засвербело, так сильно чихнуть захотелось. Насилу удержался. Ну не в лицо же ему чихать? Почему-то еще сильный запах полыни почудился.

Значит, Николай Дмитриевич я? Очень приятно. Можно кое-какие выводы о себе сделать. Или лучше подождать пока с выводами? Да, лучше подождать.

Дед выпрямился, положил теплую сухую ладонь мне на лоб:

– Ушла горячка-то, ушла. Выходит, не обманул доктор. Сказал, что к утру очнешься, вот ты и пришел в себя. Как себя чувствуешь, Николаша? Где болит? Молчишь? Ничего, оклемаешься потихоньку. Пить, может, хочешь? Так у меня тут все приготовлено.

Старик выпрямился и пропал где-то в стороне. Там звякнуло, бренькнуло, зажурчала вода. Я непроизвольно сглотнул, пить и в самом деле очень хотелось.

Выхлебал почти всю принесенную воду. Заключительный глоток придержал во рту, покатал водичку на языке. Его же тоже разрабатывать нужно? Вот и будет ему разминка.

Старик платком размером со скатерку утер мне подбородок и шею, потому что чуть ли не половина воды пролилась мимо рта, пробормотал:

– Ох ты ж, горе мое непоседливое. И понесло же тебя на крышу сарая, будь он неладен! А все игры эти ваши аглицкие! Нет, чтобы в наши играли, исконно русские, так нет, все модное вам подавай, заграничное. Вот и доигрались, Твое сиятельство. Теперь придется долго отлеживаться. И как я просмотрел? А все гости эти. Понаехали тут…

Это что? Я – сиятельство? Князь, получается? Интересно! А последние фразы прозвучали настолько знакомо и неожиданно, что я не выдержал и фыркнул. Но во рту еще оставалось немного водицы, поэтому ожидаемо поперхнулся и закашлялся. Еще и в нос вода попала.

Старик подскочил, тем же платком вытер мне от капель воды лицо, промокнул губы:

– Сейчас доктора позову. Пусть просыпается, коли ты в себя пришел. Третий день, ирод, из-за стола не вылезает, всю наливку господскую выхлебал. Вернутся твои родители из-за границы, что скажут? Спросят, кто выпил? Кто не досмотрел? А ведь и о тебе придется рассказывать. Ох, тяжко мне…

– А ты кто таков будешь? – сомневался, спрашивать или нет? Почувствовал как-то, что после разминки и кашля язык мне подчинится. Он и подчинился. Почти. По крайней мере, различить то, что я проговорил, можно. Так что правильно, что решил спросить. Хуже вряд ли будет, а понять расклады лучше сразу. И на потерю памяти как нельзя более подходящий момент сослаться. И еще одно, на «ты» или на «вы» обращаться? Подумал да и решил «тыкнуть». Показалось так, бормотание старика к этому выводу подтолкнуло.

– Как кто? – опешил старик. – Неужто при падении память отшибло? Видать, и впрямь крепко ты о землицу головой приложился. Степан я, дядька твой. С младых лет к тебе батюшкой твоим приставлен, присматривать и наставлять. Не вспомнил? Ну? Степан я! Фролыч!

Я только глазами туда-сюда повел. Головой никак не получилось пошевелить.

– Это беда-а, – протянул дед. И тут же вскинулся, словно огорчать меня не хотел, запричитал нарочито бодрым речитативом: – Ну да ничего, все проходит, и это пройдет. Молодость, она любую хворобу преодолеет!

Ошибся ты, дед! У твоего воспитанника вот не преодолела. Так что и бодрость твоя не к месту…

– Доктору сказать про память обязательно нужно! – подытожил дед. – Прямо сейчас и скажу. Позову и скажу. Вот только сначала дровишек в печку подкину. А то, поди, замерз под утро? Мне и самому зябко стало перед рассветом. Так я тебя еще одним пледом поверх одеяла накрыл. Тебе сейчас никак нельзя стынуть.

Вот почему мне так душно было. И сейчас, кстати, тоже жарко.

– Ты плед убери, дышать и так нечем. И тяжело под ним, – с каждым новым произнесенным словом язык слушался все лучше и лучше.

– Уберу, уберу, – засуетился дед. – Только сначала все-таки печку растоплю. А пока потерпи, в спаленке твоей поутру больно уж зябко.

Возился он недолго. Взвизгнула дверка, с характерным звуком оторвался кусок бересты, стукнули друг о друга полешки, чиркнула спичка. Вкусно потянуло запахом серы, дымком.

А дед тихонько хлопнул печной дверкой и ушел куда-то. За тем самым доктором, понятно. Петли скрипнули потому что. Какие? Дверные, какие же еще. И сквозняк по комнате пролетел, щекой его почувствовал. Той, что в сторону входа обращена. Или выхода. Ну, для кого как.

Видать, плохо ты присматривал, дядька, за пацаном, раз парнишка того…

А я еще раз откашлялся, с наслаждением чихнул и улыбнулся. Как он сказал? «Понаехали тут?» Вечная фраза! Актуальная во все времена, так получается.

Воистину говорят, смех продлевает жизнь. И лечит. Рассмеялся я, пусть и поперхнулся при том, но по всему телу такой сильный жар прошел, что испарина на лбу выступила. Руки-ноги сами по себе шевельнулись, напряглись мышцы и тут же расслабились. Позвоночник вот только плохо отзывается, отказывается вслед за конечностями напрягаться… Но отзывается же? Значит, все хорошо будет.

Теперь предварительные выводы. Старик этот сам сказал, что он мне вроде пестуна или дядьки. Так вроде бы? Или как они здесь правильно называются? Да сам позже точнее обозначится, так думаю. Что еще? Родители за границей. А почему сына здесь одного оставили? Причина? Учеба или еще что? Пока неясно. Возраст тоже под вопросом. Понятно, что не малец, не подросток, но и явно не взрослый. Иначе бы на крышу какого-то сарая точно бы не полез. Или полез? Вопрос.

Кстати, а зачем я туда полез? Если в игры какие-то играли, то на эту крышу что-то закинули. Мяч, волан, кольцо, что там еще было из аглицких модных игрушек? Ладно, посмотрим. И подождем доктора, там информации точно можно будет больше получить. Вопрос туда, вопрос оттуда, глядишь, картинка и сложилась…

Глава 2

При виде доктора улыбка сама собой вылезла. Очень уж похож он был на актера Броневого из комедии «Формула любви». И лысинка точно такая же, весело отражающая дневной свет, вся в обрамлении пушистых кудрявых волос. Костюм один в один, и главное, интонации!

Но все это я потом рассмотрел, а в первый момент только голос от дверей услышал. Незнакомый и одновременно, бывает же такое, знакомый до ужаса:

– Изволили очнуться, молодой человек? Ну-с, и как вы себя чувствуете?

А я лежу, головы не повернуть и не посмотреть в его сторону. И страшно до жути. Даже холодно под одеялом и пледом стало от испуга. Ну не бывает таких совпадений. Не бывает! Или… А ну как в кино попал? Почему бы и нет, вариант ничем не хуже других. В какую только фантастику своих попаданцев писатели не помещают. Знаю, читал. И на экране даже видел. Поэтому и промолчал, не стал ничего отвечать. Да и кому отвечать? Пустоте? Я же никого перед собой не вижу…

А уж как хорошо мне стало, когда доктор ближе подошел, словами не передать. Встал у кровати, наклонился…

Тут я его и рассмотрел наконец-то! Ох, как легко на душе в этот момент стало! Точно не кино. Другое совсем лицо. У того, киношного, оно было круглое, а у этого узкое и костистое какое-то, что ли. И щеки впалые, глаза провалившиеся, нос…

А вот нос тот! Картошкой. На этом совпадения закончились.

И главное. В той комедии эпоха какая? Екатерининская. Уж это я точно знаю. И она никак с электрической розеткой не стыкуется. Ничего, разберемся, никуда не денемся.

Ответы мои доктору оказались не нужны. Да и спрашивал он больше для порядка, для дядьки, вошедшего за ним следом.

Было еще одно отличие, которое я упустил. Эта версия доктора не чуралась горячительных напитков. И оттого при каждом новом произнесенном слове от него так сильно шибало застарелым перегаром, что рука поневоле пыталась соленый огурчик нашарить. Вот когда я вспомнил недавние стенания дядьки по поводу пристрастия этого любителя к господской наливке.

А гигиена? Ладно, без халата белоснежного, это я могу допустить, мало ли. Но сюртучок, стирки давно не видевший и оттого застарелым жиром обильно лоснившийся, это явный перебор. Но не стал ничего говорить, не вник я еще в местные реалии. И когда эскулап при помощи трубки легкие мне выслушивал, это было еще ничего, стерпел. По животу и груди пальцами простучал через ладонь – тоже как-то умудрился промолчать. Зажмурился, чтобы не раздражаться, это было. А вот когда грязными пальцами полез веки вниз оттягивать, да горло с языком смотреть, вот тогда да, уже не вытерпел. Мало того, что перегаром прямо в лицо дышит, так и руки перед осмотром больного не помыл. Ну не сволочь ли!

Возмутился! Вскинулся, уже и рот открыл для отповеди, да увидел в ответ полный непонимания ясный такой взгляд белесых глаз и смирился. Пока смирился. Но в следующий раз…

И опомнился. Ох уж этот клятый следующий раз. Так всегда говорят те, в ком дух слаб. Поэтому никаких следующих разов не будет. И смиряться я тоже не стану. Дашь слабину раз, и пошло по-ехало.

– Руки убери! Пойди их вымой, прежде чем ко мне прикасаться, – приказал. Сам удивился, насколько властно у меня эта короткая фраза прозвучала. Словно привык приказывать. – Еще раз подойдешь ко мне с грязными руками, не посмотрю что доктор, прикажу выпороть!

Старик рядом довольно крякнул. И тут же подхватил доктора под локоток, проводил до двери самым насильственным образом, пока тот ошалело ртом хлопал. Еще и возмутиться пытался вроде бы как, мекал что-то. Да кто бы его слушать стал!

– Ступай, голубчик, ступай. Его сиятельство дело говорит, – выпихнул его в коридор. Напоследок строго осадил: – И гонор свой с языком придержи. Знай место!

И остался там же стоять, у прикрытой двери, дожидаться возвращения лекаря. Оттуда сдержанно меня похвалил:

– Молодца, Николай Дмитриевич. Ай, молодца! Так их и надо к порядку приводить. Сразу. Чтоб место свое знали. Ишь, аспид! Устроился тут на всем готовом. Пригрелся у нас на кухне, прижился. А ведь раньше таким приличным человеком был, университет закончил. Водка проклятущая сгубила. Лекарь, правда, хороший, этого не отнять, и хвалят его все. Как семья при пожаре погибла, так пить и начал. В губернии терпят, жалеют его по старой памяти, места не лишают. Если бы не это, да не хворь твоя, я бы его еще намедни метлой поганой прочь погнал. Да уж очень плох ты был! В себя никак не приходил, бредил о чем-то неразборчиво, а потом вообще замолчал, побледнел. Помнилось даже, что дышать перестал. Вовремя тогда доктор приехал. Откачал тебя. За то его сейчас и терплю. Но и моя терпелка уже заканчивается.

Спустя некоторое время раздался робкий стук. Скрипнула дверь.

– Покажь руки-то, любезный, – придержал доктора старик. Видать, удостоверился в их чистоте. Потому что доктора все-таки пропустил в комнату. – Ступай к его сиятельству. Да ужо смотри мне, дыши в сторону!

Показалось, что даже кулаком ему пригрозил. Я этого не видел, но уж очень интонации этому жесту соответствовали. Колоритный старик. То грамотность из каждого слова лезет, то деревенское просторечие. Почему?

Больше доктор ко мне пальцами не лез. Держался на расстоянии вытянутой руки и все старался совету следовать – дышать в сторону. Дошло, видать. Ну, хоть так. Руки и мне показал, когда принялся макушку ощупывать. Перед осмотром повязку с головы снял. Я уже приготовился к боли, напрягся в ожидании, что у меня там рана открытая и бинты присохли. Сейчас их по живому отрывать ка-а-ак станут! Вместе со скальпом. Но нет, обошлось. Снял очень аккуратно и почти не больно. Даже отмачивать повязку не пришлось.

Осмотрел мне затылок, ощупал темечко, задумался и забылся – в задумчивости немного потарабанил пальцами мне по лбу. Вот собака костлявая!

– Прекрати!

– Что? – встрепенулся доктор. Словно очнулся. Посмотрел недоуменно, сообразил, отдернул руку. – Ах, это. Простите, привычка у меня такая.

– По больной голове пациентам пальцами стучать?

– Это я диагностику таким образом провожу. Пальпирую, – выкрутился лекарь. Попытался уколоть. – Если вы имеете представление, что это такое.

– Имею, – скривился. Голова все-таки побаливает. Не от этих стуков, она с самого пробуждения как не своя.

Да что это я? Она и есть не своя. Или уже своя? Своя теперь, точно!

Моя кривая улыбка доктора, похоже, сильно напугала. Ишь, как отшатнулся! Глазки так и забегали из стороны в сторону.

Диагностика, говоришь? Ладно, допустим. Стучал же он пальцами по грудине и животу? Так что пропустим. Но запомним.

И все ждал, когда он при осмотре популярную фразу скажет: «Голова предмет темный и исследованию не подлежит».

Ну вот ждал, и все! Где-то на краю сознания все та самая первая мысль и маячила, все казалось, будто не в реальность, а на самом деле в то самое кино угодил…

Между прочим, именно голову он мне очень тщательно осматривал, в отличие от остальных частей тела. Оказывается, голова у меня в бинтах вся была. Вон какой ворох марли скрутил. А насчет остальных частей я здорово удивился. При осмотре, когда он осторожно их приподнимал да ощупывал. Оказывается, у меня не только голова в бинтах, я весь ими обмотан!

Да еще и зафиксирован был. Объяснять мне причины такой фиксации никто не собирался, а я и не спрашивал, сам догадался. Это чтобы не дергался, так понимаю.

Зачем? Они же у меня не поломаны, я это уже прочувствовал. Когда мышцы проверял. А вот про спину доктор ничего не сказал. А ведь я чувствую, что как раз с ней, а не с руками-ногами у меня главные проблемы.

Да, исходя из начитанного опыта, осторожно намекнул лекарю на проблемы с памятью после травмы головы. Мол, тут помню, а тут не помню. Понятно, что на самом-то деле я что тут, что там ничего не помню. Почему-то не досталось мне памяти прежнего хозяина. Но говорить об этом не стал, странно, да? А как было бы хорошо, заяви я сейчас о полной амнезии. Сразу все вопросы бы решились. Положили бы в какую-нибудь лечебницу, да не столичную, а сугубо провинциальную, с клопами и набитыми соломой тюфяками, и поили бы какими-нибудь порошками. Вместо завтрака с обедом и ужином в придачу.

Или, тоже когда-то читал, пытали, то есть лечили, электричеством. Модно было такое лечение – электротоком пациентов взбадривать. Мол, от этого сразу мозги на место встают. Ну да, ну да. Тех садистов бы самих на электростул посадить, привязать покрепче, чтобы наверняка не вырвались, и побольше, побольше тока к сидушке запитать! Да так, чтобы самая натуральная яичница получилась. М-да, что-то куда-то не туда у меня мысли повернули. А ведь так все хорошо начиналось. Дремучая старина, дворянство, милый доктор, прекрасный фильм и… яичница. Тьфу!

Кстати, аккуратно, полунамеками, расспросил доктора, как и откуда я упал, какие еще имею повреждения организма. Надеялся таким образом получить очередной кусок информации. И не ошибся. Получил. Что сказать. Идиот! Да не я и не доктор, а прежний хозяин этого тельца. Придурок малолетний. Кстати, годков полных мне всего пятнадцать по весне исполнилось. Гости, как водится, в усадьбу приехали из соседних имений, ну и затеяли модную сейчас игру, воланы друг другу пускать. Вот за залетевшим на крышу сарая воланчиком я и полез. И залез, и провалился, как же жить без такого счастья, и поломался. Кровля – дранка старая, она и не выдержала моего веса. Да я думаю, что и новая дранка далеко не тот материал, по которому свободно бегать можно. Даже такому недорослю, как… Как я, так нынче получается!

Да-а, не повезло пацану. Был бы внизу сеновал, обошлось бы, а там лопаты, грабли, какие-то тачки. В общем, склад сельхозинструмента. Да и само перекрытие из жердей уложено, просто внахлест друг на друга. И пересохла вся эта наборная конструкция давным-давно. Как раз собирались этой весной крышу перекрывать, да не успели.

И все это дело я своим тельцем переломал. И сам поломался. Опять же, ободрался сильно, кровищи из меня натекло, как из кабана. Или, что вернее, кабаненка, по причине юных лет и субтильного телосложения. Опасались заражения, но обошлось.

Ага, как же! Никак не обошлось, помер парнишка, душа его невинная на встречу с Создателем улетела. Наверное, как раз в этот момент я мимо и пролетал. Да не я сам, я сам тоже там отлетался. А вот душа моя куда-то неслась целенаправленно. Как бы не на это самое освободившееся место волей Создателя. Летела-летела и прилетела. Попала. Именно что попала, потому как отныне я самый что ни на есть натуральный попаданец.

Время, правда, совсем немного не совпадает. Подумаешь, что у нас там двадцать первый век, а здесь… Да какая мне по большому счету разница, какой? И совпадает оно или нет? Раз попал, значит, так Богу нужно. Кто я такой, чтобы сомневаться в его решении? Нужно эту данность принять, как она есть, и жить теперь уже новой жизнью.

Заражения удалось миновать, переломы, уверял доктор, по молодости лет быстро срастутся. Скоро все произошедшее забудется, как страшный сон, и дальше я горя знать не буду.

Вот сказочник! Фантаст, не иначе. Да любая травма в более старшем возрасте всегда о себе даст знать. Ноет, ломает ее на непогоду, а то и просто так болеть начинает. Это же известная истина, мне о ней все бабушка с дедушкой рассказывали, когда я с улицы побитым приходил.

Что еще? Очень за мою спину доктор опасается. А сам при этом ворочал слабенькое тельце с боку на бок без зазрения совести. Отвязал при этом, правда, освободил от пут. И за переломы как-то незаметно было, чтобы переживал. Вон как руки-ноги крутил! Да и на то, что мне больно, внимания почти что и не обращал, лишь приговаривал:

– Раз болит, значит, живой, а раз живой, значит, на поправку идешь. Есть, пить не хочешь?

– Хочу, – проскрипел иссохшимся горлом. Дед водичку давал, так это когда было!

– А вот мы сей же час и попросим Степана Фролыча распорядиться тебя напоить и накормить. И сами к тебе присоединимся, составим компанию, не так ли? Одному, небось, скучно будет? – доктор обернулся и с многозначительным видом посмотрел на старика. – Когда доктор сыт, тогда и пациенту легче.

Опять! Фраза в очередной раз та самая, узнаваемая, из той же замечательной комедии. Может или нет такое совпадение быть? Или у любого врача в любом времени один и тот же набор стандартных фраз? Может быть, может быть.

– Извольте к его сиятельству обращаться на «вы»! – выпрямился старик и строго посмотрел на доктора.

Ох, как смешался и испугался врач. Как просел в позвоночнике, согнулся подобострастно, сверкнув заблестевшей в лучах заглянувшего в комнату солнца, моментально вспотевшей от испуга лысиной, с каким заискивающим видом посмотрел на старика, как буквально залебезил перед ним:

– Да я что, я ничего, увлекся осмотром, бывает. Как доктор к пациенту…

– Пациенты разные бывают, – сказал, как отрезал, старик. – Настоятельно рекомендую об этом впредь не забывать! Иначе…

И повернул голову, посмотрел куда-то на боковую стену. Куда я никак не дотягивался взглядом, голову с руками мне уже заново успели зафиксировать, несмотря на мои категоричные возражения. И слушать не стали, черти окаянные! А что на той стене находится, я как-то просмотрел, когда меня ворочали с боку на бок. Не до разглядываний мне было, очень уж больно они мне делали. Надо было поныть, да я решил потерпеть. Зря, как сейчас понимаю.

– Вернется князь, все ему доложу! – ух, как грозно прозвучало…

Зато понятно стало, что на стене портрет папеньки висит. Глянуть бы, что там за папенька, да пока никак. Может быть, узнаваемое лицо? Все-таки историю родной страны более или менее знаю, вдруг да опознаю родителя этого тельца? А ведь хорошо, если это и впрямь окажется какое-нибудь значительное лицо? Или нет? Подумал да и решил, не будет в этом ничего хорошего. Слишком много постороннего внимания приковано к таким людям. И к членам их семей тоже. Это же мне даже в туалет спокойно в общественном месте нельзя будет сходить.

Представил себе, как стою у какого-нибудь писсуара, а из туалетной кабинки у меня за спиной папарацци высунулся и втихаря фотоаппаратиком со вспышкой щелкает. Пах! И вспышка! Облако вонючего едкого дыма, щелчок затвора. Извращенцы! Не-е-ет, не нужно мне никакой известной фамилии. Богатой – да!

Спохватился – ишь, размечтался! Обо всем забыл. И что это вдруг о туалете подумал? Неужели приспичило?

Прислушался к себе. А ведь и впрямь, есть такое дело. Но пока терпимо.

– Оставь доктора, – слабым голосишком обратился к старику.

Самого его не видел, он уже заступил куда-то мне за изголовье огромной кровати. Поэтому проговорил в пустоту, надеясь, что меня расслышат. И еще добавил:

– У него работа такая.

– У всех работа такая, – наклонился ко мне старик, заботливо подпихивая подушку под голову. Тем самым причиняя мне зверскую боль. Такую, что черные пятна в глазах заплясали. Прострелило от макушки до пяток! Зашипел, выругался непроизвольно по матушке, поминая старика нехорошими словами.

– Да что ж это такое делается! – всплеснул тот руками. Теперь-то я его хорошо видел, когда он ко мне наклонился. – Хорошо, что маменька этого не слышит. А все француз этот, гувернер ваш. «Во Франции это сейчас самая модная игра!» Я батюшке вашему сразу сказал, такой хлыщ доброму ничему научить не может. Вот ей-ей, прикажу ему денежное содержание придержать до приезда ваших родителей. Пусть потом сами с ним разбираются.

А я что? Я промолчал. Не нужен мне сейчас никакой француз. Мне бы с русским нынешним разобраться. Тут же и сама речь, и написание совсем другое. И как с этим быть? Что делать? Снова на амнезию ссылаться?

И еще одно я узнал. У старика здесь очень большая власть, если он может позволить приказать не выплачивать жалованье нанятым людям. Управляющий? Вряд ли, очень уж он обо мне заботится. Я же вижу, с какой любовью он к мальчишке относится. Ну а то, что в какой-то момент больно сделал, так бывает по незнанию. Доктор, вон, его даже остановить не попытался. Тоже не знал, что мне шеей больно ворочать? Может быть.

Буду пока считать старика своим пестуном. Так мне самому проще будет. А там пойму, кто он на самом деле и какие у него права и обязанности. Доктора как лихо одернул! Непрост дядька, совсем непрост!

А кстати, если родители в отъезде, то кто тут всем распоряжается? Не дядька ли?

Выяснить бы еще, где это «тут». И в какой местности находится. И год, год какой! Со временем этого года. Впрочем, если в воланы играли, и я (да, именно, что уже я) на крышу полез, то вряд ли зима. Но печку же топят? Топят, но все равно зимой не пахнет. И солнце за окном явно не по-зимнему светит. И взошло рано, с петухами. Ладно, с этим, буду считать, разобрался. А с остальным? На сарай вот полез…

Кстати, а почему полез? За воланом? Чушь какая! Не верю в подобную глупость, если подумать. Наверняка из-за девчушки какой-нибудь. Ибо возраст такой, подходящий. Когда голова отключается, перестает трезво думать, когда совершаются поступки, порой приводящие вот к таким катастрофическим последствиям.

Пока раздумывал, меня окончательно зафиксировали, привязали к кровати. Только собрался протестовать, да перебили.

– Говоришь, его сиятельство на поправку пошел? – обрадовался между тем старик. – И можно приказать обед подавать?

Развернулся к доктору и пошел на него, растопырив руки в стороны. Замахал кистями, закудахтал: – Сей же час и распоряжусь! Осмотр закончен? Тогда, любезный, попрошу вас в таком разе оставить княжича в покое. Ступайте пока в коридор. Там договорим.

– А лечение назначить? Лекарства выписать? – растерялся доктор, отступая под таким напором к дверям. И напоследок возопил жалобно: – А покушать с пациентом? Компанию кто ему составит? И присмотреть за ним нужно обязательно. А ну как поперхнется во время еды?

Старик приостановился в растерянности, приопустил руки. Доктор мигом встрепенулся, приободрился. Голос, вот что опыт делает, тут же профессиональную бархатность обрел, зазвучал обволакивающе-масляно и важно:

– Опять же, голова! – поднял указательный палец к потолку.

– Что голова? – переспросил старик, оглядываясь на меня.

– Ушибленная! – доктор посмотрел на него, как на несмышленыша. И куда вся былая растерянность делась? – Сотрясение, понимать надо. У его сиятельства после такого могут быть абсолютно непредсказуемые последствия. О головных болях, сопутствующих им кружениях не говорю, это и так понятно. Что угодно может измениться в ощущениях. К примеру, самое простое, м-м-м, возможно даже изменение вкуса! Съест чего-нибудь, а оно для него уже и не того. Нельзя! И все. Тут же смотреть нужно, рядом постоянно находиться. Или вообще глотательные рефлексы нарушены, а ну как не в то горло пища пойдет? Кто тогда его сиятельству поможет? Кто спасет? Уж не ты ли? А спросят потом с кого? С меня!

Посмотрел на дядьку с видимым превосходством, приосанился и уже ко мне обратился:

– Ваше сиятельство, я рядом с вами сейчас обязательно находиться должен. До обеда хотя бы. Поймите, просто обязан по роду деятельности.

Ай, хитрован! Как лихо ситуацию к своей пользе повернул!

– С головой у меня все хорошо. И с рефлексами тоже. Так что я вас не задерживаю. Ступайте на кухню, там вас накормят, – нахмурил брови. Ну, чтобы не вздумал противоречить, а то уже рот начал открывать. Не нравится, что на кухню? Так не в столовой или как она тут называется, тебе накрывать.

Пришлось добавить:

– И напоят! А за мной дядька присмотрит!

Последнее успокоило доктора, он кивнул и попятился к двери. Так задом и пошел. Потому, что старик снова на него попер. Правда, перед этим на меня коротко глянул, в ответ на мой смеющийся взгляд брови поднял, пожевал губами, словно удивился чему-то, и только тогда начал выпроваживать лекаря прочь из моей спальни.

– Не напирай! – пятясь, отмахивался руками доктор от дядьки.

– Слышал, что его сиятельство приказал? Ступай на кухню, голубчик, ступай. Заждались тебя там, – продолжал напирать старик. – Наливка греется, водка стынет! Пришлем за тобой, коли что.

Выдавил его в коридор, не слушая дальнейших возражений, захлопнул перед докторским носом дверь, прошел к окну, отдернул полностью шторы. Обернулся, посмотрел на меня еще раз, но уже пристально и каким-то критическим, что ли, взглядом, пожевал губами:

– Проветрить, что ли? Позволишь окошко приоткрыть, твое сиятельство?

Кивнул только. Этого, думаю, будет достаточно. А хорошо, что окошко в поле моего зрения оказалось. Удачно кровать поставили, можно на облака смотреть. Они так причудливо в стеклах искривляются, хоть какое-то развлечение.

А много, однако, усилий ему пришлось приложить, чтобы раму едва-едва приоткрыть. Даже лицо покраснело от натуги. А уж сколько скрипу при этом было, не передать. Давно не открывали, что ли?

Легонько сквозняком потянуло. А ведь дверь закрыта. Вентиляционные каналы? Кто его знает? Зато не почуял, как ожидал, запахов навоза. Почему-то уверен был, раз сельская местность, раз усадьба, то обязательно должно было и навозом пахнуть. Мол, одно от другого неотделимо. А тут ничего подобного не унюхиваю, не пахнет.

Зато явственно потянуло ароматом цветущей сирени. Выходит, все-таки весна! Вот и определился окончательно с временем года. Осталось узнать сам год. И век…

Кстати!

– Не обидится доктор-то? Что его прочь выпроводили? Да еще и на кухню?

– А чего ему обижаться, если он и так там прижился? А если и обидится, так что? Деньги увидит, враз все обидки свои позабудет.

– Ну и ладно, коли так.

Никогда не говорил в таком тоне и таких оборотов и словечек не употреблял в разговоре. А тут сами собой с языка срываются. Про поведение промолчу, тут все почти привычно. Или не совсем? Иначе, почему дед так странно на меня посмотрел? Я что-то не то или не так сказал? Да и ладно. Спросит, думаю…

– Умываться или сразу завтрак подавать?

Вздрогнул даже, настолько неожиданно вопрос прозвучал. Да еще почти что над ухом. Ишь, подкрался. А я задумался, контроль за обстановкой утратил. Нехорошо!

– Умываться! – даже не задумался, сразу вылетело.

После прикосновения липких докторских пальцев кожа просто невыносимо зудела.

– И развяжи уже меня!

– Доктор не велел, – отмахнулся дядька.

– Велел, не велел, – не согласился, – он что угодно сейчас наговорит, лишь бы подольше здесь задержаться. Да развяжи же ты! Нормально я себя чувствую, нормально! И переломов у меня никаких нет. Так, ушибы только.

– Как нет? Я же сам тебя из сарая беспамятного выносил на руках. Там любому сразу понятно было, что без переломов не обошлось.

– Любому, – скривился. – Ошибся ты. Говорю же, нет никаких переломов. Да развяжи же! Сил больше нет терпеть. И умываться прикажи!

Дядька в очередной раз пристально глянул. Замер на секунду, даже рот открыл, сказать что-то хотел. Да передумал, звучно плямкнул губами и все-таки прислушался к моим словам, принялся меня освобождать от поднадоевших пут. Свобода! Ура!

Развязал веревки и прочь пошел. Из спаленки. Наверное, чтобы распорядиться насчет помыться и позавтракать.

Что опять не так я сказал? В чем прокололся? Неужели прежний хозяин этого тельца умываться не любил?

Глава 3

Пока никого не было, попробовал еще раз пошевелиться. Потянулся, аккуратно, буквально по миллиметру растягивая мышцы. Расслабился так же медленно. Пара вдохов-выдохов и еще попытка. Осторожно напрягся, прислушиваясь к каждому суставчику, к каждой косточке – не хрустнет ли? Не прострелит ли острой болью?

Тяжко было. Словно самую тугую резину пытаюсь растянуть. Это что, настолько у меня тело к подобным упражнениям не готово? Связки не работают, мышцы не отзываются. Тяжело напрягать то, что никогда не напрягалось. Тогда пробую по-другому. Шевельнул сначала левым, а потом и правым плечом, приподнял их, вытянул руки вперед и вверх, в пояснице тут же отозвалось и стрельнуло болью, но такой придавленной, что ли, как бы уже и застарелой, тягучей. Мол, болит, но уже подживает. Оттого и тянет. Пошевелился смелее, активнее подвигал руками и ногами. Несильно, сильно бы все равно не получилось. Никто не собирался снимать с меня лубки и шины. Про повязки я уже вообще молчу.

Опять окатило жаром. На лице пот выступил. Слизнул с верхней губы мелкие капельки. Почувствовал на языке соленый привкус. Воды моему организму явно не хватает!

Уцепил правой рукой ребро кровати, подтянул себя, перевалился на бок и опустил ноги на пол. Сел, прислушиваясь к себе. Вроде бы нормально. Голова немного закружилась, но сразу же и успокоилась. Я даже испугаться не успел. Ноги? Ну-у, кровь к ним сейчас прилила, ушибы явственно заныли, заболели, но тут же почти отпустило. С руками вообще все хорошо, шкурка горит, а болей нет.

Теперь хоть головой можно покрутить. А то все, что ранее сумел разглядеть, это наружная стена спальни с окошком. Где тут портрет? Это то, что в первую очередь осмотреть нужно.

Пусть окошко и было небольшим, но света через его кривые стеклышки проходило вполне достаточно, чтобы хорошо освещать всю спаленку. М-да, невеликая у меня комнатенка! Представил, как здесь летом жарко будет, если уже сейчас дышать нечем. Да еще и печурка топится…

А вот и портрет. С кровати все видно. Ну, почти все. Мелкие детали не смог разглядеть. Пришлось вставать. Ну а как иначе? Кто-то скажет, что шибко тороплюсь? Да ничуть. Мне вживаться в эту действительность поскорее нужно. А ноги…

Ноги уже почти и не болят! А то, что раны под бинтами зудят и ноют, так это нормально. Должны они зудеть и ныть. Значит, заживают. Больше двигаться буду, быстрее все заживет. Единственное, что беспокоит, это голова. Но и она сейчас повода к тревоге не дает. Поэтому осторожно и не спеша поднимаюсь… Правда, левой рукой при этом крепко в стойку балдахина вцепился. Так, на всякий случай. Встаю…

Шатнуло в сторону. Правая рука сама собой вверх рванулась, ухватилась за свисающий над головой край балдахина. Ткань натянулась, затрещала опасно, но выдержала. Зато пылью сверху осыпало всего с головы до ног. Тьху! Апчхи три раза!

Ух, как продрало всего. И кружение с чихом вылетело.

Даже повеселел. При чихании голова себя никак не проявила. Выходит, головокружение от того, что просто залежался? А боль была да сплыла? Запросто такое может быть! Я, конечно, не доктор и соответствующего образования и тем более опыта в лечении не имею, но и кое в чем тоже неплохо соображаю. Профессия обязывает. Обязывала, то есть. К тому же это мой организм, и кому, как не мне, понимать, что он хочет и что ему нужно.

Отпустил балдахин, отряхнулся от пыли. Наклоняться не стал, так, с груди ладошкой хлопья серые смахнул и на этом остановился. Сейчас вернется дядька, он старик с виду здоровый, пусть и занимается чисткой одежды своего подопечного. И кстати, почему тут столько пыли? Кто в этом доме обязан за чистотой следить, пыль эту самую убирать? Усмехнулся – распустились без меня, окаянные.

Это я так сам себе настроение поднимаю! Но вопрос и в самом деле серьезный. В этакой грязи жить? Нет, как-то не хочется.

Подошел поближе к стене. Доковылял, если называть вещи своими именами. И левой рукой так за стойку и придерживался все время. Благо, портрет почти рядом с кроватью висел. Да что портрет! Тут все рядом. Маловата у меня комнатенка, маловата, разгуляться негде.

В общем, остановился перед фотопортретом. Вгляделся. Нет, незнакомые мне лица. Никогда их не видел в той моей жизни. Выходит, не из первых мы в государстве. И не особы, приближенные к императору. Плохо? Отнюдь! Наоборот, это очень хорошо. Ни к чему на виду у всех маячить.

Ну, кто тут кто? Попробую угадать с первого раза. Да ладно, довольно хохмить! Понятно же все. Отец и мать это, больше некому. Сидят в креслах с высокими спинками за столом. То есть отец сидит, а мать у него за спиной стоит, одну руку на плечо положила. Бумаги разложены, пепельница, трубка, из которой легкий дымок идет…

Осмотр начал почему-то с мужчины. Вглядываюсь внимательно. Чуть удлиненный овал лица, пышные усы и бакенбарды, на лбу высокие залысины. Волосы кудрявые, с начесом на макушку. Там что, тоже маловато растительности? Или это мода такая?

Так, дальше. Волосы больше светлые, чем темные. Брови вот явно черные. Губ за пышными усами не разглядеть, бороды нет. Бакенбарды… Упоминал уже. Кроме того, что усы плавно в эти самые бакенбарды переходят. Прикольно, кстати, выглядит. Глаза… Обыкновенные глаза! Фотография черно-белая, поэтому без цвета. Но выразительные такие. Строгие! И мундир. Чей он, к какому роду войск принадлежит, не знаю. Как не разбираюсь и в звании. Но раз князь, то оно наверняка немалое. Может быть. Награды на груди, ленты какие-то, крест под стоячим воротом. Георгиевский? Похож. Кстати, еще и в этом нужно будет обязательно научиться разбираться.

Дальше смотрим. Родительница. Мать этого те… Нет, уже моя мать, привыкать пора к новой действительности.

Обыкновенная, как на мой взгляд. Не красавица, но и точно не простушка. Порода чувствуется во всем, в осанке, в гордо поднятом подбородке, во властном взгляде. Даже в спокойно лежащей на плече мужа руке. Вторую за веером не видно. Прическа интересная, локоны и кудри, ей очень идет. Лицо… Простое и симпатичное. Несмотря на строгость во взгляде, сразу располагающее к себе. Да ладно! Соврал, что не красавица. Еще какая красавица! Чем дольше всматриваюсь, тем сложнее взгляд отвести в сторону.

Сразу захотелось посмотреть на себя в зеркало. А я на кого из них похож? Оглядел спальню, нет здесь ничего, что смогло бы помочь мне удовлетворить свое любопытство. Не девичья спаленка, понятно.

Вздрогнул от скрипа, оглянулся на открывшуюся дверь, развернулся лицом к входящим.

В комнату медленно-медленно просунулся большой медный тазик с кувшином. Первым делом почему-то именно этот медный таз приковал мое внимание. Чем? Необычностью, наверное. Зачем мне натертый до блеска таз? Только потом заметил явно женские, но даже на вид очень крепкие руки, что его на весу удерживали. На этом необычности не закончились. Следом за руками просунулась большая, да что там большая, просто огромная грудь. Вплыла двумя полушариями, плотно обтянутая светло-серым платьем. Вплыла и продолжает вплывать, и заканчиваться не собирается. Я уже и шею вытянул, пытаясь в дверной проем заглянуть, когда же сама хозяйка появится. Даже шажок крохотный в направлении двери сделал. Не-осознанный такой, не самостоятельный.

Потом нога появилась, туго обтянутая в бедре платьем, перешагнула через порог. Да не нога перешагнула, а сама хозяйка всего этого великолепия! Лебедем вплыла в комнатенку, и та сразу же показалась тесной и маленькой. А я, к своему стыду, ощутил свою полную никчемность.

Женщина вошла, развернулась и остановилась, просто замерла при виде пустой кровати. Отлично было видно, как забеспокоилась, как обшарила взглядом спальню перед собой. Не нашла, само собой, медленно и неудержимо развернулась, как разворачиваются корабельные башни главного калибра, поймала меня в прицел, навелась и успокоилась. Но рассердилась, это тоже было сразу понятно. Зато я получил прекрасную возможность оглядеть хозяйку, все ее прелести! Сразу Некрасов вспомнился с его одой, воспевающей женщин в русских селениях.

– Николаша, а чего это ты с кровати вскочил?

Я даже и не сообразил, что вопрос этот в мою сторону прозвучал. Настолько был зачарован открывшимся мне видом. В дополнение ко всем ранее отмеченным прелестям добавилось круглое краснощекое лицо, как говорят, кровь с молоком, русые волосы, выбивающиеся на виске с одной стороны из-под белого платка, и ласковая улыбка, осветившая это лицо при виде меня.

– Зря Степан позволил тебе вставать, ой, зря!

Понятно. Строгость напускная и ничем мне не грозит.

– Да не позволял я ничего, – откуда-то из-за дверей тут же раздался виноватый голос дядьки. – Он сам!

– Сам, сам, – передразнила женщина. – А ты куда смотрел? Тебя зачем к нему приставили? Присматривать! А ты?

– А я за тобой ходил, – сделал еще одну вялую попытку оправдаться дядька. Понял, что проигрывает этот спор, и уже совсем тихо договорил: – И за завтраком.

– Сходил?

– Сходил, – так же обреченно-виновато ответил старик. – А то ты не видела! Вот же на подносике все!

– Ну и чего тогда в коридоре торчишь? Заходи. Мальчонка уже третий день во рту маковой росинки не держал. Оголодал, небось! А ведь ему поправляться нужно. Хотя, – женщина недовольно шевельнула плечом, – с таким лекарем еще попробуй поправиться.

– А чем я тебе не нравлюсь, женщина? – вот что-что, а голос доктора я не ожидал снова услышать. Ему-то что здесь нужно? Осмотрел, дело свое сделал и ступай на кухню. Дальше я без него справлюсь. Припомнились грязные жирные пальцы, тянущиеся к моему лицу… Бр-р! Передернул от омерзения плечами.

– Замерз, дитятко? – тут же всполошилась женщина. В два быстрых шага преодолела спальню, мягко уронила таз прямо на кровать, ногой откуда-то с другой стороны ложа подвинула табурет. Уже на него переставила таз, рядом на пол кувшин пристроила. И зловеще-ласково произнесла: – Иди-ка сюда.

Все! Сейчас будет надо мной издеваться! Оказаться в таких мощных руках как-то не очень хотелось. Она, похоже, почуяла причину моих сомнений, потому что тут же благодушно хмыкнула:

– Да не бойся ты, кормилица Марфа никогда тебе ничего плохого не пожелает! И не сделает. В отличие от кое-кого! – покосилась на как раз вошедшего в комнату с большим подносом дядьку. Или не на дядьку, потому что за ним в коридоре маячила фигура доктора.

– А я и не боюсь, – шагнул вперед.

– Вот и молодец. Иди сюда!

И тут же попал в загребущие женские руки. Был аккуратно, быстро и как-то незаметно даже умыт, так же споро вытерт полотенчиком, которое, оказывается, висело у нее на предплечье. А я и не заметил такой подробности.

Она же меня и покормила. Словно маленького усадила к себе на круглые мягкие колени и с ложечки (!) заставила выхлебать для начала плошку куриного бульона. Как маленького кормила. Но я был настолько ошарашен происходящим, что просто не мог сопротивляться своей кормилице. Стоило только представить, как я мелким прикладывался вот к этим роскошным (тут я непроизвольно скосил глаза вниз) шарам, как всяческое желание противиться тут же и пропадало. Да и бульон, нужно отдать ему должное, оказался очень вкусным. И потом так же по кусочку кормилица впихивала мне в рот эту самую курицу. Точнее, куриное вареное мясо. Грудку и окорочок. Курицу целиком я бы никак не осилил. Дядька только и успевал плошки подносить.

После кормления, а по-другому такую процедуру завтрака никак не назовешь, протерла тем же полотенчиком подбородок, промокнула губы и пересадила с колен на кровать. Вот прямо так взяла, приподняла двумя руками за пояс и пересадила. Было больно. Очень. Поясница и бока просто полыхнули болью. Но стерпел. Потому что знал, чувствовал, что то не кости и не позвоночник болят, а содранная шкура и подживающие раны. Выдохнул тихонько воздух через крепко стиснутые зубы, сморгнул выступившие слезы. Ничего, все наладится!

От доктора удалось избавиться после обеда. Да и то лишь после нескольких стопок. Ох, что это были за стопки! В одну докторскую стопку не сто, а все двести миллилитров входило.

Нет, я не сумел вживую понаблюдать за этим неувлекательным процессом. Не смог бы по физическим своим кондициям. Кстати, как-то быстро я это тело начал своим по-настоящему считать. Не по волевому решению, а по внутреннему убеждению, что ли. Ну, да это и хорошо, все жить дальше проще будет. А за процессом и без меня, кто бы сомневался в обратном, нашлось, кому присмотреть, и мне потом рассказать.

Мне же силенок только что и хватило на дойти до окна, быстренько выглянуть наружу, крепко держась при этом за крашеный подоконник, и с грехом пополам вернуться обратно в постель. Слаб я еще. Слаб и больно уж тощ. Придется себя откармливать, набирать массу тела и укреплять мышцы. Этот дряблый кисель на хилом каркасе меня точно не устраивает. Гляну на себя, и слезы сами на глаза наворачиваются. Понятно, почему парнишка с крыши свалился. И не только гнилая дранка тому виной, но и явная неуклюжесть и неловкость хилого тела. Теряюсь я со своим худосочным тельцем на фоне крепкотелой кормилицы и старого, но еще крепкого дядьки. То-то она меня, как вошла, не сразу заметила. Под обои замаскировался, со стеной слился!

Так что отлеживался и приходил в себя после короткого прохода по комнатенке. И радовался. Процесс восстановления идет семимильными шагами. Недавно головой не мог пошевелить, а сейчас уже до окна дохожу. Без поддержки! И это только сегодня. А что смогу завтра?

Тут-то ход моих радостных мыслей и прервало недовольное бурчание дядьки о выпивающем на кухне лекаре. Прислушался к его брюзжанию, подумал и высказался:

– Так покажи ему, где у нас выход находится. Вместо того, чтобы бурчать попусту, полезное дело сделай. И нам хорошо, запасы наливки убережешь, и о нем вроде бы как заботу проявишь. Что смотришь? Или я что-то неправильное сказал?

– Нет, сказал все правильно! Но… – замолчал и опустил глаза в пол Степан Фролыч. Вроде бы как и высказаться не прочь, и что-то ему это не позволяет сделать.

И я молчу, жду, что ответит. Долго ждать не пришлось, дядька все-таки решился договорить:

– Но никогда ничего подобного ране себе ты позволить не мог. Всегда тихо себя вел, отличался умом и воспитанностью. А сегодня как в себя пришел, так и не узнать стало. Словно другой кто твое место занял. Будто подменили у нас княжича! Доктора выгнать прочь грозился. Раньше такого себе точно не позволил бы. И умываться никогда в спаленку подать не требовал. Всегда сам до мыльни доходил.

– Ну сам посуди, куда мне сейчас по дому шляться? Или ты хочешь, чтобы я на полпути упал и разбился? – а сам про себя в этот момент посмеиваюсь, умом я отличался… Да был бы этот парнишка умным, не полез бы сдуру на ту крышу. У него под боком прислуги полная усадьба, любого из них озадачить можно было.

– Боже упаси! – перекрестился дядька. – Вот о чем я и говорю… Никогда так не говорил! И опять слова новые.

– Говорил, не говорил, – решил я заканчивать это выяснение отношений. Устал, потому что. Ишь, наблюдательный какой! – Ты уж определись, я это или не я. А пока ты определяешься, я посплю. Да, доктора все-таки проводи на выход. Не нужен он мне более.

Подумал и добавил:

– По крайней мере, пока не нужен. Так что гони его смело прочь!

Для себя же рассудил так. То, что у меня якобы поведение изменилось, не страшно. Можно запросто списать на последствия травмы головы. Да и доктор тоже на нечто подобное намекал. Опять же, я никого не узнал. Значит, что? Потеря памяти! Частичная или полная, пока еще не решил. Но, судя по некоторым слишком наблюдательным дядькам, придется терять ее полностью. На сколько, пока не знаю. Наверное, ненадолго. Вот оботрусь среди местных, вживусь в роль, узнаю о себе и своей семье побольше, и можно будет потихонечку начинать радоваться просветлению в голове. Так и сделаю!

– И прикажи кому-нибудь у меня в комнате порядок навести, – остановил в дверях выходящего из комнаты дядьку. – И одежку эту, что на мне сейчас надета, пусть тоже постирают, грязная вся! Да про сменку не забудь.

Тот только кивнул. Хорошо, что продолжал за ним наблюдать, поэтому и увидел, как тот сокрушенно головой покачал. И что ему опять не по душе пришлось? Что распорядился порядок навести? Или насчет одежки что-то не то сказал? Да и ладно! Княжич я или не княжич? Пусть быстрее привыкают к новым переменам в моем поведении, удивляться им еще много раз придется.

Не успел придремать, как несколько девок в комнатку вперлись. Сначала-то робко с той стороны поскреблись, еле услышал. Спросил, кто? Так они дверь приотворили, заглянули, позволения войти спросили. И только когда разрешил, тогда толпой и ввалились. Самая бойкая, а значит, и самая старшая выяснила, что именно меня не устраивает в чистоте своей одежки и вообще спальни, покивала головой, распределила горняшек, и те шустро принялись за работу.

Я-то сначала обрадовался, дурень. Как же, болтать сейчас начнут, только успевай слушать. Вот я информации хапну! Заодно и на девок полюбуюсь. Ну а что? Платьишки в обтяжку, фартучки белые, такой же белоснежный чепчик на голове, смотри и наслаждайся. Я хоть и не был в той жизни бабником, но походил, походил, каюсь. А тут такая возможность! Грех пропускать, когда сами в руки идут.

И полюбовался. В первую минуту. Из трех горняшек одна более или менее симпатичная и стройная, старшая которая. Остальные так себе, глаз точно на очаровательных обводах не задержится. Но это с тем моим практическим опытом. А здесь этому юноше и такое было бы за счастье. Вот такой грустный сделал вывод. Да-а, что-то не радует меня мое господское положение разнообразием утех. Девки, и те страшненькие. Маменька, наверное, специально такой персонал подбирала, чтобы не дай чего…

Потом только что и успел, что из кровати пулей выскочить.

Вот тогда-то я и понял, что зря уборку в этот момент затеял. Потом нужно было этим заниматься, потом. После выздоровления.

Подумаешь, немного пыли на голову насыпалось! Ерунда какая по сравнению с происходящим сейчас. Они же весь балдахин под смешки и прибаутки снимать принялись. А его, похоже, еще ни разу не снимали с рамы. Пыль пластом сваливаться на пол начала. И на постель в том числе. А мне на ней спать!

Тут-то я и не выдержал, остановил девок:

– Стоять! Замерли все!

Рявкнул так, что стекла в раме звякнули. Голова? Даже не заболела. Выздоравливаю потому что. И встать с постели на это раз получилось гораздо легче. Уже не бросало в холодный пот, не подрагивали коленки, пропала слабость в мышцах. Спина еще побаливала, но так, эхом, ненавязчиво. Терпимо, в общем.

И, как лежал в одном исподнем, так вон из спальни и выскочил в коридор. По пути лубком на руке дверной косяк зацепил, другим лубком, но уже на ноге, о саму дверь стукнулся, чертыхнулся вполголоса, чтобы никто не расслышал, да сразу за угол и завернул. Отдышался, заглянул в комнату, с таким мстительным наслаждением посмотрел на отвисшие девичьи челюсти, на вытаращенные глаза. Ишь, замерли! Так мне вслед и смотрят. Глаз не отводят! Что, небось, княжича в таком виде еще ни разу не видели? Любуйтесь, пока возможность есть.

И только потом сообразил. Я же в этих самых лубках, да в распустившихся бинтах марлевых на мумию восставшую похож. То-то у них лица такие испуганные были! А я-то раздухарился. Надо бы их в чувство привести. А то работу не сделают.

Из-за двери распорядился:

– В этой комнате все отмыть. Полы, стены, окно. Найду пыль, накажу всех! Постельное белье первым делом в стирку отправите. Вместе со всей моей одеждой. И с той, что в шкафу висит, тоже. Вообще все перестирайте! Да, подушку на солнце вместе с одеялом прожарьте. И только потом чистое застелить. Печку топить запрещаю. Не зима на дворе, а весна. Дрова прочь унесите, мусору от них сколько. И баню, баню мне приготовьте!

Уж не знаю, есть ли она тут, эта самая баня, но раз девки промолчали, выходит, есть! Растерялись, стоят, глаза повытаращили. Что-то я раздухарился, слишком много распоряжений навыдавал. Перезабудут ведь все, окаянные. Или нет? Вот и посмотрю…

Девки отмерли быстро. Старшая всех подстегнула. Эта точно не забудет ни одного моего слова, сразу видно птицу по полету. Не успел замолчать, как одна из них уже окошко отворять принялась. И тоже со скрипом, со скрежетом, со звоном стекла. Не разбила, нет, просто рамы в этой комнате слишком давно никто не открывал. Если бы дядька их с места перед этим не стронул, то вряд ли у нее получилось бы открыть.

Сквозняком пыль с пола подхватило, подняло, закружило. Девки зачихали, а я поскорее дверь притворил. Не нужно, чтобы пыль в коридор летела.

Притворил и стою. Отдыхаю, вроде бы как в себя прихожу. Ходить все-таки тяжко. Задыхаюсь. Сердце из груди выпрыгивает. И слабость сильная чувствуется. Так что постою немного. За дверную ручку подержусь, чтобы не завалиться на бок.

Это одно. Второе – просто не знаю, куда податься. Где переждать? И дядька куда-то запропал. Вот так и живем. Стоит только приболеть, и уже никому не нужен.

Отодвинулся от двери, прошел вдоль стеночки. А то мало ли, эти оглашенные задумают выскочить по какой-либо надобности и прибьют створкой, размажут по стене. Нет, лучше отойти в сторону. И подождать. Должен же хоть кто-нибудь объявиться?

И глаза к полусумраку привыкнут. Окошек в коридоре нет. Зато несколько дверей имеется. Закрытых. Так думаю, что спальни это родительские. Но родителей всего двое, а дверей гораздо больше. Запасные спальни? А! Обязательно должна быть гардеробная. Ну, или что-то в этом роде, не знаю точно, как называется. Ну да ничего, все рано или поздно узнаю. Если дядька сейчас не появится, то достаточно будет просто заглянуть за каждую дверь, и все понятно станет.

Отдышался и про себя вспомнил. Забыл же, рассердился и про надетое на себя белье забыл. С опаской приоткрыл дверь в комнату, оставил только узенькую щелку, чтобы пыль в коридор не полетела, и в эту самую щель, неважно кому, прохрипел:

– Чистое белье для меня принесли?

Потом только краем глаза внутрь глянул. И что вижу? Девки в спальне между собой вполголоса о чем-то переговариваются, показалось даже, что переругиваются тихонько. Пылища-а стоит до потолка. А голосок-то у меня еще слабый, – думал – не услышат. Услышали, оглянулась та самая, старшая и бойкая. Оглянулась, меня увидела. Да не всего! Всего бы через малюсенькую щелку не смогла увидеть. Ойкнула, что-то сказала, скороговоркой, я так и не понял, и ко мне метнулась. Наклонилась, уставилась глаз в глаз:

– Что-то хотели, вашство?

– Белье мое чистое где?

– Так туточки все, – обернулась назад девушка. – Ой!

– Вот тебе и ой, – пробурчал. – Другое неси. Чистое. А это вместе с грязным в стирку отправь. Поняла ли?

– Сейчас все сделаю! – кивнула девушка. – Глаша, принеси чистое исподнее господину. Что, это? Это уже пыльное и грязное. Да постой, куда с пустыми руками пошла? Вот это все собери в одну кучу, отнеси прачкам.

Как раз вовремя успел от дверей в сторону отойти, как чуял. Распахнулись они, и в коридор вместе с выскочившей наружу девкой клубы пыли вылетели. Отшатнулся непроизвольно еще назад, споткнулся, слабые ноги не удержали, заваливаться на спину начал, да поддержали надежные руки, подхватили бережно под мышки, придержали, поставили вертикально.

– Ну куда ты вскочил? Тебе вставать рано, – вот и дядька подоспел. Вовремя!

Глава 4

– Ох, как не к месту ты, Николай Дмитриевич, эту уборку затеял, – выговаривая, поддерживает меня осторожно под руку и ведет куда-то по коридору.

А сам по пути разоряется:

– Руки переломаны, ноги тоже, а ты ходить вздумал! Инвалидом остаться хочешь?

– Да кто тебе сказал, что они у меня переломаны? Видишь же, стою и ничего, с ног не валюсь. – Отбиваюсь. – Да отпусти ты меня уже, дышать нечем.

– Вижу, что стоишь, – убрал руки дядька. Но наготове держится, мало ли, завалиться на спину надумаю. – Удивительное дело! И поверил бы, что доктор ошибся, да только я самолично помогал тебе косточки вправлять. Не могли они так быстро срастись, не могли!

– А как тогда я стою! А руки почему двигаются? Смотри! – взял да и демонстративно помахал обеими кистями перед лицом Степана, заставил его отшатнутся от неожиданности. Пальцы в кулаки сжал. – Ну?! Доволен? Были бы поломаны, так не шевелились бы! Может, и было все плохо, но пути Господни неисповедимы. Решил Господь помочь мне исцелиться, и помог. Радоваться нужно, а не сомневаться в милости Его!

Эва как я закрутил! Это же просто замечательно, когда есть на кого сослаться. Лихо? Главное, дядька засомневался. Они же тут все набожные, для них вера не пустой звук. Правда, она и для меня не пустой. Но я-то больше рационалист. Сейчас еще немного надавлю аргументами, и победа будет за мной:

– А насчет уборки не сомневайся, так было нужно. Ты же сам видел, сколько пыли с балдахина на меня нападало? Лучше бы помог дойти до… – я вроде бы как замялся, выбирая куда именно можно пойти прилечь.

И такая примитивная тактика сработала!

– Можно до кабинета, к нему ковылять поближе будет. А можно в библиотеку, – тут же понятливо подхватил дядька. Но засомневался в моих силах. – Но это чуть дальше. И все равно придется вниз спускаться, на первый этаж.

– А если здесь остаться? – а вдруг он мне сейчас расскажет, что за помещения скрываются за этими закрытыми дверями?

– Здесь нельзя. Родители строго-настрого запрещают вам в их спальни заходить! – не подвел меня и мои ожидания старик.

С двумя дверями уже понятно! Потом узнаю, с какими именно и кому конкретно из родителей принадлежат. А еще две оставшиеся чьи? Кстати, «вам», это кому? Выходит, у меня братья-сестры имеются? Судя по количеству оставшихся дверей – двое!

– В комнате младшей княжны тебе, Николай Дмитриевич, делать нечего, кроватка больно маленькая. Ты на ней просто не поместишься. А старшая, если узнает, что ты вдругорядь в ее комнатке побывал, опять скандал устроит! Забыли никак? О прошлом годе такой шум подняла, что… Маменька ваша тогда еле-еле скандал утихомирила!

– Веришь ли, забыл! Не помню! Я теперь многое забыл. Но ты же мне подскажешь, если что? – заглядываю в глаза дядьке проникновенным взглядом. – Чтобы мне впросак не попасть?

Да еще того кота с его жалобной мордахой удивительно вовремя вспомнил. Из «Шрека». Ну и изобразил в меру способностей. Постарался, че!

Впрочем, особо стараться и не нужно было. Вид я имел и впрямь жалкий и дохлый. Если глянуть со стороны, то без слез точно не обойдешься. В лубках, в повязках, концы которых чуть ли не по полу волочатся, голова пробитая… Кровь на…

Ничего, плевать пока на внешний вид. Главное то, что внутри. А внутри у меня несгибаемая воля к жизни и… Что там еще в таких случаях говорят? Вот это все и есть. Так-то!

В общем, своего я добился, состав семьи узнал. Так что и с дверями разбираться уже не нужно, все равно заглядывать ни в чьи комнаты не собираюсь. Теперь бы услышать, куда они все запропастились и надолго ли. Когда я свою семью увижу? А то лежу тут, понимаешь, один. Позабыт-позаброшен, и никому из родных дела до меня никакого нет. Непорядок!

С лестницы вниз и из холла налево, как я понял со слов Степана, помещения для праздного времяпрепровождения. Балы там всякие, торжества, обеды и фуршеты. Одна большая зала, огромная просто, и несколько маленьких. Среди маленьких курительная комната для мужской части праздношатающихся. И отдельная для женской, что-то вроде для «попудрить носик». Может, и еще что есть, да мне пока не до подробных исследований. Все потом, позже. Пока общее представление имею, и достаточно.

Справа – хозяйственное крыло. Кухня, прачечная, кладовые. Вот только была бы моя воля, так я бы все это из дома убрал. Кроме кухни, конечно. Кухня дело вообще святое! Кстати, а не завернуть ли нам туда по пути в библиотеку? Что-то я проголодался…

Завернули, стоило только заикнуться. А там мне по-настоящему обидно за ту свою жизнь стало. Вот ей-ей, у нас в ДОСах вся моя бывшая квартира меньше по площади будет! Да и не только у нас, проект же стандартный был, а значит, и по всей стране.

Думка о квартире проскочила без сожаления. Обида за наших людей, это другое. А о чем тут сожалеть? Семьи, к счастью, как теперь понимаю, у меня не было, женой не обзавелся, о подругах вспоминать смысла нет, детишек вроде бы как не нажил. К счастью-то к счастью, оно, конечно, так, да только и после меня никакого следа там теперь не останется. Оборвался наш род по мужской линии. Родители тоже давно за кромку ушли. Одна надежа на сестренку. Пусть у нее все хорошо будет! Ты меня слышишь, Господи? Знаю, слышишь. Постарайся, а? А я уж здесь отработаю. Понимаю же, что не просто так ты меня сюда забросил, а с какой-то конкретной целью. И гадать, с какой именно, не нужно, все и так понятно. Прогресс в развитии авиации двинуть, и ничего более. В других областях я не очень ориентируюсь. Что ж, по мере сил и в меру своих способностей сделаю.

Подумал-подумал, пока брели из кухни до библиотеки, да и уточнил. То есть постараюсь сделать. Не все же в этой жизни от действий одного человека может зависеть?

В помещение библиотеки ввалился без сил. Если бы не дядькина помощь, то один точно бы не добрался. Да и то, от двери он меня в буквальном смысле на руках дотащил. Хорошо, недалеко нести пришлось. По ковровой дорожке до камина и двух стоящих напротив каменного прокопченного зева массивных, обтянутых слегка потрескавшейся от времени коричневой выгоревшей кожей, кресел.

В одно из них я и плюхнулся. Спина протестующе вякнула и тут же успокоилась. Смотрю, чем больше нагрузок на нее даю, тем болит меньше.

– Ты посиди, отдышись. А я пока камин разожгу, – дядька подхватил с каминной полки коробок со спичками, повернул какой-то рычаг и опустился на колено. Оглянулся на меня, покачал головой. – Говорил же, отлежаться нужно. Рано еще на ноги вставать и по дому самым настоящим привидением бродить.

– Ничего, уже почти отдышался, – а сам с любопытством осматриваюсь по сторонам. В общем, ничего особенного. Несколько книжных закрытых шкафов со стеклянными дверками, стеллажи с полками в столь малом количестве, что если бы не те шкафы, то заподозрил бы, что библиотекой эту комнату назвали просто для маскировки. На самом деле она предназначена для чего-то другого. Тем более – камин! Насколько я знаю, открытый огонь вреден для книг. Вроде бы как они рассыхаться начинают. Или еще что-то там этакое с ними происходит при резких перепадах температуры. Плюс излучение инфракрасное. Так что комната эта служит для чего угодно, а гордое название выбрано для прикрытия. И книги – для маскировки. Вон даже сажа вниз из трубы просыпалась, когда дядька ту железку повернул. Заслонка это была, судя по всему.

Вот, что я говорил! Дядька Степан закончил возиться с камином, чиркнул спичкой и поднес рыжий огонек к берестяной растопке. Та затрещала, пыхнула черным дымком, скрутилась в трубочку и весело заполыхала ярким пламенем. Огонь тут же перекинулся на мелко колотые березовые полешки, заплясал суетливо, жадно облизнулся и весело вгрызся в сухое дерево. Заплясал, заметался, загудел торжествующе в трубе. Показалось или нет, но вроде бы как и в самом деле сразу исходящее от огня тепло почуял.

А ведь на самом деле хорошо! Поерзал на коже сиденья, уселся поудобнее, ноги вытянул. Сбоку маленькую скамеечку углядел, ногой придвинул поближе и уже на нее умостил обе своих конечности. Вот теперь совсем другое дело! Ребро сиденья ноги не режет, комфортно так сидеть. Тапки сбросил, так голые ступни сразу тепло очага почувствовали.

И руки на подлокотники уложил. Кстати, а почему я до сих пор в лубках хожу? Почему не снимаю? Тоже для маскировки? Чтобы никого быстрым исцелением не шокировать? Ага. А то, что уже сам хожу, это как? Этим фактом никого не удивляю? Или здесь еще и не к таким чудачествам знати привыкли?

– Пошло дело, – протянул руки к огню дядька, оглянулся, увидел, как я на скамеечку ноги умостил, улыбнулся и кивнул одобрительно.

Каминными щипцами поправил откатившееся полешко, потер ладони одна об другую, еще раз оглянулся:

– Что читать будешь, Николай Дмитриевич? Что принести?

– Газеты какие-нибудь есть?

– Есть, конечно, – выпрямляется с кряхтеньем дядька. Медлит, снова смотрит пристально и наконец-то уходит.

Уходит почему-то вообще прочь из библиотеки. Куда? Тут же приходит понимание – в кабинет, куда же еще. Просто больше некуда. Похоже, в отсутствие родителя всю прессу туда относят. А ее что, выписывают и на дом приносят? Я думал, что каждый раз на улице покупать нужно было.

– Вот, изучай, – опускает на журнальный столик толстую пачку серых газетных листов дядька. – Может, просто рассказать тебе то, о чем знать хочешь?

– Да я все знать хочу! – вырывается из меня крик души, прежде чем успеваю осмыслить заданный мне вопрос. Тут же исправляюсь: – Говорил же, не помню ничего. Может, почитаю, так вспомню?

– А как читать, значит, не забыл? – хмыкает дядька.

– Откуда я знаю? – удивляюсь вроде бы как натурально. А по спине между лопаток ползет и щекочет предательская капелька пота. Но заканчиваю с уверенным видом, как будто так и должно быть: – Сейчас и проверю.

Дотянуться до верхней из пачки газеты не получается, слишком глубоко провалился я в мягкое кожаное сиденье кресла. Дергаюсь, наклоняюсь вперед в попытке вырваться из мягкого плена, а клятые лубки мешают. Ограничивают мою подвижность. Да еще повязки больно врезались в самый сгиб колен и локтей, сухожилия пережали. Морщусь, и это не осталось незамеченным.

– Больно тебе, Николай Дмитриевич? Чем помочь? Хочешь, сам тебе почитаю? А ты посидишь спокойно?

– Ну-у, – тяну, словно бы в раздумье. И соглашаюсь, конечно же. – Почитай! Да только негромко. Мало ли, засну?

Последнее говорю, чтобы совсем уж из новой, только что придуманной роли не выбиваться. Так понимаю, поведение мое нынешнее весьма не похоже на раннее поведение княжеского наследника. Значит, мне сейчас нужно больше лениться и вообще, размазней быть…

Дядька читает последние новости, а я вглядываюсь в цифры под названием газеты. Расстояние между нами невеликое, зрение отличное, освещение тоже неплохое, можно не только название разглядеть, но и отдельные цифирки с буквами.

Вглядываюсь в них и никак не могу увиденное осмыслить. И смирился уже с попаданием, и вроде бы принял его как есть, даже шевелиться активно начал, а вот конкретную дату с названиями и изображениями на газетном листе увидел, и по новой нахлобучило!

Да сильно так. Вот только теперь окончательно и по-настоящему в перенос поверил. В то, что все это отныне на-все-гда!

И это точно не кино. Не чудится мне, не снится. И возврата к прошлому не будет.

Да еще передовица на весь разворот оказалась с большим портретом государя императора. Оторвался от созерцания газетного листа, поднял взгляд, а над камином тот же самый портрет висит. Большой такой, в полный рост. А я-то внимания и не обратил особого.

Самый конец девятнадцатого века. И правит страной Александр III. А куда Николая II дели? Голова кругом идет!

Комната закружилась, поплыла вокруг меня, ускорилась, стены слились в общий серый фон. Из этой серости портрет выплыл, приблизился вплотную, накренился, изображенный на нем государь усмехнулся в усы да взял и руку протянул, до плеча дотронулся, похлопал по нему – держись, мол, братец…

– Николай Дмитриевич, ты меня слушаешь? Николай Дмитриевич?! Да что такое с тобой происходит?! – откуда-то издалека, словно сквозь вату, доносится голос дядьки.

И чего суетится? Все же хорошо! А тот не унимается, тормошит меня за плечи, трясет всего, словно куклу безвольную. Увидел, что я на него внимание обратил, тут же из кресла меня выдернул, на руки подхватил, потащил куда-то. Да чуть было головой о дверной косяк не приложил. В последний момент извернулся и бочком, бочком проскочил, уберег голову от столкновения с косяком. А вот ноги – нет. Двойной удар я хорошо прочувствовал. Правда, боли особой не было. Так, на грани ощущения где-то.

И опять все вокруг меня плывет в неудержимом хороводе.

Резкий запах обжигает нос, продирает носоглотку, добирается до головы и взрывается в мозгу фейерверком, выбивая прочь полуобморочное состояние. Трясу башкой и ошалело осматриваюсь, с понятным раздражением отпихивая еще раз сунутый под нос флакончик с вонючим содержимым:

– Убери от меня эту гадость!

– Марфа, полотенце дай! Марфа, ну что ты копаешься? Вон же висит!

– Да я чистое ищу! – возмущается кормилица.

– У меня здесь все чистое! – режет повариха. И подгоняет явно замешкавшуюся женщину. – И водицу из вон того ведра ковшиком набери, она там ключевая, холодная, только что Федюнька с родника принес.

Холоднючая вода льется на лицо, обжигает шею, грудь, колет подмышки, щекочет живот. А повариха усиленно начинает растирать мне лицо поданным полотенчиком. Пытаюсь отстраниться, не получается, держат меня крепко. Отвести чужие руки тоже не хватает силенок, приходится терпеть и стонать. Сначала тихо и еле слышно. А когда это не помогло, пришлось застонать в полный голос. Только тогда натирать стали более бережно, прекратили измываться над бедным и несчастным мной.

– Иди ко мне, миленький мой! Нянечка тебя сейчас в постельку уложит, сказочку расскажет, – подхватывает меня на руки Марфа и несет в…

Вот как только сообразил, что сейчас со мной вытворяют, так сразу и опомнился. Забился в крепких руках, вывернулся, свалился на пол. Ну, почти что свалился. Из таких ручек так просто не вывернешься. Сама поставила на ноги, когда дергаться начал. А я еще и ругался при этом разными словами. Нет, слова все были приличные, я же не дурень, себя контролировать могу. Просто…

Просто навалилось как-то. Осознал наконец-то, прочувствовал в полной мере все со мной произошедшее.

Это в книжках бравые попаданцы сразу после переноса бегать начинают, мировые рекорды ставить и врагов сокрушать одной левой налево и направо. А тут настоящая реальность, не вымысел. Мне же, как той яблоньке, время нужно, чтобы веточка, привитая к главному стволу, надежно прижилась, чтобы не отпала. А то, что ходить вроде бы как начал, так это от волнения и перевозбуждения. На выплеске лошадиных доз адреналина и голом энтузиазме. Потому и сдулся сейчас, что душа к телу непривычна, что силы закончились, и организм вразнобой заработал.

Чужая она для него, душа-то. Время нужно, чтобы помирились они, сжились друг с другом, одним целым себя ощутили.

Ну и переволновался, конечно. Тельце-то слабенькое, ему сильные эмоции и нагрузки противопоказаны. Да и подслушать удалось, пока на кухне валялся, – мол, ослаб княжич после болезни, совсем плохо выглядит, исхудал, с лица спал.

Отсюда я вывод сделал, что пацан не просто так ослаб, болезнь у него была какая-то серьезная. Не успел выздороветь, как очередная напасть – гости нежданные, отказать которым в приеме было невместно. Ну и в результате – падение с крыши сарая. Что и доконало окончательно паренька.

И еще одно услышал – князь с княгиней и детьми скоро возвращаются. Когда конкретно, сказано не было, но очень все опасались, что до их возвращения я не успею полностью поправиться. И ждет всех великое потрясение! Это что, они болезнь этого парня от родителей скрывали? Почему? Связь же уже должна быть? Телеграммы там всякие, письма хотя бы.

Сколько вопросов…

Надежда только на дядьку, на Степана. Если он не поможет мне обрести нужные знания, то приезд родителей ничем хорошим для меня явно не закончится.

Все эти думки промелькнули в голове быстрее молнии. Изо рта еще вылетали последние звуки громкой ругани, а я уже определился со своими дальнейшими действиями.

Оглядел ошеломленных моим словесным извержением женщин, захлопнул рот.

– Вот это ты дал, – восхищенно и даже уважительно высказался дядька. – Научишь?

Вскинулась и подбоченилась Марфа, повариха потянулась за половником, и дядька тут же сориентировался, отступил на шажок, заговори бодрым голосом:

– Я всегда говорил, не дело мальчонке французика нанимать. Ну какое такое воспитание и обучение они могут дать? Они же лягушек с улитками поедают. Тьфу! Нищета и голодранцы! Гнать этого учителишку прочь нужно поганой метлой.

* * *

Выходить из дома я начал на третий день после того происшествия в библиотеке. Да и то, выходил недалеко, дальше двора меня не пускали. Странно такое слышать, меня, сына и наследника княжеского рода, не пускали! И кто не пускал? Да все! Присматривал за каждым шагом дядька Степан, ходил хвостиком за мной, Марфа в доме не спускала глаз, повариха лично присутствовала на каждом приеме пищи. Чуть ли не в рот заглядывала, провожала каждую ложку, каждый вкусный кусочек.

А кроме них еще было много народа. Это и горничные, которых вроде бы и не видно, а они есть повсюду. И везде, буквально везде видны их любопытные уши и поблескивающие глазки. Присматривают и подсматривают! И во дворе не обходилось без присмотра. Дворник с метлой словно невзначай всегда оказывался рядом, стоило только отворить входную дверь и оказаться на крыльце. И конюху почему-то именно в этот момент восхотелось закурить свою вонючую трубку, а спички были только у дядьки…

В общем, еще ни разу я не чувствовал себя свободным. Бурчал недовольно и даже… даже… ругался! На зависть дядьке и к неудовольствию всех остальных. Впрочем, дядька тоже выказывал каждый раз недовольство очередным моим «взбрыком». Но я-то хорошо видел, как довольно блестят его глаза. Правда, все-таки старался, чтобы ругань у меня выходила приличной. Литературной. Даже приказывать пробовал. И все напрасно. Сопровождали! Хорошо хоть, под руки не придерживали.

Оправдывались, что очень уж испугались они за мое здоровье. И не потому, что придется отвечать перед князем и княгиней, а просто потому, что любят они меня, заботятся таким образом. В общем, просили потерпеть…

Я и терпел. И потихонечку изучал усадьбу, заглядывал в закрытые помещения, кроме тех, куда заглядывать категорически не советовал дядька. И в хозяйственные постройки тоже заходил, нужно же было понимать, что тут и зачем стоит. Не обошел вниманием и тот самый сарай, заглянул чуть ли не в самую первую очередь. И ничего! Зашел, осмотрелся внутри и вышел. И не ворохнулось в организме. Было и прошло…

А гости те больше не приезжали. Марфа как-то обмолвилась, что очень уж они испугались, когда я провалился. Сколько не пытался ее расспрашивать о гостях, больше ничего мне не сказала. И дядька промолчал. Обычно балаболит, а тут как обрезало.

Вывод сделал, что не так с этими гостями все просто было. Где-то они в отношении меня накосячили. Вот только где? Придется и с этим самому разбираться. Потом. Потому что уверен, мне еще не один раз с ними столкнуться предстоит.

Все остальное время я учился. В первую очередь, чтению… И сам корпел над бумагой денно и нощно, и дядьку привлекал в полной мере. Смотрел и запоминал, как пишутся буквы, как из них предложения складывать. Попробовал и пером корябать. Не писать, а именно что корябать. Только так у меня пока и получалось. Отказывалось перо скользить по бумаге, цеплялось, царапалось, оставляло после себя нещадные кляксы.

Дядька на все это только тяжело вздыхал, да протягивал новые листы бумаги. Откуда уж он их приносил, не знаю. Не интересовался пока.

И без этого слишком много чего познать нужно. Что именно? Да хотя бы как вилкой и ножом пользоваться, в какой руке их держать. А перемены блюд? Ведь для каждого кушанья свои столовые приборы нужны.

Ну и зачем все это мне нужно? Да просто все – приедут родичи, сядем за стол, и мне нужно будет вести себя как обычно. Иначе всех подведу.

Всех, это дядьку Степана и Марфу, повариху Клашу, горняшек и дворовых людей. Даже дворника. И еще многих и многих, кто искренне проявил ко мне свое участие, кто старался приглядывать за мной, берег и охранял.

Понимаю, что больше за свое благополучие они старались, опасались хозяйского гнева, но я-то видел, с какой искренностью они ко мне относились. И не хотел их подвести, не хотел, чтобы из-за моего раздолбайства у них неприятности были.

Потом, конечно, всплывут и моя болезнь, и мое падение с крыши сарая, но все это будет потом. Без гнева, без злости. И воспримется отцом как нечто досадное, но забавное, что произошло с его сыном во время его отсутствия. Это жизненный опыт, которого так не хватало княжескому отпрыску…

Глава 5

А еще все это время я приводил свое тело в норму. Занимался физическими упражнениями в одиночку и под непосредственным присмотром и обучением незаменимого старика. Да и какой он старик? Бегает со мной, словно молодой! И спуску мне не дает, когда на пару с ним учебными сабельками машем.

– Шпажонками, ковырялками этими, пусть тебя, Николай Дмитриевич, лягушатник развлекает. Знаешь, с какой стороны эту зубочистку хватать, и достаточно. Ну, для форсу еще пару кунштюков хитрых из нападения и защиты отработаешь, да так, чтобы намертво в голову засели, и довольно, – рассуждал наставник, перебирая разномастное железо в фехтовальном зальчике. – Мы же будем, как и положено всем мужчинам в вашем славном княжеском роду, сабельки пользовать.

Еще ему очень по душе пришлись мои утренние тренировки. Да, пришлось каждое утречко просыпаться по будильнику и выбегать на зарядку. Тот факт, что вместо будильника здесь петухи без умолку горланят, придает должную толику очарования сельской пасторали.

Вообще, рекомендую всем, кто по утрам тяжело с кровати встает, переходить на петушиную побудку. Его же не выключишь, кнопочку не нажмешь. И орет он не один раз, а три, а то и больше. А если еще и окошко оставляешь на ночь приоткрытым, то утром подскакиваешь от звонкого петушиного крика, как оглашенный.

Утро. Раннее. На траве еще лежит роса, солнышко только-только свой краешек из-за леса высунуло. Воздух свежий, плотный, бежать по парку одно удовольствие. Одно плохо, нетренированное у меня тело, выносливости ему не хватает. Сначала вообще только полсотни метров пробегал и дальше задыхался. Спустя неделю дистанция увеличилась шагов до двухсот и с каждым новым днем продолжала расти. Заканчивал пробежку на поляне, среди высоких сосен с непонятно как затесавшимся среди них раскидистым приземистым дубком. Ему кто-то верхушку обломил, так он вместо высоты начал расти вширь.

Зато как удобно было использовать одну из его ветвей в качестве перекладины! Подтянуться, само собой, сразу тоже не получилось, но дни шли, и со временем что-то похожее на полноценное подтягивание начало получаться – потому что стали нарастать мышцы. И я уже не болтаюсь безвольной сосиской под зелеными широкими листьями. Не дрыгаю хаотично ногами в жалкой попытке хотя бы макушкой дотянуться до ветви, а свободно достаю до нее подбородком. Один раз. Но зато какой! Кто бы знал, чего мне это стоило!

Но не все так плохо, на фоне общей физической недоразвитости у этого тела присутствует неплохая растяжка. Да, в первый момент тянуться было трудно, но буквально со второго раза дело наладилось, словно преодолел некий барьер. Появилась свобода в движениях, колени распрямились – перестал походить на кузнечика. И спина выпрямилась. Она у меня, кстати, совсем перестала болеть. Я уже и забыл, что когда-то были переломы, и как сильно саднили на бледной аристократической шкурке раны.

Все прошло и забылось, как страшный сон. И та моя предательская слабость тоже ушла. Не возвращался я в своих воспоминаниях к прежней жизни, не сожалел об утраченном навсегда, не горевал о потерянной навеки сестренке. Зачем грезить о несбыточном и утерянном? Нужно принимать действительность такой, какова она есть. И учиться с ней, и в ней жить.

Вот я и учился в полную силу. До стиснутых от напряжения зубов, до мокрой от пота нательной рубахи. Само собой, работал под строгим внутренним контролем. Еще не хватало сдуру надорваться и заработать какую-нибудь грыжу. Здесь такое еще не лечится.

А еще у меня была банька. За усадьбой, на бережку небольшого прудика, выкопанного по приказу князя специально для омовения после парилки. Честно сказать, парился не часто, раз или два в неделю. Во все остальные дни банщик просто подтапливал печь, чтобы всегда наготове была горячая вода.

Дядька как-то после парилки рассказал, что у нас за садом есть еще и река. Но до нее я пока не добрался, не хватало ни сил, ни желания. Да и зачем мне эта река сейчас? Просто полюбоваться? Еще чего не хватало, драгоценное время на подобную ерунду терять. Оно у меня по минутам расписано. В самом буквальном смысле.

Если только потом сбегаю. Когда полегче с учебой станет. Нужно же мне проверить, умею ли я плавать и нырять? А если умею, то вот еще одно хорошее упражнение для общего развития мышц и дыхалки. Туда бегом, на берегу разминка, потом плавание. Заодно и от пота ополоснусь. И назад бегом. Звучит заманчиво.

И где на все это время найти? Да мы даже француза не выгнали. Ну как его выгонишь, если больше просто некому меня учить. Ладно бы этикет, тут же горняшки есть, чему-то да научили бы. Но остальные тонкости? Как и во что одеваться в определенных случаях, в какие цвета, например. Высший свет, а именно в нем мне предстоит вращаться, на подобные вещи сразу обратит свое пристальное внимание. Да и родственники заметят. А ведь мне с ними жить…

Опять же, точные науки, языки и прочая лабудень, которая никогда не пригодится мне в жизни. Но для учебы настолько необходимая, что я просто-напросто спать не могу. Это не замечание ради красного словца, это я на самом деле настолько желаю всю эту науку вызубрить. Хорошо еще, что у меня есть моя прежняя память и опыт, а то бы вообще труба была. Это же сколько информации нужно переработать, переосмыслить, переформатировать применительно к новым – условиям, к нынешнему уровню знаний, науки? Голова кругом идет!

А я ее придерживаю, чтобы совсем не ушла, и учу, изучаю и повторяю. И так изо дня в день, допоздна. Короткая летняя ночь быстро заканчивается оглушительным петушиным криком. Окно я все эти дни оставляю открытым. Специально, чтобы не проспать. Попросил лишь, чтобы мне его марлей от комаров и прочей кусающей нечисти затянули.

Наступил я тут на своей любимой поляне на пчелу…

Или на осу, не до разглядываний мне тогда было. Но запомнил надолго. Оказывается, не переношу я укусов всей этой дряни, аллергия у меня на мурашей и комаров, на пчел и иже с ними. Вот так!

И пришлось мне два дня сидеть с компрессами на ноге. Распухла она сильно, только примочками и спасался. Паника среди прислуги поднялась еще та…

А сапог пришлось выкинуть…

На полянке я его надел, нога сразу после укуса была самой обычной, а пока дошел до дома, она и распухла. И снять сапог уже не получилось, вообще никак было. Пришлось голенище разрезать…

Разрезали еле-еле. Нога внутри настолько сильно распухла, что лезвие с трудом удалось под голенище просунуть. По чуть-чуть резали, по сантиметру буквально. А ходил потом как? Нога как у слона и бухает точно так же по полу. Ни один тапок не налезает, обернули в холстину, как в портянку, так и ходил. Да не просто ходил, а лишь по острой необходимости из постели выползал, по нужде. Когда настолько приперало, что терпеть дальше было уже рискованно. От использования горшка наотрез отказался, несмотря на все причитания Марфы.

Ох, и паника в усадьбе по этому случаю поднялась. Люди еще не успели отойти после недавнего происшествия со мной, а тут новая напасть. Два дня усадьбу трясло! К вечеру следующих суток отек начал спадать…

А сапог, как я позже узнал, не выкинули. В починку отдали и голенище поменяли.

Что еще? Выписали из города для меня нескольких учителей. Одного, чтобы поднатаскал по русскому языку с церковно-славянским и словесности, второго по математике и физике. Ну и географа, куда же без него. Закону божьему меня дядька научил. Языками со мной так и продолжал заниматься француз.

Учителя губернской гимназии должны завтра приехать и плотно взяться за мое обучение. Уж не знаю, где дядька Степан их нашел в учебную пору и за сколько нанял, но новости этой обрадовался. Видел же отлично, что все местные резервы мы полностью исчерпали! И дядька дал мне все, что знал. Да он и сам в этом признавался, потому и настоял на найме.

Уп-с! Дядька Степан, ты вообще кто такой? Почему ты так свободно говоришь о моем отце? Без упоминания титула, как это делают все остальные здесь, в усадьбе. А? И так спокойно сам нанимаешь мне учителей? Которые вряд ли поехали бы куда-то в глубинку из города по своей воле. Если только за большие деньги. А это и впрямь должны быть большие деньги, ведь учителя в этом времени имеют неплохой по здешним меркам доход. Так откуда у тебя такие деньги на найм? Вряд ли свои. Тогда чьи? Княжеские? И у тебя есть такое право распоряжаться этими деньгами по своему усмотрению? Интересно. И вновь задаю себе тот же вопрос – кто ты таков, дядька Степан?

В общем, до приезда родителей я должен успеть набрать необходимый багаж знаний.

Зачем мне это нужно? Так и тут меня дядька Степан просветил.

Традиции. Что б им ни дна, ни покрышки! Издавна все мужчины в семье поступают и с честью заканчивают Михайловское училище. А потом и Академию. И мне предстоит та же честь, честь стать продолжателем этой славной традиции. По-этому и гонит так дядька с моим образованием, потому что прием в училище начнется летом. А до лета уже рукой подать.

Вот тут я ощутимо напрягся. Ладно, до лета рукой подать, так и поступать в училище в мои планы категорически не входило. Становиться артиллеристом – мне? Летчику?! Да ни в жизнь!

Казалось бы. Кого интересует мое личное мнение? Да и со слов дядьки уже все давно решено, и мое поступление, и учеба, и дальнейшая учеба, да даже выпуск с распределением.

Нужно оно мне, учиться три года? И распределиться потом куда-нибудь к черту на рога? Ладно, ладно, не к черту, распределение тоже вроде бы как дело давно решенное, и служить я пойду после успешного (!) окончания означенного училища в один из столичных полков. По стопам предков, так сказать. И даже жить буду рядом. Соблюдая все те же традиции нашей славной фамилии. Только это немного и примиряет с будущим…

Обдумывал свалившиеся на меня новости недолго. Противиться родительской воле? Нарушать семейные традиции? Пойти своим путем? А каким? Авиацию поднимать? Как? На какие, извините, шиши? Кому будет нужен безвестный изобретатель? Ладно, не совсем безвестный, фамилию никуда не денешь, но без должного образования со мной и впрямь никто никаких дел иметь не станет.

Тут же как? Сам корпус сделать несложно. Мотор найти или подобрать из уже существующих? Тоже не проблема. Делать что-то новое, свое, пока нереально от слова вообще. И сопутствующие производства, которых нет в природе. Это и ткани на обшивку, и бензин, и масла, и многое другое. Начнешь вот так перечислять, и руки опускаются. И это я еще в тонкости не вникал… Нет, без связей в обществе, без поддержки семьи, в том числе и моральной, пробиваться будет очень трудно. Не говорю, что невозможно, нет, как-то пробиться наверняка можно будет, но процесс этот будет весьма и весьма проблематичным.

Пришлось смириться и обдумать свои дальнейшие шаги в свете открывшейся информации.

И начинать действовать нужно уже сейчас. Времени мало осталось. Лето на носу. Поступление не за горами? Значит, нужно удвоить усилия. Времени на сон меньше выделять. Прорвусь!

До завтра у меня целая прорва времени!

– Дядька Степан, а давай-ка мы с тобой в каретный сарай заглянем? – заканчиваю урок фехтования вопросом.

– И что там такого особенного, чего ты не видел? – дядьке хочется отдохнуть, ополоснуться и наведаться на кухню. А придется тащиться со мной по жаре. И никуда ведь не денешься.

– Видел, не видел, – с трудом стягиваю через голову мокрую от пота рубаху. Проклятая прилипла к телу и никак не желает стягиваться. Пыхчу недовольно. – Нужно мне!

– Ну, раз нужно, – помогает мне с рубахой дядька.

Каретный сарай находится неподалеку. Да здесь все неподалеку, если считать по здешним меркам. Всего-то выйти из дома, пройти через подъездной круг, свернуть на боковую липовую аллею, пройти по ней полсотни шагов и найдешь желаемое. Длинное каменное здание, сложенное из огромных гранитных валунов. Высокое, с покатой плоской крышей. Здесь все хозяйственные строения почему-то с подобными крышами. А вот если бы были со скатами, с двойными, тогда ничего бы на них не задерживалось, скатывалось бы вниз. И не полез бы тогда наследник за воланом на крышу, не провалился бы и не поломался до смерти. Вот так!

Двое ворот распашных, сейчас закрытых, одна входная дверь с правого торца сарая. Через нее мы и попадаем внутрь. Какое-то время стоим на месте, ждем, пока глаза привыкнут к сумраку. Окошек здесь никаких не предусмотрено. Да и зачем они? Для кого? Ворота распахнул, и светло. А окна ни к чему.

Сразу передо мной высокая черная лакированная, для торжественных выездов, карета.

За ней стоят две коляски и еще одни дрожки, хозяйские. На них князь свои владения объезжает, когда в том потребность появляется. Но меня сейчас не они интересуют.

У дальней от нас стены стоит то, ради чего я сюда и пришел. Автомобиль! Самый настоящий. Производства Яковлева и Фрезе, как мне с гордостью и важностью объяснил в первое мое посещение этого места дядька. А пыжился как при этом! Смешно до слез. Как будто сам его сделал!

Только позже я понял, что для этого времени это чудо из чудес. Их всего-то в стране штук несколько было сделано, и один из них вот он, стоит передо мной во всем своем сверкающем великолепии. Пахнет свежим лаком и бензином. Да, этот автомобиль, похожий… Да не похожий, а выглядящий один в один как стоящая рядом конная коляска, имеет бензиновый моторчик. Аж в две лошадиных силищи! Жуть.

С интересом и понятным любопытством слушал дядькин рассказ о характеристиках этого чуда инженерной мысли. О колесах на резиновом ходу, о тормозах, о системе охлаждения. И зевал про себя. Но вид делал весьма заинтересованный, иначе бы меня никто не понял. Дядька тем более. Да он сразу сказал, что прошлый я, до потери памяти то есть, очень этой техникой интересовался. Ему даже порулить давали! В присутствии папеньки, конечно.

Что по-настоящему удивило, это запас хода на одном баке. Эта шарманка, эта швейная машинка может проехать, я чуть в осадок не выпал, когда цифру услышал, больше ста верст.

Да она на первом же десятке развалится. Я же сам по этим дорогам хожу, ноги сбиваю, а тут деревянные колеса! И деревянная же рама. Вряд ли все это хитромудрое сооружение сможет выдержать местное бездорожье.

– Сможет! – тут же уверил меня дядька. – Да мы с Дмитрий Игоревичем на этой коляске сколько раз уже в город съездили.

С гордостью посмотрел на меня. Увидел, что я с явным скептицизмом отнесся к его словам, и добавил уже с явно меньшим энтузиазмом:

– И обратно вернулись. Без поломок… Правда, воду доливать пришлось несколько раз, чтобы двигатель не перегрелся.

Ладно, поверю…

Так вот для чего я дядьку в этот сарай притащил. А посмотреть на мотор! Убедиться или раз-очароваться. Узнать, смогу ли я нечто подобное использовать в своих целях? Или придется все-таки начинать с нуля?

Посмотрел, убедился, заработал еще несколько подозрительных взглядов от дядьки. Ну и сколько можно так на меня смотреть? Да, понимаю, что своим знанием техники вызываю много вопросов. Так их и так было достаточно. Я и до этого момента всем своим поведением приковывал к своей персоне слишком пристальное внимание. Где-то не знал ничего, а в чем-то, как например вот в этакой технике, показывал отличную осведомленность. Откуда все это?

Оттуда, отвечал, показывая при этом пальцем в небо.

И простые люди в нашей усадьбе велись на этот жест. Верили в божественное предначертание. Все, кроме дядьки. Тот все время держался настороже. Правда, последнее время то ли смирился с тем фактом, что наследник после выздоровления начал проявлять несвойственные ему ранее качества души и тела, то ли попривык к моим чудачествам. И есть у меня некая уверенность, что последнее все-таки более вероятно…

Да, о чем это я? Так о моторе же! Подошел к самобеглой коляске, язык у меня не поворачивается эту штуку автомобилем назвать, откинул вверх горизонтальную крышку, выполняющую роль капота, и заглянул внутрь. Света маловато, не разобрать в подробностях, что тут и как. Покосился на дядьку, вздохнул, нет, его просить помочь открыть ворота бесполезно. Начнет зудеть, зачем и почему, устроит очередную лекцию о том, что можно делать наследнику старинного княжеского рода и чего делать категорически нежелательно. Эх, дядька, дядька, если бы ты знал, чем я вскоре займусь, ты бы это открывание ворот посчитал бы такой ерундой, что…

Короче, пока дядька отвлекся на что-то, я створками ворот и занялся. Тяжелые они, крючья откинул, толкнул. Ох, как заскрипели воротины несмазанными петлями, завизжали недовольно, ширкнули нижней кромкой по земле, по смеси крупного речного песка с галечником, оставляя неглубокие полосы. Не только я от этого пронзительного визга скривился, но и подскочивший ко мне в помощь дядька.

– Некому петли смазать. – почему-то виновато оправдывается передо мной. – Конюха перед самым отъездом за границу князь уволил, а нового еще не успели подобрать.

– Да мне-то что? – отмахиваюсь.

– Так ты в отсутствие князя полный хозяин. Отчет держу!

Ну да, ну да, как же! Хозяин. Кто угодно, только не я. Да меня даже девки-горняшки не слушаются. Хихикают только, когда навстречу в коридоре попадаются, да стараются прошмыгнуть мимо поскорее. Опасаются чего-то, дурехи. Зря, я же добрый.

– Давай-ка этот агрегат на улицу выкатим. А то в такой темноте не видно ничего, – проверяю, прямо ли стоят колеса.

Если упереться и толкнуть эту штуку, то вроде бы должна она точно в проем ворот попасть. Наклонился, заглянул под коляску, проверил, не подложены ли под колеса какие-нибудь стопоры. Нет, чисто, можно пробовать.

– Помогай, чего стоишь? – налегаю на заднее колесо в попытке его прокрутить.

А что? Почему бы и не так? Плечо рычага большое, усилие тоже ничего, пойдет, никуда не денется. Если на передаче, конечно, не стоит или на стояночном тормозе.

Вопреки опасениям, агрегат катится легко, – узкие шины шуршат по плотному песку. Останавливаемся сразу же. Пора посмотреть, что тут и как устроено. И почему бы не попытаться завести эту лоханку? Наверняка ведь это очень просто сделать. Аккумулятора нет, значит, нужно подкачать… И подкачивать не надо, просто открываем топливный краник, вот это точно он, тут и трубка из бака идет. А бак не пустой, крышку открутил, нос сунул, знакомый запах учуял. Точно, простая схема…

– Ты что это задумал? – лезет под руку дядька в самый ответственный момент.

А и впрямь, что-то я разогнался. Хотел же осмотреть все для начала.

– Сейчас разберемся, что здесь и как, да и запустим эту шарманку! – отмахиваюсь от взволновавшегося дядьки и все-таки откидываю вверх капотную доску. – Та-а-ак, что тут у нас?

Кривой стартер лежит рядом, в специальном ящичке. Тут же и какие-то резиновые трубки, и даже запас масла с водой имеется. Масло в картере должно быть, вот вроде бы как заливная пробка. Проверим уровень? Получится или нет? Щуп отсутствует, но масло присутствует, я заглянул одним глазком в отверстие и увидел поблескивающую жидкость. А куда рычаг вставляется? Кроме как в храповик на коленвале больше некуда. Не обращаю никакого внимания на так и лезущего под руку дядьку, отмахиваюсь от него локтем и попадаю по чему-то мягкому. Всхлип, и все помехи исчезают.

Рывок, оборот один, другой! Рычаг больно лупит по пальцам. Трясу кистями, подпрыгиваю даже и повторяю попытку. Наверное, рано краник открыл. А если закрыть? Чтобы перелива не было?

Попытка номер два оказывается успешной. Эта дура пыхнула и затарахтела. Из глушителя, а он здесь над капотом, прямо мне в лицо клуб копоти вылетел. Отшатнулся, одной рукой глаза от сажи протираю, второй к кранику тянусь, открыть пытаюсь. Пальцы соскальзывают, но кое-как справился, не заглох агрегат.

Оборачиваюсь, где там дядька, пусть порадуется моим успехам. А бедолага сидит на корточках, за пах держится, кривит страдальчески физиономию и на меня смотрит. А в глазах вселенская скорбь плещется напополам с испугом.

– Что случилось? Ты чего это расселся? – растерянно спрашиваю. Другого ничего не нашел, чтобы спросить.

– Чего, чего, – бурчит дядька и с кряхтением встает. – Смотреть нужно, куда руками целишь! Ты смотри-ка, работает! А я не верил.

– Не верил он, – улыбаюсь во все свои, сколько их там у меня? Короче, улыбаюсь!

– Охти ж ты мне! – охает дядька. Тянется рукой к моему лицу.

Я на автомате отшатываюсь. И тогда он осторожно говорит:

– Что это у тебя все лицо черное стало?

– Где? – заглядываю в отражатель левой фары и начинаю громко хохотать. Так, что заглушаю смехом бодрое тарахтение этой газонокосилки. – Это сажа из выхлопной трубы прямо в лицо попала.

– Сажа? Из выхлопной? – жует губы дядька.

– А ты что думал? – успокаиваюсь и пытаюсь тщетно стереть эту дрянь с лица рукавом.

– Ты что делаешь? – останавливает меня дядька. – И так на тебе вся одежа горит. Не напасешься. Постой, я тебе сейчас чистую тряпицу принесу.

– И воды, воды принеси! – кричу ему вслед.

Буквально минута, и наставник появляется из глубины сарая с полным ведром воды и какой-то тряпкой в руке:

– Сам справишься или помочь умыться?

– Сам справлюсь, – начинаю умываться.

Сажа оттирается плохо, приходится сильно тереть. Скоро кожа начинает гореть. А дядька все порывается помочь, то и дело отталкиваю его руку.

– Ладно, пока и так сойдет. Потом отмоюсь. Ну что, прокатимся? Лезь на сиденье! – и сам первым запрыгиваю на широкую скамью, обитую кожей. – Разберусь только, что здесь за рычаги.

– Николай Дмитриевич, – в голосе дядьки отчетливо проскакивают явные нотки страха. – Может, лучше ну его? Закатим эту дуру на место, да и пусть стоит до возвращения батюшки?

– Обязательно закатим, – соглашаюсь и киваю, а сам орудую рычагами. Понятно, этот управляет передними колесами, это тормоза, это еще тормоза, стояночные, а это отвечает за переключение передач.

Ну что, поехали? И мы тронулись. Только сразу же заглохли. Пришлось слезать и снова крутить рукояткой запуска. Но уже без отбития пальцев и ладоней – появился какой-никакой опыт. И тронуться с места тоже получилось.

Глава 6

Хорошо, что аллейку заложили пошире, иначе бы точно какое-нибудь дерево зацепил. Навыки из той жизни не срабатывают, им еще адаптироваться под местные реалии нужно.

До чего же несуразное управление на этой таратайке! До рулевого колеса местные гении еще не дошли, вместо него самое простое, что только можно придумать, – рычаг. Или румпель? Да какая разница, как эту хрень называть? Руль, он и в Африке руль, как бы он не выглядел. Чтобы поехать в левую сторону или направо свернуть, приходится его в соответствующую сторону поворачивать. Люфты в соединениях огроменные, эта хреновина словно сама решает, куда ей сворачивать. Упарился, пока наловчился предугадывать машинные порывы и своевременно их парировать. И ведь никакой обратной связи от колес на этом румпеле из-за люфтов. Мало того, это якобы управление еще и чуточку из-за них запаздывает. Как раз в такие моменты агрегат рыскать и начинает, так понимаю. Интересно, а на здешних «Фордах» или «Пежо» такая же система или уже более прогрессивная? Я же помню откуда-то, что уже должны, должны быть в стране машины этих марок. Посмотреть бы…

Пока приноровился к управлению, исплевался, изругался. Хорошо еще, что без использования соответствующих выплеснутым эмоциям характерных идиоматических выражений. А то представляю, как бы тогда у дядьки глаза повылазили от удивления. Или от ужаса, как тут угадаешь? Это на практике проверять нужно. Но лучше не надо. Напроверялся уже! Где только не засветился со своей несоответствующей манерой поведения и изложением вслух своих мыслей…

В общем, с грехом пополам докатились до центральной площадки и сделали два круга вокруг клумбы. Приноровился, и коляска самобеглая пошла ровнее. Даже подгазовывать понемногу начал. Из выхлопной трубы дым клубами сизыми валит, моторчик весело тарахтит, люди со всех сторон сбегаются поглазеть на бесплатный механический аттракцион. Ворон местных с деревьев согнал, теперь они кругами над нами ходят, пикируют, возмущенно орут и гадят. Бомбят на выходе из пикирования, так сверху блямбы и шмякаются. И брызги, как осколки, летят во все стороны. А мы верх не успели надвинуть. Досталось нам с дядькой по полной! Отмывать салон теперь придется и самим отмываться, и одежду в стирку отдавать.

Остановились точно напротив парадного входа в усадьбу. Мастерство, оно ведь никуда не делось. И глушить такой мотор просто – перекрыл подачу бензина, он и заглох. Уф-ф! Все это время ехал на первой передаче, привыкал к управлению, на вторую переходить пока не рисковал. Сейчас отдышусь, водички выпью (повариха как раз из окна своей кухни выглядывает, удивляется нашему с дядькой внешнему виду, ее и попрошу воды подать), да и в обратную сторону начну круги наматывать.

Выезжать куда-то еще пока страшновато. Для начала достаточно. Вернусь к сараю, проверю технику, сам отдохну. Вроде бы и ерунда, аллейка и два круга, а умотался, словно вагон с углем разгрузил. И только после этого, возможно, еще куда-нибудь прокачусь…

Или не после этого? Да и отдыхать в моем возрасте много вредно. Глянул в направлении выезда с территории усадьбы – а почему бы и нет? Зудит что-то пониже спины, не буду уточнять, где именно, так и подталкивает – а что там, за воротами?

– Ну, Николай Дмитриевич! – отряхивается от несуществующей пыли дядька, нервно охлопывает себя по животу, по штанинам и повторяет, словно заведенный:

– Ну, Николай Дмитриевич! Ну, удивил!

– Клаша, водички попить подай! – улыбнулся поварихе. И на стояночный тормоз аппарат поставил. Есть здесь и такой.

Та перекрестилась да и скрылась. Чтобы буквально через секунду вновь появиться в открытом окне и протянуть мне большую и явно тяжелую кружку. При этом сама через подоконник перевесилась, а груди тяжелые сарафан оттянули. Как не вывалились? Вот для чего ворот женщины завязывают. Зрелище, завораживающее своей милой эротичностью. Дядька даже громко сглотнул при виде такой прелести.

Клаша услышала, заулыбалась довольно и еще ниже наклонилась. Якобы мне кружку на вытянутой руке протягивает, подходи да бери. А тяжелая кружечка-то, в себя литр точно вмещает, а то и больше, вон как повариха напряглась.

Только было собрался за водой пойти, да заодно и повариху от падения спасти, да дядька остановил. Придержал аккуратно за руку:

– Ты посиди пока, отдохни.

А сам пальчиком поманил одного из глазевших мужичков, да и приказал забрать у поварихи кружку и поднести питие его сиятельству.

Пока мужичок с явным энтузиазмом и гордым видом выполнял приказание (как же, отметили именно его, почти приобщили к механике, можно будет потом нос позадирать), дядька меня тихонечко наставлял. Шептал на ухо:

– Сам не ходи! Невместно при мужиках! Прикажи, и все сделают. И им хорошо, княжич их старание заметил, и тебе уважение. Запомни, как себя с первых минут поставишь, так к тебе и дальше станут относиться. Понял?

– Понял, – кивнул в ответ.

Принял протянутую мне мужичком кружку, поднес ко рту и присосался, как клещ. Мало того, что вкусно, так и пахнет напиток одуряющее. Еще и в нос пузырьками шибает! Клаша молодец, кваску холодного налила, сообразила, что мне лучше будет и вкуснее. Краем глаза вижу, что дядька исподволь, чтобы никто не заметил, поварихе кулак показывает. А та и довольная. Как увидела реакцию дядьки, так еще пуще наклонилась. Ну куда пуще-то! Сейчас все это богатство как перевесит, да как вытянет повариху из окна. Вот шуму-то будет… Пусть и невысоко тут, но не побилась бы, дуреха.

Похоже, что не только мне подобные мысли в голову пришли. Дядька кулак убрал, но скривился и рявкнул:

– Клавдия, ну-ка скройся с глаз моих. Не доводи до греха!

Повариха сначала отшутиться думала, это сразу понятно было, да на меня глянула, потом на свое вывалившееся за окно хозяйство, на весело скалящихся бесплатному зрелищу мужиков. Усмехнулась, да и втянулась в кухню. Глянула оттуда на дядьку свысока, победно повела плечами, вскинула гордо голову, да и окно закрыла.

Гад ты, дядька, такую картину испортил, такого зрелища лишил. И нечего теперь так шумно и горестно вздыхать, коли сам виноват. Глянул на него искоса, а он с кухонного окошка глаз не сводит. Оп-па! Да у них тут вроде бы как амур пролетел? Отношения? Ах ты, старый плут! Ходок!

Что он там все мне шепчет? А-а, про уважение. Так это всем понятно.

Да и чего тут не понять? Ничего в этом мире не меняется. Уважение… Да какое это уважение. Таким образом настоящий авторитет не зарабатывается. А то, о чем он мне толкует, не что иное, как самая что ни на есть дедовщина.

Всегда считал и считаю, что корни дедовщины тянутся из садиков и школ, из заводов и предприятий, из различных учебных и служебных заведений. В них и нужно в самую первую очередь искоренять эту самую дедовщину. Вас в садике старшие не шпыняли? А во дворе? Или в школе? Деньги не отбирали и тумаков вдогонку не навешивали? Нет? Школа, наверное, сказочная была. Что? Время сейчас другое? Да нет, время всегда одинаковое. И люди. А вот условия – да, они меняются…

А в институте что, старшие курсы младших не обижали, не относились свысока? Да сколько угодно. Было же? Если не хитрить? Было! То-то. А на работе или службе? Наверняка! Только там это по-другому называют – чинопочитание, уважение или еще как.

А то, ишь, привыкли все на армию валить. Просто в армии, в силу ее специфики, все гораздо заметнее, чем на гражданке. Потому что коллектив закрытый, люди постоянно находятся друг подле друга. Так что не наговаривайте на армию, она лишь проявляет то, что в нас закладывают с детства.

Пока квасок пил, еще больше народа набежало… Откуда столько-то? Из близлежащей деревеньки, что ли? Близко не подходят, опасаются, со стороны поглядывают во все глаза, да во весь голос нас с дядькой обсуждают, как это мы так лихо с этой вонючей тележкой управляемся.

Интересно, что впереди толпы одни мужики стоят, картузы с голов поснимали, в руках их мнут. Под ногами малые вьются. Головенки свои наружу высунут, стрельнут восторженными глазенками и тут же назад прячутся, за спины взрослых. Ребятни постарше не вижу, словно вообще их нет. Наверное, старшие все к делу приставлены, и отлучаться им не положено.

Во втором ряду уже женщины стоят. Больше молчат, а переговариваются в основном мужики.

А вот и управляющий показался. Пешком пришел, потому и отстал от деревенских. Сразу заметил, что мы на него смотрим, поклонился коротко, поприветствовал. Ну и дядька ему так же кивнул. Я, чтобы не накосячить, сделал вид, что на агрегат отвлекся.

Это, получается, в который раз я его вижу? В третий? Или второй все-таки? И не упомню, как-то не попадается он мне на глаза. Или делом настолько занят, или просто стороной обходит, как все непонятное.

А я для всех окружающих очень непонятное создание. Подслушал тут один интересный разговор, горничные между собой на кухне судачили. Говорили, мол, после выздоровления своего чудесного княжича не узнать стало. Словно подменили его!

– А ну, цыть! – шикнула на разболтавшихся девушек Клаша. – Разговорились, глупые! А ну как услышит кто, беды вам не миновать.

– Да кто услышит-то? – девичий голос сбавил громкость, притих, но сдаваться не собирается, продолжает стоять на своем. – Сама посуди, то с нас глаз не сводил, все ненароком прижаться норовил, а тут как обрезало.

– И чего в этом плохого? – втянулась в разговор Клаша.

– Для нас ничего, – это уже другая девушка влезла. Я их пока по голосу слабо различаю. Да и через закрытую дверь попробуй различи, кому какой голос принадлежит? – А для княжича удивительное дело. Молодой же еще. Как бы плохого чего не было.

– Молчи, дура-девка! За такие разговоры сама знаешь, что может быть. А Николай Дмитриевич нормальный. Сама сколько раз замечала, как он на меня заглядывался. Ну, когда думал, что никто не видит.

– Да на тебя все заглядываются! Даже кони! – громкий девичий хохот заглушил ответ поварихи.

– И вообще, странный он какой-то стал, – отсмеявшись, первая продолжила разговор. – Ране за книжкой было не увидеть, а тут из библиотеки не вылезает. Языки разные учит, послушаешь ненароком, так ни одного ж словечка не поймешь. Железом с наставником своим, как оглашенные, машут, звон по всей усадьбе стоит.

Тишина в ответ, никто ничего не стал говорить. Тогда тот же голос победно закончил:

– Он даже вставать с петухами начал.

Дальше подслушивать стало противно. Вроде бы и пустое, кто мне здесь что может сказать, в чем упрекнуть посмеет? Я сам себе строгий контролер. Поэтому тихонько отошел назад, а потом вообще ушел. Но разговор этот еще не один раз в голове прокрутил. Очень уж меня первая его часть насторожила. И непонятно, что с этим делать. Девок-горняшек при встрече щупать? Или щипать? Или еще что? Другой мир, другое время. А люди? Те же… Может, зря я загоняюсь? Возможно, следует себя и впрямь как-то попроще вести? Повстречал кого из девок в коридорчике или на лестнице ненароком, так там же к стеночке и прижал. А? Или княжичу такое непозволительно? Кто бы подсказал нужную схему поведения, у кого бы совета спросить. У дядьки?

Мысленно за голову схватился – сколько всего нового еще узнать нужно. Как на все время найти? А ведь это еще не край. Край будет, когда на учебу поеду, когда среди незнакомых людей окажусь, в новом для себя обществе, в совершенно других, непривычных доселе условиях. И не ехать бы, а придется. Дядька подробно все расклады объяснил, не открутиться мне от этого. Мрак!

Вздохнул, усмехнулся, да и махнул рукой на все. Само собой, тоже мысленно. Никуда я не денусь, справлюсь.

И еще об одном подумал – как было бы хорошо, если бы смог уехать в училище до приезда родителей. Или сначала в столицу, а потом и в училище. Хорошо бы, да жаль, не получится, прием так рано не начнется. А больше мне и некуда ехать, и не к кому. Ну да ничего, сошлюсь на частичную амнезию, я уже как бы и привык в сложных ситуациях на потерю памяти ссылаться. Помогает!

Дядьке, конечно, достанется в случае такого моего признания, как и всем причастным. И непричастным тоже, что не досмотрели, проворонили, не уберегли наследника. Но что делать, потерпят, если жизнь такая. Суровая.

А насчет того, как мне с горняшками себя вести, дядьку и спрошу, в самом деле. Пусть отдувается.

* * *

Стою, на собравшийся народ поглядываю да квасок допиваю. Мужичок не отходит, мнется чуть в стороне, дожидается возврата опустевшей тары. Правильно, молодец, не мне же кружку назад относить. Да и Клаша на дядьку, похоже, обиделась, окошко притворила. Придется с кружкой до двери черного хода бежать, а тут ни много ни мало, а шагов пятьдесят будет.

Поехали дальше? Только самому ручку крутить при таком собрании народа уже невместно.

– Эй, кто тут желает помочь двигатель запустить? – бросаю в толпу клич и кошусь взглядом на дядьку. Одобрит или нет?

Одобрил, заулыбался довольно в усы.

– А че делать-то нат? – после коротенькой паузы выкрикнул кто-то из толпы.

– Это кто там такой смелый нашелся? Покажись? – и сам спрыгнул с сиденья на землю, шагнул вперед. И подначил кричавшего: – Или испугался?

– Чой-то сразу испугался!? – расталкивает мужиков и выходит вперед относительно молодой мужик. Усы с бородой, на голове картуз, сапоги с шароварами, рубаха навыпуск. А нет, не навыпуск, поясок имеется. Просто рубаха колоколом собралась, ремня и не видно. – Вот он я! Готов помочь. Так че делать-то нат?

– Иди сюда, – подзываю парня ближе.

Оглядывается, но идет смело. Ну а когда тот подходит ближе, понимаю, что он просто выглядит молодо, на самом-то деле ему далеко за тридцать. Морщины по лицу, а их издалека не видно. И борода с усами их скрывают, и загар.

– Берешь эту железяку, – показываю на кривой стартер.

Жду, пока мужичок возьмет в руки железяку, и объясняю дальше:

– Обходишь с этой стороны. Обходи, что застыл? И вот сюда вставляешь! Проверяешь зацепление…

Показываю, как именно нужно проверять. Ну а что? Других учить, это не самому делать. Это можно.

– И крутишь! – и останавливаю торопыгу. Объясняю дальше. – Да пальцы не полным хватом клади, а с одной стороны обхватывай рукоять. Гляди, как правильно делать. Ну? Понял?

Это я сейчас перестраховываюсь. Одно дело, когда сам себе вред нанесешь, и другое, когда кому-то постороннему из-за собственного разгильдяйства. Мне же не трудно ему пару лишних слов сказать.

При этом понимаю, что движок слабенький и отдача, если она будет при раннем зажигании, вряд ли пальцы отобьет. Понимаю, но все равно перестраховываюсь. Был у меня такой печальный опыт в детстве, когда на мопедах гоняли по дворам. Помню, на кикстартер ногой нажимаешь, а он в обратную сторону ногу отбрасывает. Неприятно до боли иной раз было, ступню через кед отсушивало напрочь.

Гоняли лихо! Ну и не только по дворам, на дорогу тоже иной раз выскакивали. Боялись гаишников, но рисковали. Как же, самый что ни на есть пацанский поступок!

Правда, к чести своей к тому времени уже знали назубок и правила дорожного движения, и где можно на дорогу выезжать, а где этого делать категорически не рекомендуется. Гоняли в основном по второстепенным дорогам и по загородным. Да и правду сказать, движение тогда было не такое, как сейчас, и техники на дорогах было значительно меньше. А гаишников больше. Только правило нарушишь, а они уже тут как тут. И ловили нас часто. Ну, пытались ловить. Мы же местные, все тропы знаем!

Посмотришь хронику тех лет и вспоминаешь: «Да-а, было же времечко!»

Потом немного подросли и гонять стали уже на мотоциклах. Помню, у меня был первый «Восход», дядька подарил на день рождения свой старый. Сам на нем уже не ездил, вот и отдал, вопреки всем в семье и мне на радость. Ух, сколько мы с ребятами на нем километров по таежным узким дорогам и тропам наколесили! Сколько распадков и перевалов проехали, сколько рек и ручьев форсировали. Бывало, ломались, случалось, тонули. Но всегда ремонтировались сами в походных условиях и до дома добирались своим ходом. И мотик из воды вытаскивали, сушили и запускали. Потом на права сдали, и компания наша разрослась, нас стало больше. Стих собрал себе из металлолома «Минск», Соколенку тоже такой же «Восход» родители купили, Гена гонял на отцовском «Ижаке» с коляской, пока отец в рейсе находился.

Бывало, днями и неделями из тайги не вылезали, гоняли по диким местам, по бухтам и заливам. Это сейчас на море приткнуться негде, а тогда подальше от города отъедешь, и вот он, дикий пляж. Пустая абсолютно бухта, золотистый песочек на берегу, ласковое и теплое море, скалы по мысам, красота. И кроме нас, никого! Ночью в палатках спим, днем из моря не вылезаем. И море тогда было не то, что сейчас. Сколько было трепанга, мидий, гребешка и прочих ракушек. Тьма! Удочки всегда с собой имели, рыбы в воде навалом, так что никогда не голодали. Одна проблема – хлеба приходилось с собой много брать. В тайге и на море его не купишь.

А еще, помню, собирал я аэросани. Мотор на той же свалке металлолома вместе с рамой добыл. В сборе с передней вилкой, кстати. И бензобак с сиденьем. Вообще, раньше свалка металлолома была сродни золотому дну. Там все можно было найти, даже любой цветной металл. Сторожа? Договорился за трояк, они глаза и закрыли, что я выношу и сколько. Сложнее было все это добро до места дотащить.

Раму переваривали по моему чертежу на заводе, тоже по знакомству, вытаскивал потом ее через забор. Такое приключение было. Она же здоровая получилась, стойки под задние лыжи, под винтовую группу в разные стороны торчат, как нести? Так мне ее ребята-сварщики до периметра на «Муравье»-мотороллере в кузове довезли и перекинуть на ту сторону забора помогли. Перелез и дальше уже сам, в одиночку, эту штуку неподъемную на себе пер. Неподъемная, потому что неудобно нести. Но донес, никуда не делся. Да и идти недалеко уже было, всего-то перейти через железку, подняться по склону горы и вот она, наша Станция юных техников! Там все и собирал…

Да-а, с этими санями я тогда наприключался будь здоров, до сих пор с удовольствием прошлые деньки вспоминаю.

Алюминий на лыжи тоже утащил с завода, но уже с другого. В качестве шефской помощи для Станции договорился. Теперь-то понимаю, что это была за помощь, если выносил так же, через забор. Как вспомню, так вздрогну. Листы полуторка, стандартные, в руках так и играют. Но повезло, вынес, не поймали. Какие-то детали вытачивал сам на станке, что-то пришлось делать на заводе. Но уже официально. После эпопеи с листами алюминия больше так не рисковал. Хоть тут ума хватило.

Винт сам вырезал и отбалансировал. На ПСРЗ, в столярном цеху, подобрали отличную заготовку для него. Друг детства помогал выбрать, одноклассник, царствие ему небесное. Работал он там тогда…

А собрать все в кучу не успел, уехал поступать. И поступил. Так все и пропало, никому моя задумка с аэросанями, кроме меня самого, не была нужна. Растащили детали, а винт остался. В авиамодельном кружке потом лет десять стоял. Заходил я туда, будучи в отпуске, самолично его видел.

К чему это я так развоспоминался? К тому, что такая техника, как вот эта коляска самобеглая, никакой сложности для меня не представляет. А пока воспоминаниям предавался, мужичок мотор и запустил. И как-то споро у него получилось это проделать, что я решил его на будущее приметить. Всего-то раз и крутнул. Движок с первого оборота схватился, затарахтел ровно, из глушака синий дымок повалил. Кстати, по возвращению в… куда? В сарай? Звучит как-то непривычно. В гараж? Так и стану отныне то строение называть. В общем, нужно обязательно проверить масло. Наверное, жрет как не в себя, раз так дымит.

Топливный краник открыл, бензин побежал, теперь можно не опасаться, что заглохнет мотор. Кривой стартер у мужичка отобрал, под ноги бросил. Самого его развернул и в спину подтолкнул, иди, мол, к своим. Имя спрашивать не стал, управляющий здесь, он мне и скажет в случае надобности.

А сам на водительское сиденье полез. Оно тут строго по центру получается. По правую руку дядька сидит, слева чуток свободного места имеется. Можно еще одного пассажира брать, но тогда водителю тесновато придется. Лучше на свободное место груз какой-нибудь положить. Пальто, например. Или шапку. Багажного отсека здесь, к сожалению, не предусмотрено. Да и какой тут багаж? Этому моторчику и без багажа тяжеловато.

С круга съехал на подъездную аллею, домчался по ней до ворот. Как-никак уже и опыт появился. Первая передача уже не устраивала, переключился на вторую. Машинка веселее побежала, километров пятнадцать в час на глазок получается. Из будочки сторож выскочил, засуетился, забегал и отворил перед нами ворота. Переглянулись с дядькой, и я выехал за пределы усадьбы.

– Куда эта дорога ведет? – наклонился к дядьке, чтобы не сильно кричать.

Мотор вроде бы и не громко за спиной тарахтит, а вот глушак прямо под боком находится. От него больше всего шуму.

– Верстах в двух развилка будет. Направо в город, налево к реке, – во весь голос кричит мне прямо в ухо дядька. Оглушил, старый черт.

– Поехали к реке? – отодвинулся подальше на всякий случай.

– А доедем? – уже чуть тише кричит старый.

– А куда мы денемся! – смеюсь в ответ. Дорога становится чуть лучше, и я переключаюсь на вторую передачу. – А не доедем, так докатим.

На развилке повернули налево, как и хотел.

Здесь пришлось снизить скорость. Дорога стала еще хуже, на неровностях корпус начал поскрипывать и потрескивать. Деревянный же. Не развалился бы.

На ямах и колдобинах весело подпрыгивали, рессоры здесь есть, а амортизаторов нет. Зато на сиденье подстилка в виде самого натурального стеганого матраса лежит, она и спасает наши тела от ушибов. Иначе поотбивали бы себе на этих ухабах все, что можно и что нельзя.

Скорость еще больше снизил. Из одного упрямства дальше поехал, хотелось что-то новое увидеть. А то все имение и имение, усадьба да подсобные помещения. А тут река, простор…

Скорость-то снизил, а кузову все равно достается. Поскрипывает, что вызывает определенное беспокойство. Или просто не привык я к таким кузовам, а для них подобный скрип обычное дело? Может быть. И еще за цепную передачу на колеса беспокоился. Пыль же.

И сидеть было очень неудобно, особенно когда по колдобинам поехали. Сидушка широкая, матрас под нами ползает, приходится ногами в пол упираться, возвращать его на место. Боковой поддержки нет, спине тяжко, ей тоже упереться не во что. Если только в соседа. Вот и снизил скорость, по-ехал на первой. Медленно, зато спокойно.

Вот и берег! Большой луг и река. Широкая, метров триста здесь будет. На той стороне строения какие-то виднеются, даже лестницу разглядел, что к реке спускается по крутому берегу. Пристанька небольшая, и лодочка стоит. Это успел разглядеть.

– Останавливайся! – толкает меня в бок дядька.

– Зачем? – не понимаю. – До берега же еще далеко.

– Да вон, не видишь, что ли? – кивает в сторону.

Кошусь туда же. Ну, отдыхающие, и что? Люди отдохнуть приехали, пикничок устроили. Лошадок выпрягли, сами под зонтом устроились. Дальше не видно, накрыли они поляну или нет, далеко до них. Но то, что среди отдыхающих дамы присутствуют, сразу сумел углядеть. Платья и шляпки издалека видно.

– Не узнал, что ли? – начинает сердиться дядька. – Остановись же ты!

Хватается за один рычаг, тянет его на себя, цепь дергается, коляска зарывается задними колесами в песок, по инерции выскакивает из ямок…

Отбрасываю дядькины руки в стороны:

– Ополоумел совсем, старый? Убить нас хочешь? Руки убери, перевернемся же!

Но остановился. Дядька ведь не просто так запаниковал? Значит, причина на то точно имеется! И находится она, причина эта, во-о-он там, под зонтом.

– Это кто такие? – моторчик глушить пока не стал. И остановился с таким расчетом, чтобы сразу же можно было развернуться и назад поехать.

– И этого не помнишь? – дядька, не отрываясь, смотрит в сторону гуляющей компании и гоняет по щекам сухие желваки.

Вопрос риторический и ответа не требует. Поэтому просто пожимаю плечами. Старый каким-то образом улавливает мой жест, вздыхает тяжело и сдувается, обмякает на сиденье:

– Да где уж тебе помнить-то! Поехали отсюда, дома обо всем расскажу.

Но уехать мы не успеваем. Отдыхающие сразу засекли наше появление и дружной толпой уже направляются в нашу сторону. Еще бы не засекли, эта тарахтелка на всю округу швейной машинкой стрекочет. Теперь уезжать нельзя, на бегство будет похоже. Стоим, ждем. Вылезать из авто и не думаю.

Глава 7

Да только забыл я, что у нас вся коляска, начиная с кожаного, сейчас собранного гармошкой у нас за спиной тента, и до колес в вороньем помете! И дядька промолчал, видать, при виде гуляющей у реки разряженной в светлые одежды группы молодых людей у него из головы начисто все вынесло.

И нам об этом факте сразу напомнили.

Две пары приблизительно моего возраста или чуть постарше. Или младше, пока не рассмотрел. Девушки так точно помладше, я с них сейчас глаз не спускаю. Еще бы! Первые мною встреченные аристократки.

Это еще одно знание. Любопытно, как и во что одеты дамы, как себя ведут, как идут, как держатся в компании.

И если глаза меня не обманывают, это сестры. Есть что-то общее в лицах. И локоны, выбивающиеся из-под шляпок, одного оттенка. Светленькие. Не блондинки, а русые, с золотистой рыжинкой.

Одна чуть младше другой. И держат друг друга под руку. Точно, сестры. Погодки? Похоже на то.

Одеты почти одинаково. Фасон платьев, на мой неискушенный взгляд, уж точно один. Воротник-стойка, пышные рукава, затянутая талия. В цвете есть небольшое различие, в оттенке, вернее. Одно платье светлое кремовое, другое чуть более темное. Приглушенный такой цвет, неяркий. И шляпки в тон платьям, и тоже одинаковые у обеих девиц. Да даже зонтики, и те одинаковые. Про перчатки уже и не упоминаю. Значит, догадался правильно, что сестрицы.

Глаз-алмаз! Издалека все рассмотрел, словно сфотографировал.

Парни? Теперь можно и нужно на них посмотреть. Обязательно. Оценить исходящую от них опасность и приготовиться. К чему? А ко всему! Ведь недаром дядька так торопил меня с отъездом. Значит, есть причина. Дядька из-за всякой ерунды так мелочиться не станет.

Девушки посерединке, парни по краям держатся. Идут рядышком с девицами, но не под ручку, просто сопровождают.

Справа – высокий. На голову выше остальных в компании. И какой-то болезненно худой, что ли. Лицо вытянутое, щеки впалые. Шея тощая, из воротничка одинокой хворостиной торчит.

Пока рассматриваю, они еще приблизились. Идут не спеша, между собой о чем-то смешном вполголоса переговариваются. Смешном, потому что дамы слегка улыбаются. А у парней на лицах выражение такое ехидное или, скорее, злорадное. При этом все на меня поглядывают. Похоже, надо мной смеются? Л-ладно, подходите, вместе посмеемся. И я точно последним буду смеяться!

А пока продолжу осмотр. Длинный – рыжий, что ли? Брови такие, соответствующие потому что. По волосам не понять, они все под кепкой у него. Может, родственник девицам какой-нибудь? По лицу точно не скажешь, слишком худ. В физическом плане опасности для нынешнего меня не представляет, вижу же, что двигается неграмотно, тяжело. Словно каждое движение дается ему с усилием. Ноги в коленях болтаются, как на шарнирах. Даже страшно стало за парня, того и гляди – сложатся. О, вспомнил! Куклы такие в детстве у нас были, на веревочках. Марионетками назывались, да наверняка и сейчас так же называются. За ниточки дергаешь, они конечностями во все стороны дрыгают. И длинный движется точно так же, что и те куклы из детства.

Тот, что слева, более плотный и крепкий. В плечах пошире первого, но роста, по сравнению с ним же, небольшого. Вровень с девицами где-то и наверняка пониже меня. Если бы головной убор свой снял, можно было бы и точнее сказать. Да, на головах у обоих парней не шляпы, а что-то вроде широких кепок-аэродромов.

Одеты… Брюки гольф. У длинного в клеточку, у плотного однотонные серые. У обоих явно шерстяные носки до колена, туфли или полуботинки коричневого цвета. Длинный в клетчатом же узком свитере и полосатом галстуке. На червяка похож в этой своей одежде.

Но не в одной одежде дело, этот переросток почему-то сразу мне не понравился. Бывает же так. Глянешь на человека, бросишь мимолетный взгляд в его сторону, и по какой-то необъяснимой причине сразу возникает жгучая неприязнь к нему. И оказывается потом, что не ошибся ты в своей первой оценке. Дрянь человечишко оказался. Что срабатывает? Чуйка? Подсознание?

На плотном сильно мятый почему-то пиджачок, рубаха с коротким галстучком, и все, больше глазу зацепиться не за что. А-а, еще одно. Кепки у них почему-то ровно посередине козырька как бы переломаны. Уголок получается точно посередине лба, а края плавно на уши наезжают.

Смех, да и только. Клоуны!

Так вот, эти клоуны еще приблизиться не успели, а уже кривить лица да вовсю хихикать принялись. Девушки, честно сказать, все это время почти молчали, а кривились и хихикали мерзко, само собой, парни. Ближе подошли, так слышно стало, что именно говорят. Да они и не стеснялись в своих выражениях, ур-роды! Получается, парнишка у них выступал в роли того, над кем можно безответно изгаляться?

Приблизились, носы наморщили, скривились, по-новой язвить начали:

– Николя, какой очаровательный цвет у вашей механической коляски. Право слово, это же вы приказали воронью так чудесно перекрасить папашину коляску? Я угадал? – ехидничает самый высокий из них.

Да не высокий он, а длинный. Высоким его называть много чести будет. И причем тут цвет коляски? Переглянулись с дядькой, ого! Только тут я и осознал, что машинка у нас, да и мы сами с ног до головы в вороньих кляксах. Каюсь, все как-то раньше мне не до подобных мелочей было. Подумаешь, птицы немного наляпали. Мелочи какие! Рулить нужно было, да с управлением осваиваться. А сейчас уже остыл. Ну и осознал, как со стороны выгляжу. Мягко сказать, немного не по себе стало за свой внешний вид, неуютно себя почувствовал под взглядами прекрасных девушек.

Не то чтобы растерялся, просто не знаю, что и сказать. И вижу этих людей в первый раз… Для меня они точно новые люди. И сразу им хамить? Это же не по этикету будет. Или плевать? Да и не до них мне сейчас, честно говоря. Тут бы до реки добраться в первую очередь и поскорее отмыться, а не разговоры разговаривать. Да и дядька все время сбивает с мысли, пихает тихонечко в бедро, шипит сквозь зубы, уехать отсюда просит. Ну, куда мы уедем? Нельзя теперь уезжать.

Девушки же… Та, что младше, от любопытства глаза вытаращила, очень уж интересно ей все происходящее. И сразу понятно, что очень ей по душе все. Нравится, как нас унижают. Прямо чувствую, как тащится от нашего неприглядного вида. Старшая же стоит, молчит, но и глаза не опускает, в сторону не отводит. И никак понять не могу, что в них, в этих глазах, презрение или жалость. Скорее, жалость, вон как коралловую нижнюю губку покусывает. Переживает, получается, за нас?

Плотный длинному между тем угодливо подвякивает:

– Серж, не обижайте нашего доброго тихоню. По слухам, он только-только из кровати выползать начал.

– Да кто его обижает, Жорж? – нарочито удивляется длинный. И смеется. – Грех такого слабенького обижать.

И плотный тут же в ответ радостно скалится. Явно старается выслужиться перед спутником и в свою очередь тут же говорит мне с мерзкой ехидцей в голосе:

– Николя, ну и каково это лежать с переломанными руками и ногами? А как это вы так быстро поправились? Или наш горе-доктор в очередной раз все перепутал и никаких переломов не было? Нужно будет обязательно рассказать отцу об этой ошибке. Сколько можно терпеть этого пьянчугу. Давно пора гнать его взашей из губернии.

И длинный тут же весело подхватывает, все уняться не может, продолжает язвить:

– И одежду в тон коляске подобрали. Или перекрасили так же? По последней парижской моде? – подошел еще на шаг, демонстративно принюхался и скривился.

Нос зажал пальцами и прогундосил, свободной рукой помахивая перед лицом. Как бы делая вид, что отгоняет в сторону исходящие от нас нехорошие запахи:

– Фу-у! Князь, вы, как всегда, предпочитаете держаться поближе к разного рода дерьму. Как в том сарае. Не смогли удержаться, прямо через крышу к нему полезли, – и тут же извинился перед спутницами. Больно уж возмущенно те зафыркали. – Прощения прошу за правдивые слова, но вы только посмотрите на него. Или принюхайтесь.

– А мне и нюхать не нужно! – наконец-то опомнился. – Достаточно на вас взглянуть, и сразу становится понятно, с кем разговариваю. Но вы правы, от дерьма лучше держаться подальше. От вас уж точно!

Так же демонстративно оглядел обоих, осмотрел с ног до головы каждого и скривился:

– Длинный и короткий. Прямо натуральные Пат и Паташонок.

– Кто? Что за Пат с Паташонком? Иностранцы? Впервые о таких слышу. Или это горячечный бред больного человека? Или кяжеский птенчик наконец-то набрался храбрости и впервые вылетел из гнездышка папиной усадьбы? Зачирикал и немного осмелел? Вымазался в птичьем помете, повалялся в вороньих перьях и возомнил себя настоящим соколом? – глянул на меня вроде бы как свысока (а ведь и впрямь свысока), выпрямился еще больше (куда уж больше!) и процедил медленно сквозь зубы, словно каждое произнесенное слово через губу выплевывал: – Дуэль. Сейчас же! Здесь, на берегу!

И стоит довольный. Переглядывается с плотным, скалятся друг другу желтыми зубами, улыбки до ушей. Так понимаю, дождались? Добились своего? Что же за зуб такой у вас на меня? Откуда он образовался? Когда и чем вам парнишка насолить успел?

Девушки сначала замерли, потом принялись уговаривать спутника отказаться от вызова. Старшая всерьез, а младшая просто иногда поддакивала сестре. Но так, для вида. И обе на меня то и дело коротко поглядывали, с жалостью и презрением во взглядах одновременно. С презрением мелкая поглядывала, и еще и жадным любопытством. Еще бы, сейчас на ее глазах такое действо развернется!

Сбоку горестно вздохнул дядька и тихо, едва слышно, произнес:

– Вот и съездили на речку. Говорил же, уезжать нужно было сразу. А теперь что? Придется принимать вызов. Иначе позору не оберешься.

– А разве дуэли не запрещены? – так же тихонько спросил.

– Конечно же запрещены. Но когда это кого останавливало? Подумай лучше, как драться будешь. И чем?

– А чем можно?

– На твоем месте я бы сабли выбрал. Не смотри, что этот княжич такой худой и нескладный, я от нашего француза слышал, что шпагой он очень неплохо владеет…

– Говоришь, сабли выбрать? – переспросил. И тут же понял, что нет у меня никаких шансов ни на саблях, ни на шпагах, ни на пистолетах. Этот длинный в одежде только кажется худым и нескладным, но на самом-то деле довольно ловкая бестия. И опасная из-за своей непредсказуемой вертлявости. Прав дядька! Переспросил удивленно: – Откуда здесь, на берегу, сабли возьмутся? И не только сабли?

– Да привезут сразу же, стоит только распорядиться, – опять вздыхает дядька и смотрит на меня горестно. Без надежды смотрит, словно не верит в мою победу.

– Я жду ответа! – не унимается между тем длинный.

Неймется ему. Еще и выпрямился во весь свой немалый рост, стал как-то еще длиннее, что ли. И руки у него тоже длиннее моих, это обязательно нужно учитывать.

– Не нужно ничего ниоткуда везти! – и принял вызов, сразу же обозначив условия схватки: – Биться будем врукопашную. До первой крови.

Пока противная сторона (а она точно противная, и даже весьма симпатичные барышни этого факта никак не опровергают) переваривала мои условия, я выбрался из коляски. Оглянулся и вздохнул. И только сейчас оценил все последствия вороньей бомбардировки. Единственным чистым местом на ней остался кусочек сиденья, где я сидел. Теперь только и понял, почему мы так рассмешили этих гуляк. Уже новыми глазами посмотрел на дядьку, оценил всю «чистоту» его костюма, представил себя как бы со стороны и сам хмыкнул. Да уж, если и я такой же заляпанный, то и обижаться на их шутки не стоило. За дело обсмеяли. Если бы не честь княжеская и не тон этих злых шуток, то можно было бы и вместе посмеяться…

– Князь, ты смеешься? Что еще за глупости с рукопашной? Или ты в нас мужиков сиволапых видишь? – опомнился длинный и подступил с претензиями. Плотный за ним держится, пасть свою открывать не открывает, но вид оскорбленной невинности на лице присутствует. – Выбирай сейчас же, клинки или пистолеты.

– Да вы и впрямь отстали от жизни, – весело хмыкаю. – Я уже выбрал и обозначил свои условия. И чтобы вас успокоить, ликвидировать, так сказать, пробел в образовании, рассказываю. В Соединенном Королевстве даже принцы рукопашным боем занимаются и того не стыдятся.

Повернулся к дядьке, предложил:

– Пошли к реке, отмоемся, пока эти джентльмены над моими условиями головы ломают.

Но сразу уйти не вышло.

– Николя, – подошла ко мне старшая из сестер. – Откажитесь немедленно от дуэли. Вы же прекрасно знаете, что вам ни за что не справиться с Сержем. Он и в гимназии первым был, и в училище бронзовый кубок по фехтованию выиграл. Слышите? Я вам приказываю, откажитесь!

А ведь переживает за меня девушка, по-настоящему вроде бы как волнуется. Вон как грудь часто поднимается. И не смущает ее мой весьма неказистый вид и обляпанная птицами одежда. На щеках румянец нервный полыхает, прикушенная губка припухла немного… Так и хочется ее поцеловать!

Откуда у меня такие мысли? Она же дите по сравнению со мной, в дочери годится.

Какое дите, дурень! А сам-то? Ты на себя нынешнего посмотри. Совсем мозги уехали при виде прекрасных барышень? О дуэли лучше подумай, прикинь, как драться станешь.

– Анна, вы ему туфельку покажите, он и раз-мякнет, – тут же хихикает длинный. – Помните, как в прошлый раз сделали? Когда нужно было кому-то волан с крыши достать.

Вон оно что! Вот почему пацан на крышу полез. Не смог девице отказать. Первая влюбленность, так получается? То-то до меня отголоски этих чувств доносятся. А у девицы чувства, или просто виноватой за то падение себя считает? Интересно…

А девица-то как смутилась. Почему? Потому что за тот свой поступок стыдно стало или за то, что в результате простейшей, но такой действенной для этого времени манипуляции парнишка разбился?

Впрочем, меня это уже не интересует. Потому что я это уже Я. А эта компания – одно целое, все они в ней одного поля ягоды. Не по пути мне с ними…

– Николя, – пытается не обращать внимание на слова длинного девушка. – Я требую… Нет, я прошу, откажитесь немедленно от этой дуэли!

Еще и в глаза старается заглянуть. Ишь, манипуляторша! Да только не знает она, что вместо настоящего Николя в этом теле совсем другой человек, значительно старше возрастом и с богатым жизненным опытом. Прошедший не через один военный конфликт…

– К сожалению, не я первый это начал, не мне первому и отказываться. Родственника своего лучше попросите. Туфельку ему покажите. Так, глядишь, и уговорите. – Коротко кланяюсь, как учил дядька. Кавалергардским такой поклон называют, когда подбородок резко приопускают. И отступаю назад, на шажок. Тем самым словно даю понять девушке, что не желаю дальнейшего с ней общения. Развернулся и пошел к реке.

Не моя это компания больше. Не моя!

Почему на коляске к реке не поехал? Честно сказать, не знаю. Может быть, потому что дальше трава заканчивалась и шел сплошной песок. Завязнуть в нем побоялся? На виду у этой компании? Может быть. Или просто захотелось пройтись, проветрить голову, остыть самому? Наверное, так оно и есть.

Сколько тут шагов до воды? Тридцать? Вроде бы и рядом, а шагать по песку не так просто. Вязнут ноги, уходят в сыпучий песок, приходится напрягаться. Зато все дурные мысли из головы улетели. И пришло понимание – нужно что-то этакое придумать, что поможет мне продержаться против длинных рук и ног верзилы. Если тот, само собой, согласится на мои условия. И он ведь точно не дурак, прекрасно понимает, в чем его преимущество. Как раз в высоком росте и в длинных руках. Будет держать меня на дистанции и не подпустит к себе. И окучивать также издалека начнет. До тех пор, пока с ног не свалюсь. Или пока кровушку из меня не выбьет. Уговор-то был до крови.

Но высокий рост – это не только плюс, это одновременно и минус. Ему же придется все время вниз смотреть на меня. И наклоняться, чтобы ударить. На это драгоценные мгновения уходят. Если сумею воспользоваться этим и в такие моменты подскакивать поближе, подныривать под эти лопасти ветряной мельницы, то есть у меня шансы, есть! Войду в ближний бой, и что он мне со своими длинными граблями сделать сможет? Ничего. То-то!

Жаль, времени на тренировки у меня мало было, не успел я это тело подготовить хотя бы до уровня тех своих кондиций Ну да ничего, не так страшен черт, как его малюют.

Дядька на ходу пытался что-то подсказывать, советовать, да я его не слушал, о своем думал. Мне виднее, как бой построить. Он и замолчал. Так в молчании до уреза и дошли.

Вода в реке холодная, не успела еще, наверное, прогреться. Но мы с дядькой далеко и не заходили в реку, по колено только. И умылись на скорую руку. Потом еще друг друга осмотрели, все ли отмыть удалось. Птичий помет, если на кожу попадет, довольно жгучая штука. Разъедает кожу. Одежду, как смогли, так и отряхнули. На сухую. Мочить ее не стали, Боже упаси. Одежда же тогда вся пропитается, кожу жечь начнет, носить невозможно будет. И что тогда, голышом домой добираться?

Поймал себя на мысли о возвращении домой и рассмеялся. Дядька на меня смотрит с недоумением, потом тоже брови хмурит, переводит взгляд с разложенной на песочке одеждой, на уходящий от нас вниз по течению мутный и грязный поток воды и подхватывает мой смех.

Стоим и смеемся. В одном исподнем. Стесняться парней и девушек? Еще чего не хватало! Во-первых, мы не голые. А во-вторых, если им так противно или стыдно на нас смотреть, пусть отвернутся.

Да они и отвернулись. Обернулись в первый момент на наш хохот и тут же смутились, глаза отвели. Правда, не уверен, что и вправду отвели. Может, и поглядывали с интересом, кто их знает?

* * *

Дуэль прошла… Ну, прошла…

Верхнюю одежду перед сшибкой скинул, в рубахе остался. А у длинного поверх просторной рубахи с отложным воротником клетчатый свитер с узким галстуком. Кепку свою длинный другу лично в руки отдал.

О самом бое и рассказывать особо нечего. Длинный успел мне пару раз хорошо так приложить по рукам, когда я его размашистые удары блокировал. Раз с правой и разок с левой. А потом все, лег. Устал, наверное, из себя ветряную мельницу изображать. Никакого понятия о благородной драке. И о боксе с рукопашкой тоже. И это я еще не обговаривал возможность наносить удары ногами.

Как начали? Да как всегда, первым бить не стал, опасался потому что. Для начала нужно было присмотреться, понять незнакомого противника, оценить его возможности. В то, что сам не выдержу, не верил ни на грош. Выдержу и выстою! Зря я, что ли, каждый день с утра и до поздней ночи из себя все соки выжимаю, до седьмого пота вкалываю?

Кстати, тут-то мне в голову умная мысль и пришла – а почему это я не могу для собственных нужд какой-нибудь тренажер изобрести? Поставлю его в зале для фехтования и буду заниматься в свое удовольствие. Нет, сложного мне ничего не нужно, не сумеют в здешней кузнице сложные вещи сварить. А вот что-то простенькое, разгибатель-сгибатель с отягощениями, например, почему бы и не да?

Отличная идея! Наверное, почаще нужно такие вот дуэли устраивать. В голову вон какие умные мысли приходят.

Сошлись, по кругу двинулись. Кружим и кружим. Когда драться начнем?

О! Длинный решился ударить. Принимаю на прямой блок левой руки и тут же выставляю правый. Поторопился! Поспешил правый блок ставить. Слишком широко длинный размахивается.

Успел между двумя ударами противника даже взгляд по сторонам бросить – как там дядька, что плотный делает, где стоит? И на девиц, само собой, глянул, не без этого.

По правой руке почему-то сильнее прилетело. Отбил, гаденыш, отсушил руку. С трудом удержался, чтобы с ноги в пах не пробить, очень уж удобно мой противник встал. Ноги в стороны расставил, бей, не хочу. А нельзя!

Длинному после попадания своими грабками по выставленным мною блокам явно здорово поплохело. Руками трясет, кривится. Но молчит. И злится, хорошо вижу.

Все, финал на подходе! Дальше затягивать стычку смысла не вижу. Противник мой вроде бы как с духом собрался, размахнулся правой… Пора! Пока он богатырский замах изображал и оттого полностью раскрылся, я шагнул вперед и с правой ему прямо в солнышко ударил. Несильно, рука еще побаливала, но ощутимо. И резко. И длинный тут же стал коротким. Сложился в поясе, на бок завалился, ноги в коленях к животу подтянул, засипел и… замолчал. И глаза закрыл…

И подниматься на ноги после моего удара в солнечное сплетение почему-то не спешил. Стою я над поверженным противником и думу гадаю – что дальше делать? Как быть? Крови-то нет. И он не встает, не продолжает бой.

Еще и глаза закатил, закрыл, словно сознание потерял. Или и правда потерял? Наклонился, приложил пальцы к шее, пульс нащупал – живой! Может, притворяется? В этот момент жилка под пальцами забилась быстрее, заистерила. Теперь уж точно притворяется. Отступил назад, оглянулся на дядьку, перевел взгляд на плотного:

– Что дальше делать?

– Поехали домой, – после короткого раздумья ответил дядька и протянул мне мой заляпанный воронами сюртук. – Будем считать, что закончили дуэль. Все с этим согласны?

– А кто победил? – не удержался от глупого вопроса плотный. Суетится на месте, ногами так и перебирает.

– А то непонятно? – хмурится дядька. – Николай Дмитриевич, конечно! Если будете опротестовывать или захотите еще раз посчитаться, то милости просим прибыть в имение. Поехали домой, Ваше сиятельство, обед уже давно остыл.

– А нам куда? – опять подал голос плотный. – Нам что с ним делать? Серж хоть живой?

– Живой! – обрадовал напрягшуюся было после слов плотного компанию. – Ничего ему от одного удара не сделается.

Говорить, что длинный просто притворяется, не стал. После такого точно одной дракой или, как тут говорят, дуэлью, не отделаюсь.

Запустили аппарат и уехали прочь от реки. Уже по пути, когда достаточно отдалились от компании и нас никто не мог услышать, дядька задумчиво произнес:

– А я ведь чуял, что не нужно нам было на берег ехать.

Оглянулся назад и добавил, покосившись в мою сторону:

– Ты и их не помнишь? И их сиятельства тоже?

– Да говорю же тебе, никого и ничего не помню. Сколько можно одно и то же повторять? Когда ты мне уже поверишь?

– Скажи, – после недолгого молчания и уже когда поворачивали на развилке, вновь нарушил паузу наставник: – Где ты так руками махать научился?

– Да это разве драка? – ляпнул, не подумав. Слишком увлечен был процессом руления после развилки. Нужно же было этот агрегат на прямой выровнять.

Ляпнул и тут же спохватился, что именно ляпнул. Поэтому сразу же добавил, пока мой ответ в голове дядькиной не уложился:

– Давай-ка сейчас еще к кузнецу заедем и к плотнику. Пока по пути.

Отбитая правая рука уже почти не болела, агрегат наш самоходный весело бежал по ухабистой дороге, трещал моторчиком на всю округу и дымил синим дымом из выхлопной трубы, а мы дружно и одновременно подпрыгивали с дядькой на каждой кочке и так же одновременно ругались. Я – про себя, дядька же чертыхался вслух и после каждого чертыханья тут же испуганно крестился:

– Вот же богопротивная коляска! Так и вынуждает лишний раз согрешить. А кузнец? Что тут до него ехать? Вот сюда поверни, да потише лошадок погоняй. Вот так. Во-о-он, видишь, за деревьями дымит? Это труба кузни и есть. Что тебе от Прокопыча-то понадобилось?

– Потом скажу, – отмахнулся. – Сам услышишь, когда доедем.

Да и что рассказывать-то? Что мне познакомиться с мастером необходимо? Чтобы понять, на что он способен сам? На инструмент глянуть, на то, как и чем кузня оборудована. Определиться, возможно ли здесь мои будущие хотелки в реальность воплотить? Насчет тренажера предварительно поговорить…

…В столярке было проще. Доски пилили здесь же под чутким руководством старшего мастера. Удалось кусочек этой самой чуткости услышать, когда узкую калиточку, врезанную в створку широких ворот, открывали. Ох, как мастер своих помощников крыл! Даже заслушался.

Познакомились. Ну, как познакомились? Меня же что в кузне, что здесь каждая собака знает. Скорее, мне всех присутствующих представили. За исключением совсем уж мелких пацанят, жмущихся в стороне от взрослых. Сыновья чьи-то, так понял. Мастер заметил мой взгляд в их сторону и тут же сделал для себя какие-то выводы. Нелицеприятные, так понимаю, потому как сразу же зло зыркнул на них, головой мотнул, те и исчезли в одно мгновение. Как будто и не было никого.

Поинтересовался, какую минимальную толщину доски можно получить, каких размеров брус сделать. Сушат ли пиломатериал? Можно ли напилить досок из нужной мне древесины?

Обрадовало то, что возможно оказалось все. И, что самое главное, мне это ничего не будет стоить. Ни в кузне, ни здесь. Тут же все оборудование, все инструменты, все куплено за счет князя. Не поверил, но пусть будет так. Мне же лучше. А мастеров я все равно как-нибудь отблагодарю. Когда они мои заказы выполнят…

Осталось дело за малым – нарисовать чертежи. Понятные всем. Вот после обеда ими и займусь…

Глава 8

Голова так была занята чертежами, что я ни о чем другом просто не мог думать. Обед пролетел, я и не заметил, что именно в желудок закидывал. Клаша, кажется, обиделась такому невниманию к своей стряпне. Потом дядька в баню отмываться потащил, не слушая никаких возражений. Там попытался попенять мне за проглоченный наскоро обед, больше за повариху, конечно, да был сразу же отослан… В парилку! Нечего потому что от важных дум отвлекать. Тут о высоком мыслишь, а он, как комар, над ухом бубнит и бубнит. И ладно бы о важном, а то все о каких-то мелочах.

Все занятия с учителями на сегодня отложил, перетопчутся. Устрою себе день отдыха от знаний. Все равно все науки мира я точно не осилю, а необходимую мне для выживания в местных реалиях основную толику успею ухватить. Завтра наверстаю. За отцовы деньги педагоги могут и подождать денек. По саду погулять, к реке сходить. К реке… Воспоминание о дуэли тут же всплыло в памяти, а напоминание длинного о выставленной напоказ туфельке заставило скривиться.

Провел пальцами по девственно чистому пока бумажному листу, покрутил остро заточенный карандаш. Усмехнулся и выбросил из головы и длинного, и дуэль, и весьма симпатичных барышень. Барышню, точнее. Одну, которая старше. Про вторую и не вспоминал. А теперь и не вспомню.

Все! Работать нужно. Чертежи сами собой на бумаге не появятся.

Чертежи? Сколько пафоса. Рисунки! Так оно вернее будет.

Что у меня есть в наличии? Карандаш и линейка, угломер и простой деревянный угольник – все. Вру. Не все. Еще бумага имеется практически в неограниченном для моих нынешних нужд количестве.

Удивился в свое время, когда все это добро обнаружил, и, само собой, заинтересовался сразу же, а зачем парнишке такие большие запасы? Он что, рисовал? Ну и тут же полез попутно выяснять, так ли это. Почему попутно? Так просто все – деньги искал. Рассудил – должны же они у парнишки быть? Ну хоть какие-нибудь? Вот и полез по ящикам. Первым делом почему-то в книжный шкаф заглянул и очень сильно озадачился увиденным на самой нижней полке. Той, которая без стекол, которая наглухо деревянными дверками закрывается. Следом в ящики бюро и письменного стола занырнул и везде нашел просто огромное количество набросков и рисунков. Карандашом!

Кроме рисунков еще и деньги обнаружил. Наконец-то! Очень уж хитро они у парнишки спрятаны были, как раз между листочков и лежало несколько банкнот. Маловато, но мне и это в радость. Все легче жить.

Что сказать про найденные картинки? Даже на мой неискушенный взгляд было понятно – у парнишки имелся явный талант к рисованию. Стоял я тогда, перебирал рисунки, вглядывался в лица и фигуры, изображенные на них, и недоумевал – и чего он в имении сидел? Почему не учился? Или и здесь имел место конфликт поколений, бескомпромиссное следование семейным традициям и прочая, прочая? Скорее всего, так и есть. Я же готовлюсь к поступлению в училище и избежать этого, как меня заверял дядька, точно не смогу. И он не мог. И наверняка все домашние знали об этом его увлечении рисованием. Портрет так просто не нарисуешь, позировать нужно. А это время. Точно, знали! И все равно не обращали внимания. Иди и служи. Как в той пословице – коли суждено тебе утонуть, стреляйся, не стреляйся, а участи своей не избежишь. Как-то так.

А ведь здесь нет акварели, вообще ничего цветного. Выходит, я прав в своем предположении? Наверняка это увлечение считали блажью и даже запрещали краски покупать.

Вот такие сделал я тогда выводы…

Короче, бумаги у меня сколько угодно. И творить свое будущее я начну не за письменным столом, а за бюро. Показалось почему-то, что так будет более правильно.

Положил перед собой чистый листок бумаги и только взялся за карандаш, как меня тут же отвлекли. Беззастенчиво порушили творческий процесс. И кто? Дядька! Вперся в мою комнатенку без стука и разрешения (упустил я этот момент, нужно будет обязательно его исправить) и прямо с порога начал занудничать.

Упоминание о только что проведенной дуэли показалось настолько неуместным, что я сильно рассердился:

– Провели и провели. Зачем еще раз к ней возвращаться? Или поговорить больше не о чем? Заняться тебе нечем? Так я тебя быстро озадачу. Будешь мне помогать.

А сам на скорую руку придумываю, чем бы его так огорошить, чтобы из комнаты побыстрее убрался. О, придумал. Проскочит или нет, но другого варианта у меня нет.

– Полезешь сейчас пыль со шкафа вытирать. А я тебя за ноги придержу, чтобы не упал со стула.

– Помогать? Пыль со шкафа? За ноги подержишь? – опешил старик. Посмотрел на шкаф, на стул, на меня, растерялся, моргнул пару раз и вдруг вскинулся: – Как это делать мне нечего? Да у меня столько дел, что… Что…

– Какие это у тебя вдруг дела образовались? – оторвался от дум и пристальным взглядом уставился дядьке в глаза. – Вместо того, чтобы мне помогать?

– Коляску нашу отмыть нужно, – после короткой заминки нашел причину старик. И бочком, бочком попятился к двери. – Пойду, распоряжусь. И сам за всем присмотрю, а то мало ли.

– Ну сходи, присмотри, – усмехнулся. – С кухни присматривать будешь?

– А хотя бы и с кухни! – наставник торопливо шагнул за порог и уже из коридора с явно заметным облегчением в голосе ответил: – Тебе-то какое дело, откуда я буду это делать?

– Ну-ну, – потянулся за карандашом, склонился над листом бумаги. Задумался и как бы про себя пробормотал. – Ужин только приготовить не забудьте за присмотром.

А сам постарался скрыть внутреннее довольство – сработало! Провел старого, обхитрил. Сейчас слух по дому разлетится, и больше мне никто работать не помешает.

Дядька только хмыкнул и дверь за собой закрыл. Силен, старик! Да и какой он старик? Это по сравнению с нынешним мной у нас с ним существенный разрыв в возрасте. А так он еще ого-го! Мужчина в самом расцвете сил. Точный возраст определить не возьмусь, но если на глазок примерно прикинуть, то под полтинник где-то точно. Самый возраст, когда и борозды не испортишь, и вспашешь глубоко, потому что можешь. Не тянул бы, Клаша бы его не приваживала.

Так, насчет чертежей. В той моей далекой юности видел я чертежик одного планера, настолько простого по своей конструкции, что его буквально «на коленке» можно было слепить из простейших материалов. В оригинале плоскости обтягивали лавсановой пленкой, но здесь такой прелести я вряд ли найду в ближайшие лет этак много, поэтому заместо гербовой будем использовать простую. Сатина, ситца или бязи в нашей стране достаточно. Как и сосны с липой или осиной на деревянный набор. Металлические тросики найду… Точнее, закажу управляющему, пусть он ищет, находит и покупает. И привозит в имение. Для чего он еще нужен, как не для помощи наследнику? Шучу, конечно, понимаю, для чего именно, но пусть и на меня немного поработает. Ему лучше знать, где что можно приобрести и за какие деньги.

Колесо… С маленьким колесиком точно проблема будет. Да и ладно. Не изыщем подходящий и легкий вариант, обойдемся деревянной лыжей. Не по асфальту же с бетоном ею чиркать буду.

Размеры же… Точных размеров уже не упомню, да и не нужны они мне по большому счету. Я этих чертежей в своей школьной молодости столько начертил, что ого-го!

И действующих моделей планеров и самолетов на той же Станции юных техников смастерил столько, что и сейчас все пропорции словно наяву представляю. Размеры, пропорции, профили, компоновка – просто перед глазами стоят. Бери и переноси воображаемое на бумагу. Если и ошибусь ненамного с цифрами, то ничего страшного в том не будет. Это я на основании своего реального опыта знаю.

До ужина успел в трех проекциях общий план с предварительными размерами набросать, да две копии с него снять. За прорисовку технических узлов принялся, но отвлекли, в столовую пригласили.

Это уже мое требование, обед и ужин в привычное для меня время. Раньше же как было? Обедали во время ужина, а ужинали вообще перед сном. Отменил своей волей. По крайней мере, до возвращения семьи.

Но и тогда так просто не сдамся, буду стараться продолжать придерживаться своего распорядка.

А как же тогда училище с его собственным расписанием? А никак! Там уже мне самому придется привыкать и подстраиваться под действующие в его стенах правила.

Ужин… Пришлось идти. А вообще, можно было бы и упереться, пусть бы сюда, в библиотеку, все принесли. Чтобы я от работы не отвлекался…

Оставлять на столе нарисованное не стал, свернул аккуратно и с собой прихватил. Не хочу, чтобы кто-то любопытный в мои рисунки заглядывал. А такие любознательные точно найдутся. Знаю, что почти вся прислуга о каждом моем шаге родителям по возвращении доложит. В подробностях каждый мой чих распишет.

За столом сидел в одиночестве, ни поварихи в дверном кухонном проеме, ни дядьки рядом не наблюдал. Да и не до них мне сейчас было, в голове столько мыслей крутится, что дух захватывает. Словно плотину прорвало. Тут и те же самые тренажеры, и автомобили с неизвестными пока механическими узлами, и даже одежда. Одежду пока никто не отменял. Это самое легкое и самое денежное. После косметики с парфюмерией, конечно, но тут я пас.

И опять не заметил, как второпях проглотил ужин, как заполировал проглоченное компотом сверху. Опомнился, только когда про десерт спросили – подавать или нет?

Какой такой десерт? Зачем? Не до десерта мне сейчас. Отодвинул стул, встал, поблагодарил горничную, салфетку на стол положил и поскорее назад в библиотеку побежал. Трудился долго, без перерывов, перекусов и прочих чаепитий. Зато все сделал. Даже основные узлы все изобразил с размерами. На одном отдельном листе железные детали, на другом – из дерева.

Уста-а-ал с непривычки, жуть! Шея со спиной болят, затекло все, пальцы деревянными стали, в глазах мушки черные прыгают. Перенапрягся.

Но настроение все равно отличное. Завернул чертежи в газету и пошел на улицу. Нужно ковать железо, пока оно горячо. И все копии с собой тоже прихватил. Чую, что сейчас могут понадобиться.

До кузни быстрым шагом шел, нетерпение подгоняло. Первый заказ в этом мире, первое мое прогрессорство. Ничего, то ли еще будет, лиха беда начало. Сейчас чертежик отдам, с мастером обсудим, что конкретно мне от него нужно. Особо буду обговаривать толщину изделий и их качество. Чтобы литье без каверн было, а ковка без перекалки и хрупкости.

Прокопыч, главный среди немногочисленного кузнечного люда, уважительно косился на исчерченную бумагу, поглаживал подпаленную с проседью бороду и утвердительно головой кивал:

– Не сомневайся, молодой хозяин, все в полном аккурате и к сроку выделано будет. Дело новое, доселе незнакомое. Быстро не сделаем, а вот где-то через недельку…

– Какая неделька? – фыркнул от смеха. И здесь то же! – Чтобы послезавтра все вот здесь на верстаке лежало.

– Как послезавтра? – всполошился мастер. – До послезавтра никак не успеем. Говорю же, дело новое. Тут одному не справиться. Помощников придется к работе привлекать, а за ними глаз да глаз нужен…

– Ты еще расскажи, что уголь не завезли! – не выдерживаю и смеюсь в полный голос.

Не через недельку, и не послезавтра, а заказ мой будет готов через четыре дня. Так договорились. Вот и посмотрим, сделают ли к сроку. Плохо, что материальная составляющая в заказе отсутствует. Работа эта для меня бесплатная. Как мне объяснил мастер – в конце месяца с управляющим сядут, посчитают работу и затраты, тогда сумму и назовут. Да и то, расплачиваться за все точно не я буду. Ну и ладно! Тут лишь бы железа хватило. И угля…

Жаль, что без денег, это был бы отличный рычаг воздействия. А так остается надеяться лишь на то, что кузнец слово свое сдержит.

Насчет болтов с гайками и шайбами отдельно разговаривал. Мне же они тоже понадобятся. Как и пружинная сталь на лыжи. И сами пружины, кстати. Размеры вот они, поводил пальцем по чертежику, все здесь указано. Показал, где именно. Количество деталей в отдельном столбце обозначено, сколько гаек и шайб понадобится. Тоже пальцем ткнул.

Что сказать? Слушали меня внимательно все это время, уважительно даже. Но уважение это было не ко мне лично, а к дворянскому званию, скорее. Чувствовалось это очень хорошо. А вот когда чертежик развернул, когда мастер и столпившиеся за его плечами подмастерья увидели нарисованное, то отношение ко мне заметно изменилось.

– Это кто же такое изобразил? – прогудел кузнец, осторожно прикасаясь черным пальцем к чертежику.

– Да какая разница, – отмахнулся. – Ты мне главное скажи, когда точно заказ будет готов? Я же еще и в столярку пойду, тоже по срокам договариваться буду.

Молчание в ответ. Только ниже головы над столом склонили, все рисунок мой рассматривают. Наконец-то рассмотрели, слава те, Господи! Кузнец внимательно и как-то по-новому оглядел меня, прогудел:

– Что с помощью этой машины можно будет делать?

– Смогу в небо птицей подняться, – без запинки ответил так, как думал. Удивить надеялся.

– И все? – почему-то в голосе кузнеца явно послышались нотки разочарования. – Слышал я, что в столице появились такие чудеса, люди по небу как птицы летают, но чтобы и у нас…

– Почему же все? – рассердился. – Можно будет пассажиров катать, тебя, например. Хочешь на облака вблизи посмотреть? Еще можно почту возить, различные грузы. Быстрее получится, чем на паровозе или лошади. Да много чего можно будет, позже сами увидите.

Кузнец из всего моего сумбурного объяснения вычленил главное для себя:

– Это что, и меня можно будет в небо поднять?

– Почему бы и нет? – удивился. – И тебя, и его, и его.

На каждого из подмастерьев указал поочередно пальцем. Да, понимаю, что некультурно в человека пальцем тыкать, но здесь другой случай. Только так и поймут.

Потом еще на вопросы отвечал. И чертежик мастеру оставил, пусть изучает. Уж не знаю, до чего кузнец додумался, к каким выводам пришел, но заказ мой обещал точно к сроку исполнить. А мне большего и не нужно.

Вышел на улицу, пот со лба вытер – уф-ф! Хлопотное это дело. Повезло, что не уперлись. Время, время уходит! Поэтому до столярки уже не шел, а бежал.

Там тоже надолго задержался, почти до полной темноты. И второй ужин пришлось пропустить, простоквашку с белым хлебом на ночь. А что? Медицина очень рекомендует такое дело.

Ничего, никуда моя пайка не денется. Кого еще кухарке кормить, для кого печь топить? Для меня, единственного и неповторимого. Подождут!

А по какой причине задержался? И так понятно, по какой. Пока объяснил, какая древесина мне нужна и почему именно она должна быть без сучков, да еще и сухая, времени много и ушло. Особо напирал на то, чтобы все рейки, доски и бруски были ровные. Посмотрел, как их здесь вылеживают, и остался удовлетворен увиденным.

Вполне понятный встречный интерес Емельяна Федотыча, а именно так представился мне старший деревянных дел мастер, пришлось и здесь удовлетворить в полной мере.

Рассудил так – что от кузнечных дел мастеров, что от столяра с плотниками сейчас зависит очень много. И будет зависеть в будущем. Скрывать, для чего мне все это, не стал. Так и сказал, хочу в небо подняться. Из всего заказанного буду собирать летательный аппарат.

Пришлось и здесь доставать и разворачивать вторую копию чертежей. Ведь как знал, что понадобится.

Сказать, что мужики малость ох… охнули, значит, ничего не сказать! Но нужно отдать им должное, если в первый момент креститься начали от осознания того, что увидели, во второй посмотрели как на дурня, когда сумели понять, что же именно увидели…

Ну и в третий уже только задумались. Если княжич настолько в своей придумке уверен, то может, и впрямь эта штука будет способна в небо птицей подняться? Наследник, он ведь грамоте учен, науки разные познает, учителя к нему из города приезжают. Было бы что-то несуразное, нешто они бы княжича не отговорили от пустяшной задумки? Разве позволил бы Степан Фролыч хозяйские деньги в таком разе на пустяки тратить?

Сработал в мою пользу еще и тот факт, что сначала я в кузницу зашел. Емельян Федотыч об этом сразу спросил, когда более тщательно рисунки мои разглядел. Ну и раз там заказ приняли, то уж ему-то вообще грех отказываться. Негласное соперничество мастеров сыграло мне на руку.

Почесали плотники и столяры в усыпанных стружкою головах, покумекали по-мужицки рассудительно, да и согласились на все мои просьбы после бурного, но короткого обсуждения. Да, именно что на просьбы. Не на приказы, зачем и для чего мне им приказывать? Глупости какие. Я и в кузне вел себя по-человечески, без барства. Мне нужно добровольное участие, чтобы заинтересованность появилась, чтобы видели и осознавали, что именно делают и для чего. Только тогда будут качественно и своевременно выполнены все работы.

Вот теперь я с чувством выполненного долга и с полным пониманием значимости только что начатого (не побоюсь этого слова) эпохального изобретения направил свои стопы в столовую. Если выражаться не столь высокопарным штилем, то пора бы и о собственном брюхе позаботиться. А если еще проще, то есть очень хочется! Желудок согласно забурчал, и я так явственно представил белую густую простоквашу в большой глиняной кружке и лежащий рядом с ней на столе ломоть пышного хлеба толщиной в два пальца… Красота!

День был сегодня бурный, событий произошло много, поэтому с чистой совестью можно и отдохну…

…Выругался, когда чужую коляску у парадного входа увидел. И принесло же кого-то так не вовремя, да еще на ночь глядя.

На подходе в освещенное окно заглянул и остановился. Ну и есть ли смысл туда идти? Поесть точно не удастся, придется гостей развлекать. А этого мне делать совершенно не хочется. Как и видеть этих самых гостей вообще. Не за себя обида взыграла, за парнишку. Его стало жалко, дурачка мелкого.

Потихоньку смещаюсь в сторону, ухожу с – освещенной дороги в тень. Под липами хорошо, а за ними еще лучше! Лишь бы движение из окошка не засекли. Вот вроде бы и знаю, что из освещенной комнаты в темное время улицу не разглядеть, окна как зеркала будут работать, а все равно опасаюсь. Очень не хочу с ними встречаться. Не заметили? Нет!

И что дальше делать? Куда пойти? Рассказать кому, не поверят. В собственный дом зайти опасаюсь. Прячусь за деревьями, как… А как кто? Бр-р! И ведь так есть хочется. А не пройтись ли мне до кухни через черный ход? Наверняка ведь там кто-нибудь да есть. Неужели не подадут мне корочку хлеба с простоквашей? И… с курицей. Вот курицу бы сейчас съесть, самое то было бы.

Мимо по аллее прошли давешние мужики из столярки. Заметили, само собой. Удивился бы, если бы не заметили. Они тут все глазастые. Покосились, но промолчали. Мало ли по какой надобности княжич под липами стоит? Может, отдыхает, цветочки нюхает, а может, свидание у него тут назначено. В общем, покосились, побубнили между собой, меня наверняка с очередными моими причудами обсудили да и потопали дальше. В сторону деревни. Понятно теперь, откуда они все приходят.

Смешно, но к черному ходу напрямую идти не рискнул. Обошел по большой дуге, стараясь держаться подальше от освещенных светом пятен. Мало ли.

И тяжелую дверь на себя тянул медленно, буквально по сантиметру, застывая при каждом маломальском скрипе. Прошмыгнул внутрь юрким ужиком, когда посчитал, что получившаяся щель достаточно широкая, чтобы мне в нее протиснуться.

Темно здесь. Шел на ощупь, выставив руки перед собой, аккуратно переставляя ноги. До выключателя бы добраться…

Не повезло. По закону подлости, обошел стол и налетел на какую-то штуку. Ох и загрохотало… Зазвенело посыпавшееся вниз железо, забренчала по кафельной напольной плитке посуда.

– Это что еще здесь происходит? – с такими словами распахнула дверь на кухню Клаша и включила свет. – Николай Дмитриевич? А вы как сюда попали?

Стою в окружении разновеликих кастрюль и ковшиков, глазами хлопаю. И не нашел ничего лучше, как сказать:

– Тихо ты! Тс-с! Не шуми.

Цапнул с кухонного разделочного стола приготовленный для меня перекус и быстро ретировался на улицу, пока ошарашенная моим фееричным появлением повариха глазами хлопала.

Глава 9

Три ступеньки крыльца черного хода перепрыгнул длинным прыжком, мягко приземлился на обе ноги, чудом удержал в руке кружку с простоквашей, успел придавить подбородком содержимое глубокой миски, благо оно тряпицей чистой накрыто было, и ретировался за угол. И уже там, в безопасности и в стороне от посторонних взглядов приглушенно, от души рассмеялся. Да уж. Расскажи кому, не поверят! В своем собственном имении, где я почти полноправный хозяин после родителей, бегаю и прячусь, словно партизан.

А все отчего? От нежелания еще раз встречаться с той же самой компанией. Ишь, повадились. Один раз парнишку уморили, мало показалось? Решили повторить попытку?

Правда, через окно я лишь девушек увидел. Может, без парней приехали? И тут же сам себе возразил:

– И кто бы их одних отпустил в столь позднее время? Без присмотра? Нет, наверняка долговязый там. Сидит, наверное, в углу, вот я его и не видел.

От таких мыслей смеяться над собой расхотелось. Зло мотнул головой – и принесло же незваных гостей. А незваный гость, он кто? Хуже званого, гораздо хуже! Не удержался и выглянул из-за угла, осмотрелся. Тишина кругом.

Ну и ладно. Куда теперь пойти? Усадьба большая, парк огромный, строений навалом, а приткнуться голодному мне некуда. Исходящий от миски запах вареной курицы манил, заставлял облизываться и глотать выступившие слюнки. Отхлебнул из кружки простоквашу, сделал несколько длинных глотков. Молодец, Клаша, консистенция, как я люблю.

Побрел в парк, медленно переступая ногами, чтобы не дай бог не оступиться. Придется в беседку идти, там и скамейки есть, и столик. Можно с комфортом устроиться.

Не выдержал, остановился у первой же скульптуры, поставил кружку на мраморное основание и сдернул тряпицу с миски. Куда ее? Если только под миску. Так и сделал.

Скудное в парке освещение. Это я про естественное говорю, про то, которое с небес льется. Месяц выглянул, да толку от него? Деревья же вокруг. Не пробиться через них призрачному свету. Но хоть что-то. По крайней мере, содержимое миски можно различить, а больше ничего и не надо.

Правой куриную ножку выхватил, левой тот самый кус хлеба, сглотнул слюну и вгрызся в холодное мяско. Про хлеб забыл бы, да курицу пришлось второй рукой, занятой пышным ломтем, придерживать. Так что пришлось попутно откусывать. Дальше то ли успел насытиться, то ли успокоился, но доедал уже прилично, без прежней голодной торопливости.

Допил простоквашу, дожевал хлеб. Куриные кости под какой-то куст бросил, приберут за ночь зверюшки. Что дальше? Посмотреть, не уехали ли гости? Но не слышал я топота копыт, а в такой тихой ночи он далеко разносится. Настроение после перекуса неуклонно ползло вверх, силенок прибавилось, противиться вдруг возникшему желанию еще раз заглянуть в окошки не стал. Зачем? Альтернатива сидеть здесь, в парке, всю ночь не восхитила. Пошел к дому.

На крылечке черного входа кто-то сидел. Что интересно, фонарь над входом не горел. То ли лампочка перегорела, то ли свет специально не включали. Как заметил, что там кто-то есть? Глаза, наверное, к темноте привыкли. Или месяц повыше успел подняться над горизонтом. На фоне стены разглядел сгорбленный темный силуэт. Знакомый, причем.

– А ты чего здесь делаешь? – специально подкрался поближе. Постарался проделать это тихо и незаметно. Зачем? А чтобы напугать. Чтобы больше не караулил.

– Напугал, шальной! – распрямился дядька. Запыхтел с явной обидой. – Ну и зачем было так подкрадываться?

– Ладно, не обижайся, – уселся рядышком, толкнул наставника бедром. – Лучше расскажи, чего эти приехали?

– Вот сам бы и узнал вместо того, чтобы по кухням и паркам прятаться, – не отошел еще от испуга дядька, вредничает. – К нему гости приехали, а он носа не кажет. Где твое воспитание?

– Где, где, – хмыкнул. – Где надо. Давай, рассказывай.

– Так нечего рассказывать, – поежился наставник. – Сидят, молчат. Тебя вроде бы как дожидаются.

И тут же перевел разговор на другое, я и моргнуть не успел:

– Никак, похолодало? Пошли домой, Николай Дмитриевич, а? Ну что ты, право слово, как маленький. После того разгрома, что ты на кухне устроил, глупо прятаться.

– Что, на самом деле всю кухню разгромил? – соглашаться пока не стал, да и соглашусь ли, еще не решил. Не хочет о гостях говорить? Ну и не нужно. Мне-то уж точно слышать о них не хочется. Нет им прощения за гибель парнишки.

– О том тебе Клаша завтра скажет. Пойдем в дом, Николай Дмитриевич.

– Да погоди ты с домом! Никуда он не денется. А то, что гости дожидаются, так никто их не приглашал. Столько ждали и еще подождут. А нет, так я не расстроюсь.

Хлопнула дверь парадного входа, невнятные голоса послышались. Всхрапнула лошадь, застучали глухо подковы по подъездной аллее. Неужели уехали? Счастье-то какое! Не думал, не гадал, а на сердце и впрямь полегчало. И воздух чище стал. Но явно холоднее. Понятно, расслабился и сразу вечернюю прохладу почуял.

– Вот теперь можно и в дом пойти, – поднялся со ступеньки. Потянулся, разминая спину, поторопил дядьку. – Ну и чего сидишь? Сколько можно тебя ждать? Или ты здесь всю ночь провести собрался?

– И за что мне все это? – с кряхтеньем выпрямился наставник. – Был княжич как княжич. Слова поперек не говорил. А тут словно подменили. Пошли, неугомонный!

Зашли через кухню. В этот раз дядька первым делом свет включил. Оказывается, тут запараллеленный выключатель. Рядом с каждой дверью такой установлен. А я и не знал, и внимания никогда не обращал на подобные мелочи.

На ходу огляделся, уже успели на кухне порядок навести, и ничто об устроенном мной разгроме не напоминает. И хорошо, ничего и не было! А Клаша меня поймет и простит. Да уже простила, уверен…

Тихо в доме. Попалась в холле горняшка, Душенька, так ее все в доме называют. На самом деле Евдокия, то есть Дусенька, но звучит созвучно, вот и переименовали. А она и не противится, лишь улыбается в ответ робкой улыбкой. И так же тихо и незаметно шуршит серой мышкой на этажах, обязанности свои выполняет. Почему мышка? Так сама мелкая, платьишко серое, вот и мышка. Фартучек белый выбивается из этой картинки и кружевной чепчик-диадема, наколка, но на подобные мелочи можно внимания не обращать. Вот и сейчас двери на засов закрыла, выключателями в зале пощелкала, свет погасила и к лестнице направилась. А тут мы вынырнули, напугали девицу.

Ойкнула, поклонилась и шустрой белкой вверх по лестнице взметнулась. Только платье прошуршало, да мягкие подошвы туфель протопали по ступеням глухо. Проследил за девицей взглядом, облизнулся на обтянутый платьем круглый крепкий задок, задумчиво обратился к дядьке:

– Давно спросить хотел. А горняшек этих мне можно тискать?

– Хм-м! – закашлялся старый. Хмыкнул, ухватил пальцами ус, закрутил хитро. И наконец-то ответил. – Тискать можно. Если позволят, конечно. Но только тискать!

Ничего не сказал, кивнул. А что тут скажешь, и так все понятно.

– Тут же как, – продолжает наставлять старый. – Все от девки зависит. Нет, понятно, что ты в доме как бы хозяин сейчас. Можешь и приказать, и принудить, редкая девка тому воспротивиться сможет. Но это будет слишком…

Замялся, слово подобрать не может. Или все слова плохие.

– Плохо? Некрасиво? Не по чести? – подсказываю.

– Вот! Именно что не по чести! – обрадовался дядька. Посмотрел на меня, подумал и наклонился, проговорил на ухо. – А так, от девки многое зависит. Я тебе уже только что говорил об этом. Ну, понимаешь, если сама захочет, то почему бы и нет? Но только если сама. Понял?

– Да понял я, понял! Пошли уже наверх, спать пора!

А сам для себя решил – потискать иной раз можно, чтобы слухи противные не распускали. А вот дальше отношения развивать не стоит, ни к чему подобное делать там, где живешь и работаешь…

А с утра начался новый день и покатился он по накатанной колее. Зарядка и умывание, завтрак. Кстати, прав я оказался. Клаша и словом не обмолвилась об устроенном мной на кухне вчерашнем погроме. Потом учеба до обеда, и сам обед. Отдых, который я посвятил посещению кузни и столярки. Нужно же было проверить, приступили ли к работе над моим заказом мастера.

Проверил. Убедился. Приступили. Вопросов ко мне ни у кого никаких не возникло, у меня они тоже не появились. Единственное что новое сделал, так это выловил управляющего и озадачил его своими требованиями. И предоставил список необходимого. Сроки выполнения заказа обозначил. Ушел с чувством выполненного долга, гордый собой и проделанной работой. И снова занялся учебой. Приглашенным из города педагогам хватит отлеживаться и бока мять, пора наверстывать упущенное. Как раз сегодня с ними должны были добраться до особо интересующего меня периода – почему на престоле доныне Александр сидит, а не Николай? До этого момента я никаких особых отличий моей и этой истории не заметил. Или не обратил внимания, я же в исторической науке не силен, не изучал ее тщательно. Так, знаю кое-что еще из школы, да потом нахватался по вершкам, но на серьезные знания это никак не тянет. Ничего, не сегодня, так завтра узнаю, как бы ни томило меня любопытство. И учителя никуда из имения не денутся, а вот дело ждать точно не станет. Время уходит, словно вода в песок…

Куда так спешу с постройкой задуманного? До поступления в училище еще почти два месяца. Да потому, что хочу успеть все сделать до приезда родителей, провести необходимые летные испытания и воспользоваться присутствием этих самых педагогов. Это же какая мне и моему изобретению реклама будет. Они удержаться не смогут, обязательно сногсшибательную новость об изобретении первого в губернии летательного аппарата по городу… да что по городу. По всей губернии разнесут! И дальше. Я даже ожидаю приезда прессы вскоре после испытаний такого чуда. Ну не смогут они такую сенсацию пропустить…

Так, надо обязательно озаботиться приобретением кожаной куртки. Сам в город не поеду, время не хочу на поиски тратить, у меня управляющий для этого есть. Кстати, хорошо бы еще какой-нибудь шлемофон найти и очки. И краги. Сапоги у меня свои есть, пойдут для такого дела. Штаны кожаные? Обойдусь. Это уже явный перегиб будет. Хотя они для пилотов уже как бы есть? Не помню точно. Да и какая разница? Буду свою моду создавать авиационную.

Ух, размечтался! Вспомнил о скором возвращении семьи из-за границы, и настроение рухнуло. Вот приедут папаша с мамашей и все мои хотелки на корню зарубят. Особенно когда узнают о не-удачном падении с крыши сарая.

Так что не зря я тороплюсь с выполнением заказов, ох, не зря. Мне не только успеть собрать аппарат, мне на нем еще и в небо подняться необходимо. И не раз. Сдохнуть, но сделать это. Чтобы все видели, чтобы вопросов ни у кого не возникло, что это за ерунду я затеял.

Вечером еще раз обошел мастерские. Здесь вовсю шел процесс изготовления нужных мне деталей. Да и то, был бы процесс налажен, то и работу быстро сделать можно. Если все необходимое для ее выполнения имеется, конечно. А оно имеется. По-этому осмотрел готовые детальки, покрутил в руках, прикинул на глазок вес и качество. Потребовал зачистить края от заусенцев.

– Так это мы будем в самом конце делать, заусенцы с окалиной убирать. Все обработаем, все к сроку почистим. Не сомневайся, Николай Дмитриевич, сделаем в лучшем виде, – уверил меня кузнечных дел мастер под перезвон молотков.

И в столярке дело шло. Трудности были с подбором древесины без сучков.

– Ну где, где ты видел доски без суков? – горячился Емельян Федотыч. – Глянь сам! Сколько пилим, а ни одной чистой доски не вышло. Это с брусом еще ничего, да и то хлопот сколько.

– Но что-то же удалось отобрать? – внимательно рассматриваю отложенное для просушки.

– Так, мелочь, – вздыхает мастер и предупреждает. – Липу придется еще пилить. Эта с гнильцой в сердцевинке пошла, обрезать придется. Видишь?

Показывает мне корявым пальцем на дефекты распиленной древесины.

– Вижу, – соглашаюсь. И подтверждаю. – Нужно, так и пили. Если управляющий надумает воспротивиться лишним расходам, так ты его ко мне отправляй.

– Да не, чего это он воспротивится? Игнат Иваныч – управляющий грамотный, попусту возражать не станет, – бросился на защиту управляющего Емельян.

– Станет или не станет, видно будет. Ты мне лучше вот что скажи, – огляделся по сторонам и не увидел искомого. – Чертежик мой где? Далеко прибрал?

– Туточки он. Сейчас принесу. – И зычным голосом на всю столярку кричит. – Митька, паршивец, а ну-ка из моего шкафчика сюда рисунок принеси.

Метеором приносится один из давешних пацанят. Босыми ногами настолько быстро протопал по земляному полу, усыпанному стружкой и мелкими опилками, что даже легкий вихрь из этих самых опилок за ним закружился.

За несколько шагов до нас лихо тормозит, оставшиеся три шага проделывает с надутым от важности лицом, так, что я не удерживаюсь от веселого хмыканья.

– Пацан еще, – понимает и поясняет мне с улыбкой мастер. Забирает чертеж и гонит сына прочь. – Ступай, делом займись. Стружку с пола соберите, княжичу дышать нечем. Сынок мой, старшенький, – поясняет с гордостью мастер и протягивает мне в руки листок с чертежами. Оправдывается: – К делу приучаю, смену себе готовлю. Управляющий о том знает, и князь одобряет, разрешил ему на подхвате быть.

– Не возражает, это хорошо, – одобряю инициативу и забираю лист. Ночью проснулся, мысли разные спать не давали. Больше о том, как лучше свою придумку сделать. Решил с умными людьми посоветоваться. Может, что и подскажут дельное? Разворачиваю чертеж и объясняю мастеру. – Смотри, вот это называется крыло. Обтягивать его буду тканью. Какой, еще не решил. И мне нужно, чтобы ткань эта была хорошо натянута на всю эту конструкцию. Чтобы как барабан гудела. Понял?

– Так что тут не понять, понял, конечно же, – кивает истово головой мастер и задумывается на мгновение. И тут же светлеет лицом, важно подсказывает. – Лучше бязью оклеить. И лаком пропитать. Мы так кое-какую мебель для усадьбы делаем, для княгини.

– Мебель? Не видел. Ну да ладно, не о том речь, – задумываюсь. И с затаенной надеждой уточняю: – А точно бязью нужно оклеивать?

– Бязью, бязью, – кивает Емельян. И добавляет, чтобы окончательно развеять мои сомнения: – Клей свой используем, мы им как раз детали для той мебели и склеиваем. А чтобы как барабан гудела, лаком пропитаем. Только его много понадобится, покупать заранее в городе нужно.

– Купим, – делаю себе мысленную пометку. – Много, это сколько?

– Так малый бочонок точно уйдет! Тут же не на раз, тут на два раза́ пропитывать нужно. Вот тогда и будет гудеть. И дождь не страшен станет.

– Да, дождь беда для дерева, – согласился. – Что же, закажем и лак, и ткань. А клей точно есть в должном количестве?

– Есть, как не быть, вон под верстаком кадушка прикрытая стоит. А не хватит, так мы еще наварим.

– Ну, ладно тогда, – спрашивать, из чего наварят, не стал. Сделают, и отлично.

Вечером у меня по плану активная физическая нагрузка, после нее легкая пробежка по парковым дорожкам. Кстати, прав я был, за ночь от брошенных под куст куриных костей и следа не осталось. Потом плотный ужин и сон. Растолстеть? Не боюсь! С моим активным образом жизни, с обменом веществ растолстеть мне, увы, не грозит. Хлипкое у меня телосложение, а двигаться стал гораздо больше, вот и приходится хорошо питаться. И срочно нужно набирать мышечную массу. В свете скорого поступления в училище это становится жизненно необходимым.

Новый день, а дела все те же. И лишь учебные занятия вносят разнообразие своей новизной. История с географией особенно. Наконец-то своего дождался. Объяснили мне, почему на престоле до сих пор сидит Александр III. И куда здесь пропал Николай.

Если очень коротко, то и тут посетил цесаревич Японию. Как у нас говорили, с «теплым дружеским визитом». Да только в отличие от нашей истории, в этой он из поездки не вернулся. Живым, в смысле, не вернулся. Не все на острове, как оказалось, были настроены к нему дружелюбно…

Здесь полицейский был тот же самый, но более умелый, что ли? Или более везучий… В общем, ему удалось довести до конца свое черное дело. Зарубил он царевича, и сопровождающий цесаревича греческий принц не помог. Наоборот, того тоже потом долго лечили. Не сдюжила бамбуковая трость супротив японского меча, не выдержала удара, распалась на две неровные половинки. Как не выдержала ослабленного подставленной тростью удара и крепкая голова Георга. А нечего потому что ее под всякое рубящее подставлять.

И еще одно отличие – почему-то у нас Николай выпрыгнул из коляски после нападения и убежал. А здесь он в драку влез, отбиваться начал. Ну и получил…

И здесь нападение было настолько неожиданным и стремительным, что никто из охраны и полиции среагировать вовремя не успел. Кроме Георга. Интересно, да?

Здесь Николая со всеми торжествами похоронили во Владивостоке. Довезти тело до столицы по стоявшей в ту пору жаре было никак невозможно. Его из Японии до Владивостока и то кое-как доставили, льдом тело обкладывали всю дорогу.

Дальше история пошла по совсем другому пути.

Россия тут же объявила войну Японии и быстренько ее разгромила. Флот императорский буквально сразу же потопили русские крейсеры из конвоя цесаревича. Вернуться из Владивостока дело недолгое оказалось. В Китае и Корее тех же японцев быстро вычистили, забрали себе Тайвань. Теперь нашему Дальнему Востоку ничто не угрожает. Развивается он и цветет, как развивается и Порт-Артур. И не будет здесь войны пятого года, и подвига крейсера «Варяг» с канонеркой «Кореец» тоже не будет. Дорогу железную прокладывают, промышленность развивают. О Японии никто и не вспоминает как о возможной угрозе. Кончилась здесь Япония…

Эх, в город бы съездить, посмотреть, как он выглядит, чем отличается и отличается ли вообще от нашей Северной Пальмиры. А то сижу в имении и никуда еще не выбирался за его пределы. Вру, на реку съездили. Но лучше бы так и продолжал в усадьбе сидеть, ну его к бесу такие поездки.

Помяни нечистого, он и заявится! Только подумал, как в двери стукнули тихонечко. Учитель истории прервал свой занимательный рассказ, обернулся:

– Да-а?

– К княжичу гости приехали. Княгиня Удомская с дочерьми. С визитом. Принять просят, – скороговоркой проговорил дядька и тут же притворил за собой дверь, скрылся.

Чтобы я не успел отказать гостям…

Глава 10

И вновь княгиня Мария Сергеевна Удомская была вынуждена трястись в коляске и дышать надоедливой дорожной пылью. Вчера пришлось забыть обо всех правилах, наплевать на приличия и торчать в соседской усадьбе до темноты в ожидании мальчишки. Прождали зря, он так и не соизволил объявиться.

Уехали, чтобы снова вернуться…

Если верить расходящимся слухам, то очень, очень скоро возвращаются из-за границы соседи, князь Дмитрий Игоревич Шепелев с супругой и дочерьми. До их возвращения нужно обязательно замять скандал, чтобы и слуху о нем нигде не осталось.

Все так хорошо было! Мария Сергеевна уже столько раз представляла, как ее сынок с блеском поступит в Михайловское училище благодаря этому знакомству и добрым соседским отношениям, как дружеские отношения дочери с младшим Шепелевым перерастут в нечто большее…

И вдруг все в одночасье рухнуло. Столько трудов, столько стараний пошло прахом из-за глупой ошибки собственного сына.

А все дружок его, сын графа Катыкова. С его появлением в их окружении Сереженьку стало просто не узнать. Куда делся тот добрый и отзывчивый мальчик? Старший сын и любимчик стал язвить по малейшему поводу, свысока смотреть на прислугу и даже позволял себе порой насмехаться над матерью.

Какое счастье, что этого не видит его отец – морской офицер уже больше года находится в походе. И какое горе, что он этого не видит, иначе бы поговорил с мальчиком по-мужски, объяснил бы ему, что не нужно так вести себя с родной матушкой. Она его любит, столько сделала и продолжает делать ради его будущего. А ведь с деньгами у семьи дела обстоят не очень хорошо. И это еще мягко сказано. Княгиня очень рассчитывала на это знакомство. Так радовалась новому соседству, появившейся перспективе устроить судьбу Машеньки, и…

Ох уж этот Жорж! И принесла же его нелегкая к ним в усадьбу именно в этот день. А она сама? Ну кто мешал ей воспротивиться той прогулке на реку? И ведь чуяло сердце грядущие неприятности, с раннего утра напоминало о себе перебоями. Сказалась бы нездоровой, сослалась бы на недомогание, и дети остались бы дома. Подумаешь, устроили бы пикник не у реки, а в парке. Какая разница?

И не случилось бы ничего плохого. А теперь этот Жорж остался чистеньким, а все сплетни, все слухи будут о неподобающем поведении ее сына. Не будет поступления в училище, не приедет он на каникулы в красивой форме, на радость отцу и матери, не выйдет замуж Машенька…

Не бывать этому! Она все сделает, чтобы было, как раньше. И даже если десять раз придется трястись в экипаже по дрянной дороге, то она сделает это. И будет глотать мерзкую пыль, если это хоть немного поможет устроить судьбу детей. Нельзя, чтобы они повторили ее собственную судьбу…

* * *

– И когда же возвращаются ваши родственники? – очередной вопрос высокопоставленной гостьи заставил поморщиться. Внутренне, внешне постарался не показывать вида. Когда, когда? Да я сам не в курсе, когда именно. А ведь что-то отвечать придется, промолчать не получится. Этикет, что б его! А если так?

– Надеюсь, что уже скоро, – а сам поскорее за чашкой чая потянулся и тут же к ней приложился. Глядишь, и перестанут хотя бы на минуту расспросами мучить.

Этикет – великая вещь. Ему памятник ставить нужно. Пока пью свой напиток, все молчат и тоже к чашкам прикладываются. Причем проделывают это настолько изящно, что меня за свои неуклюжие движения досада разбирает. Хорошо хоть не прихлебываю громко и из блюдца по-купечески не пью. Это я так над собой иронизирую, чтобы накопившееся раздражение унять. Приехали без приглашения!

Но не прогонять же гостей прочь?

Приняли, в гостиную пригласили. А там и Клаша подсуетилась, на подносе чаек в фарфоровом чайнике принесла. Ну и чашечки, само собой. С ними и сахарок колотый в такой же фарфоровой сахарнице синей с изображенными на ней большими голубыми и розовыми цветами, щипчики-лопаточку серебряную с колечком, ложечки чайные витые, тоже явно серебряные. Все начищенное, аж в глазах сверкает! Выпечку, как будто специально для визита приготовленную, как раз для чаепития. Ну и еще кучу мелочей в виде салфеток, розеток с медом и вареньем трех сортов и прочее, прочее, прочее. Сладости в основном. Конечно, одним подносом дело не обошлось, горничные тоже суетились, накрывали на стол и шуршали накрахмаленными передниками.

– О, удивительный аромат у этого напитка! У нашей поварихи не получается так вкусно заваривать чай, – княгиня последовала моему примеру и осторожно двумя пальчиками взяла в руки фарфоровую чашечку, но, в отличие от меня, пить не стала. Просто подержала ее в руке и на место поставила. Обозначилась, так сказать. Легкая тень пробежала по ее лицу, если бы краем глаза не наблюдал за гостями, то и не заметил бы.

– А ваша такая искусница! – продолжает разливаться соловьем княгиня. Улыбается благожелательно, переводит взгляд с меня на дочерей, снова на меня и тут же резко, без перехода, голосом, которым можно воду замораживать, выдает:

– Я хотела извиниться за своих дочерей. Вчера у реки они позволили себе лишнее по отношению к вам и вели себя непозволительно. Но, уверяю, полностью осознали свою ошибку и приносят вам… – княгиня с многозначительным видом посмотрела на притихших девиц. – Свои извинения.

И улыбается при этом такой мягкой и ласковой улыбкой, что я чуть было не поверил в ее благие намерения, если бы не продолжал внимательно отслеживать малейшие нюансы ее мимики. Да и глаза врать не станут, в них сейчас целый ледяной айсберг стоит.

– А мой сын? Мальчик же просто пошутил. Не стоило так серьезно относиться к невинной шутке. А эта ваша дуэль? Если в обществе про нее узнают, засмеют. Зачем вам… – и тут же исправилась. – Нам! Подобная известность? Давайте забудем это печальное недоразумение и останемся добрыми соседями. Будем ездить друг к другу с визитами, устраивать пикники. Ведь вам так нравилось бывать у нас. Сколько времени вы проводили, гуляя с моими дочерьми по парку. И все были довольны. Ну же, Николай Дмитриевич, оставьте в покое вашу чашку, это уже становится неприличным. Я же к вам обращаюсь.

– Прошу меня простить, – пробормотал и сделал то, что от меня просят. Поставил чашку. Правда, проделал это менее изящно, и чашка звонко брякнула донышком о блюдце.

Княгиня замолчала, с удовлетворением наблюдая, как я послушно выполняю ее маленькую просьбу. Лиха беда начало! Сначала маленькую, а потом и большую. Похоже, та еще манипуляторша. Вот у кого доченьки учатся подобным штукам.

– Николя, я бы тоже хотела извиниться за брата, – воспользовалась возникшей паузой и неожиданно вступила в разговор старшая из дочерей.

Я-то думал, они тут так, для красоты и интерьера сидят. Даже опешил на секунду.

Девушка укоризненный взгляд матушки проигнорировала, поджала упрямо губы, выпрямила спину (куда уж больше ее выпрямлять? Итак сидит, словно лом проглотила). Поставила на блюдце свою чашку, вздохнула:

– К сожалению, сам он после вчерашнего плохо себя чувствует… – а на лице такое раскаяние, такое, что прямо жить не могу, так мне ее утешить и обнять хочется. Так жалко девицу становится, что прямо сердце кровью обливается. Чушь какая…

– Мы были вынуждены даже врача вызвать. Представляете? – княгиня перехватила инициативу в разговоре, но при этом несколько пере-усердствовала с экспрессией. Спохватилась и постаралась исправить ситуацию, в свою очередь тоже надавить на мои сострадание и жалость. – Мальчик приехал весь бледный, сослался на плохое самочувствие и сразу в свою комнату пошел. И даже к ужину не вышел. Потом и вовсе сказался больным.

Не вышел, потому что поражения своего стыдился. Как же, тихоня его побил! Вот и не хотел на глаза сестричкам попадаться, свежие душевные раны бередить.

Молчу, опять чашку подхватил, сделал маленький глоточек. И снова поверх края чашки на гостей поглядываю, делаю вид, что безумно увлечен процессом чаепития.

А как это княгине не по нраву пришлось! Чуть было не скривилась, да спохватилась сразу же, сделала умильное лицо, мол, пусть мальчик побалуется, пошалит.

– Он очень переживает за свою грубость и хотел бы извиниться, да, к сожалению, вынужден был отложить поездку из-за этого несвоевременного недомогания. Но, к его чести, поручил извиниться нам. Вчера. Мальчик так переживал, настолько был взволнован произошедшим, что буквально настоял на нашем позднем визите к вам. Мы приехали, чтобы за него просить прощения за столь необдуманный поступок. Я хотела как можно скорее исполнить материнский долг и тем самым успокоить сына, но к моему большому сожалению, вас, увы, мы не застали.

Кивнула мне, многозначительно помолчала, осталась довольна произведенным эффектом. И мило улыбнулась.

– Вот как бывает, когда наносят визит без предварительной договоренности. Когда приезжают буквально как снег на голову. И не застают хозяев дома.

И практически без перехода, тем же поучительным тоном:

– Но нам, как близким соседям, это дозволено же? Особенно если учесть те дружеские отношения между мною и вашими мама́ и папа́. Не так ли?

Насчет «хозяев» в мою сторону – явный перебор. Но приятно, врать не стану. Чтобы хоть как-то отреагировать на услышанное, сделал виноватый вид и покивал головой с самым что ни на есть сокрушенным видом. Вроде бы поверили.

– К сожалению, вас мы вчера так и не дождались и вернулись к себе. А уж как был разочарован сын, вы бы только знали! Представляете, он буквально всю ночь не спал, переживал. У него даже температура поднялась. Пришлось рано утром ехать в надежде хотя бы в этот раз застать вас на месте. Надеюсь, своим визитом мы не доставили вам неудобство?

– Что вы! – выдавливаю из себя хоть какую-то улыбку. И повторяю. – Что вы!

У меня голова сейчас, словно компьютер. Замечаю мимику, неосознанные жесты, анализирую речь, интонации.

Что самое интересное, так это поведение младшей из дочерей. Там, на речке, она так жаждала моей крови, предвкушала хорошее зрелище, а сейчас сидит серой мышкой, глаза в пол опустила и молчит все время.

Нет, то, что молчит, хорошо. И даже очень хорошо, мне ее сестрички с мамашей за глаза. Но какая лицемерка! Строит из себя благовоспитанную девицу. Хорошо играет! Не знал бы истинного ее лица, поверил бы в эту комедию.

А теперь главный вопрос. Зачем им это все нужно? Давай, компьютер, работай!

Выходит, не во мне тут дело, а в моем к ним отношении? А на что оно, мое отношение, может повлиять? На дальнейшее общение? Или нежелание оного? И не я им нужен, ну кто я такой? Тот я, само собой! Тихоня. Который заглядывал в глаза старшей из дочерей в полной готовности выполнить любое ее желание? Скорее всего. Для чего? Да ладно, что тут голову ломать, если все уже понятно. Им нужны нормальные отношения с нашей семьей. С главой, если точнее. Для достижения этой цели в ход пошли дочери. Подтверждением служит и то, что вот они здесь сидят. И вчера сразу примчались, как только возникла угроза испортить отношения.

Не удивлюсь, если состояние семьи находится в плачевном состоянии… О! Каламбур получился. Состояние в состоянии! Упадка. М-да…

А не готовят ли мне эту дочурку в жены? Вот в чем вопрос. Тогда многое, если не все, становится понятным.

На сегодняшнем занятии наконец-то узнал, что загород рядом, о котором все упоминают, но названия его еще никто ни разу не произнес. И где имение наше располагается. Да и вообще, на многое глаза открылись. Жаль, что на самом интересном месте нас прервали гости эти окаянные, не могли чуть позже приехать.

Губернский город – это Псков. А если ехать в сторону столицы, Санкт-Петербурга, то будем проезжать еще один небольшой городок, Лугу. До него немного дальше, чем до первого.

Имение наше от столицы находится на юго-западе, если по карте смотреть. По железной дороге день поездом добираться. Или столько же на автомобиле. Не на такой мотоколяске, на которой я не так давно прокатился, а на почти привычных моему сознанию нормальных автомобилях. На «Пежо», «Рено» или «Форде». На лошадях чуть дольше, на почтовых. Раза так в четыре. На своих, что у нас в конюшне стоят, еще дольше. Но своих берегут, и в такую даль дорогих и породистых лошадок редко кто гоняет. Предпочитают в основном путешествовать по железной дороге.

Папенька мой – представитель старинного княжеского рода. И не посрамил славных семейных традиций. Отставной генерал, известный артиллерист, герой Крымской войны. Ну, это он сейчас генерал, а в то время был молодым прапорщиком, выпустился из училища и получил первое офицерское звание до срока по случаю военных действий. В числе прочих встал на защиту Одессы. После героического отражения атаки неприятельской эскадры на беззащитный город стал кавалером ордена Святого Георгия с Золотым оружием. Ему был присвоен чин штабс-капитана. И карьера пошла в гору.

Понятно теперь, почему меня именно Михайловское училище ожидает. С другой стороны, лучше уж там учиться, чем где-либо еще. Знания дают нешуточные, специалисты выходят высококлассные. Армейскую стезю я вряд ли выберу, наслужился на две жизни вперед, а инженером стать – почему бы и нет. Как раз то самое, что мне в дальнейшем очень пригодится.

Так, что-то я своими размышлениями настолько увлекся, что из разговора выпал напрочь. То-то княгиня на меня так странно смотрит. И вроде бы как ждет чего-то. Наверняка ведь какой-нибудь очередной вопросец задала, а я тут в «Что? Где? Когда?» мысленно играю. Придется как-то выкручиваться.

– Вспомнил нашу дуэль и словно заново на том берегу оказался, – с покаянным видом развожу руками. – Виновен, каюсь, невнимателен. Так о чем вы меня спросили?

– Как это ужасно, – кивает мне княгиня. – Вы еще совсем мальчишки, а уже пытаетесь быть взрослыми. Зачем, кому нужна была эта дуэль? Ничего хорошего не могло быть, и плохого, к счастью, не вышло. А если бы у вас были шпаги? Или пистолеты? Тогда что? Кому вы хотели что-то доказать?

Переводит взгляд на дочерей, вздыхает. И я договариваю за нее:

– Все подвиги и все ошибки в этом мире происходят ради женщин и из-за женщин.

– Вы еще так молоды, князь, а уже настолько мудры, – льстит мне княгиня.

Младшая из дочерей даже глаза вытаращила, ротик приоткрыла. На букву «О» похожим он у нее стал. Старшая сестра в сторону смотрит. Неприятен ей этот разговор, я же вижу. Не нравится выступать в роли просителей? Терпи, привыкай…

Наконец-то проводил гостей. Пришлось до коляски вместе с ними дойти, каждой руку подать, помочь на подножку подняться, прежде чем на сиденье усядутся. Честно сказать, без помощи тяжко бы им пришлось. Одной рукой приходится платье поддерживать, приподнимать, чтобы не наступить на подол случайно, второй все остальное держать. Что? Так веер, зонтик! Ну куда их денешь? А подножка высоко от земли расположена, на нее вскарабкаться еще та задача. Уметь нужно и чудеса ловкости проявлять. Или воспользоваться чьей-то помощью. Моей, например, в данном случае.

Уехали! Правда, выдрали из меня обещание обязательно в скором времени нанести им ответный визит. По-простому, не чинясь, как сказала мне княгиня на прощание. Если бы не согласился, то вряд ли так скоро уехали бы…

Теперь что? Учителя подождут. А я пробегусь по мастерским. Заодно и разомнусь, а то засиделся что-то. То напряженная учеба занимает большую часть дневного времени, то весьма несвоевременные визиты.

Насчет «пробегусь», не шутил. На самом деле легким бегом помчался. Да еще и подпрыгивал, разворачивался и некоторое время спиной вперед бежал. В общем, использовал все возможности для тренировки. С тех пор, как начались мои занятия с учителями, отпущенное на тренировки время пришлось сократить. А теперь еще и новые заботы появились.

Звон кузницы издалека услышал. Шагов за тридцать подул теплый ветерок и донес ощутимый запах раскаленного металла, угля и почему-то кислой кожи. Добежал почти до входа, лишь за несколько метров перешел на шаг. И даже не запыхался. Почти все мои заказы готовы, осталось дело за дугой для колес и за самими колесами. Последние должен управляющий привезти, только тогда и будем делать по факту все крепления. Сейчас все дело уперлось в нудную работу по нарезанию резьбы на заготовках. Готовые изделия в городе закупать не стал, нет желания терять деньги и время на подобные мелочи. Сделать проще и быстрее выйдет, не так много крепежа и нужно.

И еще одно. Пришедшую в голову идею о тренажерах пришлось пока отложить на неопределенное время. Мне они сейчас не нужны, я просто не успею ощутить от них практическую пользу. Если только потом, позже. Заодно можно будет продумать и коммерческую составляющую успеха. Если, само собой, чего-то подобного я в городе не найду.

Что еще? Спросил совета – кто в усадьбе строительством заведует? Почему именно их спросил? А больше никого рядом не было. Дядька во время моей учебы все время где-то пропадает, и я даже знаю, где именно. И с кем. Точнее, у кого. Кто еще? Управляющий? Так и его нет, уехал по делам. И видел я этого господина за все время пребывания здесь, дай бог, всего лишь несколько раз. Можно эти разы пересчитать по пальцам одной руки. Да и то потому что искал специально. Иначе бы и этих раз не было. Неуловимый Джо наш управляющий. Никто его поймать не может. Почти как в анекдоте… Только тут он мне нужен.

Прокопыч без раздумий посоветовал обратиться… Все же к кому? Да к управляющему же! Ладно, придется снова вылавливать этого неуловимого и ставить задачу по постройке ангара. Мне край как нужно отдельное место, где я буду собирать, а потом и хранить мой планер. И нужно будет построить его очень быстро. Задержек не приму и не потерплю. Это я так себя заранее в нужные рамки загоняю…

Хорошо, раз так, то всех встречных сейчас же начну озадачивать просьбой-приказом передать управляющему в срочном порядке найти меня. Ох, и озадачу же я его! Дел тьма. Одно немного омрачает мое настроение – как ко всем моим задумкам отнесется родитель? Как воспримет мои новые многочисленные траты? Ладно, железо и дерево, но работы? Сколько будет на выполнение моих заказов затрачено человеко-часов? А? Да и ладно! Приедет, и будем разбираться. Никуда он меня дальше училища не отправит. А из училища я выйду уже самостоятельным человеком, финансово почти независимым, и смогу сам принимать решения о своей собственной дальнейшей судьбе.

Так что все, что ни делается, делается к лучшему!

* * *

В столярке пока вынужденная пауза. Что-то вроде табуреток и скамеек собирают. Сначала хотел возмутиться таким пренебрежением к моим надобностям, да сначала решил выяснить, почему?

Оказалось, все просто. Мой заказ уже готов! Напилили с запасом и реек, и бруса. Даже отстрогали липовые доски до состояния шпона и пока отложили в сторону. Для просушки. Древесину здесь сушат естественным образом, укладывают под навес и ждут, когда дойдет до нужной кондиции. Поэтому времени на эту процедуру уйдет много.

– Да и ладно, сохнет она и пусть дальше отлеживается. А вы пока мне стапеля сделайте.

– Сделаем, почему бы не сделать? Что за стапель? Как на верфях, что ли?

– Да, как на верфях. Нужна ровная прямая поверхность. На ней будем и крылья собирать, и корпус. Или фюзеляж, если ученым языком говорить.

– Лучше уж ученым! – с довольным видом щурится Емельян Федотыч.

– Тогда делайте. Как будет готово, начинайте собирать коробы из вот этих реек, – показал нужное на чертеже. – Мне нужно будет два таких короба. Абсолютно одинаковых. Главное, с размерами не пролететь.

– Что? – не понял мастер.

– Не пролететь, это значит, не прогадать. Или не ошибиться. Так понятно?

– Так понятно, – кивнул плотник. – Да ты, Николай Дмитриевич, не беспокойся. Все будет сделано в точности так, как у тебя на рисунке показано.

– Верю, – обменялись кивками. – И еще одно. Вы, когда рейки в короб склеивать будете, груз на них какой-нибудь кладите. Чтобы прижималось плотнее.

– Зачем груз? – Федотыч занырнул под верстак, вытащил прямоугольную берестяную плетенку. И уже из этой плетенки достал несколько струбцин. Деревянных. – Мы вот этим всегда зажимаем и хорошо получается.

– Дай-ка глянуть, – протянул руку, и мастер тут же вложил в нее одну из своих деревянных приспособ. – Та-ак, понятно, как работает. А сам клин где? Или каждый раз приходится новый делать?

– А клинья у нас отдельной связкой лежат, – улыбнулся довольно плотник. – Здесь же, в коробе. А ты и впрямь соображаешь в нашем деле, Николай Дмитриевич. Уважаю!

Это не фамильярность, это констатация факта…

– Ладно, понял. Как с коробами закончите, сразу ко мне мальчишку присылай. Не жди, времени у меня мало, боюсь не успеть до срока.

– До чего мало? – осторожно полюбопытствовал мастер и кольнул быстрым изучающим взглядом, глянул из-под густых запорошенных древесной пылью бровей. Не рассержусь ли за проявленное любопытство?

– Хочу до возвращения родителей успеть все сделать.

– Успеем. Да мы и сами с превеликим удовольствием поможем. Ты только говори, что делать, а уж мы расстараемся, – оглядывается мастер на подчиненных, и те усердно кивают головами. Подтверждают сказанное им.

Глава 11

Мальчишка прибежал через день. Да только, правду сказать, ожидания я не выдержал, на следующий же день пробежался по натоптанному маршруту, проверил ход выполнения работ, качество готовых изделий и, само собой, раздал ценные указания.

Все дельное железо в первом приближении было готово. Почему в первом? Да потом обязательно что-нибудь всплывет. Там крепежа не хватит, тут еще чего-нибудь, и обязательно придется переделывать или подгонять по месту. Пока по-другому никак.

Перебирал в руках получившиеся детали и тяжело вздыхал. Кузнечных дел бородатый и кряжистый мастер Прокопыч смотрел за мельканием железок, слушал мои вздохи и заметно мрачнел. Наконец не выдержал затянувшегося молчания и хмуро пророкотал:

– Не так что-то, Твое сиятельство?

– Что? – переспросил. И вынырнул из затянувшихся размышлений.

А как тут не размышлять, если от качества получившихся деталей хоть волком вой? И не на луну, а на недостижимые возможности того, моего времени. Это же одно разочарование сплошное. Отливка грубая, доводка отсутствует от слова совсем. Точильным камнем заусенцы убрали, и пользуйся на здоровье.

А вес? Да там этот же кронштейн раза в два был бы легче. Если не больше…

И так со всеми отлитыми и откованными деталями…

Придется облегчать. Чего это я так расстроился? Ну, не учел этих реалий сразу, так и что? Подстроюсь, подумаю, да и найду решение. Да уже нашел, было бы что искать. Все уже продумано до нас! Стенки сделаю тоньше, размеры уменьшим, отверстий насверлим…

– Все так, все так, – спохватился и поспешил успокоить кузнеца. А то уже и подмастерья заволновались, придвинулись ближе, забухтели между собой, запереживали. – Отлично получилось.

– А мы по-другому и не делаем, – расслабился и улыбнулся одними глазами кузнец. Может быть, и на лице тоже была улыбка, да мне того не видно. У него же бородища от самых глаз растет и до груди. – Да ты глянь, металл какой получился. Пальцем его пощупай, потри.

– Да потер уже, – киваю согласно, а сам на свой палец то и дело поплевываю и об штанину оттереть пытаюсь. Всего-то ничего и прикоснулся, а железная пыль или что там после отливки бывает, уже в кожу въелась намертво.

– Чуешь, крепость какая? – тянется своей лапищей к детали кузнец. Подбрасывает на ладони и довольно гудит. – А вес, вес какой! Сразу чувствуется, крепко получилось.

– Да уж, – крякаю уважительно, перехватываю на лету, точно так же подкидываю на ладони деталь и сразу же возвращаю ему тяжеленькую железку. И безжалостно бракую: – Только мне такое не подойдет.

– Как это? – охает Прокопыч и даже отшагивает назад. Прижимает бережно железку к груди, словно маленького ребенка, и с обидой в голосе повторяет: – Как это не подойдет?

– Так ты сам говоришь, вес больно большой у этой детали. А мне нужно, чтобы она раза в два легче была. Понял? – пытаюсь объяснить поскорее, чтобы так сильно не расстраивался. На подмастерьев и то смотреть больно.

– Так если в два раза легче делать, то при точно таких же посадочных размерах она сильно меньше будет. Не выдержит нагрузку. – путается в словах от расстройства и пытается всеми силами убедить меня мастер. Борется за свое детище. И приводит, как ему кажется, неубиваемый аргумент: – Ты сам подумай, Твое сиятельство, что будет, если на коляску вдвое меньшие детали поставить? Лопнут они. Развалится коляска!

И смотрит на меня с гордостью – убедил же!

– Если на коляску поставить, то да, не выдержит, – соглашаюсь к удовольствию мастера. И тут же начинаю объяснять. И торжествующая улыбка потихоньку сползает с лица мастера. Или пропадает из глаз, так точнее будет. – Да только мы с тобой не коляску делаем и не карету, а самолет. Планер! Птицу самодельную и летающую. И она у нас с тобой должна быть легче той коляски не в два, а в десять раз. И даже больше.

– В десять? И больше? – повторяет за мной мастер. И задумчиво спрашивает: – А ну как не выдержит тогда железо? Вдруг сломается?

– Выдержит, – уверенность в моем голосе можно на хлеб намазывать, столько ее выдаю. Я на самом деле верю в то, в чем сейчас пытаюсь убедить мастера. – Ты делай, как говорю, и все хорошо будет.

Да, настоящих характеристик этого металла я не знаю, но это железо, и мне достаточно.

Прокопыч еще немного поворчал, но больше для себя. Так, чтобы и я не расслышал, и он лицо сохранил. Мол, пришли к согласию после бурного обсуждения. Не убедил, но против господской воли особо не попрешь…

А я шел к плотникам и на ходу все пытался оттереть руки от сажи, металлической пыли, ну и перекраивал в уме график работ – откидывал прочь еще два дня, которые потребуются на полную переделку деталей. Жаль, металлообрабатывающих станков у нас нет. С ними дело пошло бы не в пример быстрее. Зато в городе они точно есть. Но ехать туда и где-то размещать этот свой заказ даже не подумал. Пришла мысль и благополучно пропала за ненадобностью. Времени больше на разъезды и поиски уйдет, чем на переделку.

В столярке короба собрали в первый же день. Под стапель подобрали широкую и ровную доску, установили ее на плотницкие козлы и схватились работать. Что там собирать-то? Рейки и бруски? Клеем промазать и струбцинами стянуть. Плевое дело!

Еще день ушел на просыхание самого клея и доведение коробов до указанных в чертеже размеров. Сначала поверхности осторожно обстрогали фуганками, потом выровняли и довели до кондиции абразивными камнями различной шероховатости. Наждачной шкурки, увы, пока нет. А мне еще одна зарубка на будущее. В голове. Я уже начал записывать приходящие в голову идеи, чтобы когда-нибудь не забыть каждую из них за ворохом дел. Глядишь, потом что-то из этого и пригодится.

Тут, правда, одно «но» имеется. Не знаю я, по чести ли дворянину подобным изобретательством и предпринимательством заниматься? Знаю, что у нас вроде бы были среди дворян и промышленники, и заводчики, и изобретатели тоже были. Знаю, но гложет червячок сомнения, покусывает, зараза такая. То там, а то здесь. И ведь спросить не у кого. Родителя подождать и его озадачить? А зачем столько ждать, если есть более легкий и быстрый путь. Учителя мне на что? Можно же и им эти вопросы задать? Пожалуй, так и сделаю, нужно только момент подходящий выбрать.

А кузнецам, чтобы не простаивали, поручил изготовить простейший гимнастический уголок в том самом сарае, с крыши которого я совсем недавно совершил свой первый неуправляемый полет. О себе любимом тоже не стоит забывать.

Все барахло, напоминавшее о трагедии, все сельхозинструменты приказал из него убрать прочь. Куда? А мое какое дело? И еще одно. Где собирать планер? И все мои последующие механические задумки? А хранить? Эта сараюшка не подойдет, маловата она, развернуться негде будет.

Очень нужен ангар, очень. Или что-то подобное. Я прямо ночами спать не могу, вот как нужен! Шучу. Но доля правды в этой шутке есть. Арочного типа мы вряд ли осилим, а обычный сарай… Почему бы и нет. Главное что? Чтобы ворота сделать пошире и с крыши не капало. Ворота с запасом, чтобы крылья проходили. Перекосит? Да и ладно! Приподнимем и откроем. Или закроем. Зимой же никто туда не полезет? Не полезет, в мороз летать, только сопли морозить.

Что еще? Стены толстые не нужны, обшить доской в один слой, и достаточно. Внахлест, чтобы не продувало. Заодно и вода не будет на досках задерживаться, стечет вниз.

Таким я его вижу в своем воображении и таким изобразил на листочке обыкновенном. И лично отдал этот листок в руки нашему управляющему. Попросил не откладывать постройку, а сразу приступать к делу.

– Где будем ставить? – управляющий снял свою кепку, достал платок размером со скатерть и промокнул шею. Мне же для чего-то пояснил, словно оправдался передо мной за этот жест: – Жарко!

– А пойдем посмотрим. – отмахнулся от оправданий. Тут место смотреть нужно, а не словесами кружева выписывать. Но предварительно свое желание обозначил: – Рядом с каретным хорошо бы поставить. Там и дорожки ровные, и до поля за вон той оградой рукой подать.

– И там же, на месте, сразу определимся с местом закладки каменного фундамента.

– Стоп! Какого фундамента? – остановил Игната Ивановича. – Мне фундамент не нужен. Можно было бы сразу на земле собирать конструкцию, но понимаю, что сгниет быстро. Поэтому под основную несущую конструкцию загоняем или закапываем валуны и уже от них начинаем плясать. Ветром снесет? Не снесет!

Так и началось наше новое строительство. Признаться, ожидал некоего сопротивления со стороны управляющего по поводу моих придумок, а ничего не было и в помине. И очень некомфортно мне было от такого. Не понимал я этой податливости. Чуть позже уже напрямую спросил Игната Ивановича, почему он так легко тратит хозяйские деньги на мою блажь? Ну а что это еще, как не блажь? Стукнула в голову молодому наследнику желта вода, и принялся он транжирить отцовские деньги направо и налево. Ну, так же все это со стороны выглядит?

Ладно, я знаю, что в результате у меня получится. А остальные? Да, княжич, да, наследник… Но пацан же! Неужели никто слова против не скажет? Не сказали. Еще и уважать вдобавок стали за такую самостоятельность. Да, чем дальше продвигались работы, тем больше и больше уважали. За что? За умище, конечно!

И это не шутка, это так и есть. Мастерам же видно, что дело идет верным путем. Ну, на то они и мастера. Что нарисованные карандашом на бумаге размеры деталей «бьются» друг с другом, что в результате начинает и впрямь вырисовываться то, что нарисовано. И это уже не каламбур…

В общем, не выдержал я такой податливости и задал вызывавший оскомину вопрос. И знаете, что мне этот нехороший человек ответил? В жизни не догадаетесь! Все мои догадки о своей исключительности пошли коту под хвост.

– Так я первым делом, как только вы мне свой заказ на железо принесли, его сиятельству телеграфировал. Объяснил, на что именно оно пойдет, что вы задумали, и получил указание вам ни в чем не мешать. Все мастера тоже должны в первую очередь все ваши хотения исполнять, невзирая на траты. И с тех пор обо всем докладываю… – управляющий смотрел на меня ясными честными глазами человека, свято исполняющего свой христианский долг. Заложить ближнего своего! – И как вы лошадей после того случая забросили, к своей Марии больше не подходите. А ведь лошадка ваша так скучает. Ее, конечно, выводят, но ведь этого мало. И в собачьем вольере больше не появлялись. Как я мог о таком не рассказать?

Я-то семейству сюрприз готовлю, удивить всех собираюсь. А они уже все давно знают. Про лошадей и собак вообще в первый раз слышу. Ну, дядька! Мог бы рассказать. Погоди-ка, это что, у меня лошадь именем той княжеской девицы обзывают? Дожили! Бедный парнишка…

А ведь и наставник мой тоже наверняка на меня папеньке родному вовсю барабанит. И про амнезию точно рассказал, и про дуэль бестолковую, и про визиты соседских дамочек. Сейчас тоже куда-то запропал. Обычно где-то рядом трется, а тут глянул, а его нет. Наверняка ведь очередной донос сочиняет в краткой форме. Почему в краткой? А для телеграфа…

Ругался ли я? Переживал ли? Нет. Вдохнул, выдохнул, да и поблагодарил Игната за добросовестную и преданную службу. От своего имени, конечно. И по большому счету дядьке тоже спасибо. За добросовестную службу. Отец лично потом воздаст каждому из них по заслугам.

Вот так-то!

Почему? Да потому, что все, что не делается, делается к лучшему. И к моей вящей пользе. Мне же проще будет жить. И не нужно будет выкручиваться, ломать голову, как лучше схитрить.

И насчет училища вопрос, почему-то так подумалось, еще не решен окончательно. Решаться он будет после возвращения домой всего семейства.

Верите ли, но стало проще жить и легче дышать. Учебу я забрасывать не стал, а как бы наоборот, приналег со всем тщанием и старанием, немного умерил физические нагрузки, чтобы не надорваться, и больше всего времени проводил в мастерских. После таких новостей я просто обязан был сделать действующий аппарат! На котором смог бы на глазах у всех, а ввиду недавно узнанного – в первую очередь на глазах у семьи, подняться в воздух. Что ж, придется поднапрячься…

И я подналег.

Если мой первоначальный план подразумевал выполнение сборки только своими руками, то теперь я припряг в работу всех. Раз уж мне дали карт-бланш, то нужно использовать его на всю катушку.

К этому моменту ангар-суррогат уже находился в стадии работ. Той толпой мужичков-строителей, что управляющий из деревни пригнал, и зайца в поле можно не загонять. Встанут кругом, заяц сам внутри периметра убегается и свалится от усталости. Я в первый момент напрягся, а ну как мужиков от каких-нибудь сельхозработ отрываю? Оказалось, нет. Сейчас мертвый сезон. Когда все весенние работы сделаны, и наступил короткий перерыв перед покосами и уборками урожая. Ну и ладно.

Поставили опорные стойки, сделали обвязку, уложили стропила на коньковый брус. Брус, это для красоты так назвал, благозвучно потому что и мужиков лишний раз знанием ошеломил. На самом деле все упрощали насколько можно. Никаких излишеств. И для конька просто взяли да ободрали подходящий по размеру сосновый стволик. На стойки тоже ошкуренные бревна пустили, и на обвязку. Все крепили скобами.

Крыша будет двускатной, чтобы наверняка выдержала снеговую нагрузку. И ветровую. Пол земляной. Все! В первую очередь кроем дранкой крышу, потом обшиваем доской стены. В последнюю очередь ворота и калитку. И окна. И никаких печей! Еще не хватало от случайно вылетевшей из топки искры все потерять.

Почему не железом кроем? Дорого. Очень дорого. Ну не могу я без зазрения совести тратить папашины деньги, не могу. Экономлю на всем, на чем можно сэкономить. На колку дранки пригнали деревенских, они за день всю работу и сделали. С запасом. Заодно и тот самый сарай перекроют. Потом, позже. И на следующий же день начали стелить крышу. Уложились в два дня. И тут же перенесли сюда из столярки стапеля. За это время их привели в божеский вид, ободрали, ошкурили. Лакировать не стали, ни к чему показной лоск.

На стапеле и начал собирать первое крыло.

Попутно выстругивали подкосы, сделали лекала нервюр и начали потихонечку вырезать сами нервюры. Из липы, для облегчения веса. Вручную, повезло, что мальчишек в подсобниках хватало, шкурили из той же липы шпон. Его мне много понадобится.

Новый ангар, называть его просто большим сараем у меня язык не поворачивался, теперь собирал под своей крышей не только деревянных дел мастеров, но и из кузницы тоже. Места хватало всем. А кому не хватало, работал на подхвате. Стены кто будет обшивать? Мужики-строители? Это-то да, но и им дополнительная помощь не помешает. В качестве подай-принеси, подержи-выбрось. Ну а когда доверие к помощникам появилось, тогда и отрежь-отпили.

При сборке крыла столкнулся с первыми трудностями. При обклейке шпоном носка крыла тупо не хватило струбцин. Почему? Да потому, что шпон ребятня делала из кусочков липовой доски, больше никак не получалось, раскалывались они. И эти кусочки нужно было так укладывать, чтобы места склейки приходились или на рейки, или на нервюры. Представили потребное количество струбцин? То-то. А еще клей этот сохнет минимум сутки. Пусть на улице и тепло, но температуры все равно не хватает. Сушку бы сюда…

Федотыч пыхтит, ругается все время, что рано струбцины снимаю, а как иначе? Клей держит? Шпон не отходит? Значит, схватился.

Правда, дальше все-таки выдерживаю нужное время. Сразу не начинаю обрабатывать склеиваемые места, жду одобрения мастера. И только потом берусь за нож и наждак. В первый раз все сам делал, вот этими самыми руками. Показывал пример. И только потом доверил выполнение работ мастеру. Чтобы у него меньше времени оставалось на бурчание.

Правда, и он вскоре последовал моему примеру, передал эту ответственную работу в руки подмастерьев. Ну а почему бы и нет? На самом деле ничего сложного. Главное, до дырок не прошкурить…

Тут интересный момент образовался. Руки-то у меня господские, кожица на ладонях нежная, к грубому физическому труду не приученная. Боксирование, фехтование – это одно, а строгать и пилить, шкурить и резать совсем другое. Мозоли в первый же день натер не просто водяные, а кровавые. Пробовал работать в перчатках для фехтования, так они слишком толстыми и грубыми оказались. Не подошли. Варежки крестьянские тоже мимо. Применил смекалку и, пока горняшки в срочном порядке шили мне рабочие перчатки, прихватизировал маменькины.

Нет, Боже упаси заходить в ее спальню! Просто обнаружил в прихожей на вешалке пару лежащих матерчатых. Летних, простых. Наверное, пришла с улицы, сняла, бросила и забыла. Ну а я приметил и подхватил. Кисть у меня маленькая, они мне как раз по размеру подошли. Надеюсь, ругать меня за порчу не будут. Одно плохо, материал тонкий, на третий день работы прорехи появились. Не уберег, как ни старался. Но за эти три дня горняшки сшили по паре рабочих перчаток каждая. Казалось бы, почему так долго, что там сложного? А вот так.

И мозоли как раз начали подживать. Стало легче…

Старший кузнец Прокопыч несколько раз приносил только что откованную и закаленную дугу стойки колес. Здесь я изобретать не стал, не мудрствуя лукаво, сразу обозвал их родным для меня названием – шасси.

Первую стойку я забраковал, как и вторую, и третью. Вес получался слишком большой. Он же все никак не может себя пересилить, по старой привычке с большим запасом прочности делает. Четвертую уже нормальную сделал, но сам же прямо при мне и согнул:

– Закалка слабовата. Плохо пружинит.

И пропал еще на два дня. Что-то у него на все работы ровно два дня уходит? Да и ладно, делает же? И после первого раза больше не пытается оспаривать мои решения. Зато в результате получилось то, что нужно. И вес нормальный, и размеры согласно рисунку. Говорить, что вес этот добрую долю веса всего планера занимать будет, не стал. Не хочу другим, а главное, самому себе настроение раньше времени портить. Попробую взлететь с ними. Получится – хорошо! Не получится, снимем и поставим лыжу. Да, будет хуже и сложнее, но вес уменьшится.

Тросики для управления Игнат Иванович приобрел в Псковском речном порту. Прикупил у владельца колесных пароходов несколько огрызков чуть больше нужной мне длины. Больше не меньше, хорошо еще, что не пришлось выкупать всю бухту целиком. Она нам точно пока не нужна, а вот огрызки очень пригодятся. Там же в городе удалось добыть и подходящие по диаметру ролики. Колеса нужного диаметра достать не удалось, пришлось удовольствоваться имеющимися в продаже велосипедными на спицах. Они тоже тяжелые, но не автомобильные же брать. Тогда планер вообще неподъемным будет. И вообще, что-то я начинаю все больше и больше из рассчитанного веса выбиваться. Пока не критично, но вот-вот подойду к черте. На что это влияет? На все!

На взлет, полет и посадку. На скорость, грузоподъемность, да много на что. Главное, падает запас прочности всей конструкции. Так что еще не факт, что в окончательном варианте мой планер будет колесным.

* * *

Сестры Удомские в очередной раз возвращались домой ни с чем. Княжич Николай и в этот приезд сказался больным, приказал дядьке передать, что по причине сильного недомогания принять их никак не может. Извинялся слезно и просил прощения за так не вовремя навалившуюся на него лихоманку. Ссылался на нервную горячку после дуэли, на общую слабость из-за неудачного падения с крыши сарая. И обещал в обязательном порядке нанести ответный визит Удомским, как только поправит пошатнувшееся здоровье и окончательно встанет на ноги.

Лиза, младшая из сестер, сидела в самом углу коляски, меланхолично отмахивалась от летящих прямо в лицо насекомых и, к удовольствию старшей сестры, все больше молчала. О чем думала, непонятно. Она после происшествия у реки стала все больше и больше уходить в себя, часто задумывалась, выпадала из разговора. Но зато перестала дерзить и хамить, прекратила насмешничать.

Маша же тоже сидела молча, вроде бы как любовалась проплывающими мимо пейзажами и ничего на самом деле не видела. И в который уже раз вспоминала тот первый разговор, который состоялся у них с матушкой после памятного возвращения из усадьбы.

– Я все сделала так, как ты велела, маменька, – сжимала кулачки девушка.

Тоненькая, словно тростинка, гибкая и грациозная, княжна в гневе металась по спальне. Правильный овал лица окутывало облако пышных волос, соболиные черные бровки хмурились, кривился милый носик и алые губки.

– Боже, как это противно, настолько унижаться… Перед кем? Перед этим ничтожеством? Да он ногтя на мизинце нашего Сержа не стоит! – возмущенная недавним унижением девушка остановилась перед матерью. – Ну что ты молчишь? Неужели тебе самой было приятно так унижаться перед этим…

Сразу не смогла подобрать нужное слово для определения этого ничтожества, коим она именовала молодого князя Шепелева. Замолчала и с удивлением обнаружила, что ее никто не слушает. Маменька в окно смотрит.

– Мама! Ты совсем меня не слушаешь… – возмутилась со всем пылом молодости.

– Знаешь, нас было шесть детей. Три брата и три сестры, – не отрывая взгляда от того, что происходило за стеклом, вдруг безжизненным голосом начала рассказывать мать.

Размеренно и неторопливо выговаривала каждое слово, и слушать ее было настолько страшно, насколько удивительно было все рассказанное.

– Моя мать нас всех терпеть не могла. Отец ненавидел за то, что мы все время просили есть, за то, что нас нужно было одевать и учить. Он был игроком, пустил прахом все состояние матери. Мать же… Свою ненависть к нелюбимому мужу переносила на нас, своих детей. Ты не представляешь, насколько ужасной может быть такая жизнь. Каждый из нас был счастлив, когда по той или иной причине покинул родительский дом… Служба, учеба, замужество… Мы были готовы на все, лишь бы поскорее из него уехать. Забыть, как страшный сон, весь тот кошмар. Мне, как тогда казалось, на счастье встретился твой отец. Морской офицер, династия, традиции… Красиво, да?

А на самом деле захудалый княжеский род, многочисленные долги, заложенное имение, постоянная нехватка средств. Денежного содержания твоего отца только-только хватает на то, чтобы платить кредиторам и поддерживать видимость достойного существования. Не жизни, дочь, ты правильно услышала, а именно что существования, – мать усмехнулась, и усмешка эта была горькой, как полынный отвар. – Ты думаешь, мне жалко денег тебе на новое платье? Оглянись, дочь, я сама вот уже год хожу в одном и том же. А наша коляска, которую мы не можем покрыть лаком. В которой выезжать в город становится просто стыдно. Квартира в Кронштадте давно требует капитального ремонта, стыдно кого-то приглашать в гости. Вот почему мы не посещаем дворянское собрание, не ходим на балы в офицерское, понимаешь?

Княгиня резко отвернулась от окна. Замолчала на миг, подняла на дочь сухие, выцветшие буквально за секунду, глаза. И тихо, настолько тихо, так что дочери даже пришлось наклониться, чтобы услышать, заговорила:

– Я не хочу, чтобы вы повторили мою судьбу! Твой Жорж наверняка умеет сладко плести словесные кружева, раз он настолько задурил вам с Сержем ваши молодые головы. Вы не замечаете, как уже повторяете за ним эти его модные словечки, да у вас даже тон стал его, такой же сладкий до приторности. Опомнись, дочь, пока не стало слишком поздно. Катыковы очень похожи на нас, такой же обнищавший род…

– Но Жорж говорил, что у них акции… – растерялась девушка. – Верфи…

– Какие у них могут быть акции, девочка моя. Верфи? Не смеши меня! Старый граф впал в маразм и на старости лет внушил себе и сыну обязательно стать князьями. Он спит и видит, что только тогда его жизнь изменится в лучшую сторону. Глупая девочка, ты только посмотри, на чем он к вам приезжает?

– Он говорит, что у них коляска в ремонте…

– С зимы? Ты в это веришь?

– Но Николя такой мямля, он даже на мужчину не похож, – пыталась слабо протестовать девушка. Больше по инерции выговаривала привычные определения.

– Да? – мать с укором посмотрела на дочь. – Неужели ты не видишь того, что увидела я?

– Что я должна была увидеть в этом размазне?

– То, как он себя вел, хотя бы. С достоинством и честью. И я не заметила, чтобы он мямлил. Да, юноша немного бледен, но это последствия болезни. Кстати, а он на самом деле настолько сильно побился?

– Да он вообще не дышал! И руки были сломаны. И ноги… – прошептала девушка. Вспоминать было страшно.

– А спустя несколько дней он уже принимает нас на своих ногах, и я не заметила, чтобы у него что-то было с руками. Ты не находишь это странным? Может, вы испугались и преувеличили его раны? Молодости свойственно преувеличивать.

– Не знаю, может быть, – растерялась Маша. Теперь она и сама уже запуталась и вообще ничего не понимала.

– Старинный род, богатый, без долгов… Слышишь? И наверняка старый князь сможет поспособствовать Сержу при поступлении.

– Но папа́ мечтал, что он пойдет по его стопам, будет служить во флоте и продолжать семейные традиции.

– Какие могут быть традиции, Машенька, если в доме пусто? Прими жизнь такой, какой она есть на самом деле, и прекращай витать в облаках. Вот тебе прекрасная партия, хватай молодого князя обеими руками и держи так крепко, как только сможешь. И смотри, не упусти! Стоит ему только выйти в свет, как его тут же приберут другие, более шустрые…

Глава 12

В моем первоначальном замысле было сделать крыло неразъемным…

Рассуждал так. Цельное крыло собирать придется сразу по месту. Пусть это и усложнит все работы, зато обе плоскости сразу встанут на одинаковый угол атаки. Разъемные же придется «ловить». Как бы ни старались их сделать одинаковыми, а все равно какие-то расхождения будут. И технологические отверстия для крепления крыльев к фюзеляжу, как ни старайся, а все равно разбегутся. То сверло в сторону уйдет, то сам сверлильный станок свои допуски прибавит. Пусть ненамного, пусть на незаметные глазу миллиметры, но для неба и этого будет достаточно. Придется потом элеронами разную подъемную силу на плоскостях выравнивать.

Триммера? Нет, подобное счастье здесь не предусмотрено.

Нужна ли вообще такая сложность? Нет. По-этому и хотел пойти по первому варианту с цельным крылом, пока готовые детали в руках не подержал. Только тогда поверил, что сможем добиться зеркальной симметрии установки плоскостей по углу атаки. Ну, по крайней мере до того момента, как отверстия разобьются или болты выносятся.

Усиливать центроплан в первом и втором вариантах придется почти одинаково, но во втором добавляется вес железных узлов стыковки крыльев.

Сейчас, после того как кузнец выдал на гора́ готовую продукцию своей мастерской (называть ее кузней после всего увиденного язык просто не поворачивался), решение переменил с большим удовлетворением. Эти небольшие детальки сильно отличаются в лучшую сторону от того неподъемного ужаса, выкованного им в первый раз. Не дюраль, само собой, и далеко не титан, но и это уже достижение.

Такой перемене было несколько важных причин.

Первая и основная – вес готового планера. По моим прикидкам (о расчетах и говорить не хочу, тут реалии такие, что все вилами по воде писано), вес этот в итоге все равно будет отличаться в большую сторону от эталона. Насколько отличаться, пока сказать не могу. Да и потом тоже не скажу. Потому что взвешивать просто негде. Нет, какие-то весы в распоряжении управляющего для взвешивания урожая имеются, но… Каким способом планер на эти весы взгромоздить? Я – не придумал. Да и не придумывал, честно говоря, дел хватает и без этого.

В общем, с весом я пролетаю. Но не критично, как вижу. Опять же опыт говорит, что все в пределах допустимого. Пока. Так что общая масса собираемого изделия пока меня устраивает. Буду выбиваться из предполагаемой нормы, тогда и задумаюсь, как еще можно мой аппарат облегчить. Наметки предварительные есть, как это сделать, так что великих сложностей не ожидается. И вообще, я что-то слишком строго подхожу к этой постройке. Все прикидываю заранее, стараюсь предусмотреть разные варианты использования материалов и их замену на более известные здесь, а значит, и более тяжелые. А нужно попроще.

Это же простейший планер, и никуда он не денется – все равно полетит! В самом плохом варианте не так далеко и не настолько высоко. Но оно мне и не нужно. Парашюта у меня пока нет, чтобы под облака забираться. Не то, чтобы опасаюсь сильно или настолько уже в конструкции не уверен, но… Моему предшественнику высоты сарая хватило, чтобы убиться. Так что не в одном парашюте и не в высоте дело. И с центровкой-балансировкой можно голову не сильно забивать, она тут по изначальной задумке нормальная. Ладно, что-то я не в ту степь полез. Что там еще?

А еще основная задача – сохранить созданный мной самолетик от чужих шаловливых ручонок и любопытных взглядов. Что это означает в главном? Правильно! Нормальные условия хранения.

И хранить его в ангаре лучше все-таки в разобранном состоянии, с отстыкованными крыльями. И крылья под потолок подвесить, чтобы никто не дотянулся. Тогда вероятность того, что кто-нибудь сможет что-то повредить или отломать, сильно уменьшится. Да и просто так будет удобнее. Присоединить же плоскости дело недолгое. Всего-то один помощник и нужен, если что. Или два…

Вот две основные причины. Остальное – ерунда.

Зашитый шпоном носок крыльев ошкурили почти без проблем. Всего-то пришлось менять несколько фрагментов, что на фоне общего количества выполненной работы – крохи. Как не старались работать аккуратно, а не убереглись. В одном случае тупо продавили шпон, в другом все-таки прошкурили до прозрачного состояния. Еще чуток, и дырка образовалась бы. Древесные волокна уже откалываться и шебуршиться начали. А это что значит? Прочность упала! И даже поверхностная оклейка тканью уже не спасет, не те у меня материалы. Так что пришлось вырезать фрагменты и менять. А это время, время, которого у меня так мало осталось.

Оклеили тоже быстро. Ну, как быстро? Сначала намеревался сам все сделать, да стоило только растянуть ткань на плоскости, как уже начались проблемы. То она съезжает, то морщинами идет, то растягивается, стоит ее только зафиксировать в одном месте. В общем, тянуть ткань нужно со всех сторон одновременно. И одновременно же фиксировать. Чем? Маленькими обивочными гвоздиками. Понимаю, что плохо, и вес увеличивается, да делать нечего.

Короче, в одиночку ни за что не справился бы, пришлось привлекать помощников. Тех, у кого в этом деле уже был практический опыт, Федотыча с подмастерьями. Они-то и подсказали насчет гвоздиков, когда увидели, как я мучаюсь в попытках хоть как-то зафиксировать ткань на кромках крыла.

Точно так же собрали каркас элеронов, обтянули в один слой и промазали лаком. Дождались полного высыхания и уже тогда легонечко ошкурили. Без шкурения, увы, никак. Поверхность получилась очень уж неровная, да еще пыли полно. Это я сначала думал, что будет гладко, как на бумаге, а оказалось не так. Это же какой гадостью мы дышим? После высыхания провел по лаку рукой и чуть было без шкуры не остался. Наждак настоящий! Поневоле задумался, а не использовать ли подобный кусочек для шлифовки чистовых поверхностей? Отказался, по зрелому размышлению. И хрупко, и частицы пыли не могут выступать в роли настоящего абразива. Если только взять абразивной осыпи и нанести на кусок обмазанной лаком или клеем кожи? Попробовать, что ли? Не сейчас, чуть позже. Ладно, постараюсь запомнить, а лучше запишу-ка в свою тетрадку. Пригодится.

Так вот, на лак столько пыли налипло, что без слез не взглянешь. А еще мошка и прочая летающая нечисть. Да у меня подозрение даже возникло – а не летят ли все эти мошки на испаряющийся растворитель? Словно их магнитом к нему на запах тянет. И липнут, и липнут.

И торчит потом над поверхностью сухой хрусткой щетиной колючий частокол лапок…

В общем, обязательно нужно все это дело сошкуривать.

За работой забыл о данном соседкам обещании. Совсем из головы вылетело. А они ждали, не дождались и надумали напомнить.

Как раз в тот момент у стапеля находился, крыло дошкуривал. Сам решил доделать, чтобы подмастерья снова не запороли работу. Воротины в сарай приоткрыты, чтобы и светлее было, и помещение от запахов лака и клея проветривалось, мне через проем все и видно, что у парадного подъезда к дому происходит.

А тут лошадиный топот! Глаза поднял, присмотрелся, узнал незваных визитеров и бочком, бочком подальше от входа попятился. Вот когда вспомнил о невыполненном обещании.

Выходить и общаться? И терять столько времени впустую? Да Боже упаси! Даже высовываться из сарая не стал.

– Степан Фролыч, глянь, кого там нелегкая принесла? – обратился к дядьке.

Тот в последнее время тоже зачастил в наш сарайчик. То ли поднадоело ему постоянная компания своей зазнобушки, то ли просто захотелось нормального мужского общения. Здесь же не только я сижу, здесь и кузнец с плотником, и вон сколько у каждого из нас добровольных помощников. Можно кое-кем и покомандовать, и поруководить вволю. Лафа! Сидят пока у входа, языки точат.

Дядька оторвался от важного разговора с мастерами (они у него все такие, важные), подошел к проему ворот и остановился, замер. Вгляделся из-под приставленной ко лбу ладони, охнул и тут же отпрянул назад. Оглянулся на меня:

– Так гости к тебе приехали, княжны твои, – а сам створку ворот между тем притворяет. Она же тяжелая, ее приподнимать нужно. Вот он и пыхтит, старается.

– И ничего они не мои, – а сам головой кручу, куда бы спрятаться. – Может, они и не ко мне, а по твою душу приехали?

Мужики в сарае искоса поглядывают, в глазах так чертенята и прыгают. Про себя, небось, посмеиваются.

А куда тут спрячешься? Если только за верстак? Еще и мужикам кулаком погрозил, чтобы не выдали. Смешно? Сам хихикаю. Но прячусь.

– Степушка! – кричит Клава от дома. – Иди сюда!

Вот же оглашенная! Тут сколько шагов? Полсотни или больше? Словно прямо в ухо гаркнула. Ефрейтор в юбке, право слово. И наставника явно специально так ласково назвала. Обозначила перед людьми особые отношения и собственные интересы.

Дядька оглянулся, а глаза у него такие печальные-печальные, прекрасно понимающие, что влип, мне даже жалко его стало. Пришлось выручать, на себя общее внимание переключать. Ну, я как раз голову над верстаком и приподнял, и высунулся. Вдобавок рукой ему показываю – «Иди, мол, чего замер? Зовут же». И еще палец к губам приложил – «Тс-с!» Постарался все в шутку перевести. Не вышло. До того горько вздохнул мой наставник, что в сараюшке нашей все разом примолкли. Сопереживают мужики, то на меня глянут большими глазами, то на него. Улыбаются понятливо в бороду и помалкивают…

Вернулся наставник подозрительно скоро. Сдал меня или не сдал? Первым делом воротины за собой притворил, но неплотно, узкую щель между ними оставил. Приник к ней и выглядывает, высматривает там чего-то. Понятно, чего. Или кого. Выходит, не сдал…

– Ну? – высунулся из-за верстака. – Что там? Уехали, надеюсь?

– Уехали вроде, – на секунду повернулся ко мне дядька.

Тут лошадиные копыта негромко протопали, да и затихли благополучно вдалеке. Наставник пожал плечами – мол, слышишь? И снова приник к щели.

Слышу-то слышу, но и уточнить не помешает. Как топот копыт затих, так у меня словно камень с души свалился.

– Ф-фу, пронесло! – тыльной стороной кисти вытер пот со лба. – Точно уехали?

– А зачем тогда воротины притворил? – тут же влез Прокопыч. – Душно же, дышать нечем.

– Зачем, зачем, – отмахнулся дядька. – А на всякий случай.

Распахнул ворота, вышел и осмотрелся по сторонам. Вернулся, подошел и остановился перед верстаком. Уставился прямо в глаза. С укором, точно! На совесть надавить пытается. А я что? Я ничего! Вылез, отряхнулся:

– И что встали? Работаем! – и уже дядьке: – Ну? Рассказывай!

– Тебя спрашивали, – вздохнул тот. Глянул с укоризной, да понял, что с меня как с гуся вода все эти его взгляды. Выдохнул, укоризну сменил на ехидство. – Пришлось грех на душу брать, говорить, что ушел его сиятельство Николай Дмитриевич на реку гулять…

– На какую такую реку, Фролыч? – простонал я. – Я же вроде бы как болею!

– И что? Раз болеешь, то на реку не можешь сходить? Да что ты так распереживался? Подумаешь, не то сказал! Уехали и уехали.

Ну и я махнул рукой. Бог с ними!

Что еще сделали сразу? Фюзеляж с горизонтальным и вертикальным оперением. Там все просто, да и площади невеликие. Собрали-склеили набор да и обтянули тканью по той же технологии. Тут мне и контролировать процесс личным присутствием не потребовалось, сами мастера справились.

Набираются незнакомого опыта себе на пользу и мне в радость. За первым самолетиком я уже следующий предполагаю строить. С моторчиком. Вон он, на мотоколяске стоит, участи своей почетной дожидается. Если, конечно, время до поступления останется, и папаня запрет не наложит на мою изобретательскую деятельность.

Поставили ручку управления, педали, прикрутили ролики, протянули тросики. Ну и на колеса поставили, как же без колес? Сразу стало легче работать. Ну и вид солидный у нашего творения появился. А то все детали по отдельности никак не давали целостного представления о будущем планере. А тут раз, и ого-го!

Осталось прикрутить крылья и… А кабина? Про кабину забыл! Снова управляющего посылать в город на поиски какой-нибудь фанеры или ее аналога и терять на это день-два? Да и найдет ли искомое сразу?

Поступил проще – приказал вырезать два полукруга из липы, что мне тут же и исполнили. Один раза в полтора больше другого по диаметру. Вымерял по себе, по своим размерам. Уселся на нужную доску, да и очертил вокруг себя полукруг. Широко не размахивался, так, чтобы только-только задница поместилась.

По шаблону мне и вырезали требуемое. С помощью нескольких реек собрали каркас, а чтобы не продувало, обтянули тонкой выделанной шкурой. Уж этого-то добра в деревне навалом. С помощью уголков намертво прикрепили к нижней балке фюзеляжа винтами. И сидушку такую же деревянную вырезали. Ничем не оббивали, решил обойтись без изысков. Опять же заноз не будет, можно за родное не опасаться. Главное, мне сойдет для полетов и демонстрации. А там посмотрим…

Вот теперь все! Вот теперь можно окончательную центровку с балансировкой проверять. И тут тоже просто – приподняли планер (вчетвером вообще веса не заметили) и поставили на козлы. На сиденье подмастерье приблизительно моего веса вскарабкался, уселся с превеликими осторожностями и с явно заметной опаской. Заскрипела древесина. Я даже глаза прищурил, настолько страшно стало. А ну как сейчас все, что нажито, то есть сделано, развалится?

А с другой стороны, пусть лучше сейчас развалится, чем потом в небе посыпется.

Подвигали вперед-назад, определили центр масс, на хвостовой костыль пару железок прикрутили. Вроде бы теперь все нормально должно быть. Остальное практика покажет.

От начала сборки первого крыла до момента окончания всех работ пролетело почти двадцать дней. Это без учета работы в кузне и столярке, они еще раньше начали работать над моими первыми заказами.

К этому времени уже и ангар был полностью готов. И даже полки для разной мелочовки собрали и навесили. Воротины же, как и говорил, получились тяжелыми.

Управляющему, правда, такое положение дел очень не по нраву пришлось. Все ходил да морщился. Пытался створку приподнять. Я уже не выдержал его тяжких вздохов, подошел и поинтересовался, в чем именно дело, что не так?

Оказалось, все до банального просто. Сокрушался Игнат Иванович, что такое большое и просторное помещение будет без дела простаивать.

– Николай Дмитриевич, а эта твоя штука так и будет все время посерединке стоять? – не стал скрывать причин своей озабоченности управляющий. – Или ее можно будет в сторонку отодвинуть?

– Конечно, можно будет и отодвинуть, – сказать, что я удивился подобной озабоченности, значит, ничего не сказать. И в свою очередь поинтересовался: – А зачем ее куда-то двигать?

– Если ее к стеночке поставить, то посмотри, сколько места сразу освобождается.

– И-и, что? – осторожно спрашиваю. Заподозрил уже неладное потому что.

– Ну как же! – воодушевился управляющий. – Столько свободного места появляется! Можно все инструменты сюда перенести. Или… Или сеном под самую крышу забить…

– Какие еще инструменты? – опешил и переспросил. – Какое сено?

– Так из того сарайчика, – удивился моей растерянности или непонятливости управляющий. – Через крышу которого вы не так давно соизволили провалиться.

И замолчал резко. Что-то ему в моем выражении лица не понравилось. Потому что как-то вдруг засуетился и схватился оправдываться:

– Ну, так вы же не все время будете вашу штуку отсюда выкатывать? Стоит она, да и пусть себе стоит на здоровье. И сену мешать не будет. Опять же, уедете вы скоро…

– Ах, сену мешать не будет? Стоять будет? – разозлился от такой бесцеремонности. И сделал шаг вперед, заставляя управляющего отступить на точно такой же шажок назад. – Уеду я? И куда это я, интересно, уеду?

– Так в училище же, – еще на один шаг отступил Игнат Иванович. Несмотря на то, что я пока оставался на месте.

– Все знают, куда и когда я уеду! – вздохнул. И успокоился. Ну и зачем вспылил? Что это меняет? Ни-че-го! – Один я не знаю. Вот когда уеду, тогда и посмотрим.

– Да как же? – управляющий даже руками всплеснул. – Лето у нас короткое, погожих дней раз-два и обчелся. Мало ли, дожди пойдут? Нельзя сено в поле оставлять, никак нельзя.

– Ну так соберите его в копны, – отмахнулся. Тут со своими проблемами бы разобраться…

И остановился, сообразил потому что. Дошло. А ведь и это мои проблемы тоже. Пускай сено, но оно ведь скошено для благополучия моего семейства? Да-а, пора привыкать мыслить шире, с позиций собственника… А какой собственности собственник, кстати? Да хотя бы полей, для начала. И сена…

* * *

Наконец-то он пришел, первый день летных испытаний. Хороший такой день, солнечный и тихий, как по заказу. У земли ни одна былинка не шевелится. Штиль.

Для начала выкатили планер из ангара и прокатили на руках просто по аллейке. Посмотрел, как катится, как и на какой борт кренится. Идет легко, все ровно, перекосов никаких не заметил. Ребятни со всех сторон набежало, ужас сколько, взрослые подтянулись. И откуда только прознали? Придется за всеми присматривать, чтобы руками не трогали.

Выкатились на тщательно выкошенный луг. Траву успели заранее убрать. Прицепили за крюк-самосброс веревку подлиннее, я это дело проконтролировал. Мало ли, что у меня там заранее петля скручена? Дело для всех новое, незнакомое. А ну как проигнорируют по глупости или незнанию мои указания и вздумают веревку тугим узлом завязать?

Перекрестился, помолился, народ спохватился, тоже забормотал, креститься начал. Бабы запричитали. Оглядел собравшихся, подмигнул какой-то симпатичной девчонке из деревенских да и залез в кабину. Как ни старались стойку-дугу меньше сделать, а все равно высоковато получилось. Чтобы залезть, приходится на колесо вставать. Уселся на сидушку, ноги на педали поставил, ремни подтянул. Пошерудил из стороны в сторону ручкой, подвигал на себя – от себя. Все работает, ход свободный, ничто ни за что не цепляется. Ну и что, что мы все это сто раз в ангаре проверили? Перед полетом лично обязан еще раз убедиться, что все работает нормально.

Поехали, что ли? Оглянулся по сторонам. Ближе всех ко мне дядька стоит, торопливо крестит меня и молитву шепчет. Кивнул ему головой, улыбнулся одними губами. Ну а что? Я тоже не из железа сделанный. Волнуюсь, конечно, хоть и стараюсь внешне спокойным выглядеть.

Дал отмашку рукой, шустрая молодежь с другого конца за веревку уцепилась. Потянули, выбрали слабину, как учил, побежали со всех ног. Планер легонечко скрипнул колесами, прошуршал по траве, покатился вперед. Ребята ускорились, насколько смогли, дернули на себя веревку, тут же бросили и разбежались в стороны. Рывок! Веревка слетает с крюка и остается в стерне, а мы прокатываемся вперед еще немного. В момент рывка беру ручку на себя, и планер, вроде бы как, немного подвзмывает. Точно говорю! Не показалось ни капли. Даже легкость какую-то ощутил на мгновение. А потом прижало к земле, придавило, стойка спружинила, и планер еще раз легонечко так подпрыгнул на колесах и покатился. И в центроплане что-то скрипнуло. Но так, не страшно. Просто дерево поскрипывает от нагрузок. Пустое все, главное, что у меня получилось сделать задуманное!

Вылез наружу, трясущимися от перевозбуждения руками погладил кромку крыла, пнул от избытка чувств колесо и вздохнул глубоко-глубоко. Так, что даже в груди заломило. Неужели и впрямь все получилось? И сам же себе еще раз ответил – получилось! Осталось только по-настоящему взлететь. Вот сейчас и попробуем. Только сначала тщательно осмотрю все элементы – крыло, оперение, подкосы, фюзеляж и шасси. Мало ли что могло не выдержать нагрузки, или где-нибудь натяжение тросов ослабло?

Оглянулся на толпу – стоят, молчат. Непонятно. Махнул рукой – и как прорвало! Загомонили, закричали что-то невразумительное, но явно радостное, помчались навстречу.

Мастера подходили степенно, молодежь бежала вприпрыжку, набежавшая со всех сторон, словно по волшебству, ребятня неслась с топотом и залихватским присвистом. Гомона радостного сколько было, что даже уши в какой-то момент заложило. Дядька все норовил за плечо потрогать, словно хотел убедиться, что со мной ничего не случилось.

Удивило то, что не только я первым делом кинулся планер осматривать, но и мастера тоже. Все пощупали, простучали, только что не обнюхали. И отступили довольные. Как же, не подвела конструкция, выдержала первое испытание.

Что дальше, спрашивают? Как что? Можно переходить ко второму!

– Может, хватит на сегодня, а эту штуку твою обратно в сарай поставим? – растерялся дядька. – Пусть пока постоит, а ты успокоишься, остынешь как раз?

– Никаких обратно! – засмеялся. – Только вперед!

Вот оно что! На самом-то деле никто из моих помощников не верил, что вот эта чудная штука и впрямь на что-то способна. А теперь осознали, но еще не приняли. Ничего, сейчас я вас еще больше удивлю. А дядька только сейчас понял, чем я собираюсь рисковать. Понял и испугался ответственности. Думал, поиграется княжич, да и успокоится. Дошло? Сообразил? И страшно ему, и запретить уже не может. Нет на то княжеского дозволения.

Но и мне не следует медлить и ждать, поспешать нужно. Так, на всякий случай…

Откатили планер на исходную позицию, веревку заново протянули, чтобы ровной линией на траве лежала. На крюк петлю накинули. Управляющий с дядькой лично коляску пригнали. Наставник все порывался что-то сказать, да вокруг народа много, не дали ему такой возможности.

Самого быстрого жеребца запрягли, выкатились вперед и остановились. Подождали, пока к коляске веревку привяжут, дождались моей отмашки и тронулись. Дядька обернулся, глаз с меня не сводит…

Рывка веревки я не ощутил. Признаюсь, очень этого момента опасался. Конструкция все-таки хлипкая, лошадка сдуру дернет и вырвет крюк к такой-то матери. И все труды насмарку, переделывай заново.

Не дернула и не вырвала…

Планер мягко покатился вперед, скорость под учащающийся топот лошадиных копыт все нарастала и нарастала, шелест травы под колесами моментально превратился в сплошное шуршание. Из-под колес коляски прямо мне в лицо летела травяная колючая пыль, заставляла прищуривать глаза и то и дело отплевываться.

Ручку с самого начала разбега как взял на себя, так и продолжал держать. Отрыв! Планер задрал нос, полез уверенно вверх, где-то впереди – внизу отчаянно выругался дядька. Натянулась, словно струна, веревка, самолетик повело в одну сторону, тут же коротко мотнуло в другую. На этот раз успел отреагировать, убрал небольшой крен элеронами, отпустил ручку, отдал ее от себя и выровнял полет. Сильнее дунул в лицо ветер, ощутимо выросла скорость. Момент схода веревки с крюка не прозевал. Да и как его прозеваешь, если планер в единый миг словно обрел свободу?

Это просто нужно самому прочувствовать! Рывок вверх, словно взмах крыльями. Планер приподнялся в воздухе, как будто вспух на воздушной подушке.

Самолетик задирает нос, от перегрузки желудок прилипает к сидушке, голова и руки тяжелеют. С усилием отдаю ручку от себя (слава физическим упражнениям и тренировкам с отягощениями), и желудок тут же обрадованно подпрыгивает, упирается комом в горло. Удерживаю в себе недавний завтрак, выравниваю планер в горизонте…

Опыт, он и в этой царской России никуда не делся! Поерзал немного в воздухе, мотанулся туда-сюда в потоках да и приноровился к управлению и полету. Сразу же по сторонам огляделся, основные ориентиры взял. Назад оглянулся, усадьбу нашел, успокоился – теперь ни за что не блудану. И в мыслях нет далеко от нее отходить, но в воздухе всякое может случиться, поэтому лучше всегда знать, в какой стороне дом… тьфу, посадочная площадка. Находится…

Ощущения не передать словами! От набегающего потока баранья шкура с несколькими рейками защищает, сбоку вообще пусто, и безбрежный пятый океан вокруг плещется! Хочется орать во всю глотку от восторга и в то же время молчать от страха. Это тебе не за дюралевой обшивкой сидеть, тут небо – вот оно, вместе с воздухом неудержимо в горло врывается. Оно ласковое и в то же время до жути жестокое, может придержать бережно на своих широких ладошках, а может и щелбана от души отвесить. Такого, что полетишь вниз кувырком и в землю по самые уши воткнешься. Сейчас вот лицо холодными пальцами ощупывает. Наверное, раздумывает, придавить и позабавиться или отпустить? Как там у Киплинга? «Мы с тобой одной крови!» И не совру, если скажу, что сразу стало легче…

Летим ровно. Первым делом оглядываюсь и прислушиваюсь. Планер цел, нет никаких видимых деформаций, все цело и на своих местах. Ничего не отвалилось и не отлетело. Обшивка крыла выдержала. Шуршит и тихонько посвистывает ветер в расчалках, холодит лицо, забирается под рубаху, мурашит кожу на груди. Фоном снизу долетает радостный гомон людей. Выглядываю из своей липовой кабины и машу рукой. Люди внизу привычно мелкие, приземистые такие коротышки. Размахивают руками, прыгают, головы вверх позадирали, рты пораззявили. Радуются чуду.

А я молчу, от восторга дух захватило. И это не метафора, не красивое выражение, это просто нельзя передать обычными словами. Нужно самому испытать это ощущение свободного полета. Не падения, нет, а именно полета. Управляемого!

От луга идет восходящий поток воздуха, планер то и дело вздрагивает всем телом, словно породистый рысак, так и рвется в высоту. Слегка ослабляю усилие на ручке, приотпускаю ее легонечко, на полпальца, и он просто подпрыгивает вверх. Набираю немного высоты, на глазок метров тридцать, и вновь перевожу самолетик в горизонтальный полет. Слегка придавливаю ручку от себя, и он послушно начинает снижаться. Скорость вырастает, ветерок громче посвистывает в расчалках, ерошит волосы, холодит лицо и шею. Эх, не подумал я на радостях о подходящей одежде. И ведь знал, что у земли теплынь, а на высоте уже прохладно. Набегающим потоком воздуха моментально все тепло из тела выдует.

Довольно снижаться. Сколько тут высоты? Метров сорок? Отлично. А теперь плавно выполним разворот влево. Почему влево? А захотелось так. Сначала влево, потом вправо. Небольшой крен, градусов этак пятнадцать сделаю. Плохо без приборов, но погода отличная, воздух прозрачный, опыт летной работы никуда не делся, так что можно и без приборов справиться. Крен выдерживаю по горизонту, как учили когда-то.

А теперь прямая. Прохожу над дорогой, в стороне пасется большое стадо коров, и ни одна рогатая зараза не обращает на меня никакого внимания! Желание похулиганить задавливаю на корню. Не в этот раз.

Лечу над знакомым перекрестком, поворачиваю в сторону реки. Вот и она, сверкает на солнце ослепительной серебряной лентой. Кудрявятся на берегу кусты зелеными копешками, золотится мятой фольгой чистый песочек пляжа. Внизу какая-то компания отдыхает, на том же месте, где мы тогда… А ведь это они и есть! Две девушки, платья сверху отлично видно, и два парня. Пикничок решили устроить? Скатерка расстеленная, снедь какая-то, мне сверху не разобрать, коляска неподалеку, лошадка…

Кучер или водитель кобылы меня первым углядел. Уж не знаю, чего это ему приспичило голову вверх задрать, да только как увидел, так и закричал что-то непотребное. Да еще, поганец этакий, рукой в меня тычет! Ну и компашка тут же головы свои позадирала…

Дальше не видел, пришлось отворачивать от реки и уходить в сторону. Воздух тут похолоднее будет, а планер без мотора, его может запросто вниз потянуть. Высота небольшая, до дома точно не дотяну. А мне оно нужно, рядом с ними садиться? Налетят, лапать руками начнут, поцарапают еще лаковую обшивку…

Глава 13

Какое-то расстояние так по прямой и пролетел, плавно снижаясь и постепенно отдаляясь от реки. Восходящие потоки над полями появились, удалось высоту набрать. Когда посчитал, что от реки меня не видно (не хотел, чтобы та компашка увидела, куда именно самолетик улетел), развернулся в сторону усадьбы. Ориентировку не терял, этот навык еще в курсантские времена прочно в нас вбили, так что приблизительное направление знаю. А приблизительное оно, потому что на глазок. Точное в градусах только компас показать может.

Эх, как хорошо бы было на нашем лугу соорудить что-то вроде полевого аэродрома. Поставить стартовый домик, приводную радиостанцию, на самолет, соответственно, радиокомпас установить, оборудовать ночным освещением…

Да-а, было бы здорово!

Вздохнул – тогда придется все это добро огораживать, чтобы нарушители не шлялись. А то еще забредет на поле какая-нибудь скотина, и… В смысле, животное. Корова там какая-нибудь или коза…

Да и люди в основном очень любопытные создания, лезут куда ни попадя, и ограждение им не помеха, когда любопытство в попу толкает. А это значит, что одного ограждения мало будет, придется и охрану организовывать. И людей этих нанятых сначала обучить придется. И деньги за работу платить. А ведь еще и электричество на аэродром тянуть потребуется. Иначе как все аэродромное оборудование работать будет?

Хмыкнул весело – эка я размечтался! Какие планы настроил! А всего-то малый планерок собрал и в небо один раз поднялся. Ишь, как творческая мысль разыгралась, стоило только от земли оторваться. От приземленного, так сказать, к возвышенному…

Ладно, посмеялись, и будет. Сколько всего по времени в воздухе нахожусь? Минут десять-пятнадцать, вряд ли больше.

Еще раз хмыкнул – тут часов простейших нет, а я о радиокомпасе размечтался. Проще нужно быть, дорогой товарищ, проще! Взлетать и садиться против ветра, а ветер определять по выходящему из кухонной трубы дыму. Ориентироваться по солнцу, курс держать по сапогу. Правда, у нас так про прицеливание говорили, но какая, в принципе, разница? Методика та же. Высота… Расстояние до земли определять придется на глазок, благо опыта практического у меня достаточно. Потом когда-нибудь, позже, обязательно надо будет изобрести простейший анероидный высотомер. Если он уже не изобретен, конечно. Со скоростью немного сложнее, придется с приемником воздушного давления мудрить. Хотя-а, в качестве последнего можно и простую трубку использовать же? Правильно откалибровать, и будет мне счастье! И обязательно все это дело запатентовать. Деньги никогда лишними не бывают…

Вроде бы столько мыслей в голове промелькнуть успело, а усадьба только-только вдали показалась. Довернул на нее, не креном, педалями. Интересно же, что получится?

Потихонечку, можно сказать, что ласково, чтобы не переусердствовать, надавил на правую, планер послушно закрутил носом, поменял курс на нужный. Придержал на мгновение, зафиксировал направление, и так же плавно вернул педали в нейтральное положение.

А хорошо ведь летим! Буквально на коленке состряпанная в рекордные по нынешним временам и возможностям штуковина очень неплохо управляется, отлично летает, плотно сидит в воздухе, не ерзает, не валится и не подпрыгивает. Центровку прикидывал на глазок, на основании предыдущего опыта и знаний, и угадал. Да какое там угадал! Рассчитал! В уме. Но я же никому этого не скажу? Да никому это сейчас и не интересно, не дошла еще местная наука до таких точных подробностей. Не знают они наверняка ни про центр масс, ни про фокус с центром давления. Да и плоскости сейчас наверняка плоские, без выпукло-вогнутого профиля. Так что тут я определенно в плюсе.

Что еще? Планер немного тяжеловат, но это мелочь, к ней приноравливаешься на раз. Ну, на два, ладно. Просто взлетает тяжелее, снижается быстрее. На посадке это нужно будет учесть обязательно. А то придется испытывать стойки на прочность. Как там говорили у нас, когда кто-то аппарат при приземлении о полосу шмякал? «Слава нашим сталеварам?» Тут скажут – слава нашему кузнецу! И я рассмеялся в голос.

И тут же поперхнулся, когда какая-то летающая гадость по зубам ударила. Мало того, что чуть не сломала мне передние резцы, так еще такой горькой оказалась на вкус, что еле-еле в себе содержимое желудка удержал. Противно же. Да еще и хитин хрустит! Хорошо, что бежать никуда не нужно, чтобы проплеваться. Голову набок повернул и плюй вниз сколько душе угодно. Лишь бы внизу никого не оказалось в этот момент.

А то представляю себе картинку… Идешь вот так по тропке или вообще по бездорожью, природой любуешься, воздухом душистым дышишь, цветочки нюхаешь, а на голову тебе раз, и шмяк! Рукой инстинктивно проверяешь, что это шмякнуло, а там даже не птичий помет, а совсем другое. Ну и кому такое понравится?

В общем, убедился сначала, что внизу людей нет, только тогда и поплевал от души за борт. И дальше рот постарался держать закрытым и эмоции свои тоже…

Отплевался, утерся и только теперь немного расслабился. За небольшим исключением, все просто отлично! И лечу я на самом деле хорошо! Да, пусть планер чуть тяжеловат, поэтому снижается быстрее, аэродинамическое качество меньше, так получается. Зато внизу поля, а они на солнце быстро прогреваются. Воздух поднимается, образуются восходящие потоки и поддерживают аппарат в воздухе. Даже можно вверх понемногу карабкаться. Если найти подходящий термик, конечно. Но мне такое не нужно, я не собираюсь в первом полете рекорд на высоту ставить. Полетал, удостоверился, что машинка получилась хорошая, и довольно для первого раза. Пора на посадку. Осмотрю тщательно, удостоверюсь, что конструкция выдержала, что обшивка нигде не отошла, что… В общем, послеполетный осмотр никто не отменял. В моем случае, особенно.

Скорость километров сорок, максимум пятьдесят в час. Это я привычными для себя мерами считаю. Так-то версты везде.

Значит, что? Километров пять-семь пролетел, если по земле прикинуть. Меньше десяти точно. Где-то так. Пора на самом деле возвращаться, а то дядька там с ума сходит от беспокойства за воспитанника. Ох, и нагорит ему за меня от папеньки. Если, конечно, подробности узнает. А он точно – узнает, обязательно кто-нибудь да расскажет.

Ну, что я говорил? Вот и коляска чуть в стороне пылит с двумя ополоумевшими от страха за наследника мужичками. Почему так считаю? Так несутся по бездорожью и лошадку не жалеют. А ну как нога в какую-нибудь кротовую нору угодит? Что тогда? Хорошо хоть меня в небе увидели, скорость снизили. О! Руками машут. Приветствуют, наверное, радуются.

Довернул левым креном прямо на них, приблизился… Ах, ты ж! Да они мне кулаками грозят! А уж ругаются-то как! Здесь же невысоко, все отлично слышно. Отвечать не стал, потом выговор объявлю. Да и понятно все, что уж там. Смешные…

Прошел над коляской, еще и крыльями покачал. Снизу невнятные крики донеслись. Опять ругаются, четко расслышал вставки ненормативной лексики. О, как радуются, на всю округу слышно…

Садиться пришлось в траву. Набежавшая толпа заполонила все скошенное поле и не думала никуда уходить! А как меня увидели, так вообще от радости последний здравый смысл растеряли. Орут, гомонят, руками машут, только что хороводы не водят. Я влево беру, они туда же несутся, встречают. Я вправо поворачиваю, и толпа несется в обратную сторону. Да еще по всему полю разбрелись. Несколько пацанят, что пошустрее прочих, вообще навстречу бегут, да на бегу подпрыгивают от радости. Как же, они первыми встречать будут…

Ну и куда тут садиться? Пришлось в стороне подходящее местечко подыскивать. Благо с этим проблем нет – вокруг усадьбы в ближайшем окружении равнина и поля с небольшими перелесками. Одно плохо – колеса у меня, не лыжи. Не запутались бы в траве. А то скапотирую через нос, вот стыда-то будет…

Только из этих соображений тянул до последнего. Ручку на себя выбрал до упора, нос держал приподнятым так долго, сколько смог. Ну и насколько планер продержался. Уже и задняя балка начала за траву цеплять, скорость еще больше упала. Так плашмя в высокую траву и плюхнулся. Мягко. Повезло, и мастерство помогло. И сам не оплошал, и машина целая.

А ругать некого, сам виноват. Нужно же было народ проинструктировать, объяснить людям правила поведения на летном поле. В конце концов, можно было и огородить нужный мне участок.

Вылез, тут-то и началось. Набежали, галдят наперебой, каждый дотронуться норовит. Чуть было без рубахи не оставили. Рукав надорвали, насилу успокоил разволновавшуюся толпу.

Какой-то мелкий и конопатый малец под ногами вьется и кричит все время визгливым голосом что-то восторженное и неразборчивое, аж захлебывается. Другой, чуть постарше, долговязый и белобрысый, все про Бога спрашивает – видел ли я его на небесах? Третий, с пышной русой шевелюрой, стриженной под горшок, просто смотрит большущими глазами, как на диво дивное, и молится.

Бабы же с девками… Это отдельная песня, из которой слов точно не выкинешь! И боятся, держатся чуть поодаль, за мужицкими спинами прячутся. И в то же время глазенками так и зыркают, головенки свои любопытные вперед тянут, все мало-мальски интересное пропустить опасаются.

В общем, умотали хлещущими через край эмоциями. А если им самим в небо подняться? Что тогда будет?

Хорошо, хоть к планеру опасались прикасаться. Не знаю, что они там себе надумали, но ничего страшного с самолетиком не случилось. А там коляска подкатила, подоспел дядька, управляющий грозно рыкнул, народ и опомнился, отступил назад, примолк. Образовали практически правильный круг, стоят плотно-плотно, во все глаза на меня глядят и молчат. Уф-ф…

Дядька облапил, ощупал всего, руки-ноги проверил, в глаза заглянул. Игнат Иванович к планеру подошел, рукой шкуру, что кабину обтягивала, потрогал. До крыла дотянулся, уже смелее по кромке пальцами провел, вроде бы как погладил. До ручки управления дотронулся и руку отдернул, оглянулся. В глазах вопрос – можно ли?

Кивнул, улыбнулся – можно! Управляющий так же двумя пальцами покачал ручкой, элероны в ответ с шорохом ворохнулись. Игнат Иванович в сторону от испуга отскочил, тут же опомнился, хмыкнул, головой качнул и еще раз оглянулся на меня. В этот раз в его взгляде уважения оказалось столько, что можно на хлеб вместо масла намазывать.

– Да все со мной хорошо, – пытаюсь отстраниться от дядькиного захвата, а не получается. Вцепился в меня, словно клещ, и не отпускает.

И как мне быть? Рявкнуть? Обиду причиню. Пришлось уговаривать. Хорошо еще, управляющий все время рядышком находился, он-то и помог дядьку быстро успокоить.

– Чтоб еще хоть раз, – раз за разом повторяет наставник. – Да ни в жизнь!

– Ладно тебе, – наконец-то умудряюсь вывернуться из цепких дядькиных рук. – Лучше распорядись планер в ангар откатить. Где там наши мастера с помощниками?

Вижу, что скорого ответа не получу, и кидаю в толпу громкий клич:

– Емельян Федотыч! Ты где там? Куда запропал? Прокопыч, ау?!

– Туточки мы, – тут же отозвался у меня из-за спины кузнец. А я и не видел. И когда подкрался? – И неча так кричать.

– Организуй своих подмастерьев и откатите планер в ангар. Да смотрите, чтобы ни одна посторонняя рука к нему не притрагивалась! – и уже для всех в полный голос продублировал приказ: – Руками к самолету запрещаю прикасаться! Все слышали? Кто нарушит, оштрафую. Игнат Иванович, проследи, пожалуйста.

Управляющий кивнул, встал перед кабиной и приосанился, принял важный вид. Умора! Но местному крестьянству зашло, отступили опасливо на шаг-другой и как-то разом попритихли. Словно выключателем щелкнули. Только птицы щебечут, да кузнечики в траве стрекочут. Не прислушивался бы, так и не услышал бы ничего.

– И ты с ним, – в наступившей звонкой тишине определяю дядьку в подмогу Игнату. И пресекаю возможные возражения безапелляционным тоном. – Поможешь!

Наставник заморгал, крякнул и улыбнулся довольно. Мол, вырос подопечный! Кивнул:

– Присмотрим, не сомневайся…

* * *

А тем временем у реки старшая из девушек наседала на брата:

– Серж, ты тоже узнал его, я видела твое удивление! Почему же сейчас пытаешься нас уверить в обратном? И вы, граф, узнали княжича, признайтесь.

– Ну, узнал, – поморщился Жорж. – И что? Почему я должен ехать к нему в поместье? Зачем? Чтобы посмотреть на эту летающую этажерку? Увольте, уже видел. Мне и здесь хорошо. Приятная компания, верный и преданный друг, что еще нужно благородному молодому и преуспевающему человеку? Что угодно, только не соседство никчемного рохли. Я сейчас подумал, да и засомневался, был ли это наш с вами задохлик? Может быть, мы все ошиблись? Согласитесь, лицо его никто из вас полностью не разглядел, потому что этого невозможно было сделать.

Посмотрел многозначительно на Сержа, приподнял бровь в немом вопросе. Княжич в ответ кивнул. Мол, понял, поддерживаю и согласен с выводами.

Маша впервые в жизни пожалела, что сегодня оказалась в этой компании. Оглянулась на младшую сестру, той было все равно, она, не отрываясь, смотрела на воду и медленными движениями пальцев обрывала лепестки у сорванной ромашки. Поняла, что моральной поддержки у нее не получит, и решила больше не нагнетать обстановку.

А молодые люди переглянулись между собой, улыбнулись, как заговорщики, и потянули девушек к накрытому столу. Пикник продолжается…

* * *

Моя новая семья вернулась в имение…

Сначала принесли телеграмму, в которой дядьке нужно было пригнать карету на станцию в губернский город к определенному дню и часу. С этого момента спокойная жизнь закончилась, усадьба превратилась в разворошенный муравейник.

Суетились горняшки, наводили порядок и чистоту. Из-за закрытых дверей кухни даже до моей комнаты долетали умопомрачительные запахи готовящихся блюд. Кстати, почему до этого момента мне ничего подобного Клаша не готовила? Интере-е-есно…

Все аллеи вымели метлами от налетевших листьев, посыпали свежим речным песком, разровняли и потом еще раз промели. Уже вениками, чтобы было поровнее. Подстригли кусты, траву выкосили, побелили известкой стволы деревьев, навели порядок в саду. Ну и многое еще сделали, я ведь во все эти приготовления особо не вникал. Так, видел кое-что на пути из дома в свой ангар и этим довольствовался. Есть в имении управляющий, это его забота, вот он пускай и отдувается. Ответ кому за все сделанное и несделанное придется держать? То-то…

Кстати, были во всем этом и приятные для меня моменты. Воспользовался я дядькиным советом и прижал одну из горняшек. Не до конца, честно скажу, но тут же главное не конец, а начало процесса. В смысле, что начало положено, а за концом дело не встанет. Тьфу, запутался совсем.

Нет, прижал не Дусю, Дуся потом мне как раз все и обломала. Сашеньку!

А дело было так. Сижу я в своей комнате вечером, при свете лампы настольной чертежи нового самолета рисую. С моторчиком из папенькиной мотоколяски.

Тут стук в дверь, та самая Сашенька дверь и приоткрывает. А у меня окно открыто, очень уж душно в комнатке. Сквознячок и образовался, бумаги со стола на пол посдувал, хорошо хоть в окно ничего не вылетело. Я со стула подскочил, окно притворил и развернулся. Воздуха уже набрал, хотел высказаться, да вовремя передумал. Девушка же ойкнула, в комнату метнулась, бумаги с пола поднимать принялась.

Стою, все ругательные слова в горле замерли, очень уж соблазнительный вид мне на девушкину корму открылся. Или она, чертовка, специально так наклонилась, да еще и спиной ко мне повернулась. Еще и крутится влево-вправо, тянется руками за бумажками. Представили картинку? А мне и представлять не нужно, вот она, у меня перед глазами. Руку протяни и коснешься…

Я и протянул…

Честно скажу, не выдержал такого соблазна, каюсь. Погладил, провел рукой по округлому мягкому бедру. Погладил и замер. А ну как сейчас получу за подобную вольность? Но руку убирать не тороплюсь.

Не получил. И никакой ответной реакции вообще не увидел. Или нет, увидел, конечно же.

Горняшка еще сильнее (куда уж сильнее, казалось бы) наклонилась, форменное платье так сильно натянулось, того и гляди лопнет, на пояснице завязки фартучка белого бабочкиными крылышками встопорщились, я и осмелел! Вторую руку протянул, сжал пальцами бедра, к себе рывком потянул…

А она, хитрая бестия, так и не выпрямилась. Только вывернула как-то хитро шейку, лицо ко мне из-под руки обратила, подмигнула и розовым язычком красные коралловые губки призывно так облизнула. Демонстративно! И мне прямо в пах своим круглым задиком ткнулась. Я аж взвыл мысленно…

Платье на спину закинул одной рукой, второй ее к себе прижимаю, не отпускаю. За свои штаны взялся, да как раз та самая Дуся в это момент дверь и распахнула. Настежь. Без стука!

Встала на пороге, ойкнула, вроде бы как смутилась. Да только вижу я, что смущением там и не пахнет. Наоборот, злится на коллегу, потому и решила нам с ней помешать то самое дело проделать.

Пока я раздумывал, как на подобное реагировать, слова нужные подбирал, Сашенька вывернулась и убежала. Правда, оглянулась и улыбнулась маняще, когда плечом в сторону Дусю отодвигала. Мол, одобрила все мои действия. Значит, продолжение последует.

Только я опомнился, только к Дусе шагнул, как и эта обломщица убежала. И ладно бы извинилась за вторжение или бы как-то облом мне компенсировала, так ведь нет, просто удрала. Еще и дверью хлопнула.

И как мне быть? Пришлось холодной водой спасаться. И работой. Кто-то дрова колет или в колокола звонит, а я голову чертежами и расчетами занимаю. Первейшее дело, я вам скажу, при таком обломе…

Правда, потом все равно всю ночь сны похабные снились. Хорошо еще, что не опозорился, и белье постельное менять не пришлось.

А назавтра приехали родители, сестры, и мне резко стало ни до чего. Думаете, первым делом родители о моем житье-бытье спросили? Или поинтересовались, чем же их чадо здесь в их отсутствии занималось? Ничего подобного. Отец первым делом управляющего вызвал со всеми бумагами и бухгалтерской документацией, матушка же принялась горничных строить и ревизию в домашнем хозяйстве проводить.

Правду говоря, здесь я не совсем корректен. Отец при встрече обнял, осмотрел с ног до головы, буркнул что-то невразумительно-одобряющее. Мол, подрос и возмужал, и отпустил. Еще был милостиво допущен к матушкиной руке, которую и облобызал с сыновним почтением, как и учил меня дядька. Получил в ответ родительское благословение в виде поцелуя в макушку и тут же был забыт.

Сестрички вообще не обратили на меня никакого внимания, прошли мимо, не поздоровались и даже не покосились в мою сторону. Умчались в свои комнатки и там примолкли.

М-да, счастливая у пацана жизнь была…

И только через день меня вызвал в свой кабинет отец. Ну как в свой, он же в усадьбе один, значит, общий. Вызвал и давай прямо при находящемся рядом с ним дядьке расспрашивать о стоящем в новом сарае аэроплане. Так и сказал – в сарае! Поправил его и очень этим папеньку удивил. Не ожидал, что голос подам, или что? Про самолет отчета не потребовал. Наверное, все и так от наставника знал. Да что там, наверное, точно знал. Иначе бы не удержался от расспросов. Да и маменькино равнодушие мало того, что удивляло, оно вообще необъяснимо было.

– Скажи, Николай, зачем тебе это нужно? – спрашивает и смотрит внимательно так. Явно с подвохом спрашивает, не просто же из одного любопытства?

И что ответить? Правду? Желаю авиатором-воздухоплавателем стать? Глупости, не поймет отец и не поверит. Откуда у мальчишки может появиться подобное желание, если он ничего подобного ранее не видел? Из газет, если только… Тогда что? Инженерную тему затронуть? И без экспрессии говорить, главное – спокойно, с толком, с чувством, с расстановкой. Серьезный же разговор идет.

– Интересно мне самому самолеты конструировать, а потом и строить их. Наблюдать, как на практике чертеж воплощается в нечто реальное. В то, на чем можно летать!

– А ты за это лето резко повзрослел, – улыбнулся князь. – Степан тебя хвалит. Говорит, за ум рьяно взялся, учителей из города вытребовал. Даже вроде бы как с соседями общаться перестал.

Смотрит испытующе, так или не так? Ответа ждет.

– Так тебе уже все доложили, – глазами на дядьку показываю.

– А я не от него, я от тебя хочу это услышать.

– Перестал, – подтверждаю. – Правда, они не унимаются, все в гости приглашают. Или сами нежданно-негаданно приезжают. Как снег на голову валятся.

Последняя фраза сама собой вырвалась, я даже не ожидал, что с такой досадой к неожиданным визитам отношусь.

– А ты не езди, – улыбается отец. – Слухи ходят, что княгиня для своей старшей богатого жениха подыскивает. У самой-то вроде бы как ни гроша за душой, вот и ищет какого-нибудь олуха без мозгов, но с деньгами. Ты уж поаккуратней со знакомствами, сынок. Ты же не олух, надеюсь?

Неожиданно настолько все это прозвучало, что я на миг растерялся. А отец не унимается:

– Ты уж лучше горничную какую поваляй для успокоения души и удовлетворения тела! Да ты не удивляйся, мне Степан уже успел доложить про Александру. Успел хоть мужчиной стать или не успел?

– Не успел, – вздохнул сокрушенно.

Дядька хмыкнул, отец понимающе усмехнулся:

– Ничего, какие твои годы. Успеешь еще. Ладно, услышал я, что хотел. И знай, я тобой наконец-то доволен. В первый раз за многие годы вижу, что есть в тебе моя кровь, есть. То ли убеждения мои на тебя наконец-то подействовали, то ли сам повзрослел и поумнел. Так держать, сын!

Встал на ноги, руками оттолкнул тяжелое кресло назад, выпрямил спину:

– Пойдем, покажешь лично мне свою придумку. Степан рассказывает, ты на ней сам в небо поднимался?

Только что и успел кивнуть. А он продолжил:

– Зря собственной головой рисковал! Она у тебя одна такая умная, как оказалось. Ее беречь нужно. Ты у меня один наследник, другого не предвидится. Мог бы и Степана вместо себя в небеса отправить. А и разбился бы он о землицу-матушку, так не велика потеря.

Рассмеялся и резко оборвал свой смех. Нахмурился:

– Да шучу я! Что побледнел-то так, Степушка? А головой своей седой почему не подумал, когда сына моего не удержал от такой опасной проказы? Не сообразил, что с тобой было бы, если бы не дай бог, что-то с княжичем худое приключилось? Или тебе Клашка своими прелестями совсем голову за-тмила? Так я враз вас обоих к порядку приведу, ты только скажи. Ну? Что примолк?

– Я… – закашлялся дядька.

– Ну-ну? – ждет ответа отец.

Пришлось принимать огонь на себя. Все-таки при всем своем стукачестве дядька много полезного для меня сделал. Если бы не он, то вряд ли один я с ролью наследника справился. И с ролью сына тоже. Так что помогу. А то, что стучал, так у него работа такая. И не стучал, а отчитывался. Да и не скрывал он этого факта. Шагнул вперед с гордо поднятой головой:

– А как бы он меня удержал? Как? Да и запретить не мог. Кто я и кто он!

– Даже так? – пожевал губами отец. – Нужно было раньше нам за границу ехать. Глядишь, ты бы еще год назад за ум взялся. Ладно, довольно слов, их к делу не пришьешь. Пошли, покажешь, что придумал и сделал.

Планер выкатили из ангара. Отец обошел вокруг него один раз, другой. Крыло потрогал, стабилизатор, в кабину заглянул, за ручку взялся. Ожидаемо не удержал, она же не закреплена ничем. Ну и шевельнулась, как только прикоснулся, следом закономерно и элероны ворохнулись. Отец отскочил, смотрит растерянно. Но спохватился сразу же, сообразил, в чем дело:

– Это все ты один придумал? Вот это все? – и рукой в планер тычет. – Признайся честно.

– Придумал один, строили вместе с кузнецами и плотниками. Еще управляющий кое-что в городе прикупал. Да тебе, наверное, о том докладывали.

– Одно дело краткие отчеты на бумаге читать, другое – своими собственными глазами готовый результат видеть. Я вот глазам сейчас не верю. Неужели ты смог это все сам сотворить?

– Хочешь, прокачу? – улыбнулся, не стал на пустые вопросы отвечать.

– А ты знаешь… – отец замялся на секунду. – Хочу!

И как бы про себя пробормотал:

– Не ожидал, что и до наших мест докатилось это повальное увлечение воздухоплаванием. И откуда только нахватался всего этого? Не понимаю…

– Дмитрий Игоревич! Ваше сиятельство! – запричитал дядька. – И ты туда же?

Глава 14

Пока лошадей в коляску запрягали, пока то, се, слухи успели и до усадьбы долететь. Поэтому не удивился, когда матушка к ангару примчалась со скоростью пассажирского экспресса. Даже народ умудрилась обогнать, что со всех ног со стороны усадьбы поспешал, так им хотелось на новое развлечение поглазеть. И куда только управляющий смотрит? Неужели ни у кого других дел нет? Непорядок.

Верите ли, увидел маменьку, и даже какое-то теплое чувство в груди ворохнулось – беспокоится ведь обо мне, вон как торопится. Да только ошибся я. Раскатал губу мальчонка, зря так думал. Первым делом маменька моя к мужу кинулась!

В первый момент разозлился неимоверно – за парнишку такая злость и досада обуяла, что предпочел отвернуться и не слышать, о чем они там чирикают! Еще наговорю в запале чего ни попадя, потом сам жалеть буду. Раскладов-то семейных я пока не знаю.

Потом слегка подостыл, начал прислушиваться – в моем положении любая толика информации важна.

– Вы что задумали, Дмитрий Игоревич? Опомнитесь! Ладно Николя, ему по молодости лет такое простительно, а вы-то? Случись что, прости Господи, – маменька перекрестилась, покосилась на меня с изрядной толикой скепсиса и неприкрытой злостью во взгляде, театральным жестом заломила кисти рук и горестно, на публику, вздохнула. Даже не горестно, а чрезмерно трагично, что ли. – Как мы без вас жить будем?

Стою и сообразить не могу – а моя ли это родная мать? Может, мачеха? Тогда более понятным было бы ее такое ко мне наплевательское отношение. Жаль, что пропустил начало разговора.

– Довольно причитать, – остановил начавшийся спектакль отец. – Никто тут твоих актерских стараний не оценит. Разве только Николя, да и то, как ты говоришь, «по молодости лет». И жить вы будете прекрасно в случае моей скоропостижной кончины, не так ли? Единственный, кому на самом деле будет плохо, так это мой сын. Вы же его сразу со свету сживете, живьем сгрызете. Не так ли, дорогая?

Отец усмехнулся, подмигнул мне, подхватил жену под руку и сделал с ней несколько шагов в сторону усадьбы:

– А теперь ступай, милый друг, ступай. Поверь, я не собираюсь умирать, можешь на это не рассчитывать. Иди, Степан тебя проводит. А то мало ли, заблудишься…

Стою, смотрю на все это большими глазами и ничего не понимаю. Да, как было бы хорошо, если бы у меня прежняя память сохранилась. Или тот же Степан всю правду в свое время рассказал. А то обо всем просветил, а об этом вот ни словечком не обмолвился. Теперь приходится самому такие важные открытия делать. А ведь по незнанию всего происходящего могу сейчас запросто вляпаться.

Отец (называть его князем после всего услышанного язык не поворачивается) проводил супругу до конца аллеи, вернулся и остановился рядышком. Помолчал минуту, остывая, положил руку мне на плечо, слегка сжал пальцами и вдруг весело подмигнул:

– Вот такая она, жизнь. Рассчитываешь на кофе с пирожными, а получаешь салат вчерашний прокисший. Не спеши с женитьбой, сын, поживи для себя, посмотри мир, наберись опыта. Успеешь еще вступить туда, куда вступать не нужно.

– Да как же я для себя поживу, если мне в училище ехать? – попытался воспользоваться ситуацией в свою пользу, а слова о несвоевременной женитьбе пока решил пропустить. Но позже обязательно нужно будет к этому вопросу вернуться. Что еще за намеки?

Не получилось воспользоваться, не прокатило… Отец посерьезнел, потрепал меня по шевелюре:

– Училище тебе как раз необходимую закалку и даст. И не только закалку, с коей тебе по жизни идти будет значительно легче, но и знания. Судя по тому, что я вижу, – отец кивнул на планер, – знания эти тебе скоро очень понадобятся.

– Законопатят куда-нибудь в Сибирь, и ничего мне там не понадобится, – отвернулся. Почему бы и не разыграть подростковую карту? Глядишь, еще что-нибудь новое узнаю. Поэтому пробурчал как бы в сторону, но достаточно громко, чтобы быть услышанным: – Если только шуба потолще.

– Куда? – удивился отец. – Это кто тебе такую глупость сказал? Неужто Степан сподобился? Неужели ты все забыл, о чем мы с тобой перед нашим отъездом на воды говорили? Забыл? Эх, сын, сын… Неужели и впрямь настолько сильно головой ударился? Ну да ничего, я напомню. Здесь будешь служить, в столице! Все уже давно решено.

– Откуда ты про голову знаешь? – медленно проговорил. А сам спешно прикидываю, что мне все это сулит. И понимаю, что ничего плохого. Жить будет проще, не нужно ничего скрывать, при случае всегда можно сослаться на потерю памяти. И да, сработала моя маленькая хитрость, кое-что новое о своей дальнейшей судьбе узнал.

– Плохой бы я был отец, если бы не знал, что с моим сыном в мое отсутствие происходит, – как-то слишком по-доброму улыбнулся отец и снова потянулся рукой к моей голове. Отстраняться не стал, позволил ему поворошить волосы. Ну хочется человеку, так почему бы не порадовать его такой малостью?

– Да-а… Как-то я не сообразил… Тебе ведь все время обо всем докладывали, – сделал вид, что вроде бы как только сейчас озарение на меня нашло.

– Молодец! И Степан, и управляющий сразу же обо всем доложили. Я уже приказал срочно чемоданы укладывать, чтобы домой вернуться, да ты на удивление быстро оправился, на ноги встал. Хорошо, что без переломов обошелся. Бережет тебя Бог, Николка, ох, как бережет! Смотри, не подведи Его, – еще раз улыбнулся отец. – А вот и коляска подкатила. Показывай, куда мне садиться и что делать?

– Так ты и впрямь хочешь со мной на планере в небо подняться? – удивился.

– А ты думал, я тут просто так словами разбрасываюсь? Сказал, значит, делай. Запомни это!

– Запомню, – мотнул головой. Чудеса, да и только. Ну да ладно, буду приобщать отца к малой авиации. Дело это хорошее, а главное, очень заразительное. Уверен, что после сегодняшней демонстрации мне не только жить станет проще, у меня сподвижник и спонсор появится. И какой! – Вот сюда садись, вплотную к спинке. Да ноги в стороны расставь. Да не на педали, на полик поставь. Не для тебя педали пока. А я потом вот сюда втиснусь. Руки, руки с ручки убери. Вон, на бортик кабины их положи. Вот так, сиди и по сторонам смотри. Сейчас тебя до луга прокатим. Если не передумаешь до той поры, то и в небо поднимемся.

– Ишь, раскомандовался. Чисто унтер! И ты еще не хочешь идти в училище? Сама судьба тебя туда ведет.

– Ага, судьба, – хмыкнул.

– А это что за костыль тут торчит? Для чего он? – посыпались вопросы. – А педали зачем? Это же не автомобиль. Что-то бортики хлипковаты, мы с тобой ничего не проломим, наружу не вывалимся?

– Это не костыль, а ручка управления. Смотри, как работает, – продемонстрировал, показал рукой на качнувшиеся элероны. – От себя или на себя тянем, руль высоты отклоняется соответственно. Да не на крыле, не туда смотришь. Ты оглянись. Увидел? То-то. А с помощью педалей я управляю рулем направления…

– Это чтобы влево-вправо ехать? – перебил отец. Мой поучительный тон пропустил мимо ушей, не обратил внимания.

– Лететь, – поправил. – Мы же летать собираемся. Правильно догадался, влево и вправо, так и есть. И никуда мы не вывалимся, если ты спокойно сидеть будешь.

Тут я немного надавил интонацией. Отец понял, в примирительном жесте выставил вперед ладони:

– Конечно, спокойно. Я не враг самому себе, и тем более, тебе.

Само собой, намечавшееся событие, да еще с самим князем во главе не могло не привлечь большого количества любопытных. Опять же, первым делом мои мастера пришли с подмастерьями. Без них мне никак. Никому другому не доверю планер в полет выпускать. После первого полета учли допущенные ошибки, разобрали неправильные наши действия и наметили правильные. Надеюсь, в этот раз и во все последующие такой толпы праздношатающегося на посадочном поле народа я не увижу.

Покатили потихоньку. Я впереди иду, народ передо мной в стороны расступается, жмется ближе к деревьям, оттуда головы тянет, все рассмотреть старается. На князя чуть ли не молятся, даже детишек малых матери перед собой держат. А ведь любят здесь моего отца, иначе бы так себя не вели. Заметил, что и крестят его украдкой, чтобы не заметил.

Выкатились на луг…

– Ну, как тебе? Не передумал? – подошел к кабине. Послюнил палец, поднял его над головой…

– Ты что делаешь? – удивился отец.

– Ветер определяю, – улыбнулся.

– Понятно. Так можно же и по деревьям направление определить? Да и по траве тоже… Смотри, в какую сторону метелки наклоняются, туда и дует, – с важным видом принялся поучать меня.

– Так-то оно так, но по пальцу надежнее. А по траве… Она же то в одну сторону клонится, то в другую. Видишь? Лучше по пальцу.

– Тебе виднее, – не стал спорить князь. И решил оставить за собой последнее слово. – Только в приличном обществе не вздумай так себя вести.

Еще бы пальцем при этом погрозил, вообще бы примерным воспитателем оказался.

А слово все-таки за мной будет:

– Так ты от ответа не уходи, передумал или нет?

– С чего бы это? – удивился отец. Поерзал на сиденье и тихонечко проговорил, чтобы больше никто не услышал: – И хотел бы, да уже не могу. Урон чести будет. Успокойся, шучу я так. Не передумал и не передумаю. Если мой сын не испугался, так неужели я испугаюсь?

И тут же добавил, пока я над ответом раздумывал:

– Ты что, не мог сиденье помягче сделать? Или с коляски снять? Уже отбил себе все.

– Да мне как-то все равно было, на чем сидеть, – удивился. – Ладно, двигайся назад, я на свое место залезу.

Уселся, спину назад отклонил, тем самым заставил отца еще сильнее от меня отодвинуться. Ну а что? Тут хоть и нейтральная по факту центровка, но кто его знает, как планер с таким весом на взлете себя поведет? Мало ли я какие доли процентов не учел? Да и невозможно на коленке все учесть, тут рассчитывать нужно или определять практическим путем.

Довольно лирики. Пора к инструктажу переходить. Развернулся, подозвал стоящего у коляски управляющего:

– Цепляй веревку!

Подождал, пока он проделает эту процедуру и выпрямится, тогда и продолжил говорить:

– Игнат Иванович, ты лошадку сразу не гони, первым делом слабину веревки выбери. Как в тот раз, помнишь? А когда уже нас потянешь, тогда и погоняй. И сразу в сторону отворачивай, как мы отцепимся. Высоко подниматься не будем, пролетим немного по прямой и на посадку пойдем. На первый раз хватит. Так что уходи обязательно, а то можешь нам помешать. Понял?

– Понял. Вон, Степан Фролыч от усадьбы торопится. Подождем или без него начнем?

– Можно и подождать, – повернулся в указанном направлении. – Вдвоем вам проще будет.

Отец сидит вроде бы как спокойно, только головой во все стороны крутит и внимательно к моим распоряжениям прислушивается. Выводы наверняка для себя какие-то делает. А меня что-то мандраж притряхивать начал. То спокоен был, как удав, а тут что-то заволновался. Почему?

И сам же себе ответил. Много разного на меня сегодня навалилось, слишком много. До этого момента жил, как дышал, вперед шел и не спотыкался, не оглядывался. Учился и не забывал выученное. Потому что на кону стояла моя успешная жизнь в этом мире. А стоило только отцу оказаться у меня за спиной, как стало зябко в груди. А ну как случится что нехорошее. Не за себя боюсь, за него. Ответственность же!

Почему? Кто он мне, кто мне все эти люди? Никто же, верно?

Нет, неверно. Что-то ворохнулось сердце, забилось чаще, застучало тревожно – это мой отец, моя родная кровь! Это не я сказал, он. И сказал правду. Кроме нас двоих, больше здесь других таких нет. Так нужно ли мне сейчас рисковать всем?

И сам же себе ответил – нужно! Но с умом…

Поэтому сейчас сделаю простой подлетик. Никаких высот и скоростей, никаких виражей. Проверю, достаточно ли прочной получилась конструкция, угадал ли с центровкой, получится ли вообще оторваться от земли с возросшим весом.

Дал отмашку управляющему, тот к Степану наклонился, что-то ему на ухо проговорил. Да понятно, что. Инструктирует, мои слова передает.

Дядька выслушал Игната, кивнул в ответ утвердительно, мол, понял. Шевельнул вожжами, я это отлично разглядел, потому как глаз с них не сводил, коляска и покатилась по скошенной волнами траве. Зашуршала веревка, побежала юркой змейкой вперед, сбрасывая кольцо за кольцом, вылетела из травы, натянулась, планер вздрогнул и чуть заметно прокатился вперед.

– Погоняй! – донесся до нас крик управляющего.

– Поехали! – выдохнул в радостном предвкушении полета. И успел еще назад обернуться, предупредить пассажира. – Держись крепче!

Степан лошадок подстегнул, те сразу в галоп пошли. Веревка длинная, поэтому она немного спружинила, рывок получился несильным. Еще раз дернуло, и лошади уверенно потащили планер вперед. Боковым зрением углядел, как сбоку от меня вцепился пальцами в верхнюю кромку боковой обшивки кабины отец. Побаивается, но это нормально.

Сомневаться, выдержит ли конструкция такой вес, не позволил себе. Уверен был, что выдержит. Да и что это за вес, если изначально планер рассчитан на взрослого человека. И даже на двух человек. А не только лишь на мой бараний вес. Так что спокоен я, спокоен. И взлетим нормально, и сядем потом точно так же. Поднимемся метра на полтора-два, больше не нужно, и плавно снизимся. Достаточно для первого раза будет.

Короткая тряска, усиливающийся ветер в лицо, колеса пропрыгали по стерне и, после очередного прыжка вдруг зависли в воздухе, тихо вибрируя от раскрутки. Взлет! Холодок в животе, а за спиной громко охнул и отчетливо выругался отец. Я усмехнулся – всегда одно и то же с новичками происходит. Хорошо еще, что не матом заругался, держит себя в руках, воспитание никуда не делось.

Точка старта получилась почти та же, на несколько метров дальше пробежали. Так называемую длину разбега при буксировке засек специально. Это несложно. Сложнее было после взлета в набор не уйти, а на малой высоте удержаться. Рука так и норовила ослабить усилия на ручке управления, перестать ее удерживать, дать планеру свободу. Он же вверх рвется так, что крылья дрожат от нетерпения! Кое-как справился, задавил в себе ненужное сейчас желание.

Смотрю, в коляске Степана Игнат по плечу ладонью лупит. Сообразил – это он так команду отворачивать передает. И точно, коляска плавно пошла в сторону, освободила нам прямую. Отлично!

Ощущение – супер! Идем над заросшим травой участком луга. Настолько низко, что если бы коляска не ушла в сторону, то головы мы Степану с Игнатом точно бы посбивали.

Летим без крена, какой тут может быть крен на такой высоте. Да еще трава под нами, чуть накренишь планер и сразу ее крылом зацепишь. А следом и земли зачерпнешь полный рот…

Так что только по прямой, без кренов и виражей. Насколько хватит скорости.

И снижаемся плавно-плавно. Рельеф тут немного понижается, поэтому удалось вместо тридцати-сорока метров пролететь чуть больше. Вообще-то, на будущее, нужно все здесь разметить, чтобы точно дистанцию знать, а не вот так на глазок прикидывать.

И мачту с полосатым чулком установить, пусть направление и силу ветра показывает. Специально шить из принципа ничего не буду, возьму готовое чулочно-носочное изделие. Знаю уже, здесь такое есть, лично видел. Ведь еще в прошлый раз обо всем этом думал, да не успел воплотить в жизнь, не хватило времени. Очень уж неожиданно быстро события закрутились…

Мысли промелькнули за секунду, за это же время планер еще больше снизился, трава под днищем зашуршала. Это шпон, не железо, здесь она совсем по-другому звучит, глухо, не звонко. И снова краем глаза успел засечь, как отец вниз потянулся, пальцы под эти шуршащие колосья открытой ладонью вперед подставил. Хотел его одернуть, да не стал. Большого вреда не будет, скорость небольшая, зато на всю жизнь запомнит.

Отвлекаться и смотреть за ним просто некогда было – высота небольшая совсем, большого внимания и уважения к себе требует.

Пилотирую, а мысли одна за другую цепляются. О чем думаю? Да о разном.

Приложиться о землю можно так, что не только планер рассыплется, но и сам костей не соберешь. А мне на приземлении перегрузки не нужны, у меня и так за спиной пассажир тяжелый. Тесно-то как! И места в кабине маловато, полтора человека только-только поместились. Нужно было сразу на двоих рассчитывать и кабину чуть побольше сделать. Ничего сложного в этом не было бы, сместить ее чуть назад и все, центровка останется та же.

Ветерок дунул, сразу же отреагировал, убрал возникший кренчик элеронами, педалью на курсе придержал. На таких невеликих скоростях пилотировать сложнее, приходится рули на больший угол отклонять…

Ну вот, что я и говорил. Четко увидел, как отцова рука вниз дернулась, как вскрикнул и зашипел тот от боли. Ободрал о стебли! И вторую руку тут же с борта снял, убрал куда-то мне за спину. Сразу поумнел.

Приподнял планер, оно на автомате как-то само получилось, когда увидел отдернутую руку отца. Пожалел, выходит, а теперь расхлебывать придется. Скорость-то сразу просела, и просел вниз сам аппарат. Хорошо, успел поддернуть, удержать…

А он уже и не держится в воздухе, опускается и опускается еще ниже. Падает высота, уменьшается скорость. Искусство заключается в том, чтобы их согласовать, чтобы в момент приземления планер еще как бы летел. Тогда и касание будет мягким…

Пришлось пересиливать себя, на какое-то мгновение прекратить тянуть ручку, чтобы скорость дальше не падала. Да, быстрее высоту потеряли, но сохранили чуток скорости.

Самые восхитительные мгновения, когда вот она, земля, когда трава под машиной начинает сливаться в сплошную размытую зеленую ленту. Если смотреть рассеянным взглядом, конечно. Потому что так высоту проще определять и момент касания.

Гашу вертикальную рулями высоты, тяну соразмерно ручку на себя. Вот он где пригодился, запас скорости!

У меня же колеса, ни в коем случае про них забывать нельзя. Зацепишься за траву на большой скорости, да и кувыркнешься через нос запросто. А мы непривязанные, можем так просто не отделаться. Вот еще одно, о чем подумал, но не успел сделать. Ладно я, у меня есть ремешок привязной, а пассажир? Он без привязи сидит. Ну и я с ним за компанию.

Сядем, закатимся в ангар и первым же делом прикажу привязные ремни сделать. И луг полностью выкосить. Управляющему сено нужно было? Вот пусть и выкручивается.

Еще ниже… Еще…

За спиной усиливается шорох и скрип травы, это колеса опустились в набегающую траву. Режут ее, раскручиваются и шуршат. По позвоночнику прокатывается морозный ком – а ну как намотают на себя сейчас травы и зацепятся? Кувыркнусь же!

И тут же забываю о страхе, делаю свою работу.

Ручку на себя… И без крена, без крена, клятый ветерок! Еще чуть-чуть на себя… Шкура на капоте кабины задирается кверху, закрывает горизонт… В плечи больно вцепляются отцовы руки, и я от неожиданности дергаю рукой. Сердце замирает – ща как шмякнемся! И касание…

Вдвоем не одному, сели чуть жестче. Да и то не настолько жестче, как думал – каленые пружинные стойки самортизировали, погасили перегрузку. Тряхнуло, конечно, но терпимо. И остановились почти сразу же, в траве завязли.

– Ну, сын! Ну, Колька! Видела бы нас сейчас Ксюша, царствие ей небесное, вот обрадовалась бы, – снова вцепился мне в плечо отец. И вцепился ободранной рукой, нещадно запачкал рубаху кровью. – Как она гордилась тобой всегда! Да ты, наверное, того и не помнишь?

Покачал головой, говорить ничего не стал, как и оглядываться. Побоялся, что глаза меня выдадут…

– Ну? Чего сидим? Кого ждем? – не унимался за спиной отец. И пихал, пихал меня в плечо. – Вылезай давай. Да и я разомнусь, а то затекло уже все.

– Ждем, когда коляска подъедет. Прицепим веревку, пусть нас назад буксируют. Или ты своими ногами идти хочешь?

– Пусть буксируют. И распорядись, чтобы выкосили здесь все. А то, видишь, руку ободрал, – и показывает мне свои окровавленные пальцы.

– А нечего потому что за траву было хвататься, – пробурчал. Испортилось у меня настроение почему-то. Наверное потому, что про матушку упомянул? А я-то ее не знаю! Снова придется на потерю памяти ссылаться… – Рубаху мне всю искровянил…

– Что рубаха, пустяк. Постирают, – не унимается отец. – Ты такую штуку придумал и сделал, которой и за границей нет! Поверь, уж я-то там многое чего видел. И на представления с самолетами ходил. Но такого, как у тебя, даже там не сумели придумать! Нет, тебе обязательно дальше учиться нужно.

– А пока я учусь, мое изобретение другие запатентуют, – положительно, мое настроение все сильнее скатывалось в черный сектор.

– Какие еще другие? – воскликнул отец. – Завтра же… Нет, сегодня же пошлю Игната в город. Пусть вызывает из столицы нашего стряпчего. Оформим привилегию на изобретение, и учись себе дальше спокойно.

– Скажи, отчего маменька умерла? – не выдержал и спросил. – И давно ли? А то я ничего не помню. И откуда эта появилась?

– Не эта, а Дарья Александровна, – мягко поправил меня отец. – И появилась она, как ты изволишь выражаться, год назад. Понимаешь, мне ведь одному очень тяжело после смерти Ксении приходилось. А тут Дарья, девочки ее от первого брака, опять же. Все в доме веселее стало. Ты ведь из своей комнаты не выходил все это время, а мне одному каково со всем справляться?

– Отец, я все понимаю, – оборвал его излияния. Ну не хватило у меня выдержки их выслушивать. Похоже, что-то во мне от парнишки все-таки осталось. – Ты мне скажи, когда мама умерла?

– Три года тому, как преставилась от чахотки…

– Что? И воды не помогли? Или ты с ней туда не ездил? – вырвалось, прежде чем успел подумать. И только потом спохватился. Не я это, а парнишка брякнул.

– Как же не возил, – с явной горечью ответил отец. Мне даже его жалко стало, осунулся сразу, с лица спал. – Каждый год ездили. И ты с нами. И в тот год тоже все втроем были. Там Ксения тихо и угасла. Оттого и ты в себе замкнулся надолго. А Дарью не осуждай, мне с ней хорошо…

– А мне плохо, – подумал, но промолчал. И правильно сделал. Не мне с ней жить, а отцу. Я же все равно скоро уеду.

* * *

– Представляешь, маменька, я точно своими глазами видела, что это именно Николя был в той большой птице! – в который уже раз убеждала матушку Маша. – Если бы Серж был дома, если бы не уехал с Жоржем к нему в имение, он бы точно подтвердил это. Да ты Лизу спроси, если мне не веришь.

– Я уже спрашивала, – задумчивым голосом ответила княгиня. – Можешь не переживать так. И прикажи-ка закладывать коляску. Слышала, князь с семейством в имение вернулись, нанесем-ка им визит вежливости…

* * *

– Ну чего ты упрямишься, Серж? – продолжал уговаривать княжича Жорж. И передразнил его, не выдержал: – Противно чести, противно чести! О какой чести мы говорим? Чем мое предложение тебя не устраивает? Тем, что я расчищаю тебе дорогу?

– И себе в первую очередь тоже, не забывай, – исподлобья глянул на собеседника Серж.

– Хорошо, хорошо. И себе тоже, – торопливо согласился Жорж. – Но что это меняет в наших планах? Ничего! И я ничего от тебя не прошу…

– Так-таки и ничего? – усмехнулся княжич.

– Ничего такого, о чем можно было бы потом сожалеть, – уверенно ответил Жорж. – Уговоришь сестер вытащить княжонка на наше место… Уверен, он за ними просто вприпрыжку побежит. Устроим ему там пикничок, угостим винишком, тщательно пьяненького расспросим. Всем остальным потом мои верные людишки займутся…

– Зачем тебе это нужно, не понимаю? Мария и так на него не смотрит.

– Сегодня не смотрит, а что будет завтра? Ты же сам видел, каким восторгом светились ее глаза, когда она этого в той летающей штуке увидела? – Жорж в ярости сжимал и разжимал кулаки. – Да я просто обязан сделать все для того, чтобы она в его сторону больше так не смотрела никогда! На любой шаг пойду…

Глава 15

Недолго рядом со мной пробыл отец, буквально сразу же после моего вопроса о маменьке ушел в сторону усадьбы. Большими шагами шел, словно куда торопился. Или хотел от моих дальнейших вопросов убежать. Может быть. Напоследок, правда, сказал:

– Учиться взялся, так не бросай! Время уходит, его не остановишь, жизнь тоже.

Промолчал в ответ. Говорить прописные истины все умеют, а промолчать в нужную минуту не каждому дано. Тяжко отцу, вот и решил в привычную для себя скорлупу нырнуть, за пустым нравоучением спрятаться. Не собираюсь я учебу забрасывать, это вчера из-за переполоха с возвращением семьи не до нее было. А с сегодняшнего дня снова по накатанной пойдет, тем более, учителям деньги плачены…

Проводил отца взглядом, хмыкнул – теперь придется учитывать новое знание в общении с сестрами и мачехой. Ладно, и с этим справлюсь. Знать бы еще причину, из-за которой у меня с ними это общение не заладилось. Попробовать, что ли, как-то сестричек разговорить? Неужели с такой простой задачей не справлюсь? Младшенькую в оборот возьму! Начну с вопроса про отдых, наверняка ведь поведется, начнет рассказывать. А я ей следующий – про платья, про заграничные моды, да найду, чем заинтересовать. Дальше видно будет.

Ну а сейчас мне некуда деваться, нужно коляску ждать и перекатывать планер к ангару. Там обязательный осмотр, не поверхностный, а тщательный. И отстыкуем-ка мы крылья.

Проверим, как узлы крепления себя чувствуют, не появилось ли где трещин.

Пока дожидался гужевого транспорта, попробовал в одного планер развернуть на сто восемьдесят, да сразу же эту затею бросил. Приподнять-то я его за хвост приподнял, здесь ничего сложного не оказалось, а вот развернуть, увы, не вышло. Колеса в траве путаются, сопротивление большое, в одиночку мне никак не справиться.

Потом катили планер на буксире за коляской до ангара, там его осматривали, отстыковывали плоскости и еще раз осматривали все нагруженные узлы. В перерыве пообедал. В столовой, вместе со всем моим новым семейством. Похоже, папенька маменьке, и не только маменьке, мозги на место поставил, недаром же так споро до усадьбы помчался.

Надеюсь, что поставил, и что помчался именно для этого, а не потому, что со мной немного по воздуху пролетел. От этой пришедшей в голову мысли развеселился и хмыкнул. Постарался, правда, чтобы этого никто не заметил, замаскировал тут же под короткий кашель.

Теперь сижу, вкушаю яства заморские, семейством из-за границы привезенные, и вынужденно их нахваливаю. А как не нахваливать, если напротив отец сидит и требовательным взглядом на подобное выражение чувств просто вынуждает. И светится прямо весь от радости, когда от меня такое слышит. И тут же поясняет уже в который раз:

– Дарья Александровна с девочками специально перед отъездом в магазин ходили, для тебя гостинец собирали!

Так что улыбался и расхваливал, улыбался и благодарил за внимание и заботу. И получал в ответ улыбки и заверения в истинной бескорыстной заботе и сестринской любви. Как же, как же, верю, но еще одна тема для разговора с младшей сестричкой Оленькой у меня сейчас появилась…

Еще бы немного, и не выдержал, сбежал из-за стола. Вижу, что наносные эта забота и внимание, для отца стараются, меня пытаются избегать взглядами. Интересно, а были бы мы здесь одни, что бы я услышал в свой адрес? И чем же, интересно, я им так нагадил? То есть не я, а мой предшественник? Наверняка вредил исподтишка. Может… Нет, гадать и строить предположения на пустом месте не буду, сначала попробую хоть что-то у Ольги выяснить. Дальше видно будет, как все это исправлять, и нужно ли вообще исправлять…

А потом отец решил закончить затянувшийся обед и встал, небрежным движением бросил на стол слегка измятую накрахмаленную до скрипа салфетку. Ну и я за ним следом тут же подскочил, заработал тем самым уничижительный взгляд мачехи в свою сторону. Да ладно! Все равно мне с ними долго не жить, уеду.

Поклонился, еще раз поблагодарил за внимание и заботу и ретировался, пока с разговорами и расспросами не пристали. Отец есть, пусть он теперь за меня отдувается. А то, что расспросов не миновать, понятно было. Мачеха уже порывалась неоднократно про недавнее безрассудство разговор поднять, попенять нам обоим, да отец ловко переводил беседу на другую тему, и она вынуждена была идти ему навстречу.

Интересно было наблюдать за девицами. Мелкие, моложе меня где-то на год одна и на три или четыре другая, а уже из себя молодых барышень вовсю строят. Ох уже эти глазки в стол, жеманство в каждом жесте, вроде бы как случайный взгляд из-под опущенных ресниц и легкий румянец на щечках. И все на «вы» обращаются. И ладно бы к отцу, но к матери? И тем более ко мне? Не понимаю.

Встал, вышколенные горничные тут же в сторону отодвинулись. А то все за нашими спинами маячили. Вот почему при мне ни одна в столовой не присутствовала, а тут у каждого по одной. То посуду меняют, то блюда подают. Что интересно, у меня за спиной Сашенька оказалась. Так эта чертовка, словно невзначай, то и дело бедром прижималась, заставляя меня коситься в ее сторону и взглядом обещать всевозможные кары. Понимала, думаю, потому что незаметно усмехалась.

На выходе из столовой стоял дворецкий в ливрее, расшитой золотом, в чулках белых, башмаках с пряжками, причесанный и надушенный. Сегодня несколько раз мимо проходил, так успел нанюхаться и насмотреться. Все мне дверь открывал с поклоном. И где только раньше был?

Похоже, в отсутствие семьи вся прислуга распустилась, воспользовались потерей памяти у моего предшественника. Надеюсь, что именно так все и было. А не воспользовались его слабоволием и по этой причине просто забили на княжича большой болт…

Ожидал, что сестры за мной увяжутся, приставать начнут с просьбами рассказать об изобретении, но не дождался. Неинтересно им, видимо. Поднялись вслед за мной по лестнице, это я четко помнил, что мне нужно первому подниматься, да и разбежались по своим комнатухам.

Я даже остановился в коридоре, обернулся навстречу им. Но нет. Каждая к своей двери мимо меня прошмыгнула, что-то вроде книксена в мою сторону проделала и мышкой нырь в свою норку. Поговорили, называется…

Они что, и между собой тоже не дружат? Странные отношения…

Учителей пока не видно, переодевания подождут, можно подходящим моментом воспользоваться. С решительным видом шагнул к двери в комнату младшенькой сестрички, тихонько стукнул по филенке костяшками пальцев три разочка.

– Кто? – пискнула мелкая в ответ.

– Это я, – ничего умнее этого не придумал. – Можно войти?

Сестричка лично открыла мне дверь, но дальше порога не пустила. Стоит в проходе, смотрит, а в глазах испуг плещется. И как мне быть, как этот ее страх преодолеть?

– Слушай, я чего зашел-то, – начинаю непринужденную болтовню. – Ты мне не расскажешь, где были, что видели? А то я давно за границу не выезжал.

О, расслабилась немножко, напряжение из глаз вроде бы как и ушло, но окончательно не пропало. Отступила на несколько шагов назад, держится настороже:

– Проходи!

И тут же, непосредственно так, как это только дети умеют, спросила:

– А ты мне не будешь лягушку за воротник засовывать?

Сказать, что я растерялся, значит, ничего не сказать! Но тормозить не стал, шагнул в комнатку, дверь за собой притворил, улыбнулся легонечко:

– Нет, не буду.

А девчушка смотрит требовательно, взгляд серьезный, не детский. Пришлось добавить:

– Видишь, я немного вырос и повзрослел. А взрослые подобными глупостями не занимаются.

– И варенье на стул не станешь мазать, чтобы платье прилипло?

– Обещаю, больше никакого варенья. Клянусь! – и руку вверх поднял для усиления эффекта. Ну и дурак же этот мой предшественник! Был. Кое-что становится понятно.

– Ну ладно тогда, можешь проходить, – только сейчас отшагнула в сторону, окончательно освободила мне проход. И смотрит внимательно, каждое мое действие отслеживает. Клятва клятвой, но не доверяет еще, ясно.

Уже собирался на стул плюхнуться, да вовремя остановился – этикет же. Уселся после того, как сестричка на другой стул аккуратно примостилась. Ну и жду, пока она платьице расправит на коленях, пока спинку выпрямит, подбородок приподнимет. В общем, девчушка старательно принимала светскую позу для непринужденной беседы в приличном обществе. Как учили, короче.

– Слушаю, – подняла на меня глазки. – Спрашивай.

Ох ты ж, сколько манерности и чопорности. А ведь мелкая же совсем. Ну да ладно, приступим к исправлению ранее навороченного. Зачем мне это нужно? Все равно ведь скоро уеду? Нужно! Мне и отцу, нужно им, сестрам моим, все-таки случись что, наследник тут я и только потом они. И лучше всем нам жить в мире. Да и просто жить легче, когда за спиной у тебя находятся совсем не чужие люди…

– Расскажи, где были, что видели, что больше всего понравилось, по душе пришлось. Да просто расскажи, мне же интересно. А то сижу здесь, в имении, как сыч, и никуда не выхожу.

Оленька встала, подскочил и я – приличия, чтоб их! Прошла к точно такому же, как и у меня в комнате, столу, выдвинула ящик, достала кучу открыток и фотографий, тщательно, стараясь, разложила ровными рядами на столе.

– Вот, смотри, это я с мамой и Леночкой на площади перед отелем. Это на водах. Там так интересно, в кружечки такие тяжелые воду наливаешь и выпиваешь мелкими глоточками. Потом обязательно нужно погулять…

Мелкая постепенно разговорилась, сама увлеклась рассказом, затараторила, подсовывала мне то одну фотографию, то другую. Показывала разные открытки, с местными видами и просто открытки, смеялась заливистым смехом-колокольчиком. Даже раскраснелась от эмоций. Из того же ящика вытащила коробочку-корзинку с крышкой, открыла ее. С самым таинственным видом сунула внутрь свою ручонку, помедлила, наслаждаясь торжественностью момента, и достала завернутую большую конфету.

– Вот, попробуй, – протянула ее мне с доверчивым видом. – Только бумажку постарайся не помять, я их все сразу в другую коробочку складываю. Они такие красивые и так вкусно пахнут. Зимой буду доставать и вспоминать, как нам было хорошо.

Развернул осторожно обертку, откусил маленький кусочек, закатил от восторга глаза, помычал – м-м, вкуснотища какая! Сестренка глаз с меня не сводит, очень внимательно наблюдает – понравится ли мне угощение или нет? Переживает, сразу видно. Даже кулачки сжала. Обрадовалась, когда я восхищение выразил, даже вздохнула довольно. Дурак был мой парнишка, точно, дурак!

Потом еще послушал, потихонечку подкидывал безобидные вопросы по теме, к чему-то большему не рискнул приближаться. Все уже и так понятно. Теперь бы закрепить достигнутый результат, чтобы установившееся между нами хрупкое доверие сохранилось.

Неожиданным оказался встречный вопрос про построенный мной аэроплан. Вот так прямо и сказала – аэроплан! Тут я не удержался:

– А ты уже видела что-то подобное? Где?

– Да там же, – тоненьким, почти прозрачным розовым пальчиком, в открытку с городским видом ткнула. – Папенька нам билеты купил на представление. Вот там и видела!

– А что именно? Какой там был самолет?

– Самолет? Ах, аэроплан! – сообразила девчушка. – Такой… Два крыла, одно над другим, мотор. Дыму от него было, ужас сколько. Леночка все чихала тогда сильно. Мы потому и не досмотрели до конца представление, ушли…

Ишь, мелкая-мелкая, а соображает уже. Мотор, два крыла, дым…

– Хочешь, я тебя на своем аэроплане прокачу? Как папеньку сегодня? У меня он без мотора, никакого дыма не будет, не зачихаешь.

– Хочу, – сразу же загорелась сестренка. И после короткого раздумья рассудительно добавила: – Да только мне маменька не позволит. Она так за это папеньку ругала, что даже мы с сестрой слышали.

– А мы сначала с тобой к папеньке с этой просьбой подойдем и только потом к маменьке. Втроем нам легче будет ее уговорить.

– Ну, если только так, – нахмурила бровки девочка. И неожиданно призналась: – А ты хороший. Раньше только плохой был, но сейчас исправился.

Не выдержал, протянул руку, погладил сестренку по волосам. Она в первое мгновение испугалась, потом зажмурилась и вперед подалась, доверчиво так, как котенок, под руку подсунулась, только что не замурлыкала…

Потом я все-таки не выдержал, спросил:

– А ты не знаешь случайно, я Леночку тоже как-то обижал?

– Ты ей ужа в постель подложил, – отстранилась, глазищи распахнула, ротик в ужасе округлила. Потом спохватилась, ладошку прижала к губам. – Ой, я не должна была этого говорить!

– Почему? – удивился. И снова погладил ее по голове. В этот раз это получилось легче проделать. И сестренка не испугалась моего движения, сразу, как будто ждала, прильнула головенкой к руке.

– Нельзя о других говорить без их присутствия, это грех!

– Тогда не станем грешить, верно? Лучше поговорим о сладостях. Где вы их купили?

– Ой, там такая миленькая кондитерская есть! Нет, там их много, но эта совсем рядом с отелем была. Там и шоколад в виде зверюшек и цветов есть, и конфеты с любой начинкой, которую захочешь. И вода газированная сладкая! – защебетала и тут же нахмурилась. – Но маменька воду редко покупала. Сказала, что девочкам ее вредно пить. Как может быть вредной такая вкусная вода, ты не знаешь?

– Знаю, – улыбнулся. – В ней…

Из коридора голоса донеслись, пришлось замолчать. Прислушался, а это меня потеряли. Понятно, учитель пришел, а меня в комнате нет. Что же, пора заканчивать наш разговор:

– Ой, меня там потеряли совсем. Мне же учиться нужно, а я тут с тобой заговорился.

– А зачем тебе учиться? – догнал меня вопрос в дверях.

– Зачем? Чтобы другие самолеты строить, – ответил сразу, даже раздумывать не пришлось. – И не только самолеты, но и многое, многое другое!

– А что другое? – сестренка соскочила со стула, подбежала вплотную ко мне, ухватила за руку, подняла подбородок, уставилась прямо в глаза. – Что еще ты будешь строить?

– А давай я еще к тебе загляну в гости и все расскажу. Договорились? А теперь мне и впрямь пора уходить. Слышишь? Уже не только учитель меня ищет, но и Степан. Если сейчас не найдут, шум в доме поднимется изрядный, папенька ругаться станет.

– Иди тогда, – соизволила отпустить меня сестренка…

* * *

Учитель ни слова не сказал, нашелся ученик, и ладно, Степана жестом заткнул, не до выволочек мне сейчас. Голова после разговора с сестренкой кругом идет, непривычно мне с маленькими детками общаться. И прошлое покоя не дает, ведь оно теперь мое, это прошлое, пусть и не я лично все это наворотил. Ужа в постель, лягуху за шиворот, это ж надо? Что, интересно, он для мачехи придумывал?

После всего собирался поговорить с отцом – нужно же было данное сестренке обещание выполнить, заручиться его согласием? Почему-то уверен был, что отец будет на моей стороне. Но увы, не застал его в кабинете, да и потом нигде не нашел. Встреченная горничная тоже ничего не ответила на мой вопрос, только хмыкнула загадочно и поторопилась удалиться прочь. И по дуге меня почему-то обошла, вдоль стеночки. И ушла торопливо, оборачиваясь то и дело на ходу. Опасалась как будто.

Ну и ладно. Где еще отец может быть, если не у супруги в комнате? А туда мне ломиться не с руки, мало ли чем они там заняты могут быть.

Тем более, у меня в ангаре работы полно. И обязательно нужно сегодня мастерские посетить. У меня же что в кузнице, что в столярке заказы размещены. Пора бы их мастерам выполнить.

Вернулся в свою комнату, нужно же было переодеться в привычную рабочую одежду. Да там немного задержался – сначала потянулся, разминая связки, потом выполнил несколько десятков отжиманий. Хорошо!

А теперь ходу! Переоделся в два счета, выскочил из дома и быстрым шагом направился в сторону ангара. Свернул на подъездную аллею и шарахнулся в сторону. Увидел, как навстречу выворачивает знакомая коляска, как белеют за кучером белые дамские шляпки с перьями, и дальше действовал по наитию. В один миг осознал, кого именно в гости принесло, тут же слова отца о женитьбе припомнил и дальше действовал очень быстро – шагнул в сторону, укрылся за толстым стволом липы и назад, назад, так, чтобы меня не заметили. И уже потом отступил еще дальше и нырнул за кусты…

Опомнился, когда якобы в безопасности оказался, у себя в ангаре. Стою, смехом давлюсь – что это я так заметался, кого испугался? Ладно, убежал и убежал. Нужно будет, разыщут, больше бегать не собираюсь.

И что бы вы думали? Ведь нашли! Все мое семейство во главе с отцом привели гостей ко мне в ангар. Решили похвастаться моим изобретением. Издалека услышал, как отец на все лады расхваливал мои золотые руки и умную голову. А сколько восторгов было в его голосе, когда он о сегодняшнем так называемом полете говорил, словами не передать.

Я, как это услышал, так руками и взмахнул – что он делает? То предостерегает меня от опрометчивых шагов в отношении противоположного пола, и тут же сам меня в эти тенета пихает своими восхвалениями.

Так как бегать я больше никуда и ни от кого не собирался, то пришлось остаться на месте. И дальше терпеть вал бесконечных вопросов. Порадовало только одно – мелкая сестренка выбрала подходящий момент и уговорила сначала папеньку, а маменьке после такого некуда было деться, дать согласие на небольшой полетик вместе с любимым братиком.

Похоже, именно последний аргумент явился решающим. Потому что стоило только прозвучать этим двум словам, как отец и поплыл. Сестренка своего добилась. Умница! Что только из нее дальше будет, если уже сейчас вертит мужчинами, как хочет?

Хорошо, что сегодня от практической демонстрации удалось отбиться. Сослался на отстыкованные крылья. Отец же не в курсе, насколько быстро они снимаются и ставятся, вот этим фактом и отговорился. Опасался, что проговорятся присутствующие тут же мастера и Степан с управляющим, но никто из них меня поправлять не рискнул.

Зато завтра все, повторюсь, все будут присутствовать! Вон как гости загорелись любопытством. И следом за мелкой тут же изъявили свое горячее желание в полной мере испытать те же острые ощущения, которые сегодня довелось испытать моему отцу. Договорился папенька, а мне теперь отдувайся.

Еще и Серж постоянно добавлял раздражения. Все маячил за спинами взрослых, все прислушивался и приглядывался. И уже в конце разговора, когда хозяева с гостями настроились на выход, наконец-то высказался:

– А я сегодня приглашаю всех на реку. Жорж уже там должен быть, обещал к нам на берегу присоединиться.

И почему-то на сестру свою укоризненным взглядом посмотрел. Та смутилась, заалела, глаза в пол опустила. Зато сестричка ее не промолчала, тут же зачирикала:

– А и впрямь, почему бы вам не приказать заложить коляску да и не прокатиться с ветерком?

Взрослые с понимающими улыбками от поездки отказались, собирался отказаться и я, да мелкая моя сестричка от радости запрыгала, тут же упросила отпустить их с братиком прогуляться. Меня, как водится, назначили присматривать за обеими сестрами и наказали всем нам к ужину обязательно быть дома.

Стою, головой киваю, со всеми соглашаюсь. Папенька с маменькой какие-то распоряжения отдают, мелкая вокруг прыгает, то за одну руку схватит, то другую потеребит. Старшая сестренка, Леночка, странно как-то поглядывает, но хоть молчит. И с той стороны шум и гам. Сборы!

Переодеваться принципиально не стал. Уперся и настоял на своем. Да и то, одежда на мне пусть и рабочая, но чистая, только сегодня из прачечной принесли.

Пока то да се, Степан это дело ущучил, уже и коляску запряженную распорядился пригнать. И кучер на передке сидит, готовый к извозу. Полные провизии и посуды большие корзины в задний багажный отсек загрузили, легкие плетеные кресла для девушек и складной маленький столик. Ладно, я ко всему привык, а остальные? Кто накрывать на столы будет? А убирать? Мы, что ли? Не княжеское это дело!

– Филимон, головой за княжича и княгинь отвечаешь! – наставляет кучера отец. – Кто бы тебе что не приказывал, а гнать лошадей не имеешь права. Понял?

– Сделаю, ваше сиятельство. Не извольте беспокоиться! – щурится довольный водитель кобылы. Перебирает левой рукой вожжи и поправляет кнут.

– Степан, прислугу отправил? – поворачивается к дядьке отец.

– Первым делом Евдокию на тележке, ваше сиятельство! – кланяется тот в ответ.

– С ними поедешь! Посидишь с Филимоном, присмотришь со стороны.

А я выдыхаю, одной проблемой меньше…

* * *

Ведь чуял же дурное, не хотел на реку в этой компании ехать. Отношения со старшей сестрой захотел наладить, идиот! Теперь все только хуже стало. Не сообразил, что не только я с этой компанией знаком, но и мои сестренки тоже. На младшую мою Оленьку внимания никто не обращал, а вот Елене приходилось в разговорах отдуваться за них двоих. Нет, не подумайте чего плохого, все было в рамках приличий. И я за ними присматривал, выполняя данное отцу слово, попутно отбиваясь от настойчивых уговоров Жоржа употребить то бокал белого вина, то красного. Ну не пью я спиртного, не пью! Почему с одного раза до некоторых не доходит?

Жорж так и не смог просто уговорить выпить, поэтому пошел другим путем, стал предлагать употребить на брудершафт. Насилу отбился. Не знаю, правильно ли сделал, но отговорился завтрашними полетами. Мол, обещал покатать на планере отца и младшую сестренку, Дарью Александровну и Марию Сергеевну.

Олюшка при этих словах приосанилась, задрала носик к облакам, ощутила направленное на себя любопытно-восхищенное внимание всех присутствующих. Ну и посыпались на меня вопросы со всех сторон. Что за планер, кто его придумал и кто сделал, тяжело ли им управлять, и тому подобное. На какие-то вопросы отвечал, какие-то пропускал мимо ушей. Такое внимание к моему изобретению, не буду брать это в скобки, понятно. Оно и приятно, что уж говорить, но и напрягает сильно. Сразу просыпается подозрительность, паранойя начинает стучать по мозгам. Потому что знаю уже, на что способна эта компания…

Очень странно вела себя старшая из сестер Удомских. То строила глазки и мило ворковала, то мрачно-презрительно поглядывала в мою сторону. Ну, когда думала, что я этого не вижу. При этом так же ласково улыбалась Жоржу. И Жорж этот все время рядом находился, к каждому моему слову прислушивался, сам ни о чем не спрашивал, но то и дело непонятно переглядывался с Сержем. И после каждого такого переглядывания Серж задавал свой вопрос. Интересно, да? Вот и мне интересно. Очень.

Периодически каждый из нас отлучался в кустики – выпитое давало о себе знать. Но разговоры не прекращались. Потом кто-то предложил играть в воланы, в кольца. Достали из коляски гостей инвентарь и давай веселиться. Я, по понятной причине, сразу отказался от участия, сослался на плохое самочувствие, на то, что еще не до конца оправился после тех наших игр.

– Намекаешь на неудачное падение с крыши сарая? – ядовитым смехом рассмеялся Жорж. – Ладно, не хочешь, не играй. Здесь сарая нет, но, бывает, люди и на ровном месте ноги ломают.

Рассмеялся и я вместе со всеми. Ишь, как веселятся злой шутке. Жорж больше всех вина выпил, Серж от него ненамного отстал, потому и распустили немного свои языки. Потом сестры Удомские по бокалу каждая, а своим я строго-настрого запретил к вину прикасаться. Да, пришлось на запрет родительский сослаться, авторитетом отца надавить, пригрозить, в конце концов, все рассказать маменьке. Последнее оказалось самым действенным, после такого аргумента все желание выпить легкого винца у Лены отбило напрочь. Зато каким многообещающим взглядом меня в ответ наградила, это нужно было видеть. Мол, я тебе этого никогда не забуду.

Мы с мелкой лишь довольно переглянулись.

– Ты не думай, она хорошая, – прошептала мне на ухо Олюшка, когда все остальные шумной толпой отправились на поляну запускать воланы. – Просто она тебя еще не простила.

Мы с ней так и остались сидеть у накрытых столиков…

На основании собственных наблюдений и всего сказанного отцом сделал вывод, что княгиня Удомская накрутила хвост своей старшей, наказала наладить со мной добрые отношения, вот она и выполняет маменькино поручение, как умеет. Срывается то и дело, но старается, просто опыта пока не хватает.

Дело к вечеру повернулось. Пора бы и в сторону дома выдвигаться. Несмотря на все возражения, приказал Евдокии убирать со стола, складывать наше имущество. Подозвал Филимона, подсадил в коляску сестренок, не слушая ничьих уговоров побыть на берегу еще немного времени, распрощался с компанией и уселся сам. Тронулись! Напоследок уловил брошенный в мою сторону злорадный взгляд Жоржа. Я чего-то не заметил? Да ну, сестренки все время в поле моего зрения находились. И ели мы все одно и то же, отравиться ничем не могли. Странно, что это вдруг моя паранойя проснулась?

* * *

Поднимавшийся к небу черный дым увидели издалека. То есть первым его Филимон со Степаном заметили. Загомонили, засуетились, дядька обернулся:

– Ваши сиятельства, неладное что-то на усадьбе происходит. Как бы не пожар! Вон какой дым столбом к небу поднимается.

Через плечо глянул и сразу же все понял. Крикнул:

– Гони!

И тут же рявкнул сестрам, когда Филимон оглушительно свистнул, привстал и перетянул лошадей кнутом:

– Держитесь крепче!

Глава 16

На перекрестке резкий поворот. Лошади хрипят в постромках, рвут вперед так, что наша легкая коробчонка идет юзом. Веером летит на обочину песок. Удар! Хрустнуло что-то под ногами.

Коляска накренилась, встала на два колеса, зависла на мгновение, словно раздумывала – опуститься на все четыре или завалиться набок. Пискнула в ужасе и взмахнула руками Оленька. Слабые ручонки не удержали вес тела, и она поехала боком на сиденье, завалилась на накренившийся борт и чуть было не вылетела в распахнувшуюся от удара дверцу. Чудом успел поймать ее за руку, притянуть к себе и прижать покрепче к груди одной рукой. Второй вцепился в сиденье под собой. Ну и ногой уперся в противоположный край дверцы.

Свистнул кнут, взвизгнули лошади и рванули вперед. Бухнулась на все четыре колеса коляска, дернулась вперед, замоталась из стороны в сторону. И мы в ней, словно в миксере, бултыхаемся.

Старшая из сестер оказалась покрепче, но недолго продержалась, мотало все-таки нас преизрядно. И рессоры не спасали, как бы хуже не делали. Очень скоро она вцепилась в мою руку крепко-накрепко, защемила пальцами кожу, пришлось зашипеть от боли. Услышала, сообразила и перехватила тут же, продолжая уже за одежду держаться. Так и долетели до подъездной аллеи. А там Филимон резко осадил лошадей, и мы все чуть было в переднюю стенку коляски не воткнулись. Если бы не моя заблаговременно выставленная вперед нога, то точно бы побили носы. А так удержал кое-как сестричек, руки, правда, чуть было из плечевых суставов не вывернул, и рукав, судя по всему, придется пришивать. Обошлось, в общем.

– Дальше все, опасно! – крикнул кучер и, застопорив колеса ручным тормозом, спрыгнул на землю.

Дядьки уже не было с нами. С трудом освободившись от цепких сестричкиных рук, выглянул наружу. Наставник бежал к полыхающему ангару, смешно взмахивая руками при каждом скачке. Как крыльями. А дальше уже вовсю суетились в дыму люди, носили и передавали друг другу ведра с водой, откуда-то появилась замшелая пожарная бочка, от нее растянули шланги, подключили ручной насос-коромысло.

– Оставайтесь здесь! – обернулся и осадил Елену. А то уже собралась на улицу, неугомонная. – Куда в своем платье? Сгореть хочешь? Искры даже сюда долетают, не видишь, что ли? Успокойся, усадьба далеко, с матерью, выходит, все хорошо. Отца вижу, людьми руководит. Мастерские отстояли, а ангар новый отстроим.

Ответом были нахмуренные брови, крепко, в тонкую ниточку, сжатые губы и упрямый взгляд. Да и ладно, что я тебе, нянька? Взрослая уже. Но все же не выдержал, осадил:

– Лучше сестренку придержи и успокой.

Улыбнулся и подмигнул испуганной младшенькой, выпрыгнул из коляски, хлопнул по плечу Филимона:

– Полог подними, чтобы искрами не засыпало! И за княжнами присмотри, не выпускай обеих из виду. Понял?

Дождался ответа и только тогда помчался к отцу. Нет, не пожар тушить. Там и без меня народу хватало. Да и видел, что тушить бесполезно. Это еще повезло, что сено не успели внутрь заложить. А то полетела бы во все стороны горящая сухая трава, и вот тогда было бы страшно. А так…

Остановился рядом с отцом, оценил ущерб. Несколько обгоревших лип, что рядом с моим ангаром стояли, ну и сам ангар. Ерунда! Планер немного жаль, но не так, чтобы слишком. Он свое отработал.

– Вернулись? А у нас тут вон что! – ощутил мое появление отец, сразу же оглянулся. – Девочки где?

– В коляске сидят. Я им запретил выходить, – успокоил его.

– Правильно сделал. Только что Дарью умываться и переодеваться отослал. Ты бы видел, как она лихо ведра с водой передавала. Платье намочила, в грязи измазала. Но молодец! А твой планер вместе с сараем сгорел подчистую, – отец вытер рукавом пот со лба. Сделал только хуже, на лице появились грязные полосы сажи. – Прокопыч первым огонь увидел, кузнецов поднял, в набат ударил. Успели только одно крыло вынести, да и то обгорело. Полыхнуло знатно, да и как не полыхнуть, если в огонь керосину плеснули.

– Там ведь и краска, и лак были, с ними никакого керосину не нужно, – не отрываю глаз от догорающих досок. Как раз крыша провалилась, к небу взметнулся ворох искр, взвилось и опало пламя, с остервенением вгрызлось в развалившиеся обломки. – Что еще Прокопыч сказал? Откуда байки про керосин? Видел что-то?

– Туда глянь, – черным от размазанной копоти и сажи подбородком кивнул за липы в сторону луга.

Присмотрелся – вроде бы лежит кто-то? Непонятно. Через снующий туда-сюда народ ничего не разобрать.

– Не вижу ничего. Лежит кто-то?

– Лежит-лежит, разбойник! – выругался отец. – Подмастерья на вилы поджигателя подняли.

Увидел, как я поморщился, истолковал правильно:

– Да, поспешили. Так я им и сказал. Уж я бы его поспрашивал вдумчиво, кто это ему твою сараюху поджечь приказал. Заметь, не усадьбу, не мастерские, а твой ангар. Который совсем недавно поставили и про который мало кому было известно. Кому ты поперек горла встал со своим планером, а?

Тут же вспомнился злорадный взгляд Жоржа, брошенный в мою сторону при нашем отъезде с пикника. Понятно, кому. Рассказать отцу о своих подозрениях, или нет? А почему нет? У него и влияния, и возможностей куда больше моих. Вот только уточню кое-что:

– Не опознали, кто таков и откуда пришел?

– Первым делом опознали! Знакомая личность. И даже знаю, кому служит. За урядником я уже послал, скоро приедет. Он и исправнику о происшествии доложить обязан. Возможно, вместе приедут. Предъявим им тело, пусть дальше власти сами разбираются. А я присмотрю, чтобы не замяли.

Ага, так даже лучше будет. А то я сейчас прикидываю возможные варианты мщения и ни один не вызывает у меня должного отклика. Уподобляться такому же поджигателю? Да боже упаси! Это нам повезло, что жертв удалось избежать, а повезет ли другим в моем варианте мщения? Неизвестно.

Мстить самому? Вызвать Жоржа на поединок, и… И что? Вряд ли он после того случая вообще согласится на дуэль. Весомой причины нет, все лишь мои домыслы, не подкрепленные доказательствами. Откажется и будет в своем праве. Набить элементарно рожу? Вариант тоже так себе, не соответствует содеянному, слишком легко отделается. Или не мудрить, а пойти и просто убить?

Что за бредовые мысли лезут в голову? Нет, пусть уж лучше полиция с этим делом разбирается. Умысел налицо. Доказательство участия тоже есть, вон оно, лежит под оградой. Банка из-под керосина тоже какая-то должна быть…

Правда, Жорж наверняка от всего откажется, прямых улик, указывающих конкретно на него, нет. Кроме дохлого тела и моих предположений. Этого точно мало для следствия. Еще и папаню своего подключит, а тот, зуб даю, выкупит сыночка.

Но слухи-то уже разойдутся? И осадочек, как с пропавшими и найденными ложечками, наверняка останется. Ладно, что гадать? Посмотрим, что дальше будет. А мне наука на будущее – охрану нужно выставлять. Всегда.

С треском и снопом взметнувшихся к небу искр обломился и упал в огонь угловой столб. Вздохнул. Отец услышал, положил руку на плечо, сжал легонько пальцами:

– Не горюй, сынок. За ночь тут все прогорит, один пепел останется. Но это и к лучшему, все меньше работы будет по расчистке. Поутру разгребем здесь все, пепел просеем и поставим тебе новый сарай, лучше и больше прежнего. Построишь новый планер и меня на нем прокатишь. Прокатишь ведь? – наклонился, заглянул мне в глаза.

– Прокачу, конечно, – улыбнулся через силу.

– Отлично держишься, сын. Как настоящий мужчина! – похлопал меня по тому же плечу отец.

– Знаешь, там, у реки, Жорж уж очень подозрительно себя вел. Отходил несколько раз к своим людям, о чем-то с ними разговаривал. Я, правда, особо не присматривал за ними и не заметил, чтобы кто-то из них потом пропал, – с силой провел ладонью по затылку, взъерошил волосы. – Но перед нашим отъездом тот же Жорж очень злорадно на меня смотрел, чуть ли не радовался вслух. Как будто знал что-то такое, что мне сильно навредит. И радовался своему знанию. Это я хорошо видел. Только сейчас сообразил, чему он так радовался. Это ведь его человек там лежит?

– Его, – кивнул отец. – Калтыковых человечек. Прислужник из дворовых людей. Все время возле младшего графа находился, выполнял его мелкие поручения.

– Выходит, довыполнялся. А Прокопычу и его подмастерьям за убийство что будет?

– Да ничего! В своем праве они были, защищали княжеское имущество. С поджигателями разговор короткий. Если на месте застали, то сразу на вилы могут поднять, и никому ничего за такое не будет. Вот так, сын! Да пес с ним! Вот ангар твой жалко. И это еще мы легко отделались. А если бы огонь дальше пошел? На деревья? С них на усадьбу перекинулся бы, на мастерские? А за садом поля, деревня дальше. Представил, что могло быть? И еще представь, что в полях зерно созрело и все высохло? Полыхнет, как порох! Об одном жалею, что не допросили разбойника прежде, чем закололи. А это еще кто там подъехал? Удомские или еще кто? Сходи, глянь.

* * *

С утра подступиться к пепелищу не получилось, жаром от углей пыхало так, что поневоле люди отшатывались. Подождали до полудня и тогда уже, постоянно проливая водой, принялись разгребать пепел.

Вчерашний визит полиции меня затронул мало. Опросили на предмет того, что именно и в каком количестве находилось в сарае. Пришлось рассказать и о своих подозрениях. Морщились, но выслушали. Понятно. В основном расспрашивали Прокопыча и его помощников. Под протокол.

Отец вчерашних поздних визитеров определил правильно. Сестры Удомские с братиком решили поинтересоваться, что это у нас так дымит? А что так может дымить, кроме пожара? Правда, ссылались больше на желание помочь и необходимость забрать домой загостившуюся у нас маменьку.

Разговаривал с ними, но больше прислушивался и приглядывался. Мои сестренки отмалчивались, ошарашенные нагрянувшей бедой, переживали, и это хорошо было заметно, за отца. Какая-то толика переживаний досталась и мне, за компанию, наверное. А сестры Удомские щебетали без перерыва. И только Серж большую часть разговора помалкивал, отворачивался в сторону и старался не встречаться со мной взглядом. Надеюсь, совесть проснулась. Наверное, сообразил, куда вляпался, и в какие серьезные игры собрался играть…

Господа в белых мундирах внимательно осмотрели обгоревшее крыло планера, выразили сожаление о такой значимой потере, восхитились самородком-инженером столь юного возраста и вскоре отбыли. Мачеха от встречи с полицией уклонилась. К моему удивлению, настаивать на обратном господа не стали, приняли как должное.

Уж не знаю, о чем они беседовали с отцом, не вникал, но отец остался доволен разговором.

Ужинал в одиночестве и никого из членов семьи до завтрака не видел. Но и утром за столом все молчали, уткнувшись в свои тарелки. Ожидал упреков в свою сторону, моя же косвенная вина во всем произошедшем имеется, это я неприятности на нас навлек, но нет, промолчали.

Мачеха, правда, несколько раз бросила в мою сторону короткие нечитаемые взгляды.

А дальше мне стало ни до чего. После того, как несколько часов провозишься на мокром пепелище, становится вообще не до чьих-то там волнений.

Зачем было самому ковыряться, когда вокруг столько людей? Да я, в общем-то, и не ковырялся, перебирал найденные железки, сортировал их и передавал дальше, в руки кузнецам. Попутно обдумывал пришедшую в голову идею нового самолета. Да, на этот раз именно самолета, а не планера.

Ближе к вечеру сходил в баню, постарался избавиться от въевшегося в кожу запаха гари. Федюнька притащил запотевший кувшин кваса, хлеб и блюдо с ломтями холодного отварного мяса. Отводил душу, парился всласть.

Вернулся к себе, дверь на задвижку закрыл и сразу засел за новые чертежи. Положил перед собой чистый лист бумаги, потянулся за карандашом и вздрогнул от раздавшегося стука в дверь. Чертыхнулся и пошел открывать. Отец прислал горничную с весточкой:

– Стряпчий приехал! Дмитрий Игоревич просили сей же час спуститься в кабинет.

– Хорошо, сейчас спущусь, – прикрыл дверь, припомнил тут же, для чего и для кого отец вызывал из столицы стряпчего, и принялся собирать в картонную папку чертежи и рисунки сгоревшего планера.

– Вот, Александр Карлович, полюбуйтесь! Перед вами восходящая звезда российского воздухоплавания! – не успел войти, а меня уже чествуют.

Не обратил внимания на неуместную сейчас плоскую шутку отца, прошел дальше, остановился перед двумя сидящими мужчинами, внимательно оглядел отца, потом гостя. На госте задержал взгляд дольше. Встанет с кресла или нет? Не встал, продолжает сидеть и довольно улыбаться. Осмотрел его демонстративно с ног до головы, хмыкнул, покачал головой, развернулся и вышел из кабинета. Мне оно нужно? Нет!

– Николай, постой! – растерянный голос отца донесся уже из-за закрытых дверей.

Далеко отходить не стал, замедлил шаги перед лестницей. И усмехнулся, прав оказался в своем предположении – скрип открывшейся двери услышал.

– Николай, что ты себе позволяешь? Вернись немедленно!

– Зачем? Чтобы поздороваться? Так с тобой я утром здоровался – говорю громко, пусть слышат. – А больше не вижу ничего, достойного моего внимания.

– Что?! – растерялся отец. Покраснел, запыхтел, сейчас взорвется. А я стою, улыбаюсь.

– Погодите, Дмитрий Игоревич. Молодой человек абсолютно прав, указав таким демонстративным образом на мое, недостойное дворянина, поведение, – рядом с отцом в это мгновение самым волшебным образом оказался стряпчий. Придержал отца, шагнул вперед, наклонил голову. – Николай Дмитриевич, прошу прощения за бестактность, был неправ.

Выпрямился и смотрит, ждет ответной реакции. Дальше нагнетать не стал, своего добился, заставил себя уважать, можно и продолжить разговор. Как ни крути, а все в копилку пойдет. Получится запатентовать изобретение – хорошо. Не получится, тоже неплохо. В любом случае мое имя где-нибудь мелькнет. И в будущем уже легче работать будет.

– Хорошо. С кем имею честь?

– Позвольте представиться, – стряпчий подобрался, еще раз кивнул подбородком, обозначил таким образом положенный по этикету короткий поклон. – Александр Карлович Паньшин, присяжный поверенный. Уже пять лет лично веду все дела вашего уважаемого семейства. Вам мне представляться не нужно, я все о вас знаю. Предлагаю начать наш разговор сначала. Согласны?

– Пожалуй, – ишь, знает он обо мне. Ну-ну.

Сам разговор оказался недолгим и конструктивным. Адвокат внимательно меня выслушал, рассмотрел рисунки и чертежи, задал несколько уточняющих вопросов.

– Что же, того, что я услышал, достаточно. Николай Дмитриевич, мне сейчас нужно будет все это подробно записать. Приступим?

И понеслось. Сначала, как водится, фамилия, имя, отчество. Потом где и когда родился, крестился, где проживаю, что изобрел, как назвал и для чего оно, это мое изобретение, предназначено. Ну и так далее. Напоследок спросил:

– Учреждение для рассмотрения изобретения я лично в столице подыщу и постараюсь, чтобы они с вашим делом не затянули. И еще одно. В какое министерство будем подавать прошение на выдачу Привилегии?

– А в какое лучше подавать? – не растерялся с ответом.

– Думаю, лучше всего в Министерство внутренних дел.

– Вам виднее, – дипломатично согласился.

– Это все? Или еще что-то есть из изобретений? – разгадал мою нехитрую уловку адвокат.

– Есть, как не быть, – улыбнулся.

– Покажете?

– Покажу, конечно же. Отчего бы и не показать? – улыбнулся акульей улыбкой, отчего адвоката заметно перекосило. – Схожу за записями?

В самом конце разговора, когда осталось только попрощаться и разбежаться в стороны, адвокат наконец-то решил озвучить то, что я от него давно ждал – вопрос об отчислениях. В этом вопросе уперся намертво, ни на чьи уговоры не поддался и в результате настоял на своем. Будет открыт на мое имя личный счет. На него и начнут капать перечисления. Начнут, никуда они не денутся. Ну а то, что я по молодости лет пока не смогу деньги со своего счета снимать, ерунда. Пусть копятся.

– Ну а теперь осталось обговорить мое вознаграждение. – Александр Карлович довольно оглядел нас с отцом и выпрямил спину, сел прямо.

Вся вальяжная расслабленность с него в один миг слетела. Ох, чую, придется нам сейчас с ним крепко пободаться.

К счастью, основной удар принял на себя отец. Не дал обобрать молодого и неопытного изобретателя, покорителя небесных просторов. Это не для красного словца, это я на самом деле прибегал к подобным словосочетаниям, чтобы эту акулу адвокатскую подвигнуть на уступки. Чего и добился, в конце концов. Больше, конечно, усилиями и стараниями папеньки, но и сам руку приложил. И уже совсем под занавес, когда мы даже из кресел выползли, когда уже руки на прощание друг другу пожимали, присяжный поверенный, или стряпчий, как его здесь называют, поинтересовался:

– А кстати, молодой человек, вы куда думаете дальше пойти учиться?

Пока я раздумывал над ответом, папенька решил ответить за меня:

– В Михайловское, конечно. По моим стопам, согласно семейной традиции.

– Помилуйте, Дмитрий Игоревич, ну какое, прости Господи, военное училище? Молодой человек подает такие прекрасные надежды, да он просто обязан стать инженером! – Александр Карлович доверительно наклонился вперед и слегка понизил голос: – Знаете, князь, полученные от вас сведения об этом вот изобретении показались мне настолько интересными, что я не поленился, изучил тщательно этот вопрос. И с полным правом теперь могу сказать, его ждут великие открытия, и он, я в этом совершенно уверен, поверьте моему богатому адвокатскому опыту, очень скоро прославит вашу фамилию на весь мир.

Пока отец моргал и открывал рот, стряпчий обратился ко мне:

– Не так давно был во Франции, на съезде ассоциации адвокатов, так там при столичной политехнической школе открыли курсы воздухоплавания. Случайным образом поинтересовался и узнал, что они по окончании сих курсов выдают дипломы или патенты, позволяющие управлять воздушными аппаратами на законных основаниях. Может быть, это как раз именно то, что вам нужно на самом деле? Будете учиться инженерному делу в престижном учебном заведении и заодно на эти курсы поступите? И станете первым русским авиатором. Ведь у нас, в России, пока нет ни одного, я прав?

– Прошу прощения, Александр Карлович, но это дело личное. И касается оно только нашей семьи, – строгим тоном произнес отец.

– Разумеется, – включил обратную поверенный. С хитрым прищуром посмотрел на меня, удовлетворенно улыбнулся и встал на ноги. – Разрешите откланяться? Спешу заняться нашими общими делами.

* * *

Пока отец провожал ушлого адвоката, я быстро-быстро прошмыгнул на кухню и через дверь черного хода выскочил на улицу. По дороге чуть не сбил с ног Клашу. Чудом увернулся, не выбил у нее из рук явно тяжелый бак с чем-то горячим. Вот был бы номер, если бы содержимое этого бака на себя вывернул.

Не могу я сейчас в душной комнате находиться, не могу. И отец с разговорами точно пристанет, опять про училище свое долдонить станет. Потом начнет мозг выносить, мол, откуда это у меня столько изобретений оказалось? И вряд ли поверит в проснувшиеся вдруг возможности…

А что, было бы здорово сослаться на появление подобных после фееричного падения с крыши. Ударился головой, упал, потерял сознание, очнулся – гений! М-да…

Прошелся по саду, покормил ненасытных комаров, соловьиного пения в ночи наслушался. И на сердце спокойно стало, умиротворение наступило в душе. Дурную кровь потому что комары выпили. Тем же черным ходом вернулся в дом, поднялся в свою комнатку и… засел за чертежи. И пока не закончил рисовать, спать не ложился. Уже под утро, когда робко зачирикали птахи спросонок, когда утренний туман опустился на оконный отлив, только тогда я довольно вздохнул, потянулся и отложил в сторону карандаш. Готово! Теперь можно и поспать.

Да только спать мне не дали. Только прилег и глаза закрыл, так буквально сразу же и разбудил дядька громким стуком в дверь, погнал на зарядку по установленному мной же лично распорядку. Потом непременные водные процедуры и плотный завтрак, но уже в составе семьи. Мачеха старательно игнорировала мое присутствие, делала вид, что меня в столовой вообще нет. Но когда отворачивался в сторону, то нет-нет, а чувствовал на себе ее давящий взгляд. Поймать ее за этим делом не получилось, успевала отвести глаза в сторону. Похоже, что-то в нашей семье за эти сутки переменилось…

Старшая из сестер лениво ковыряла вилкой в тарелке, за что заработала от родительницы справедливое и раздраженное замечание. Младшей было ни до чего, кроме каши. Воевала она с ней упоенно, и время от времени побеждала каша.

Сразу после завтрака состоялся разговор с отцом.

Про мои изобретения вопросов не последовало. Больше про новое строительство говорили и мои дальнейшие планы на жизнь. Что сказать? Правду? Сказал…

– На планер мы привилегию заявили. Ну и какой смысл снова к его постройке возвращаться? – удивился, когда отец меня начал усиленно подталкивать к новому строительству.

– А почему бы и нет? – настаивал на своем отец. – Одно крыло у нас есть! Немного обгорело, так это пустяк. Все узлы кузнецы за день обещали восстановить. Плотники скелет ангара подготавливают. Управляющий слово дал, что за сегодня каркас соберут, останется крышу настелить и стены обшить. Два-три дня, и будет у тебя новый ангар лучше прежнего. Да ты не рад, я смотрю? Что случилось-то?

– Да рад я, рад. Ангар, это хорошо, замечательно просто. Но строить такой же точно планер не хочу. Зачем?

– Построим быстро, – начал перечислять доводы отец. – Уверены, что летать будет…

Понял, что мне эти доводы до лампочки, замолчал. Нахмурился…

Дверь скрипнула, приоткрылась, Дарья Александровна заглянула, что-то сказать хотела, да отец не позволил:

– Дарьюшка, я занят!

Та сообразила, что не до нее сейчас, и быстренько ретировалась.

После непродолжительного молчания отец все-таки спросил:

– Ты что-то другое задумал?

– Задумал, – сел поудобнее, поосновательнее. Даже спину постарался выпрямить, чтобы с отцом на одном уровне глазами оказаться. И рубанул от души. – Мне нужен мотор от мотоколяски. И будет у нас не планер, что по воле ветра летает, а самолет! И будет он летать сам по себе, в любую сторону, сможет снижаться и набирать высоту сам, без веревки и лошадей.

– От автомобиля, – привычно поправил отец и спохватился. Дошло, видать. – Что? Какой мотор тебе нужен? Ты соображаешь, что говоришь? Да таких автомобилей в губернском городе раз-два и обчелся.

– Раз-два, – повторил. – А в столице сколько? Десятки? Это сейчас. А через полгода? Год? Сколько? Сотни? Тысячи? А мой самолет будет один такой не только на губернию, а на всю империю. Чуешь размах?

– А тебе, смотрю, наглости не занимать. Да, сынок? Чую, чую. Да не размах, а нашу кровь в твоих жилах. Уверен, что построишь такой самолет? Вижу уже, что уверен. М-да, кто бы думал… – отец помолчал, потер пальцами лоб, поднял на меня глаза. – Без веревки и лошадей, говоришь? Видел я такие во Франции, видел. И даже лично с изобретателями разговаривал, с самим господином Вуазьеном встречался. И ты себя вровень с этими иностранцами ставишь?

– Подумаешь, иностранцы! – рассмеялся весело. – Вуазьену с его этажерками до моего самолета как до Пекина рак… Ой!

– Николай! – погрозил мне кулаком отец. – Следи за языком! Не дай бог сестренки услышат, стыда не оберешься. Да и не нужно им такие слова знать.

– Ладно, ладно. Так могу я на мотор рассчитывать?

– Можешь! Постой. А ты откуда про этажерки знаешь? Или в газетах прочитал? – увидел мои утвердительные кивки головой, успокоился. – Говори, какая тебе от меня помощь нужна?

Пошло дело! Заинтересовался отец. А если бы не продемонстрированный ранее планер, то вряд ли получилось бы его вообще убедить. Да и тут он не до конца мне поверил, я же вижу. Просто хочется ему, чтобы сын себя показал, достиг чего-то, вот и помогает, как может. Нужно этим пользоваться.

И я достал из кармана сложенные листочки чертежей:

– Смотри, – расправил бумагу на столе, разложил квадратом. – Начнем вот с этого. Этим нужно будет плотников озадачить, пусть сразу начинают нужное количество заготовок пилить. Технологию Емельян Федотыч отработал, справится.

– Ишь ты, – восхитился отец, перебил меня на полуслове. – И где только успел слов таких нахвататься? Технология! Отработал!

– Так Степан во всем виноват, он мне учителей из города привез. Они-то и научили, – усмехнулся.

– Ну-ну! Кстати, вспомнил. Об учителях, – остановил меня жестом отец. – Ты долго еще собираешься мои деньги на ветер выбрасывать? Ладно бы и впрямь учился, а то одно горе. В лучшем случае всего два дня в неделю занимаешься.

– Так сам же видишь, времени на все не хватает, – попытался отбояриться. Не вышло.

– А на это времени хватает? – показал на бумаги отец.

– Это другое, – ответил, чтобы хоть что-то сказать.

– Решай, или ты учишься, или прекращаешь выбрасывать на ветер мои деньги. Договорились? День на раздумья тебе хватит?

– Хватит, – кивнул.

– Ладно, не кисни. Что ты там дальше наметил? Показывай, изобретатель…

* * *

Новый самолет мы собрали за полторы недели. Большая часть этого времени ушла на поездки в город за нужными деталями. Что-то купили, что-то заказали в механических мастерских. Ну и в депо на станции, конечно. Там собрали редуктор. Передавать крутящий момент с помощью двух шестерен и цепи, как это было на мотоколяске, я не собирался. Если уж делать, так делать надежно. Но при этом понимал, что до настоящей надежности нам ой как далеко. Тут столица нужна, ее заводы.

Из города же привезли и бензин. Для его хранения вдалеке от всех строений поставили отдельную сараюшку. Небольшую, буквально три на три широких шага, чтобы только развернуться внутри можно было. Назвал лабораторией, чтобы важности делу придать. Местные впечатлились. Родичи тоже…

Винт выстругивал сам, сам же и профили вычертил. На глазок, из памяти почерпнул нужные знания.

Кстати, там же, в городе, в скобяной лавке на-ткнулся на металлическую линейку. Каково же было мое удивление, когда ее на прилавке увидел. Да у меня даже руки задрожали!

– Николай, ты чего? – наклонился ко мне отец. – Случилось что?

– Все хорошо, – улыбнулся. – Теперь все будет просто отлично. Давай еще вот такую штуку купим?

– Любезный, и вот эту линейку приложи к нашим покупкам, – согласился отец и распорядился тут же. – И посчитай все вместе.

Линейку? Даже название уже есть. А я-то, дурень, намеревался здесь метрическую систему проталкивать…

В москательной лавке углядел белый шелковый шарф и тут же загорелся покупкой. Вспомнил виденную когда-то хронику этой эпохи. Решил, почему бы и нет? И тоже отложил в сторону, к коричневой кожаной куртке с квадратными накладными карманами, будем покупать. Присмотрел и кожаную кепку, приказал положить к остальным покупкам.

– Это-то тебе зачем? – изумился отец, ощупывая пальцами скользкую белую ткань. – Ладно, куртка, с ней понятно, чтобы ветер не продувал. Это я на себе испытал. А шелк для чего?

– Чтобы шею не натирало. Шарф себе сделаю.

– Еще чего не хватало, сам он сделает. Делальщик нашелся. Горничной скажешь, она сошьет. Уяснил?

– Уяснил, – согласился. – Александре отдать?

– Можешь и Александре, – усмехнулся хитрой ухмылкой отец. – Смотри, сын, принесет в подоле, что делать будешь?

Оба покосились на стоящего тут же продавца, усиленно делающего безразличный вид. Да что продавец, он еще не то слышал. Плевать! А отцу ответил, правда, голос все-таки понизил:

– Да я еще ни разу…

– Что, правда, что ли? – не поверил отец. И тут же решил приободрить: – Ничего, не тушуйся. У тебя впереди все! И открытия новые, и…

* * *

Первые испытания… Какие волшебные слова… А как звучат, а?

Стоящий на лугу самолет у понимающего человека мог бы вызвать оторопь и недоумение. Но откуда он тут возьмется, такой человек? Нет его. А есть я, и меня моя конструкция, в общем-то, устраивает. Да, не успели доклеить кабину, покрасить и отлакировать все деревянные детали, но это все можно и в процессе доделать. Сейчас главное проверить, как она себя в работе поведет.

– Держите его за хвост крепко, – скомандовал помощникам и потянулся к тумблеру. Включил зажигание. – Есть контакт!

Сам же и винт прокрутил. И отскочил в сторону, когда тот провернулся.

Мотор чихнул, из выхлопного патрубка пыхнул синий клуб дыма и повис, потек вниз истончающейся на глазах струйкой.

Еще раз! Чих, пых, и мотор схватился, затарахтел прерывисто, словно швейная машинка. Выхлоп ударил в траву, расползся по земле облачком.

– Держите крепче, не отпускайте! – рявкнул на пооткрывавших рты помощников и полез на пилотское сиденье. Застегнул ремни, поерзал на сиденье, уселся, поставил ноги на педали. Поехали?

Глава 17

Плавно добавил обороты моторчику, тот затарахтел чаще, револьверная трескотня холостых сменилась на рабочую пулеметную, цилиндр глушителя тут же нагрелся, от него ощутимо потянуло жаром раскаленного металла. Заметное глазу вращение пропеллера слилось в прозрачный круг, тугой поток набегающего воздуха ударил в грудь, лицо, заставил прищуриться. Через кожу пропитанной касторкой куртки пробиться не смог и юркой змейкой тут же скользнул под воротник, засвистел в ушах, попытался скинуть с головы приобретенную в городе кепку. Не вышло, она у меня козырьком назад надета, еще и натянута на голову очень плотно, по уши. Все хорошо, одно плохо – и почему я про очки забыл?

Оглянулся назад, увидел направленные на себя напряженные взгляды – побаиваются люди рычащего чуда. Отец стоит чуть впереди всей этой толпы, прямой, как струна. О, и мачеха здесь. Не выдержала, сюда же подошла. Что-то сомневаюсь я, что ее любопытство привело. Скорее, за мужа переживает – не дай боже, снова полезет в эту бесовскую повозку. Случись чего, и останется она без средств к существованию. Или немного не так, точнее будет сказать – без привычных средств.

Ладно, пора, небо зовет! Толкнул ручку от себя, задержал ее в таком положении, левой дал отмашку добровольным помощникам, мол, отпускайте. Те и отпустили хвост самолета, сразу же нырнули под стабилизатор, упали ничком, головы руками прикрыли.

Как мне хотелось бы сейчас, чтобы мощный мотор неудержимо поволок самолет вперед, в небо, чтобы от навалившихся перегрузок снова, как в той еще жизни, потемнело в глазах и стало трудно дышать.

Мечты, мечты…

Но сердце все равно сладко заныло в предвкушении предстоящего полета.

Медленно покатился по лугу, скорость начала понемногу увеличиваться. Быстрее, еще быстрее! Ворохнулось сомнение, а хватит ли выкошенной части луга для взлета? Тут же и задавил это постыдное чувство. А впереди уже отчетливо видна граница, разделяющая скошенную часть луга и девственную, нетронутую.

Поймал себя на том, что непроизвольно в спинку сиденья вжался. И рассмеялся в голос, и тут же пожалел о своей опрометчивости. Упругий, словно резиновый, воздух тут же раздул щеки, заставил задохнуться. Поспешно наклонил голову, прижал подбородок к груди, откашлялся. И все равно улыбнулся. Подумаешь, в траву воткнусь! Ничего со мной на таких скоростях не случится. Что точно жалко будет, так это самолет.

Почему? Если носом вперед клюну, то винт точно заломаю. А я его, между прочим, не один день выстругивал и вышкуривал. Потом лаком покрыл, отполировал до зеркального блеска, только что не вылизал.

Что еще? Скапотировать могу. Но тут уж как повезет. Могу перевернуться, а могу и нет…

Чем подобное грозит? Да ничем серьезным по большому-то счету. Я привязными ремнями хорошо зафиксирован, вперед не вылечу. Силовые дуги кабины не дадут поломаться самому, я тут словно бабочка в коконе сижу. Была бы обшивка, было бы вообще замечательно. Но чего нет, того, увы, нет. Пока…

Рама моторная не выдержит нагрузки? Сломается или треснет? Не беда! Поменять ее на новую – дело одного дня. Дольше буду ждать, пока клей высохнет.

Ладно, это все лирика, мысли промелькнули в одно мгновение и улетели прочь. Продолжаем разбег! Сопоставил нарастание скорости с оставшейся для взлета дистанцией – успею взлететь, никуда не денусь. Зря я так волнуюсь, опыт – великое дело!

Скоростенка хоть и медленно, но неудержимо растет. Вот уже и колеса начали то и дело подпрыгивать, зависать на какое-то мгновение в воздухе, вот встречным потоком из глаз выдавило непрошеные слезы. Сморгнул, капельки влаги сорвались с уголков глаз, скользнули по щекам, обожгли холодом, чиркнули по ушам и то ли улетели дальше, то ли успели высохнуть.

Плавно отпускаю ручку управления, возвращаю ее в нейтральное положение и жду, жду! Сейчас главное – выдержка, никак нельзя ручку на себя тянуть. Необходимо дождаться того единственного момента, когда самолет сам на крыло встанет. Это испытание для аппарата, проверка его летных качеств.

Только поэтому и жду, волнуюсь и переживаю. Так бы давно уже поддернул самолет, оторвал его от земли и полез бы, закарабкался по невидимой лестнице в небо. И не дергался так при приближении конца выкошенной для взлета полосы…

Вроде бы как мотор меня должен от набегающего воздушного потока своей массой защищать, а продувает ветром от винта аж до самого позвоночника. И это не зима на дворе, лето теплое. И куртка на мне кожаная, не рубаха тонкая. Даже новый шарф, такой белоснежный и манерный, никак не спасает. Вот он, еще один и, пожалуй, самый неприятный отрицательный пунктик в большом списке различий между планером и винтовым самолетом. Там такого холодного, пронизывающего до самых косточек воздушного потока точно нет. Остальные различия так, мелочь, не стоящие внимания. Положительных все равно больше, перекрывают они все неприятные моменты с большим запасом.

Подпрыгивания учащаются, зависания в воздухе становятся все дольше и дольше. Толчок, очередной прыжок вверх и понимаю, что все, отпрыгались. Это уже настоящий полет, больше цеплять колесами землю мы не будем.

Даже мотор обрадовался, заработал легче и громче, запел, затарахтел свою победную песню. Первые строки «Марша авиаторов» сами собой слетели с языка, заорал в полный голос от переполнивших меня эмоций. Первый мой самолет в воздухе! Самодельный! С мотором! Ура-а!

Прошел над полем по прямой метров пятьсот, как раз до пересечения с подъездной дорогой. Вверх не лезу пока, высоту держу чуть выше самых высоких деревьев, стараюсь самолет прочувствовать, ощутить в полной мере, как он держится в воздухе, как на отклонения рулевых поверхностей реагирует. Скорость на глазок чуть повыше будет, чем у планера. Но ненамного. И все время к работе мотора прислушиваюсь. Мы его практически каким с коляски сняли, таким сюда и поставили. Немного переделал системы питания и выпуска, запуска и охлаждения. Немного, потому что полностью делать новое не хочу. И так ко мне слишком много внимания приковано, а с такими усовершенствованиями может появиться очень, очень много вопросов. Откуда столько знаний? На пришедшие в голову гениальные идеи можно, конечно, сослаться, что я и делаю, но меру-то тоже нужно знать.

Самое главное, добавили редуктор. Тоже самоделку, собрали по моим чертежам в депо. Ну и все. Остальные новшества будут потом, в следующих проектах. Тут ведь тоже дело такое… Я скоро уеду, а самолет? Останется? Кому? Хорошо, если отцу и более никому. А если нет? Найдется предприимчивый хитрован, выкупит у папаши аппарат за любые деньги, запатентует и начнет копировать, выпускать один за другим. На продажу…

Может такое быть? Вполне. Самому получить привилегию? Без папеньки никак, возраст не позволит. А родитель во время постройки нового аппарата все ходил вокруг, в процесс вникал и ни словом об этом деле не заикнулся. Почему? Ведь с планером сразу такую идею подал и даже поверенного в усадьбу пригласил. А тут нет. В очередной раз сам себя спрашиваю – почему? И нет у меня ответа. Подойти и самому спросить? Спрошу, конечно, как раз после сегодняшнего полета и спрошу. Если все удачно пройдет.

И ладно, если ответ положительным будет, а если нет? То-то…

Может быть, зря я сам себе подобных ужастиков напридумывал и на самом деле все гораздо проще, и отцу просто в голову не приходит, что нужно поторопиться с привилегиями? Может, и так, до отъезда время есть, подожду. А там придется принимать правильное решение. Вертится у меня в голове такая вот мыслишка – кто бы еще один пожар устроил?

Легонько пошевелил педалями, качнул самолет с крыла на крыло – управляется просто замечательно. Набрал метров пятьдесят, прошел еще по прямой до перекрестка дорог, над ним выполнил первый разворот и полез еще выше. Не собирался, а пришлось. Очень уж сильно на малой высоте трясет. То в воздушную яму ухнешь, а земля-то вот она, рядышком совсем, то на восходящем потоке вверх подпрыгнешь. Да так, что зубы лязгают. Летишь, словно на коляске по плохой ухабистой дороге едешь.

Это с земли кажется, что полсотни метров ого-го какая высотища! На самом деле пшик, рукой до земли дотянуться можно. Утрирую, конечно, но на самом деле моргнуть или мяукнуть не успеешь, как полный рот земли схаваешь. Бросит вниз на такой вот воздушной яме, просядет аппарат в воздухе, и тяни ручку на себя хоть до умопомрачения, а вытянуть его просто не хватит мощности мотора.

Но и летать на таких высотах одно удовольствие. Плывешь в воздухе, а по-другому никак полет на таких скоростях не назовешь, каждую травинку внизу видно, все листики на деревьях различаешь. Даже птенцов в гнездах пересчитать можно! Если бы не периодическая болтанка и не тугой ветер в лицо, то наслаждался бы и наслаждался полетом…

Второй разворот! Ширину круга километра четыре сделал. Пока и этого много для первого ознакомительного полета, но меньше сделать просто рука не поднялась. В борьбе с самим собой победило желание летать и наслаждаться небом и полетом.

Справа реку разглядел, за ней поле и лес. А дальше уже ничего не видно, все в дымке тает. И саму реку плохо видно, все же далеко до нее. Серебром в той стороне сверкает, и все.

На траверзе усадьбы глянул на наш импровизированный аэродром, уточнил ветер на посадке. По солнцу видимость лучше, не нужно прищуриваться и дымка почти отсутствует. Все отлично разглядел, даже показалось, что отца на поле увидел. Ну и с ветром определился. Пока строили самолет, постарались исправить прежние упущения – огородили летное поле, выкосили и выровняли, как смогли, полосу для взлета и посадки, поставили мачту с колдуном. В качестве последнего пошли чьи-то шелковые чулки. Чьи именно, не интересовался. Мое дело дать Сашеньке ЦУ, а как и из чего она их будет воплощать в жизнь, дело хозяйское. Или прислуги? Хозяин-то я? Тьфу ты! При чем здесь чулки? Я же ветер смотрел! Вот, кстати, наш полосатый чулок висит безвольной тряпкой, не трепыхается, значит, у земли ничего не изменилось, штиль. Это на высоте меня болтает то вверх, то вниз, то вообще из стороны в сторону кидает, а на земле хорошо, тепло и сыро…

К третьему срезал маршрут, сузил коробочку. Поэтому третий разворот плавно перешел в четвертый. Крен, конечно, пришлось немного уменьшить, но это и понятно. На выходе еще подкорректировал курс, чтобы сразу оказаться на посадочной прямой без всяких там доворотов. И далеко не уходил, четыре километра на такой скорости показалось много, так я эти развороты выполнил на удалении от посадочных знаков километра в полтора, два.

Вниз, вниз, в точку выравнивания. Газ прибрал, но чуть-чуть. Движок тут и так еле тянет, много не приберешь. Иду ровно по глиссаде, даже приборов не нужно при таких-то условиях. Механизации нет, скорость выдерживаю на глазок, если бы не болтанка, было бы вообще хорошо. А так даже по сторонам особо не посмотришь, все-таки первый полет, приходится постоянно следить за высотой и за скоростью. Крены на автомате убираю, педалями практически не работаю, незачем. Самолет отлично управляется, в воздухе сидит плотно, никуда не валится сам по себе и в стороны не рыскает. Правильно рассчитал аэродинамические точки, так получается!

Короче, иду в точку, усилия на ручке убрал скоростью, вверх не взмываю, вниз не проседаю, по сторонам не рыскаю и никуда не заваливаюсь.

Высота – тут все понятно, пока только на глаз приблизительно прикидываю, на основании прежнего опыта. А скорость? Как уже говорил, по ручке определяю. Да, тоже опыт, а куда деваться-то? Если скорость падает, то самолет начинает висеть на ручке, ворочается тяжело, становится валким и неповоротливым. Чтобы его удержать на глиссаде, приходится увеличивать тангаж, постоянно поддергивать машину вверх. А это значит, терять скорость еще больше. В результате можно свалиться на крыло и… Земля-то вот она, бац, и все. Угробишь машину и угробишься сам. Повезет, если выживешь, но поломаешься точно. Проверять это утверждение на собственной шкуре нет никакого желания, поэтому скорость лучше не терять.

Если же скорость начинает расти, то аппарат как бы вспухает, вверх лезет, и его придавливать все время нужно. Про приземление в нужной точке можно забыть, увеличение скорости на посадке ведет к перелету и даже уходу на второй круг. Короче, тонкостей тут хватает, объяснять долго, педагогический талант для этого нужен. В общем, лечу, и ладно…

Над усадьбой прошел низко-низко. Ну, не совсем низко, конечно, колесами по крыше не прокатился, по коньку и печным трубам тоже не чиркнул, но… Это было близко, очень близко. Похулиганил!

Над трубой попал в горячий столб воздуха, вдохнул запах горящих дров и запоздало испугался. А ну как искры бы из печки летели? Вспыхнул бы мой самолетик за милую душу. Больше подобной глупости не сделаю, одного раза достаточно.

Краем глаза успел выхватить чей-то силуэт возле крыльца, а дальше уже не до смотрин было, промелькнул подъездной круг, липовая аллея с подстриженными шаром кронами, и вот она, полоса грунтовая, прямая, как говорили у нас когда-то.

Шр-р, шелестит пропеллер, мелькает внизу плетень, убираю обороты на малый газ и жду, жду, жду. Успеваю увидеть столпившийся под колдуном народ, и довольная усмешка сама собой налезает на лицо – наконец-то помощники и прочий деревенский люд перестали хаотично метаться по полю, научились порядку. Подействовала разъяснительная работа, точно подействовала. Ну и ограждение помогло, без него никакие объяснения не помогли бы…

Скорость падает, самолет начинает проседать… Куда там нужно смотреть, чтобы притереть аэроплан к земле?

Вспомнилось из той жизни…

Читал когда-то очень интересную книгу про летчиков… В ней опытный инструктор рассказывал об одном интересном эпизоде из своей богатой практики – кто-то из учеников никак не мог определить высоту выдерживания на посадке. И так с ним бились, и этак, ничего не получалось. То высоко выровняет, потеряет скорость и уронит машину, то низко. И тоже сильно приложит из-за высокой вертикальной скорости. Встал вопрос об отчислении курсанта.

После некоторого раздумья инструктор нашел выход. В выходной оформил ему увольнительную, и целый день катался с ним на электропоезде по пригородным московским маршрутам. Посадил его у окна электрички и приказал смотреть в окно под нужным углом зрения, запоминать высоту…

Зато на следующий день тот курсант выполнил все посадки на «отлично». Так-то…

Воспоминание пронеслось перед глазами в одно мгновение, а руки уже плавно потянули ручку на себя. Вертикальная скорость уменьшилась, самолет начал потихонечку выравниваться, переходить из снижения в горизонтальный полет. Выдерживание. Земля все ближе и ближе, снижаемся буквально по сантиметру. Осталось чуть-чуть, на два пальца высоты, пятой точкой чувствую я эту землю. Еще чуток на себя, скорость падает, нос самолета задирается… Колеса шуршат по скошенной траве, и аппарат мягко притирается к планете. Есть касание на три точки!

Пробег короткий, останавливаюсь буквально через десяток метров. Тут же разворачиваюсь на сто восемьдесят и подгазовываю, своим ходом качусь к началу нашей травяной полосы. Тормозов на самолетике еще нет, поэтому перед стоянкой просто перекрываю подачу топлива и выключаю зажигание. Все!

Винт еще прокручивается какое-то время по инерции, но очень скоро останавливается. Замирает окончательно, в наступившей тишине звонко потрескивает моторчик. И только тогда срывается с места толпа, подбегает, окружает самолет со всех сторон, тянет вперед свои нетерпеливые ручонки, старается дотронуться до обшивки пальцами. Ругается на чем свет Прокопыч, срывается на подзатыльники мальчишкам, да никто не обращает на него никакого внимания. Ладно, планер, к нему народ уже как бы и попривык. Подумаешь, птица и птица, только большая и деревянная. А это другое, тут есть мотор и пропеллер!

– Да ладно, пусть немного потрогают, – останавливаю разбушевавшегося кузнеца. – Дырку, верю в здоровое благоразумие деревенских, пальцами не проковыряют, а все остальное не страшно.

– Да как же так, – сокрушается и взмахивает руками от огорчения Прокопыч. – Непорядок же!

Задевает при этом кого-то из самых любопытных по уху. Тут же вспыхивает громкая перебранка, люди оборачиваются, прислушиваются. На какое-то время появилось новое развлечение, ссора ширится. К кузнецу тут же подтянулись подмастерья и помощники, у противника мгновенно образовывается пополнение за счет обиженных мастером любопытных. До мордобоя дело не доходит, мое разрешение трогать аппарат мгновенно расходится среди толпы, и это оказывается более интересным.

Вылезаю из кабины и попадаю в крепкие объятия отца. Стискивает так, что ребра затрещали. И ладно бы только это, перетерпел бы. Так ведь отпустил, отстранил от себя, вгляделся в лицо и еще раз крепко-крепко к своей груди прижал. И чем мне теперь дышать? Крепки отцовские объятия, не вывернешься!

Замычал, пересилил, вывернулся и чуток отодвинулся назад:

– Задушишь же!

– Ничего, сынок, ничего, – промокает платком глаза. – Не страшно. А ты молодец! Порадовал отца.

Оглядывается назад:

– Что я тебе говорил, Дарья Александровна? Взлетит! А ты сомневалась…

* * *

Второй вылет наметили после обеда. А пока прошли в дом. Эмоции распирали отца, все не мог успокоиться и рвался вместе со мной в небо. Мачеха, как могла, отговаривала и в конце концов отговорила. Основным аргументом выступило то, что нет кабины и остекления:

– У Николая хоть куртка плотная есть, а у тебя? Или ты в шубе полетишь?

– А что? Могу и в шубе, – хорохорится отец. Но при этом задумчивым взглядом окидывает меня и тут же подмечает покрасневшие обветренные щеки, заляпанную мошкой куртку. – Впрочем, ты права, в шубе летать, только народ смешить. Этого я себе позволить точно не могу. Сегодня же накажу Игнату прикупить для меня в городе подходящую одежду.

– Если управляющий в город поедет, то хорошо бы было пригласить к нам Александра Карловича? – пользуюсь подходящим, как мне кажется, моментом и вклиниваюсь в разговор.

– Зачем? – отец даже останавливается, заодно придержав за руку и супругу.

– Как зачем? – якобы удивляюсь такой непонятливости и тут же поясняю: – Чтобы получить новую привилегию, конечно же!

– Ты еще с прежними не разобрался, а уже новую получить хочешь? – влезает в разговор мачеха.

– Хочу, – улыбаюсь обветренными губами. Сухая кожа трескается, на боль стараюсь не обращать внимания, пытаюсь объяснить. – Упустим момент, и изобретение уйдет в чужие руки.

– И что? – из чистого упрямства возражает мачеха. На самом-то деле все она уже поняла и даже просчитать возможные выгоды успела. И отец молчит, слушает внимательно, то на меня, то на жену посматривает с затаенной хитрецой во взгляде. Что-то прикидывает для себя, похоже. Интересно, что?

– Скажите, Дарья Александровна, – спокойным голосом спрашиваю, и мачеха морщится от официальной формы моего обращения, – вот вы за границей были, на авиационные шоу ходили…

– На что мы ходили? – ожидаемо удивляется и перебивает меня мачеха. Ну так на то и расчет был, удивить.

– На шоу, – терпеливо объясняю. – Это выступление так называется.

– Где называется? Что-то я такого нигде не встречала.

– В Штатах, – машу рукой. – У них все выступления – шоу. Ну, да не в этом дело. Вы за границей много самолетов видели?

Мачеха хмурит ровный лобик, вспоминает. Отец же уже все понял и улыбается одними глазами. Но мачехе нужно отдать должное, соображает быстро, поняла уже, куда я веду разговор.

– Ты хочешь сказать, что там, – показывает рукой куда-то в сторону воображаемой границы, – таких самолетов нет?

– А разве есть?

– Не знаю, – смотрит на мужа. Тот в ответ пожимает плечами. Мачеха делает неожиданный вывод: – Ну-у, если ты уверяешь, что таких точно там нет, то привилегию просто обязан получить. Отец тебе в этом поможет. Я права, Дмитрий Игоревич?

– Абсолютно права, моя дорогая, – целует руку супруге довольный таким поворотом отец. – Сегодня же вызову Паньшина.

Пока они милуются и смотрят друг на друга масляными глазами, я пользуюсь случаем и начинаю давно задуманную игру:

– Привилегии это, конечно, хорошо, все какая-то копейка капать будет. Но… – упоминание о деньгах и последующая демонстративная пауза заставляет обоих родичей заинтересоваться и внимательно посмотреть на меня в ожидании продолжения. – Этого мало, очень мало. Вы уже убедились, что мы можем сами построить такой самолет. И сами же сможем его продать. А это уже совсем другие деньги…

– Продать, – с явным скепсисом в голосе задумчиво произносит мачеха. – Кому они нужны, эти твои самолеты?

– Ты не поверишь, Дарьюшка, но еще как окажутся нужны, – опережает меня отец. – Признаться, я и сам подумывал о чем-то подобном. С планером у нас бы ничего не получилось, а вот с самолетом вполне может. Особенно если заручиться поддержкой в столице.

– И ты готов тратить деньги на эту сомнительную авантюру? – внимательно смотрит на мужа мачеха.

А я молчу, слушаю, мотаю на ус, в разговор не лезу.

– А ты припомни, сколько стоили билеты на выступления за границей? А сколько там народа присутствовало? Поверь, если люди готовы тратить деньги на подобные развлечения, то это точно стоящее дело. И это я еще военную составляющую не рассматриваю, а она тут точно присутствует. Ведь присутствует же, сын?

Довольно улыбаюсь и киваю в ответ. Ай да отец, все уже просчитал, все правильно рассудил. Если заручится поддержкой военного ведомства, то и ссуды получит, и заказы. Надо его поддержать:

– Конечно! На самолет можно установить бомбодержатели и получится бомбардировщик. Можно перевозить почту, курьеров, можно возить грузы для армии и гражданского населения. Можно быстро долететь туда, куда обычным способом добираться будешь не один день. Да много что можно!

Отец задумчиво смотрит на меня. Я прямо-таки вижу, как в его голове сейчас крутится одна-единственная мысль – откуда?

Глава 18

Бодаться взглядами не вижу смысла, ни к чему хорошему это не приведет. Да и зачем, что и кому я хочу доказать? Отцу? Он и так со всех сторон меня прикрывает, поддерживает во всех начинаниях, одобряет мою позицию. Но и отводить взгляд нельзя, сейчас это будет проявлением слабости, завуалированным признанием в чем-то нехорошем, в трусости. Поэтому держусь и стою прямо, но школа никуда не делась, и нахожу отличный выход из этого сложного положения:

– Нужно приобрести землю в пригороде столицы и построить на ней небольшие мастерские. Будем делать не только наши самолеты, но и еще кое-что. Вон сколько привилегий оформляем, неужели не выберем что-то подходящее? Что и сделать несложно, и на чем заработать хорошо можно.

– Почему не здесь, почему именно в столице? – не удержалась от вопроса мачеха.

– Там проще работать, – перевел на нее взгляд. Сработало! Уф-ф! Но придется пояснить, потому как явно не поняла ответ, смотрит требовательно, а в глазах один большой знак вопроса видится. – Большие заводы рядом. Не будет сложностей с размещением заказов…

– Погоди, какие размещения? Ты же только что уверял, что будем сами все делать? – недоумевает мачеха, смотрит то на меня в ожидании разъяснений, то на отца. К последнему прибегает в качестве поддержки.

– Мы не сможем все сами делать, не хватит оборудования, специалистов, материалов и мощностей. На первых этапах придется многое заказывать, те же моторы, например. Не покупать же готовые автомобили, чтобы потом их разбирать на запчасти?

– На что разбирать? – хлопает глазами мачеха.

– На запасные части, – терпеливо разъясняю, нужно же налаживать испорченные моим предшественником отношения? И добавляю тут же: – Дешевле закупать уже готовые моторы и с небольшой переделкой устанавливать их на наши самолеты. Сюда же нужно добавить колеса, их мы тоже не сможем сами делать, ткани на обтяжку крыльев, фанеру, стекло…

– Господи, стекло-то тебе зачем? – удивляется мачеха.

– Будем делать остекление кабины, – начинаю рассказывать, и в этот момент меня перебивает отец:

– Николай, а ну-ка, пойдем в кабинет! – и тут же переводит взгляд с меня на жену. – Дорогая, извини, но нам с сыном нужно срочно переговорить. Ты же сможешь удовлетворить свое любопытство в другой раз.

Да дома идем молча, отец впереди, за ним я, замыкает наше шествие мачеха. Уже у крыльца осторожно прикасается к моей руке, вынуждает тем самым удивленно оглянуться.

– Николай, ты только постарайся сначала выслушать отца. Дмитрий Игоревич тебе добра желает. Просто… – женщина замялась. Видно было, как с трудом подбирает нужные слова. Наконец договорила: – Ты очень сильно изменился за время нашего отсутствия. И я, и отец это видим и пока не знаем, как к этому относиться. Прежний ты был злой мальчишка, вздорный и слабохарактерный, нынешний же совсем другой. Мне тяжело с тобой таким разговаривать, а уж отцу… Поэтому прошу, выслушай все, что он тебе скажет, и не торопись с ответом, подумай сначала хорошо. Услышал ли ты меня?

Кивнул в ответ. Говорить нечего, да и не хочу. А подумать есть над чем, хотя бы над этими словами. С чего бы это Дарья Александровна меня предупреждать принялась?

– Ступай, не нужно отца заставлять ждать, – отпустила мой локоть мачеха, улыбнулась и перекрестила напоследок.

И это было очень, очень неожиданно…

Вошел, притворил за собой дверь, остановился посередине.

– Чего замер? Проходи, садись, – отец подождал, пока я усядусь в кресло, подошел к двери и плотно ее притворил. На мой вопросительный взгляд ответил:

– Чтобы любопытные не подслушивали.

Уселся в свое любимое кресло, помолчал, потарабанил пальцами по столешнице, тихим голосом заговорил:

– Если бы не был твердо уверен, что ты мой сын, то сегодня подумал бы, что подменили тебя, – нетерпеливым движением руки остановил готовые вырваться у меня слова, продолжил так же тихо, но твердо говорить. – Еще весной мой сын не был способен не то, что своими собственными руками что-то сделать, но даже подойти к мастерским. Это был, как ты неоднократно во всеуслышание заявлял, не твой мир. Ты никогда не разговаривал с простыми людьми, держался своего круга приятелей. Да, мне не нравился твой выбор, но я молчал, уважая его. Надеялся, что со временем ты сам разберешься, кто из них кто. Все-таки ты мой сын, кровь свое дело сделает. Так я думал. И оказался отчасти прав.

Отец не утерпел, встал на ноги, прошелся до окна, постоял минуту молча, развернулся, уставился мне в глаза пристальным взором:

– Как можно так измениться за одно лето? Что так на тебя повлияло, что ты забыл не только свое первое увлечение, эту Марию Удомскую, но и ее прилипалу-братца. А Жорж? Раньше мы только про него и слышали. Жорж то, Жорж се. То он от нас не вылезал, то ты с ними в одной компании пропадал днями. А теперь как обрезало! Не скрою, я этому очень рад и горд за тебя. Но что так могло на тебя повлиять, что ты переменился буквально на глазах?

Сижу, слушаю, молчу. Что сказать, не знаю. То есть знаю, конечно, но об этом лучше промолчать. Отец же подождал-подождал, да и снова заговорил:

– Может быть, кто-то другой, более опытный и старший подсказывает тебе все эти мысли? Кто? Учителя? Нет, Степан говорил, это у тебя началось еще раньше, до их прибытия в усадьбу. Тогда единственное, что можно предположить, это появление нового товарища? Ты должен, просто обязан меня с ним познакомить. Пойми, это и в твоих интересах тоже, – и тут же совершенно не к месту добавил: – Все-таки ты мой сын…

– Знаешь, – после короткой паузы я медленно, с расстановкой начал говорить. – Все то, о чем ты сейчас говоришь, я забыл. Погоди, не перебивай. Дело в том, что после падения с крыши сарая я потерял память. Полностью. Не знаю, что именно докладывал тебе дядька, но… Что?

– Ты никогда не называл Степана дядькой…

– Вот еще одно доказательство того, что я говорю правду. Потеря памяти – страшное дело. Пришлось все учить заново. Я не помнил, как меня зовут, забыл все, тебя, мать, семью. Степан помог, рассказывал мне днями и ночами про мое детство, юность, про привычки и проделки, про увлечения. Кстати, он точно так же обратил внимание, что я переменил свое отношение к Удомским. И что перестал общаться с Сержем и Жоржем. А про дуэль он тебе доложил?

– Доложил, – кивнул отец.

– И учителей для того нанял, чтобы если не вспомнить, то заново узнать все забытое. Хотя, – пожал плечами, – все узнать за столь короткое время невозможно.

– Постой! – вскочил на ноги отец. – Откуда тогда ты взял все эти знания, как строить планер и самолет? И эти умения в работе с деревом и металлом. А переделка автомобиля в этот твой самолет? Откуда?

– Да было бы что там переделывать, – отмахнулся. – На самом деле все эти знания просто сами по себе возникают у меня в голове. Вот только что ничего не было, и вдруг появилось. Как-то так. Сам порой удивляюсь, откуда все берется?

– Допустим, – внимательный взгляд отца пронизывает до печенок. – Слышал я о подобных твоему случаях. Но никогда в такое не верил. Если бы своими глазами не видел, то… Не знаю, не знаю… Хорошо, принимаю, но не понимаю, как такое возможно. А теперь ответь мне, почему мой сын и единственный наследник настолько редко посещает церковь? Я ни разу не заставал тебя за молитвой, ты даже лба не крестишь, когда за стол садишься. Почему? У тебя нелады с церковью? Неужели ты все-таки поддался влиянию этих безбожников, Жоржу с компанией?

Вот я и вляпался! А ведь сколько раз Степан мне напоминал о посещении храма? Точно уж не один и не два. А сколько выговоров я от него получил в свое время? Много…

Правда, стоило только приехать отцу, как все его увещевания закончились. Посчитал свой долг воспитателя выполненным? Свалил все на семью и умыл руки? Молодец, а я теперь огребаю за свою забывчивость…

Хорошо, когда есть на кого вину свалить.

Увлекся строительством и обо всем забыл, и уж не Степан в этом виноват, точно. Оправдывает ли это меня? Отнюдь. А что-то отвечать нужно, отец ждет…

– Виноват, каюсь, – самое лучшее будет сказать, как оно есть. – Настолько загорелся самолетом, что обо всем забыл. Просыпаюсь, только о том и думаю, как сделать его лучше. Чтобы летал дальше и дольше, чтобы грузов много поднимал, пассажиров побольше. Насчет моторов тоже мысли из головы не выходят. Закрутился! Завтра же и схожу.

– Вместе сходим, – улыбнулся отец. – Ну а теперь расскажи, что ты там насчет приобретения земли под столицей говорил…

* * *

Сгоревший сарай никак не аукнулся младшему Катыкову. То ли интуиция у старшего графа сработала, то ли вовремя занесенный в полицейский участок барашек в бумажке помог, но Жоржа удалось по вдруг возникшей срочной необходимости отправить за границу до возбуждения дела о поджоге. Производство же придержали до поры до времени. Ненамного, но и этого хватило, чтобы успеть выехать. До границы рукой подать, в экипаже утром выедешь, в городе на проходящий поезд сядешь и через полтора дня на той стороне будешь. Это со всеми таможенными и полицейскими проволочками.

Сам граф отделался одним формальным допросом, да и допросом это назвать можно с большой натяжкой. Скорее, побеседовали с приставом со всем уважением, отобедали, как водится, да и расстались к обоюдному удовольствию. Один с облегчением, что успел единственного наследника куда подальше от греха спрятать, и злостью за порушенные им долгосрочные планы. Второй, в полицейском белом мундире, уехал довольным, тяжело отдуваясь после сытного обеда в пышные ржаного окраса усы. Коляска жалобно скрипнула рессорами под мощной тушей пристава и покатила прочь от графской усадьбы, увозя с собой не только самого господина полицейского, но и кое-какие подарки в виде двух полных корзин. Сам же пристав вольготно развалился на сиденье, безжалостно задвинул в угол коляски секретаря и придремал. Всхрапывал, вскидывался, оглядывался по сторонам и отдувался. Косился на замершего помощника и дотрагивался рукой до нагрудного кармана. Проверял, похрустывают ли в нем замечательные бумажки, и снова засыпал с довольной улыбкой…

Мария Сергеевна Удомская еще несколько раз наносила визит соседям, подолгу вела беседы с княгиней Дарьей Александровной, расхваливала ее дочерей, всячески старалась поддерживать добрые соседские отношения. Каждый раз ее сопровождали обе дочери. Тем в последнее время нечем было заняться. Серж замкнулся, никуда не выходил из своей комнаты, ссылался на необходимость готовиться к поступлению в училище. Жорж уже неделю как не показывался вообще нигде. Мария Сергеевна пыталась расспросить дочерей, что такого произошло, что такая сплоченная компания молодых людей вдруг ни с того ни с сего распалась, но внятного ответа ни от Маши, ни от Лизоньки не добилась.

Откровенно говоря, она и рада была такому исходу, потому что чувствовалась в младшем Катыкове некая гнильца. И вот наконец-то можно спокойно вздохнуть и перестать тревожиться за старшую из дочерей. Нет, ни о какой влюбленности Марии в Жоржа и речи не шло, уж о чем, о чем, но об этом бы княгиня сразу узнала. Материнское сердце подсказало бы, да и тайн особых у обеих дочерей от маменьки не было. А вот увлеченность была, умел Жорж произвести впечатление на барышень красивыми разговорами. Сколько раз она пыталась образумить Машу, прекратить эти гуляния, регулярные выезды на реку.

Как старалась вдолбить в голову старшей необходимость более тесного общения, нежели дружеские, с младшим Шепелевым, и все зря. Со слов дочери, младший Шепелев по всем статьям про-игрывал младшему Катыкову. Одно только упоминание о Николае Дмитриевиче заставляло дочь кривиться.

Дальше случилось то, о чем она все это время боялась думать. Все эти новомодные игры привели к закономерному итогу – Николай упал с крыши сарая и сильно побился. Дочери говорили, что вроде бы как даже руки-ноги переломал. Но в последнее утверждение верилось слабо, иначе как объяснить тот факт, что княжич уже через неделю весело бегал по своей усадьбе? Это Мария Сергеевна своими глазами видела.

На радость матери, Машенька впервые начала проявлять какой-то живой интерес к княжичу.

Так что, слава богу, что все закончилось, что пропал куда-то этот Жорж…

К сожалению, сам глава семейства Шепелевых постоянно был чем-то занят, за все визиты только раз получилось застать его в усадьбе, да и то князь быстро поздоровался и тут же удалился, сославшись на некие неотложные дела.

Марии Сергеевне было очень любопытно, чем же так занят князь, что не может выделить время на гостей. И ладно бы гостей, но и сама княгиня Дарья Александровна в приватном разговоре в порыве души тоже жаловалась на недостаток внимания со стороны мужа.

И наследник, младший Шепелев, тоже куда-то запропал. Как ни старались Мария с Лизонькой разговорить подруг, но сестры княжича больше отмалчивались или отделывались незнанием. Подобная таинственность сильно интриговала Удомскую, толкала ее на необдуманные поступки в виде настойчивых расспросов, заставляла снова и снова велеть закладывать экипаж и ехать в гости к соседям.

От этих постоянных разъездов коляска совсем было развалилась, но добрая соседка, видя такую беду, соблаговолила помочь, походатайствовала перед мужем и получила разрешение произвести скорый ремонт экипажа в своих мастерских. На время ремонта Марии Сергеевне была выделена карета Шепелевых. Мария Сергеевна для приличия немного поотнекивалась да и согласилась. Ведь это еще одна причина, по которой можно чаще бывать у соседей.

А потом она увидела летящий в небе самолет! И даже велела остановить карету, чтобы спокойно рассмотреть диковинную тарахтящую птицу.

Княгиня быстро сопоставляла в голове факты. И все вставало на свои места. И постоянные отлучки по каким-то своим делам старшего князя, и его частые поездки в город, этот несносный управляющий с его грязными руками, после которого пришлось приказать отмыть всю карету. И даже отсутствие младшего Шепелева прекрасно ложилось в выстроенную теорию. Ведь дочери еще тогда уверяли, что деревянным планером управлял именно младший княжич. Вспомнилось, каким злым и раздраженным выглядел младший Катыков, когда с Сержем и дочерьми вернулся в усадьбу с пикника. А она тогда не поверила, позже специально расспросила Дарью Александровну, так ли это. И получила утвердительный ответ к ее полному удивлению. И недавно сгоревший сарай с последующей пропажей Жоржа, и добровольное заточение Сержа в своей комнате теперь тоже становились понятными.

Мария Сергеевна проводила глазами летящий над лугами самолетик, проследила, куда именно он полетел, и задумалась… Пожалела, что в эту поездку дочери остались дома, приказала разворачивать лошадей и ехать в имение Шепелевых. Нельзя было пропустить такое нерядовое событие…

* * *

Отец сдержал свое слово, собственноручно написал текст телеграммы. Ну и приказал управляющему отправить кого-нибудь потолковее в город, телеграфировать Паньшину о срочном вызове.

Поговорили с ним и о моем предложении о приобретении участка под строительство небольшого заводика. Здесь пришлось поспорить. Сначала отец намеревался удовлетвориться получением очередной привилегии и начал меня убеждать:

– Пойми, Николай, у тебя этих привилегий уже столько, что если с каждой будет по рублю в месяц капать, то ведро накапает. Зачем тебе вешать на себя лишние хлопоты? Ты просто не знаешь, что такое грамотно наладить производство. Это же нужно подобрать подходящее место, чтобы и дорога была, и рабочим было легко добираться. Ты же наверняка какие-то станки захочешь поставить, а это потребует электричества. Опять же, столярные мастерские рядом с кузнечными не поставишь, не позволят. Из этого следует, что участок понадобится большой. Ты хоть представляешь, сколько на все это дело может понадобиться денег?

– Нет, не представляю, – не стал спорить. – Знаю только одно. Свои самолеты лучше строить в собственных мастерских. Тогда и качество будет хорошее, и выгода больше получится.

– Насчет качества согласен, а с выгодой нужно садиться и считать. И даже если это на самом деле будет настолько выгодно, то я пока не готов свои собственные средства вкладывать в незнакомое дело. Ты можешь дать гарантию того, что эти твои самолеты будут хорошо продаваться? Я вот думаю, что мало кто их будет покупать.

Отец посмотрел на меня, вздохнул и попытался смягчить свою резкость:

– Ты не думай, что я не желаю тебя поддерживать. Мне нужно, чтобы ты на жизнь смотрел с реальных позиций, а не витал в своих облаках. Понимаешь? А насчет продаж я сужу по автомобилям. Их ведь на самом деле сейчас мало кто покупает. Не задумывался, по какой причине?

В ответ помотал головой. А и вправду, почему?

– Да потому, что с автомобилями хлопот больше.

– Да как же больше? – воскликнул, не выдержал такого несправедливого обвинения. – Что там конюшня, что тут гараж. Там сено и ячмень, тут бензин и масло. Одинаково, вроде?

– Но ты не учитываешь инерции мышления людей. Они веками привыкли на лошадках перемещаться, где все знакомо, налажено, где понятно, что и как делать. А тут новое, неизвестное, дурно пахнущее и к тому же пожароопасное.

– А то сено не горит, – пробормотал лишь из одного чувства противоречия. Так-то отец прав, косность мышления никуда не делась. Все новое трудно и долго приживается.

– Еще как горит, тут ты прав. Но машин от этого больше не продают. Ты редко бывал в столице, поэтому не знаешь, как мало автомобилей ездит по улицам. А самолетов будут покупать еще меньше. Разоримся, сын!

– Не разоримся! Мы же не будем в одно самолетостроение упираться. Наладим производство хозяйственной мелочовки, подберем наиболее ликвидное из моих привилегий. Выйдем на самоокупаемость, никуда не денемся. А самолеты можно предложить военным.

– Тут ты прав. Если получить военный заказ, то… – отец спохватился. – А тебе это зачем нужно? Или ты передумал поступать в училище и решил стать промышленником?

– Мал я еще для промышленника, – успокоил отца. – И в училище поеду. Отучусь, стану офицером, а там будет видно, куда дальше идти.

– Слышу речи не мальчика, но мужа, – довольно улыбнулся отец. – Ладно, насчет приобретения земли я подумаю, посоветуюсь с Паньшиным, послушаю, что он на это скажет. Все-таки отстал я от столичной жизни, перестал следить за происходящими там событиями. Может быть, тебя уже кто-нибудь опередил с твоими самолетами.

– Не опередил, не радуйся, – улыбнулся в ответ. И предложил ехидным таким голосом: – Кстати, ты со мной полетать не хочешь? А то я сейчас еще разок намереваюсь в небо подняться.

– А и полетели. С превеликим удовольствием! Только Дарье Александровне говорить не будем, договорились?

– Договорились…

Отец, словно маленький, осторожно приоткрыл дверь. Поморщился, когда та еле слышно скрипнула, высунул голову в холл, осмотрелся и только тогда выскользнул из кабинета. Поманил меня следом за собой. И мы почти что на цыпочках проследовали таким образом мимо выпучившего глаза на наши художества дворецкого.

Так же тихонько постарались спуститься с крыльца и только потом быстрым шагом направились к самолету.

А там всем руководил Прокопыч. Любопытный народ толпился поодаль, у ограды, а подмастерья кузнеца протирали мотор замасленными тряпицами. Наводили блеск на металлические части.

– Я гляжу, кузнец совсем свою кузницу забросил? – на ходу обернулся отец.

– Это же и его детище тоже, – вступился за мастера. А то еще обрежут ему финансирование, как жить будет?

– Тоже мне, детище, – фыркнул отец. – А порулить дашь?

– Мал еще, – нахмурился. И рассмеялся, увидев вытянувшуюся физиономию родителя. – Шучу. Конечно же, дам!

– Ишь, шутит он. Я вот тоже как сейчас пошучу, – хмурится отец. А в глазах чертики так и пляшут. Оценил, выходит, шутку.

– Ваше сиятельство, самолет осмотрен, заправлен и к вылету готов, – старательно рапортует Прокопыч. Еще бы, сколько раз мы с ним этот доклад репетировали.

– Молодец! – хвалит мастера довольный таким подходом отец. А я за его спиной показываю кузнецу большой палец. Конечно же, молодец.

Сначала пассажира на соседнее сиденье посадил. Посмотрел, как он пристегивается, потом еще и лично проверил надежность привязных ремней – подергал рукой. Бегом осмотрел аппарат со всех сторон на наличие дырок, попинал колеса, покачал плоскости и оперение, прокрутил винт и нырнул в кабину. Теперь уже отец мой ремень проверил подергиванием, повторяет за мной все мои действия. Ну и пусть, хуже не будет.

Смотрю, отец мне за спину уставился, поморщился. Оглянулся, ничего не увидел.

– Что там такое?

– Да карета наша подъехала, еще раз оглядывается отец. – Наверняка Удомские пожаловали. И принесла же их нелегкая! Вот что, Николай, давай-ка ты пошевеливайся, а то сейчас Дарья за нами кого-нибудь пришлет.

– Раньше не присылала, а тут вдруг позовет? – усомнился.

– Раньше у нас самолета не было, – пояснил отец.

Отвечать ничего не стал, глянул на колдуна – появился слабый ветерок со стороны реки, нам как раз встречно-боковой будет. Махнул мастеру, дал команду на запуск. Дальше «Контакт», «От винта», помощники в хвост вцепились, придержали самолет на месте.

Прогрелись, дал обороты. Отец постоянно оглядывался, опасался все время, что вот-вот кто-нибудь заявится и только сейчас успокоился, уселся поудобнее, выпрямил спину.

Дал отмашку назад, помощники нас и отпустили. Газ до упора, педали ровно, ручку чуть от себя, самолет рванулся вперед, тут же подпрыгнул тяжело на неровностях грунта и пошел, пошел ускоряться. В первый момент вроде бы как приопустил хвост, но тут же выровнялся, даже не успел земли хвостовым костылем коснуться.

Краем глаза вижу, как отец руками в сиденье вцепился. Ну еще бы, потряхивает самолет на неровностях нещадно. Да мы еще и разбегаемся. Ничего, сейчас полегче будет.

А на будущее обязательно надо озаботиться амортизаторами.

Разбегаемся! Был все время наготове, думал, ветерок помешает взлету, сносить в сторону начнет, но к моей неописуемой радости ничего подобного не случилось. Самолетик как шел ровно на разбеге, та и продолжал идти. И никуда не рыскнул, не пришлось педалями шевелить.

Вот уже и на крыло вставать начали, на воздух опереться можно. Потянул ручку на себя, поддернул аппарат, проверил, как он себя поведет. Рано! Не готов он еще взлетать. Разбегаемся дальше.

Еще одна попытка. В этот раз удачно получилось – как раз на неровности подпрыгнули, ну и зависли. Держу, ручку на себя подтягиваю, удержать машину пытаюсь. Нет, рано, не хочет она лететь.

Опять бежим, опять вибрируют колеса, передают на фюзеляж каждую ямку, каждую кочку. Очередной подскок, и снова поддерживаю самолет в воздухе. В этот раз машина не собирается приземляться, пусть неуверенно и неустойчиво, но все-таки держится, держится в потоке! Тарахтит весело моторчик, тянет, тащит самолет вперед, наращивает скоростенку.

А вот и ветер! Налетевшим порывчиком начало плавно сносить вправо, пришлось слегка дать и придержать левую педаль и тут же едва заметно прикрыться правым креном. Чтобы лететь ровно и по прямой.

– Йо-хо-хо! – восторженно орет прямо в ухо отец. И не находит ничего лучше, как в порыве чувств сильно шмякнуть меня ладонью по руке.

А я этой рукой, между прочим, рулю! И скорость маленькая, и в набор высоты еще не успели пойти. Удар! Рука дергается в сторону, вслед за ручкой управления кренится и клюет носом самолет, а земля-то вот она…

Встает косо горизонт и летит прямо в лицо колышущееся волнами зеленое море травы…

Глава 19

Отец вцепился в руку мертвой хваткой, сдавил ее до хруста в кости и замер. Наплывают безудержно зеленые волны, перехватываю ручку управления, хватаю ее левой и тяну влево и на себя. И упираюсь в левую педаль ногой, давлю изо всех сил, вминаю податливую железяку в моторный щит.

Правая законцовка крыла чиркает по траве, но не успевает окончательно нырнуть в зеленую волну, зарыться в волнующемся травяном море. Выдергиваю самолет самым буквальным образом из провала, выравниваю по крену и лезу вверх. Моторчик тарахтит, как ни в чем не бывало, шелестит винт и тащит самолетик вверх, к редким по этому времени суток облакам. Легкое сопротивление травы при касании даже не заметил, но боковым зрением все-таки умудрился зафиксировать зеленые брызги поверх крыла. Сядем, осмотрим…

Набираю метров тридцать и перевожу аппарат в горизонтальный полет. Отпускаю ручку, придерживаю ее коленями и пытаюсь разжать вцепившиеся в мою руку отцовы пальцы. Бесполезно, родительская хватка только усиливается. Поворачиваю голову, а он с ужасом смотрит на свободно ходящую туда-сюда ручку управления и что-то пытается пробормотать побелевшими губами. Но слова словно застряли в его горле и никак не желают выходить наружу. И еще встречный поток этому молчанию очень помогает…

– Я уже руку не чувствую, – наклоняюсь к отцу и кричу ему прямо в ухо. Авось, услышит: – Отпусти, не сжимай так сильно!

Папаня медленно, с видимым усилием поворачивает голову, в обращенных на меня глазах наконец-то просыпается разум, они оживают, из белесых становятся прежними, карими. И розовеют губы…

– Руку отпусти! – кричу еще раз. И, о чудо, отец соображает, пытается разжать пальцы.

К сожалению, ничего у него не получается, ему приходится помогать себе другой рукой. Но и эти усилия не приводят к ожидаемому результату, посводило мышцы. Левой вытаскиваю отвертку из нагрудного кармана и протягиваю отцу:

– Этим попробуй подцепить пальцы и разжать.

Тот ничего не отвечает, только кивает в ответ и перехватывает протянутый инструмент. А я наконец-то немного успокаиваюсь и снова беру управление в левую руку.

Так и летим какое-то время по прямой, в горизонте, без снижения и набора высоты. Пусть отец успокоится и освободит мою руку от своего цепкого захвата.

Еще немного, и моя рука становится свободной. Только вот какая беда, я ее, руку-то, не чувствую совсем. И не то что не чувствую, я пошевелить пальцами не могу. Не получается. Пережал мне отец мышцы и сухожилия.

Отец виновато улыбается, пытается провести какое-то растирание руки, но делает только хуже. Вспыхивает сильная боль. Зато пальцы начинает покалывать, возвращается чувствительность. Дальше – хуже! Каждый удар сердца отзывается в пострадавшей руке болезненным толчком, покалывания переходят в электрические разряды. Выть хочется от этой боли, но терплю. И даже улыбаюсь сквозь выступившие слезы. А отец не успокаивается, натирает и натирает мне руку. До тех пор, пока я не скашиваю глаза на свою многострадальную лапу. А она у меня вся красная от крови!

Испугаться не успел, сначала просто сильно удивился. И тут же сообразил, почему. Отец слишком усердно ковырял свои пальцы отверткой! А теперь пораненной рукой пачкает мою чистую одежку…

Нужно отдать ему должное, пришел он в себя быстро. Увидел мой взгляд, отдернул руку, оторвал рукав и перемотал себе пострадавшую кисть. Подмигнул мне и прокричал:

– Дарья меня теперь на пушечный выстрел к самолету не подпустит!

– Так не говори ей, где ты так пальцы разодрал, – кричу в ответ. И тоже подмигиваю, подбадриваю отца. Очень уж у него вид виноватый. Надеюсь, больше руками размахивать не будет.

Дальше обычный полет по кругу, только на этот раз без урезания маршрута. И сели нормально, и зарулили на место без проблем. И главное, отец не просил дать ему «порулить».

Встретивший нас Прокопыч сориентировался быстро, тут же скинул свой сюртук, предложил его хозяину. Отец отказываться не стал, принял с благодарностью. Ну и с рукой помогли, в ангаре организовали обработку ран. Отмыли от крови первым делом, ничего страшного не обнаружили, несколько проколов и порванная на большом и указательном пальцах кожа. Перебинтовали тряпицей, вообще хорошо стало. И кровь уже почти остановилась.

На пути к дому отец замедлил шаг, приобнял за плечи здоровой рукой, посмотрел искоса и проговорил:

– Зла не держи за мою глупость, сын. Ты молодец! – и тут же заговорил, как будто ничего и не было. – А землю под столицей я найду. И на тебя запишу. Твоя идея, тебе ее в жизнь и воплощать.

– Так я же в училище уеду? – даже остановился от такого неожиданного предложения.

– Училище – это всего лишь два года, – улыбнулся отец. – Они пролетят очень быстро. За это время я только-только подходящий участок найду, оформлю его, план согласую, разрешение получу. Может быть, успею электрическую линию подвести…

– Электричество, это хорошо, – поддакнул. И кивнул на перевязанную руку отца. – Мачехе что говорить будем?

– А так и скажем, отверткой ковырнул. А по-дробности ей знать ни к чему. Верно?

– Верно, – согласился.

– Ах ты, Господи, я и забыл, там же эти Удомские приехали, – увидел знакомую коляску у крыльца отец, схватился за голову в нарочитом ужасе.

А уж когда близко к дому подошли и в окне женские головки увидели, отец вообще глаза закатил:

– Они же все видели! Особенно Мария Сергеевна. Я другой такой любопытной курицы в жизни не встречал. Везде ей свой нос сунуть нужно.

– Ты потише говори, а ну как услышат, – стало несколько неудобно от подобных откровений во весь голос.

– А-а, пусть слышат, – махнул рукой отец. – А если и не услышат, так жена все расскажет, не удержится.

А вечером приспичило мне до кухни дойти. В доме уже спать собирались, сестры давно по своим комнаткам разошлись. А меня пустой желудок в путь-дорожку погнал. Перенервничал я сегодня здорово, адреналину нахапал будь здоров сколько. А куда его девать, если физической активности не было? Вынужден был гостей развлекать заумными беседами. Вот теперь и приходится заедать, а для этого нужно до кухни дойти. Как раз путь мой мимо кабинета лежал. Ну, да об этом все знают.

Иду я тихонько, почти крадусь на цыпочках, потому как беспокоить домашних не хочу. Скромный я потому что. А дверь в кабинет возьми и окажись приоткрытой. И голоса, оттуда доносящиеся, очень хорошо в эту позднюю пору слышно.

Я не прислушивался, честно, просто мимо проходил. Ну ладно, не проходил, крался, но это к делу точно не относится. Ну а то, что мои шаги в кабинете не смогли по этой причине услышать, так то не мои трудности.

– А если бы вы упали? Если бы разбились? – В голосе мачехи слышалась настолько явно выраженная обеспокоенность, что я поневоле приостановился, замер в коридоре, не дыша.

– Ну не разбились же, Дарьюшка, – бубнит ласковым голосом отец. Я прямо вижу, как он при этом супругу по спинке здоровой ладошкой поглаживает, успокаивает то есть. – Николай с самолетом управляется, как я с коляской. Ты бы видела, как он мою руку пытался от себя отцепить. Ручку управления в коленях зажал и так летел. Представляешь?

– В том-то и дело, что очень хорошо представляю, дорогой, – воркует мачеха. – Но все равно пообещай мне больше на этом самолете не летать. Ты у меня один на все времена, и случись что, мне без тебя не жить.

Причем сказано это было настолько серьезно, что даже я, находясь в коридоре, этому поверил.

– Обещаю, что на этом самолете больше ни разу в небо не поднимусь, – как-то слишком легко тут же соглашается отец.

И я понимаю, что «на этом» – это и означает. А на другом вполне можно и полетать!

– Да и привязаны мы были надежно, а скорость и высота небольшие, только-только от земли оторваться успели. Ничего бы не случилось, – продолжает увещевать женушку отец. – Рюмочку мятного ликера для успокоения нервов не желаешь?

– Ну, если только глоточек, – после короткого раздумья соглашается мачеха.

Слышу скрип ножек кресла по паркету, шаги отца и звяканье стекла в буфете. Ага, разливает, понятно. И тут же голос мачехи, тихий и еле разборчивый доносится до моих ушей. Отец, занятый напитками в дальнем углу кабинета, этого слышать не может, а вот я, почти приникший к двери, отлично каждое слово разобрал.

– А как бы хорошо было, если бы этот проклятый самолет упал и разбился. Господи, прошу, умоляю, сделай так, чтобы в следующий раз мой муж уцелел, а этот выродок насмерть побился.

Не выдержал, заглянул в узкую приоткрытую щель, а там мачеха мило так улыбается в спину отцу. А глаза при этом такие холодные, что меня прямо на месте чуть было не приморозило. Ну надо же. А с виду вполне приличным человеком казалась. И вроде бы ко мне неплохо относилась. На словах. А на деле вон оно как выходит. Для дочурок своих старается, а я им как кость в горле…

– Милая, ты что-то сказала? – оборачивается к супруге отец. В одной руке держит две ликерные рюмки, в другой бутылку зеленого стекла. Или просто с зеленым содержимым.

– К ликеру хорошо бы шоколаду? – мачеха улыбается мужу, а я тем временем тихонечко-тихонечко отодвигаюсь в сторону, в темноту холла. Хорошо, что нет на месте дворецкого, да и слуги все по своим каморкам разошлись, никто не видит моих ухищрений…

* * *

Отец свое слово сдержал и больше со мной в полет не просился. А я, что греха таить, каждый день и не по разу уже уверенно бороздил воздушные просторы. На второй день еще по кругу летал, правда, круг этот с каждым разом становился все шире и шире. На третий же день рискнул для начала перелететь через реку. Прошел вдоль русла, прислушался к уверенному тарахтению бензинового агрегата, вдохновился его бесперебойной работой, тьфу-тьфу три раза, чтобы не сглазить, да так и пошел дальше вдоль реки. То отходил в сторону, рассматривал с высоты наиболее красивые места, то так и шел прямо над водой, то и дело распугивая многочисленных рыбаков.

И развернулся только тогда, когда на горизонте город показался. До родного аэродрома добрался без помех, приземлился, как учили, а там сюрприз. Поджидает меня прямо на летном поле господин Паньшин, осчастлививший нас наконец своим появлением. Стоят вместе с папенькой у ограждения, наблюдают, как я на посадку захожу.

Как он вдохновился увиденным самолетом, это нужно было видеть. Три раза вокруг самолета обошел и каждый раз при этом в кабину заглядывал. Тут же вдобавок можно и руками потрогать, а не то, что одни бумажные рисунки разглядывать и в уме представлять, как оно в натуре выглядеть будет.

В конце концов не выдержал:

– Николай Дмитриевич, не разрешите ли мне в этот ваш самолет залезть? Так сказать, чтобы на личном примере прочувствовать, каково оно, в таком аппарате живому человеку находиться?

– Отчего же? – тоже решил повитийствовать. – Полезайте внутрь, сделайте такое одолжение.

Увидел, как Александр Карлович только что вытащенным из кармана белоснежным платочком начинает сидушку от пыли протирать, и не утерпел, хмыкнул:

– Да там чисто, платье ваше не пострадает.

– Да? – усомнился поверенный и еще раз осмотрел сиденье. Внимательно оглядел платок, пожевал губами, оглянулся на отца. – Вы, несомненно, правы, но прошу правильно понять и мои сомнения, ведь здесь и сейчас это мой единственный костюм…

В ответ ничего не стал говорить, лишь руками развел. Хозяин – барин, как известно.

Отобедали все вместе, в кругу семьи, так сказать. Мачеха с отцом развлекали гостя, как умели. В основном расспрашивали о столичной жизни, о новостях, о том, кто куда из знакомых выходил или выезжал, ну и тому подобное. Я не вникал, но и не пропускал мимо ушей. Пригодится когда-нибудь. Кстати, с мачехой после того подслушанного разговора старался не пересекаться лишний раз. Но и не скрывался специально, чтобы не вызвать у нее подозрение. Ни к чему. С сестричками все было ровно. Сначала видеть их не мог, а потом понял – они-то здесь ни при чем. И постепенно вернулся к прежним отношениям.

А потом засели мы втроем в отцовском кабинете аж до самого вечера. Потому что и отец меня одного не оставил, и разговор плавно переместился на поиск подходящего для меня и моих целей участка. И я прекрасно понимал, что все это будет в скорейшем времени исполнено, очень уж у нашего адвоката глаза горели в предвкушении хорошего вознаграждения за свою работу. А если учесть, что при самом благоприятном раскладе можно и акционером нашего будущего предприятия стать, о чем я между делом намекнул Александру Карловичу, то такое рвение становится более понятным и легко объяснимым. Опять же, кто на себя может взять юридическую составляющую будущего производства? Пока только Паньшин…

Слово за слово, дело к ужину подошло. И выезжать на ночь глядя адвокату не очень хотелось. Заметно было, как он в процессе разговора то и дело поглядывал в окошко, морщился, вздыхал, доставал часы из жилетного кармашка, щелкал крышкой и еще раз нарочито вздыхал по поводу столь позднего часа. До того довздыхался, что отец наконец-то не выдержал и предложил гостю ночлег. А я пошел еще дальше:

– Александр Карлович, завтра будет такая же жаркая погода, как сегодня. Представьте, это же сколько часов придется трястись в коляске под солнцем? А потом еще на поезде…

– А что делать? – сокрушается Паньшин и бросает на меня быстрый изучающий взгляд. – А вы к чему это мне рассказываете? Только не говорите, что просто так, все равно не поверю. Неужели…

И замолкает, смотрит с интересом во взгляде, прямо-таки глаз не сводит с меня, с жадным нетерпением ждет ответа. Отец уже обо всем догадался, но он против моей затеи, это тоже хорошо видно. Да и исходящие от него отрицательные эмоции я считываю на раз. Но все равно продолжаю:

– А что вы скажете, если я вас до столицы на своем самолете довезу?

И пока довольный и явно растерянный адвокат подыскивает нужные слова, я уже для отца привожу весомые, на мой взгляд, доводы:

– Сэкономите себе кучу времени, не придется коляску туда-сюда гонять, билет на поезд не придется покупать, париться в душном вагоне и жариться под солнцем. Здесь сядем в самолет, там слезем. Красота же!

– Николай, а ты уверен, что сможешь долететь до столицы? – предостерегает от рискованного перелета отец.

Прекрасно понимаю, в чем тут дело – ему самому очень хочется оказаться на месте Паньшина. Да только данное жене слово не позволит этого сделать. А еще он и впрямь за меня тревожится. Все-таки расстояние огромное по меркам этого времени, и подобный перелет еще никто не осуществлял.

Это первая и, пожалуй, главная причина, по которой я намереваюсь выполнить задуманное. Отличная реклама для моего самолета, особенно если перед этим адвокат телеграфирует знакомым журналистам. Есть же у него такие? Наверняка есть.

О чем и говорю во всеуслышание, затыкая столь весомым доводом сразу и отца, и пока еще сомневающегося адвоката.

– Представьте утренние газеты. Первый в России воздушный перелет до столицы! Огромное расстояние покорилось отважным воздухоплавателям! И наши фотографии на первых страницах всех газет. Если после такой рекламы мы не сможем продавать наши самолеты, то грош нам с вами цена. А ведь наверняка еще и военное ведомство заинтересуется?

– А ведь это и впрямь интересное и заманчивое предложение, – медленно проговаривает Александр Карлович. Переводит взгляд с меня на отца. – Вы можете начинать гордиться своим сыном. Столь мудрые и взвешенные слова в таком молодом возрасте говорят о многом. Весьма о многом!

Теперь уже оба смотрят на меня. И адвокат резюмирует:

– Далеко пойдете, молодой человек, очень далеко. Если, конечно, не остановитесь на достигнутом. Поверьте, медные трубы много талантов погубили.

– Не остановлюсь, я еще в самом начале своего пути.

– Смелое заявление для юноши. Но, как говорил один умный человек: «Надежды юношей питают!»

– «Отраду старцам подают, в счастливой жизни украшают, в несчастный случай берегут», – полностью согласен с этим утверждением.

– Удивили, Николай Дмитриевич! Как есть, удивили, – воскликнул Паньшин. – Не каждый молодой человек вашего возраста способен процитировать известного мудреца и поэта. Удивили и порадовали. Кстати, не находите, что это выражение отлично к вам подходит? Остается лишь позавидовать вашему отцу…

Адвокат кланяется папеньке, отец довольно улыбается и тут же отвечает ему встречным комплиментом:

– Вижу, что сегодня в моем кабинете происходят воистину удивительные вещи. Которые обсуждают не менее удивительные и, не побоюсь этого слова, замечательные люди. Это я вас имею в виду, Александр Карлович. Если бы не ваше участие в судьбе моего сына, если бы не ваши знания, то вряд ли мы бы сами смогли правильно распорядиться изобретениями моего сына.

Сижу, молчу, наслаждаюсь происходящим. Не скрою, приятно выслушивать в свой адрес хвалебные речи. Но «медных труб» не опасаюсь, все-таки я до сих пор человек еще того, своего, времени. Так что «медные трубы», это явно не про меня.

И очень нравится мне, как отец с адвокатом друг друга нахваливают. Прямо душа поет при виде двух благодушно настроенных персон. Только пора бы и к делу возвращаться.

– Прошу прощения, что прерываю вашу беседу, но, Александр Карлович, сколько вам нужно времени, чтобы подготовить столичных журналистов?

– Сегодня уже поздно, а завтра с утра Дмитрий Игоревич отправит человека на телеграф. Текст я сегодня же подготовлю, расходы все беру на себя, – выставляет руку ладонью вперед, затыкая этим жестом начавшего возражать отца. – Не спорьте, Дмитрий Игоревич, так будет правильно. Должен же и я принять хоть какое-то участие в этом деле? Да почему только столичных журналистов? Я обязательно проинформирую и губернских. Иначе они мне этого потом не простят.

Паньшин весело хохочет, и ему тут же вторит отец. Я же сдержанно улыбаюсь, потому что уже прикидываю, чем мне это может грозить. Изменением маршрута? Обязательной посадкой в губернском городе? Тогда нужно будет организовать посадочную площадку, выставить оцепление из полицейских и пожарных, охрану организовать, заправку. Бензин прикупить заранее.

Дожидаюсь, пока затихнут смешки, и выкладываю свои мысли. Начинается серьезный разговор, планируем каждую мелочь до позднего вечера. Понимаю, что все учесть невозможно, но постараться нужно.

Расходимся поздно. Отец просит меня задержаться в кабинете. Жду коронной фразы про «попрошу остаться», но не дожидаюсь, поэтому вымученно улыбаюсь. Вымученно, потому что просто замотался, устал.

– Николай, ты уверен в себе? – прямой вопрос требует такого же ответа. – Очень непростое дело ты затеял. Я не хочу тебя останавливать на полпути, наоборот, поддерживаю во всех начинаниях, но пойми меня правильно, ты у меня один. И ты наследник славного княжеского рода с богатыми традициями, не забывай об этом.

– Не забуду, не волнуйся. И да, я в себе уверен. В чем не уверен на сто процентов, так это в моторе. Кто знает, сколько еще эта тарахтелка проработает?

– И ты готов всем рисковать?

– Нет здесь никакого риска. В случае отказа мотора просто сядем на первую попавшуюся площадку. Даже в этом случае шума в прессе будет столько, что замучаемся отбиваться от предложений.

– Ну-ну, – явно сомневается в последнем предположении отец. – Посмотрим. Еще раз говорю, не хочу хоть как-то мешать твоим планам или в чем-то тебя ограничивать. Только об одном прошу, будь умным и не подведи ни меня, ни наш род. Помни о том, кто ты есть таков! Да, а если, не дай бог, конечно, сядешь на первую, как ты говоришь, площадку, то как тебя оттуда вытаскивать?

– А вот об этом мы завтра поговорим…

– Устал? Понимаю, у меня голова тоже кругом идет. Ступай к себе, завтра у нас всех будет весьма напряженный день. Спокойной ночи, сын.

– Спокойной ночи, – кланяюсь и прикрываю за собой дверь.

Вверх по лестнице поднимаюсь бегом, перепрыгивая сразу через несколько ступенек. Лестничный холл сменяется сумраком короткого коридора, глаза не успевают привыкнуть к темноте, но ждать не хочу и иду вдоль стены на ощупь.

Вот-вот должна быть дверь в мою комнату. Но рука вместо ребристой филенки натыкается на мягкое. Инстинктивно сжимаю пальцы, ойкает девушка. Разворачиваюсь, напрягаю глаза:

– Сашенька? Ты что здесь делаешь?

А сам не жду ответа, помогаю себе второй рукой, приобнимаю девушку и бочком, бочком веду ее в свою комнатку. Что интересно, она и не сопротивляется, перебирает ножками, прижимается ко мне тугим бедром. Получается, именно меня и дожидалась?

Не забываю закрыть за собой дверь на задвижку. В комнате темно, но лишь первое время, потом зрение адаптируется к скудному освещению. Из окошка льется белесый свет, белые ночи в разгаре, поэтому кое-что хорошо видно. Рывком подтягиваю к себе девушку, она ойкает и податливо прижимается ко мне всем телом. Поднимает лицо, глаза закрыты, подставляет губы, требовательно стонет, и я впиваюсь поцелуем в пухлые губки.

Солнечный свет бьет в окошко, занавески вчера никто из нас не догадался задернуть, добирается до лица, слепит глаза через закрытые веки. Приходится просыпаться. Воспоминания о чудесной ночи будоражат, заставляют чаще забиться сердце, тяну руку в сторону и никого не нахожу. Открываю глаза, приподнимаюсь на локте, оглядываю смятую постель, пустую комнату, откинутую задвижку – убежала Сашенька. Жаль! Но может, это и к лучшему. Или нет, от повторения кое-чего я бы сейчас точно не отказался.

Приходится спешно переключать мысли на будущий перелет, придумывать сегодняшние дела и задачи. Не скажу, что сразу становится легче, но возбуждение медленно уходит прочь, и уже можно вставать с постели…

Глава 20

Официальную организацию очередной авантюры, а по-другому проведение подобного мероприятия в нынешних условиях никак не назовешь, взяли на себя мои компаньоны, отец и адвокат. Это я так решил и уперся намертво, и с прицелом на будущее определил свою долю. Раз уж собрались совместное дело заводить, так извольте сделать все по уму. На мне инженерная часть и само пилотирование, на вас все остальное. Это пока, а дальше видно будет.

Мало у меня сейчас возможностей для самостоятельной работы. Да что там мало, вообще их нет. Почему? Так возраст такой, появляются желания, а возможности воплотить хоть что-то из этих желаний в жизнь, нет – совершеннолетие еще не наступило. Все упирается в юридическую несостоятельность и финансовую необеспеченность.

Это сейчас отец больше забавляется со мной, смотрит и проверяет, на что я годен, сколько выдержу, и что из всего этого в результате получится. Вроде бы как полностью доверяет, почти вровень с собой меня поставил, приказал своим людям всячески мне содействовать.

Ну-ну, знаю я это «вровень»! До поры это все, до времени. Особенно в свете тех слов мачехи, что мне удалось в кабинете услышать. Посмотрим, что отец скажет, когда я действительно стану полностью самостоятельным, когда начну получать доход со своих изобретений. Наверняка ему мачеха сразу на уши присядет, заставит переменить свое отношение…

* * *

Ранним утром понедельника Паньшин лично уехал в город договариваться об обеспечении перелета, об обеспечении безопасности, о поддержке прессы. Решил не доверять это дело никому. А сам вылет пришлось отложить на неопределенное время. Вернется Александр Карлович из поездки, и появится какая-то конкретика. А пока я доделываю самолет, готовлю его к перелету. Первым делом масло поменял, потом свечи и контакты почистил. И занялся кабиной, сделал лобовое остекление. Из обычного стекла, ничего другого, увы, нет. Как раз два дня на все эти доработки и ушло.

Прошел понедельник, наступил вторник, от Паньшина ни слуху, ни духу. Переживать и не думаю, представляю себе тот объем работы, который предстоит проделать в городе нашему юристу.

Вернулся адвокат только через неделю, заметно высохший и от усталости буквально почерневший лицом. Зато привез хорошие вести и большой тюк с чем-то непонятным. Пытается выглядеть спокойным, солидным, но нетерпение и предвкушение предстоящего ему действа заставляют суетиться и нервничать. Сразу же по приезде ни о каком отдыхе и обеде речи не шло, настоял на очередном так называемом совещании. Предстояло обсудить меры обеспечения, о которых ему удалось договориться. Он даже спонсоров нашел в лице той же прессы! Отец на эту новость отреагировал болезненно, уже совсем было отказался от своего участия в нашем деле, да мы его переубедили – ни о каком умалении княжеской чести и речи быть не может. Просто мы экономим свои деньги. Если люди сами предлагают профинансировать предстоящее мероприятие, то зачем им в этом отказывать? Наоборот, нужно всячески приветствовать подобные начинания!

Это я таким образом высказался. И заработал в ответ удивленный и явно уважительный взгляд адвоката. А папенька согласился…

В губернском городе обеспечивать должный порядок на летном поле будут городская полиция и пожарные. Сам губернатор заинтересовался этим делом, даже организовали какой-то фонд для поддержки мероприятия и благотворительную лотерею. И якобы уже деньги начали собирать на приобретение бензина, на оплату аренды подходящего поля в завокзальном районе. Кстати, поле выбирали с таким расчетом, чтобы можно было не только пешком до него дойти, но и доехать в экипажах. Потому что не дело уважаемой публике ноги по земле обивать. Сюда же добавляются обязательные для чистой публики развлечения – передвижные буфеты, выездная лоточная торговля, аттракционы и другие увеселительные мероприятия. Как сказал губернатор, нужно, чтобы этот день в городе надолго запомнился. И не только в городе, как он предполагает, но и во всей России.

И он прав. Еще бы, такой шум в газетах может подняться! Дело для нашей страны доселе невиданное, воздушный перелет из одного города в столицу. О перелете из поместья в этот самый город в губернской администрации предпочли не говорить. Причем здесь вообще поместье?

Слушаю отчет Александра Карловича и хихикаю. Про себя, само собой. Фонд они там организовали. Деньги уже собирают. Ха-ха, ничего в мире не меняется. А потом дружно все собранное между собой поделят. Или не поделят, а губернатор лично лапу на это собранное наложит.

Ну а мне-то какая разница, куда собранные деньги пойдут? Губернатор молодец, сразу понял, на чем можно заработать. И сам внакладе не останется, и мне поможет. Если бензин для перелета предоставит, то уже будет отлично.

И тут Паньшин удивил. Да не просто удивил, а заставил ощутимо напрячься. С его слов, губернатор настойчиво рекомендовал воздержаться от немедленного вылета из губернии в столицу. Нужно задержаться в городе хотя бы на два дня, устроить людям настоящий праздник. Проживание, питание и обслуживание по высшему разряду гарантирует лично. И рад будет видеть в своем доме князя Шепелева с сыном. По этому поводу в губернаторском доме будет устроен званый ужин с последующим балом. И даже фейерверки запустят.

Губернатора понимаю, молодец. За наш счет повышает свою популярность, привлекает спонсоров, и два дня – не один, денег больше соберет. Он же еще и какой-то там благотворительный аукцион собирается устраивать? Для чего нам нужно будет привезти всякие штучки, прямо или косвенно относящиеся к авиации.

Вот тут я уперся намертво. Разные штучки я привезу, мне не сложно, грузоподъемности самолета хватит. Но за эти штучки я должен получить соответствующее вознаграждение. Мне потом еще в столице два года на что-то жить нужно будет. Папенька папенькой, какое-то содержание он мне обязательно назначит в довесок к казенному, но лучше все-таки хотя бы для начала и что-то свое иметь.

На своем настоял, Паньшин обещал озаботиться моим финансовым благополучием. И дальше принялся рассказывать о своей поездке в столицу. Ай да адвокат! Он и туда успел смотаться! И лично обо всем позаботиться, и даже заключил письменные договоренности с нужными людьми и организациями.

Программа действий предполагается почти такая же, как и в губернии, но, естественно, более обширная. И средства, привлекаемые к обеспечению и самого перелета, и к общей безопасности после приземления, будут выделены весьма солидные. Взамен мы даем эксклюзивное право публикации определенной газете. Это и фотографии во время перелета, и интервью, и право делать снимки у самолета. И Паньшин достал из портфеля еще один договор…

– Какие фотографии во время перелета? Кто их будет делать и, главное, чем? – не выдержал и спросил.

– Я буду делать, – отвечает адвокат. Достает из того же портфеля камеру, демонстрирует ее нам. – Вот этим буду снимать во время полета.

– Наверное, за деньги? – спрашиваю и подозрительно прищуриваюсь.

– Конечно! – восклицает Паньшин. И торопливо добавляет, чтобы я чего лишнего не успел сказать. Видит мой серьезный настрой на финансовую сторону дела. – Деньги за каждый снимок будут перечисляться поровну на мой счет и на ваш…

– Тогда ладно, – бурчу под одобрительный смешок родителя.

Кстати, папаня почти не вмешивается в разговор, предпочитает молча выслушивать нас и явно делает какие-то свои выводы.

Тщательно расспрашиваю, что за участки выделены под посадочные площадки в обоих городах. Александр Карлович подробно рассказывает и даже предоставляет карту с отмеченными границами интересующих меня областей. Которую я тут же прихватизирую. Да он и не возражает. И тут же достает из портфеля еще одну точно такую же, но уже для себя. Раскладывает на столе перед собой и вопросительно смотрит на моего отца. Отец смеется, отказывается за ненужностью от подарка, и адвокат отставляет в сторону свой портфель с сокровищами.

Прокладываю маршрут, отмечаю карандашом площадки для вынужденного приземления в случае какой-либо неисправности. Линия пути получается почти прямая, потому что веду ее вдоль железнодорожных путей. Ну а что? И заблудиться не заблужусь, и в случае чего железнодорожники выручат. А еще рядом проходит дорога, и этот факт тоже превосходно ложится в копилку обеспечения безопасности перелета.

Уже в конце разговора Александр Карлович развернул свой тюк и вытащил на свет точно такую же кожаную куртку, как и у меня. Теплый вязаный свитер, шарф, брюки и сапоги, зимнюю меховую шапку и даже ветрозащитные очки в количестве двух экземпляров. Один торжественно преподнес мне:

– Это мне лично господин Яковлев презентовал.

– Какой это Яковлев? – удивился отец.

Мне-то не до вопросов было, я в этот момент очки на себя примерял. Но тоже навострил уши.

– А тот самый, чей мотор вы с коляски самоходной сняли и на свой самолет установили, – отвечает Александр Карлович. – Нужно было первым делом с ним договориться, чтобы потом избежать судебного разбирательства.

– Помилуйте, какое разбирательство? – откинулся на спинку кресла отец, а я отложил очки в сторону и приготовился внимать адвокату. – Авто-мобиль был мной куплен на законных основаниях, и я волен делать с ним все, что угодно.

– Так-то оно так, да не так, – начинает разъяснять юрист. – Ладно, этот перелет, тут можно закрыть глаза. А вы же намереваетесь наладить выпуск самолетов, не так ли?

– Мы собираемся, – поправляю Александра Карловича.

– Что, простите? – переспрашивает адвокат.

– Не «вы», а «мы». Или вы уже не собираетесь участвовать в нашем предприятии, я правильно вас понял? Никак, передумали?

– Я понял, что вы имеете в виду, молодой человек. Конечно же, «мы». И нет, я не передумал. Открою вам большую тайну, Николай Дмитриевич и Дмитрий Игоревич. Если и были у меня вначале некоторые сомнения в этом новом и необычном для меня деле, то после поездки в столицу они очень быстро испарились. Вы бы только видели, с каким энтузиазмом восприняли эту новость столичные редакторы. Они просто зубами вцепились в возможность непосредственного освещения нашего мероприятия. Про фотографии я вам уже рассказывал, но есть и еще кое-что. Вы сейчас удивитесь, но они взяли на себя все организационные мероприятия. И даже намереваются брать входные билеты со зрителей.

– Это будет очень похоже на те заграничные шоу, что сейчас очень модно стало там проводить, – кивнул головой отец. – Да, это сулит неплохой заработок. Но и расходы будут немалыми, ведь придется устанавливать трибуны для зрителей, обустраивать навесы от солнца для дам и прочей привилегированной публики, обеспечивать охрану и возводить ограждение по всему периметру.

– Я вам больше скажу, – адвокат улыбается довольной улыбкой, словно кот, втихаря объевшийся хозяйской сметаны и не пойманный при этом за хвост. – Я даже видел расклеенные по городу афиши с рекламой предстоящего авиационного шоу.

– Какого шоу? – чую огромный подвох во всем этом. – Просто перелет из одной точки в другую.

– Ну-у, – тянет Александр Карлович, и мы с отцом переглядываемся. – Спонсоры хотят получить нечто большее, чем просто перелет.

И торопится высказаться, чтобы успокоить вылезающего из своего кресла хмурого отца, при этом испуганно косится в мою сторону. Видит, как я набираю полную грудь воздуха для резкой отповеди, машет на нас руками, взахлеб тараторит:

– Да что такого-то? Просто не будем сразу садиться на поле, а полетаем немного над трибунами. Я буду с помощью камеры фотографировать зрителей сверху. Вы, Николай Дмитриевич, я знаю, вы это умеете делать, покачаете зрителям крыльями, разбросаете им с воздуха вот эти плакатики…

– Какие еще плакатики? Над какими трибунами? Зрители?! – отец наконец-то встал на ноги, навис над столом, вперил в адвоката разгневанный взгляд. – Вы намереваетесь из моего сына балаганного шута сделать? Вы в своем ли уме, Александр Карлович? Да я немедленно…

– Постойте, Дмитрий Игоревич, вы меня неправильно поняли. Я совсем не это имел в виду. Позвольте еще раз все объяснить? – адвокат откидывается назад, на спинку кресла всей своей массой, и кресло заваливается на пол, падает с грохотом.

Я тоже вместе с отцом оказался на ногах. Только в отличие от него не остался на месте и не поглядывал на упавшего поверенного с брезгливым презрением во взоре, а метнулся к юристу, убедиться, что он в порядке, что не пострадал от падения. Да и уберечь его нужно от отцовского гнева. Сам-то я уже все сообразил и вполне не против дополнительно заработать. Потому что уверен, ушлый адвокат наверняка предусмотрел все и заручился необходимым обеспечением в виде соответствующего финансового договора. Осталось успокоить отца и сподвигнуть его на конструктивный разговор.

На грохот упавшего кресла прибежала испуганная мачеха, приоткрыла скрипнувшую дверь, просунулась вперед и замерла, узрев эту веселую картину.

– Дарья Александровна, соблаговоли нас покинуть немедленно! – пытается говорить нормальным голосом отец. Но у него это плохо получается, вместо нормального получается один злой рык, и мачеха испуганно кивает головой и тут же испаряется. И даже дверь в этот раз не скрипнула.

– Милостивый государь! Извольте немедленно объясниться, или я за себя не ручаюсь, – выпрямляется отец.

– Вы же сами хотели привлечь к этому перелету больше внимания! – пыхтит Александр Карлович. С моей помощью встает на ноги, поднимает кресло. Собирается, было, усесться, но смотрит на стоящего перед ним отца и тут же передумывает. – А кто вам даст больше внимания, если не газеты? Я только заикнулся, а они уже подхватили нашу идею. Заметьте, я говорю нашу. Это ведь мы вместе придумали, не один я!

– Отец, успокойся. Подумаешь, пролетим над трибунами, бумажки разбросаем. Что такого-то? Наверняка за это нам хорошо заплатят? Верно, Александр Карлович? Заплатят же?

– Заплатят! – кивает головой адвокат и тянет руку к своему портфелю.

– Николай, ты просто не понимаешь, – сверлит уже меня суровым взглядом отец. – Тебе после этого в училище учиться. Как тебя воспримут однокурсники после такого шоу? Это одно. И второе, почему ты все меряешь деньгами? Поверь, в жизни они не самое главное. Главное – честь!

– Знаю, согласен, – не собираюсь спорить. – Но и без денег никуда. А денег нам теперь много понадобится. Боюсь, у тебя столько нет, сколько потребуется.

– Но шоу! – не унимается отец. – Балаган!

– Просто работа, – не отступаю. – Ты не учитываешь того факта, что рано или поздно, но мне пришлось бы выступать перед зрителями. Хотя бы для привлечения внимания к нашему делу, для заманивания покупателей, для рекламы. И кто будет испытывать наши самолеты? А летать на них в первое время? Кроме меня, некому. Спрашиваешь, однокурсники как воспримут? Нормально, думаю. Не каждый из них имеет возможность пролететь в качестве пилота на таком вот самолете.

– А ты уже для себя и новое название придумал? Пилот, говоришь? – мягчает голосом отец.

– Это от слова «пилотировать». Управлять то есть.

– Можешь не трудиться с объяснениями, это сразу понятно, – машет рукой отец и отступает назад. Садится в кресло, горбит спину, смотрит на карту и явно ничего не видит, уходит в себя.

– Отец? – подхожу вплотную и кладу руку ему на плечо.

– Эх, Николай, разве же я думал, что оно вот так получится? И отступать уже нельзя, столько людей подведем.

– Ничего, все будет хорошо, – подбадриваю папеньку и обращаюсь к юристу: – Александр Карлович, а что вы там насчет Яковлева говорили? Удастся его привлечь к нашему делу как поставщика моторов?

– Ну а я о чем вам столько времени говорю? – юрист осторожно усаживается на самый краешек кресла. – Я предварительно заключил с ним договор о намерениях. Он спрашивал о подробностях, но где я и где все эти подробности? Вам лучше будет самому с ним поговорить.

– Надеюсь, вы договорились о встрече?

– Конечно! – уже смелее ерзает в кресле адвокат.

И тут же испуганно сжимается, ловит на себе изучающий взгляд отца. А что его изучать, если он уже столько лет дела семьи ведет?

– Отлично! – довольно улыбаюсь. – Прилетим и поговорим.

– Если успеешь, – бросает мрачно отец. – Не забыл, тебе на днях в училище нужно быть.

– Так я сразу, как только. С корабля и на бал!

– Хохмишь? Ну, может, это и к лучшему… – хмыкает папенька. – Показывай, Александр Карлович, что у тебя там в тюке?

* * *

Что княгиня Мария Сергеевна постоянно приставала с вопросами, так еще и старшая ее дочурка. Слухи о готовящемся перелете просочились и в нашу глубинку. От Удомских было не отбиться. Мало того, ни с того ни с сего положила на меня глаз. Понимаю, что мой предшественник безуспешно вздыхал по княжне, пытался по мере способностей за ней ухаживать, но… Насколько я знаю, был в постоянном игноре.

Опять же свежи у меня воспоминания о наших былых отношениях, то падение с крыши сарая никак не позволит такое забыть. Прекрасно понимаю, что явилось причиной интереса, и всеми силами стараюсь избегать любых контактов с этим семейством. Не всегда это у меня получается, чертовка использует все возможные способы обольщения. И если бы не Сашенька, с которой у меня после того первого раза теперь каждую ночь происходят веселые кувыркания, то мне бы очень тяжко пришлось. Мог бы и поддаться княжне. А так держусь, посмеиваюсь над безрезультатными потугами, слушаю ее довольно-таки неплохую игру на нашем салонном рояле и всячески охолаживаю знатную прелестницу. Да еще и прекрасно помню отцовские слова касательно поисков княгиней Удомской богатого жениха для своей старшей дочурки. И о том, что у них за душой пусто.

Один раз мелькнул на горизонте Серж. Привез в коляске сестер и тут же уехал. Ни привета, ни ответа. Да не очень-то хотелось. Про Жоржа никто не обмолвился ни единым словом. Сам я про него не спрашивал, делом этим занималась полиция с подачи отца, так зачем мне туда лезть? Из чувства любопытства? У меня и так вокруг столько любопытного, что смотреть не успеваю.

Теперь понимаете, с каким нетерпением я ждал дня вылета? Какие княгини? Какое фортепиано? Музыка? Чушь! В который уже раз проверить готовность самолета к вылету, проинспектировать выставленную охрану вокруг сарая и уволочь поздней ночью в комнату Сашеньку, вот это дело! Что может быть лучше? Ничего. Если только в который уже раз позлить Дусеньку? Пусть поревнует, динамщица…

Из усадьбы вылетали ранним утром. Ну, не совсем ранним, сначала дождался, когда роса высохнет. Только тогда и выкатили на поле самолет. Без меня там отец с адвокатом уже вовсю в ангаре распоряжались. Мне же дали возможность хорошенечко выспаться и позавтракать. Наивные, знали бы они, как мы с Сашенькой полночи на прощание зажигали!

Клаша расстаралась, наготовила на толпу. И все новые блюда мне предлагала. А у самой глаза на мокром месте, переживает за меня. Дядька тоже рядышком с ней стоит. В училище я один еду, он в усадьбе остается. Расходятся пока наши с ним пути-дорожки. Ненадолго, так понимаю. О чем ему еще раз напомнил. Пусть пока наслаждается сытой жизнью под теплым бочком поварихи, потом в столице у него не скоро такая возможность появится.

Мачеха не показывается, сестры тоже еще не проснулись. До первой мне и дела никакого нет, да и до вторых, в общем-то, тоже. Не сложились у нас с ними теплые семейные отношения, да уже и не сложатся. Пусть живут, и бог с ними. Мне одному лучше и спокойнее будет…

Первым делом сразу с крыльца задрал голову вверх, осмотрел небо, оценил погоду, прикинул ветерок. Потом только в сторону колдуна глянул, посмотрел, как конус полощется, в какую сторону надувается. Взлетать придется с обратным стартом, на усадьбу. Ничего, возьму немного в сторону, чтобы проскользнуть в просвет между домом и аллеей. Получится небольшой боковичок, но для меня это не помеха, ничего особенного.

Спокойным шагом прошелся до ограды, ответил на приветствия собравшихся людей, поздоровался с мастерами и помощниками. Ну и распрощался с ними тут же, теперь нескоро увидимся. Подошел к отцу, постоял рядышком молча. Все слова вчера были сказаны, все напутствия получены вместе с необходимыми бумагами. Вон они, в кабине лежат, меня дожидаются. Там же в отдельном отсеке и небольшой запасец продуктов на самый пожарный случай имеется. Что еще? Инструмент кое-какой, мало ли пригодится.

Обнялись да и разбежались. Отец к ограде отошел, а я Александра Карловича в кабину погнал. Пусть переодевается да внутрь лезет, пора ему свое пассажирское место занимать.

Несколько человек на противоположный конец поля отправил, будут меня там встречать, придержат самолет за хвост.

Осмотрел самолет, проверил запас топлива, переоделся и сам в теплую одежду. И очки не забыл на шапку пристегнуть. Сделали по моим рисункам некое подобие мехового шлемофона с креплением под подбородком. Без наушников и динамиков, само собой, не дошло еще до них нынешнее время. Или уровень технического развития.

Помахал всем рукой на прощание и дал команду на запуск. Прогрел мотор, поехали!

Прокатился на другой конец поля, там развернулся, попал в заботливые руки помощников и сразу же дал по газам! Мгновение, и мотор вышел на максимальные обороты. Вращение винта стало невидным глазу, слилось в прозрачный круг, неудержимо потянуло машину вперед. Отмашка назад, и помощники отпускают хвост, падают на землю. Ускорение слабенькое, самолетик тяжело разгоняется, валко прыгает на неровностях.

В этом направлении я еще ни разу не взлетал. А тут еще и вес такой большой. Но в машине и в себе уверен, за прошедшее время узнал ее, понял слабые и сильные стороны. Так что успеем и разогнаться, и взлететь.

Народ впереди разбегается в разные стороны, успеваю увидеть отца, стоящих рядом с ним Прокопыча и Федотыча. Ишь, и этот не удержался, заявился! А вчера все твердил, мол, работы навалом, давай сразу попрощаемся. Подрываю самолет, аппарат лениво бултыхается на ручке, держится на ветре и мастерстве пилота (вот такой я скромняга). Намерение завалиться на какое-нибудь крыло пресекаю сразу, держу машину ровно по горизонту. Набираю потихонечку скорость, вверх не лезу, высоту набираю за счет кривизны земли. Прохожу над оградой, краем глаза замечаю, как Александр Карлович инстинктивно поджимает под себя ноги, и усмехаюсь, перекрикиваю тарахтение мотора:

– Нормально!

Адвокат смущенно улыбается в ответ, выпрямляет подогнутые ноги. Летим!

Глава 21

По аллейному коридору несемся так, что деревья слева и деревья справа в зеленую стену сливаются. Рука на ручке управления дрогнет, шевельнется не в ту сторону, и ага! Крыло мигом зацепится за ветви.

Александр Карлович зажимает руки между коленями, поджимает плечи и шипит что-то явно ругательное сквозь зубы. И шепот этот как-то умудряется пробиваться через стрекотание мотора. Потому что злости в нем слишком много? Возможно. Не вникаю и не прислушиваюсь, не до того просто. Да и разобрать отдельные слова, что удается вычленить из этого шепота, никак не получится, не на русском и могучем адвокат ругается.

Да и ладно, пусть шипит, прекрасно его понимаю. До земли рукой подать, и деревья – вот они, по бокам проносятся. Страшно, аж дух захватывает. И мало того, еще и огромный фруктовый сад с парком впереди! И он очень, очень быстро приближается…

Впрочем, это не деревья к нам, это мы к ним приближаемся. Они в саду до моего рождения стояли и долго еще стоять будут. Это человекам все неймется, мотает их по белу свету в поисках лучшей доли. Бегут от хорошего к призрачному лучшему и, конечно же, ничего не находят и никуда не прибегают…

Редким счастливчикам по-настоящему везет в этих поисках. Но они больше молчат, чтобы удачу не спугнуть. Лишь неудачники выплескивают во всеуслышание собственное разочарование и злобу на весь белый свет. И не понимают, глупцы, что свет здесь ни при чем…

Успели разогнаться и набрать скорость, перейти потихоньку в набор высоты. И над яблонями впритирку прошли, колеса только-только по верхним листочкам кроны не ширкнули.

Оглянулся, за нами по всей аллее пыль клубами вихрится, водовороты песчаные крутит, липы ходуном ходят, ветвями машут, вроде бы как прощаются, и над этим хаосом листья осыпавшиеся мелкими птицами кружат. Страшно? Ничуть. Уже ставшее привычным бормотание юриста в расчет не беру, за себя говорю. Шипеть сквозь зубы Паньшин перестал, теперь еле слышно ругаться принялся. Подозреваю, что это он больше по инерции бурчит, эмоции радостные таким образом выражает. Скоро успокоится, вон уже и пообвык, и головой активно по сторонам вертит, хорошо еще, что руками не машет и ни за что не цепляется.

Так что все просто отлично! А что перегруз у нас, и взлетели так тяжело, так по нынешним временам без перегруза никуда. Запасец бензина нужен на всякий случай? Нужен. Две полные пятилитровые жестяные банки в качестве ЗИПа в багажном отсеке стоят. Насчет того, что банки эти полностью, под пробку, заполнены, не опасаюсь. Лететь мы будем на малых высотах, поэтому такого большого перепада давления на спусках и подъемах, чтобы их расперло, не ожидается. Так что все должно хорошо пройти.

Ну и еще кое-что требуется уточнить для полноты понимания момента. В наших условиях, с настолько маломощным мотором, даже надетая на нас теплая одежда может легко сойти за перегруз. Сколько теплые сапоги весят, а? Куртки кожаные? Свитеры, вязанные из натуральной, между прочим, шерсти, тоже сюда прибавляем. Ну и прочее, прочее. Посчитали, взвесили и прослезились. И не откажешься ведь, не отложишь за ненадобностью в сторону, потому что кабину хоть и доделали, и застеклили, а все равно на высоте холодно, выдувает тепло быстро. До отбора теплого воздуха на отопление салона руки пока не дошли. Так что без теплой одежки, увы, никуда. И это мы еще на малых высотах летаем. А если повыше заберемся? Тогда вообще придется в меха кутаться!

А теперь еще один очень важный момент. Пожалуй, самый важный, перед которым и перегруз меркнет. На дворе лето, солнце жарит, плюс стоит неимоверный. Вот она, та важная причина, из-за которой так плохо разгоняемся, и почему моторчик так слабо у земли тянет. Жара! Воздух, грубо говоря, разреженный, редкий, если совсем уж примитивно объяснять…

А еще у нас с собой сменная одежда. Ну не будем же мы после приземления ходить вот в этой теплой одежде и обуви? Летом, на жаре, в коже и шарфах с шапками? Так что к общему весу плюсуем еще два тючка…

Вот и получается – там немного, тут чуть-чуть, а в результате имеем приличный перегруз.

Эх, мне бы двигун помощнее раз этак в несколько, и можно было бы подобного перегруза не опасаться.

Ну да ничего, разогнаться после отрыва успели, минимально безопасную высоту набрали.

Не успевали бы, так я бы между деревьями проскочил, скорость уже позволяла маневрировать и закладывать крены. Это не на тех наших дачных шести сотках тесниться, тут гектары, деревья настолько вольготно рассажены, между ними не то что мой мелкий самолетик проскочит, а и какой-нибудь другой, крупнее и габаритнее. Смотреть только нужно, где можно проскочить, а куда лучше не соваться. Тут же для красоты то скульптура Аполлона на пересечении дорожек стоит, то Афродита, из пены рожденная, возвышается. Ну и другие античные боги и богини в виде мраморных изваяний в немалом количестве присутствуют. Даже прудик с фонтаном имеется. Особо не разлетаешься. Но мы же с вами не абы кто, мы местные, и хорошо знаем, в какую именно сторону нужно и можно рулить.

Вот такие веселые мысли проскочили в моей голове, пока мы над садом проходили. А дальше выше и выше, да над лугами и лесами, перелесками и деревушками с веселым тарахтением мотора и хулиганским посвистом набегающего потока в звенящих расчалках.

Села, усадьбы, дороги и повсеместно любопытные люди, задирающие вверх головы, стоят, им только услышать доносящиеся с неба звуки рычащего мотора. Машут руками очень многие. А может, и не машут вовсе, а крестятся при виде чудной птицы. Детишки же бегут вслед за самолетом, отстают, само собой, и что-то кричат вслед. Наверное, желают хорошего полета. Высота небольшая, если бы не тарахтение мотора, то хорошо слышно бы всех было…

Через час полета земля стала прогреваться, появилась легкая болтанка, самолет начало то и дело потряхивать. Смотрю, мой пассажир пока держится, умница такая, и с завтраком расставаться явно не торопится. Ну и славно, индивидуальных гигиенических пакетов с леденцами у нас на борту не предусмотрено.

Полез на всякий случай повыше, набрал метров сто – сто пятьдесят. Понимаю, что невысоко, но утро раннее, и прогрев пока не очень сильный, интенсивность восходящих потоков сразу заметно уменьшилась. Так и самому будет спокойнее, и мотору полегче. А то как бы не развалилась моя самодельная техника. Шучу, конечно, но опасение такое присутствует. И сразу воспоминания навалились, мысли тревожные в душу закрались. Одно дело, когда вокруг усадьбы круги наматываешь, когда вспоминать и дурное лишнее думать просто некогда. И совсем другое, когда по маршруту пилишь, и этого времени вагон! Тут-то и лезет в голову всякая дрянь. Мы ведь средствами спасения не обеспечены вообще, от слова никак. Шить парашюты руки не дошли, кто бы что бы ни говорил. Ну, невозможно объять необъятное! Дел столько, что ого-го! И каждое из этих дел можно смело ставить на первую позицию, потому что оно требует первейшего рассмотрения. Стараюсь переложить часть на помощников, но все равно все никак не охватить. Ничего, теперь вот еще один сподвижник у меня появился. Сидит рядышком, головой по сторонам крутит, интересно ему сверху наблюдать. Радуется, когда над деревнями пролетаем, когда люди внизу суетятся, и не ведает о своей будущей напряженной участи. Машет им в ответ, пару раз даже крикнул что-то. И бухтеть перестал, слава богу!

Хорошо летим! Солнце в правый борт светит, пассажиру тяжко, а мне ничего. Александр Карлович до того упарился, что даже шарфик с шеи сдернул и куртку расстегнул, кожаные полы в стороны раскинул, привязной ремень ослабил. Покосился на него, выговаривать не стал, не поймет все равно. Пока не заимеет свой собственный печальный опыт, советовать бесполезно. Но смотреть, чтобы это разгильдяйство границу допустимого не перешло, придется. А шишки и печальный опыт я ему обеспечу…

Впереди река серебристой лентой засверкала, как раз над ней у нас поворотный пункт маршрута. Чуть меньше часа до нее лететь при такой видимости и на такой скорости. И дальше все время на север пойдем. До озера почти что. Мимо города по-любому уже не пролетим. Мой пассажир подустал, нахватался впечатлений, да и на солнышке его разморило. Смотрю, поерзал, покрутился, да и придремал. Ну, пусть поспит, бедолага. Забрался еще выше, чтобы не так болтало. Уже метрах на трехстах летим. Облака начали образовываться, легкими снежными хлопьями над головой повисли. И прямо на глазах растут, увеличиваются в размерах, набухают. Стоит только под такое облачко сунуться, так сразу же вверх тянет, приходится в сторону уходить и рулями работать, нужную высоту держать.

А вообще, погода замечательная, если бы не болтанка, то лететь одно сплошное удовольствие. Тяжко немного все время на руках машину держать, отвык без бустеров и гидравлики летать, но ничего, справлюсь. И все время головой по сторонам кручу – возможные опасности выискиваю. Не хочу с птицами столкнуться. Очень уж хрупкая у нас конструкция, ударит утка или чайка на встречных курсах в крыло, и не выдержит реечная конструкция, тут же и рассыплется обломками. Прекрасно понимаю, что увижу я эту птицу в самый последний момент, когда отворачивать уже будет поздно, и можно не крутить так активно головой, но ничего не могу с собой поделать, привычка такая.

Все, можно разворачиваться. До реки немного не долетел, по здравому размышлению решил оставить ее по левому борту. Так мне веселее будет. Следовать изгибам не собираюсь, буду спрямлять маршрут. Впереди город Остров, лету до него чуть меньше часа осталось.

Под крылом у нас дорога с редкими, нещадно пылящими экипажами. Представляю, какая скука медленно тащиться по такой жаре и пылище на лошадках. Иначе бы не выскакивали путешественники на дорогу из своих карет при звуке мотора, не задирали бы вверх головы, не махали бы руками, посылая нам приветы. Пусть развлекаются, путешествие быстрее за разговорами и обсуждениями увиденного пройдет. Вот какой я благодетель.

Город Остров в основном одноэтажный, раскинулся садами и огородами привольно вдоль реки. Держу курс на знаменитые цепные мосты, издалека эту достопримечательность увидел. И две церкви точно так же стоят на известных мне местах. Одна Николая Чудотворца на маленьком островке между двух проток и Собор Свято-Троицкий за рекой. И женский монастырь еще не разрушен, сверкает золотыми куполами собора.

В центре и вдоль реки стоят двухэтажные красивые дома из камня, тянутся к небу безжизненным по летней поре частоколом печных труб. И везде деревья, сады и парки. Красота!

Разбрасывать рекламные плакатики над этим городом не стал, не к чему попусту народ беспокоить. Все равно никто из горожан не успеет сегодня до Пскова добраться. Или успеет, если лошадей гнать будет? Впрочем, какая мне разница? Такой команды не было, ну и не нужно инициативу проявлять.

Еще час, и впереди показались пригороды Пскова. Золотой купол Свято-Троицкого кафедрального собора издалека увидел, на него и взял курс. Достал часы, откинул крышку, уточнил время. Расчет верный, не опоздали и не поспешили, прилетели, как и было уговорено.

Дальше все просто. Сначала нашел место приземления за вокзалом, оно как раз справа оказалось, но садиться не стал, снизился до ста метров, приблизительно, само собой, да и полетел над городом, разбросал над улицами и домами рекламные листовки. И только после этого вернулся назад, сделал, как и было уговорено, два круга над собравшимися на поле зрителями. На первом осмотрелся, ко второму кругу начал снижаться, потерял еще полсотни метров, теперь даже сквозь тарахтение мотора восторженные вопли внизу услышал. И на радость публике тут же высыпал за борт оставшиеся листки. На очередном развороте сам с любопытством понаблюдал за медленно осыпающимся вниз бумажным дождем. Красиво, что тут говорить.

Кстати, народу внизу полно! Наверное, весь город сюда собрался. Даже на сколоченных трибунах ни одного пустого места, это я отлично рассмотрел. Посадочная полоса огорожена столбиками и выставленным оцеплением. Направление ветра что-то вроде колдуна указывает. Торчит шест в начале полосы, и ленточка разноцветная на его конце болтается.

Покосился на Александра Карловича, рукой показал на торчащую посередине полосы мачту:

– Это что?

– Это? – переспрашивает. И вниз смотрит, рассматривает чудо-сооружение. Сначала не понимает моих претензий, но потом, видимо, до него доходит. Паньшин выпрямляется, разворачивается ко мне всем телом и громко кричит: – Клянусь, Николай Дмитриевич, я ваши инструкции лично в руки губернатору передал. А это эксцесс исполнителя…

– Ну и как мы садиться будем? – тоже кричу.

Пусть поволнуется. Чтобы потом все губернатору высказать. Это же нужно умудриться шест деревянный ровно посередине выделенной полосы вкопать? Святая простота! Облетайте, обруливайте, как хотите! Не знакомы они еще с авиацией, не сталкивались с самолетами до этого дня.

Ничего, научатся. А я помогу, нарушу патриархальную тишину губернского города ревом авиационного мотора. Гм-м, почти классика!

И пусть он скорее тарахтит, а не ревет, но это только мне понятно. А сесть мы с другого курса сможем. Ветра, судя по свободно болтающейся внизу мачты ленточке, почти что нет, так что никаких особых проблем не вижу. А Паньшина почему напряг, так пусть тоже ответственность почует. Всей своей шкурой, всем естеством. Страх за собственную жизнь, он здорово мозги прочищает. На всю жизнь запомнит, что инструкции нужно выполнять досконально!

Прошел над стартом, крыльями покачал, полавировал, вокруг… Нет, не вокруг, а над той самой мачтой покружился, над трибунами пролетел к неописуемому восторгу собравшейся публики. Зашел на посадку и приземлился идеально прямо напротив отдельной группки высокого начальства.

Мягко сел. Они здесь не то что траву выстригли, они ее будто бы выщипали, а поле тщательно укатали. Условия для пробега идеальные. Если бы не поднявшаяся в воздух легкая невесомая пыль, то вообще красота бы была. Но и так неплохо.

Дальше торжественная встреча, подбрасывание героев-авиаторов в воздух. Сам губернатор удостоил чести, прижал к стариковской груди, облобызал в щеки, уколол губы жесткой щетиной усов и бакенбардов. И хорошо, что я не успел снять кожанку, иначе бы всего исцарапал своими звездами и орденами.

По молодости лет слова мне не дали, за нас двоих адвокат ответную речь сказал. Короткую, – мол, благодаря губернатору и дворянскому собранию благополучно завершился первый этап длительного перелета в столицу.

Потом пришлось провести коротенькую экскурсию для власть имущих, показать самолет и даже пригласить посидеть в пилотском кресле всех желающих. Желающие тут же нашлись, губернатор по причине зрелого возраста отказался. Но тут же передал свое право быть первым своей дочери.

– Но, папа! – возмутилась молодая прелестница приблизительно моего возраста, и папенька спохватился.

Началось представление нас друг другу. Тут же образовались рядом ее подруги, посыпались восторженные ахи и охи. В воздух чепчики не бросали, но от мельтешения вееров и кружения разноцветных зонтов зарябило в глазах, в носу защекотало от густых ароматов дамской парфюмерии. Пришлось напрячь всю свою волю, чтобы не расчихаться. Да, это не усадьба и даже не село, здесь губерния, привыкать нужно…

Мужская часть торжественного комитета по встрече дорогих гостей тут же была оттеснена на задний план, и моим вниманием полностью попытались завладеть ушлые девицы. Но не на того напали. Если бы не Сашенька, я бы, может быть, и поддался девичьим чарам, а так нет. Мне сейчас очень важно расположение губернатора и дворян, их поддержка. Можно, конечно, пойти более простым путем и добиться того же самого через их дочерей и племянниц, но такое не для меня. Я князь! Шепелев.

Ну и впереди у меня столица, а там подобных девиц ой сколько будет…

Дозаправили самолет при стечении огромной толпы интересующихся и просто любопытных, попутно отвечая на разные вопросы. Спрашивали обо всем, даже о возрасте и семейном положении. Последним больше всего молоденькие девицы интересовались.

Проинструктировал выставленную охрану в количестве двух господ полицейских, наказал ни под каким предлогом без меня никого к аппарату не подпускать. И ушел к коляске, сопровождаемый почти что под руку губернаторской дочкой. М-да, попал я сегодня…

Обед в дворянском собрании затянулся до поздней ночи. Губернатор уже откровенно клевал в кресле носом, соратники и сподвижники украдкой позевывали в кулак. Но сидели, не уходили. А я вынужден был отдуваться, танцевать с каждой из присутствующих здесь девиц. И попробовал бы я хоть одной отказать! Мне моя сегодняшняя спутница прямым текстом сказала, что не нужно этого делать, это все очень влиятельные фамилии, напрямую участвующие в организации и обеспечении нашего мероприятия и очень, очень заинтересованные в благополучном завершении этого исторического перелета. Она же и учитывала, с кем мне можно и нужно танцевать, а с кем нет. Деловая девушка, право слово. Жениться, что ли? Буду как у Христа за пазухой…

Пробовал сослаться на необходимость предполетного отдыха, но никто меня не понял. Еще и чуть было на смех не подняли, сам губернатор проснулся и посетовал на подрастающее хлипкое поколение, которое и погулять от души не умеет. А вот они в свое время! И дальше последовал длинный рассказ о былых подвигах нынешнего губернатора…

Но все рано или поздно заканчивается, завершился и этот то ли обед, то ли ужин, а может, и то и другое вкупе с моментально образовавшимся балом. Поспал я всего пару часов и уже ранним утром был у самолета.

Первым делом поздоровался с позевывающими охранниками, поинтересовался, все ли в порядке. Получил в ответ искренние заверения, что к самолету даже мышь не подходила, и принялся готовиться к полету. Начал с осмотра.

Тут солнышко показалось, хорошо стало и светло. Пошел по кругу и уже совсем было закончил осмотр, как на земле отраженными от солнца искорками сверкнуло. Наклонился, а это пыль металлическая.

Сердце удар пропустило…

Всмотрелся, откуда эта стружка могла просыпаться, и ничего не увидел.

Принялся самым натуральным образом ощупывать металлические детали и только тогда на стыке троса с проушиной пропил почувствовал. Мышь, говорите, не подходила?

Тут же дозвонились до губернатора, до полицмейстера, поднялся переполох, людей понаехало, жуть сколько. В мундирах и без мундиров, в штатском, кого только не было. И каждый из приехавших этот пропил лично пальцами щупал. Журналистов отгонять никто не пытался, от едкого запаха сгоревшего магния трудно было дышать, но приходилось терпеть.

Полицейским пришлось рассказать все. И про сгоревший в сарае планер, и про Жоржа тоже. Как я понял, этот факт им был и без моего рассказа известен, и сложить одно к одному они уже успели. И спрашивали больше для порядка. Потому что младший Катыков не мог в городе в данную пору находиться по причине выезда за границу для поправки здоровья. Как-то так. Тогда кому понадобилось устраивать диверсию? Кому я настолько мешаю? Или дело не во мне, а в самолете? А может, в нас обоих?

Как водится, обещали все выяснить, наказать виновных и проинформировать меня о результатах расследования. Поверил, что мне остается. Но самолет осмотрел еще раз и более тщательно. Запустил и прогрел мотор, заглушил и снял топливный фильтр. Проверил его, промыл и установил на место. Убедился, что в бензобак ничего не насыпали. Потом глянул уровень масла, свечи и провода. Все нормально. Похоже, обошлось.

Суеты вокруг самолета было много, срок вылета откладывался. Спонсоры и представители губернского правления негодовали, журналисты прыгали от восторга в предчувствии оглушительной сенсации. Даже названивали в столичные газеты, как мне успели передать. В общем, по-настоящему волновался только я один, потому что у меня неожиданно появился новый враг, незнакомый и оттого вдвойне опасный. Умный и очень опытный, явно неплохо разбирающийся в авиатехнике. Иностранец? Возможно. Хотя и своих сограждан сбрасывать со счета не стоит, если исходить из собственного горького опыта…

Саму неисправность устранили в два счета. Попросили меня снять испорченную деталь, увезли куда-то и буквально через час привезли новую, точно такую же. Да еще в двух экземплярах. Чтобы про запас было…

Взлетели с опозданием на два часа. В качестве извинений от якобы господина полицмейстера были переданы две большие корзины со съестным. Сами корзины в багажный отсек точно не влезли бы, поэтому пришлось их содержимое просто переложить. Александр Карлович только языком цокал, когда названия на бутылках читал. Тут же соорудили на скорую руку бутерброды и прихватили их с собой в кабину. Будем на ходу перекусывать. На запивку простой воды попросили принести. Принесли не простой, а сельтерской.

И еще отдельно от благодарных зрителей несколько бутылей клюквенного кваса. Паньшин радовался, а я чертыхался. Правда, про себя. Вес-то больше стал.

Потом посмотрел на поле, на болтающийся кусок тряпки, здесь гордо называемый указателем силы и направления ветра, погладил самолет по борту кабины и успокоился. Справимся! Полоса длинная, даже очень длинная, и ровная, что тоже важно.

Поэтому спокойно запустился, разбежался и где-то на трети полосы все-таки оторвался от земли. С натужным гулом тарахтящего движка и пошли в набор высоты. До столицы шесть часов лету, и там нас должны ждать. Где находится Комендантский аэродром, я знаю, да и подробная карта у меня есть. Топлива должно хватить и еще останется немного на посадке. В крайнем случае, сядем на дороге и спокойно дозаправимся, неприкосновенный запас бензина у меня есть.

* * *

– Сэр, мне удалось подпилить одну из тяг на этом самолете, – докладывал в столичный отдел посольства неприметный господин в потертом цилиндре и такой же невзрачной серой паре. Дверь в переговорную кабинку плотно за собой притворил, поэтому разобрать стороннему наблюдателю что-то конкретное в этой чужой разговорной речи было невозможно. – Я случайно узнал об этом событии. Поезд остановился на станции, я вышел проветриться и на привокзальной тумбе прочитал интересную афишку. Сработала интуиция, решил сойти и посмотреть, что это за новое чудо предлагают увидеть просвещенной публике за довольно-таки смешную плату. И не прогадал!

Снисходительно улыбнулся на слова далекого собеседника:

– Что? Нет, я ничем не рисковал, никто бы меня в этом захолустье не узнал. На поле же полицейские увлеклись вином и ничего вокруг себя не замечали. Вино? Нет, что вы, это не моя инициатива, я бы не стал таким глупым образом привлекать к себе внимание.

Неприметный господин прервался, внимательно выслушивая собеседника на том конце провода, победно усмехнулся и доложил, испытывая явную гордость за самого себя:

– Да, они обнаружили пропил, вы совершенно правы. Чему я радуюсь? Так я тоже на это рассчитывал и поэтому испортил еще кое-что, что эти варвары точно не смогут заметить и что обнаружится уже в полете.

Снова замолчал, выслушал эмоциональный ответ собеседника и выпрямился в узкой телефонной будке. Потертый цилиндр уперся в потолок, и ему пришлось втянуть голову в плечи. Четко проговорил:

– Нет и еще раз нет! Я твердо уверен, что ни в коем случае нельзя допустить успешного завершения этого перелета. Русским нельзя давать хоть какое-то преимущество. Они должны плестись у нас в хвосте и подбирать крошки с нашего стола. Что? Чертежи? Я сумел сфотографировать сам аппарат. Признаться, он очень необычно выглядит. Такого я точно ни в одной стране не видел. Похоже, у русских появился новый самородок. Гений, которого нужно в срочном порядке устранить!

Прервался и после короткой паузы продолжил:

– Да, приеду сам и привезу эти фотографии. Надеюсь, к этому времени на моем счете в Лондонском банке уже будет лежать некая интересная сумма? Да? Я рад нашему плодотворному сотрудничеству. Нет, что вы, я делаю это не ради денег! – неприметный человечек скривил губы в ядовитой холодной улыбке. – Я делаю это ради нашей с вами страны, во славу Британии и во имя Королевы!

Content

Владимир Малыгин
Небо в кармане

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21