Сюсукэ Митио

Треки смерти

KIKOERU © 2023 Shusuke Michio.

All rights reserved.

Published in Japan in 2023 by KODANSHA LTD., Tokyo.

Publication rights for this Russian edition arranged through

KODANSHA LTD., Tokyo

All sounds and recordings: shusuke michio

「朝が来ますように」:shusuke michio

「旅路の恋花火」:shusuke michio

「新世界より」:antonín leopold dvořák

© Тарасова Е., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

В этой книге собраны детективные истории, свидетелем которых вы становитесь с помощью своего слуха.

QR-коды, появляющиеся на страницах книги, отсылают вас к «неким звуковым файлам».

Если у вас нет устройства для считывания QR-кодов, пройдите, пожалуйста, по ссылке.

Мы рекомендуем использовать наушники, но прослушивание через любые динамики также возможно.

История 1

Я слышу

Запись 1

https://eksmo.ru/entertaining/ya-slyshu-1-ID15683819/

1

«Что… сейчас было?»

Я и не заметила, как уронила наушники на пол.

В конце песни – в этом нет сомнения – звучал голос Юкино.

Она спела последний куплет, затем пошла заключительная часть песни, на которую наложился ее шепот.

Голос слышался несколько раз. Сначала неразборчиво, но в последних нескольких словах, похоже, содержалась какая-то просьба.

«…пожалуйста!»

Сначала было длинное предложение.

«…прошу вас!»

Потом фраза покороче.

Раньше здесь ее голос точно не звучал. Я абсолютно уверена, так как исходник микшировала я сама. Передавая компакт-диск Юкино, я еще раз на всякий случай все перепроверила, прослушав запись. Не заметить посторонних звуков я никак не могла.

За окном шумела стройка – сносили соседний дом. Грохотал отбойник, на его фоне где-то глубоко внутри я слышала, как стучит кровь, текущая по сосудам. Продолжая сидеть на паркетном полу, я посмотрела вниз. На наушники, которые я только что уронила, из окна падал белый свет утреннего солнца. Их провод был подключен к музыкальному центру Юкино. Его подарил ей отец, когда она еще училась в средней школе. Юкино всегда слушала музыку на нем. Она говорила, что всякие музыкальные подписки – враги музыканта, и слушала на своем музыкальном центре привезенные из дома многочисленные компакт-диски, красиво и чисто им подпевая.

Рядом с музыкальным центром одиноко расположилась гитарная стойка. Еще четыре дня назад в ней стояла акустическая гитара Юкино. Это была недорогая гитара от неизвестного производителя, но звучала она неплохо. Юкино говорила, что гитару когда-то давно тоже купил ей отец.

Вся комната была наполнена запахами Юкино. Как будто она куда-то вышла ненадолго, взяв с собой гитару. Как будто не прошло четырех с половиной дней после того, как Юкино покинула этот мир.

Я подняла и снова надела наушники. Натянула юбку на колени и приблизилась к музыкальному центру. Хотела было нажать кнопку воспроизведения, но пальцы мои тряслись мелкой дрожью.

Я надавила на кнопку, и вновь зазвучало вступление к песне. Стихи и музыку к ней написала Юкино. Это была первая песня девятнадцатилетней Юкино, которой очень хотелось стать певицей, автором-исполнителем собственных произведений. Баллада под названием «Утро придет».

В давней дальней ночи

Во сне слышала я голос,

Он пел мне: slowly slowly go.

В первый раз Юкино дала мне послушать «Утро придет» в этой комнате в прошлом месяце. Прошло пять месяцев с тех пор, как Юкино поселилась в моей квартире – в квартире человека старше ее в два раза. Она сказала: «Наконец-то я ее закончила», – и вполголоса спела мне песню под гитару.

Соберу сны в ладонь, долгий день позади,

Не вернуться уже назад.

И пусть раны не видны, со мной боль пути —

От дорог, что прошла.

В тот вечер с банкой недопитого пива в руке я слушала, как поет Юкино. Гитарные аккорды мягко вели за собой ее голос, Юкино запела первый куплет, и в этот момент перед моими глазами появился четкий образ: она поет на сцене в лучах софитов.

И с тех пор все звучит

Та мелодия в сердце,

Согревает теплом

Голос тот…

Я сразу увидела звучание возникшего в моем сознании образа, придумала для него оркестровку. Я сидела перед компьютером, Юкино – тихонько рядом со мной, ожидая, когда я закончу. Была глубокая ночь. «Ложись спать», – говорила я Юкино, но она меня не слушала.

Если ты заплутал,

Жди мелодию эту —

Иди на «slowly slowly go».

На рассвете я наконец закончила оркестровку, сняла наушники и надела их на Юкино. Как только она услышала звуки, ее сонные глаза в один миг засияли от восторга. И она стала подпевать тихим голоском. Наверное, ей хотелось запеть в полную мощь, но стены в квартире тонкие, и к тому же было раннее утро, так что она пела настолько громко, насколько позволяли обстоятельства.

Не спеши, не беги,

Ты прислушайся к сердцу —

Слышишь, как стучит оно?

Стучит оно…

Немного поспав, мы переместились в «Стинкер Белл» и записали к оркестровке гитару и голос Юкино. «Стинкер Белл» – небольшой клуб, который я открыла восемь лет назад. Я впервые использовала его вместо студии звукозаписи. Мы закончили писать партию гитары, и Юкино спела «Утро придет» в микрофон, стоя в центре крошечной сцены. Несмотря на то что она не выспалась и устала, с каждым дублем ее голос звучал все лучше и лучше.

После того как мы начали жить вместе с Юкино, на протяжении пяти месяцев она выступала два раза в неделю на сцене «Стинкер Белла». У нее были контракты на выступления на разогреве с другими группами и певцами, и еще она выходила в перерывах между их выступлениями и исполняла каверы на различные песни. Обычно она выступала минут по двадцать. Она выглядела испуганной, но это впечатление было обманчиво, она пела уверенным голосом. И понемногу росло количество ее поклонников. В последнее время среди зрителей в зале было как минимум семь-восемь молодых мужчин, которые приходили специально на выступления Юкино.

– А можно я спою эту песню на следующем концерте?

Слушая законченную запись «Утро придет» через колонки «Стинкер Белла», мы обсуждали дальнейшие планы. Мы практически орали, чтобы перекричать песню, которая звучала на максимальной громкости.

– Лучше всего будет, если ты сначала споешь несколько каверов, а в конце – свою песню!

– Я хочу записать сингл на диски и продавать их после выступлений!

– Я все сделаю!

Концерт состоялся пять дней назад.

В тот день выступали две «кричащие» группы, исполняющие прогрессивный рок и тяжелый метал, и зал «Стинкер Белла» был битком набит их фанатами. Юкино вышла на сцену в перерыве между выступлениями этих групп, и было заметно, что она чувствует себя не в своей тарелке. Молодые люди, ее фанаты, судя по всему, тоже ощущали себя неуютно. Но когда она запела в конце «Утро придет», это чувство неловкости улетучилось, и все слушали ее в изумлении. Песня закончилась, и весь зал разразился возгласами одобрения, среди которых звучали голоса фанатов выступавших групп.

После концерта Юкино продавала свои сингл-альбомы с песней «Утро придет» рядом со стойкой на входе. Из тридцати записанных дисков она продала двенадцать, но сказала, что это в два раза больше, чем она рассчитывала, поэтому, когда зрители разошлись, она заплакала от радости.

– Я зайду в комбини[1] по дороге домой, куплю пива.

Я оставалась вдвоем с Кодзимой, который подрабатывал в клубе. Пока мы убирались на сцене, Юкино собиралась домой.

– Ты же несовершеннолетняя.

– А я не себе.

Она показала на меня своей маленькой ладошкой и мило улыбнулась.

– В знак благодарности.

Повесив на свои хрупкие плечики гитару в мягком чехле и сумку с концертной одеждой, она развернулась и пошла к выходу. Осторожно поднялась по лестнице, которая освещалась лишь местами, не зная о том, что больше мы никогда не увидимся.

Колыбельную спой, призови больше снов,

А завтра мы встретимся вновь.

В наушниках звучал второй куплет «Утро придет», и я прислушалась. Заключительная часть, а дальше – то место, где я слышала ее шепот.

Холод пасмурных дорог, эхо тихих слов —

Все растает в этой ночи навсегда.

Мне кажется, я чувствую присутствие Юкино.

По-другому на самом деле и не скажешь. Ее больше нигде нет. Не только в этой комнате, но и нигде в мире.

Отпусти, чтобы утро пришло.

Засыпай, чтобы утро пришло.

Засыпай, чтобы утро пришло.

Засыпай, чтобы утро пришло.

Да, совсем недавно я испытывала точно такое же ощущение. На завершающих аккордах песни я кожей чувствовала присутствие Юкино. Как будто она была рядом. И сразу после этого я услышала ее шепот. Слова, которые невозможно было разобрать.

Мелодия перешла в заключительный проигрыш.

Послышалось: «…сейчас… не…».

«…была…», – шептала Юкино.

«…пожалуйста!»

«…прошу вас!»

Песня закончилась, и в тот же миг раздался звонок в дверь.

2

Пять дней назад.

Вечер первого выступления Юкино в «Стинкер Белле» с песней «Утро придет».

Я закончила уборку в клубе, вернулась домой, но там было темно, а Юкино, которая ушла раньше, пока не появлялась. «Может быть, она приготовила какой-то сюрприз?» – подумала я и некоторое время, посмеиваясь, просидела в темноте. Но минуты шли, а в квартире было по-прежнему темно и тихо. Я зажгла свет и заглянула в комнату Юкино. Ее там не было, ее гитары тоже. Все выглядело так же, как в момент нашего выхода из дома сегодня ранним вечером. Только вокруг царила мертвая тишина.

Я отправляла сообщения Юкино, но она их даже не открывала. Звонила, но никто не отвечал. Это было настолько странно, что я вышла из квартиры в чем была, в шлепках. Спустилась по внешней лестнице и стала искать Юкино поблизости от дома. Но ее не было. Я так забеспокоилась, что у меня все похолодело в груди. И в этот момент мне позвонили с неизвестного номера. Следователь полицейского отделения префектуры Сайтама, удостоверившись, что он говорит с Ёсими Сэкигахара – то есть со мной, – тотчас спросил:

– Знаете ли вы Тагами Юкино?

Юкино очень редко кто-нибудь называл по фамилии. Сотрудникам клуба я представила ее просто как Юкино. И она сама себя так называла. И я воспринимала ее всегда как Юкино.

– Мы живем с ней в одной квартире…

Может быть, она попала под машину? На проспекте поблизости всегда оживленное движение, так что эта мысль первой пришла мне в голову. Но в реальности все оказалось совсем по-другому. Даже если бы в этот миг время остановилось и я могла бы фантазировать до бесконечности, я бы до самого конца не догадалась, что на самом деле случилось с Юкино.

Следователь представился. Кицуги, первый отдел департамента расследований. Потом, во время допроса, я узнала, что его фамилия пишется редким сочетанием иероглифов. Он сказал, что звонит мне, так как в кошельке Юкино нашли мою визитную карточку. На ее смартфоне стоял пароль, поэтому никаких других номеров им узнать не удалось.

– Не могли бы вы сейчас приехать в полицейский участок?

О том, что случилось, я узнала на допросе той ночью и из новостей на следующее утро.

«Стинкер Белл» находится недалеко от станции Икэбукуро. Полчаса оттуда на поезде частной железной дороги – и ты приезжаешь на станцию, рядом с которой дом, где жили мы с Юкино. Хотя я и сказала «рядом», на самом деле до дома от станции – двадцать минут пешком или десять на автобусе. Но мы пользовались автобусом только в дождливые дни или когда уставали так, что не было сил дойти. Управлять ночным клубом непросто, а зарабатывала я тогда на уровне сотрудницы офиса малого или среднего предприятия. У Юкино в общем-то доходов не было, разве что я иногда подкидывала ей денег на жизнь.

Спортивный комплекс, где обнаружили тело Юкино, располагается на пути от станции к дому. Большая территория с теннисными кортами, крытым бассейном, залом для стрельбы из лука, стадионом. Обходной путь отнимает много времени, поэтому многие по пути к вокзалу и от него проходят спорткомплекс насквозь. Так делали и мы с Юкино.

Тело Юкино обнаружили в бетонном проходе между залом для стрельбы из лука и стадионом. В полицейском отчете говорилось, что с высокой долей вероятности ее сначала несколько раз ударили в лицо спереди, она упала на спину, и затем ее задушили голыми руками. В новостях сказали, что с ближайшей камеры слежения удалось взять только изображение, где Юкино идет одна. Видимо, ее кто-то поджидал или она стала жертвой убийцы, без разбору нападавшего на невинных прохожих.

В полицию сообщил мужчина, возвращавшийся домой из офиса. Он испугался, увидев человека, лежащего на дороге. Подошел поближе, чтобы посмотреть, что случилось. Девушка уже не дышала.

– А что вас связывало с Тагами Юкино? – спросил Кицуги в полицейском участке, и я рассказала ему все как есть.

Где-то полгода назад, в середине марта, мой любимый человек, с которым мы жили вместе, ушел от меня. У меня начались проблемы с вегетативной нервной системой, и я начала лечение. По совету врачей я закрыла на некоторое время «Стинкер Белл» и, чтобы развеяться, поехала одна в путешествие по префектуре Нагано. В первый день своей поездки я посмотрела храм Дзэнкодзи и зеркальное озеро в Тогакуси, а вечером пошла поужинать в город в раменную, где подают собу[2]. После ужина в одном из закоулков я обнаружила крошечный ночной клуб. Я заплатила за вход и вошла внутрь. На сцене стояла и пела каверы под гитару Юкино. Она сказала со сцены, что всего лишь две недели назад окончила старшую школу и решила не поступать в институт, так как хочет продолжать заниматься музыкой, выступать на сцене и добиваться успеха. Я заметила, что от волнения она не может сфокусировать свой взгляд на чем-то одном. Она смотрела поочередно на каждого зрителя, и было понятно, что на это ей требуется много усилий. Когда дошла очередь до меня и я поймала ее беззащитный взгляд, меня охватило странное чувство, которое я не могу забыть до сих пор. Будто окружающий воздух беззвучно перетекает, концентрируясь вокруг нее. Будто мною овладела физическая сила, которая стремилась притянуть меня к Юкино.

Скорее всего, я не попала под ее чары. Но мне захотелось оберегать ее. Внезапно в моей груди зародилось сильное стремление сделать что-то для нее своими руками. Но мгновение спустя Юкино перевела свой взгляд и стала играть вступление на гитаре – и тогда ощущение ее боязливости и неловкости исчезло, как дым. После четырехтактного арпеджио[3] Юкино запела, и выражение ее лица стало меняться вместе с текстом песни.

Я испытывала нетерпение и досаду. Мне казалось, что я протянула руку, поведясь на беззащитность, но ее отвергли и настолько отдалились, что эту даль не достать рукой. Стоя в углу ночного клуба, я чувствовала себя растерянно, мною овладели эмоции, которых я никогда раньше не испытывала.

Ночной клуб назывался «Ниша», он соответствовал своему названию и был совсем крошечным. Четверо мужчин среднего возраста, стоявшие рядом со сценой, наверное, пришли послушать Юкино. Они смотрели на нее горящим взглядом, не отводя глаз, кажется, даже не моргая. Но другие люди, кое-где стоявшие в зале, в большинстве своем были похожи скорее на музыкантов выступающих групп, чем на обычных зрителей.

Наверняка зрителей было мало не только в тот вечер. Об этом можно было судить по старой технике и оборудованию, а также по отношению крашеных блондинок – сотрудниц клуба.

Конечно, и мой «Стинкер Белл» – совсем даже не гигантский клуб, да и техника с оборудованием новизной не отличаются. Но у меня играют довольно-таки популярные инди-группы, и если сравнить с площадками такого же масштаба, зрителей приходит много.

По окончании концерта я ждала Юкино у выхода из «Ниши».

Первыми вышли мужчины средних лет, которые слушали концерт у сцены. Было очевидно, что они осознают присутствие друг друга, хотя они не разговаривали, просто некоторое время постояли у выхода, будто тени. И молча разошлись, как только появились ребята из игравших групп, шумно обсуждая, куда они пойдут отмечать сегодняшнее выступление. Через некоторое время вышла Юкино с гитарой в футляре и сумкой на плече. Я подошла и заговорила с ней.

– Скажу честно, жалко закапывать себя здесь.

Я объяснила ей, что являюсь управляющей ночного клуба, который находится в большом городе, и дала ей визитную карточку.

– Думаю, ты можешь добиться успеха. Извини, но здесь это вряд ли получится. У тебя будет больше возможностей, если ты переберешься в Токио.

Я четко помню каждое слово, которое я ей сказала. Но что я чувствовала, говоря эти слова, не могу толком объяснить до сих пор.

– У меня есть свободная комната, так что о жилье можешь не беспокоиться.

Наверное, больше всего это было похоже на те чувства, которые я испытывала в начальной школе к одной своей подружке. Мне было досадно, когда она болтала с другими девчонками. Мне хотелось, чтобы она всегда была со мной. Я все время мечтала привести ее после школы к себе домой. Поэтому каждый день – каждый божий день – я придумывала новые способы это сделать. Я звала ее домой всеми правдами и неправдами, рассказывая, что купила новые фигурки, что мама принесла мне дорогие сладости, что из шкафа, где никого нет, доносятся странные звуки. Вечером, когда она собиралась уходить, я останавливала ее, выглядывая в окно и сообщая, что на улице стоит какой-то странный дядька.

Один раз, когда, несмотря на мои уловки, она собралась уходить, я неосознанно взяла ее за руку. Рука у нее была белая и гладкая, словно длинный леденец. Она неловко улыбнулась и, когда я убрала руку, заговорив о каких-то дурацких завтрашних уроках, ушла. С тех пор она ко мне домой не приходила. Мне казалось это страшным предательством с ее стороны, и я ее вдруг возненавидела.

Когда я стала старше, мне уже не нужно было что-то придумывать или брать человека за руку. Потому что ценой собственных усилий я смогла ухватить суть. Я обладаю силой, которая может заинтересовать напряженно стоящую передо мной молоденькую девушку.

– Ты пробовала писать собственные песни?

Юкино потупила взгляд, отведя назад свой маленький подбородок – точь-в-точь как ребенок, признающийся, что вел себя плохо, – и ответила:

– Пробовала. Но нет ни одной, которую бы я довела до конца.

– Это не проблема. Если какой-то материал есть, я могу его подправить и доделать. Или же могу сочинить сама и выпустить песню под твоим именем – мне не важно, – сказала я.

Тут она впервые посмотрела мне прямо в глаза.

– Так не годится.

И тут же снова опустила взгляд, как будто испугавшись своих слов.

– Все это слишком внезапно, дайте мне подумать.

Она схватила мою визитку обеими руками и медленно поднесла ее к сердцу. На ней был свитшот, скрывавший ее небольшую грудь, и я смотрела, затаив дыхание, как мои имя и фамилия приближаются к ней.

– Если тебе нужно согласие родителей, то я, разумеется, с ними встречусь и поговорю. Могу даже прямо сейчас.

Но время было уже позднее, и я ограничилась тем, что проводила Юкино до дома на такси. Она жила довольно далеко от города – тьма кромешная, никаких фонарей, только свет из прямоугольных окон домов падает то тут, то там.

Юкино позвонила мне три дня спустя. Я в это время в опустевшей квартире бессмысленно смотрела на пустые стальные полки, которые оставил мне человек, которого я любила.

– Я подумала и решила.

Голос у нее был уверенный, моему правому уху стало жарко.

– Я хочу попробовать.

Неделю спустя она приехала на синкансэне[4] на Токийский вокзал с минимумом вещей и гитарой.

На следующий день мне домой доставили картонные коробки с музыкальным центром, кучей компакт-дисков, одеждой и пижамами Юкино. Я сразу же возобновила работу «Стинкер Белла». И два раза в неделю ставила в программу выступления Юкино. Я оплачивала взнос за аренду зала сама, держа это в секрете от подрабатывавшего у меня Кодзимы и других исполнителей.

– Вот оно что… – Единственная фраза, которой Кицуги отреагировал на мой рассказ в полицейском участке. – Не могли бы вы рассказать о друзьях Тагами Юкино, если вы что-то о них знаете?

На этот вопрос я не смогла дать полезного для следствия ответа. Юкино всячески сторонилась чужих людей, никогда не разговаривала по душам с теми, кто выступал вместе с ней на сцене. Кроме меня, друзей в Токио у нее не было. Я видела, как после ее выступления часто парни пытались заговорить с ней, но она обладала умением не отвечать на их вопросы, так что диалога не получалось.

– А как у нее было с молодыми людьми?

Я четко и определенно сказала, что у Юкино не было бойфренда. Я, конечно, не знаю, встречалась ли она с кем-то в Нагано. Мне не хотелось расспрашивать, а сама Юкино не рассказывала. По крайней мере, после того как она перебралась в Токио, Юкино ни с кем не проводила время, кроме меня. Мы вместе ходили в супермаркет, в магазины музыкальных инструментов и одежды. Каждый день без исключения я говорила ей «доброе утро» и «спокойной ночи». В те дни, когда у нее не было выступлений, а я работала в «Стинкер Белле», она приходила смотреть выступления других исполнителей и садилась в уголочке зала, говоря, что пришла учиться. На относительно долгое время мы расставались, когда я раз в неделю на несколько часов уезжала на осмотр к кардиологу.

– Мы бы хотели осмотреть комнату потерпевшей.

После того как закончился стандартный допрос, мы с Кицуги (он был за рулем) выехали из полицейского участка и поехали ко мне домой. Он тщательно осматривал одну за другой вещи в комнате Юкино, иногда снимал их на фотоаппарат, иногда делал записи в своем блокноте. Чехол для одежды, который я заказала ей в интернете, прямоугольная коробка из-под печенья, в которой хранились гитарные струны вперемешку со всякой всячиной. Верхняя одежда и рубашки, висевшие в шкафу. Под ними – сложенный футон[5], который мы купили вместе в торговом центре в тот день, когда она перебралась ко мне. На стальных полках, доставшихся мне от любимого человека, стояло множество компакт-дисков, которые Юкино доставили из дома, лежал альбом с выпускными фотографиями с начальной школы и папки с аккордами, написанными Юкино от руки.

– Скажите, а тело Юкино… сейчас находится в полицейском участке? – спросила я.

Кицуги остановился и посмотрел на часы на стене. Часы с кошачьим хвостиком вместо маятника мы тоже купили в торговом центре вместе с футоном.

– Наверное, сейчас уже в больнице на экспертизе.

– А смогу ли я ее увидеть после того как она закончится?

– Пока не могу вам ничего сказать, так как порядок действий после экспертизы еще не определен.

Как только Кицуги продолжил осмотр комнаты, зазвонил его смартфон. Звонил еще один следователь – ему удалось связаться с семьей Юкино. То ли они нашли номер телефона в ее личных вещах, то ли смогли подобрать пароль от ее смартфона – я не спросила, так что точно не знаю.

Вскоре Кицуги закончил осмотр и ушел.

Я просидела в комнате Юкино, обняв колени, всю ночь не смыкая глаз, и когда пришло утро, позвонила по номеру телефона, написанному на визитке Кицуги.

– Я хочу с ней попрощаться.

Я снова попросила дать мне возможность увидеть Юкино.

Но то, что я услышала в ответ, ответом и назвать не получается.

– Тело сейчас находится на хранении в полиции, завтра оно будет передано семье.

Видимо, почувствовав мое замешательство, после недолгого молчания он добавил:

– Родственники потерпевшей… велели не подпускать вас к телу.

– Почему? Я поговорю с ними напрямую. Скажите, пожалуйста, как с ними связаться?

– Они просили координаты для связи вам тоже не давать.

– Почему?

– Я передам им ваш номер телефона, вероятно, они сами вам позвонят.

Но семья Юкино со мной не связалась.

На следующий день тоже никто не позвонил, и наконец я вышла на улицу – мое терпение закончилось.

С пересадками на синкансэне и такси я добралась до того места, где жила Юкино с родителями. Дом Тагами выделялся на фоне вечерней тьмы. Ворота и входная дверь были открыты, из дома доносились рыдания и всхлипывания. Иногда туда входили и выходили люди в трауре. Я сразу поняла, что сегодня поминальная ночь. Проклиная себя за то, что приехала в обычной одежде, я некоторое время постояла в тени забора. У входа в дом стоял мужчина средних лет – наверное, родственник. Он что-то тихо говорил каждому приходящему. Наблюдая за происходящим, я вскоре обратила внимание на одну вещь. Он обращался не ко всем гостям, а только к женщинам. Я решилась и с нехорошим предчувствием пошла к нему. Мужчина тихонько спросил мои имя и фамилию.

Услышав мой ответ, он изменился в лице.

– Подождите здесь.

Он быстро скрылся в доме и вернулся вместе с женщиной лет пятидесяти. Она была одета в черное кимоно и лицом напоминала Юкино. Только в лице ее не было ни кровинки. Белая, как бумага, она смотрела на меня гневным холодным взглядом.

Затем за одну минуту я узнала сразу несколько вещей. Она мать Юкино. Полгода назад она была категорически против, когда Юкино советовалась с ней по поводу выступлений в токийском ночном клубе. А через десять дней Юкино, можно сказать, сбежала из дома.

– Она даже не собиралась сообщать нам, где живет. Мы с мужем узнали ее адрес, только когда нам позвонили из полиции с сообщением, что ее убили.

Ее тихая речь – каждое слово – впивалась мне в грудь подобно ножу. Я ничего не могла возразить. Даже если бы попыталась что-то сказать, я бы начала задыхаться, горло бы показалось забитым, и я не смогла бы проронить ни слова. Но тем не менее я как-то сумела объяснить, насколько заблуждалась, полагая, что Юкино переехала ко мне с разрешения родителей. Я склонила голову в глубоком поклоне. Хотя понимала, что мои извинения ровным счетом ничего не стоят.

– Позже я свяжусь с вами, – сказав напоследок только эту фразу, она вернулась в дом.

Незаметно людей в траурной одежде вокруг стало больше, они стояли как вкопанные, обратив на меня свои полые глаза и лица с отсутствующим выражением.

Вчера утром мать Юкино позвонила со скрытого телефонного номера. Сказав, что приедет с мужем через два дня ко мне и заберет вещи своей дочери, она сбросила вызов, даже не дождавшись моего ответа. Как будто она разговаривала не с живым человеком, а оставила сообщение на автоответчике.

3

Раздался звонок, я открыла дверь и тут же испытала дежавю.

Сначала я подумала, что встречалась с ним по работе. Но как только он произнес, опустив брови с проседью: «Тагами», – тело мое застыло, будто на меня вылили ушат холодной воды.

– Вы… отец Юкино?

Наверняка он был среди людей в траурной одежде в тот вечер, когда меня прогнала мать Юкино. Наверное, он тоже смотрел на меня своими полыми глазами.

– Ваша супруга говорила, что вы приедете за вещами завтра.

– Сегодня я приехал к вам один и по другому вопросу.

Он вошел, опустив глаза. Половина его лица была скрыта пепельными бородой и усами. Видимо, с момента смерти Юкино и до сегодняшнего дня у него не нашлось времени постоять перед зеркалом. Я смотрела на его худой тонкий подбородок и ждала, когда он заговорит.

– Я должен… выразить вам свое почтение.

Я даже не смогла предположить, о чем он говорит.

– Большое спасибо, что вы полгода заботились о нашей дочери.

Неожиданно он склонил голову в поклоне, и я растерялась.

– Но… когда я посетила ваш дом, ваша супруга очень сильно меня отругала…

– Я надеюсь, вы простите ее бестактность. Я с самого начала поддерживал дочь в ее музыкальных начинаниях, а жена все время была против… Именно поэтому, я полагаю, она вылила на вас свой гнев.

Он бессильно бормотал, как будто голос его доносился из-за стены. А из-за продолжающегося сноса соседнего дома он звучал невнятно.

– Извините, здесь шумно.

Я закрыла входную дверь, и шум немного утих.

– Иногда Юкино рассказывала мне о вас, о том, как вы поддерживаете ее.

Она рассказывала, как отец купил ей музыкальный центр и акустическую гитару. Как во втором классе старшей школы она хотела выступать на сцене и советовалась об этом с отцом и как он встал на ее сторону и сумел убедить мать, настроенную категорически против.

– Вполне возможно, что папа немного жалеет о том, какую жизнь выбрал. Работает в госучреждении, нет никаких увлечений и хобби, – говорила Юкино. – В самом деле, он такой обычный и скучный, даже удивительно, – грустно улыбалась она.

Но в ее интонации чувствовалась любовь к семье. О матери Юкино не заговаривала ни разу. Теперь-то понятно почему – они не ладили.

– Вот комната Юкино.

Я показала рукой на комнату, которая находилась дальше по коридору справа.

Я слушала «Утро придет», когда зазвенел звонок, поэтому оставила дверь открытой.

– Хотела немного собрать и упаковать вещи до того, как вы приедете за ними, но у меня ничего не получилось. Поэтому здесь все так же, как и было.

– Я хотел посмотреть, как она живет, так что, наоборот, так лучше.

Мы прошли по короткому коридору и оказались в комнате Юкино.

– Как я и думал… у нее было мало вещей.

– Наверное, и у вас дома так?

– Она всегда думала только о музыке, – мягко ответил он и стал осматриваться.

Он сделал один круг, и я услышала, как он медленно дышит через нос – вздох, похожий на стон. Мне стало кое-что понятно. Наверное, он подумал, что вместе с женой не сможет так долго осматривать комнату Юкино. Хотя он и сказал, что пришел поблагодарить меня, может быть, ему также хотелось обстоятельно и спокойно посмотреть, как жила Юкино. Подобно тому, как и я после ее смерти постоянно находилась в ее комнате. Я практически не спала, не ела, только принимала назначенные кардиологом лекарства.

И когда об этом подумала, я почувствовала тепло в своей груди, до краев наполненной горем и сожалением. Юкино, внезапно исчезнувшая из этого мира. Преступник, которого еще не нашли. Не дающая никакой информации полиция. Сказанные у входа в родной дом Юкино слова ее матери – острые, как кинжал. Направленные на меня взгляды людей в траурной одежде. Слова, которые я пыталась удержать в себе, соскользнули у меня с языка:

– Можно мне сказать вам кое-что странное?

4

– Это… ее голос?

Мы сидели рядом друг с другом перед музыкальным центром Юкино.

– В конце песни я точно его слышала.

Компакт-диск, на котором я услышала шепот Юкино. Диск, который сейчас стоял в музыкальном центре, не был предназначен для продажи, это личный диск Юкино. С мастера[6] была сделана тридцать одна копия. Первую я подарила Юкино. Остальные оставила для продажи в «Стинкер Белле». На первом диске, который я отдала Юкино, она написала маркером Yukino’s, сказала, что всегда будет бережно к нему относиться, и унесла в свою комнату. Куда конкретно она его положила, я узнала только сегодня утром. На стальной полке с дисками ее любимые исполнители были расставлены по алфавиту, и «Утро придет» стояло на своем месте.

– Вы не могли бы послушать вместе со мной?

Я отсоединила наушники от музыкального центра.

– Кажется, будто она о чем-то просит.

Может быть, отцу будет проще распознать то, что я не расслышала?

– Это первая песня, которую написала Юкино.

Подождав, пока он не кивнет в знак согласия, я нажала на кнопку воспроизведения на музыкальном центре.

Из колонок зазвучало хорошо знакомое мне вступление на акустической гитаре.

Я закрыла глаза. Голос Юкино, который никогда больше не услышать в живом концерте. Множество септаккордов[7], ускользающий язык, который, кажется, еще немного, и сможешь ухватить. Появляющееся в тексте «slowly, slowly, go», напоминающее что-то услышанное давным-давно, а на самом деле оно, как сказала Юкино, стеснительно улыбаясь, «из вымышленной песни». Вот закончился первый куплет, растворился в тумане, как и сама Юкино. После недолгого ощущения одиночества вновь звучит ее нежный голос. Мне вспомнился день, когда мы записывали эту песню в «Стинкер Белле», и под закрытыми веками я почувствовала жар. Когда я открыла глаза, из них готовы были политься слезы, но я продолжала удерживать их.

Присутствие Юкино. Слезы просочились сквозь уголки век и потекли по носу. Я все-таки чувствовала, Юкино здесь, рядом. Я медленно открыла глаза. Но из-за слез все видела как в тумане, передо мной была только комната Юкино. Зазвучал последний припев, такой же, как название песни: «Засыпай, чтобы утро пришло. Засыпай, чтобы утро пришло. Засыпай, чтобы утро пришло.». Хотя для нее утро уже не наступит. Я собрала всю силу в кулак и стала прислушиваться к заключительной мелодии, стараясь не разрыдаться. Я пыталась расслышать шепот Юкино, спрятанный за мелодией.

Но ничего не было слышно.

Она ничего мне не шептала.

Вскоре песня закончилась, и диск с небольшим призвуком остановился.

– А в каком месте?..

– В конце песни. В ее заключительной части. Но сейчас ничего не было слышно. А раньше было. Я два раза ставила песню и слышала оба раза, – сказала я и еще раз нажала на кнопку воспроизведения. – После третьего куплета. Я точно слышала.

Однако…

В этот раз Юкино тоже ничего не прошептала.

Вновь песня закончилась, и колонки замолкли, будто умерли. Я подняла голову. На меня смотрели ужасно смущенные глаза. На меня – похудевшую и осунувшуюся, с раздраженной кожей, с нечесаными волосами – смотрели, не отводя взгляд. И я четко считала, что было написано в этих глазах.

– Нет. Это правда. Я точно слышала, вот только что. Юкино тихо шептала: «Пожалуйста, пожалуйста». Как будто просила, умоляла о чем-то.

Меня опять стали душить слезы, и я не смогла дальше говорить. Мой визави тоже молчал, кусая губы. Не произнося ни слова, мы молча слушали шум от сноса соседнего дома. От вибрации в комнате дрожали стекла. Мне казалось, что эта дрожь захватывает пространство у меня в голове. Со всей силы сгибает что-то в моем черепе. Искажает мое сознание и память.

– Хорошо, что я с вами увиделся.

Наконец-то он что-то сказал. В его голосе чувствовалось неподдельное сострадание.

– Мне кажется, я все про вас понял.

5

Прошел день.

Сейчас я одна сижу в комнате Юкино.

На полу блистер с таблетками и стакан воды.

Перед ними лежит нож, я принесла его с кухни.

Я вытаскиваю таблетки из блистера и отправляю их в горло вместе с водой. Интересно, какая это по счету? Говорил ли мне врач, что это за лекарство и от чего оно? Я совсем забыла. Но даже не зная, что тут за механизм, он должен сработать. Всякий раз, когда я отправляю таблетку в горло, все становится таким далеким. Как улицы города между морями приобретают белые мутные очертания.

Встреча с Юкино. Наша совместная жизнь в этой квартире. Вечер, когда она сказала мне, что наконец закончила писать песню, и сыграла «Утро придет». Запись в «Стинкер Белле» и первое живое исполнение песни. Ее хрупкая фигурка с гитарой в чехле и сумкой, уходящая от меня, поднимаясь по лестнице.

На самом деле я и сама хотела стать певицей, исполнительницей своих песен. Я очень долго мечтала об этом. Я начала учиться играть на фортепиано в четыре года. Занималась у учительницы дома. Занятия были сложные, и играть мне не хотелось, но дома я развлекалась, стуча по клавишам пианино так, как мне нравилось. Иногда я напевала мелодии, приходившие мне в голову, соотнося их со звуками пианино. Папа и мама смотрели на меня и говорили, что я стану музыкантом, когда вырасту. Я приняла на веру их слова и стала серьезно сочинять музыку. Писала песни, накладывая стихи на музыку. Так же, как и Юкино, во втором классе старшей школы я стала выступать в клубах. Я тратила все деньги, полученные за подработку, на свои выступления. Верила, что когда-нибудь кто-то, обладающий силой, найдет меня.

Но сколько я ни ждала, никто так меня и не окликнул. Я сама записывала свои песни и отправляла их звукозаписывающим компаниям, приходила на прослушивания, в почтовом ящике копились холодные слова отказов.

Когда мне исполнилось тридцать, я отказалась от своей мечты. Но мне хотелось, чтобы ее исполнил кто-то другой, и, хотя влезла в большие долги, я открыла ночной клуб. Я дала жизнь на сцене нескольким группам и исполнителям, в поте лица трудилась над тем, чтобы собрать публику. Шли годы и месяцы, а я все не могла добиться большого успеха, но полгода назад, когда я тем вечером встретила Юкино, я подумала: «Наконец-то, я нашла». Нашла человека, который станет со мной одним целым, будет жить одной жизнью со мной, повернет время вспять и исполнит мою мечту.

Но она исчезла.

Исчезла у меня. Исчезла из этого мира.

Сегодня день, когда родители Юкино должны были приехать и забрать ее вещи.

Но их планы изменились.

Здесь не осталось ничего, что можно было бы забрать.

«Мне кажется, я все про вас понял».

Вчера было увезено все.

«Простите, но я не хочу оставлять здесь ее вещи хотя бы на один лишний день».

Не пускаясь в дискуссии, он погрузил в машину все вещи до единой и увез. На глазах у меня, ошеломленной. И музыкальный центр Юкино, и ее гитарную стойку, и одежду, и пижамы, и прямоугольную коробку из-под печенья с гитарными струнами, и содержимое стальных полок, включая диск с песней «Утро придет», ее футон и подушку. Даже стоптанные кроссовки из коробки с обувью у входа.

– Послушайте еще один, последний раз песню! Голос Юкино!..

Я попросила его, сорвавшись на крик и ухватившись за музыкальный центр, который он собирался унести. Но он взял меня за локоть и небрежно поднял его. Не обращая внимания на провод, который с грохотом потащился за ним.

– Она живет… – сказал он напоследок, не встречаясь со мной взглядом, – у вас в голове.

Наверное, он прав.

В этой комнате не осталось даже запаха Юкино. Осознав это, я беру нож и отправляюсь в кухню.

Я закатываю левый рукав и перекладываю нож в правую руку. Кажется, снос соседнего дома закончился. Оттуда не доносится ни звука. Интересно, какой звук я услышу, разрезая вены? В комнате так тихо, что, кажется, я смогла бы услышать слабый звук разрезаемой кожи. Хотя нет, с улицы донесся шум двигателя. Он становился все громче и громче, а потом исчезает. Я встаю, продолжая держать нож в руке, и на нетвердых ногах подхожу к окну. Прижимаю лицо к стеклу и вижу небольшой грузовичок с номерами префектуры Нагано. Он стоит сбоку у дороги. Солнце падает на лобовое стекло и лиц не видно, но похоже, на пассажирском сиденье сидит женщина. Окно водителя опущено, мужчина лет пятидесяти смотрит на окна моей квартиры, будто проверяет что-то. Интересно, кто это. По-моему, мы где-то встречались. Я хочу присмотреться, но взгляд не фокусируется. Все расплывается, удаляясь.

Запись 2

https://eksmo.ru/entertaining/ya-slyshu-2-ID15683820/

История 2

Человек-сюрприз

1

Направляясь от вокзала к нужному мне зданию, я пошел через парк Уэно, но это оказалось ошибкой. С обеих сторон были расстелены подстилки так, что свободного места не видать, толпы идиотов пялились на сакуру и балдели. Из-за них дорожка для пешеходов сузилась неимоверно, и по этой узкой дорожке плелись другие идиоты так медленно, что жуку-носорогу не составило бы труда их обогнать. Они то и дело останавливались, задирали головы, смотрели на цветы и делали фотки.

Я продвигался зигзагами между этими придурками. Шел и думал. Вот было бы хорошо, если бы время остановилось, как в дивидишных сериалах, которые я когда-то часто брал в видеопрокате. Тогда бы я сначала со всей дури пнул мужика с женой, которые плетутся мне навстречу. Потом наподдал бы идущим впереди меня, чтобы они все повалились один за другим, как домино, и прошелся бы, притоптывая, по их спинам. Или можно пробежаться по голубым подстилкам, расстеленным по обеим сторонам дорожки, и растоптать одну за другой раскрытые бэнто[8] со жратвой. Иногда подъедая сосиски и суши, разложенные на тарелках. Но это были не более чем фантазии.

– Ой, простите, извините, можно? – всякий раз, когда я пробирался мимо кого-то, из моего рта вылетали подобные слова.

Спина сгибалась, как лук, на лице появлялось выражение неловкости. Это самоуничижение раздражало меня еще сильнее.

«Наконец-то добрался до Синобадзу[9]», – подумал я и тут же наткнулся на очередную толпу. Только здесь еще стояли лотки, где торговали едой, и у каждого выстроилась очередь. Говорят, стресс вреден для организма, поэтому я достал сигареты из кармана пиджака, чтобы хоть немного успокоиться.

– В парке курение запрещено!

Только я попытался зажечь сигарету, как ко мне подбежал охранник в форме. Так вытаращил глаза, как будто я кого-то убил. С виду ему было лет тридцать. Наверняка не прожил и половину моего. Еще один идиот, которого не научили уважать старших.

– Ой, простите. Нельзя, да?

– Вон там есть специально отведенное для курения место.

Охранник показал рукой куда-то вдаль. На самом деле он не попытался сказать «извините, вы можете покурить там», а захотел подчеркнуть, что здесь, на территории парка, курить запрещено. Намекнул, что «твое время, дядя, уже прошло». Раз работает здесь охранником, значит, и институтов не заканчивал. А если и закончил, то какой-нибудь отстойный. Родаки, точняк, платили большие денежки за его обучение, а он ни хрена не учился, только использовал свою смазливую рожу, чтобы развлекаться.

– Ой, далеко-то как! Но ничего страшного. Простите, я не знал, что здесь нельзя курить.

Я положил сигареты в карман и достал свой смартфон с дешманским тарифом, чтобы проверить время. Один час пятьдесят три минуты пополудни. Через семь минут начнется семинар. Я записался на него, отвалив за участие кучу денег, так что нельзя было опаздывать ни на секунду. Ну, может, на одну секунду и можно, но на десять или двадцать – западло. Если вдруг во вступлении к семинару будет сказано что-то важное, то его участники сорвут куш. Но не я.

– Что ж, э-э, простите, – сказал я и поспешил оттуда на полусогнутых, чтобы никто не заметил, что я сваливаю.

Лавируя между компашек с идиотскими рожами, я направился к выходу из парка. Я задевал их руками, плечами, и часто слышал, как они цокают языками от досады. И тогда, как будто кто-то нажимал на кнопку, моя шея автоматически втягивалась в плечи, тотчас из моего горла вылетал писк – можно было подумать, я стыжусь своих промахов. Все это вызывало во мне еще большее раздражение и злость. Но как только я вышел из парка и дошел до нужного здания, мне вдруг стало наплевать.

Ярко горящий в лучах солнца главный вход производил впечатление пафоса и богатства.

Я нырнул туда, где обещали привести меня к чему-то очень хорошему. Направился к лифтам с таким настроем, как будто уже добился успеха. Точно так же, проголодавшись, я шел в раменную и, еще толком не поев, уже становился бодряком. Я ударил по кнопке вверх. Кнопка не ушла вглубь, только лампочка зажглась, и лифт тут же пришел. Он привез меня на четвертый этаж, и я вышел в длинный коридор, где не было ни одной пылинки. С правой стороны коридора было несколько дверей. У одной из них, как перед модным рестиком, стояла графитовая доска, к которой скотчем было приклеено объявление: «14:00. Семинар “Одержи победу в успешном стабильном управлении капиталом”. 65+».

Зал был несколько продолговатой формы, шесть столов расставлены, как горизонтально разложенные костяшки для маджонга. Участников, наверное, где-то около тридцати. Стоящие рядами складные стулья были заполнены процентов на восемьдесят. В общем-то ничего удивительного. Сидели на них в основном лысые и седые. К счастью, я пока не из их профсоюза, и чтобы похвастаться этим, я нарочно сел между одним лысым седым мужиком и другим лысым седым мужиком. Один и другой подвигали стульями, чтобы втиснуть меня. Показушные жесты, не более, на самом деле их стулья ни на сантиметр не сдвинулись. Типичное идиотское поведение японцев, которые больше всего на свете пекутся о том, какое впечатление производят. У мужиков носки съехали с лодыжек – прям в подтверждение их интеллекта.

– Прошу прощения.

Бормоча себе под нос извинения, я посмотрел на часы. Ровно два.

Я достал из внутреннего кармана пиджака купленный в стойеннике[10] блокнот на пружинке и «монблановскую» ручку, которую больше сорока лет назад подарил мне дед в честь моего устройства на работу, и положил их на стол.

В помещении стояла тишина. В конце зала по центру располагались кафедра и белая доска. Кто-то откашлялся. За ним еще один. Я, тоже пару раз покашляв, незаметно разглядывал сидящих вокруг дедков. Тут была и пара бабок. Наверное, переживали, как им жить на свою жалкую пенсию и мужнино выходное пособие. Или же они были незамужние и пытались избавиться от чувства одиночества с помощью деньжищ. Ну да ладно. По-моему, им всем пора уже или резко поменять свой настрой, или вспомнить о собственных делах (похоронах) и отправиться восвояси. Тогда я бы смог получить индивидуальную консультацию.

Появилась молодая женщина, и все подняли на нее лица.

Длинные, крашенные под шатенку волосы и ногти, похожие на майских жуков. Как будто хостес из клуба, на которую напялили пиджак. Я, правда, там никогда не бывал, но наверняка они так и выглядят. Худющая, только сиськи огроменные, как будто одолжила их у какой-нибудь крупной бабенки. Она вальяжно встала около кафедры и с такой интонацией, как будто нигде не училась никогда, сказала:

– Большое спасибо, что сегодня собрались здесь. В семинаре могут участвовать только те, кто внес предоплату. Давайте сейчас проведем перекличку. Я буду называть фамилии, попрошу вас откликаться.

«Предоплату» она произнесла как «передоплату». Наверное, ее наняли на временную подработку, вручили текст, а она его и прочитать толком не может. Она, конечно, не лектор и не обязательно должна читать правильно, но отвечать по порядку на выкликиваемые фамилии? Мы что, в началке, что ли?

– Господин Аикава Микио.

– Я.

– Господин Иноуэ Тацуя.

– Я.

Девица читала фамилии по списку, напечатанному на листке А4, а участники отвечали тихими голосами.

– Господин Камияма Кото.

– Я.

– Господин Макава Кэндзи.

– Синкава.

Она что, совсем дура? Фамилии расположены в алфавитном порядке. Откуда после слога «ка» сразу появится слог «ма»?![11]

Пока я размышлял на эту тему, выкликнули мое имя, и я ответил. Она наконец-то закончила выкликать всех по списку, сделав ошибки в чтении еще нескольких иероглифов.

– А сейчас мы попросим нашего лектора Тэракадо Тоору войти в зал.

Не сделав ошибки хотя бы в имени лектора, она вышла из зала, стуча каблуками.

Вместо девицы появился, как было написано в рекламной листовке, «известный консультант по финансовому планированию Тэракадо Тоору». На вид ему было около сорока лет. Походка его была оригинальна, он шел, как будто скользя по полу и не двигая плечами. Одет он был в темно-серый пиджак. Загорелое лицо с глубокими чертами, короткие волосы, подчеркивающие его мужественность, очки в светло-коричневой прямоугольной оправе. Казалось, будто он специально изображает из себя интеллектуала. Но при этом, наверное, подходит под категорию красавчика. Я в молодости тоже был парень хоть куда, и девчонки вешались на меня. А сейчас каждый раз как посмотрю на себя, так только на моей мерзкой роже морщин прибавляется. Стараюсь не смотреть на себя в зеркало в ванной. Наверное, поэтому и бороду брею крайне редко, но я один, так что бухтеть на меня некому.

– Управление финансами – азартная игра, – вдруг, закончив представлять себя, заявил с кафедры Тэракадо.

О как. Если это азартная игра, то я опять нагорожу тех же самых ошибок. Буквально на прошлой неделе я даже подумывал о самоубийстве, глубоко сожалея о том, что спустил все свои деньги на ипподроме, лодочных гонках и в игровых автоматах патинко[12], а мои накопления остались только в медицинской страховке.

– Но это азартная игра, в которой вы можете победить.

Ну слава богу. Именно этого я и хочу.

Что касается управления баблом, я на самом-то деле не совсем зеленоротый новичок. В те времена, когда работал, я прикупал акции и, честно говоря, круто зарабатывал. Первыми по совету мужского информационного журнала я купил акции интернет-провайдера под названием «Рурунет». Они все больше и больше росли, и когда их стоимость увеличилась где-то в три раза, я их продал, а после этого акции стали резко падать, и вскоре компания разорилась. Я порадовался своей удаче, но она была недолгой. Я вложил заработанные деньги в акции другой компании, которые сразу же стали терять в цене, и в мгновение ока мой капитал уменьшился. Незадолго перед выходом на пенсию я вложил практически все деньги в акции одной авиационной компании, чтобы изменить ситуацию, но эта компания потерпела управленческий крах, и без всякого предупреждения мои акции в один миг превратились в макулатуру.

После выхода на пенсию мне хотелось быстрых денег, и я стал играть на ипподроме, лодочных гонках и в игровых автоматах, на чем профукал и свои сбережения, и выходное пособие. И в этот момент я обнаружил у себя в почтовом ящике листовку с рекламой семинара. С ненавистью смотря на слова «победа» и «стабильность», я подумал, наверняка акции всех компаний, которые я покупал после «Рурунета», обваливались по какой-то причине. Ясное дело, что и у авиакомпании, в которую я вбухал гигантскую сумму денег и у которой начались проблемы с управлением, на самом деле присутствовали какие-то знаки о скором конце. У импульсивных покупок изначально нет перспектив. Мне нужен профи, на которого я могу положиться. «Учитель», обладающий знаниями. Вот с такими мыслями я пришел на этот семинар, перечислив им десять тысяч йен за участие.

– В Америке для успеха человеку нужны три специалиста: врач, адвокат и ФК.

Про последнего я задумался, что это за птица, и Тэракадо, положив обе руки себе на грудь в белой рубашке, добавил:

– То есть финансовый консультант.

До этого он тоже использовал подобный приемчик – видимо, это у него такая техника: сначала заставить слушающих задаться вопросом, а потом тут же подкинуть ответ.

– Для того чтобы с нуля научиться самостоятельно управлять финансами, требуется невероятное количество времени. Я сам долго этим занимался. Именно поэтому я стою сейчас здесь перед вами.

Он говорил поставленным голосом. На «я сам» он постучал по своей груди, на слове «здесь» протыкающим жестом указал на пол.

– Ко мне за консультацией обращались различные инвесторы и большое количество известных компаний. Но после этого семинара я стану вашим личным консультантом. Как специалист, я помогу вам увеличить ваши нынешние накопления, пенсию, выходное пособие.

Под эти самоуверенные речи слушатели расправили свои горбатые спины. Я тоже испытывал возбуждение, как будто мое тело натерли мочалкой. Но после следующих слов Тэракадо я опять задался вопросом. И этот вопрос не исчез, даже когда я услышал продолжение его речи.

– Я буду бережно управлять вашим капиталом, распределяя всю прибыль в виде дивидендов. Таким образом вы непременно будете получать двадцать процентов годовых.

То есть на один миллион йен – не менее двухсот тысяч, на десять миллионов – не менее двух миллионов.

Что за идиотизм?! Собирать бабло с участников, управлять им, получать прибыль, возвращать всем эту прибыль и к тому же считать ее как двадцатипроцентную ставку, а то и больше!

– Что касается способов управления – их я не вправе разглашать, поэтому, к сожалению, не могу посвятить вас в подробности. В общем, это комплексная схема, состоящая из акций, фондовых бумаг и криптовалюты.

А что, если… Хотя нет, никаких «если» не будет.

Разве это не мошенническая схема? Собрать дедов и бабок, которые в инвестициях – как свиньи в апельсинах, напустить туману уверенным тоном и иностранными словами и отобрать у них сбережения, выходные пособия и пенсии. Такой ведь расчет?

Я бросил взгляд на участников семинара, сидевших справа и слева. Они внимательно пялились на кафедру, подняв брови, как будто им показали готовую схему жизни в раю. Может, уже на стадии рассылки материалов они выбирали людей, которые способны попасться на крючок. У которых ума не хватает, а желание получить хоть чуть-чуть побольше деньжат – сильное. Судили, наверное, по районам проживания или по внешнему виду домов.

– Прежде всего, мои дорогие слушатели, я хочу попросить вас верить мне.

На этом месте Тэракадо Тоору снял очки, наклонился вперед и посмотрел в глаза каждому из участников.

С обычной точки зрения, это мы, старики с дальнозоркостью, то снимаем, то надеваем очки, а тут, чтобы получше рассмотреть лица пришедших, ясное дело, надо надеть очки, а не наоборот. Но цель этого действия стала понятна сразу же. Глаза у Тэракадо Тоору – ясные и чистые, как у лошади, и когда снимает свою прямоугольную оправу, он делает на них еще больший акцент. Вот оно что, еще один приемчик. Чтобы ему поверили, он беспощадно использует все по максимуму. Не только речь, но и внешность, вплоть до очков.

– Простите… сэнсэй…

Одна из двух бабок тянула руку, как отличница в школе. Выглядело это странновато.

– Большое вам спасибо за увлекательный монолог, но действительно ли все будет идти так успешно? Я совсем ничего не знаю о том, как добиться роста капитала, вот и беспокоюсь…

– Существует только одна причина, по которой инвестиция оказывается неудачной.

Тэракадо Тоору поднял указательный палец, сложив пальцы так, как будто держал в руке коробочку инро[13].

– Это если вы не сделали правильную инвестицию. А что такое правильная инвестиция? Любым разрешенным законом способом вы выбираете наиболее эффективную инвестицию, отвечающую вашей цели. Не буду хвастаться, но я досконально изучил этот вопрос, поэтому вам не стоит беспокоиться.

Чуть-чуть пораскинуть мозгами, и любой поймет, что его слова не имеют никакого смысла. Но, несмотря на это, задавшая вопрос бабка успокоилась и кивнула в знак согласия. Да и не только бабка – остальные тоже медленно кивали, как будто их убедили в чем-то важном. Что и говорить, непроходимые идиоты.

– Для инвестиций прежде всего необходима правильная информация.

Глядя, как Тэракадо Тоору продолжает вещать, я подумал, до чего же мне себя жалко. Занимался раньше инвестициями, а теперь вынужден смотреть на это жульничество и сидеть вместе с дедами и бабками, которые верят в невозможную «победу» и «стабильное управление капиталом» и чьи мозги поедены жуками-короедами. К тому же нехилую предоплату перечислил. Еще когда я посмотрел на имя лектора, напечатанное на листовке, меня охватило неприятное предчувствие. От одного имени Тоору меня охватили воспоминания об одном печальном событии, из-за которого моя жизнь пошла под откос.

Да, я не всегда был таким.

Я был гораздо увереннее в себе и жизнь вел достойную.

– Инвестиции похожи на спорт…

Пора делать ноги. Я взял со стола блокнот и ручку, запихнул их во внутренний карман пиджака и посмотрел в сторону выхода. Надо бы найти ту молодую девицу, которая раньше вышла из зала, и пригрозить ей, чтобы вернула деньги. Но, наверное, она ничего не решает, так что смысла нет. Тогда подожду окончания семинара и припру к стенке уважаемого господина Тэракадо Тоору. Молча дослушаю до конца его бредни, соберу материальчик, чтобы загнать его в угол, и подкачу к нему.

– У дилетантов нет никаких шансов выиграть у профессионалов…

А после того как я верну себе перечисленные деньги, надо будет поменять планы и поискать какой-то другой способ подзаработать. Наверняка есть хороший вариант.

Вариант, который будет доступен и мне, хотя я не семи пядей во лбу.

Суперверный способ.

…Постойте-ка.

В какой-то миг я внимательно посмотрел на того, кто стоял за кафедрой.

Попробовал представить молодым «известного финансового консультанта господина Тэракадо Тоору». Пять лет. Десять лет. Двадцать лет… А еще конкретнее – двадцать пять лет. Представил, как отрастают короткие волосы. Как брови становятся тоньше. Мысленно переодел его из выглядящего дорогим темно-серого костюма в зеленый блейзер.

И в это мгновение я испытал такой шок, будто мне в грудь попал шар для боулинга.

Не может быть…

Нет… Фамилия другая.

Я достал смартфон из внутреннего кармана и открыл под столом поисковик. Вбил «Тэракадо Тоору». Аккаунты людей в соцсетях с теми же именами и фамилиями, бесконечные фотографии трио комиков «Страусы» – видимо, из-за фамилии одного из участников – и ничего кроме. Но я добавил к поиску слова «финансовый консультант» – и вот! Крупным планом несколько фотографий мужика, который сейчас распинается передо мной. И чей-то блог. Из блога в результаты поиска попал только текст в начале, но в глаза бросилось «явный развод на деньги». Но сейчас об этом нечего читать. Я и так прекрасно понял, что весь этот семинар – сплошная разводка. Я продолжил поиск, добавив слово «биография».

И тут мне все сразу стало понятно.

1980 года рождения. После окончания экономического факультета Университета Кэйо поступил на работу в «Тэракадо консалтинг». Затем женился на единственной дочери директора компании. В 2019 году компания потерпела управленческий крах, и Тэракадо самостоятельно занялся финансовым планированием. Его отец Катано Ясуо – основатель и директор интернет-провайдера «Рурунет», который обанкротился в 1999 году.

Я не ошибся.

Тэракадо Тоору – это Катано Тоору, который когда-то учился в частной старшей школе «Тоё» в Центральном районе. Если он родился в 1980 году, то сейчас ему сорок два года. А двадцать пять лет назад было семнадцать. Так что все сходится. Он взял фамилию жены, поменяв ее на Тэракадо.

Двадцать пять лет назад территория Харуми в Центральном районе еще не была так освоена, как сейчас.

В одном из домов в этом районе, в квартире, произошло не раскрытое до сих пор убийство школьной учительницы.

Я до сих пор четко помню, будто гвоздем к мозгу прибито. Вечером того дня, когда произошло убийство, я видел собственными глазами, как Катанои Тоору выходил из квартиры убитой училки. Как отпрыск директора «Рурунета», акциями которой я тогда владел на кругленькую сумму, шел, сторонясь людского внимания.

В глазах у меня – хлоп-хлоп! – сериями засверкали беззвучные салюты. За кафедрой Тэракадо Тоору по-прежнему продолжал толкать свои речи. Но до моих ушей ничего больше не долетало. Меня бросило в жар, безумно захотелось отлить, и я стал слышать биение пульса, как будто мой мочевой пузырь превратился в сердце. Я продолжал свои поиски в смартфоне под столом. От возбуждения никак не мог напечатать потными пальцами нужные буквы, несколько раз ошибся, пока смог ввести четыре слова в поисковую строку: «убийство срок давности сколько».

Пока я смотрел результаты поиска, отлить захотелось еще сильнее. Еле дотерпев до десятиминутного перерыва, который объявил Тэракадо, я быстрее всех выбежал из зала.

Добежал до туалета в конце коридора, пытаясь сдержать позывы, и торопливо встал перед писсуаром. Я чувствовал напряжение в заднице, моча не шла. Пока я так стоял, начали заходить один за другим остальные участники семинара. Они тоже подходили к писсуарам, стоявшим слева и справа от меня, некоторые заходили в кабинки за моей спиной. Из колонок под потолком неслась абсолютно некстати «Из Нового Света»[14], хотя мой мочевой пузырь готов был лопнуть – моча не шла, ни капли. Но стоило бы мне отойти от писсуара, как, вполне возможно, она мгновенно полилась бы потоком. Я попытался сконцентрироваться на том, как отлить, на какое-то время позабыв о Тэракадо, но у меня не получалось. Я так и застыл, не шевелясь, а мужики, стоявшие справа и слева от меня, уже вышли из туалета, закончив свои дела. На их место пришел кто-то другой и встал через один писсуар от меня, к ближайшему ко входу. Краем глаза я заметил, что на нем костюм. «Может, это…» – подумал я и повернул голову. Да, это действительно был Тэракадо.

Моя задница еще больше напряглась, мочевой проход сжался еще сильнее. В одной из кабинок за мной раздался шум спускаемой воды, и оттуда кто-то вышел. Мы остались с Тэракадо вдвоем. Он тоже никак не мог отойти от писсуара. Может, камни в почках? Но он естественно улыбался. Тишина и покой. Поглядывая на его профиль, я глубоко вдохнул. Потом еще раз. И на всякий случай в третий.

– Послушайте… сэнсэй.

Решающий момент, который изменит всю мою жизнь.

– Видите ли, я знаю ваш секрет. Вам не интересно узнать, какой?

Тэракадо повернул голову и посмотрел на меня. Мы посмотрели друг другу в глаза через писсуар.

– Это история времен старшей школы «Тоё».

У Тэракадо мгновенно изменилось выражение лица. Исчезла улыбка, а лицо исказилось, как будто ему со всей силы потянули вверх кожу на висках. Все лицо его передернуло.

– Скажу сразу, система срока давности по убийствам была отменена в две тысячи десятом году. То преступление было совершено в феврале тысяча девятьсот девяносто седьмого года. Сейчас апрель две тысячи двадцать второго, и если посчитать, прошло двадцать пять лет и два месяца. Сэнсэй, вы ведь сильны в арифметике?

Продолжая стоять с напряженным лицом, Тэракадо Тоору усилием воли поднял уголки рта и засмеялся. Но когда я засмеялся в ответ, его улыбка исчезла как по мановению волшебной палочки.

– Раньше для убийств срок давности составлял двадцать пять лет. Поэтому преступника два месяца назад должны были бы признать невиновным. Но закон пересмотрели, и, к вашему сожалению, все изменилось.

В принципе, я и раньше об этом знал. Смотря в телефон под столом, я просто хотел удостовериться, что в моих сведениях нет ошибки. Поправка системы срока давности по убийствам распространилась и на преступления, совершенные давным-давно.

– Я совершенно не понимаю, что вы хотите сказать.

Я понизил голос, так что он с трудом мог расслышать меня.

– Я говорю о том случае, когда учительница старшей школы была забита до смерти в своем собственном доме.

Он тоже понизил голос, как и я.

– Но… я о том случае ничего не знаю…

– Я случайно все увидел. В ночь, когда произошло преступление, вы вышли из ее квартиры. Я испугался, вдруг и меня посадят заодно, и тогда не сообщил в полицию… Так не вы ли убили ее?

– О чем вообще речь?

– Я вот думаю, не взять ли мне с вас денег?

Тэракадо Тоору выкатил глаза, сжал губы и стал похож на богомола. С потолка продолжала литься «Из Нового Света». Звучали ударные, скрипки короткими нотами исполняли свои музыкальные фразы – приближалась кульминация.

– Миллион для начала.

Музыка с потолка нарастала все сильнее – бам! Бам! Бам!.. Бам! После немного надоедливых повторов – ба-а-ам! – громко зазвучали все инструменты, и в один миг стало тихо. Вряд ли Тэракадо Тоору дожидался окончания музыки, но он застегнул молнию и медленно отошел назад. Сенсор распознал его движение, и вода в писсуаре слилась.

Направляясь к выходу из туалета, он пробормотал, будто разговаривая сам с собой:

– После окончания семинара… подождите меня внизу.

Он вышел из туалета, и тут моча, которая никак не хотела выходить, полилась из меня бесконечным потоком.

2

Двадцать пять лет назад я жил в элитном многоквартирном доме в Харуми, в Центральном районе. Это было еще до того, как началось серьезное освоение территории, но признаки этого освоения уже проявлялись, и стоимость жилья здесь была высокая. Я мог позволить себе жилье в этом районе, потому что помимо зарплаты получал еще доход от акций. Жил я на десятом этаже двенадцатиэтажного дома. С балкона виднелся ослепительный Токийский залив.

Было начало февраля. В восьмом часу вечером я положил в бумажный пакет накопившуюся стирку и отправился в прачечную на отшибе квартала. На противоположной стороне дороги стояли три машины. Окна углового помещения на первом этаже жилого дома были заклеены голубой пластиковой пленкой. Я закинул содержимое пакета в стиралку, добавил порошок и нажал на кнопку «Пуск», рассеянно наблюдая через голубую пленку, как прерывисто сверкают вспышки фотоаппаратов и как, словно в телевизионном сериале, входят и выходят парни в синей форме.

За это время собрались ребята, похожие на представителей СМИ, частота вспышек увеличилась вдвое, и наконец появился один мужик. Мужик отбился от вопросов журналюг, перебежал мелкими шажками через дорогу и заскочил в прачечную.

– Вы всегда пользуетесь этой прачечной? – спросил он меня, показывая удостоверение полицейского.

Старый следак в накинутой на плечи потертой кожаной куртке как будто немного переигрывал.

– Всегда не пользуюсь, но иногда бывает.

– А вчера?

– Нет, вчера меня здесь не было.

Я солгал. Но следак, не сомневаясь в моих словах, состроил кислую мину и вышел через автоматические двери, ища, кого бы еще опросить.

Я закончил стирать и сушить, вернулся домой и включил телик. Диктор с прической «площадка» вещал о совершенном убийстве. В квартире дома, расположенного в Центральном районе, была до смерти избита женщина. На экране показывали тот самый дом. Погибшая – Томидзава Мика, 32 года. Учительница английского языка в частной старшей школе «Тоё». Тело обнаружили спустя сутки после смерти.

Пялясь в новости, я ясно вспомнил, что видел прошлой ночью.

В прачечной никого не было. Из ее окна видны дешевые апартаменты. Из двери крайней справа квартиры на первом этаже быстрым шагом вышел человек – так, как будто он избегал чужих глаз. Руки в перчатках. Черный дафлкот[15]. Свет в коридоре был слабым, но из-под дафлкота проглядывала форма старшей школы «Тоё». Поглядывая из-под длинной челки, человек быстрым шагом пошел влево и вскоре исчез из виду. Но за эти несколько секунд я сумел понять, кто это. Единственный сын директора компании «Рурунет», акций которой я накупил на несколько миллионов йен. Его показывали по телевизору в программе о самых богатых семьях Японии.

О происшествии на следующий день написали в газетах, а через неделю известный еженедельный журнал опубликовал большую статью, в которой подробно рассказывалось о случившемся. В качестве орудия избиения был использован электрический обогреватель. В квартире не нашли отпечатков пальцев, принадлежащих убийце – преступник вытер их. Подозреваемых по делу не было. Учитель математики по фамилии С. когда-то встречался с потерпевшей, поэтому его несколько раз вызывали в полицию на допрос, но не как подозреваемого. Но больше всего привлекали внимание некоторые слухи о потерпевшей.

Как говорилось в статье, несколько жильцов из окрестных домов видели, как юноша в форме старшей школы «Тоё» входил и выходил из квартиры убитой. И не один раз, а несколько. Кроме того, один из соседей слышал, как из квартиры доносятся женские стоны, а через час оттуда выходил кто-то, похожий на ученика старшей школы «Тоё». В общем, в округе давно поговаривали, что Томидзава Мика водит шашни с учениками школы, в которой работает.

Читая эту статью, я больше всего волновался по поводу акций «Рурунета». В каком бы ключе ни появилось в СМИ имя Катано Тоору, это окажет влияние на акции. А тогда надо бы поскорее их обналичить, прежде чем это случится. Или же не стоит их продавать, раз они продолжают расти?

Сейчас, когда я думаю об этом, мне кажется, что у меня тогда с головой было не в порядке.

На следующей неделе в еженедельном журнале опять написали о происшествии, и, открывая его, я молился о том, чтобы никто не упоминал Катано Тоору. Акции «Рурунета» продолжали расти. Ни СМИ, ни полиция, видимо, так и не смогли добраться до Тоору. Несколько месяцев спустя не только перестали говорить о нем, но и само убийство все еще не было раскрыто. Я втайне ликовал. Закончился год, следующий также прошел успешно, и вот тогда акции «Рурунета» стали резко падать. Это никак не было связано с Катано Тоору, скорее всего, причина крылась в обычном падении результатов их деятельности. Но так как к тому моменту стоимость акций в три раза превышала стоимость их покупки и в спину меня подталкивал мрак случившегося, я обналичил все акции. Тогда я был удивлен – акции «Рурунета» продолжили свое падение, пока в конце концов компания не разорилась.

В общем, надо было остановиться еще тогда.

Потому что тогда я выигрывал по всем фронтам.

Но я увлекся и продолжил инвестировать в акции, следуя своей интуиции, которой отродясь не бывало, и в конце концов потерял практически все свои деньги. После ухода на пенсию я просаживал свои деньги на ипподроме, лодочных гонках и в игровых автоматах патинко. Я уже думал, что моя жизнь наверняка на этом и закончится.

Думал до сегодняшнего дня.

3

«А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!!» – кричал я, прижав лицо к подушке. Выталкивал весь воздух из легких до предела, поднимался и жадно хватал кислород. Все тело у меня как будто затекало, в ушах слышался тонкий высокий звон. Я стоял на четвереньках на неубранном футоне у себя дома, повторяя эти движения вновь и вновь, сразу после того как вернулся домой, поговорив с Тэракадо Тоору. Несмотря на то что уже было время смотреть мульт про Садзаэ-сан[16].

Миллион йен.

Нет, для начала миллион йен.

Закипающая кровь бежала по венам. Даже было слышно как. «Не нервничай. Успокойся». Но мое тело не слушалось меня, лицо опять приблизилось к подушке. Оно находилось в непосредственной близости от нее, мои легкие сделали глубокий вдох, нос и рот зажались подушкой, и из набивки – гречневой шелухи – донесся наступающий волнами громкий голос. Если бы только это! Теперь я, не успев оглянуться, вцепился со всей силы зубами в подушку. Энергично поднял тело вверх, помотал шеей в разные стороны, и подушка, словно попавший в западню дикий зверь, начала мотаться то влево, то вправо. И в тот момент, когда я разжал челюсти, она полетела по прямой в сторону стены.

«После окончания семинара… подождите меня внизу».

Позднее Тэракадо Тоору, один, спустился к главному входу здания, где я ожидал его. Он не смотрел прямо на меня, а направил лицо к солнцу, и лицо его, освещаемое лучами, выглядело моложе. Очков на нем не было. В профиль он реально напоминал себя в годы учебы в старшей школе.

– Ну, так что? Я имею в виду нашу недавнюю беседу.

После странного долгого молчания Тэракадо Тоору открыл рот.

– А что будет, если я скажу, что не заплачу?

– Я всего лишь сообщу полиции.

– Угрожаете? Это разве не преступление?

– Да пусть меня схватит полиция, мне терять больше нечего.

Несмотря на воскресенье, прохожих было много, мимо шли люди совершенно разных типажей. Мы же наверняка выглядели как обыкновенные знакомые, которые обмениваются привычными фразами, заговорившись на улице.

– Послушайте, я не собираюсь ломать вам жизнь. У меня сейчас проблемы с деньгами, вот я и хочу, чтобы вы мне заплатили в обмен на то, что я сохраню вашу тайну. Можете считать это платой телохранителю за то, что он оберегает вашу жизнь от опасности. Это ведь неплохие отношения.

Только отношения эти будут тянуться вечно.

Ведь телохранитель – сам опасность.

– Вы не могли бы немного подождать?

В этот момент я увидел, как от лифтов в нашем направлении идет та молодая женщина. Она остановилась, заметив меня, но, похоже, у нее было какое-то дело к Тэракадо Тоору, поэтому мы с ним обменялись короткими фразами и решили встретиться через неделю.

– На следующей неделе я опять провожу семинар, но в другом месте. Станция Симбаси.

Тэракадо Тоору залез в сумку и стал в ней копаться, пока не нашел записную книжку. Написал ручкой адрес на страничке, вырвал ее из книжки и передал мне.

– Там такое же здание, как это. Зал на пятом этаже. На шестом расположены офисы. Воскресенье – выходной день, поэтому там никого не будет.

– И?..

– В туалете на шестом этаже никого не будет, мы сможем остаться вдвоем.

Он выбрал место, где нас никто не увидит. Или же он в принципе любит разговаривать в туалете.

– Семинар заканчивается ровно в четыре часа, встретимся после него.

Я кивнул. Тэракадо Тоору повернул голову, посмотрел на женщину в лифтовой зоне и помахал ей рукой, извиняясь, что заставил ее ждать. Обычный жест, как будто ничего и не происходит. Как будто так и надо.

– Прошу вас передать миллион наличными.

– Понял.

Тоору Тэракадо вернулся в здание. У лифтов он обернулся, лицо его было абсолютно бесстрастным… Нет, на нем вообще не было никакого выражения, даже бесстрастного. Как будто это лицо принадлежало не живому человеку. Пустые глаза были похожи на две дырки в бумажной перегородке фусума[17], но я почувствовал, что в их глубине что-то есть. Кто-то есть. Как будто я увидел то, что не должен был видеть. Я невольно отвел взгляд. Но забыть выражение его лица мне не удавалось, и когда я кричал в подушку, оно никак не хотело уходить из моей головы.

Наверное, это было его подлинное лицо.

В мире у всего есть лицевая и обратная сторона, орел и решка, и в большинстве случаев они занимают одинаковое пространство. И убийство, и купюры, и мелочь, и человек. Однажды, в мои детские годы, один из приятелей, школьный заводила, предложил подзаработать и сыграть в «орла и решку» моей стойеновой монетой, которая лежала в моем кармане. Если выйдет орел, то монета его. Если выйдет решка, то он заплатит мне сто йен. Я согласился на условия и подбросил стойеновую монетку вверх. Я был неуклюж и монетку не поймал, она упала на землю и покатилась. Потом остановилась, на ней крупно было написано «100». Приятель радостно закричал: «Я выиграл! Выиграл!» – и поднял монету, лежавшую на земле. Я понял, что проиграл, но о том, что орел – это картинка на монетке, я узнал только в средней школе. Слишком поздно узнал.

4

Прошла неделя.

Я стоял на четвереньках на футоне и снова рычал. То место на подушке, которым я зажимал рот, пропиталось слюной и потемнело. Заметив пятно, я опять погрузился в него лицом и, изо всех сил вцепившись в подушку зубами, стал раскачивать ее то влево, то вправо, а потом швырнул вбок. Подушка впечаталась в стену и упала. Другими словами, я занимался тем же самым, что и неделю назад. Но на самом деле существовало серьезное отличие.

В моей правой руке был зажат миллион живехоньких йен.

Небрежно. Без всяких конвертов и кошельков.

Не знаю даже, есть ли такие кошельки, в которые поместился бы миллион йен.

Я стоял на четвереньках на футоне, сдерживая себя в полную силу. Иначе я бы подпрыгнул к потолку, завопил в прыжке и начал дергаться в еще более непонятных движениях. Наверное, на прошлой неделе я не представлял себе, что такой день придет. А теперь моя жизнь значительно изменилась, и уже то, как я злился на толпы прохожих в парке Уэно, казалось чем-то далеким. Так же было, когда я учился в началке. Я шел домой один, пиная мешок со спортивной формой. Друзей у меня не было, и после уроков никто не шел домой вместе со мной. Что можно сделать на миллион? Все что угодно. По крайней мере я – человек, пропитавшийся жизнью бедняка, – могу представить себе многое.

«Прошу вас передать миллион наличными».

Этот миллион я сжимал в своих руках и стоял на четвереньках на футоне. Если бы я был достойным сожаления преступником, какие часто появляются в кинофильмах и сериалах – то есть преступником, который на самом деле обладает чистым сердцем и из-за этого совершает правонарушение, – меня бы еще можно было спасти. Но меня спасти было нельзя, так как я был преступником с крутым характером. Я сам понимал это. Понимал, но было уже поздно.

Я посмотрел на подушку, валявшуюся в углу комнаты, и представил себе будущее. Сначала миллион. А сколько дальше? Что ж, со мной такое происходит впервые, так что откуда мне знать. Понятно, что сумма меньше не станет. Это наверняка, по стандартной теории шантажа. Еще один миллион, как сейчас? Или же два? Или все три? Я поднес к лицу пачки денег, зажатые в руке, и пристально посмотрел на них. Я чувствовал, как в животе постепенно растекается черный сироп. Он становился все темнее и чернее, окрашивал все внутренности до каждого уголка. В конце концов все, что было внутри меня, окрасилось в черный цвет. Мне так показалось.

Через два дня ко мне домой заявились следаки и забрали меня в полицейский участок.

5

– Нет, я правда ничего не знаю.

Я сидел в комнате для допросов напротив старого следака, нас разделял стол. Он был очень похож на сыщика, который двадцать пять лет назад расспрашивал меня в прачечной. Как будто он появился передо мной, как сублимированный продукт, который я закинул в горячую воду.

– Но мне все известно о ваших отношениях с господином Тэракадо Тоору.

– Я вам уже сказал, что очень плохо его знаю. В позапрошлое воскресенье я пошел на финансовый семинар, который вел… господин Тэракадо, так ведь его зовут, да? Но большого доверия он у меня не вызвал, и я вернулся домой, не дослушав до конца. А наши с ним отношения… От кого вы это вообще услышали?

– От ведущей семинара, о котором вы сейчас сказали.

Как будто, пока я оправлялся от шока, пытаясь осознать, в каком пердимонокле оказался, мне поставили шах и мат.

– Вроде бы она состояла в любовной связи с потерпевшим, и он все ей рассказал.

– Что значит… «все»? – попробовал уточнить я.

И мой собеседник ответил то, что я и предполагал:

– Все. И о шантаже, и о происшествии двадцатипятилетней давности.

Старый сыщик поднял широкие брови, как бы спрашивая: «И долго ты будешь отпираться?»

– Чего не знаю, того не знаю, – ответил я.

Сыщик поджал губы и наклонил голову практически горизонтально. Некоторое время он пялился на меня, не меняя позы, но потом, будто передумав, смягчился и придвинул ко мне лицо, будто говоря: «Расколешься – полегчает».

– Господин Судзуки… Что вы делали два дня назад, в воскресенье в полдень?

В воскресенье я орал, стоя на четвереньках и сжимая пачки денег.

– Я же сказал, что был дома целый день.

Я опять соврал. Как пойманная букашка, которая бессмысленно шевелит лапками, чтобы сбежать.

В тот день, наоравшись вдоволь, я запихнул деньги под футон и вышел из дома. И пошел по теплым улицам, затянутым низкими тучами, по направлению к вокзалу. Весь я был заполнен чем-то черным, похожим на черный сироп. Глаза, носы проходивших мимо людей расплывались, почему-то мое зрение раскачивалось вверх-вниз и справа налево. Ноги напоминали вареную лапшу. Вокруг начинало темнеть, тучи висели так низко, что готовы были положить свои животы на дома, пошел мелкий дождь. Я зашел в комбини и купил там черный зонтик. Но сразу не ушел оттуда, а еще побродил по залу, стырил нож с полки и положил его во внутренний карман пиджака.

– Вот как? Значит, вы не ходили к Симбаси?

Тело Тэракадо Тоору с ножевыми ударами нашли поздним вечером того же дня. Его обнаружил охранник в туалете здания у станции Симбаси, оно уже остыло.

– Не ходил.

Мне хотелось, чтобы ничего этого не было. Словно вытащили штепсель из розетки, а потом вставили обратно. В тот день, после того как ранил Тэракадо Тоору в туалете, я точно избавился от ножа. Когда входил и выходил из здания, старался не попасться на камеры слежения. Но к чему это все было, если Тэракадо Тоору все рассказал этой молодой девке, которая открывала семинар? И о нашей с ним связи, и о происшествии двадцатипятилетней давности, и о шантаже?

Старый сыщик потер подбородок с таким взглядом, как будто смотрел в дальнюю даль.

– Однако бывший учитель своего бывшего ученика-то…

Запись 3

https://eksmo.ru/entertaining/chelovek-syurpriz-ID15683821/

История 3

Сверчок

1

– А давайте рванем сегодня к сосне с вырванными корнями?

Гнавший впереди всех на велике Сверчок повернул назад свою большую голову – всю в поту.

– Томиока, ты же не видел еще? Сосну-с-корнями.

Я покачал головой, и Сверчок расплылся в улыбке.

– Отлично, тогда я тебе ее покажу.

Мы ехали один за другим по широкой дороге, ближе к обочине. Впереди Сверчок, потом я, Камиму, Симому и Журавль. Камиму – сокращенно от Камимура, а Симому – от Симомура. Говорят, такие фамилии часто встречаются в этих местах, но я пока никого не встречал, кроме них двоих. Журавль (Цуру) – от Цуруя. Но почему Сверчка так прозвали, я не знал. Я переехал сюда весной, всего лишь три с половиной месяца назад, и был в четвертом классе.

– А сосна-то с корнями… – начал говорить я.

Но Журавль, ехавший позади всех, перебил меня:

– Че ж не поехать. Только деньги как делить будем?

Наверное, под деньгами он имел в виду монетки, которые кидали к корням сосны. Если ехать прямо по проспекту, то по правую руку виднеется пологая гора Томби. На полпути к ее вершине росла сосна-с-корнями. Ее так прозвали из-за того, что корни у нее раскорячились, будто поднимали собой ствол. В широко раскрытую полость взрослые кидали монетки – одну йену, пять, десять, а иногда, изредка, сто йен. Когда жил в Токио, я видел, что в фонтане парка на дне лежит много мелких монет. Наверное, и у сосны что-то похожее.

– Деньги, если будут, отдадим Томиоке. Он впервые там, – сказал Сверчок и улыбнулся, будто напоказ.

– Да мне деньги не…

– Перестань. Все тебе отдадим. Мы сто раз уже поровну делили.

Седло дамского велосипеда Сверчка было опущено почти в самую нижнюю позицию. Для ученика четвертого класса начальной школы Сверчок был крупным парнишкой, но, наверное, его мать была еще крупнее, поэтому, не опустив седло, он не смог бы кататься. Мы же все ездили на велосипедах, подходивших нам по размеру. Своего велосипеда, пожалуй, не было только у Сверчка, если считать его одноклассников (хотя их было немного). Но никто над ним не подшучивал. Правда, не потому, что все по-доброму относились к нему.

– Да мы никогда поровну не делили!

– Ага.

Камиму и Симому перешептывались, а Сверчок тут же нажал на тормоз маминого велика. Мы ехали позади него и поспешно затормозили, колеса заскользили по земле, и велосипеды легонько столкнулись.

Сверчок обернулся, и его лицо показалось еще крупнее, чем обычно.

– Чего вы там шепчетесь?

– Ты всегда больше всех себе берешь, – сказал Камиму, резко подавшись назад.

– Так никто из вас не против.

– Ну-у… ты зачастую вообще не делишься.

– А чего вы только сейчас мне об этом говорите?

Сверчок в общем-то никому не угрожал, по его лицу было видно, что он искренне удивлен.

Но он был крупного телосложения, руки и ноги полные, говорил басом, когда у нас ни у кого голос еще не ломался, так что любое выражение его лица выглядело очень весомо. А Камиму и Симому были такими же коротышками, как и я сам.

– Ладно, проехали, – пробормотал Камиму, отводя взгляд, и Симому легонько кивнул.

Сверчок приблизил к ним лицо и уточнил с выражением искреннего сомнения на лице: «Точно все хорошо?»

За эти три с половиной месяца такое часто случалось, поэтому я молчал, делая вид, что чувствую себя неловко, а на самом деле думая о другом: как бы мне отделаться от поездки к сосне-с-корнями? Не то чтобы мне не хотелось посмотреть на нее. Говорили, что она напоминает стоящего осьминога, поднимая толстый ствол своими переплетенными корнями. Но по пути к горе Томби нужно долго ехать прямо по широкой дороге, повернуть направо и перебраться через реку Осако. А туда мне не хотелось. Не хотелось видеть цветы, которые дедушка и бабушка приносили в память об отце.

– Какой смысл вспоминать, что было раньше? То, это…

Журавль достал носовой платок, вытер шею, аккуратненько сложил его и отправил обратно в карман. Шея у Журавля была длинная и тонкая – может, это бросалось в глаза еще из-за его прозвища. И ноги очень длинные, он был где-то одного роста со Сверчком.

– С чего бы Ками и Симо всерьез на тебя обижаться? Если уж решили ехать, то поехали скорее. До сосны-с-корнями пипец сколько добираться.

– Это точно. Поехали. Но сегодня если увидите мелочь, не хватайте ее себе, договорились? Томиока в первый раз, так что все ему отдадим, ладно?

– Да я не хочу туда!

В ответ на мои слова Сверчок открыл рот, дернув квадратным подбородком. Я оглянулся, бросив взгляд на остальных. Все они нахмурились, будто говоря: «Нечего нам тут проблемы создавать».

– Устанем на великах в гору тащиться.

Я соврал, настоящую причину мне раскрывать не хотелось. Некоторое время все молчали. Слышно было только, как стрекочут цикады. Казалось, эта троица – Журавль, Ками и Симо – застыла в стойке, приготовившись к реакции Сверчка. В следующее мгновение Сверчок захохотал так, что еще немного, и лопнет на глазах у всех.

– Ну ты даешь, Томиока!

Он вытянул руку, схватил меня за футболку и закатал ее. За эти три с половиной месяца у меня загорели лицо и руки, но живот был совсем белый.

– Дорога вверх по склону Томби и впрямь не сахар. Тогда это… давайте куда-нибудь в другое место поедем. Например, как вам… Ну, мы там в прошлом году были. Там, где много этих, красных… как их называют-то?

– Яммо?[18]

– Точно, яммо. Томиока, поехали яммо смотреть?

Что это за яммо такое, я и понятия не имел, но согласился, лишь бы не ехать к сосне-с-корнями.

Сверчок тут же принялся крутить педали маминого велика. Его прямые плечи бросались в глаза, он быстро удалялся из поля зрения. Оставшаяся троица одновременно вздохнула, и Журавль высказал усталым голосом:

– Опять туда тащиться…

Я хотел поехать вслед за Сверчком, но педали у меня не крутились. Я оглянулся. Камиму справа, а Симому слева тянули мой велосипед за багажник. Журавль из-за их спин сказал:

– Ты просто в новинку для него.

Я эту фразу проигнорировал и изо всех сил стал крутить педали, продвигаясь вперед. Камиму и Симому надоело, и они отпустили багажник. Ехать стало легко. Я задумался. Все слушались Сверчка, как будто им отдавал приказы какой-то крутой чувак. И в школе, и после уроков. Причина этого, наверное, в том, что никому не хотелось заморачиваться. И его боялись. Честно говоря, Сверчок умом не блистал, не продумывал хотя бы один шаг вперед и тут же начинал злиться, если ему что-то не нравилось. Учился он настолько плохо, что даже трудно было в это поверить. Когда Камиму посмеялся в шутку над его результатами за контрольную, Сверчок покраснел и пихнул его так, что тот свалился на пол вместе с партой. После этого Камиму отвели в медпункт, а Сверчка – к директору. С нормальной точки зрения хуже некуда иметь таких одноклассников в началке, куда ты попадаешь как новенький. Но я никаких чувств не испытывал. Мне было все равно, покровительствует мне Сверчок или нет, и даже если однажды он наорал бы на меня и побил, меня бы это наверняка совсем не тронуло. С тех пор как моя мать ушла из нашего дома в Токио, половина чувств покинула меня, а когда год назад умер отец, меня покинула вторая половина. Иногда я хотел, чтобы так же пропали и воспоминания о матери и отце, но мне не хотелось, чтобы каждый из них снова исчез.

2

Мы добрались до холма, который был гораздо ближе горы Томби. Загадочный яммо оказался красными круглыми плодами, висящими на деревьях.

– Вкусные они, без дураков, – настаивал Сверчок, и Журавль, Камиму и Симому кивнули, немного улыбнувшись.

Сверчок поставил велик на подножку и зашагал вверх по склону своей походкой вразвалочку. Деревья с большим количеством ярко-красных плодов находились на вершине холма, раскинув свои ветви. Вокруг было еще некоторое количество деревьев, но они, похоже, относились к другому виду.

– Я буду вас поднимать по очереди.

Стоя под деревом с яммо, Сверчок подхватил меня за под мышки и поднял. Обе мои ноги болтались в воздухе, а огромные ветви дерева приблизились к моему лицу. Я схватился за них, сел на корточки, и цикада, сидевшая на ветке, свистнула и улетела.

– Отпускаю? Можно, да?

– Все в порядке.

Я лег животом на ветку, тем самым опустив ее, и одну ногу перекинул через нее. Ветер задувал через воротник футболки и выходил со стороны живота. За холмом простирался пейзаж, полный зелени. По левую руку располагалась гора Томби более сложного оттенка. А если посмотреть еще в сторону, то можно увидеть тот мост, поэтому я спешно отвернулся. За это время Сверчок успел закинуть на другие ветви дерева Камиму и Симому. Журавль отказался от помощи, заверив, что залезет сам. Но в результате так и не смог и сказал, что будет собирать внизу плоды, которые мы будем ему скидывать.

– А, хорошо. Тогда на дереве лопать не будем, все кидаем вниз. Журавль плоды соберет, и мы потом все вместе поедим, – сказал Сверчок и обхватил ствол обеими руками и ногами.

Времени на это у него ушло много, но он залез на дерево выше, чем сидели мы с Камисимо. Выглядело это некрасиво и опасно, так что мы хотели даже подать ему руки. Сверчок был крупным парнем, но ловкостью не отличался. Такое впечатление, что его голова не успевала за ростом и развитием тела, что бы он ни делал, все получалось плохо. На физкультуре во время кувырков на матах он так неловко заваливался вперед, что оказывался не на мате, а на полу. Когда он пробовал встать в стойку на руках у стены, у него ничего не получалось, он только пукал несколько раз, и все. Я ни разу не видел, чтобы он проявлял активность во время игры в гандбол. Он оставался на поле до конца матча, но никому не хотелось, чтобы он орал, поэтому ему просто не пасовали мяч. Играя в другой команде против него, я однажды бросил мяч без всякой задней мысли. И он не смог его поймать. Мяч ударил его по пояснице, и потом Сверчок хватался руками за воздух перед грудью, как неуклюжий форвард сборной. В это мгновение все замерли. Но ничего особенного не случилось, Сверчок с досадой усмехнулся и вышел за пределы поля.

Я посмотрел вниз. У подножия холма стояло новое трехэтажное здание. На втором этаже в большом окне виднелись несколько парней. Там же росли высокие деревья, которые могли бы спрятать нас друг от друга, но сейчас мы отчетливо видели их. Похоже, пятиклассники. В этом городе в началке в каждой параллели было по одному классу, и мы помнили лица даже тех, кто старше нас на год. В здании располагался центр «Соприкосновение», в котором были детский комплекс и библиотека, проводились выставки картин и каллиграфии.

– Там всегда пятиклассники сидят. Все оккупировали, – щелкнул языком Камиму, проследив за моим взглядом.

И тут же, развернувшись на ветке, сел спиной к зданию. Симому же, несмотря на то что мы только что говорили о «Соприкосновении», даже не посмотрел в их сторону. Пятиклассники за окном сидели на полу по-турецки и играли в геймбой[19]. Разглядеть было сложно, но, скорее всего, в цветной, который вышел два года назад. У меня был черно-белый, но с тех пор как ушла мама, я ни разу его не включал.

Один из пятиклассников поднял голову и заметил нас, сидящих на дереве. Тотчас сказал что-то остальным, и они одновременно посмотрели в нашу сторону. Все они смеялись. Вот как? Теперь понятно, почему никто, кроме Сверчка, не хотел сюда ехать. Пятиклассники сидели в комнате с кондером и играли в геймбой. А мы собирали яммо и выглядели то ли как неандертальцы, то ли как дети малые. Не хотелось, чтобы нас застали за подобным занятием.

– Журавль, ты готов? Сейчас сброшу тебе.

Согнувшись среди веток, образовавших что-то похожее на иероглиф, Сверчок протянул руку к яммо, висевшему на кончике ветки. Среди красных плодов он выбрал те, что побольше, и стал кидать их вниз, в траву. Журавль вяло пошел их подбирать.

– Томиока, яммо вкусны, когда они красные. Но слишком красные или даже черноватые – они это… гнилые. Смотри не проколись.

Подражая Сверчку, я срывал плоды и кидал их вниз. Если на них сидели муравьи, то я сперва сдувал их. От каждого моего движения ветка качалась, сквозь листву проникали солнечные лучи, которые светили в глаза. Камиму и Симому, не торопясь, тоже срывали и кидали плоды, а Журавль подбирал их внизу. Время от времени Сверчок отправлял в рот сорванный яммо и смачно выплевывал косточки.

– Жижа такая сладкая, супер!

Камиму посмотрел на Симому и прошептал: «Жижа». Симому сжал губы, чтобы не рассмеяться. Я подумал, лучше бы они сказали, что это не жижа, а сок. Но и так было понятно, поэтому я промолчал.

– Ну все. Хватит на сегодня. Айда есть!

Сверчок медленно слез, скользя по дереву и держась за его ствол руками и ногами. На последнем метре показалось, что еще немного, и он соскользнет и свалится, поскольку не опустил ноги. В итоге он тяжело приземлился на попу. Потом встал и решил помочь нам спуститься, но Камиму и Симому спрыгнули сами. Я повис, держась за большую ветку обеими руками, хотел было спрыгнуть в траву, но не смог, так как Сверчок стоял внизу и мешал мне. Он схватил меня за зад, осторожно поставил на землю и положил мне на голову свою руку, испачканную соком яммо.

– Пошли, поедим в теньке.

Я подумал, что мы и впрямь куда-то пойдем, но Сверчок просто тут же сел под деревом. Мы с Ками и Симо сели там же. Журавль принес яммо, завернутые в носовой платок, и положил их посередине – всего около тридцати штук.

Я ел яммо в первый раз. Плоды были теплые, в центре – огромная косточка, так что есть оставалось не так уж и много, но на вкус они были неплохие. Если раздавить кусочек яммо языком, прижав его к верхнему небу, то из него выходит сладкий сок, который затем попадает в горло. А куда же выкидывать косточки? Пока я раздумывал, Сверчок выгнул шею и выплюнул косточку позади себя. Я сделал так же. На фоне ослепительно-голубого неба темно-красная косточка исчезала из поля зрения, то уменьшаясь, то увеличиваясь. Журавль, Ками и Симо клали себе в рот яммо с таким выражением лица, как будто их заставляли есть живых жуков, а косточки выплевывали себе под ноги с таким видом, будто изрыгали из себя трупы.

Журавль несколько раз поглядел на часы – наверное, не мог дождаться, когда Сверчку надо будет возвращаться домой. В начале пятого Сверчок говорил: «Мне в идзакаю[20]», – и уходил раньше других. Его родители держали питейное заведение, и ему вроде как надо было помогать им. Сначала вместе с остальными я провожал Сверчка взглядом, а теперь чаще всего стал уезжать вместе с ним. Без Сверчка эта троица нарочно начинала обсуждать всякую всячину, о которой я не имел никакого понятия.

– Ребзя, может, кто-нибудь купит геймбой, а? В него можно и на улице играть, – предложил Сверчок.

Весь рот у него был вымазан красным соком.

Практически у всех одноклассников Сверчка дома была приставка Super Famicom[21]. Я тоже привез свою из Токио, она так и лежала в картонной коробке. Но в этом городе младшеклассникам было запрещено собираться у кого-нибудь дома после уроков, чтобы поиграть в игры. Типа, из-за этого может испортиться зрение и развиться гиподинамия. Наверное, пятиклассники собирались в «Соприкосновении» по этой причине.

– Кто-нибудь купит, и мы вместе будем играть, да? Да? Да? Да? Да?

Для убедительности Сверчок посмотрел каждому из нас в лицо. Журавль, Ками и Симо закивали, немного улыбнувшись. Я хотел было сказать, что у меня есть геймбой, но передумал. Геймбой с черно-белым экраном уже устарел, одна досада от него.

– Журавль, который час? – спросил Сверчок, и Журавль поднес к лицу руку с часами.

Я увидел со своего места электронные цифры 15:58.

– Пятый час.

– Вот как? Ну, я поехал. Мне в идзакаю. Извиняйте.

Сверчок запихнул в рот яммо и встал. Я поднялся за ним. Мой уход вместе со Сверчком вошел в привычку, поэтому никто не задавал лишних вопросов.

– Мне еще карасику надо корм дать. У меня же это… рыбка есть. Она маленькая пока, я ее в Охако выловил. Кормлю ее кормом для золотых рыбок. Когда я к ней подхожу, она ко мне подплывает, реально.

«Поняли?» – как будто хотел сказать он, улыбаясь, но мы всего лишь неуверенно мотнули головами. Он хвастался рыбкой уже в третий раз. Во второй раз Журавль сказал тихонько: «Они же бедняки. Она вырастет, и они сожрут ее, наверное».

3

Где моя мать, я не знаю.

Мне просто неизвестно, в каком она конкретно месте, а вот в каком она мире, я худо-бедно себе представляю. Ну, так же, как понимаешь, когда говорят «ушел в мир иной».

Когда я учился во втором классе, мама работала кассиром в супермаркете неподалеку. По утрам мы выходили из дома в следующем порядке: папа, я, мама. Она работала где-то до часу дня, поэтому возвращались мы так: сначала мама, потом я, потом папа. Иногда бывало: я, мама, папа.

– Сегодня я задержусь на работе, – иногда говорила мама.

В такие дни она возвращалась часов в семь-восемь вечера. Я готовил рис в рисоварке, разогревал в микроволновке жареное мясо с имбирем, креветки в кляре и курицу в панировке в тостере и ужинал один. У меня был бонус: я мог есть, смотря телик. Но мне все равно бывало тоскливо и одиноко. Не знаю почему, но это чувство тоски накатывало волнами. Иногда я вообще ничего не чувствовал, а иногда мне казалось, будто что-то высасывает все содержимое моей груди.

Однажды после уроков эта волна стала особенно большой, мне показалось, что еще немного – и она опустошит меня. Я взял кошелек и пошел к лифту. Это было незадолго до прихода зимы. Пока лифт спускался с седьмого этажа на первый, я отстегнул липучку кошелька и пересчитал монетки. Там было четыреста с небольшим йен. В супермаркете, где работала мама, был небольшой отдел канцелярских принадлежностей, я собирался купить там ластик. Что бы сказать? Я потерял ластик в школе, или же он у меня истерся? Так и не придумав, как правильно сказать, я спустился на лифте и вышел из главного входа нашего дома.

Пока шел по дороге по направлению к супермаркету, я заметил, что стал необычайно бодр. Как будто в мою грудную клетку влили питательную жидкость, и она заполнила все пустоты. В какое-то мгновение мне подумалось, что я иду в супермаркет из-за мамы. Несмотря на то что она занята работой, мама хочет увидеть меня. И тут я появлюсь. Пусть я всего лишь второклашка – я иду один, и у меня кошелек. Она наверняка очень обрадуется. Может быть, даже расплачется.

Когда дошел до супермаркета, в отделе зелени неподалеку от входа я заметил знакомую тетеньку-продавца. Когда мы с мамой заходили сюда за покупками, мы несколько раз общались с ней.

– Твоя мама ушла в час, – сказала она, когда я посмотрел в сторону кассы.

Словно в качестве оправдания я выбрал ластик в канцелярском отделе, оплатил его на кассе у чужого человека и вернулся домой.

Мама вернулась в восьмом часу, и я сказал ей, что потерял ластик и ходил в супермаркет за ним. «Я был там, а тебя не было», – сказал я. Я ни в чем не сомневался, просто мне хотелось, чтобы мама узнала о моем отважном приключении.

– Только не говори об этом папе.

Мама оглянулась на меня, снимая пальто. Она улыбалась, только глаза ее совсем не улыбались. Она смотрела на меня, как на предателя или что-то вроде того… Хотя нет. Просто позже я напредставлял себе столько всего, что, может, на самом деле такого и не было. Какой там был взгляд?.. Постепенно мне стало тяжелее вспоминать все, что связано с ней.

Тогда я кивнул ей, но в конце концов нарушил данное ей обещание. Прошло несколько дней, и в субботу, когда у папы был выходной, я решил похвастаться ему, как сам ходил в магазин. Я ведь не знал, насколько важным было обещание, данное матери.

Папа слушал меня так, как будто смотрел скучную передачу по телевизору. Сейчас мне кажется, он настолько сдерживал себя, чтобы не взорваться, что его лицо утратило всякое выражение.

Что и как было потом, я не знаю. Я стал чаще просыпаться по ночам. Меня будили равнодушный ровный голос отца, удары по обеденному столу, всхлипы матери – мне казалось, что я слышал именно эти звуки. Иногда предчувствия меня не обманывали. А может быть, это были не предчувствия, а признаки чего-то.

Во время зимних каникул мы с отцом сели на синкансэн и поехали в гости к дедушке и бабушке. Тогда мне и в голову не могло прийти, что потом я стану у них жить.

Мы провели дома у бабушки и дедушки семь дней. Мы и раньше приезжали к ним на Новый год или на Обон[22] летом, но так долго мы никогда у них не гостили, даже без мамы. Дедушка с бабушкой, как и прежде, улыбались мне, мы все вместе смотрели новогодний конкурс песни, ели новогоднюю еду. Но когда я ложился спать, до меня доносились голоса разговаривавших о чем-то троих взрослых, как далекая буддистская молитва.

Когда мы вернулись в Токио, отец отправил меня домой, а сам остался на улице. Я открыл дверь и увидел маму. Она сидела, выпрямив спину, на стуле в столовой. Мама была накрашена. Она пристально посмотрела на меня, вошедшего в комнату.

– Прости меня, – сказала она, встала и вышла из дома.

Я не знал, что с тех пор больше не увижу ее. Как дурак, не проронил ни слова, просто смотрел, как она уходит, о чем-то задумавшись.

Мама не возвращалась, отец не поднимался, и я стал зачем-то осматриваться. Заметил, что в доме не осталось маминых вещей, как будто здесь всегда были только наши с папой вещи. В шкафах все было аккуратно разложено.

Нельзя сказать, что мне и сейчас совсем непонятно, что произошло. Я понимаю, но смутно. После того как мама ушла, мы с папой смотрели сериалы и шоу. Иногда он внезапно переключал канал или вообще выключал телевизор. Наверное, в сериале или в шоу показывали то же, что случилось с мамой. После того как я начал жить с дедушкой и бабушкой, они иногда произносили слово «мужчина», думая, что я не слышу, и я догадывался, что они подразумевают что-то другое – не то, что пишут на двери туалета или раздевалки в школе.

4

– Сверчок, а тебя так прозвали, потому что тебя зовут Минагава Сэйя? – спросил я его, когда мы ехали на великах, возвращаясь после сбора яммо.

– С чего это?

– Так, просто интересно.

– Не, я про то, что с чего ты решил, будто я Сверчок из-за того, что меня зовут Минагава Сэйя?

– А-а! Ну смотри, если взять первые слоги от фамилии и имени и прочитать наоборот, то получится «сэми», то есть «сверчок».

Сверчок, заскрипев цепью, бросил на меня взгляд.

– Это слишком заумно.

Он сказал, что Сверчком стал в прошлом году.

– Не знаю даже. Журавль и остальные стали называть меня Сверчком, но я сначала, ну, не догадывался, что они обо мне. Я это, как-то подошел к ним, а они про Сверчка говорят. Ну, я подумал, что они про сверчка, который насекомое, а потом услышал, как Симому говорит: «Сверчок после четырех домой едет». Ну, тут я и понял, что они про меня.

Когда дело доходило до длинных фраз, Сверчок сперва говорил то, что сразу приходило в голову, и требовались усилия, чтобы понять, что он имеет в виду.

Иногда, как, например, сейчас, он вообще не отвечал на заданный вопрос.

– Ну, так почему Сверчок?

– А-а, ты об этом? Ну, я тогда спросил их, и они, это, сначала прямо удивились так – видно, не замечали, что я рядом стою. Ну и тут Журавль-то и говорит: «А у тебя голос хриплый такой, с присвистом». Ну, говорит, красивый голос такой, на сверчка похож. У них же еще голоса детские. И у тебя тоже. Типа, они завидуют мне. Все же любят сверчков. Ну, этих, которые насекомые.

Похоже, это Журавль на ходу придумал. Наверное, основная причина в другом. Возможно, в том, что он вдруг начинает громко кричать. Или в том, что кожа у него смуглая. Или еще в чем-то.

– Ну да ладно. Лучше скажи, это… ты в подготовительный поход послезавтра пойдешь?

– Чего это ты вдруг?

Подготовительный поход подразумевал подготовку к летним каникулам. Какая такая подготовка, что в нее входит – я не знал, но после окончания учебного года каждая параллель вместе с классным руководителем отправлялась во всякие места. Наше место было у сосны-с-корнями на горе Томби. Да, понятно, что Сверчок имел в виду.

– Да ничего… Идти в гору по склону, наверное, не так уж сложно.

Я совершенно забыл о том, что наврал недавно.

– Вот как?.. Если тяжело станет, скажи. Я тебя на спине дотащу.

– Все в порядке.

– Даже если у сосны-с-корнями будут деньги лежать, во время похода их не заберешь, наверное. Учитель заметит.

– А по пути от школы к горе надо переходить мост через реку Охако?

– Не надо. Это же какой обход получается!

– А, да.

Я успокоился. Мы добрались до большой дороги. Наши со Сверчком дома находились по другую сторону. Мы добрались до пешеходного перехода, но, наверное, из-за того, что наступил вечер, машин было много, и нам не удалось пересечь его сразу. И так было всегда. И почему не сделают светофор?

– У тебя ведь нет ни отца, ни матери, да?

Деликатность Сверчку была неведома, он лепил все, что приходило ему в голову. Но это лучше, чем неловкая атмосфера после неуклюжего внимания.

– Мне мои говорили, что отец у тебя умер, а с матерью что?

– Ушла.

– Почему?

– Не знаю.

Стоит только начать ковыряться в причинах, и это будет длиться бесконечно. Наверное, мама устала от холодности и безразличия отца. А отец охладел к ней из-за своей болезни. Болезнь эта могла завершиться летальным исходом, и отцом овладела мысль: «Почему именно я?» Его холодность по отношению к матери была, видимо, продиктована просто тем, что мать чаще всех попадалась ему на глаза. Она обращалась к нему, а он игнорировал ее. Постоянно ругал за какие-то мелкие оплошности. «Постоянно» – это не раз в десять или двадцать минут, а гораздо чаще.

– Ничего не поделаешь, это все из-за болезни отца.

Мама рассказывала мне, что отец заболел, когда я учился в первом классе началки:

– Раньше он был бодрым, любил спорт… Мы с ним часто ездили кататься на лыжах и купаться в море. – Узнав об этом, я удивился. Я никогда не видел, чтобы отец занимался спортом или хотя бы смеялся.

Мама говорила, что здоровье отца ухудшилось сразу после моего рождения. Он прошел полный медицинский осмотр в больнице, и оказалось, что при его заболевании сердце не может перекачивать кровь так, как это требуется. Название болезни – «дилатационная кардиомиопатия», я сейчас могу написать это словосочетание.

Я рос, а болезнь отца постепенно прогрессировала. Он пил лекарства, лежал в больнице. Конца и края этому не было, и в результате не осталось никаких методов лечения, кроме пересадки сердца. Но найти сердце в Японии – очень трудная задача. Практически невозможная.

– Из-за этого папа стал другим.

Неизвестно, понимал ли я, первоклашка, то, о чем говорила мама. Я и не знал, какой характер раньше был у отца, и не понимал, что к чему. Но, по крайней мере, мама так сказала. С тех пор я стал задумываться о том, что в какой-то момент отец может умереть. Может быть, мама поговорила со мной, чтобы я был готов к такому исходу событий. Но прежде чем ушел отец, ушла она сама.

– Она ушла, когда я учился во втором классе, и так и не вернулась.

– Во как…

После того как мать ушла, мы с отцом стали жить вдвоем. Отец практически не разговаривал дома, каждый день пил лекарства и уходил на работу, часто ездил в больницу, где как-то раз пролежал около месяца. Бабушка приехала тогда в далекий Токио и позаботилась обо мне. Я засыпал и просыпался с ней, и мои предчувствия, что когда-нибудь отец умрет, становились все сильнее. Не то чтобы бабушка об этом говорила, но это читалось в ее выражении лица или по тому, как она вздыхала. Или по тому, как она, сидя ночью у моей подушки, гладила меня по голове, думая, что я сплю. Я никогда и представить себе не мог, что отец умрет не из-за болезни. В мире постоянно происходят вещи, о которых ты не можешь и подумать.

– Твой отец погиб в автокатастрофе, да?

– Ага.

– Мои папа с мамой говорили.

Родители Сверчка были давними знакомыми моих дедушки и бабушки. Вообще практически все взрослые этого городка друг друга знали.

– А что за автокатастрофа?

– А они тебе не рассказывали?

– Они говорили, когда я помогал им в идзакае, про автокатастрофу я услышал. А потом пришел посетитель, и я отвлекся.

Безумно важное происшествие для меня, дедушки и бабушки, а для другой семьи так, поговорили и забыли. Появился посетитель – прервали разговор, а потом и не вспомнили, о чем речь шла.

– Его сбил грузовик.

Это случилось в новогодние праздники. Четвертого января, ровно два года спустя как ушла мать.

Мы с отцом первого числа приехали к бабушке с дедушкой. Мать ушла год назад, и атмосфера в доме была гнетущая. Я чувствовал, что взрослым хочется поговорить друг с другом, и большую часть времени проводил в гостевой комнате рядом со входом в дом. Раньше это была комната отца, еще до того, как он поступил в университет в Токио, и когда приезжали всей семьей, мы спали в этой комнате, разложив футоны параллельно друг другу. Раньше втроем – я, папа и мама, – а в позапрошлый и прошлый годы мы вдвоем с папой. В комнате был книжный шкаф, на его полках стояли старые комиксы, романы, энциклопедии растений и животных. Во второй половине того самого дня я лежал, облокотившись на свернутый футон, пролистывал комиксы, смотрел новогодние программы на маленьком телевизоре и трогал качающийся зуб. Мне надоели эти занятия еще до наступления вечера, и я пошел в другую комнату, где бабушка и дедушка вдвоем, сидя у котацу[23], смотрели телевизор.

– А где папа?

– Уехал куда-то, – сказала бабушка и похлопала рукой по свободному месту у котацу.

Наверное, она тем самым приглашала меня сесть с ними. Но я пошел к окну, которое выходило на веранду. Потому что по телевизору показывали какую-то неинтересную новостную программу. И к тому же мне не хотелось, чтобы эти двое начали говорить про мою мать. За окном простирался большой двор – такой никогда не встретишь в Токио. Мне показалось, что он стал просторнее, чем раньше – не было дедушкиной машины.

– Он поехал на машине? – спросил я.

Дедушка с бабушкой вразнобой закивали.

– А ему можно водить?

У отца были водительские права. Но я знал, что врачи ему рекомендовали как можно реже садиться за руль.

– Я предложил его подвезти, но он сказал, что поедет сам, а то совсем водить разучится.

– Куда и зачем?

Дедушка жестами показал, как тянет веревку, свисающую с неба.

– Сказал, купит воздушного змея.

Из-за болезни отец не мог заниматься спортом. Врачи говорили, что ему следует избегать резких движений. Так что, скорее всего, он поехал за змеем для меня. Наверное, думал, как меня развеселить каким-нибудь новогодним развлечением. А то приехали в гости, а в результате одни взрослые разговоры, и я скучаю.

– Эй, Сюити, иди сюда.

Дедушка подбородком показал на место рядом с ним. Я сел, сунув ноги под одеяло. Бабушка протянула мне мандарин, встала и пошла заваривать чай.

– Миллениум, говорят.

– Да, похоже.

На экране появлялись один за другим люди, празднующие это событие по всей стране. Среди них были и те, кто надел солнечные очки с нулями посередине. Почему по телевизору показывают только тех, кто радуется?

– Как тебе твоя новая жизнь? – внезапно спросил дедушка, который до этого молча смотрел телик.

Я подумал, что он спрашивает о моей жизни с отцом после того как мама ушла от нас. Но я ошибался.

– Мы недавно обсуждали… У Масаси проблемы со здоровьем – так может, вы переедете к нам?

И тут бабушка, будто выждав момент, появилась с подносом с чаем.

– Больница Накамару специализируется на сердечных заболеваниях, до нее меньше часа на машине. Мы с дедушкой можем отвозить и забирать папу.

Помню, как именно в это мгновение часы с маятником, висевшие на стене, пробили пять. Их предложение стало для меня шоком. Не то чтобы я наслаждался в Токио жизнью мегаполиса, да и друзей у меня было не очень много, но мне и в голову не приходило поселиться в этом захолустье, взять и вдруг расстаться со своими одноклассниками. Здесь даже комбини нет, а ребята, живущие в округе, как мне казалось, не очень-то спешили дружить со мной. Тремя днями ранее, первого числа, из окна машины деда, который приехал нас встречать, мне открылось очень неприятное зрелище. На пустой площади огромный агрессивный детина орал диким голосом на двух парнишек с коротко стриженными головами. На земле лежал треугольный воздушный змей, будто только что упавший. Кажется, парень орал про что-то, связанное со змеем. Сейчас-то я знаю, что это были Сверчок, Ками и Симо. А тогда я видел только здоровенного детину, разоравшегося по пустяковой причине, и двух парнишек со стрижками, какие бывают у деревенских мальчишек. Ходить в одну школу с такими персонажами у меня не было никакого желания.

Но причина, по которой я испытал такой шок от слов дедушки и бабушки, заключалась в другом.

– А если вдруг…

Что мы будем делать, если мама вернется домой в Токио? Нажмет на кнопку звонка квартиры 704, а дверь откроет совершенно незнакомый ей человек. Что тогда? Я ждал, что мама вернется, и не собирался бросать это дело. Но прежде чем я сказал это, зазвонил телефон. Он располагался рядом с телевизором. Как сейчас помню, шла реклама средства для мытья посуды.

– По телефону сказали, что отец попал под грузовик.

Это произошло на большой дороге в сторону пригорода. Справа располагался мост через реку Охако. Отец остановился в этом ничем не примечательном месте с левого края. На Новый год движение не оживленное, но все-таки кто-то ехал. Грузовик появился сзади. Он хотел объехать стоявшую на обочине машину, и вдруг дверь этого автомобиля открылась, и отец выскочил наружу. Это было так внезапно, что водитель грузовика затормозил, но было уже поздно. По крайней мере так обстояли дела со слов водителя грузовика.

Отца увезли в больницу, но, когда мы примчались туда, он был уже мертв.

Я постоянно рыдал – и в больнице, и когда мы ехали домой, и когда уже вернулись. В конце концов я заснул от усталости. Утром я открыл глаза, понял, что все случившееся правда, и зарыдал снова.

Когда мы примчались в больницу, в помещение, где лежал отец, впустили только дедушку с бабушкой, меня нет. Поэтому, когда я вспоминаю лицо отца, перед моими глазами появляется или отстраненное выражение его лица, которое было у него при жизни, или отстраненное выражение его лица, которое я видел через окошечко в гробу. Лицо в гробу было спрятано среди хризантем, и между белыми лепестками проглядывали швы.

– Зачем он прыгнул под колеса грузовику?

– Не знаю.

Наполовину я соврал.

Может, он сделал это специально? Может, у него болело не только сердце, но и душа? Может, пока он ехал в город за воздушным змеем, его болезнь распространилась по всему телу и заставила его остановиться посреди дороги? В первый день того нового года отец практически не проронил ни слова, пока мы ехали на синкансэне. Он только и делал, что смотрел в окно или на свои колени. Я заметил, что он не просто сидит в прострации, а напряженно думает о чем-то. После того как потерял и отца и мать, я стал понимать: если долго думать о чем-то, то можно потерять рассудок. Эта болезнь проникает в тебя в тот момент, когда ты о ней не думаешь, и начинает за тебя руководить твоим телом.

– Может быть, ты… поэтому не хотел туда ехать?

Голос послышался совсем рядом. Даже странно. Оказывается, Сверчок придвинул ко мне лицо так близко, что закрыл им солнце. Наверное, из-за большого расстояния между глазами зрачки у него съехались друг к другу, а белки покраснели. Из носа у него текло, сопли, перемешиваясь со слезами, стекали по лицу.

– Поэтому ты не хотел ехать к горе Томби? Потому что надо переходить через тот мост?

Неожиданно Сверчок понял то, о чем я не сказал.

– Ну да, типа того.

Дедушка и бабушка раз в несколько дней приносили цветы на место гибели отца. Но я, с того момента как поселился в этом городке, ни разу там не был. На самом деле я бы хотел сходить с ними вместе, возложить цветы и соединить ладони в поминальном жесте, но пока не мог этого сделать.

– Извини, я не знал.

– Поехали.

Автомобиль остановился перед пешеходным переходом. Мы начали крутить педали. Спицы в колесах великов сверкали, отражая солнечные лучи. Мы переехали на противоположную сторону большой дороги, и через некоторое время с обеих сторон появились поля. Наши дома находились впереди. Дорога через поля была немощеная, от езды на велике поднималась пыль. Вскоре мы доехали до перекрестка, где разъезжались в разные стороны, я легонько помахал Сверчку рукой и повернул в сторону своего дома. По дороге я оглянулся назад. Сверчок стоял на перекрестке, держа мамин велик, и смотрел в мою сторону. Я почувствовал себя странно, как будто меня скрутило в районе груди. Как будто я хотел икнуть, но у меня не получалось. Пока я ехал вверх по пологому склону домой, это чувство становилось сильнее.

5

– В поход нужно взять с собой бэнто и термос.

Я отмывал руки от сока яммо в раковине в кухне. «Хорошо, хорошо», – сказала бабушка, доставая из холодильника ячменный чай. Налила его в два стакана, отнесла в комнату и поставила на столик. Я прошел за ней и сел. Через противомоскитную сетку на двери доносился стрекот цикад. А когда дул ветер, к ним примешивался звон колокольчика на ветру. Куда же ушел дедушка? У входа не было его сапог – может, он пошел помочь на соседнее поле?

– Сюити, какой бэнто тебе с собой приготовить? – спросила бабушка, сидя на коленях за низким столиком, смотря не в глаза мне, а куда-то в область груди.

Вообще-то до этого бабушка мне ни разу не готовила бэнто. Когда мы жили в Токио, мама всегда готовила мне что-то оригинальное. Делала из сосисок «крабиков», насаживала на шпажки по три мясные тефтельки, отличающиеся по вкусу. Или с виду вроде обычное яйцо, а возьмешь его в руки – а там на белке разрез зигзагом. Иногда желток был в форме цыпленка. Еще до того как мама ушла от нас, мы приезжали все вместе к дедушке с бабушкой, и я рассказывал бабушке про мамины бэнто.

– Можешь сделать мне онигири[24].

– А еще что?

– Да что хочешь… Бабушка, а что такое яммо?

– Яммо… В наших местах так горные персики называют. Красные такие, да?

– Мы вместе со Сверчком и остальными сегодня их ели.

Выражение бабушкиного лица стало такое, как будто я заговорил на неизвестном языке. Я добавил, что Сверчком мы прозвали Микагаву Сэйю.

– Сэйя из Кимбоси? А почему он Сверчок?

– Не знаю.

Мы замолчали, и опять стал слышен стрекот цикад. Ветер стих, даже колокольчик не звенел. Я смотрел в сад, попивая ячменный чай. Бабушка подползла по татами к телевизору, включила его и вернулась на свое место. В новостях рассказывали о новой купюре в две тысячи йен, которую пустили в оборот с этой недели. Серьезный мужчина в очках объяснял смысл волнистой надписи «Норито» на обратной стороне купюры.

– Ой, а ланч-бокс-то! – Бабушка стукнула рукой по столику.

– А?

– Надо же ланч-бокс для бэнто купить!

– А у тебя нет?

– Э-э, в сарае остался, наверное, старый, которым когда-то сынок пользовался.

Бабушка посмотрела в сторону похожего на конуру старого сарая, расположенного в углу двора. Я недавно заметил, что они с дедушкой после смерти отца стали называть его «сынок». Раньше, говоря об отце, они называли его по имени: «Масаси то, Масаси се…» Интересно, если человек умирает, то его перестают называть по имени?

– Можно и папин. Где он там лежит?

Бабушка хотела было встать, но я опередил ее, отодвинул москитную сетку и надел общие для всех сандалии. Почему-то мне хотелось самому найти папин ланч-бокс.

– При входе в глубине справа стоит машинка для приготовления моти[25]. Где-то рядом с ней. По-моему, он должен лежать в большом полиэтиленовом пакете вместе с пластиковыми контейнерами.

– Я поищу.

– Контейнеры тоже надо иногда мыть, так что принеси весь пакет.

Я вышел на улицу, мое лицо осветили лучи закатного солнца. Я прошел по диагонали по двору и открыл дверь сарая. Я много раз бывал там, в сарае пахло деревом. Окон в нем не было, но между будто бы наспех уложенными досками на полу были щели, поэтому в сарае было достаточно светло, чтобы видеть предметы. На свету, пробивавшемся снизу, были видны скопившиеся клубочки пыли.

В том самом месте, про которое сказала бабушка, лежал полиэтиленовый пакет. Я потянул за него. Позади стоял странный предмет. Прямоугольный агрегат мутно-серебристого оттенка с кнопками и переключателями сверху. Спереди два больших круглых сетчатых глаза. Между ними маленькое прямоугольное пластиковое окошко. Что это за агрегат? Наверное, старый магнитофон. У нас дома в Токио тоже был такой, только длиннее и совсем не похожий на этот. Но вообще-то и такой формы я видел в ТВ-сериалах про старую жизнь.

Я протянул руку вглубь полки и придвинул к себе магнитофон. С его обратной стороны был шнур электропитания, резинка вокруг него истлела и разорвалась.

Я стер пальцем пыль с окошка и увидел, что внутрь вставлена кассета. На ней была наклеена пожелтевшая бумажка, на которой шариковой ручкой было написано: «Салют любви путешественников». Наверняка энка[26], городской романс. Наверное, пленку раньше слушал дедушка, большой любитель энка.

С помощью магнитофона я, наверное, смогу слушать радио у себя в комнате. Я практически никогда радио не слушал, но мне было интересно, что там за передачи. Может, они даже интереснее, чем программы по телику. Я сунул магнитофон под мышку, взял полиэтиленовый пакет и вышел из сарая. Бабушка была на кухне и как раз собиралась выключить огонь под шкворчащей кастрюлей.

– Спасибо, Сюити. Ой, совсем забыла про него!

– Хочу попробовать послушать.

– Знаешь, как?

– Наверное.

Я поставил полиэтиленовый пакет у раковины и ушел в свою комнату с магнитофоном. Раньше это была папина комната, потом она превратилась в гостевую комнату для нашей семьи, а теперь стала моей.

Я хотел было вставить вилку магнитофона в розетку, но пригляделся. Она порядком заржавела. Это могло быть опасно, поэтому я пошел в кухню, открыл ящик, где лежали батарейки и лампочки, взял четыре пальчиковые батарейки и вставил их в магнитофон.

На кассетнике был переключатель с надписями «FM», «AM» и «радио/кассета». Я поставил переключатель на «FM», и из колонок понесся звук, похожий на шум дождя. Я стал медленно крутить переключатель каналов. В продолговатом прозрачном окошке появлялись одна за другой цифры: 76, 80, 84… Также передвигалась и вертикальная палочка, находящаяся над ними. Но сколько я ни вращал кнопку, слышны были только шумы – ни голосов, ни музыки. Я попробовал включить «AM», результат был точно такой же. Может, радиоволны не доходят до нашей деревни? Или сам магнитофон сломан? Я решил проверить. Переключил с радио на кассету и нажал на кнопку воспроизведения. Опять сплошные шумы… Хотя… Что-то было слышно…

Женский плач.

Наверное, это бабушкин голос? Я приблизил ухо к динамику. В это мгновение внезапно послышался громкий голос дедушки, и я, испугавшись, отпрянул от динамика. Дедушкин голос продолжал звучать. Он был помоложе, чем сейчас, и говорил он, кажется, о болезни отца. Откуда на пленке с энка появилась эта запись? Можно ли мне это слушать? Вполне возможно, что не стоит. Может, это вернет меня в прежнее состояние? Или я заболею? Я протянул палец к кнопке «Стоп», и пока сомневался, что мне делать, услышал два новых голоса.

Голос папы и голос мамы.

Голос, который я точно никогда больше не услышу, и голос, который я, может быть, никогда больше не услышу. Слышно было не очень четко, но понятно, что они говорили друг с другом.

Я убрал палец с кнопки «Стоп» и, затаив дыхание, стал прислушиваться к беседе. На пленку был записан очень грустный разговор. Чем дольше я слушал, тем сильнее мне казалось, как холодный песок потихоньку наполняет все мое тело. Но это была первая часть беседы, а на второй части я незаметно для себя стал смеяться. Наверное, впервые после того как умер отец… Нет, после того как ушла мать.

В разговоре внезапно заговорили о Сверчке.

И к тому же о совершенно идиотской ситуации.

Запись 4

https://eksmo.ru/entertaining/sverchok-1-ID15683822/

6

– Что же это? Ты младенцем пользовался моими подгузниками?

Первым делом утром следующего дня я рассказал Сверчку про найденную пленку. Но про первую часть записи я умолчал – вдруг опять расплачусь.

– Ага. Мои-то закончились, и дедушка ходил к вам одолжить.

– Велики, наверное, были? Я вроде с самого рождения крупный.

– На пленке бабушка об этом тоже говорила.

Потом бабушка мне рассказала, как получилась эта запись. Когда мне было два года, мы в августе всей семьей приехали на Обон, и пленка случайно записалась.

По словам бабушки, вся семья собралась вечером в комнате и стала обсуждать болезнь отца. Я спал на детском одеялке на полу, а потом вдруг проснулся и зачем-то нажал на кнопку стоявшего рядом магнитофона. К несчастью, это оказалась кнопка записи, и поверх дедушкиных любимых песен записался разговор. Получается, я не только трогал магнитофон, который, как мне казалось, видел впервые в жизни, но даже оперировал его функциями.

Когда бабушка рассказывала об этом, похоже, ее очень тронули истории прошлого. Я взял магнитофон и включил запись с начала. Услышав голос отца, бабушка сжала средними пальцами рук глаза у переносицы, чтобы удержать слезы. Но в тот момент, когда заговорила мама, ее лицо стало строгим. Я сразу остановил запись. Оставшуюся часть, когда все стали обсуждать, что нужно пойти к родителям Сверчка и одолжить у них подгузники, я пересказал бабушке своими словами. Бабушка рассеянно сказала: «Ах, вот как», – но лицо ее все еще было строгим. Поэтому я не стал рассказывать о кассете вскоре вернувшемуся с поля дедушке.

После ужина, перед тем как уснуть, я много раз прокрутил запись. Первую часть я не слушал, а вот вторую, про подгузники, переслушивал снова и снова.

В конце слышался голос отца, его смех. Когда я был маленьким, он, вероятно, так и смеялся. Наверняка в моей памяти остались сцены, где отец смеется, но образ переставшего смеяться отца был слишком сильным, ничего другого я вспомнить не мог.

– Так мы с тобой с самого детства дружбаны.

Сверчок присел на корточки и положил руки мне на парту.

– Почему?

– Ну, обычно чужие подгузники ведь не используют, да?

Что он хотел сказать, было не очень понятно, но явно ничего плохого.

– И что было дальше? Как ко мне домой за подгузниками пришли, тоже на записи есть?

– Да откуда?

Он меня вообще слушает?

– Отец заметил, что я включил запись, и, наверное, дедушка нажал на кнопку «Стоп», потому что запись на этом закончилась. После этого зазвучала энка, которая изначально была записана на кассете.

Он сильно удивился.

– А что за песня?

– Э-э… «Салют любви путешественников».

– Это какая?

Я тихонько напел услышанную вчера фразу, но Сверчок, как мне показалось, ее не знал.

– Это хорошая песня.

– Думаешь?

Учитель вошел в класс, и Сверчок побежал на свое место, чуть не свернув стол по пути.

Во время уроков в тот день у меня в ушах звучал смех отца. Но чем больше он повторялся, тем сильнее на него накладывался голос певца: «Салют любви – Салют мечты…» Неизвестный исполнитель энка пел: «Он расцвете-е-ет…» – а затем, после паузы, с чувством: «…взорвется он и опаде-е-ет…» Мне хотелось еще четче помнить отцовский смех, но постепенно впечатления от энка становились все сильнее и к четвертому уроку практически полностью вытеснили голос отца.

Сверчок на каждой перемене подходил к моей парте. До этого всякий раз как заканчивалось занятие, он подходил к моей парте вместе с остальными, но в этот раз не позвал с собой Журавля, Ками и Симо, что показалось необычным. Троица веселилась за партой Журавля. Может, они радовались тому, что им удалось спихнуть неудобного Сверчка на меня.

– Журавль, Ками и Симо, оказывается, уже домой ушли.

После уроков мы впервые возвращались со Сверчком вдвоем.

– Недружелюбные какие, – нарочно сказал я, смотря вдаль проселочной дороги.

Почему-то мне хотелось, чтобы Сверчок разлюбил эту троицу.

– Давай положим ранцы и поиграем? – решился предложить я.

Но сегодня у Сверчка не было времени.

– Мне надо помочь в идзакае, – сказал он и посмотрел на мою голову – немного дольше, чем обычно. – Сегодня шесть часов же учились.

Я сделал вид, что мне не очень-то и хотелось, и опять стал смотреть на дорогу. Вокруг глухими голосами, словно больные астмой, стрекотали цикады. Лучи солнца пощипывали кожу, будто ее посыпали солью и перцем. На раздолбанной дороге появились четкие тени, далеко вдали чернели пятна, похожие на лужи. Я пытался вспомнить, как же они называются, но Сверчок рядом со мной запел:

– «Салют любви – салют мечты…»

– С одного раза запомнил?

– Эта песня иногда играет у нас в идзакае. В Кимбоси. Мне кажется, я ее там слышал.

– Хорошая песня, правда?

– Ага.

И мы стали горланить одну и ту же фразу до самой развилки, где мы разъезжались в разные стороны. И постепенно стали все больше дурачиться. После «расцвете-е-ет» задерживали дыхание, стараясь не рассмеяться, смотрели друг другу в лицо, пять секунд, десять, а потом вместе на выдохе пели: «Взорвется он и опадет, и опадет» Когда до расставания оставалось совсем чуть-чуть, мы стали петь абсолютно синхронно, как будто по указке. Так мы веселились, и я вспомнил про листок бумаги, который во время обеденного перерыва обнаружил у себя в парте. Листок, вырванный из тетрадки, на котором были нарисованы два человека. Один тощий, как комарик, а второй – как горилла, с ногами враскоряку. У похожего на гориллу было огромное расстояние между глазами. Наверное, это были я и Сверчок, а нарисовал нас Журавль, Ками или Симо. Ничего удивительного, я и раньше знал, что они противные. Так я понял, что Сверчка прозвали Сверчком из-за широкого расстояния между глазами.

– Завтра в походе пообедаешь вместе со мной? – спросил я Сверчка перед тем, как мы разъехались.

Он посмотрел на меня с удивлением.

– Что, нельзя?

– Ты прикалываешься?

– Вместе пообедаем, а во время похода споем эту песню.

– Давай.

– Я обязательно научусь петь лучше.

– Хорошо.

Мы помахали друг другу и разъехались в разные стороны. Я ехал домой, думая о завтрашнем дне. Из школы до горы Томби, а оттуда по склону до сосны-с-корнями мы пойдем вместе со Сверчком. И будем петь «Салют любви путешественников». На «расцвете-е-ет» мы будем задерживать дыхание, а потом синхронно выпаливать «взорвется он и опадет, и опадет». И хотя это мои фантазии, они были такими четкими, как будто заранее отпечатались в моей памяти. Интересно, если мы так будем петь неоднократно, то, может, станем популярными? Но мне хотелось, чтобы это стало развлечением для нас двоих, для меня и Сверчка, так что, наверное, надо будет петь потише. Пока я об этом думал, сердце мое стало биться чаще, а из низа живота как будто что-то поднялось. Это ощущение не исчезло и по возвращении домой. Пришлось притвориться, что ничего не происходит, чтобы дедушка с бабушкой не догадались. Но несколько раз мое возбуждение рвалось наружу, проявляясь в уголках рта. И во время ужина, и когда я стелил постель у себя в комнате, и когда я лег в нее, мое возбуждение не стихало. Я хотел заснуть, но у меня не получалось, а когда я обратил на это внимание, мое сонливое состояние словно испарилось. У меня вспотели подмышки, иногда я всхрапывал, что вызывало у меня смех, я десятки раз переворачивал подушку и наконец начал клевать носом только под утро. Когда бабушка разбудила меня, у меня оказалась температура 37,4. Бабушка позвонила в школу и сказала учителю, что я не приду.

7

Мама, наверное, бросила меня?

Бросила отца, который боролся с болезнью?

Я валялся в постели, смотрел в потолок и думал об одном и том же. Пробили часы с маятником в соседней комнате. Два часа, а может, уже и три. Наверняка весь класс давно поднялся к сосне и уже спускался с горы. Все шли домой и обсуждали, кто что будет делать в летние каникулы, куда поедет. Сверчок, может, рассказал кому-нибудь про «Салют любви путешественников» и пел вместе с ним. Может, даже не с Журавлем, Камиму или Симому, а нашел кого-то, с кем интересно, и пел, и смеялся с ним еще радостнее, чем со мной.

В комнате на ветру звенел колокольчик. Он звучал немного тише, чем раньше. Наверное, не ветер стал слабее, а у меня с ушами было что-то не то. Я понимал, что со мной будет дальше, так как уже испытывал подобное. Я думал о всяком, прокручивал сотни и тысячи раз, пока эти мысли не начинали закапывать меня живьем. Мир казался затянутым тонкой пленкой, я не мог ни на чем сфокусироваться, звуки были с трудом слышны. Я не мог ничего есть, а если и ел, то меня тут же тошнило. Когда приходил в себя, я стоял на крыше или приставлял себе к животу нож. Дедушка с бабушкой громко кричали, плакали или фальшиво улыбались. Я хотел извиниться перед ними, но не мог. Я терял голос, как будто кто-то крепко завязал воздушный шарик. Мне казалось, я нашел способ излечиться от этой болезни. Представить себе душу как один из органов, как желудок или кишечник, и преградить невидимой тканью что-то похожее на важную дорогу к ней, находящуюся где-то глубоко-глубоко. И тогда на душе наступает покой. Я нащупал этот секрет и как только ухватился за него, смог разговаривать, как обычно, стал слышать звуки и голоса людей, как раньше. Мне казалось, что все будет хорошо. Но когда я понял, что все усилия оказываются напрасными из-за малейшего повода, я утратил способность делать это. Наверное, я буду снова возвращаться в это состояние.

Может, и отец меня бросил?

Может, ему осточертело все, поэтому он бросился под колеса грузовика?

Наверное, я сам виноват в том, что и мать, и отец меня бросили. Мне нужно было веселить их еще сильнее, делать еще более странные вещи, смешить папу и маму, когда мы еще жили все вместе. Учиться лучше всех, занимать первое место на спортивных соревнованиях, быть ребенком с более светлым будущим. Во время воскресного посещения школы родителями я, хотя и знал решение задачки, написанной на доске, опускал глаза, чтобы меня не вызвали. Но папа с мамой приходили не для того, чтобы видеть меня таким. Во время собрания театрального кружка в первом классе надо было не бояться и тянуть руку, когда распределялись роли, так, глядишь, и главную бы получил. На выступлениях хора во втором классе я только открывал рот, притворяясь, что пою вместе со всеми – наверное, папа с мамой это заметили. Видимо, поэтому они оставили меня одного? И зачем я пошел в тот день покупать ластик в супермаркет, где работала мать? Почему я нарушил свое обещание не говорить ничего отцу? Если бы я этого не сделал, мама бы не ушла. А если бы она не ушла, то и папа сейчас был бы жив. Я всегда делаю то, чего нельзя делать. Я, как дурак, молча смотрел, как уходит мама, сказавшая мне «прости». И в этот Новый год я сидел безвылазно в своей комнате и не заметил даже, как уехал папа. Сидел бы вместе со всеми у котацу. Надо было болтать без умолку, встревая во взрослые разговоры. Тогда бы папа не думал, что мне скучно. И не поехал бы покупать мне воздушного змея. А если бы не поехал покупать змея, то его болезнь не распространилась бы по всему телу и он бы не остановил машину в том месте.

Снаружи послышались шаги. Они приближались к прихожей. Едва различимые звуки, как будто мои уши завернуты в пленку. Прозвенел звонок. Послышались бабушкины шаги. Открылась дверь. Раздался чей-то тихий голос. Бабушка благодарила кого-то. Собеседник ответил ей. И в это мгновение с моих ушей как будто сняли пленку, и я четко все расслышал. Я отбросил плед, встал и решительно отодвинул фусума[27].

– Я не смотрел, что там внутри.

В прихожей стоял Сверчок, держа в руках сложенную пополам бумагу с надписью «Табель».

– Смотри, это Сэйя тебе принес.

Я вышел в прихожую в пижаме и взял у Сверчка свой табель. У ворот стоял велик его мамы. После подготовительного похода он, видимо, зашел домой и потом уже приехал ко мне.

– Томиока, ты как? В порядке? У тебя темпа, да?

– Все в порядке. Уже нет.

– Простудился?

– Просто недосып.

– Чем-то занят был?

Как только Сверчок сказал, что в походе было классно, у меня на глаза навернулись слезы. В следующее мгновение из глубины моего живота поднялся комок рыданий. Я не хотел плакать, поэтому спешно закрыл рот обеими руками, но давление моего всхлипа было сильнее, и я почувствовал, как через пальцы выходит воздух. Я сдерживал руками свой плач, но он просачивался сквозь пальцы. Сверчок с удивлением смотрел на меня, вытянув шею, бабушка застыла с открытым ртом, а я присел на корточки – ноги меня не держали. Я наплевал на все, спрятал лицо и громко зарыдал.

– Если тебе так хотелось в поход, то давай пойдем сейчас, – предложил Сверчок мне, заходящемуся от плача. – У тебя же темпы больше нет? Покатили сейчас на гору Томби!

Мне было понятно, что Сверчок меня жалеет. Жалкое, недостойное зрелище. Я мог только помотать головой. Бабушка что-то сказала мне, положив ладонь мне на голову, и я со всей силы отбросил ее руку. Тут же мне стало стыдно за то, что сделал, и я зарыдал еще сильнее. Легкие мои содрогались, глаза распухли от слез, которые текли по моему лицу, будто раскаленные сгустки горных пород.

8

– Ты закрыл глаза?

– Закрыл.

– Падать нельзя!

– Я понял.

Я крепко вцепился Сверчку в спину.

– Поехали! – крикнул Сверчок и начал крутить педали маминого велика.

Я сидел на багажнике, зажмурив глаза и готовясь к грядущему трюку. Бум, бум, бум – всякий раз, когда Сверчок крутил педали, мое тело отклонялось назад, и промежутки между этими отклонениями все сокращались. Спускаясь по склону с гравием, велосипед разгонялся, у меня развевались волосы, задралась рубашка на животе, ветер обдувал мои слегка мокрые щеки. Промежутки между качаниями вперед-назад вскоре исчезли, сменились одним ровным мощным движением, и мы уже летели вперед, прорываясь сквозь летний воздух.

– Давай поедем, это… в приключение, туда… ну, на гору Томби, – сказал мне Сверчок, пока я рыдал в прихожей.

Что он имел в виду, непонятно.

– Совсем давно мы с папкой так. В идзакае выходной был. Папка, ну, это… посадил меня на багажник велика и такой, типа: «Закрой глаза». Ну, я, это… закрыл. А он стал придумывать всякие небылицы, да. А я поверил. Классное вышло приключение, короче.

Как всегда, что хотел сказать Сверчок, догадаться было трудно. Я поднял голову и задумался. И тогда он объяснил еще раз. Я наконец понял, что он имел в виду, и его история показалась мне очень интересной. Я спросил у бабушки, можно ли мне на улицу, и она мне разрешила. Я, еще немного всхлипывая, пошел в комнату переодеваться, а когда вернулся, Сверчок уже сидел на мамином велике. Он улыбнулся одними губами, посмотрел на меня и пошевелил бровями.

– В земле огромные дыры! Там, наверное, кто-то живет! – вопил Сверчок, раскачивая велик вправо и влево.

Не открывая глаз, я изо всех сил держался за Сверчка и вопил, пожалуй, так же громко, как он.

– Смотри не упади!

Мы мчали не по пыльной деревенской дороге, а по загадочной пустоши, покрытой гигантскими дырами. Запах поля, который мы чувствовали, был запахом таинственных существ, которые живут в глубине этих дыр, а когда запах становился сильнее, это означало, что они приближаются к нам, выползая из своих нор. Но мы мчали вперед, объезжая эти огромные дыры одну за другой и не думая об опасности.

– В нашу сторону течет лава!

– Сверни! Объедь!

Не снижая скорости, велосипед резко свернул влево. Поверхность земли стала ровной, правым ухом я слышал звук автомобильных двигателей.

– Мы разогнались километров до ста! Обгоняем машины одну за другой!

Мы пулей промчались совсем рядом с раскаленной лавой. Иногда колеса вздрагивали – конечно же, не из-за бордюров, а из-за бездонных трещин, образовавшихся в земле. Вскоре велосипед стал раскачиваться в едином ритме, хотя рытвины вдоль дороги не были ничем закрыты.

– Мы сейчас едем по рельсам!

Велик мамы Сверчка с нами двумя несся с дикой скоростью по рельсам, того и гляди за нашими спинами раздастся гудок. Велик содрогался от бесконечного количества шпал, наши голоса тоже мелко вибрировали. Спереди приближался звук мотора, который говорил о появлении врага, обладающего оружием будущего. Звук мотора стал слышен совсем близко, он пронесся слева от велика, и приторно запахло травой. Атака врага сорвалась, вращающиеся зубья его оружия раскидали росшую на земле траву. Вскоре мы съехали с рельсов и вырвались из лазерной зоны, похожей на пешеходный переход. Мы мчались дальше. Сверчок повернул велик вправо. Снизу послышался тихий шум воды. Мы переезжали через мост. Под ним чернющая река с ядовитыми водами. Мы перебрались через этот длинный мост, а за ним шла опасная горная дорога. Ее ширина была не больше тридцати сантиметров, а слева и справа – отвесные скалы. Настолько эта дорога была опасной.

9

– Ничего себе! Я же был тут недавно, полно монет лежало!

Я впервые увидел сосну-с-корнями. Она действительно, как и говорили, имела странную форму и была похожа на стоящего осьминога. Внутри темнела пещерка, в которую и заглядывал Сверчок в поисках денег. Но там даже однойеновой монетки не было.

– Во время похода учитель смотрел за нами, так что я не мог их забрать. Но тут, наверное, йен пятьсот было.

После подъема в гору на велике Сверчок задыхался. Даже я, который просто сидел на багажнике сзади, и то дышал с трудом.

– Да ну их, деньги эти…

– Я обещал тебе. Я предупредил Журавля, Ками и Симо, что приду за деньгами. Так что, наверное, их кто-нибудь другой забрал.

– Да ладно.

Ветерок с гор обдувал мое вспотевшее тело. Мы стояли перед сосной-с-корнями, подняв подбородки и подставив лица солнцу. Я вдыхал воздух через нос, а Сверчок стоял с широко открытым ртом, будто приготовившись ловить дождевые капли.

– Мы по дороге переехали через мост, да? – спросил я, пытаясь отдышаться.

Сверчок кивнул, не закрывая рта.

– Переехали.

С тех пор как поселился в этом городке, я впервые оказался в том месте, где погиб отец. Сбоку от моста через реку Охако дедушка и бабушка раз в несколько дней оставляли цветы. Может, теперь у меня получится. Если буду вспоминать наше приключение, я, наверное, смогу нормально ходить через это место. По мере того как успокаивалось мое дыхание, это настроение растекалось по всему моему телу, дошло до каждого пальца на руке, до кончиков ногтей, до каждого волоска. Мутная вода, скопившаяся в моей душе, выплеснулась наружу, как будто выдернули пробку, и пейзаж вокруг внезапно приобрел четкие очертания. Я чувствовал запах влажной земли, слышал, как листья легонько соприкасаются друг с другом. Я слышал все: как гудела земля, когда я делал даже небольшие движения, как дышал стоявший рядом Сверчок. Как будто мне дали новые глаза, уши и нос.

– Сверчок, а тебе разве не надо в идзакае помочь?

– Да, надо сегодня. Я просто забежал и молча положил табель. Так что все равно, когда вернусь домой, меня будут ругать. А если уж будут ругать, то чем позже, тем лучше.

Сверчок опять нагнулся и стал рыться в пещерке сосны-с-корнями, прижав лицо к земле. Но все равно не нашел монет и под конец, бормоча что-то себе под нос, полностью влез в это темное пространство. Я бы смог пролезть туда свободно, но Сверчку там было очень тесно. Он сел по-турецки, глядя на меня. Казалось, сосна растет из его тела.

– Я раньше, это… когда сбежал из дома, здесь был.

– Сбежал из дома?

– Ага. Надоело помогать в идзакае, то, что родители меня всегда ругают, и то, что, когда ругают, обзывают идиотом. Пусть даже я и идиот.

Слившийся с сосной Сверчок, нахмурив свой узкий лоб, посмотрел на небо. Там зависла стрекоза, которая тут же упорхнула, как будто испугавшись того, что на нее смотрят.

– А здесь можно жить, не попадаясь никому на глаза. Взрослые кладут сюда деньги, можно их брать и покупать себе еду у подножия горы. Ну, конечно, так, чтобы тебя никто не заметил. И даже если дождь пойдет, то в этой пещерке или под деревом не промокнешь. Вот только питьевая вода нужна. Поэтому я взял с собой термос. Если питье в нем закончится, можно спуститься к мосту и набрать воды в реке. В реке же воды хоть отбавляй, сколько ни ходи.

Сверчок гордился собой, видно было, что он не испытывает никаких сомнений в том, что говорит.

– Но я передумал.

– Почему передумал?

– Я приехал сюда на мамином велике, нехорошо это.

Сверчок подобрал с земли камушек и бросил его в никуда.

– Но когда я вернулся, родители, видно, подумали, что я просто где-то болтался без дела, и наорали на меня. Время-то начать помогать в идзакае я пропустил. Ну, я и подумал, на хрена я вернулся-то? Но сейчас, это самое, я думаю, вот и хорошо, что из дома не сбежал. Ведь если бы я сбежал и жил здесь, я бы тогда и в школу не ходил, и мы бы с тобой не встретились.

Сверчок попытался заглянуть мне в глаза, но я отвернулся. Совсем рядышком с жужжанием пролетал мохнатый шмель. Наконец он нашел на земле белый цветок и залез внутрь его лепестков, распахнутых, как звездочка. Стало тихо.

– Есть место, где можно посидеть, отдохнуть. Пошли.

Сверчок, изогнувшись, вылез из пещерки в сосне, отряхивая плечи и спину.

– Вон там есть крыша и лавки. Как сарай, только стен нет.

– Беседка?

– Да кто ж его знает.

Мы пришли. Постройка действительно оказалась беседкой, в которой уже сидели три человека. Сверчок молча подошел к ним. Он некоторое время постоял так, но никто из троих не обратил на него внимания.

– Вы же говорили, что у вас нет!

Увлеченные игрой Журавль, Ками и Симо одновременно подняли головы и посмотрели на Сверчка. У каждого из них в руках был цветной геймбой, а на скамейке лежали испачканные землей монеты.

10

Прошла неделя, как начались летние каникулы.

– Они на тебе как мешок болтаются!

– А тебя слишком обтягивают!

Мы стояли друг напротив друга в пыльном сарае и смотрели вниз. Мы поменялись трусами, брюки, вывернутые наизнанку, валялись рядом на полу.

– Если ты руки опустишь, они с тебя свалятся! – сказал мне Сверчок.

Я попробовал опустить руки, и трусы тут же съехали до лодыжек.

Сверчок прыснул. Я снова надел трусы и сжал колени. И мы заржали, наполнив нашим смехом все пространство тесного сарая. Пока мы смеялись, Сверчок пукнул, и мы захохотали еще сильнее.

– Сверчок, ты, когда у стены на руках стоял, тоже пукал. Поэтому так и получилось! – задыхаясь, сказал я, немного приспустил трусы и показал их Сверчку.

Трусы Сверчка в районе попы были коричневатого цвета. «Ой!» – завопил Сверчок, подлетел ко мне и подтянул на мне трусы. А потом, передумав, стянул их вниз, снял мои трусы, вернул их мне и надел свои. Я тоже надел свои.

– Все-таки в собственных трусах спокойнее.

– Сидят как влитые.

После похода на гору Томби мы, не сговариваясь, каждый день стали играть в сарае у меня во дворе.

Около десяти утра Сверчок звонил в колокольчик, я выскакивал из дома, и мы бежали в сарай. Мы играли во что заблагорассудится. Иногда вытаскивали старые инструменты или непонятные агрегаты и крутили их за разные ручки, иногда доставали прибамбасы для цукими[28] и расставляли их по порядку, или убирали паутину, или тренировались щелкать суставами пальцев, или, как сейчас, менялись трусами. Трусами мы менялись из-за той истории, когда мне было два года и родители одолжили подгузники Сверчка. Нам хотелось проверить, насколько отличается размер, никакого другого смысла в наших действиях не было.

Дедушка дал мне пустую магнитофонную кассету, и иногда мы развлекались тем, что записывали наши голоса на магнитофон. Ни я, ни Сверчок никогда до этого в жизни не слышали со стороны, как звучат наши голоса. Мы оба утверждали, что наши голоса совсем другие, но они были записаны на пленку, так что, в конце концов, нам не осталось ничего другого, как смириться. Я и не думал, что у меня такой детский голосок, и очень из-за этого расстроился. А Сверчок не догадывался, что у него настолько грубый голос, что тоже безумно его огорчило. Чтобы избавиться от полученного шока, мы спели «Салют любви путешественников» и записали эту песню на магнитофон. В процессе мы не могли удержаться от смеха, и перезаписывать пришлось несколько раз. Наконец мы решили, что запись готова, но оказалось, что в одном месте, начиная от «расцвете-е-ет» и до «взорвется он и опадет, и опадет», мы слишком перестарались, так что голоса звучали неестественно, и мы перезаписали песню снова.

В перерывах между играми мы болтали о разном. Например, о том, что Сверчку дали имя Сэйя в честь героя манги. Он ходит в самурайских доспехах и борется с врагами. Сам Сверчок эту мангу не читал, я тоже, и нам очень нравилось придумывать всякую ерунду, о чем она. Сарай был тесным, и мы так воодушевлялись, что чувствовали на лицах дыхание друг друга.

Мы впервые серьезно поговорили и о папиной болезни. Я мог беседовать со Сверчком о чем угодно, не впадая в меланхолию. Мне хотелось рассказать ему больше. Когда я написал пальцем на пыли «дилатационная кардиомиопатия», Сверчок сказал, что не понимает ни слова, и посмотрел на меня с уважением.

– А у тебя… нормально? – спросил Сверчок, показывая пальцем на левую половину моей груди.

– Не знаю. Говорят, у мужчин эта болезнь часто встречается.

Вторая часть была правдой. Первая – враньем. Как только у отца обнаружили заболевание, меня тут же повезли в больницу на осмотр, после которого сказали, что со мной все в порядке. Мне просто хотелось, чтобы Сверчок обо мне беспокоился.

Дедушка с бабушкой, конечно, знали, что мы со Сверчком играем в сарае. Они только один раз предупредили меня, чтобы мы не трогали ничего опасного, и больше ничего не говорили. На обед бабушка готовила холодную лапшу[29], мы съедали ее в комнате, сидя под вентилятором, и опять бежали в сарай. Во второй половине дня дедушка приносил нам в сарай на подносе колотый лед с сиропом[30]. Мы съедали его в один миг, не беспокоясь, что заболит голова, допивали разбавленный сироп из плошки и тут же возвращались к играм.

В пятом часу Сверчку нужно было возвращаться домой. Я провожал его до ворот. Мне хотелось задержать его немного, и я говорил ему то, что знал или придумывал на ходу. Говорят, что высота Токийской башни – 333 метра, но на самом деле она на 40 сантиметров ниже. Гробница Тутанхамона была спрятана под землей, а нашли ее случайно: мальчик вел осла, нагруженного водой, осел оступился, и на землю пролилось большое количество воды – так ее и нашли. Многие думают, что название тэнтоумуси[31] пошло от того, что у нее есть десять крапинок, но это не так. Она забирается вверх по пальцу или по ветке и летит к солнцу или богу небес Тэнтоу-сама. Поэтому и тэнтоумуси. А если бы было десять крапинок, то она была бы «тэнтоомуси». Но Сверчок про бога небес не слышал, о том, что иероглиф «десять» читается как «тоо», тоже не знал, так что благодаря всем этим объяснениям я немного выигрывал время. Когда же никакие истории не приходили мне в голову, я просто одного за другим описывал своих одноклассников в Токио. Мне казалось, что Сверчок может мне позавидовать, но он всегда слушал меня с заинтересованным выражением лица и никогда не оправдывал моих надежд.

По правде говоря, мне хотелось провожать Сверчка до дома, но я не мог этого делать из-за стеснения. Сверчок выходил за ворота, спускался по дорожке из гравия, обязательно оборачивался раза два, и тогда мы махали друг другу. Иногда, дурачась, я вертел задом, Сверчок делал то же самое мне в ответ. Или же я вставал к Сверчку спиной и смотрел на него, опустив голову вниз через расставленные ноги сквозь перевернутый треугольник. Сверчок повторял мою позу. Когда на следующий день мы забегали в сарай, там все оставалось таким же, как вчера. Инструменты, агрегаты и предметы наших игр ждали нас спустя короткое время.

– Побудь здесь.

Я вдруг вспомнил одну смешную вещь. Снял футболку и остался в одних трусах. Я выбежал из сарая, нырнул в прихожую, забежал в свою комнату, которая находилась ближе всего по коридору, схватил полотенце, повязал его вокруг талии и вернулся в сарай.

– Па-пар-ам!

– Эй, а ты чего это голый?

– Я одет!

Я приспустил полотенце. Сверчок был поражен.

– Вот это да! А кажется, что на тебе ничего не надето.

– Фокус-покус!

– Дай я, дай я!

Сверчок выхватил у меня из рук полотенце и вышел на улицу. Спустя немного времени он влетел в сарай так же, как и я – без футболки, в одном полотенце. Когда смотришь со стороны, реально кажется, что на человеке ничего не надето. Я сам был поражен своей идеей, но вдруг заметил, что в руке Сверчок держит не только футболку, но и трусы.

– Сверчок!

– Я оде-е-ет!

Сверчок спустил полотенце, но под ним у него, разумеется, ничего не было. И только когда я показал пальцем на его голое тело, он понял, в чем дело.

– Дурак-миллениум!

Слово «миллениум», уж не знаю по какой причине, стало у нас популярным с тех пор, как мы начали играть в сарае. Конечно, в мире оно распространено давно, и ничего нового мы не придумали, просто запоздали. К тому же использовали мы его совершенно по-дурацки. «Прыжок-миллениум!» – вопил Сверчок и внезапно прыгал вверх. Или я бормотал: «Сев-миллениум», – и садился на пол, ровно держа колени. Или мы называли случайно забредшего в сарай незнакомого нам жука «жук-миллениум».

Нам казалось, что кроме нас двоих, никого больше не существует. Может быть, это же чувствуют взрослые, когда у них появляется любимый человек? Я так думал, но мне и представить было сложно, откуда у меня появится любимая девушка, если я с ними толком и не разговариваю.

– Который сейчас час?

Сверчок оделся и посмотрел на полку сбоку от входа. Там стояли странного вида часы, совмещенные со стеклянной пепельницей. В первый день мы завели их, поставили правильное время и стали сверяться по ним. Стрелки на часах перебрались за четыре часа.

– Мне в идзакаю.

– А ты завтра придешь?

– Приду.

Сверчок улыбнулся, показав неровные зубы, и открыл дверь. Лучи западного солнца ослепили нас, голос цикад, поющих на улице, стал громче. «Салют любви-и-и – салют мечты-ы-ы…», – напевая, Сверчок вышел за ворота. Я шел с ним рядом, мои пляжные шлепки, которые я стал носить с началом летних каникул, шумно хлопали меня по пяткам.

– «Он расцвете-е-ет…» Я хочу, чтобы у меня когда-нибудь был свой велосипед. Днем на этом мама ездит, и я не могу на нем кататься.

– Они тебе не могут велик купить?

– Идзакая дохода не приносит. Не знаю, как у других, а у нас все дешево.

Совсем недавно дурачившийся и менявшийся трусами Сверчок выглядел совсем взрослым.

– Но, если бы у тебя был свой велосипед, мы бы так не играли, как сейчас.

– Почему?

– Помнишь, когда ты сбежал из дома, ты вернулся, чтобы отдать маме велосипед? Не хотел поступать с ней плохо.

Услышав это, Сверчок поднял брови и одновременно опустил уголки губ.

– Извини… Я соврал.

– Соврал?

На самом деле он испугался, поэтому вернулся домой.

– Представил себе, как кто-нибудь придет за мной, и испугался.

– В смысле?

Мне хотелось задержать его хоть ненадолго, и я нарочно спросил его, повернувшись к нему лицом.

– Я тогда… по пути на гору Томби так перенервничал из-за того, что сбежал из дома, и у меня, это самое, в горле дико пересохло. Я собрался сходить к реке, чтобы набрать воды в термос, и упал.

– В реку?

– Нет, где-то на полпути к реке. Поскользнулся и грохнулся. Это в тени было, где иней не растаял. Но я где-то на середине пути остановился и худо-бедно выполз. И вдруг мне так страшно стало. Я выполз сбоку от моста, не в силах пошевелиться. И тут вдруг резко затормозил грузовик, тормоза завизжали. Мне показалось, что это конец, что это за мной. Я побыстрее сел на велик и уехал. Мчал до самого дома. Тут мамка с папкой мне задали жару. Я был весь в грязи, да и время, когда я должен был прийти помогать в идзакае, давно прошло.

Во время его рассказа у меня внутри все похолодело, будто мне к коже приложили лед. В ушах зазвенело, этот звон эхом повторялся то в одном, то в другом ухе и постепенно заполнил собой всю мою голову.

– А когда… ты сбежал из дома? – выдавил из себя я.

– Не так давно, на Новый год.

Пение цикад отдалилось, я ничего не видел вокруг себя, только смуглое лицо Сверчка стояло перед моими глазами.

– Может… четвертого января? – спросил я.

Сверчок посмотрел своими черными глазами вверх, а потом опустил их.

– Ух ты! Откуда ты знаешь? Точно, четвертого! Идзакая начинала работать со следующего дня, и нужно было много всего подготовить. Во время этой подготовки опять бы стали ругать меня, называть идиотом – вот я и сбежал.

Смысл его слов почти не доходил до меня.

– Это было вечером, часов в пять?

– О-о! Именно в это время!

– А когда грузовик остановился…

Наверное, очень скоро почти все закончится. Мне хотелось вернуться в тот момент, когда Сверчок еще не начал рассказывать свою историю, но я, конечно, понимал, что это невозможно.

– А ты не слышал ничего, кроме скрежета тормозов?

– Нет вроде… А вообще-то да. Что-то слышал. Как будто что-то упало… Или ударилось? Бам. Бум… Откуда ты все это знаешь? Опять фокус-покус?

11

В тот день отец ехал в город, чтобы купить мне воздушного змея. Вероятно, проезжая мост, он заметил выползавшего со стороны реки Сверчка. Остановил машину. Хотел, наверное, помочь ему – поднять его, всего в грязи. Врачи запретили ему делать резкие движения, поэтому отец посидел в машине немного и после этого вышел на дорогу. По которой мчался грузовик.

– Такой звук был, когда мой папа попал под грузовик.

Звук, который услышал Сверчок до визга тормозов. Я бросил правду ему в лицо, стоя у ворот. Потребовалось много времени, прежде чем до глуповатого Сверчка дошел смысл моих слов. Я всматривался прямо ему в лицо и ждал, когда изменится его выражение, когда оно придет в ужас. Он смотрел на меня своими широко расставленными глазами. Они округлились, лицо сковала судорога, как будто кто-то вонзил нож ему в спину. Сверчок хотел что-то сказать, произнести, но не мог. Я ушел в дом, оставив его в этом состоянии. Мне было тяжело идти, как будто я вяз глубоко в грязи. Еще до того как успел добраться до своей комнаты, я утратил способность передвигать ноги. Я опустился на колени и сел, прислонившись спиной к стене. За раздвижной дверью я видел тень стоявшего Сверчка. Я вжал лицо в колени, прокручивая в голове вновь и вновь правду, которая только что мне открылась. Каждый раз мне было так тяжело, как будто я узнал об этом только в этот миг. Мир рушился по несколько раз, и наступала тьма.

Прошло много времени, прежде чем я поднял голову. Тень Сверчка исчезла.

Сверчок каждый день приходил в десять утра. В то же самое время, когда мы играли в сарае. Как будто ничего не случилось. Дедушка или бабушка заходили ко мне в комнату, говоря: «К тебе Минагава пришел». Но я отвечал, что плохо себя чувствую, и ни разу не вышел. Сверчок, устав ждать, возвращался домой, а на следующий день упорно приходил снова.

– Поссорились? – на третий день спросил дедушка, заподозрив неладное.

– Дело не в этом.

Я не сказал ни дедушке, ни бабушке о том, что Сверчок убил папу. И не собирался им говорить.

– Просто плохо себя чувствую.

Я врал лишь отчасти. С каждым днем нарушения в моем организме становились все очевиднее. Болела голова, как будто на нее надели ужасно тесную шапку, я практически не мог есть, на четвертый день поднялась температура, у меня пропали силы, я не мог встать с постели. Я никак не мог уснуть, а если и засыпал, мне снились четкие цветные сны. Во сне не происходило ничего хорошего. Чтобы выскочить из этого состояния, я открывал глаза. Но замечал, что наяву мне еще хуже, чем во сне, и опять закрывал глаза. Все повторялось. Дедушка и бабушка беспокоились обо мне, хотели отвести меня в больницу, но я говорил одно: что я против.

– Так и умереть недолго.

У них были очень грустные лица, но я не испытывал никаких угрызений совести. На самом деле я был бы не прочь умереть, ослабив свой организм до предела. Я не понимал: если вокруг только такое, то зачем вообще жить? Если и было что-то хорошее, то тут же происходило что-то плохое. И это плохое после хорошего казалось еще более плохим. Ну и пусть тогда все становится хуже и хуже. Мне хотелось навсегда отправиться туда, где не происходит ничего хорошего.

Прошло еще два дня.

Дедушка с бабушкой ушли куда-то ранним утром. Может быть, отправились в какую-нибудь клинику проконсультироваться о моем здоровье. Не в педиатрию или к терапевту, а в клинику душевных болезней. Только смысла в этом не было никакого.

Я повернулся на бок, лежа под одеялом, и на глаза мне попался магнитофон, стоявший у стены. В маленьком окошечке виднелась пленка, которую дал мне дедушка. Пустая кассета, на которую мы со Сверчком записали всякую ерунду, дурачась в сарае. Только я об этом вспомнил, как мне показалось, что в комнате сидит Сверчок, и я почувствовал жар, распространяющийся по макушке. Я тут же поднялся, достал кассету из магнитофона, бросил ее на пол и стал бить по ней правым кулаком, как молотком. Но она не сломалась. Тогда я встал и начал давить ее ногой. Она все равно не поддавалась. Тогда я взял со стола электроточилку для карандашей и со всей силы опустил ее на кассету. Послышался хруст, пластик раскололся. Я продолжал бить по кассете точилкой, и она разлетелась на бесчисленные куски. Из кассеты выскочила тонкая черная пленка, напоминающая бесконечное количество переплетенных червей.

Стрелки часов показывали начало одиннадцатого.

Звонок не звонил. Слышался только стрекот цикад.

Вчера около десяти утра опять раздался звонок. Дедушка ушел помогать на соседнее поле, а бабушка сидела в туалете, так что в прихожую выйти было некому. Звонок звонил много раз, однако я продолжал игнорировать его. Но с каждым звоном во мне росло раздражение, и постепенно мне стало казаться, что звук попадает прямиком мне в голову, минуя уши. На седьмой раз я уже не мог терпеть. Выбежал из комнаты, ворвался в прихожую и с такой силой раскрыл дверь, что чуть не разбил стекло.

Передо мной стоял Сверчок с испуганным лицом. Он сильно похудел за эти шесть дней, обострились скулы, и, может быть, из-за этого расстояние между его глазами казалось шире, чем обычно.

– Никогда не приходи больше.

Сверчок не смотрел мне в глаза. Его огромное тело будто сжалось, руки повисли, как плети, словно ни на что не годились.

– Что ты повадился ходить сюда? Ты мне мешаешь. Поэтому-то тебя никто и не любит – ты совсем не думаешь о других, даже сейчас. Ты, наверное, вообще не обращаешь на это внимания?.. Знаешь, что? Тебя никто не любит. Ни Журавль, ни Камиму, ни Симому, ни я.

У меня было такое чувство, будто я со всей силы сжимал протухший плод. В руке оставался запах гнили, она была перепачкана раздробленными кусками фрукта, а я вытирал ее о лицо моего собеседника.

– Даже твое прозвище тебе дали потому, что у тебя между глазами большое расстояние. А ты и не знал? Тебя все за дурака держат. Да ты и в самом деле дурак.

Я не мог остановиться. Да и не хотел. Я знал, что слова, которые зрели в моем горле и которые я был готов сейчас произнести, нельзя будет изменить никогда. Но я все равно сказал:

– Лучше бы ты свалился в реку и сдох, когда хотел набрать там воды.

Зрачки Сверчка на мгновение дрогнули, и он посмотрел мне в лицо.

– Тогда мой отец был бы сейчас жив.

Я закрыл дверь. Сверчка больше не было видно. Я вернулся в комнату и зажмурил глаза. Что он делал, я не знаю. Может, тихонько плакал у входа или зарыдал, вернувшись домой. А может, толком и не понял моих слов – дурак же, как ни крути.

Бабушка вернулась из туалета в комнату.

– Кто это был? Минагава?

Я не ответил. Бабушка тоже молчала. Она посидела около моей подушки некоторое время, бесшумно встала и вышла из комнаты.

Скорее всего, Сверчок больше не придет ко мне.

И пусть я вроде бы хотел, чтобы так и было, в глазах у меня чувствовался жар, а в глубине носа болело.

Я протянул руку и придвинул к себе магнитофон. За ним валялась кассета, на которой было написано «Салют любви путешественников». С тех пор как мы со Сверчком начали дурачиться в сарае, я ни разу не слушал эту пленку. Я вставил ее в магнитофон, перемотал и включил. Дедушка и бабушка, моложе, чем сейчас, мама, которая меня еще не бросила, папа, который еще был жив… Я закрыл глаза и попытался представить себя двухлетнего. И пока я пребывал в этом ощущении, у меня было будущее, которое я мог изменить.

12

На следующее утро меня посадили в машину. Дедушка, сидевший на водительском сиденье, посмотрел на меня через зеркало заднего вида.

– Мы вчера поговорили с доктором, он в курсе всего.

Бабушка села не рядом со мной, а на переднее пассажирское сиденье, так как на заднем для нее не было места. Там стояла сумка для путешествий с моей пижамой, которую я обычно носил, и с туалетными принадлежностями.

Значит, вчера они все-таки ездили в больницу. А раз они взяли с собой и пижаму, и туалетные принадлежности, быстро я домой вряд ли вернусь.

Но от болезни своей я точно не вылечусь. Не вылечусь, потому что не хочу. Хочу, чтобы она прогрессировала. А еще хочу, чтобы после каких-нибудь моих действий мир перед моими глазами взял и исчез. Врач, который будет осматривать меня, конечно же, удивится, если спустя несколько дней у меня не будет никаких улучшений. Несмотря на то, что дедушка с бабушкой ему «все» рассказали. Несмотря на то, что он «все» понял. Самого главного-то он и не знает.

– Сюити, не волнуйся, все будет хорошо.

Бабушка повернулась ко мне с переднего сиденья и заглянула мне в глаза, как будто искала что-то. Через некоторое время, уж не знаю, нашла она или нет, бабушка резко опустила глаза и повернулась вперед.

Двигатель урчал, колеса с шелестом проезжали по гравию. За окном, удаляясь, менялся пейзаж. Машина стала спускаться по некрутому склону среди полей. Я опустил голову и стал рассматривать свои белые кроссовки. На левом носке застыла капля сока яммо. Я впервые с того дня надел эти кроссовки. Когда мы со Сверчком ходили к сосне-с-корнями или играли в сарае, я носил пляжные шлепки. Поэтому и не заметил этого пятна на кроссовках. Я потер пятно пяткой правой ноги. Но оно не исчезло, только стало еще грязнее, коричневого цвета.

– О, по-моему, это машина Минагавы.

Услышав слова дедушки, я весь напрягся. Поднял голову и увидел маленькую квадратную серую машинку. Они ехали в ту сторону, где был один-единственный дом. Поэтому можно было предположить только одно: они ехали к нам. Может быть, Сверчок рассказал что-то своим родителям? Может, они едут извиняться всей семьей?

Но, когда машина поравнялась с нами, Сверчка я в ней не увидел. За рулем сидела огромная женщина, на пассажирском месте – мужчина немного поменьше. Родители Сверчка, которых я видел впервые. Мы ехали по левой полосе, они по правой. В нескольких метрах друг от друга обе машины остановились. Дедушка опустил стекло и высунулся из автомобиля.

– Извините, мы сейчас… ненадолго…

В этот момент мать Сверчка выбежала из машины. Она бежала по гравию по направлению к нам, громко топая, с широко вытаращенными глазами, с таким выражением лица, как будто за ней гонится монстр.

– Вы не видели нашего мальчика?

– Он сегодня не приходил.

– А вы ничего не слышали?

Из-за спины матери, изо всех сил вытягивая шею, показался отец. Он тоже вышел из машины. У него тоже было перекошенное лицо, он весь вспотел так, что рубашка казалась другого цвета. В правой руке он держал белую бумажку.

– Сэйя пропал. С утра не выходил из комнаты. Я зашел туда, а там вот это.

Отец просунул бумажку в окно машины. Вырванный из школьной тетради в линейку листок. Написано, как курица лапой. У отца так тряслись руки, что прочитать что-либо было невозможно. «Можно мне?» – спросил дедушка и взял листок. Я пододвинулся вперед и стал читать. В самом верху было написано: «Зовищанее».

«Я накапил немнога деняк, адайте их Томиоке. Они лижат в шкафе. Внезу, на полки. В квадратнай каробке, все. Там 52 йены. Я их нашол у сасны-с-карнями. Не давайте карасику многа корма. Аквареум чистете 1 рас в ниделю. Если надаест ухажывать, можна в реку Охако атпустить. Прастити, што всигда был дураком. Прастити, што был никаму нинужный. Но мне с вами была харашо. Спасиба. Сэйя».

Я сразу понял, о чем он. Но потребовалось время, чтобы это осознать. И когда я наконец по-настоящему понял, отец, тяжело дыша, повернулся ко мне.

– Сюити, тебе что-нибудь известно? Сэйя ничего тебе не говорил?

Я моментально на автомате помотал головой. Какое при этом у меня было выражение лица, я не знаю. Но смотревшие на меня дедушка, бабушка, мать и отец Сверчка, видимо, подумали, что это из-за его завещания, и ничего не заподозрили.

– Мы тоже сейчас же поедем на его поиски.

Дедушка поспешно вернул завещание. Отец Сверчка взял бумагу обеими руками и опустил голову в умоляющем жесте.

– Простите, мы очень просим вас. Но вы ведь куда-то собирались?

– Но ведь такая ситуация… А вы обращались в полицию?

– Мы хотели сначала заехать к вам. Но теперь поедем обратно и позвоним им.

Почему они сразу не связались с полицией? Меня охватил дикий гнев, но я понимал, что тем самым хочу обмануть самого себя.

– А где вы его уже искали?

– Пока нигде. Осматривали окрестности, пока ехали к вам.

Голос отца Сверчка дрожал. Мать задыхалась. Дедушка включил первую передачу и рукой, будто разгоняя воздух, показал на левую сторону склона горы.

– Мы поищем с этой стороны склона. А вы поищите с противоположной. Развернемся у нашего дома.

– Хорошо.

Дедушка снова поехал. Сначала медленно, чтобы не повредить машину родителей Сверчка, которая стояла у правой обочины, а затем, объехав ее, стал набирать скорость. Я увидел в зеркало заднего вида, как отец и мать Сверчка побежали к машине.

– Сюити… ты правда ничего не знаешь?

Я не мог ни кивнуть, ни покачать головой. Лишь напрягал подбородок, сжимал губы, дышал через нос и смотрел вперед, через лобовое стекло. Это из-за меня. Это я назвал Сверчка дураком. Я сказал, что все мы его терпеть не можем. Я сказал, что он Сверчок, потому что у него глаза в разные стороны. Я сказал, что ему лучше было броситься в реку и умереть. Я сказал, что тогда мой отец был бы жив.

Реально, в истинном смысле слова, я совершил то, что невозможно повернуть назад. Я перестал чувствовать свои руки и ноги. Хотя я ощущал движение машины, мне казалось, что мое туловище парит в пространстве. Вскоре и оно исчезло, осталась одна голова, которая двигалась внутри мелко дрожащего пейзажа. «Нужно внимательно смотреть вокруг. Может быть, Сверчок где-то здесь». Хотя у меня появлялись подобные мысли, я не мог смотреть. Я увидел, что дедушка периодически поглядывает на меня через зеркало. Как будто он что-то проверяет. Как будто изо всех сил стремится раскрыть то, что я совершил и чего нельзя вернуть.

– Впереди! – закричала бабушка.

Дедушка изо всех сил нажал на тормоз, но в этот момент что-то выскочило из тени и понеслось на машину. Она дернулась и остановилась. Я сильно ударился лицом о водительское сиденье. В глубине носа стало так горячо, будто там разбушевался пожар. Я уперся руками в сиденье и спешно откинулся всем телом, а дедушка с бабушкой шумно выдохнули.

Перед машиной оказался Сверчок. В следующее мгновение он с дикой скоростью обогнул автомобиль и схватился за ручку задней двери. Обнажив сжатые зубы, он начал с лязгом дергать левую дверь. Дедушка пришел в себя и нажал кнопку разблокирования замков. Дверь с силой открылась, Сверчок влетел в машину и, завалившись, шлепнулся на заднее сиденье рядом со мной.

– Сэйя, твои мама и папа… – начала бабушка.

Сверчок на нее даже не посмотрел. Дверь закрылась. Сверчок со вздохом посмотрел на меня. Одет он был не пойми как. Да и сама ситуация была странная. Сверху пиджак. Точнее, это не пиджак, а надетый поверх белой рубашки сюртук, который обычно носят на празднике дети семи, пяти и трех лет или на свадьбе. Внизу шорты в комплект к сюртуку. Но все это было не по размеру, ужасно маленькое, из-под рубашки вылезал живот. А вот ботинки на нем были слишком большие и хлопали при ходьбе.

– Томиока, ты, случаем, не в больницу едешь?

От удивления я не мог произнести ни слова, и Сверчок повернулся в сторону водительского сиденья.

– Вы едете в больницу?

Дедушка кивнул, продолжая сидеть с полуоткрытым ртом.

На лице Сверчка почему-то появилось облегчение, он поменял положение, расправив спину.

– Поезжайте сейчас.

– Нет, ну…

Бабушка повернулась к нам.

– Сэйя, что случилось?

– Ничего не случилось. Поехали в больницу, пожалуйста.

– Но тебя же ищут папа с мамой!

– Поезжайте! Побыстрее!

Пока суд да дело, дедушка открыл окно и высунул голову. Он сделал глубокий вдох, открыл рот. Заметив это, Сверчок, как зверек, бросился на него со спины. Видимо, он хотел предотвратить дедушкин порыв. Но было уже поздно.

– Мы нашли Сэйю!

– Не говорите им! Поехали быстрее! – закричал Сверчок.

Почему ему так хочется в больницу? Может быть, у него, как у меня, возникли душевные проблемы и он хочет их излечить? Но тогда к чему это завещание? Я изо всех сил пытался понять, что произошло со Сверчком. Старался вспомнить все, что я знал. Произошло всего два важных события. Первое – я обвинил Сверчка в смерти отца. Второе – хотя Сверчок приходил каждый день и звонил в звонок, я к нему не выходил. А потом вышел в переднюю и наговорил ему всяких ужасных слов. Это было позавчера. А вчера звонок не звонил. А я в глубине души ждал его.

– Если вы не поторопитесь, меня вернут назад!

Неужели?

– Сэйя, папа с мамой что, тебя обижают? Тебе тяжело живется дома?

Похоже, Сверчок не слушал бабушку, он только и делал, что повторял одну и ту же фразу: «Скорее! Поезжайте быстрее! Сначала в больницу, потом уже вернете меня домой!»

Вот уж действительно, неужели.

– Дурак!

Это первое, что слетело из моих уст. Стоило мне сказать, и я продолжил:

– Почему ты такой дурак?! Дурак! Дурак! Дурак!!!

Я растворился в своей ругани, а потом впервые в жизни ударил человека. С каждым произносимым словом «дурак» я бил Сверчка. Мои маленькие кулачки ударяли его по плечам, в живот, в грудь. Но Сверчок с изменившимся выражением лица выставлял вперед согнутые руки, чтобы защититься от моих ударов. А когда я прекратил свое нападение, он положил руку себе на грудь и спросил с обеспокоенным выражением лица:

– А что, дураком быть запрещено?

Услышав его вопрос, я стал нападать на него еще сильнее, я лупил и лупил по нему кулаками. Сверчок в самом деле был дураком – таким дураком, что в это и поверить сложно. Сзади подъезжала маленькая машинка. Она остановилась посреди дороги, и отец с матерью Сверчка спешно выбежали из нее. Увидев это, Сверчок обхватил голову руками и заорал: «А-а-а-а!» И в конце его крик сорвался на плач. Я бросил ему «дурак» в последний раз и зарыдал вместе с ним. Отец и мать Сверчка смотрели на нас, застыв у машины. Наши рыдания продолжались, мы рыдали перед растерявшимися взрослыми, вцепившись друг другу в одежду. Вроде ничего хорошего не происходило, но все равно мне казалось, что все в порядке. Не нужно знать причину, по которой отец попал в ДТП. Может быть, мама больше не вернется – ну и ладно. Скоро наступит XXI век. И всем станет лучше. Все станет лучше. Это предчувствие переполняло меня.

Запись 5

https://eksmo.ru/entertaining/sverchok-2-ID15683823/

История 4

Паразиты

1

Пока ученики корпели над заданиями, я смотрел, не отрываясь, в окно аудитории.

Из-за отопления, которое заработало на прошлой неделе, стекла изнутри запотели, и отражавшееся в них лицо Такагаки Саи видно было плохо. А бесстрашно смотреть ей прямо в глаза – занятие не из простых. Даже борясь с заданиями, ученики, которым не хватало концентрации внимания, глядели, что делает учитель. Я и сам был таким, когда ходил на классы допподготовки… Хотя нет, я допподготовкой не занимался, а учился в старших классах на городских курсах. Там и здание было больше, чем этот а-ля вагончик, и учителя первоклассные, которые даже учили по-другому.

Прозвучал звонок таймера на смартфоне, который лежал на моем столе. Я сложил руки домиком, а потом наклонился вперед, схватившись одной рукой за край стола.

– Заканчиваем. Передаем работы с последних парт.

Это «передаем», как и позу, я всего лишь скопировал у главного героя из мульта «Крутой учитель Онидзука[32]», который смотрел в студенческие годы. Мы с учениками относимся к разным поколениям, поэтому я мог не бояться, что мое подражание считают. Когда ученики классов допподготовки заканчивали сдавать вступительные экзамены в вузы и выпускались из нашего заведения, они дарили мне альбом с дурацкими воспоминаниями, и там всегда говорилось, что я «крутой», «мужественный», «классный». А каких-нибудь комментариев именно о моих занятиях не было.

– К следующему уроку я выставлю оценки и напишу свои замечания каждому из вас, а сегодня на этом закончим. Но имейте в виду: когда вернетесь домой, не валяйте дурака. В поражении всегда есть причина. Вырвите ее с корнем. Я всегда говорю: бывают удивительные победы, но не бывает удивительных поражений.

Это цитата из дзуйхицу[33] мастера фехтования эпохи Эдо[34] Мацуры Сэйдзана. Так я говорил ученикам, хотя на самом деле позаимствовал ее из фильма Номуры Кацуи. Когда-то давно я смотрел телевизор, услышал эту фразу и стащил ее для себя. Дзуйхицу я не читал, да и где я мог их прочитать?

– Делать сколько можешь… И верить в себя.

Я стукнул себя правым кулаком в грудь, а потом выбросил вперед руку, сжатую в кулак. Большая часть учеников выставили кулаки в ответ. Это был оригинальный жест, который я придумал около двух лет назад. И, сделав его несколько раз, я стал получать обратную реакцию.

– Таура, чего тебе?

Таура с передней парты тянул руку. Он был единственным из учеников, кто ходил в одну школу с Такагаки Саей. Круглолицый, в круглых очках. Короткая ровная челка. Выбритый затылок. Голос высокий, еще не ломался. Очень похож на дружка Кацуо из мультика[35], как будто специально под него подделывается.

– Сэнсэй, а что такое паразит?

– Ты серьезно, что ли?..

Я чуть не оторопел от такого простого вопроса. До вступительных экзаменов в институт оставалось три месяца. К тому же его задал Таура, у которого были лучшие оценки из двух классов, которые я веду – химии и биологии. Поверить не могу. На сегодняшнем занятии мы только что повторили тему про паразитов у животных, да и в заданиях на контрольной тоже был такой вопрос.

– Ну, ты нашел время спросить… О, спасибо.

Ко мне на стол пришла пачка листов с контрольной. Я стал поспешно искать работу Тауры. Да вот же она. «Дайте определение понятия “паразиты”: живой организм, который селится на поверхности или внутри другого живого организма и живет там, забирая у него питательные вещества». «Приведите конкретный пример паразита: волосатик и саранча (кузнечик, богомол и др.)».

– В чем дело? Ты же правильно ответил.

– Нет, кто такой паразит, я понимаю, конечно, но что это? Можно ли назвать его живым существом? Разве не грустно, что он не может жить один?

Таура наклонил подбородок и скривил губы. Свет от ламп падал ему на очки, и понять выражение его лица было невозможно. Он что, смеется?

– А ведь люди – паразиты планеты.

Слушавшие наш диалог ученики кивали – вот оно как. Таура некоторое время посидел, наклонив голову, а потом выдохнул через рот и стал собирать сумку. Что он хотел сказать? Хотел таким окольным путем подколоть меня? Нагловатый дружочек Кацуо. Герой вторых ролей.

Такагаки Сая вышла в коридор с рюкзаком на плечах.

Я тихонько следил за ней взглядом. Остальные ученики тоже потянулись к выходу. Занятия заканчивались в десятом часу вечера, и многих учеников встречали родители на машине. Но некоторые возвращались домой на велосипеде, как Такагаки Сая.

Я подошел к окну и стал смотреть через запотевшее стекло, как ученики садятся в родительские машины или седлают велосипеды. Я подождал, когда все разъедутся, и достал из сумки флакон «Клиармакса» – спрея против запотевания стекол. Я купил его в строительном магазине. Я распылил его на окно, в котором отражалась Такагаки Сая, и растер носовым платком. Хотя ученики могли садиться на любые свободные места, большинство из них всегда сидели на одном и том же месте. Наверное, и на следующем занятии я увижу профиль Такагаки Саи в том же окне. Но иногда она садилась на другое место. Да и одно незапотевающее окно среди всех остальных выглядит странно. Поэтому я тщательно провел противозапотевающую обработку на всех окнах.

Я убрал спрей в сумку, вернулся в учительскую, быстро собрался. Вышел через главные ворота, сел в машину и спешно выехал с парковки. «За сколько вы купили эту машину?» – как-то спросил меня Таура. Я сказал: «Где-то за миллион йен». На самом деле это была подержанная тачка за двести девяносто тысяч. К тому же ее мне купили родители, когда я был без работы. Мне хотелось гонять на мотоцикле, как герой мультсериала, но прав на вождение мотоцикла у меня не было.

Я гнал машину по ночной дороге вдоль моря. Достал из кармана и включил приемное устройство. Вставил в уши наушники. Но мне не было слышно ничего, кроме бессмысленного шума. Некоторое время я ехал по пустой прибрежной дороге, затем поставил машину на стоянку в рыбацком порту. В наушниках по-прежнему был шум. Я поставил машину на ручник, выключил двигатель, настроил зеркало заднего вида. В нем отразились огни домов, выходивших окнами на порт. Дом Такагаки Саи – третий слева. Он стоял немного в отдалении от других домов.

Окно ее комнаты на втором этаже пока было темным.

2

Единственное, что у меня хорошо получается – это учиться. С самого детства. Все время.

Родителей, похоже, все устраивало, но я терпеть этого не мог. За день до спортивного праздника мне хотелось куда-нибудь исчезнуть, на рисовании – порвать и скомкать бумагу для рисования. На флейте и пианике[36] я худо-бедно шевелил пальцами вместе со всеми, но мне было страшно ошибиться, и на самом деле никаких звуков я не издавал. Мне нравилось ходить в секцию по плаванию, куда меня записали в третьем классе началки, но когда я возвращался домой, мне дико хотелось спать, и для того чтобы я концентрировался на учебе, родители запретили мне ходить в секцию, когда я учился в шестом классе.

Выпускные экзамены в средней и старшей школе я сдал хорошо. Но на вступительных в государственный университет, куда мне больше всего хотелось поступить, я срезался. При этом я поступил в первоклассный частный университет префектуры. И мою фамилию даже разместили на доске почета как студента с лучшими результатами.

Но в поиске работы я совершенно не преуспел. Мне хотелось работать инженером в городской IT-компании, но я полностью провалил первые четыре собеседования в интересовавших меня компаниях. На дальнейших собеседованиях я вообще перестал понимать, что мне говорит интервьюер.

Сидя без работы, я увидел объявление о найме преподавателей химии и биологии в классы допподготовки. Мне хотелось денег, поэтому я откликнулся на объявление. Меня сразу взяли, имя оконченного вуза сыграло свою роль.

Я начал работать учителем, и мир заиграл новыми красками. Ученики внимательно слушали, что я им говорил, писали в тетрадках, будто соревнуясь друг с другом, смеялись над моими шутками. Мне казалось, если бы я был картиной, то с момента, как я встал за кафедру, мой фон бы полностью переменился. На второй год работы я попробовал подражать герою мультсериала про школу, который смотрел в студенческие годы. Все стали доверять мне еще больше. Мне было страшно замазать эту радость новыми неудачами, и через какое-то время я обнаружил, что больше не задумываюсь об устройстве на работу. И теперь я тридцатилетний учитель на временной подработке. Моя зарплата – шестьдесят с чем-то тысяч в месяц, живу с родителями. И когда смотрю себе прямо в глаза, я чувствую себя как в детстве накануне спортивного праздника, или на уроке рисования, или во время игры на флейте или пианике, когда я беззвучно шевелил пальцами.

Может быть, поэтому я сегодня передал USB-адаптер Такагаки Сае.

Мне хотелось увлечься чем-нибудь до безумия.

Найти время, когда я мог бы забыть о себе.

USB-адаптер, который я отдал Такагаки Сае, стоил в Сети шесть тысяч шестьсот йен, включая налог. Белый корпус, размер чуть больше спичечного коробка, вилка складная, перпендикулярна корпусу. Сбоку два входа для USB. То есть один источник питания дает одновременно электричество на два USB. А основная его задача – это прослушка. Технический прогресс движется пугающими темпами.

– Попробуй горячую маску для глаз. Я тоже ей пользуюсь. Такая приятная…

Среди моих учеников есть группка из пяти подружек. Такагаки Сая тоже в нее входит. Уже не помню когда, но в группке появилась дурацкая традиция: когда у кого-то день рождения, остальные четыре участницы собирают деньги и покупают подарок. На прошлой неделе пришла очередь Такагаки Саи. Девочки подарили ей электрическую согревающую маску для глаз. Я незаметно подошел к ним и увидел, что на упаковке написано «Питание от USB».

– Спасибо. Классно, наверное, ею пользоваться.

Как обычно, улыбка Такагаки Саи напоминала реалистичный портрет, который нарисовал неумелый художник. Неловкая и неестественная. Как будто кто-то приказал ей улыбаться. Каждый раз, когда я видел ее лицо, мне казалось, оно на что-то похоже. Только вот на что? Я никак не мог понять, и это меня мучило. Так сильно, что места себе найти не мог. Какая она настоящая? Какой становится в одиночестве? В тот день, когда Такагаки Сае подарили маску, я, как всегда, размышлял об этом, сидя в своей комнате и копаясь в интернете, и тут набрел на сайт, где продаются подслушивающие устройства. Я купил у них USB-адаптер, через три дня его доставили ко мне домой, и сегодня перед началом занятий я тихонько передал его Такагаки Сае. Сказал ей: «У меня есть лишний, пользуйся на здоровье». И чтобы никто не подумал, что я к ней клеюсь, добавил: «Никому не говори, это секрет». Ни о чем не подозревая, она взяла мой подарок и улыбнулась своей нелепой улыбкой.

Шумы вдруг прекратились.

Я посмотрел в зеркало заднего вида. В комнате Такагаки Саи в какой-то момент зажегся свет. Я выкрутил на максимум звук принимающего устройства, прижал руки к наушникам и прислушался.

Судя по всему, она вернулась домой и вставила адаптер в розетку. Таким образом на подслушивающее устройство пошло питание. Теперь, пока адаптер включен в сеть, он может хоть вечно ловить звук и отправлять его по электроволнам.

Послышался звук легкого трения.

Он продолжался некоторое время, потом раздался слабый удар, как будто кто-то потрогал адаптер, а затем какой-то низкий звук. Наверное, в адаптер вставили USB-кабель. Интересно, а что присоединили к кабелю? Наверное, маску для глаз? Или же смартофон – что-то в этом роде?

Шлеп! Похоже, адаптер упал на что-то мягкое.

Затем последовал легкий шелест, будто ткань терлась о ткань.

– Порошок…

Так мне послышалось. Зачем порошок, если ты только что вернулась домой? Я нахмурил брови и сконцентрировал все свое внимание на звуках. Слышны были громкие вздохи. Как будто ей очень хорошо… О, она, наверное, пробормотала: «Хорошо». Может, к USB-адаптеру была подключена не маска для глаз, а кое-что другое?

Я закрыл глаза и представил.

Такагаки Сая лежит на кровати. Маска на глазах, губки направлены в потолок. От приятного тепла на глазах ее губы слегка приоткрываются. Провод от маски воткнут в мой адаптер, а адаптер вставлен в розетку в стене… Нет, ее шепот и дыхание были слышны очень четко, а это значит, что адаптер расположен ближе. Например, розетка могла быть встроена в изголовье кровати. Или же у ее подушки лежал удлинитель, вставленный в розетку в стене… Наверняка последнее. Был звук, как будто адаптер падает на что-то мягкое – это все объясняет. Она взяла удлинитель, который был протянут от стены к подушке, и вставила в него адаптер. А в адаптер воткнула провод от маски для глаз. Потом кинула его себе на кровать и легла.

Некоторое время ничего не было слышно.

Такагаки Сая лежала, расслабившись, на кровати и наслаждалась теплом маски. Уставшая от учебы, она может, наверное, так и уснуть. Будет ужасно, если она получит низкотемпературный ожог. Но, скорее всего, ничего страшного не случится, такие устройства обычно отключаются автоматически через двадцать – тридцать минут.

– М-м-м…

Быстрое шуршание ткани, скрип кровати. Похоже, она что-то заметила, испугалась чего-то, что заставило ее резко встать.

Тихий звук шагов. Они приближаются. Они довольно четкие и, скорее всего, принадлежат мужчине. Я слышал, что братьев у нее нет, значит, видимо, это отец.

Звук открывающейся двери.

– Сая…

Судя по голосу, это действительно отец. Продолжая сидеть с закрытыми глазами, я представил себе человека, стоящего в дверях. У него волосы с проседью, ему за пятьдесят. У него нет каких-либо запоминающихся черт, просто обычная совокупность линий. Мы с ним никогда не встречались. А в тот момент, когда она начала говорить, он превратился в еще более расплывчатый образ, покрытый белым туманом.

– Не входите в мою комнату.

???

– Это мой дом.

Возможно, это не отец?

– Но это моя комната.

Еще непонятнее.

Я заранее выяснил, где живет Такагаки Сая. Не слишком старый, но и не очень новый двухэтажный отдельный дом. Я также проверил, что на табличке написана фамилия Такагаки. Если он говорит: «Это мой дом», – значит, он Такагаки. С точки зрения обычной логики это должен быть отец Такагаки Саи, но она обращается к нему на «вы».

– Ты ужинать не собираешься, что ли?

Он спросил это с такой интонацией, как будто приказывал.

– Я поем, когда мама вернется.

– Это из-за того, что я буду за столом?

– Я просто еще не проголодалась.

Она пробормотала еще что-то неразличимое, и шаги мужчины стали удаляться.

Такагаки Сая тут же встала и закрыла дверь в комнату. Вернувшись, она гораздо резче, чем в первый раз, легла на кровать.

3

На следующий день во время урока химии я много раз смотрел в окно. Благодаря «Клиармаксу» стекла не запотевали, и профиль Такагаки Саи четко отражался в них.

Занятие закончилось, ученики начали собирать вещи, и тут я произнес заготовленную фразу:

– Таура, вчера ты спрашивал про паразитов.

– Спрашивал…

– Можно ли называть живым существом того, кто не живет самостоятельно и паразитирует на ком-то?

– Да.

– Если бы речь шла о человеке… Я тоже об этом думаю, – не выпуская из поля зрения Такагаки Саю, сказал я, повысив голос. – Паразитирование – это стратегия существования, и если ею пользуется человек, то это, конечно, и грустно, и мерзко. О детях мы сейчас не говорим.

– Но люди все как паразиты, пользующиеся Землей…

– Это не так. Земля не живое существо.

– Это да.

– Если человек, особенно взрослый, живет, паразитируя на ком-то, то это позор.

– А нито[37]?

Таура улыбнулся слегка. Я поднял голову и сказал, обращаясь ко всем:

– Не вздумайте стать такими.

Я ударил правым кулаком в грудь и выкинул его вперед. Ученики выбросили кулаки вперед в ответ. В лице Такагаки Саи, убиравшей в рюкзак пенал с милым котиком, ничего нельзя было прочесть.

Вечером после занятий я слушал, что происходит в комнате у Такагаки Саи. Поздно вечером вернулась домой мать.

– Ты не ужинала?

– Нет… А он где?

Такагаки Сая долгое время была одна и ни с кем не разговаривала, поэтому ответила охрипшим голосом:

– Уснул за столом внизу.

– Мам, почему он все время сидит дома? Почему не ищет работу?

– Думай лучше о том, как тебе окончить университет.

– Даже если я поступлю, то смогу ли я ходить туда? У нас же денег не хватит!

– Ничего, у меня сейчас какая-никакая работа есть.

– Так не пойдет. Ты же недавно говорила мне, что может не хватить денег даже на оплату классов допподготовки. Если скажешь «не ходи», то я не буду. Но как ты сможешь оплатить вступительный взнос в университет и стоимость обучения?

До сих пор я ни разу не слышал, чтобы Такагаки Сая говорила так много и с таким напором. Было понятно, что слова, которые она держала в себе, вырываются наружу и сдержать их невозможно.

– А ипотека? Пока он не найдет работу, ты продолжишь платить вместо него, мама! Я могу и не поступать в университет. Окончу школу, пойду работать, и тогда мы сможем съехать из этого дома.

Голос матери тут же приобрел жесткие нотки:

– Нет. Ты пойдешь в университет. И твой отец, и этот ничего не добились, потому что у них нет образования. Оба они потерпели крах, оба до сих пор не могут найти новую работу. Вот и я такая же. Поэтому и прыгаю с одного места на другое, зарабатывая гроши. А ты будешь учиться. Поступишь в университет и сможешь обеспечивать себя сама.

– Для этого не обязательно идти в университет.

– Нет, – перебила ее мать еще более жестким тоном. – Только попробуй сказать еще раз, что не хочешь учиться, – я тебя не прощу.

Больше ее голос не был слышен. Некоторое время спустя Такагаки Сая вышла из комнаты вместе с матерью, и ее не было где-то час – наверное, ужинала и принимала ванну. Затем в комнате послышалось небольшое шуршание. Чем в этот момент занималась Такагаки Сая, было непонятно. В первом часу свет в ее окне погас, и стало совсем тихо. Я выключил приемник и уехал из рыбацкого порта.

Из того, что я услышал, следовало, что ее мать вышла замуж во второй раз, а Такагаки Сая – вероятно, ребенок от первого брака. Раз мать выплачивает ипотеку за кого-то, то это означает, что дом, в котором они живут втроем, изначально принадлежит мужу матери. Но он в настоящее время безработный и не пытается найти работу. Мать подрабатывает на разных работах, худо-бедно зарабатывая на жизнь, но ей едва хватает на классы допподготовки для дочери, и, возможно, она не сможет дать ей высшее образование.

Я ехал на машине домой, и у меня в голове возник образ богомола, которого я когда-то видел в детстве.

Я нашел его неподалеку от дома во время летних каникул. Живот у него был огромный. Я подумал, что это самка, которая скоро отложит яйца, поймал ее, принес домой и опустил в прозрачную пластиковую коробку для насекомых. «Наверное, ей нужно место, куда отложить яйца», – подумал я и положил туда ветки наискосок. «Наверное, ей нужен корм», – и я достал из холодильника сосиску, мелко порезал ее и раскидал по коробке. «Наверное, ей нужно питье», – я налил ей воды в плошку глубиной в мою ладонь и поставил в угол коробки. Я поиграл некоторое время в «Мои летние каникулы» на плэйстейшне а потом решил проверить, не отложила ли яйца самка богомола. Она сидела в плошке с водой, и из нее медленно выходило что-то черное. Сначала я подумал, что она какает. Но конца этому процессу не было. Черное продолжало выходить из нее. Более того, оно двигалось в воде. Вернувшийся с работы отец объяснил мне, что это не какашки богомола, а паразит-волосатик. «Он селится в богомолах и других насекомых и разрушает их организм изнутри», – сказал мне папа. Мне стало грустно, и я заплакал. Папа спустил плававших в воде волосатиков в унитаз. А мой богомол, которому выели все внутренности, некоторое время еще шевелился, закинув голову, а ночью умер.

– Такагаки, можно тебя на минуточку?

Я окликнул Такагаки Саю, которая собиралась выйти из класса. Она остановилась и обернулась. Ее лицо освещали светодиодные лампы, оно было белым, как животик сдохшей рыбки. Остальные ученики проходили мимо нее. Среди них показался бритый затылок Тауры, который вскоре исчез из виду, удалившись по коридору.

– Мне показалось, тебе сложно было сконцентрироваться на занятии – все ли с тобой в порядке?

Она слегка опустила голову, а потом резко замотала головой.

– Все в порядке.

И она опять улыбнулась своей искривленной улыбкой.

– У меня дома всякие проблемы, вот я, наверное, и устала. Простите.

– Тебе не за что извиняться. А что, дома ты не можешь спокойно заниматься? Какие-то проблемы с отцом или с матерью?

Пока спрашивал, я понял…

…на что похожа ее улыбка.

Спустя год после того как я увидел волосатика… Впрочем, это не столь важно. В общем, это было накануне Дня матери. Я собирался сделать маме подарок. Делал я его впервые. У меня оставалось много подаренных на Новый год денег, и я хотел потратить часть на покупку брошки или чего-то такого для мамы. Но когда я спросил у нее, что она хочет в подарок, мама попросила меня нарисовать ее. Я согласился. Совсем неплохо, ведь денег я своих не потрачу. И мне казалось, что, если я как следует постараюсь, у меня все получится, несмотря на то что рисовал я ужасно. Я представлял себе, как обрадуется мама, получив в подарок мой рисунок, как она будет любоваться им, то поднося его ближе, то отставляя дальше. И меня охватывала преждевременная радость. Я наслаждался тем, что прокручивал в себе вновь и вновь приятное чувство, как будто меня легонько покусывал маленький зверек.

Но я слишком хорошо о себе думал. Я был на подъеме, разложил бумагу для рисования на столе у себя в комнате и начал рисовать карандашом улыбающуюся маму. Вскоре на бумаге появилось лицо со страшным, жутким выражением. Я оторопел и, нервничая, продолжил водить карандашом. Но чем больше линий я рисовал, тем кошмарнее становилось мамино лицо, и в конце концов она превратилась в совершенно незнакомого мне человека с кривой улыбкой.

На следующий день я извинился перед мамой, сказав, что совершенно забыл про рисунок.

А ночью я тихонько плакал под одеялом.

Перестав плакать, я услышал, как родители разговаривают в соседней комнате. Через дверь был смутно слышен только голос мамы, о чем они говорят, я совсем не мог расслышать. Может, мама рассказала отцу всю подноготную, какой у них плохой сын, который даже важное обещание сдержать не может? Эта мысль крутилась у меня в голове, но смелости встать и подойти поближе к двери во мне не нашлось. Может быть, если бы я подслушал их беседу, приложив ухо к двери, то понял бы, что они обсуждают совершенно другие темы. Даже если они и говорили о моем рисунке, то, возможно, это был легкий веселый разговор а-ля «что поделаешь с нашим сыночком», от которого на сердце становится светло. Но я лежал под одеялом и криво усмехался. Даже после того как голоса родителей смолкли, я продолжал так лежать. Чтобы обмануть самого себя, я сделал выражение лица, как на мамином портрете, который я нарисовал.

Кривая улыбка Такагаки Саи напоминала обе эти улыбки.

На меня самого той ночью и на мамино лицо, которое я нарисовал на бумаге.

4

Первым, что я услышал в ту ночь, был крик.

Так же, как и прошлой ночью, включив приемное устройство, я собирался остановить машину в порту. И вдруг услышал крик. Я спешно затормозил и обернулся. За горящими красными огнями тормозов виднелось темное окно комнаты Такагаки Саи. В наушнике опять послышались крики. Они доносились издалека, наверное, с первого этажа. И еще – как будто что-то упало. Топот по полу. Кричала женщина, но было непонятно, то ли Такагаки Сая, то ли ее мать… Нет, кричали обе. Иногда один голос накладывался на другой. Кричали хрипло, они что-то говорили друг другу. Внезапно шум и крики затихли.

Бом-бом-бом-бом-бом. Шум приближающихся шагов. Наверное, шел не один человек, а двое. Меня охватил смутный страх, я закрыл глаза и оказался не в машине, а в комнате Такагаки Саи. Резко открылась и тут же закрылась дверь. Бэмс! – что-то большое ударилось о дверь снаружи. Бэмс, бэмс! Звук не прекращался, было слышно дыхание Такагаки Саи, она что-то шептала. Ба-ам! – раздался еще более громкий звук. Она вскрикнула. Послышались неуверенные шаги. От приоткрытой двери потекла длинная узкая полоска света. Света становилось все больше, и я четко увидел темную мужскую тень, мелькнувшую силуэтом на фоне света.

– Как ты меня назвала?

Он говорил, еле шевеля губами, было понятно, что он пьян. Такагаки Сая прерывисто дышала, не произнося ни слова. Может быть, мужчина стал на нее наседать – она опять вскрикнула. Как будто совсем близко, я вновь услышал топот бегущих ног.

– Вы сказали, что больше не поднимете руку на маму.

– Отвечай! Как ты меня сейчас назвала?

Я услышал его слова, и мне показалось, что его горящие глаза смотрят прямо на меня.

– Ты назвала меня паразитом, так?

– Вы говорили, что больше не будете бить маму, но опять ударили, поэтому, увидев это…

– Тут же вырвалось, да? Похоже, ты давно задумала сказать мне это слово.

Снова тяжелый звук приближающихся шагов. Кто-то из собеседников упал на кровать.

– Показать тебе паразита?

Голос с металлом, но как будто его сдавили.

– А?.. Вот так вот.

Все из-за меня.

– Смотри, сейчас я проникну в твое тело. Вот так.

Это ведь я затеял разговор о паразитах. Я специально говорил о них так, чтобы Такагаки Сая подумала об этом мужике. Трясущейся рукой я достал из сумки смартфон. В полицию… Нет, я не могу этого сделать. Как я объясню им, что узнал о том, что происходит? Скажу, что передал ей USB-адаптер с подслушивающим устройством, и теперь сижу и подслушиваю звуки в ее комнате? Пока я бессмысленно держал телефон в руках, слышались сильное трение и тяжелое дыхание. Вскоре она закричала громко, но этот крик был тут же задушен. Видимо, ей зажали рот, были слышны только ее глухие вскрики. Как будто сами эти крики хотели вырваться из заточения и бились в поисках выхода.

– Ты постоянно ко мне на «вы» обращаешься. Это потому что я тебе чужой? Ну, раз я чужой, то и взятки гладки.

Послышался торопливый стук шагов по лестнице вверх.

Мужик прекратил двигаться, и следующие его слова послышались на расстоянии:

– Только попробуй что-нибудь сказать ей. Вышвырну из дома обеих.

Что-то у него с головой не то. Психованный. Если он выгонит из дома Такагаки Саю и ее мать, то они, конечно, окажутся на улице, но и ему самому, должно быть, придется несладко. Если он не может понять таких простых вещей, то с ним явно не все в порядке.

– Только попробуйте еще хоть раз тронуть меня, я вас убью.

Как будто издеваясь, мужик несколько раз коротко вздохнул и вышел из комнаты. Он должен был пройти мимо матери, которая поднялась по лестнице, но ничьих голосов не было слышно.

Через несколько секунд вместе с приближающимися шагами послышался голос матери.

– Сая!.. Ты в порядке?

Она не ответила.

– Послушай, Сая. Не обращай на него внимания – и все будет хорошо. А начнешь его останавливать, так он и тебя еще побьет.

Поздно уже. Он сделал с ней кое-что похуже, чем просто побил.

– Мама… какие глупости ты говоришь! – произнесла она абсолютно без эмоций, как будто у нее их больше не осталось.

После этого никаких разговоров больше не было. Вскоре послышались медленные шаги и закрылась дверь. Через некоторое время я услышал долгие всхлипывания Такагаки Саи. Она плакала, стараясь не подавать голос, уткнувшись лицом то ли в подушку, то ли в одеяло, то ли закрыв лицо руками.

Я вышел из машины, не снимая наушников. Рыбацкие суда, стоявшие одно за другим вдоль волнореза, ритмично покачивались – то ли на волнах, то ли меня самого штормило. Обернувшись, я посмотрел назад. Окна комнаты, в которой плакала Такагаки Сая, были темными. Она плакала, не останавливаясь, а я продолжал слушать ее голос. Мне казалось, у меня затекло все тело. Полная луна над крышей была похожа на зияющую на небе белую дыру.

5

Я стал приезжать в порт каждый день.

Днем там бывали люди, поэтому я всегда приезжал туда поздним вечером. В дни, когда не было занятий, я приезжал туда с наступлением темноты. В те дни, когда занятия были, – после их окончания. Каждый вечер я останавливал машину на парковке и слушал, что происходит в комнате Такагаки Саи.

Когда она оставалась одна, в комнате было очень тихо. Как будто она жила вместе с монстром, который нападает на каждый посторонний звук. Когда ходила, садилась, вставала, что-то передвигала, листала страницы – она делала это, стараясь производить как можно меньше шума. Я прислушивался к ее присутствию, затаив дыхание. Обычно в одиннадцатом часу вечера раздавался звонок в дверь – мать возвращалась с работы. Такагаки Сая выходила из комнаты и где-то через час возвращалась. И опять сидела, тихонько занимаясь чем-то. В это время часто можно было услышать орущий мужской голос, доносящийся с первого этажа. В те вечера, когда его не было слышно, мать стучалась в комнату дочери, и они болтали. По тому, как звучали их голоса, можно было понять, что они вдвоем рядышком сидят на кровати.

Внимательно слушая их разговоры, я постепенно узнавал все больше и больше о жизни Такагаки Саи. Дом, в котором они жили втроем, принадлежал второму мужу матери, за которого она вышла замуж два года назад. До этого мать и дочь снимали квартиру. Мать неустанно работала, но заработать достаточное количество денег было сложно, и в конце концов мечты о поступлении дочери в университет пришлось оставить. Как и где мать встретила этого мужика, я не знаю. Что бы там ни было, где-то пару лет назад она была записана в его домовую книгу и, взяв с собой дочь, переехала к нему. В то время мужик был рыбаком, но что он там ловил, неизвестно. Как следовало из разговоров, заработок у него был хороший. Может быть, мать вышла за него замуж, думая о будущем своей дочери? Может быть, для того, чтобы дать дочери шанс поступить в университет?

Но в конце прошлого года мужик попал в автомобильную аварию, будучи пьяным, получил травму руки и больше не смог работать. Вроде бы имелась медицинская страховка, но так как травма была получена при вождении автомобиля в нетрезвом виде, страховку ему не выплатили, и деньги в доме закончились. Мужик ничего не делал, только пил с утра до вечера, а мать бегала с одного места на другое, зарабатывая деньги – на жизнь, на учебу дочери, на подготовительные курсы, на ипотеку. Трудилась не покладая рук. И трудится по сей день.

– Продал бы он лодку… Хоть какие-нибудь деньги бы выручили, – однажды сказала мать.

Сразу после этого послышались шаги, открылись занавески и окно, и я инстинктивно вжался в сиденье автомобиля. Мать встала на подоконник и посмотрела на суда в порту. Явно выглядывала какое-то маленькое суденышко среди тех, что стояли вдоль волнореза.

– Но я не могу сказать ему «продай».

– Почему не можешь?

– Она была у него еще до того, как мы стали жить вместе.

– Надо сказать ему, что деньги кончились – пусть продает.

Мать закрыла окно, задвинула занавески и сказала, будто пытаясь его оправдать:

– Ему и так непросто.

Если до этого мой гнев был направлен только на мужика, то сейчас я почувствовал то же самое и по отношению к матери. Мне хотелось бросить в нее правду о том, что случилось с ее дочерью. Выпрыгнуть сию же минуту из машины и прокричать в сторону окна на втором этаже. Но откуда во мне взяться такой смелости?.. Вскоре Такагаки Сая выступила за меня:

– Лучше бы он погиб в автокатастрофе, тогда бы хоть страховку выплатили.

– Не говори ерунды.

– Я проверила его медицинскую страховку. Ему ничего не выплатили, так как он был пьяным за рулем, но если бы он погиб, то страховку по смерти, скорее всего, выплатили бы. Да и сейчас, если бы он умер нам на радость, то мы бы получили деньги.

– Да что ты такое говоришь!

– Мама! – перебила она мать.

По тому, как она это произнесла, и по шуму ее дыхания я догадался, что она хочет открыться матери. Сидя в машине, я молил ее набраться смелости и все рассказать. Я сжал кулаки у груди, с такой силой желая этого, что руки у меня затряслись.

– Он…

Но в итоге она так ничего и не рассказала.

Той ночью перед тем как уснуть, она выдвинула какой-то ящик. В любой комнате есть выдвижные ящики, и обычно все их закрывают после того как открыли. Через несколько секунд или – самое долгое – через пару десятков секунд. Но той ночью она открыла ящик и долго его не закрывала. Я не слышал, ни как она что-то достала, ни как что-то положила. Как будто в течение долгого времени она смотрела на что-то лежавшее внутри.

Как ни странно, это повторилось и на следующий день, и после. Погасив свет, перед сном она непременно открывала ящик и тихонько закрывала его – не сразу, а гораздо позже. Судя по звуку и расстоянию до его источника, это был ящик стола. Я представлял себе разные предметы, которые попадались ей на глаза: альбом на окончание средней школы, красивые камешки, собранные на берегу моря, старый альбом с семейными фотографиями, ее собственное старое фото.

Когда раз в две недели я видел Такагаки Саю в классе, у нее всегда было напускное безразличное выражение на лице. Когда к ней обращался кто-то из одноклассников, она рассеянно поворачивала к нему голову и то наклоняла ее вбок, то поднимала, как будто смотрела не на собеседника, а внутрь себя. Когда занятия заканчивались и она выходила из класса, я слышал, как о ней говорили, что это с ней из-за стресса, из-за того, что она изо всех сил готовится к вступительным экзаменам в вуз. Я ничего не смел возразить. Боялся, что мои слова нанесут непоправимый вред Такагаки Сае – как мои нарочитые рассуждения о паразитах. Я хотел спросить у Тауры, который учился с ней в одной школе, как она ведет себя там. Но по той же причине я не мог и этого сделать. Подобно тому как двор пустого дома зарастает всякими сорняками, раздражение и гнев разрастались в моем сердце. Но я в самом деле ничего не мог сделать. А события медленно двигались в сторону непоправимого финала.

6

Однажды на второй неделе декабря с вечера зарядил холодный дождь.

Эффект от «Клиармакса» значительно ослаб, к тому же ученики принесли с собой распространяющуюся в аудитории влажность. Пока я вел занятие по биологии, отражавшийся в окне профиль Такагаки Саи практически перестал быть различим. А когда я смотрел на нее прямо, ее лица, опущенного вниз и спрятанного за челкой, не было видно.

Однако в середине занятия я заметил, что она подняла лицо. Широко открытые глаза смотрели в пространство, спина до странного прямая. Она легонько покачивалась из стороны в сторону – вперед-назад, влево-вправо. Словно персонаж из кинофильма или телесериала, которым овладела какая-то сущность. Я отвел взгляд в сторону. Нельзя было допустить, чтобы это заметили ученики. Я продолжил занятия, ни разу больше толком не посмотрев на нее, но краем глаза видел, что она сидит все в той же позе.

Занятие закончилось, Такагаки Сая встала с места раньше всех, надела на плечи рюкзак и вышла из класса. В помутневших стеклах окон, выходивших на парковку, перемещались горящие огни машин, приехавших забрать детей. В такие дождливые дни, как этот, почти все ученики разъезжались на машинах родителей. Я подошел к окну, протер стекло и посмотрел на велостоянку, расположенную рядом с парковкой. На ней был только один велосипед – Такагаки Саи. Неужели она поедет, промокая под этим холодным дождем? А если я ее окликну и предложу подвезти, будет совсем плохо?.. Да что в этом плохого? Сегодня она единственная из учеников, кто приехал на велосипеде. Поэтому здесь ничто не выдаст моего особенного отношения к ней. Подвозя ее на машине, я смогу поговорить с ней по дороге, и, может быть, она расскажет мне обо всем, что ее тревожит. Я поспешил отойти от окна, но…

– Сэнсэй, а вы один живете?

За моей спиной стоял Таура.

– Ты чего это вдруг?

– Ну так, просто.

Противореча самому себе, Таура пристально смотрел на меня, поправляя свои круглые очки.

– Я живу с родителями. Близко, да и смысла съезжать от них нет… За тобой разве еще не приехали? Иди быстрее.

– В последние дни я отказался от того, чтобы меня провожали и встречали. Вот и сегодня пришел из дома пешком под зонтом.

– Береги себя. Не то заболеешь в такое важное время, – сказал я, чтобы от него отвязаться, и поспешил к выходу.

Но до меня донесся голос Тауры:

– Не хочу беспокоить родителей.

Я обернулся, но выражение лица у меня, наверное, было крайне отталкивающее. Такое, как у лица, которое я нарисовал в детстве.

Через дверь до меня доносились разговоры родителей с детьми, как будто тихий смех из-под одеяла. И я сам, уже многие годы паразитирующий на образе героя мультсериала, не успев принять защитную стойку, стоял, будто обнаженный, в углу класса. Увидевший подлинного меня Таура резко поднял брови с таким выражением лица, как будто заметил какое-то странное существо.

7

Что он хотел? Почему решил завести этот разговор? Когда я выбежал из пахнувшей влажностью аудитории, а потом и из здания и посмотрел на велостоянку, велосипеда Такагаки Саи там уже не было. Пока я собирал вещи в учительской, бежал через главные ворота и садился в машину, перед моими глазами стояло круглое лицо Тауры, и чтобы отделаться от него, я погнал в рыбацкий порт. У меня не было времени сюсюкать с этими противными детишками. У меня было дело. Вполне возможно, что у него не имелось никакой задней мысли и он просто так заговорил со мной, не предполагая, во что может вылиться разговор. Он и в контрольных работах пытался вписать в колонку ответа как можно больше текста, в конце иероглифы становились совсем мелкими и нечитаемыми. Признак отсутствия творческого воображения.

Я приехал на парковку в рыбацком порту. Вставил наушники и включил принимающее устройство. Стоило мне выключить двигатель, как стекла в машине запотели от влажности. Внутри стало душно, и я вышел из машины, раскрыв зонтик. На тишину в наушниках накладывался шум капель дождя, стучавших по зонтику. Окно комнаты Такагаки Саи было пока темным. Я шел вдоль волнореза, в порту покачивались стоявшие в ряд мокрые корабли. Неподалеку от них на якоре стояло небольшое рыбацкое суденышко. Я каждый вечер парковался в порту и заметил, что оно никогда не сходит с места. Я подошел к нему поближе. Все металлические предметы на палубе ужасно проржавели, так, что это можно было увидеть в темноте невооруженным глазом. В центре палубы лежала рыбацкая сеть с крупными ячейками. Сверху на ней лежали несколько камней, видимо, для того, чтобы она не улетела. На сети и камнях было много белых пятнышек – наверное, экскременты чаек.

Может быть, это судно, которое принадлежит тому мужику – он и не пользуется им, и держит его в порту. Интересно, сколько можно за него выручить? Старое и неухоженное, наверное, задорого и не продашь. Такагаки Сая пока еще не вернулась. Наверное, я слишком сильно гнал машину, а она в дождь не может быстро ехать на велосипеде. Я ждал ее возвращения и неожиданно опять вспомнил выражение лица Тауры. Я пощелкал языком, помотал головой, но круглое лицо с мерзкой улыбочкой так и стояло у меня перед глазами. Делать было нечего, я вынул этот образ из своей головы, представил его прямо перед собой, взял вверх ногами закрытый зонт и со всей силы ударил по воображаемому Тауре. И тогда его лицо сплющилось, как мягкая резина. Просто сплющилось вместе с ударом зонтика, и больше ничего. Я еще раз ударил. И еще раз. И еще. Сделав несколько ударов, я представил, как поверхность резины порвалась и оттуда полилась кровь. Я продолжал лупить, и с каждым ударом кровь брызгала на зонт. В какой-то момент я настолько вышел из себя, что, когда очнулся, увидел, что лицо Тауры разбито так сильно, что даже не понять, какой формы оно было. В наушниках послышался слабый звук.

Я спешно оглянулся. В комнате Такагаки Саи зажегся свет.

Я быстро вернулся в машину, запрыгнул на водительское сиденье. Звуки дождя прекратились, и я сразу услышал, как открылась дверца, предположительно, платяного шкафа. Я кое-как справился со сбившимся дыханием и прислушался. По моим вискам струились чуть теплые капли дождя. Вернувшаяся домой в дождь на велосипеде Такагаки Сая, должно быть, тоже промокла. Наверное, сейчас она переодевается в сухую одежду. Я закрыл глаза и стал представлять, как стою в тени ее кровати и вглядываюсь в полуобнаженную фигуру, белеющую под потолочной лампой. По моему телу вместе с артериальной кровью побежало что-то теплое, но через несколько секунд вся эта кровь с шумом ушла из меня.

Стоявшая перед моими глазами Такагаки Сая, как будто заметив меня, застыла как каменная. Но причиной этому был, конечно, не я.

Было четко понятно, что это мужик. Тяжелые шаги. Не ритмичные, как будто шел человек, находящийся при смерти. Шаги приближались к двери. Такагаки Сая быстро зашевелилась, послышался шелест ткани. Ноги скользнули по полу. Шаги за дверью становились громче. Причина неверной походки стала ясна сразу, как только дверь с шумом открылась.

– Тыпомо-о-ола-а-а…

Вообще ничего не разберешь. Мужик был настолько пьян, что язык у него не ворочался. Такагаки Сая выдохнула, вскрикнув. Прыжком передвинулась в сторону USB-адаптера – то есть в мою сторону, – сильно ударившись ногой о кровать.

– Не входите!

Крик, как у загнанного животного. Но мужик только мычал что-то нечленораздельное и никуда не собирался уходить. Тут же пол как будто превратился в крутой склон, и мужик придвинул колени к ней. Было слышно, как отчаянно дышит Такагаки Сая. Звук тканей, грубо трущихся одна о другую. Сплетение тел. У нее в горле родился крик, но его заглушил стон мужика, который рычал, как дикий зверь. Все мое тело затряслось от гнева. Мое дыхание участилось, кровь закипела, поднявшись до темени. Я выскочил из тени кровати и со всей силы ударил мужика зонтом по лицу. Но это не возымело никакого эффекта, и сколько я ни бил его ручкой, ничего не происходило. А лицо Тауры ведь превратилось в сплошное месиво. Весь был измазан кровью, голубчик. Я переложил зонтик в другую руку и ткнул его кончиком мужику в глаз. Он издал низкий стон и упал на пол.

Тела наконец-то резко отсоединились друг от друга.

Ее шаги удалились, шурша по полу.

– Я предупреждала вас: еще раз полезете – убью!

Послышался звук выдвигаемого ящика.

Я слышал, как она выдвигает ящик каждый вечер. Но впервые услышал, как она что-то из него достает.

– Убийцы… Полиция ловит их и ломает им жизнь.

– Моя жизнь уже сломана.

Она вернулась на прежнее место.

– Поэтому я хочу вернуть ее.

– Что ты делаешь?

В голосе мужика отчетливо звучал страх.

– Возвращаю себе жизнь… Помогите мне, пожалуйста.

По моим барабанным перепонкам ударил ужасный шум.

– Помогите мне, пожалуйста…

Тотчас же раздался крик мужика, как будто ему оттянули рот до самого подбородка. Но он звучал всего мгновение. Затем я услышал несколько тупых звуков подряд, которые издает падающее тело. Звуки эти сопровождались короткими стонами, вырывавшимися из горла. Они не прекращались, мужик продолжал стонать. Постепенно стоны стали тише, а потом и вовсе прекратились. После этого несколько раз послышались бессмысленные звуки, издаваемые телом. Потом и они исчезли, в наушниках воцарилась тишина. Я слушал эту тишину, закрыв лицо руками, не в силах пошевелиться. Мне казалось, все мои суставы крепко закрутили болтами. Я жалел о многом. О том, что дал Такагаки Сае USB-адаптер. О том, что подслушивал здесь каждый вечер. О том, что не смог помочь ей. О том, что не нашел приличную работу. О том, что стал учителем на курсах допподготовки. О том, что в детстве только и делал что учился.

8

Тело мужика нашли спустя две недели, в канун Нового года.

Говорят, его прибило рано утром к берегу в километре от рыбацкого порта.

В сети писали, что его быстро опознали по ДНК. Это был муж матери Такагаки Саи, которая дней за десять до этого подала заявление о его пропаже.

Тело нашли отец и сын, волонтеры, собиравшие мусор на берегу моря. Сын учился в старшей школе. Случайно оказалось, что в одном классе с моей ученицей. Она рассказала на курсах историю от своего одноклассника о найденном теле, причем рассказывала ее так, как будто сама видела все собственными глазами. Так я оказался в курсе всех подробностей. По ее словам, тело в воде было голым (одежду, вероятно, сняли?), то здесь, то там выглядывали кости, отверстия в теле были забиты моллюсками и креветками.

– Ты на блесну сегодня?

– Да, морской ерш идет. А ты камбалу?

– Да. Я побольше прикорма решил закинуть.

– Тут сразу глубина хорошая, так что далеко и кидать не надо. Улов будет.

Мимо меня прошли два рыбака средних лет, пока я сидел на корточках у волнореза. Их диалог постепенно стих, и когда их совсем перестало быть слышно, они остановились. Поставили складные стулья и начали воодушевленно готовиться к рыбалке. Сегодня воскресенье, наверное, у них выходной. Интересно, чем они обычно занимаются? Наверняка, в отличие от меня, работают в каких-нибудь приличных местах.

Уже шла третья декада марта, ветер с моря заметно смягчился. Полуденное солнце сверкало белыми лучами на поверхности моря, слева покачивались, будто уснули, маленькие суденышки. Если поднять взгляд повыше, увидишь опустевший дом Такагаки Саи.

Почти сразу после того события у учеников начались вступительные экзамены. В феврале стали объявлять списки прошедших по конкурсу абитуриентов, все показали неплохие результаты. Таура поступил в университет в соседней префектуре, в который он стремился больше всего. Это самый сложный в плане поступления вуз в нашем регионе, и он, единственный из моих учеников, поступил туда и оказался в числе студентов.

Такагаки Сая после той ночи ни разу не появлялась на курсах. Через некоторое время директор сказал, что она больше не придет. Я как-то спросил невзначай у Тауры, как дела у Такагаки Саи. Оказалось, что в школу она тоже не ходит.

Мне хотелось узнать, что с ней и как, и вечером того дня в конце февраля, когда стали известны результаты поступления всех учеников курсов, я один раз проехал мимо ее дома на машине. Табличка на воротах и занавески на окнах были сняты, с первого взгляда было понятно, что дом пуст. Я посмотрел на рыбацкий порт, который располагался сбоку от дома, и не увидел суденышка, на котором когда-то ходил тот мужик. Видимо, его продали.

Где и как сейчас живет Такагаки Сая, я не знаю.

Она не проявлялась, да и, наверное, больше никогда и не проявится.

– Здравствуйте.

Я оглянулся на знакомый голос. Передо мной стоял какой-то чужой человек.

– Таура, это ты, что ли?

– Я сегодня в контактных линзах.

– И волосы отпустил.

Он быстро кивнул и сел на корточки рядом со мной.

– Уже скоро в университет, вот я и решил измениться. А у вас, сэнсэй, все без перемен?

Я покачал головой.

– Я ушел с курсов.

– Да-а? Когда?

– Сразу после того, как узнал ваши результаты. Брать меня в штат они не планировали. Сколько можно быть учителем на подработках? Я решил поискать себе настоящую работу.

– И то правда.

Он, как всегда, реагировал весьма противным образом, но почему-то меня перестало это раздражать.

– Кстати, Такагаки Сая поступила в тот университет, в который хотела. – Он внезапно упомянул ее имя.

– Вот как?

– В школе она так и не появилась, но рассказала классному руководителю. А классный руководитель в свою очередь рассказал об этом классу.

– Значит, перестав ходить на курсы, она продолжала заниматься сама.

– А вы не знаете, почему Такагаки бросила курсы?

Я покачал головой. Таура повернул свое круглое лицо без очков ко мне.

– Я вообще-то знаю… Вроде бы у нее были проблемы дома. Ее отец попал в аварию, потерял работу, и у них не было денег. И, кажется, родственников, которые могли бы помочь. Наверное, и курсы она бросила потому, что выплачивать ежемесячный платеж было сложно.

– Да… Вот уж и не знаю даже…

– Помните, девчачья группа на курсах всегда собирала деньги на подарок одной из них? Дурацкая традиция. Так вот, я же знал, какая ситуация у Такагаки, поэтому и сказал об этом девчонкам, когда они на подарки собирали. Что у нее ситуация тяжелая, с деньгами проблема. С тех пор, когда они собирали на подарок, говорили ей не ту сумму, которую сдавали все, а меньше. Хоть немного я пригодился, наверное.

Представляю себе, как бы неловко она себя чувствовала, если бы узнала о такой заботе.

– Я вообще-то думал, что сколько бы Такагаки ни старалась, сколько бы ни занималась, все равно она не смогла бы поступить в универ. Ведь у нее проблемы с деньгами. Поэтому, когда услышал от классного руководителя, что она поступила, я удивился, как она смогла найти на это средства.

Я ждал, когда он продолжит.

Прошло довольно много времени. Один из рыбаков, который постарше, даже успел поймать какую-то тонкую и длинную рыбу.

– И я подумал, может быть, у отца Такагаки была застрахована жизнь? А раз он умер, вот она и смогла пойти учиться. Уж не знаю, случайна ли его смерть.

Я задумался над смыслом его последней фразы.

– А если не случайна, то что?

– Ну, например, Такагаки убила своего отца, – сказал Таура шутливым тоном и затем продолжил, не меняя интонации: – Ее мать была во второй раз замужем. Так что, ее отец – не настоящий отец. В новостях часто говорят о домашнем насилии в таких семьях. Может, и в семье Такагаки было подобное. Что-то такое, с чем она не могла мириться. Она долгое время вела себя странно. Вот она и убила его и выбросила тело в море. Ненавистного человека больше нет, и деньги на университет появились.

Таура сложил пальцы колечком и показал мне.

– То, что ты говоришь, видимо, не твои фантазии.

– Вообще-то это совсем не фантазии, – сказал Таура и показал пальцем на стоявшие в гавани корабли. – Вы знаете, что там поодаль стояло одно судно? На этом судне ходил отец Такагаки. Мы жили не очень далеко друг от друга, так что я знаю. Раньше на палубе судна лежали сети, придавленные камнями. Но оно исчезло неизвестно когда. Наверное, где-то во второй половине декабря. Я заметил, это произошло незадолго до того, как нашли тело отца Такагаки.

– И?

– И я подумал…

Таура повернулся ко мне.

– Например, она убила его, завернула тело в сеть и вместе с грузом опустила под палубу судна. Оставь тело на неделю или две, и оно начнет разлагаться в воде, вокруг него соберутся креветки и моллюски, питающиеся падалью. Благодаря этому, даже если на теле были раны, они и все остальные улики исчезнут. Рассчитав время, когда исчезнут улики, можно подтянуть труп за сеть с помощью, например, резиновой лодки и в каком-нибудь удобном месте распутать сеть и выпустить труп в море. Если это произойдет на приливе, то тело прекрасно выплывет на берег. И если потом его обнаружат, случившееся определят как происшествие на воде, и страховку выплатят.

Я молча смотрел на губы Тауры, который продолжал говорить, гордясь своими догадками.

– Но в таком случае под подозрение попадает и мать Такагаки. Одной ей бы не хватило силенок. Мать и дочь – подельницы… Нет, убила, скорее всего, мать, а Такагаки ей помогла. Такая версия тоже возможна.

Таура задумался, потирая щеку. А я произнес жуткую банальность:

– Может, тебе книги писать?

В ответ на мои слова Таура, засмущавшись, улыбнулся. Никогда не видел у него такой улыбки.

– Я люблю читать. И действительно думал, не попробовать ли мне писать самому. Но я хочу более реальную жизнь. Окончить университет, устроиться в самую большую компанию и сделать там карьеру.

– Неплохие планы, по-моему.

– У меня старший брат – хикикомори[38], из дома не выходит.

Внезапно Таура состроил мину.

Но тотчас же посмотрел в сторону моря, и выражение его лица стало непонятным.

– Ему уже двадцать пять или двадцать шесть. Он не работает, сидит в своей комнате, родители дают ему деньги на расходы. Поэтому мне нужно держать себя в руках.

– Вот оно что, – только и мог ответить я.

Таура некоторое время посидел на корточках рядом со мной, а потом встал и ушел, слегка опустив голову. Я, приподняв руку, некоторое время смотрел ему в спину, а потом опять перевел взгляд на море. Всматривался в воду, поблескивающую на солнце. А в голове у меня возник образ волосатика, которого я видел в детстве. Это существо селится в насекомых и начинает выбрасывать в их тело особое химическое вещество. Это вещество приводит к контролю за поведением насекомого, и оно, помимо своей воли, начинает двигаться к воде. Оно заходит в воду и тонет там, а волосатики выползают из его тела и живут в воде, наслаждаясь свободой.

– Вон там. Видишь? За кораблями.

За моей спиной проходили недавние рыбаки.

– Кажется, это было в последний месяц года. Тогда креветок было-о-о… Хотел бычков наловить, а попадались сплошные креветки.

– Поел?

– Всей семьей наелись. Вкуснятина.

Я достал из кармана USB-адаптер и выбросил его в море. И задался вопросом, кто же действительно был этим паразитом. Вот уж бессмыслица. Адаптер быстро ушел под воду, выпустив пару мелких пузырьков.

Запись 6

https://eksmo.ru/entertaining/parazity-ID15683824/

История последняя

Слух покойника

Запись 7

https://eksmo.ru/entertaining/slukh-mertvetsa-1-ID15683825/

1

– А что было потом, мне совсем непонятно.

Кацураги Михо выключила четырехминутную запись, медленно убрала руки от цифрового диктофона и сложила их в замок на коленях. На ней был черный свитер, и от этого она казалась еще бледнее, руки походили на двух белых зверьков, бьющихся в конвульсиях, они дрожали и сжимались.

– Под конец записи вы сказали: «Позвони мне после того, как поговоришь с полицией». И она…?

В ответ на мой вопрос Кацураги Михо лишь покачала головой.

– Она не позвонила. Я долго ждала ее звонка, но она не позвонила и не прислала сообщение. Я сильно за нее волновалась…

– И вы приехали сюда, да?

– Да. А тут полиция…

Продолжая говорить, глотая окончания предложений, Кацураги Михо пугливо опустила глаза. Допрос полицейским у большинства людей происходит один-единственный раз в жизни, и они в основном ведут себя так же. Но вполне возможно, что она и в обычной ситуации такая же, чувствовалось в ней что-то такое. Ей было тридцать шесть – моложе меня на четыре года. Косметикой она не пользовалась, брови не подводила. У нее были длинные черные волнистые волосы, в районе висков несколько седых волосков. Тонких и коротких, меньше сантиметра. Наверное, волосы она не красит, а седые волоски выдергивает.

Мы находились в квартире многоквартирного дома-башни. Сидели друг напротив друга за низеньким столиком в комнате рядом со входом, где, наверное, принимали гостей. В глубине квартиры работали криминалисты. Они общались известными им одним терминами, их голоса были слышны через коридор.

– А эта запись, получается, была сделана, когда Такидзава Рэна прошла по коридору, зашла в гостиную и обнаружила труп мужа?

Проверка личности еще не закончилась, но, предположительно, на полу комнаты лежал хозяин этой квартиры Такидзава Сёити. А нашла его молодая жена Такидзава Рэна. А находившаяся здесь Кацураги Михо – подруга Рэны со времен старшей школы.

– Получается, что так.

Кацураги Михо смотрела на стену в коридоре. Ее взгляд медленно продвигался вглубь квартиры, как будто она пыталась проследить за действиями своей подруги, которые та совершала несколько часов назад. Но когда ее взгляд дошел до гостиной, она внезапно отвернулась, как будто в лицо ей подул холодный ветер.

– Вы всегда пользуетесь диктофоном на работе?

– Да, когда беру интервью. Но интервью вживую у меня не очень хорошо получаются, я не очень часто их…

Она была независимой журналисткой и писала статьи для журналов и интернет-сайтов. Я не знаю, чем она конкретно занималась, но у меня, помимо этого, была целая гора вопросов, которые мне нужно было прояснить.

– Михо, хочу спросить вас еще об одной вещи.

С какой вообще целью записывался этот разговор? Надо было спросить ее об этом, но новый следователь Оцука открыл дверь и заглянул к нам, глядя поверх очков.

– Это самое… криминалисты говорят, что практически закончили свою работу.

Сколько раз говорила ему не начинать рапорт или допрос со слов «это самое» – никакого результата. К тому же он сразу замечал свою привычку и из-за этого спешно закрывал себе рот, отчего раздражал еще сильнее.

– Сейчас приду. Михо, простите, вы не могли бы немного подождать?

Я встала, надела перчатки и вышла в коридор, обогнув Оцуку. Я заметила, что он смотрит прямо на стену комнаты.

– Мы не в музее.

– А, да…

– Ты ведь говорил недавно. Он что, такой известный?

На стене комнаты висело несколько картин маслом в рамах. Как сказал Оцука, все они принадлежали перу одного художника – Такидзавы Сёити.

– Известный. И не только в Японии – во всем мире.

У Оцуки был нестандартный путь в полицию. Сначала он окончил Академию искусств, а потом уже поступил в школу полиции и стал полицейским. Так что он хорошо разбирается в таких вещах. Он рассказал, что Такидзава Сёдзай двадцать четыре года назад из-за заболевания легких ушел в мир иной, а его единственный сын Такидзава Сёити лежит теперь бездыханный в гостиной. Такидзава Сёити когда-то преподавал изобразительное искусство в старшей школе и хотел стать таким же художником, как его отец. Но его мечте не суждено было сбыться. После смерти отца он стал заниматься распространением его произведений и контролем за авторскими правами. Другими словами, эта квартира с дорогой мебелью на верхнем этаже дома-башни в токийском районе Минатоку досталась ему благодаря работе его отца, которой тот отдал всю свою жизнь. С другой стороны, кому какое дело, откуда у человека деньги?

– Оцука, зайди в жилую комнату.

– Но в прихожей…

– Я знаю.

Сначала я направилась в прихожую, пройдя по маршруту Такидзавы Рэны – первой, кто обнаружил труп. Затем вновь пошла в гостиную. Помимо этой гостиной, в квартире были ванная комната, туалет и кабинет, скорее всего, принадлежавший Такидзаве Сёити. Две спальни – видимо, супруги спали отдельно. Пройдя по коридору, справа можно было попасть в кухню. Слева располагалась столовая. А по центру – та самая просторная гостиная. У прямоугольного низкого столика лежал труп мужчины. Худой и высокий для шестидесяти шести лет. Под метр восемьдесят. Он лежал лицом вверх, голова повернута лицом вглубь комнаты. На голове полупрозрачный пластиковый пакет. Вероятно, мусорный, на сорок пять литров. Вокруг шеи пакет закреплен скотчем, со стороны шеи выходит черная резиновая трубка. Конец трубки прикреплен к небольшому газовому баллону, как я только что выяснила, на нем написано «жидкий углекислый газ». С первого взгляда казалось, что произошло самоубийство при помощи углекислого газа.

– Сколько времени проходит до наступления смерти при таком способе убийства или самоубийства? – спросила я у опытного криминалиста Сиро.

– Э-э… Мешок залеплен скотчем, но в районе шеи есть довольно большая щель. С какой скоростью повышалась концентрация углекислого газа после открытия клапана баллона, не знаю. Есть вероятность, что углекислый газ из трубки, циркулируя внутри пакета, выходил сквозь щель в районе шеи. В любом случае летучие вещества сложны в использовании.

Сиро, чья фамилия была Сирода, всего лишь минуло пятьдесят, но на волосах у него лежала красивая ровная седина и говорил он очень старомодно, из-за чего многие, кто его близко не знал, считали его стариком.

– Если вдыхаемый воздух на десять процентов состоит из углекислого газа, то через несколько минут человек потеряет сознание, если ничего не предпринять, он умрет. В таком случае смерть наступает от десяти с небольшим до нескольких десятков минут. В общем, в зависимости от того, как поступает углекислый газ.

– Я слышала, что это относительно легкая смерть. Это в самом деле так?

Бездомных собак и кошек усыпляют с помощью углекислого газа.

– Все зависит от скорости потока газа. Если он быстро наполняет пакет, то потеря сознания происходит быстро. Если медленно, то и страдания удлиняются. Наверное, покойник догадывался об этом. По крайней мере, если посмотреть сюда и сюда. – Сиро показал пальцем на две точки – на поверхность низкого столика и руки трупа.

На деревянном столике стояли бокал с небольшим количеством жидкости светло-коричневого цвета, бутылка виски с надписью GLENMORANGIE и лежал блистер с белыми таблетками. На блистере было напечатано название лекарства. Известное снотворное, которое, помимо сильного седативного эффекта, обладает еще и миорелаксирующим действием. Из десяти таблеток в блистере не хватало пяти. Я не знала, выпил ли он все пять, но даже если это была одна таблетка – примешь ее вместе с виски, и сразу тело потеряет контроль. Лекарство это без вкуса и запаха, под воздействием алкоголя оно начинает сильно действовать уже спустя короткое время. Его часто используют преступники, когда опаивают и насилуют жертву. В связи с этим в последние годы состав таблеток был изменен. Фармацевтические компании стали подкрашивать таблетки изнутри, так что, будучи растворенными в жидкости, они меняют ее цвет на голубой. Такидзава Сёити выпил эти таблетки сам, сомнений быть не может. Даже если бы кто-то подмешал таблетки в виски, это стало бы понятно по цвету жидкости.

Следующее – руки трупа. В них было много странностей. Обе руки вытянуты над головой, кисти рук скрещены. Между головой и скрещенными кистями рук – прямоугольные ножки низкого столика. То есть кисти рук связаны через ножку. Но веревки, связавшей руки, не было. Их удерживали в связанном положении пуговицы рукавов рубашки. Левый рукав был застегнут на пуговицу правого рукава, а правый – на пуговицу левого. Таким образом кисти рук оказались соединены. Когда только вошла в эту комнату, из-за неестественной позы, в которой лежал труп, я даже подумала, что это убийство, но сейчас убедилась в обратном.

– Другими словами, если мы берем в расчет время, за которое пакет наполнился углекислым газом, то получается, что он сначала выпил снотворное. И чтобы во сне бессознательно не разорвать пакет, он обездвижил руки?

– Вообще-то размышлять о том, что произошло, – это ваша работа. Все отпечатки пальцев мы сняли. А вы посмотрите эти данные и спокойно делайте выводы. Кстати, мы уже можем снять пакет с лица?

– Да, пожалуйста.

Сиро взял ножницы, аккуратно разрезал намотанный вокруг шеи трупа скотч и снял пакет, оборачивавший голову. Показалось оставляющее миловидное впечатление лицо мужчины со слегка отросшими седыми волосами. Я проверила пакет – в тех частях, которые касались рта и носа, скопились капли жидкости. Это означает, что пакет на него надели, пока он еще был жив.

– Это точно сделал сам Такидзава Сёити? Ошибки нет? – спросил Оцука, заглядывая в лицо покойнику и направив в мою сторону смартфон, который он держал в руке.

На экране отображалась фотография Такидзавы Сёити, которую Оцука, вероятно, нашел в интернете. Да, конечно, одно и то же лицо. Даже слишком точное совпадение. По прошествии некоторого времени мышцы на лице трупа расслабляются, и оно теряет всяческое выражение. Не важно, умер покойник в муках или же принял легкую смерть. Практически не бывает такого, чтобы при жизни человек имел лицо безо всякого выражения, его фотографии до и после смерти значительно отличаются. Но в случае с Такидзавой Сёити отличие состояло только в том, закрыты у него глаза или открыты. Но это не значит, что лицо трупа, который был у меня перед глазами, выглядело живым. Скорее, наоборот, казалось, что Такидзава Сёити мертв уже очень давно.

Оцука заглянул под низкий столик.

– Это самое, а почему на полу валяется карандаш?

Чуть поодаль от скрещенных рук, в том месте, куда, может быть, и можно дотянуться, лежал карандаш. С плоским кончиком, простой, не цветной. Похоже, им часто пользовались. Наверное, он лежал здесь до того, как умер Такидзава Сёити. Однако в комнате, которая была чистой и выглядела, словно картинка из журнала, это казалось странным. Значит, есть вероятность, что его положил сюда сам Такидзава Сёити перед смертью, но по какой причине – неизвестно.

– Оцука, встань там.

– Где?

– Вон там, в любой точке.

Оцука сделал несколько шагов и замер. Пиджак был ему велик и висел на плечах. «Наверное, он купил его, не меря», – догадалась я и сняла белые перчатки и пиджак.

– Расставь ноги пошире.

– Вот так?

Я хотела проверить действия Такидзавы Сёити. Сначала он выпил снотворное вместе с виски, потом надел на голову пакет. Пакет полупрозрачный, поэтому через него он, должно быть, плохо видел. Я нарочно прищурилась, чтобы видеть все расплывчато. Можно ли в таком состоянии вставить себе трубку, прикрепленную к газовому баллону, и обмотать шею скотчем? Наверное, это не так сложно. Впрочем, как и открыть клапан газового баллона. А скрепить так руки?

– Ай!

Я легла лицом вверх и протянула руки к ногам Оцуки. Тот от удивления вскрикнул. Но довольно быстро сообразил, что его ноги – это ножки стола, и застыл неподвижно. Продолжая прикрывать глаза, я расстегнула пуговицы на рукавах рубашки и просунула руки между ногами Оцуки. Глядя в потолок, я на ощупь застегнула пуговицы в обратном порядке. Правую пуговицу сунула в петлю левого рукава, а левую – в петлю правого.

– Ну как?

– Не так уж сложно, как ни странно.

Я не очень ловкая, но у меня получилось гораздо легче, чем я предполагала. Тем более что голубая рубашка Такидзавы Сёити была более просторной, чем моя офисная. Так что ему, наверное, было еще проще.

– Это самое, госпожа Михама, может, баллон с газом – оттуда?

Оцука показал пальцем в сторону кухни. Я повернула голову, продолжая лежать на полу. В углу чисто убранной кухонной стойки стояло что-то похожее на кофемашину.

– Это агрегат для приготовления газированной воды. У моих родителей есть не точно такой же, но похожий.

Я встала и подошла поближе. Действительно, похоже на автомат для газированной воды. Сама я такой не покупала, но видела рекламу в интернете.

– А как им пользоваться?

– Тот, который у родителей, работает так: нужно налить в специальную пластиковую бутылку воду или сок, выбрать режим и нажать на кнопку. Сестренка делает много газированной воды, говорит, ею хорошо лицо мыть. Наверное, и эта по такому же принципу работает.

Я снова надела белые перчатки и открыла панель позади автомата. Там стоял газовый баллон, такой же, как мы уже видели. Это значит, что Такидзава Сёити не вытащил баллон отсюда, а использовал запасной. Мы нашли запасные баллоны в шкафу на балконе в картонной коробке.

Баллоны были сделаны таким образом, что газ из них не выходит, пока не установишь их в автомат. Но если прикрепить адаптер к клапану, то они будут работать в любых условиях.

– То же самое было прикреплено к тому баллону?

– Да. Моя сестра занимается сайклингом[39] и берет с собой небольшой баллончик с адаптером, чтобы можно было подкачать шины в пути.

Приготовление напитков, уход за лицом, подкачка шин, самоубийство… Видимо, у углекислого газа есть масса способов применения.

– Сиро, а балкон вы посмотрели?

– Взяли отпечатки пальцев в необходимых местах, посмотрели царапины на перилах… Откровенно говоря, не очень понятно.

Из открытого раздвижного окна в пол виднелись несколько криминалистов, которые продолжали работать в свете прожектора. Даже из комнаты был виден пар, выходивший из их ртов. Снежные тучи, из-за которых Токио оказался под двенадцатисантиметровым покровом снега, ушли сегодня в обед, и сейчас в вечернем небе зимним светом поблескивали звезды. Полностью парализованное городское движение по большей части восстановилось, фары автомобилей освещали скоростное платное шоссе.

– Пойдем послушаем, что нам еще расскажет Михо.

Мы с Оцукой вернулись в комнату у входа. Кацураги Михо сидела точно так же, как будто даже ни одним пальцем не пошевелила. Я извинилась за то, что мы заставили ее ждать, и села вместе с Оцукой напротив нее.

– Как вы себя чувствуете?

– Я немного успокоилась.

Я посмотрела на ее руки, лежащие на коленях, скрытых длинной юбкой, и заметила, что они больше не трясутся.

– Я хотела бы задать вам несколько вопросов о вашей подруге Такидзаве Рэне.

Кацураги Михо подняла глаза где-то до уровня моей груди. С того момента как мы сели напротив нее в этой комнате, взгляд ее блуждал ниже линии горизонта.

– Прежде всего, есть ли у вас какие-либо соображения, почему она выбросилась?

Сегодня в этом доме нашли не только тело Такидзавы Сёити.

Четыре часа назад, в 16:21, на номер полиции 110 поступил звонок. Женщина выбросилась, предположительно, из окна. Сюда сразу же прибыли полицейские в форме, которые оградили место, а мы с Оцукой приехали спустя несколько минут.

Под камфорным деревом[40], посаженном на заднем дворе дома, лежал труп женщины. Судя по всему, она сначала зацепилась за тонкие ветки, потом задела ветвь сантиметров десяти в диаметре и сломала ее. Затем, скрутив тело, как будто в танце, упала на спину, задрав голову. Под камфорным деревом, в отличие от остальных мест, не было снега, только круг черной земли, будто луч от прожектора. К тому же на снегу вокруг не было ни одного следа – казалось, что труп здесь внезапно возник из ниоткуда. Сломанная от удара ветвь висела буквально на клочке коры, наклонившись вниз, как будто пытаясь обнять тело.

Женщина была одета в уличную одежду, но у нее с собой не было ни сумки, ни кошелька, поэтому сразу выяснить, кто она, не удалось. Худенькая, невысокая. Наверное, лет тридцать пять или постарше. Стрижка «боб». На пуховике – лейбл известного всем дорогого бренда. В заднем кармане джинсов – смартфон. Но он раскололся, так что видна была его начинка, и включить его было невозможно.

Над камфорным деревом нависали балконы – мы решили, что она упала с одного из них. Судя по характеру ее травм, упала, предположительно, с высокого этажа. Мы с Оцукой разделились и, начиная с верхних этажей, стали обходить подходящие квартиры. Был рабочий день, и за исключением пяти квартир, никого дома не было. Да и из этих пяти после вопроса «кто там?» выходили люди, которые ничем не могли нам помочь. Мы хотели показать фотографию погибшей женщины консьержке, но она отказала нам, сославшись на то, что не знает ни имен жильцов, ни в каких квартирах они живут. А может, просто не хотела смотреть на фотографию трупа. Но действительно, в доме больше семисот квартир. Вряд ли можно запомнить имена и номер квартиры каждого жильца.

После того как съемка трупа была окончена, его отвезли в полицейский участок. А мы для определения личности скачали фотографию потерпевшей на смартфон и продолжили ходить по квартирам на последних этажах. Время шло, результатов не было. Но после того как стемнело, нам поступила информация от криминалистов, которые убирали голубую пленку, ограждавшую место обнаружения трупа. Появилась женщина, которая спросила, что случилось, и, узнав, что кто-то бросился с балкона, очень бурно отреагировала. Мы с Оцукой поспешили туда. Женщина плакала, опустившись на колени рядом с клумбой. Это была Кацураги Михо.

Наверное, прошло минут десять, прежде чем она успокоилась. Она посмотрела на фотографию, сохраненную на смартфоне, опознала по ней Такидзаву Рэну и сказала номер квартиры, где та проживала. Мы вошли вместе с ней в квартиру номер 3505 где-то около сорока минут назад. О том, что там находится труп покончившего с собой Такидзавы Сёити, Михо сообщила нам еще до того, как мы вошли.

– Рэна погибла из-за меня, – сказала Михо после долгого молчания. – Я сейчас дала вам прослушать запись. В конце нашего телефонного разговора я набросилась на Рэну. Сказала ей, что смерть господина Такидзавы – на ее совести. «Рэна, это твоя вина. Господин Такидзава умер из-за тебя. Ты вместе с Иидой…»

У Михо дрогнул голос. Но я примерно представляла себе, что она дальше скажет. Адюльтер. Измена. Наверное, именно эти слова она собиралась произнести. Но, прежде чем расспросить ее об этом подробнее, я вновь задала вопрос о том, что мне хотелось узнать:

– А как так получилось, что вы сделали запись разговора? Вначале вы обе проверяете, идет ли запись. То есть вы заранее договорились, да?

Михо ответила, что ее попросила Рэна.

– Она часто рассказывала мне, что господин Такидзава склонен к домашнему насилию. Наверное, где-то два месяца назад она поведала мне об этом впервые. И попросила меня помочь ей записать доказательства этого. Сказала, что если она сама будет записывать, то господин Такидзава может это обнаружить, и тогда он отберет у нее диктофон и сотрет запись.

– А если запись сделает другой человек в другом месте, то можно не опасаться, так?

– Да.

– Вы сказали сейчас про домашнее насилие. Не могли бы вы объяснить более конкретно? – спросила я, и Михо достала из своей сумочки смартфон в черном пластиковом чехле.

– Здесь она писала…

Она показала нам экран самого популярного в Японии мессенджера. Справа были сообщения Михо, а слева было написано «Рэна» и стояла маленькая, плохо различимая аватарка, на которой изображена, видимо, Такидзава Рэна, целующая дельфина. Наверное, сфотографировалась на каком-нибудь курорте на фоне лазурного моря. Михо листала экран, а я бегло читала переписку. В сообщениях Такидзавы Рэны были следующие слова: «Он сказал, что мне нет смысла жить», «Он пнул меня в живот», «Ну, вот он и сказал мне сдохнуть», «Он выкинул ужин, который я ему приготовила. И мой ужин тоже. Мне нечего есть», «Он схватил меня за волосы и потянул с такой силой, что вырвал несколько прядей», «Он ударил меня коленом в нос. До сих пор кровь не останавливается», «Он запрещает мне включать отопление, когда я одна. Я тут замерзну до смерти».

Похоже, всякий раз, когда муж применял насилие, она писала об этом Михо. Практически все сообщения были короткими. А Михо, наоборот, всякий раз отвечала очень подробно. Было понятно, что она всячески пытается быть деликатной. Ответы ее по длине иногда были как чеки из магазина.

– Я говорила Рэне, что ей нужно обратиться к специалистам. Предлагала пойти вместе с ней. Точно не знаю, но, по-моему, в мэрии или других учреждениях есть сотрудники, которые могут выслушать. Но Рэна говорила, что ей не хватит смелости и поэтому не остается ничего другого, кроме как отправлять мне сообщения.

Но где-то неделю назад Рэна позвонила Михо.

– Она сказала, что наконец приняла решение обратиться к специалисту. Но она прочитала в интернете, что хорошо бы иметь доказательства насилия. И тогда…

– Она попросила вас делать записи?

Убедившись, что Михо легонько кивнула, я прочитала последнюю переписку:

«– Я могу попросить тебя сделать запись, как мы с тобой договаривались?

– Хорошо.

– Я позвоню тебе перед тем, как зайду в квартиру».

Последнее сообщение было получено сегодня в 15:52. За двадцать девять минут до того, как нашли тело Такидзавы Рэны и сообщили в полицию по номеру 110.

Я вернула смартфон Михо.

– После этого Рэна вам позвонила, да?

– Да. Она перевела на динамик домашний телефон, а я стала использовать диктофон, как всегда делаю на работе.

Она положила телефон на низкий столик и направила цифровой диктофон на него. Оцука, сидя рядом со мной, записывал ее показания. В этот момент звук шариковой ручки немного изменился. Я мельком заглянула в его записи. Он рисовал Михо, записывающую разговор на диктофон. Очень простой рисунок, но то, как быстро он смог нарисовать то, что видит, вызвало уважение. Вне зависимости от того, полезно это для расследования или нет.

– А вы не могли бы более подробно рассказать о господине Иида, которого упомянули в разговоре?

– Рэна говорила, что он работает в агентстве по недвижимости в Ёцуе… Работает с элитными многоквартирными домами.

– А у него были какие-то личные отношения с Рэной?

– Он был ее любовником.

Михо внезапно подняла голову.

– Где-то полгода назад Рэна рассказала об этом, но мне не хотелось ее расспрашивать, и она больше не заводила разговор. Но сказала, что изменяет мужу.

Михо резко изменилась, стала четко проговаривать окончания слов, смотреть прямо мне в лицо, не отводя взгляд. Я немного смутилась, а Оцука, рисовавший в блокноте, остановился. Она сидела напротив нас, за низким столиком, твердо сжав губы, не шевелясь, как картина. Она даже не моргала. Через коридор слышались звуки работы группы криминалистов.

– В общем, Рэна погибла из-за меня, – сказала она вне контекста.

На ее изможденном сером лице мелькнуло что-то похожее на улыбку, или мне показалось?

– Это я убила Рэну.

2

Улица Гайэн-хигаси, проходящая сбоку от императорского дворца в Асакусе, как обычно, была полна машин, застрявших в утренней пробке.

– Были ли какие-то картины, на которые вы обратили внимание? – спросил Оцука, сидя на водительском сиденье.

Он включил поворотник, чтобы перестроиться.

– Не знаю, я полный профан в изобразительном искусстве. Но мне показалось, что все картины… если смотреть на них долго, начинают искажать ощущение времени.

Я опять посмотрела в служебный смартфон. На экране отображалась фотография отца Такидзавы Сёити – Такидзавы Сёдзая. Когда вчера вечером я набрала в поисковике «Такидзава Сёдзай», выпало множество его картин. Но сегодня утром пришлось добавить слово «картины» в поиск. Ночью в СМИ появилась информация о гибели Такидзавы Сёити, и теперь статьи о происшествии стали попадаться первыми.

– Все-таки, госпожа Михама, если посмотреть внимательнее, в его работах есть смысл. У него была одна сквозная тема, которая выражается иероглифом «сэ» из слова «сэкай» (мир).

Оцука помолчал, потом продолжил свое объяснение:

– Слово «мир» состоит из двух иероглифов «сэ» и «кай», которые означают «временное расширение» и «пространственное расширение» соответственно.

Все картины Такидзавы Сёдзая заставили меня почувствовать первое, а не второе. И портреты, и пейзажи. Хотя на его картинах нет ни изогнутых часов, ни самураев со смартфонами. И если уж у таких профанов, как я, складывается подобное впечатление, то это означает, что Такидзава Сёдзай был действительно великим художником.

– Интересно, что должен чувствовать сын всемирно известного отца?

Мои родители выращивают горчичный шпинат и лук-порей изогнутой формы в городке с нечитаемым для неместных жителей названием в материковой части префектуры Мияги. И в ответ на мои слова «после того, как перееду в Токио и отучусь в университете, сразу же пойду сдавать экзамен на государственного регионального служащего и стану полицейским» они оба заплакали в телефонную трубку, говоря: «Ну зачем же девочке идти на такую опасную работу?»

– Вероятно, в детстве отец является объектом твоего обожания, а когда взрослеешь, начинаешь чувствовать его давление. И тут уже остается или настаивать на своей индивидуальности, или превзойти отца. Но добиться и того и другого очень сложно.

Я кивнула и стала из интереса искать в телефоне работы Такидзавы Сёити. Известно, что когда-то он хотел стать таким же художником, как его отец. Но я не нашла ни одной фотографии его картин, выпадали только статьи со словом «самоубийство».

Я оторвала глаза от телефона и посмотрела в окно. В небе плыли небольшие облака, такие белые, что, казалось, это облачка человеческого дыхания. По тротуару, на котором еще лежал снег, шли люди в куртках и пальто, ссутулившись и смотря себе под ноги.

– Но вообще-то… даже завидно немного, что работа может позволить жить в такой роскоши.

– Да?

– Ну вот, например, есть такая песня – «Белое Рождество». Я когда-то давно прочитал ее слова в книжке. Правами на песню владеет нью-йоркская компания. В ней нет и десяти сотрудников, но так как на Рождество эта песня звучит из каждого утюга по всему миру, ежегодный доход – баснословный. Для подсчета роялти все сотрудники компании работают не покладая рук в течение одного месяца, а остальные одиннадцать живут в свое удовольствие в загородных особняках.

– Много ты всего знаешь.

Мне хотелось иронично подшутить над ним – мол, какая польза от этих знаний в расследовании дела? – но он меня совсем не понял и горделиво заулыбался.

Я закрыла браузер в телефоне и открыла фотографию Такидзавы Рэны. Вчера я сфотографировала экран смартфона Михо, где была ее фотография. Она улыбалась, наклонив голову, на веранде в кафе, в руке у нее была чашка с капучино или чем-то подобным. На второй фотографии она была на той же веранде, но вместе с Михо.

Рэна выглядела очаровательно, даже с точки зрения представительницы того же пола – то есть с моей. При этом она не обладала какой-то выдающейся внешностью, просто в ней было то, что называют блеском.

Михо рассказала об их взаимоотношениях.

– Мы учились в одном классе в старшей школе. Так что мы знакомы около двадцати лет. Даже после того как поступили в разные университеты, мы все равно часто виделись… Когда мы начали работать, встречаться, конечно, стали реже, но наши дружеские отношения не прекратились.

После окончания университета Михо проработала около шести лет в издательстве средней руки, а потом ушла на фриланс. Рэна до тех пор пока не вышла замуж за Такидзаву Сёити, продолжала работать хостес в элитном клубе, где подрабатывала еще в студенческие годы. Я подумала, что она так и познакомилась с будущим мужем, который переходил из одного увеселительного заведения в другое неподалеку от Роппонги. Но когда спросила, правильны ли мои догадки, ответ оказался неожиданным:

– Это я их познакомила. Рэна скрывала от господина Такидзавы, что работает в клубе.

– То есть вы, Михо, раньше познакомились с ним, да?

Поводом для знакомства послужила следующая история. Как-то раз в одном журнале по изобразительному искусству готовился специальный выпуск о Такидзаве Сёдзае. Нужно было взять интервью у его сына Сёити, единственного наследника и правообладателя. Интервьюером назначили Михо.

– Господин Такидзава был когда-то женат, но к тому моменту, как я увидела его, уже развелся и жил один в многоквартирном доме в Сайтаме. Не в такой огромной башне, а в доме поменьше, очень милом. Интервью проходило там. Господин Такидзава по своему складу был человеком скромным, его удовлетворяла такая жизнь. Он был немного не от мира сего, и когда мы ходили с ним ужинать, его очень сильно удивляли тесные закусочные.

Видимо, заметив мое выражение лица, она энергично покачала головой.

– У нас не было отношений. Сам он никогда не заговаривал первым, но внимательно слушал все, что я ему рассказывала… Я только начинала как журналист и писатель, это было психологически тяжело, и я была рада проводить время с ним.

Рэну она познакомила с Такидзавой Сёити шесть лет назад. В музее изобразительных искусств в Уэно открылась выставка Сёдзая, и Сёити был приглашен на нее в качестве гостя для участия в беседе.

– Мы пошли туда вместе с Рэной. Господин Такидзава, как обычно, не мог похвастаться красноречием и после окончания мероприятия, похоже, расстроился из-за этого. Рэна же хвалила его, говорила, что атмосфера меняется только от одного его присутствия…

Тут она замолчала.

Ее молчание подчеркивало ее разговорчивость до этого момента.

– Прошло около года, и когда Рэна сообщила мне, что выходит замуж за господина Такидзаву, я очень удивилась. Никто из них ничего не говорил мне о том, что у них отношения.

Вероятно, Рэна это скрывала и попросила Сёити ничего не говорить Михо. Я видела подобное в своем окружении в студенческие годы. Девушка, которая после окончания университета вышла замуж за моего парня, тоже была яркой. Хотя лично мне она не нравилась.

– Я, конечно, пожелала им всего хорошего, ведь они нашли друг друга и счастливы.

По выражению лица и интонациям Михо я догадалась, что Такидзава Сёити был ей не безразличен. Не знаю, то ли как мужчина, то ли как человек, который мог быть для нее душевной опорой. Насчет того, что Сёити женится на ее подруге, Михо не сказала «я обрадовалась», а сказала «я пожелала им всего хорошего». И мне показалось, что именно в этих словах проявился весь ее характер. Действительно ли пожелала? Сказала, «поздравляю» и улыбнулась каждому из них? Я представила ее жизнь, полную ненужных страданий, когда, не обманывая словами, она вынуждена изо всех сил обманывать выражением своего лица и действиями.

– Узнав о связи Рэны с этим Иидой, она, наверное, очень рассердилась.

– Почему?

Сидевший на водительском сиденье Оцука повернулся. На лоб ему можно было приклеить бумажку «тормоз», как в каком-нибудь сатирическом комиксе. Ход мысли у женщин – сложный, ход мысли у мужчин – примитивный, с древних времен все остается по-прежнему. Банальная истина: понять примитивному сложное практически невозможно.

– Почему-то мне так подумалось.

Мы выехали из пробки и подъехали к станции Ёцуя-сан-тёмэ линии Маруноути. Здание, где располагалось агентство по недвижимости «Энрич Корпорейшн», в котором работал Иида, стояло у дороги, поворачивающей налево, если стоять лицом к станции. Вечером я позвонила по контактному номеру агентства, чтобы договориться о встрече с Иидой и спросить у него о подробностях их взаимоотношений с Такидзавой Рэной. Но позвонила поздно, и к телефону никто не подошел, так что сегодня мы отправились туда на машине.

«Рэна, это твоя вина. Господин Такидзава умер из-за тебя. Ты вместе с Иидой…»

Михо говорила, что именно эти слова, сказанные по телефону, довели Рэну до самоубийства. Что она умерла по вине Михо. Но в таком случае для этого необходимы были веские предпосылки. Приняв решение броситься с балкона, Рэна должна была знать, что мужу известно о ее измене. Обнаружив тело супруга, покончившего жизнь самоубийством, вряд ли почувствуешь ответственность от слов подруги «все из-за твоей измены», если муж об этой измене не знал. По крайней мере, такую ответственность, из-за которой решаешь свести счеты с жизнью.

– Как ты думаешь, Сёити знал о том, что Рэна ему изменяет?

– Кто знает… Если бы он оставил предсмертную записку, то было бы, наверное, понятнее.

– Но мы и не в курсе, написал он ее или нет.

– Не написал, наверное.

Не исключено, что Рэна могла ее уничтожить. Между обнаружением тела мужа, покончившего с собой, и прыжком с балкона она вполне бы успела уничтожить записку. В любом случае подвергать сомнению все, с чем сталкиваешься, – основной принцип работы следователя.

– Это самое… госпожа Михама, скажите… это преступление или нет?

Я не знала, как ответить на этот вопрос. Разумеется, велика вероятность того, что это не преступление. Если не будет создан штаб расследования, то и управление полиции не подключится. Сейчас данный случай расследует следственный отдел отделения полиции района Роппонги, а точнее – только мы с Оцукой. Общая ситуация говорит о двух самоубийствах – Сёити и Рэны. Можно проверить, выписывали ли Сёити в больнице таблетки, которые, как предполагается, он выпил. Может быть, и нет необходимости в расследовании. Вечером начальник отдела нам так и сказал: «Людей в нашем участке не хватает, так что побыстрее заканчивайте с этим делом и переходите к другому». Поэтому мы сейчас едем опрашивать свидетеля в целях обучения Оцуки. А еще потому, что мне не дает покоя тайна смерти Рэны.

Вечером мы прошли с опросом по району дома-башни. Но конкретное время, когда Рэна бросилась с балкона, мы не знали. Из-за снегопада людей было немного, тем более она упала под камфорное дерево – должно быть, сильного удара никто и не услышал. Мы попросили Михо проверить свой телефон. Разговор с Рэной закончился в 16:08. То есть за тринадцать минут до обнаружения ее тела. О чем она думала в эти тринадцать минут, стоя перед мужем, умершим так странно?.. По результатам следствия и вскрытия тел большой разницы между временем смерти Сёити и Рэны нет. Когда она пришла, тело мужа было еще теплым, и она наверняка прикоснулась к нему.

– Зачем вам история звонков Рэны?

Ее смартфон лежал в заднем кармане джинсов и был поврежден. Но сегодня утром первым делом я попросила в телефонной компании распечатку ее звонков. Ответ пока не пришел.

– Вполне возможно, что после того как она поговорила с Михо, Рэна звонила кому-то еще.

– Вот как… И может быть, этот разговор подтолкнул ее к смерти… Кажется, мы приехали.

Перед нами стояло нужное нам здание. Оцука остановил машину на ближайшей платной стоянке. Расстояние было небольшое, так что верхнюю одежду мы оставили в машине, в одних костюмах перешли через дорогу, вошли в здание и пересекли аккуратненькое лобби. Шаги здесь слышались особенно громко. Мы поднялись на лифте на четвертый этаж. На стойке ресепшна сотрудников не было, одиноко стоял телефон. За стеной напротив слышались мужские голоса, которые по очереди что-то громко выкрикивали. Что там, интересно, такое? Я подошла поближе к двери и заглянула в окошко. Мужчины в костюмах стояли вокруг выставленных в ряд столов и по часовой стрелке по очереди кричали. Судя по всему, это была утренняя планерка, агенты по недвижимости по порядку озвучивали свои цели на сегодняшний день. В этот момент у меня завибрировал телефон во внутреннем кармане.

– Михама слушает, – тихонько ответила я.

Мне звонил коллега из следственного отдела. Из телефонной компании прислали расшифровку телефонных разговоров Такидзавы Рэны. Получалось, что вчера с 16:04 до 16:08 она разговаривала с Михо.

– А сразу после этого она позвонила по другому номеру. И разговаривала с его абонентом с 16:09 в течение полутора минут.

– По какому номеру?

Я повторила номер, который передал мне коллега, и Оцука записал его в блокнот. Я сбросила вызов и попробовала набрать этот номер. Длинные гудки, никто не отвечал. Но я продолжала звонить, и вскоре из кабинета выбежал мужчина в костюме и с телефоном в руках. Он приложил телефон к уху, поднял голову и тут впервые заметил двух незнакомцев, при этом одного из них с телефоном у уха – в точно такой же позе, как у него.

3

– Прошу извинить, это я набрала вам во время утренней планерки. Вас потом не будет ругать начальство? Мне показалось, здесь довольно строгие порядки.

Мы сидели напротив Ииды Такуми в зоне для переговоров в углу офиса. За перегородкой, похоже, уже началась работа. Агенты выходили из офиса, громко говоря «я пошел».

– Ничего страшного. Неизвестно, когда позвонит клиент, поэтому нам говорят сразу отвечать на звонок.

Он выглядел немного моложе Рэны. Крепкого телосложения, которое угадывалось под его костюмом, кожа белая, несмотря на работу агента по недвижимости. Стрижка – короткие волосы, поднятые с помощью воска – с точки зрения общего силуэта была тщательно продумана – наверное, он ходил не в обычную парикмахерскую, а в салон.

В программе про боевые единоборства, которую я записывала в конце года, выступал спортсмен, похожий на Ииду, я забыла его имя.

– Вы догадываетесь, зачем мы к вам пришли?

– Нет, – тотчас ответил Иида.

И, прежде чем я отреагировала на его ответ, отвел взгляд в сторону.

– Но, наверное… вы хотите спросить про вчерашнее самоубийство…

– Чье? – моментально среагировала я.

Он, удивившись, на одно мгновение встретился со мной взглядом и тут же снова отвел глаза в сторону. Он выглядел как человек, которого разбудили посреди ночи. Глаза мутные, под ними черные круги.

– Тех супругов.

– Тех супругов? Что вы имеете в виду?

– Супругов Такидзава. Я занимаюсь их имуществом и недвижимостью.

– А когда вы узнали об их самоубийстве?

– Вечером, в новостях по телевизору.

– Вы тогда узнали об этом впервые?

Когда опрашиваю тех, кто имеет отношение к делу, я очень редко начинаю с такого шквала вопросов. Для такой тактики обязательно должны быть причины. В большинстве случаев я наблюдаю за собеседником, пока он думает. Небольшие изменения в выражении лица, время, необходимое для ответа…

– На самом деле о самоубийстве мужа рассказала мне она сама.

– Как это было?

Иида замолчал на некоторое время, в его глазах отразилось нечто, как будто он что-то серьезно подсчитывал.

– По телефону…

– А вы не могли бы подробно рассказать, о чем вы говорили?

Наступила еще более длительная пауза. Я терпеливо ждала. Вскоре Иида поднял голову и заговорил, еле шевеля губами:

– Вечером, когда я ходил по клиентам, она позвонила мне. Она как будто торопилась. Сказала, что вернулась домой и обнаружила своего мужа мертвым. На голове у него был пластиковый пакет, рядом стоял газовый баллон. Он умер, видимо, надышавшись газом.

Пока все совпадало.

– И что вы сказали на это?

– Посоветовал позвонить в полицию. Что еще я мог сказать?.. Она сбросила вызов, и что случилось потом, я не знаю. Я думал, позвонить ей или нет, и пока сомневался, наступил вечер. Я включил телевизор и увидел новости.

Со звонком Рэны в 16:09 было понятно. Найдя тело мужа, она поспешила позвонить своему любовнику Ииде и рассказала ему все от начала и до конца. Ничего противоестественного. Но были нестыковки. Если их разговор закончился так, как говорил Иида, то почему она сразу после этого решила умереть? Непонятно. Кроме того, моя интуиция подсказывала мне, что он врет.

– Вы говорили только об этом?

Иида не ответил, у него дернулась щека. Совсем чуть-чуть.

– Может быть, Рэна вам сказала что-то еще, или вы ей?

– Иди скорее работай!

Внезапно из-за перегородки показалось лицо. Мужчина – вероятно, начальник Ииды – сердито посмотрел на него, очевидно, намеренно желая оказать на него давление. Он вел себя так, не обращая внимание на наше присутствие – видимо, понял, что мы не его клиенты.

– У нас уже есть компания, через которую мы оформляем страховку, – заметил начальник, окинув взглядом меня и Оцуку.

Вот оно как. Видимо, Иида сказал, что мы страховые агенты или кто-то вроде того. Я бросила на него взгляд. Он привстал, собираясь побыстрее уйти. Его лицо, казалось, стало еще более безжизненным, он был похож на ростовую куклу, которая двигалась, как марионетка, следуя за взглядом и голосом начальника.

Звук шагов начальника удалялся, и я решила воспользоваться моментом.

– Извините, последний вопрос. Говорят, что вы с Рэной состояли в любовных отношениях…

Иида встал, отвернулся, намереваясь уйти, и ответил мне, не оборачиваясь:

– Ну, если и так, что с того?.. Я познакомился с ней в рамках рабочих отношений, мы понравились друг другу и стали встречаться, несмотря на то что у нее был муж. Только и всего. Разве это преступление? Я холостяк.

– А нет ли у вас каких-либо догадок, почему Рэна бросилась с балкона сразу после разговора с вами?

Тут Иида изменился в лице. Если до сих пор у него было абсолютно безжизненное выражение, то теперь это было лицо живого страдающего человека. Но он тут же закрыл его руками, как будто хотел по нему ударить.

– Я… не знаю, – ответил он почти неслышно глухим голосом.

– Но, может, есть какие-то предположения?

Он резко махнул головой и через несколько секунд убрал руки от лица. Как будто снял вместе с руками прежнее его выражение и опять надел ничего не выражающую маску.

– Мне нужно работать.

– Большое спасибо за сотрудничество.

Я попросила у него визитку на всякий случай. Он достал визитницу, вынул из нее визитку, швырнул ее на стол, как будто хотел выкинуть[41], и сразу исчез за перегородкой. Я подтолкнула Оцуку, мы встали и покинули «Энрич Корпорейшн».

– Так и не понятно совершенно, почему погибла Рэна.

Мы спускались на первый этаж на лифте. Оцука почесал голову обратной стороной шариковой ручки.

– Не знаю. Очевидно одно: Иида не хотел смерти Рэны.

– Потому что встречался с ней?

– Из-за этого, наверное, тоже.

В случае смерти Такидзавы Сёити Рэна как жена получила бы его огромное состояние. А будучи с Рэной в отношениях, Иида мог бы воспользоваться этим. Конечно, если Сёити не написал завещание, тогда могло бы быть и по-другому.

Мы вернулись на парковку, я села на пассажирское сиденье.

– Не забудь чек.

Оцука побежал к автомату оплаты, но, похоже, забыл номер места, где припарковал машину. Он вернулся обратно и стал заглядывать под капот. Я вставила наушники в смартфон и снова прослушала запись, которую передала мне Михо. Я прослушала ее несколько десятков раз, начиная с прошлого вечера, но, может быть, оставалось еще что-то, что я не заметила.

Запись начинается со звука шагов – видимо, Рэна была на каблуках.

Наверное, она вышла из лифта на тридцать пятом этаже и шла по коридору.

– Записывается? – спросила Рэна.

– Думаю, записывается…

– Что значит «думаю»?! Записывается или нет?

– Прости. Да, все записывается… Послушай, Рэна, а вдруг обнаружится, что мы сделали запись?

– Все будет нормально. Я положу телефон в сумку.

Звук шагов Рэны затих.

– Дома выну. Я включила динамик, так что ничего не говори, иначе твой голос будет слышен. Постарайся не шуметь.

– Поняла.

Рэна подошла к входной двери, положила смартфон в сумку. Послышался звук открываемого замка, дверь открылась. Запись делала Михо. Тихо зазвучала сирена, слышная у нее в комнате.

– Кажется, он спит… Нет, не может быть!

Наверное, Рэна увидела мужа, лежащего на полу, и вскоре поняла, что он не спит, а умер – на голове у него был пакет.

– Михо, это конец!

Похоже, она достала телефон из сумки.

– А?

– Михо, говорю же тебе, это конец!

– Что? Что-то с господином Такидзавой?

– …Он мертв.

– Ой, ну что ты такое говоришь? Это же неправда, да?

– Правда. У него на голове… на голове пластиковый мешок, он лежит на полу… Из мешка торчит трубка, соединенная с газовым баллоном…

– С каким газовым баллоном? Что ты имеешь в виду?

– Извините, что заставил вас долго ждать.

Открылась водительская дверь. В этот момент я нажала указательным пальцем на кнопку громкости звука, находящуюся сбоку на панели телефона. В ушах сразу наступило крещендо белого шума. Голос Рэны ударил по ушам на максимальной громкости.

– Он умер! У-МЕР! Умер он!

Я поспешила остановить запись.

– Ой, простите…

– Подожди.

– Мне подождать на улице?

– Нет, я не об этом.

Мне кажется, я что-то услышала.

Что-то до того, как Рэна закричала.

Не понижая громкость, я немного отмотала запись назад и послушала снова.

– Ой, ну что ты такое говоришь? Это же неправда, да?

– Правда. У него на голове… на голове пластиковый мешок, он лежит на полу… Из мешка торчит трубка, соединенная с газовым баллоном…

– С каким газовым баллоном? Что ты имеешь в виду?

После этих слов Михо я прислушалась к фоновым звукам. Что это? Звук шел не со стороны Михо, а со стороны Рэны. Слышен был совсем тихий, высокий, чистый звук. Точно описать не могу, как будто, как в анимэ, приземлилось НЛО. Нет, более понятный звук. Похожий на тот, который я слышала в повседневной жизни. Но когда? Где?

– Ну-ка, послушай.

Я передала Оцуке наушники, чтобы он тоже обратил внимание на эту часть. Но и он покачал головой. У него сложилось впечатление, будто кто-то играет с пластиковой подложкой под бумагу, заворачивая и разворачивая ее. Вроде что-то знакомое, а что – неясно. Я опять вставила наушники и переслушала интересующее меня место, но источник звука все-таки был неизвестен. Я решила проверить, нет ли подозрительных звуков в остальных частях записи, поставила громкость на пределе моего слуха, переслушала с самого начала, но ничего подозрительного больше не обнаружила.

– Давай отправим запись в криминалистическое подразделение через Сиро.

– А почему через господина Сироду?

– Уголовное дело не заведено. Если попросим мы, то его могут задвинуть подальше. А Сиро там всех знает.

Пока Оцука связывался с ним, я по порядку прокручивала в памяти лица тех, кто связан с этими происшествиями. Кацураги Михо, с которой мы разговаривали вечером в комнате. Такидзава Рэна, ее подруга со школьных времен. Иида Такуми, с которым мы только что встречались. О каждом из них у меня было определенное представление. Загадкой оставался только один человек. Такидзава Сёити, умерший на полу в гостиной элитного дома. Благодаря картинам, которые оставил ему его отец, великий художник, ему была обеспечена роскошная безбедная жизнь. Он же применял насилие в отношении своей жены, которая была младше него на тридцать лет. Но из того образа, который возник благодаря рассказам Михо вчера вечером, никак не складывалась картина человека, способного на такие действия. Вероятно, после того как он женился на Рэне, в его характере что-то извратилось.

– Хотелось бы поговорить с кем-то, кто хорошо знал Сёити.

4

Я бегло осмотрела столовую, в которой был такой же паркет, как в других комнатах. Маяко, стоя за столом, зажгла спичку, прикурила сигарету «Ларк», держа ее между двумя тонкими пальцами, и тоже посмотрела в сторону комнаты.

– Я все оставила как есть. И дом, и мебель. Изначально все делалось в моем вкусе. У него не было никаких предпочтений.

После визита к Ииде мы направились в издательство, которое выпускает журналы по изобразительному искусству, чтобы получить координаты бывшей супруги Сёити. Редактор, общавшийся с нами, покачал головой, сказав, что не знает ее адрес. Но он дал нам телефонный номер квартиры в районе Сэтагая, который когда-то был указан для связи с Такидзавой Сёити. Мы попробовали позвонить туда ради эксперимента. К телефону подошла Маяко. Она сказала, что до сих пор живет одна в этой квартире, и, несмотря на наш внезапный звонок, тотчас согласилась на встречу. И даже угостила нас с Оцукой, свалившихся ей как снег на голову, чаем с лимоном. Чай был крепковат – небольшой шок для пустого желудка человека, который работал без завтрака и обеда. Так что я сделала только один глоток.

– Простите, я закурю?

Дым на выдохе из ее губ струился к высокому потолку, а потом исчезал, рассеиваясь в потоке воздуха, производимом потолочным вентилятором.

– Ничего страшного, не стоит беспокоиться.

– Я стала курить после того, как осталась одна. Решила нарочно пойти против веяний времени, – сказала она размеренно, игриво прищурив глаза.

Мне показалось еще во время телефонного разговора, что эта женщина совершенно не старается следовать современным тенденциям. Из тех, кто не обращает внимания на то, что происходит в мире, и живет всегда в своем собственном времени. Действительно, она не читала газеты, не смотрела новости и не пользовалась интернетом, поэтому о смерти мужа узнала сегодня утром из телефонного звонка подруги.

– Многие завидуют моему образу жизни. Конечно, открыто никто не говорит, но я это чувствую.

Она посмотрела на нас и улыбнулась, как будто говоря: «Вы ведь тоже завидуете, правда?» Мы с Оцукой неопределенно качнули головами. Как мы сейчас услышали от нее, при разводе Сёити не только оставил ей половину всего имущества и денег, но также и этот дом, и все, что в нем было. И при всем при этом он еще смог купить квартиру в эксклюзивном доме-башне в районе Минатоку. Вероятно, он получал от картин своего отца Такидзавы Сёдзая настолько большие средства.

– Извините за бестактный вопрос – а почему вы развелись?

– Я больше не смогла терпеть.

Я подумала, что сейчас мы услышим историю об агрессивном поведении Сёити, но ответ не оправдал моих ожиданий.

– Он постоянно мучился от своих мыслей в одиночестве, с утра до вечера сидел мрачный, погруженный в себя. Я пыталась и приспособиться к его настроению, и изменить его, но у меня ничего не вышло.

Далее она стала рассказывать о Сёити, и этот образ отличался и от того Сёити, про которого говорила Михо, и от Сёити, на котором настаивала Рэна.

– Он всегда говорил о том, что у него самого ничего нет, что он ничтожный человек. Он все время говорил об этом. Правда, постоянно. Но на самом деле редко встречаются люди, у которых есть все. Вот у меня самой нет ничего.

Она говорила так мужу множество раз. Но он не менялся. А с годами его тоска становилась все сильнее.

– Может быть, это случилось из-за необычайной известности его отца? Он часто говорил о том, что унаследовал талант отца, но при этом стал абсолютно обычным человеком. В молодости он страдал, что таланта у него нет. Как-то раз в студенческие годы он, кажется, даже предпринял попытку самоубийства… Иногда он переставал различать цвета.

Последнее я не очень хорошо поняла и попыталась переспросить, но Оцука рядом со мной несколько раз покивал. Он кивал так интенсивно, что у него в вертикальной плоскости двигалась не вся голова, а только подбородок.

– Психогенное нарушение цветового зрения.

– Вы знаете об этом?

– Я читал в одном из его интервью в студенческие годы. Что был период, когда он страдал от симптомов этого заболевания. Но, к счастью, оно довольно быстро прошло.

Маяко посмотрела на потолок, вглядываясь во вращающийся вентилятор.

– Он долго страдал, потом на короткое время приходил в себя. Особенно с возрастом, в те годы, когда его отец был наиболее продуктивен, ему стало казаться, что постепенно он опустошается все сильнее и сильнее… И он сам корил себя за это. В процессе, я думаю, в нем выработалось упрямство. Мне даже стало интересно, какие еще самоуничижительные слова он придумает. Он опускал свою самооценку с помощью совершенно разных слов и выражений.

Маяко вспоминала, как Такидзава Сёити называл себя в такие моменты, и повторяла нам слово за словом. Пока я слушала, что она говорила, мною овладело чувство сострадания. Оно осело в груди, как мокрый песок, на меня резко накатила усталость. Я никогда не была замужем – да замужество меня никогда особо и не интересовало, – но, наверное, жить с таким человеком действительно тяжело. Может быть, все сложилось бы немного по-другому, будь у них ребенок. Но они сосуществовали вдвоем, и убежать было некуда.

– При всех этих обстоятельствах у меня тем не менее не было желания развестись. Но однажды мы откровенно поговорили обо всем, он попросил у меня прощения и сказал, что ему очень тяжело переносить то, что он заставляет страдать других. Он сам…

Маяко скрестила указательные пальцы левой и правой рук.

– Попросил о разводе?..

– Вот такой он человек.

Она кивнула и прищурила глаза так, будто хотела увидеть собственные ресницы.

– Он не был привязан ни к людям, ни к вещам, ни к деньгам. И в конце концов, наверное, избавился и от привязанности к собственной жизни.

Рядом Оцука мелкими глотками пил чай с лимоном, я тоже чисто формально прикоснулась губами к краю чашки. Маяко в последний раз затянулась и затушила окурок в слишком ярко сверкающей хрустальной пепельнице.

– Вы сегодня сказали по телефону, что тело нашла его вторая жена… Эма? Нет, не Эма… Эна?

– Рэна.

– А-а, точно. Женившись во второй раз, он прислал мне открытку, в которой было написано имя его избранницы, но я забыла.

Сообщать бывшей жене о том, что женился вновь, – разве обычное дело? Да еще указав имя своей новой жены. Увидев, как я напряженно думаю, Маяко фыркнула.

– Забавно, да? Он никогда не мог догадаться, что чувствуют другие. Но что касается открытки, то вполне возможно, что это Рэна попросила его отправить ее. Она же вроде молодая девушка.

Оцука рядом с серьезным видом делал заметки.

– Говорят, она обнаружила его труп. А в какое время?

– В пятом часу пополудни.

– Я как раз лепила снеговика в это время.

– Снеговика?

– Да. Во дворе в углу. Я пошла проверить, не поломались ли под снегом мои рождественские розы, и вдруг мне захотелось слепить снеговика… Ах, я так увлеклась снеговиком, что забыла проверить розы… Хотя называются рождественскими, на Рождество они не цветут. Да это и не розы вовсе, а гибридные морозники, похожие на анемоны. На самом деле странные цветы.

Бывшая жена Такидзавы Сёити, может, не настолько, как ее муж, но тоже была женщиной непростой.

– Вы знаете, что после того, как Рэна обнаружила тело Сёити в пятом часу дня, она сама погибла?

– Да, конечно, я слышала об этом. Она изменяла ему с каким-то молодым мужчиной, из-за чего погиб Сёити, а она раскаялась и покончила с собой, бросилась с балкона. Так ведь?

Я удивилась. Откуда она знает даже про измену? Но, похоже, она шутила. Засмеялась, передернув плечами. Но шутить на такие темы более чем удивительно.

– Раз уж я сейчас вспомнила про рождественские розы, вы не будете возражать, если я схожу посмотреть на них? А то потом опять забуду.

Я схватила пальто и встала, Оцука тоже встал с некоторым запозданием.

Просторный сад выходил на юг. Лежавший снег отражал своей белизной послеполуденное солнце. Виднелись нечеткие овалы следов – наверное, это были шаги Маяко, которые остались после вчерашнего вечера. Они вели в сторону цветочной клумбы. Я догадалась, что это клумба, потому что из-под снега торчало несколько цветов бледно-розового цвета.

– Вот, посмотрите.

Маяко в сапогах с гордостью показала на снеговика. Он был высотой где-то по пояс взрослому человеку. Большая работа, но красивым его сложно назвать. Она подошла поближе к снеговику, погладила его по голове, потом очистила обеими руками клумбу от снега и проверила состояние цветов. На улице стало видно, что она уже немолода, с морщинками на лице, но жестами и движениями она походила на маленькую девочку.

– А что там?

В углу сада стояло маленькое деревянное строение.

– Ах, это бунгало, которое он использовал как студию, когда еще жил здесь. Когда мы поженились, он уже оставил свои амбиции стать художником и усиленно занимался коллекцией произведений отца. Но все равно он часто писал здесь картины, как будто не мог полностью отказаться от этого дела.

– А можно нам посмотреть, что внутри? – опередил меня Оцука.

На лице у него читалось обычное любопытство, а не желание найти что-то для расследования. Маяко легко согласилась, вернулась в прихожую за ключом и передала его Оцуке с таким выражением лица, какое бывает у матерей.

– Здесь все осталось таким же, как в те времена, когда он здесь работал. Он не взял с собой ничего из вещей.

– Даже свои собственные картины?

Оцука так высоко поднял брови, что они готовы были скрыться под его волосами.

– Может быть, то, что Сёити оставил их, говорит о том, что он отказался от своей мечты стать художником. Он говорил, что оставшиеся картины я могу утилизировать или продать, если получится. Но до сих пор их никто не купил, это так внезапно не делается. Я не знала, как мне лучше поступить, и в результате все они остались лежать здесь. Иногда только открываю дверь, чтобы домик проветрился.

Оцука с радостью поспешил к студии, а я осталась вместе с Маяко.

– Незадолго до развода… он, что редко случалось с ним, сам заговорил со мной. Сказал, что написал картину, в которой он уверен. Что это абсолютный шедевр. Но элита полностью проигнорировала ее, как и все предыдущие. Это настолько огорчило его, что у меня сердце разрывалось. Может, и разорвалось немного.

Я спросила у нее, что это за картина, и Маяко, сморщив нос, засмеялась.

– Он ни разу не показал мне ни одной картины.

– Неужели?

– Да. Ни до того как мы поженились, ни после. Он просил меня не заходить к нему в студию, и я так и делала. Поэтому я и не знаю, что это за картина. Он, правда, как-то обмолвился, что это автопортрет… Скажите, а как он умер? – неожиданно спросила она.

В тихой атмосфере жилого квартала ее голос звучал особенно громко. Я приблизила свое лицо к ее и сказала: «Острая дыхательная недостаточность вследствие отравления жидким углекислым газом». То, что уже было сказано в СМИ.

– Ах, вот как? Подруга, которая мне позвонила, видимо, не знала всех подробностей.

– Как я уже сказала вам, Рэна нашла тело в начале пятого. Судя по всему, прошло не очень много времени с момента его смерти.

– Начало пятого… Видимо, после его времени виски.

– О чем вы?

Она ответила, что в распорядке дня Такидзавы Сёити было такое время.

– Уж не знаю, пил ли он вместо полдника, но всякий раз в три часа дня он пил виски в гостиной. Каждый день, без пропусков, один бокал виски с содовой без льда. Он не пьянел, и лицо его довольным нельзя назвать. Пил молча, один. Он не любил менять свои привычки, так что, наверное, и по сей день она у него оставалась.

– В бокале, оставленном на столе, действительно обнаружили состав, идентичный виски с содовой.

Про то, что в виски с содовой содержался яд, не говорили в СМИ, вот и я предпочла умолчать.

– Что ж, его привычки не изменились даже после того, как он согласился на уговоры молодой жены поселиться в таком роскошном квартале. А виски не в керамической бутылке с журавлем?

На лице у нее было торжествующее выражение, но я сразу не поняла причину этого выражения. Из контекста следовало, что это название виски? Но на месте самоубийства стояла бутылка GLENMORANGIE. Я проверила чтение в интернете: «Гленморанджи». Шотландский виски с фруктовым ароматом и мягким вкусом. Я хотела было сказать об этом Маяко, но передумала и остановилась.

Дело в том, что мне это показалось очень важной деталью.

– Мы сейчас уточняем этот вопрос. А господин Такидзава всегда пил виски с журавлем?

– Там не только журавль. Сама бутылка как будто старинная, из белой керамики. Он утверждал, что это любимый виски его отца. Говорят, сейчас его уже не производят, но можно найти запасы по высокой цене.

Я достала смартфон и попробовала найти керамическую бутылку с журавлем. Бутылка из белоснежной керамики, похожая на изысканную дорогую вазу для цветов. Не знаю, что в этом виски такого исключительного, но стоил он от десяти до сорока тысяч йен. Разброс большой.

– Я не знаю, о чем он думал, когда каждый день выпивал по бокалу виски, который любил его отец… Могу предположить, что если у него и была какая-то привязанность к вещам, то, наверное, только к этому виски.

Маяко подобрала упавший на снег лепесток рождественской розы и положила его на голову снеговику. Мне вспомнился вчерашний вечер. Когда мы осматривали место происшествия и, в частности, мусорные ведра в кухне, на самом верху ведра для несжигаемого мусора, как сейчас помню, лежала белая керамическая бутылка. Видимо, это и был тот журавль. В таком случае, вероятно, его любимый виски закончился, и поэтому вчера он выпил другой.

– Вы тоже посмотрите студию?

– Э-э, что ж…

Я пошла по снегу след в след за Оцукой по направлению к деревянному домику. Разувшись, вошла внутрь. Прямоугольное пространство площадью где-то в шесть татами[42], с большим мансардным окном, выходящим на север. Два пустых мольберта. Один деревянный стул со спинкой. Запах прогорклого растительного масла – наверное, от масляной краски. В углу, похоже, специальные полки для хранения картин. Деревянные рамы слева и справа образовали лесенку, на каждой ступеньке лежали холсты. Лесенка отличалась от обычных полок, здесь полкой служил сам холст, и лежали они, не соприкасаясь друг с другом.

Я подошла к одной из полок. У соседней полки стоял Оцука, с большим энтузиазмом рассматривающий картины и не обращающий на меня никакого внимания. Я осторожно вытащила один из холстов, лежавших ближе всего ко мне… Что это, дерево? Монохромная картина, в центре возвышается нечто, похожее на брокколи серого цвета. На темном фоне мелко выписаны то ли какие-то знаки, то ли объекты – непонятно. Некоторые объекты похожи на людей. Что выражает эта картина, неизвестно, но, несомненно, чтобы написать ее, потребовалось много времени и сил.

Я посмотрела другую картину. Она тоже монохромная. Я с первого взгляда поняла, что это автопортрет. Не знаю, специально ли это сделано, но картина написана очень грубыми мазками. Кажется, в них слышится дыхание художника, работавшего над этой картиной. Из-за крупных мазков выражение лица героя неопределено, можно подумать, что он или сердится, или печалится. Но, по крайней мере, он не похож ни на фотографию автора в интернете, ни на лицо мертвеца, обнаруженного в доме-башне. Это лицо что-то выражает. Рот немного приоткрыт, как будто герой хочет что-то сказать, но, разумеется, что он хочет сказать, неизвестно.

Я вспомнила, как давно, в детские годы, играла с друзьями на территории храма неподалеку от дома в Мияги. Тоже была зима, мы увлеченно лепили снеговиков и зайчиков, не заметив, как стемнело. Мы заспешили домой, выбежав из храма. Пробегая через главные ворота, я вдруг обернулась. На меня смотрел страж ворот Нио[43], стоявший в деревянной раме с натянутой металлической сеткой. Его рельефное лицо в темноте потеряло цвет, и его выражение, как на этой картине, стало непонятным, привлекал только открытый рот. В тот момент я ничего особенного не почувствовала, но, вернувшись домой, подумала, что он что-то хотел сказать мне. Но что? Я не могла найти себе места. Чем больше я об этом думала, тем сильнее мне казалось, что он говорил что-то страшное, что-то плохое. И с тех пор в течение долгого времени я пробегала через главные ворота храма, опустив голову.

Я посмотрела еще несколько картин. Все черно-белые. Все показывают мир, из которого исчез цвет. Откровенно говоря, на такие картины не хочется смотреть по несколько раз. На каждой из них справа внизу стояла подпись: Shoichi Takizawa. Может, мне показалось, но Shoichi написано более мелким и толстым шрифтом, чем Takizawa.

– Госпожа Михама… – окликнул меня по-странному хриплым голосом стоявший у соседней полки Оцука.

Я посмотрела в его сторону. Раздувшееся лицо, как будто его надули воздухом или чем-то еще, поступающим через шланг, прикрепленный позади головы, глаза так широко раскрыты, как будто пытаются вытолкнуть очки. Это явно не нормальное положение дел. Я замешкалась, на моем лице застыл немой вопрос. Оцука тоже молчал. Он немного приподнял холст, который держал в руках. Но какой смысл показывать оборотную сторону картины? Я обошла и взглянула на полотно.

Картина – горизонтальная, фон – бездонная тьма. Наверное, просто используя черные краски, такую совершенную тьму не выразить. Фон выписан аккуратными мазками, на поверхности практически нет неровностей. А вот то, что на переднем плане, писалось таким количеством слоев, что, даже закрыв глаза и прикоснувшись к холсту одними пальцами, можно понять, что там написано. Сначала я подумала, что это человек, который лежит на абсолютно темном полу. Но подумала потому, что в голове у меня был образ Такидзавы Сёити, тело которого я видела в доме-башне. Вероятно, на самом деле это портрет распятого. Грубое бревно, написанное вверху по центру холста, которое обращено к зрителю, высвечиваясь во мраке. У мужчины с безразличным выражением лица, похожего на Такидзаву Сёити, кисти обеих рук перекрестно прикреплены к дереву, сам он висит на нем. Однако руки не привязаны к нему, похоже, мужчина висит на дереве, зафиксированный каким-то другим образом. Над пересеченными руками изображен карандаш. Искривленными, как крюки, пальцами герой пытается дотянуться до него.

5

– Это не может быть случайностью, – на следующий день после общего собрания отдела сказал Оцука, выразив на лице все свои эмоции, что было для него необычно.

– Намеренно воспроизвести своим телом то же самое, что и на полотне, и умереть… Для этого должна быть какая-то причина.

– Но начальник говорит, что причины нет.

Мы доложили об этой картине руководству и предложили увеличить количество следователей, переведя происшествие в разряд преступлений. Но наше предложение было отклонено.

Оцука, судя по всему, был с этим не согласен. Я же предполагала, что так и случится.

– Все-таки самоубийство – это самоубийство. Оно не входит в разряд преступлений.

Насколько бы загадочным оно ни было.

– Значит, «абсолютный шедевр» Такидзавы Сёити, о котором говорила Маяко, – это автопортрет. Это, скорее всего, и есть та самая картина, – сказал Оцука громко и решительно, спускаясь с лестницы.

Мы собирались отправиться в Парламентскую библиотеку. Нам нужно было проверить прошлые интервью – не говорил ли Такидзава Сёити что-нибудь о картине, которую мы нашли у него в студии. Его неоднократно просили дать комментарий по поводу работ его отца, и он часто появлялся на страницах журналов по искусству. Может быть, читая эти интервью, мы сможем что-нибудь нащупать? Разумеется, мы не собирались читать все статьи, какие попадутся нам под руку. Вчера вечером я присмотрела те, которые могут оказаться нужными, на сайте библиотеки.

– Помнишь, мы вчера спрашивали Маяко: «Это та картина, которую Такидзава Сёити называл своим “абсолютным шедевром”?» Она ответила, что не знает. Похоже, Маяко увидела картину впервые, когда мы показали ее ей. И она только качала головой. Это и понятно, раз она никогда не видела ни одной картины, которую написал ее муж.

– Интересно, а погибшая Рэна? Знала ли она о существовании этой картины?

– Меня тоже очень беспокоит этот вопрос.

Если предположить, что Рэна знала о картине, то что она могла подумать, увидев мужа, умершего в точно таком положении? Рэна погибла сразу после того, как увидела тело. Возможно, ее смерть каким-то образом связана с картиной. Может быть, она что-то упоминала о положении тела в разговоре с Иидой Такуми перед самой своей смертью? Я хотела уточнить это у Ииды, но со вчерашнего дня он не отвечал на звонки. А в компании сказали, что он заболел и не вышел на работу.

– Оцука, ты ведь разбираешься в искусстве – у тебя нет никаких идей? Почему Сёити умер именно таким образом? Может, тем самым он хотел что-то сказать?

– Нет, это не связано с искусством. Если он хотел что-то передать, то проще всего это было бы сделать с помощью текста.

Да, действительно, это так. Следователь не должен оперировать всякими «если бы да кабы», но как было бы здорово, если бы Такидзава Сёити написал какую-то предсмертную записку. Я не переставала об этом думать.

– Нет, погоди-ка…

Я вспомнила, как мы с Оцукой вчера по пути в «Энрич корпорейшн» разговаривали в машине.

– Как ты думаешь, Сёити знал о том, что Рэна ему изменяет?

– Кто знает… Если бы он оставил предсмертную записку, то было бы, наверное, понятнее.

– Но мы и не в курсе, написал он ее или нет.

– Не написал, наверное.

Вполне вероятно, что на самом деле мы нашли его предсмертное послание. Возможно, оно было у нас перед глазами. Странная поза, в которой лежал Такидзава Сёити. Уроненный на пол карандаш. Абсолютно та же поза, как на автопортрете, который он когда-то написал. Возможно, именно это и есть его послание. Может быть, он предполагал, что Рэна, прочитав его записку, уничтожит ее. И более того, если его послание, которое он оставил с помощью своего тела, никто поймет, то какой вообще в нем смысл?

– Не то…

Я резко остановилась в коридоре. Оцука, не заметив, прошел дальше и лишь потом, отойдя на довольно большое расстояние, обернулся и подбежал ко мне. А я в это время думала. Может быть, все было наоборот? Может, ему не было нужно, чтобы это поняли другие люди? Сёити должен был осознавать, что первым человеком, который его обнаружит, будет Рэна. Может быть, ему было достаточно, чтобы поняла только она? И может быть, это «послание» привело Рэну к смерти? В таком случае вполне возможно, что Такидзава Сёити придумал двойное самоубийство, в котором один из участников не собирался убивать себя.

– Оцука, как ты думаешь, какой смысл вкладывал художник в автопортрет, который мы нашли в студии?

Оцука посмотрел на меня, сложил руки и поднял глаза вверх. Что он хотел сказать этой позой? Наконец, издав звук, он открыл рот и ответил таким тоном, будто заранее четко продумал ответ. Его интерпретация во многом совпадала с тем, что представляла себе я.

– Наверное, на этом автопортрете он изобразил свою жизнь. Жизнь, в которой он связан незримыми путами отцовского величия. На самом деле его кисти не были связаны и могли бы свободно двигаться, но у него не получалось пошевелить ими. Он пытался в кромешной тьме дотянуться до карандаша. Оставалось еще немного, но у него не получалось его достать.

– Ты ведь читал в студенческие годы интервью с Такидзавой Сёити. Не говорил ли он в них что-нибудь про свою жизнь?

– Нет, он практически не говорил о себе. К тому же интервью были изначально о работах его отца. Но…

Оцука потер свой острый подбородок и наклонил голову.

– Мне кажется, что на самом деле все было по-другому.

– В каком смысле?

– Прежде всего Михо, Рэна и Маяко говорили о Такидзаве Сёити как об абсолютно разных людях. И в дополнение к этому тот образ, который складывался из прочитанных интервью, тоже был совсем другим, не похожим на предыдущие.

– А поконкретнее?

Он ответил, что не может конкретнее.

– Но я чувствую какой-то диссонанс. Особенно смущает насилие, о котором Рэна писала своей подруге Михо.

Действительно, я ощущала то же самое. Мне казалось, что такой человек, как Сёити, будь то физическое или психологическое насилие, скорее направит его на себя, нежели на другого человека.

– Вот я и подумал, а правда ли это?

– Что именно?

Оцука поправил очки и пробормотал: «Насилие».

– То есть ты хочешь сказать, что Рэна все придумала?

– По правде говоря… да.

– А зачем ей врать об этом?

Предположим, что Такидзава Рэна собиралась развестись с мужем и связать свою жизнь с Иидой Такуми. Даже если бы она заикнулась об этом, без согласия мужа развестись невозможно. А если бы она рассказала об Ииде Такуми, то была бы вероятность, что ей придется платить отступные. Ей хотелось найти какой-нибудь повод для развода, и она наврала Михо, что муж жестоко обращается с ней. Но это работало бы только до поры до времени, пока Сёити не стал бы это отрицать. Само сообщение, отправленное Михо, не может служить доказательством насилия. Если человек хоть немного соображает, он поймет, что смысла в подобной лжи нет.

– Но ведь если бы речь не шла о жестоком обращении, то тогда бы не появилась запись, разве нет?

Я была поражена тому, что сказал Оцука. Даже более того – я удивилась, что не додумалась до этого сама.

Почему я не обратила внимание на такую простую вещь? Действительно, по словам Михо, она сделала эту запись по просьбе Рэны – та хотела получить доказательства насилия над ней. Сама Рэна брать диктофон не хотела, так как боялась, что если Сёити догадается, то отберет у нее диктофон и сотрет запись.

– Когда ты это подметил?

– Сейчас.

– Почему сразу не сказал?

– Так вот же, сказал.

Пока мы вели этот бессмысленный диалог, у меня завибрировал телефон. Звонил Сиро по поводу этой злополучной записи. Группа аудиоанализа института криминалистики прислала отчет по отрывку, который я вчера им отправила. По тому отрывку, где слышался непонятный, трудноразличимый звук.

– Велика вероятность того, что это шумит жидкость крайне низкой степени вязкости, она исходит из емкости с узким горлом, сделанной из твердого материала.

Очень запутанная фраза, как будто нарочно. Но до меня сразу дошло, что речь идет о бутылке, так как, наверное, подсознательно я ожидала такого ответа.

– Например, из бутылки с каким-нибудь напитком выливается ее содержимое?

– В общем, да.

– А материал бутылки неизвестен?

– Ну, что-то твердое…

– Может быть, керамика?

– Не знаю, – ответил Сиро и сбросил вызов.

Я посмотрела на Оцуку, в его широко раскрытые, как у голубя, глаза за очками. Я дотащила его до угла коридора и пересказала ему результаты отчета, которые мне сообщил Сиро.

– Да, все-таки надо организовать штаб расследования по этому делу.

Смутные сомнения прятались где-то в уголках моего сознания, подобные дымке от сухого льда. Но сейчас они стали постепенно приобретать форму. Хотя, пока форма была нечеткой, ее контуры расплывались.

– Госпожа Михама, вы спросили про керамическую бутылку, имея в виду ту, с журавлем?

– Да. Виски, который всегда пил Сёити.

Белая керамическая бутылка, валявшаяся в кухонном мусорном ведре. А если предположить, что на записи звук от выливающегося содержимого бутылки…

– Возможно, когда Рэна вернулась домой, Сёити просто спал, потому что ему что-то подсыпали.

У меня самой пока еще не уложились мысли, которые я излагала. В голове крутилось несколько обрывочных фактов. В крови Такидзавы Сёити нашли снотворное. В найденной в мусорном ведре керамической бутылке нет ее содержимого. Рэна попросила Михо сделать запись. Она попросила Михо сделать запись, потому что подвергалась насилию со стороны мужа. И таким образом момент обнаружения тела покончившего с собой мужа оказался на записи.

– Есть вероятность, что Сёити не покончил с собой.

Я высказала Оцуке свои мысли, которые наконец приняли четкую форму. Может быть, Рэна заранее положила снотворное в керамическую бутылку с журавлем? А ничего не подозревавший Такидзава Сёити в три часа пополудни, как всегда, налил в бокал виски из своей бутылки? Разбавил содовой и выпил? Под воздействием лекарства он потерял сознание, и тут Рэна вернулась домой. Она велела Михо сделать запись, которая подтверждает, что Рэна нашла мужа, совершившего самоубийство, хотя на самом деле это не так. Затем она вылила из керамической бутылки виски, смешанный со снотворным, выбросила пустую бутылку в мусорку, тем самым скрыв улики, и поставила на стол другую бутылку. А так как в бокале, стоявшем на столе рядом с бутылкой, не было обнаружено ничего, кроме виски и содовой, значит, она вымыла бокал, из которого пил ее муж, и налила туда совсем немного приготовленного ею виски с содовой.

– Но ведь, будучи растворенным в жидкости, снотворное приобретает синий цвет. Рэна, может быть, этого и не знала, когда добавляла лекарство, но неужели Сёити не заметил этого, когда пил?

– Вчера мы говорили о том, что в студенческие годы у Сёити было заболевание. Психогенное нарушение цветового зрения. Может быть, у него был рецидив? В таком случае жившая с ним вместе Рэна не могла этого не знать.

– Тогда и пластиковый пакет на голове у трупа, и газовый баллон…

– Получается, все это сделала Рэна. Включая и позу трупа, и карандаш на полу.

Однако зачем Рэна воспроизвела автопортрет Сёити его телом? Вот этот момент был непонятен, сколько я ни ломала голову. И потом, почему после этого она покончила с собой? Может быть, ее собственная смерть – также часть плана? Или же разговор с Иидой Такуми прямо перед ее смертью имеет какое-то значение? О чем же они говорили?

– Поехали на место происшествия, в библиотеку потом заедем. Нам надо отдать бутылку на экспертизу.

Мы тотчас же выскочили из отделения и направились в дом-башню. Но оказалось, что керамическую бутылку промыли водой, эксперты не смогли найти в ней следов снотворного. Мы пошли к начальнику следственного отдела и еще раз попросили учредить штаб расследования. Нам вновь отказали, сославшись на нехватку кадров. Один лишь звук выливаемой из бутылки жидкости оказался недостаточной уликой.

6

– Значит, все-таки Такидзава Сёити совершил самоубийство?

Оцука закинул в рот бобы, которые купил в комбини на Сэцубун[44]. «Берите», – он протянул пакет мне, и я тоже съела несколько штук.

– Может быть, мы все это придумали?

По пешеходной дорожке в парке шли люди, одетые кто в повседневную одежду, кто в традиционную, половина на половину. Мы сели на скамейку рядом с кустами и перекусили онигири вместо пропущенного обеда.

Прошло около двух недель. Мы не смогли найти никаких новых улик по делу самоубийств Сёити и Рэны. А вчера начальник отдела приказал нам помочь с раскрытием другого дела. Я продолжила обучать Оцуку, мы опять ходили везде вместе. Сегодня утром в одной из гостиниц среднего уровня было совершено преступление – агрессивное применение физической силы в отношении нескольких потерпевших. Мы как раз закончили опрашивать всех, кто имеет отношение к этому делу.

Каких только журналов с интервью Такидзавы Сёити мы ни прочитали, но ничего примечательного не нашли, никакого урожая не собрали. Нам удалось вновь встретиться с Иидой Такуми, но о телефонном разговоре с Рэной он говорил одно и то же, мы так ничего от него и не добились. В отношении вновь проявившегося психогенного нарушения цветового зрения у Сёити, кажется, мы полностью ошиблись. Я нашла торговца картинами, который встречался с Сёити по поводу полотен Сёдзая всего за несколько дней до его смерти. Мы с Оцукой сразу же поспешили к нему. Торговец рассказал, что они обсуждали различные произведения японской живописи, просматривая каталоги и сами картины. Обсуждали они и цветовые решения картин, и торговец не почувствовал никакого диссонанса. Когда я спросила, не было ли у Сёити каких-либо проблем с различением цвета – это был очень прямой вопрос, на который я решилась, – торговец рассмеялся: «Это невозможно».

– Они по-прежнему рьяно обсуждают подробности.

Оцука, хрустя бобами, просматривал еженедельный журнал, который купил в комбини. На открытой странице была напечатана статья о смерти супругов Такидзава. История про позу Сёити, полностью совпавшую с его автопортретом, впоследствии стала известна СМИ, и все каналы и агентства принялись обсасывать эту страшную и притягательную тайну. Хотя полиция официально не объявляла о том, что поза тела и автопортрет схожи, видимо, кто-то из следственного отдела проговорился.

– Если загадка не разгадана, то можно писать про нее все что заблагорассудится.

Пробежав глазами статью, я съела один боб.

Разгадки и интерпретации были почти те же, что и в предыдущих статьях, которые я читала. Писали следующее. Такидзава Сёити, сын великого художника, встретил закат жизни, так и не сумев реализовать свою мечту, и его охватило отчаяние. И, наверное, поэтому он умер, повторив свой автопортрет, который являлся квинтэссенцией его собственной жизни. Довольно абстрактное объяснение и, вероятно, правдоподобное – так я сейчас чувствовала. Что касается Рэны, то здесь результативной считалась следующая версия: узнав о смерти мужа, она испытала такое горе, что решила свести счеты с жизнью. И это тоже могло оказаться правдой.

– Интересно, получится ли у Михо в конце концов справиться со своими эмоциями?

Мы еще раз встретились с Кацураги Михо. Я хотела спросить, не знает ли она что-нибудь про тот автопортрет и какова вероятность, что Рэна лгала, когда говорила о жестоком обращении мужа. Чтобы узнать ответы на эти вопросы, мы пришли к Михо домой. В ответ на первый вопрос она сказала, что даже не понимает, о чем идет речь, и в замешательстве покачала головой. Но как только я задала свой второй вопрос, Михо напряглась всем своим маленьким тельцем, как будто услышала громкий хлопок около ушей.

– На самом деле… какой-то частью своего сознания я понимаю…

Она так сильно зажмурила глаза, что у нее поменялся изгиб век, и крепко сжала кулаки. Но, в противоположность этому, ее голос звучал абсолютно бесстрастно. Как будто ее заставили продекламировать безумно скучный текст.

– Ведь господин Такидзава не был таким человеком. Он бы и мухи не обидел. Где-то в глубине души я понимаю, что вполне возможно, Рэна все придумала. Может, она врала, потому что хотела быть вместе с Иидой? Может, ради этой лжи она использовала меня? Именно поэтому, когда Рэна попросила меня сделать запись, я согласилась. Благодаря этому ложь Рэны была бы разоблачена… И можно было бы понять, что господин Такидзава – это тот самый господин Такидзава, которого я знаю… Но это… так… как же это…

С каждым новым словом ее все сильнее охватывали эмоции, и в конце концов они полностью овладели ею. Я поняла, что Михо больше ничего не сможет сказать, из глаз ее одна за другой капали слезы. В твердой скорлупе, оберегавшей ее чувства, появилась трещина, и она расползлась по скорлупе, расколов ее. Чувства Михо обнажились, и она зарыдала в голос. Свитер с дырочкой на плече, потертая мебель, обои, занавески, наши сердца – плачущий голос проник везде. Она широко раскрыла рот, как маленький рыдающий ребенок, не пытаясь спрятаться.

– Похоже, ей придется справляться со многими эмоциями.

– Говорят, женщины поплачут, и им сразу легче становится. Это правда так?

– Ты дурак, что ли?

Я смотрела на плачущую Михо и думала об их взаимоотношениях с Рэной. Конечно, у меня не было четкого представления о них. Но с самого начала записи, когда ее услышала, я подумала, что, наверное, эти отношения основаны на абсолютном подавлении и подчинении. Но они были настолько долгими, что ни Михо, ни Рэна сами этого не осознавали.

Такидзава Сёити, объект ее мыслей, и внезапно вышедшая за него замуж Рэна, которая, несмотря на свой брак, изменяла мужу с Иидой и не стеснялась рассказывать об этом. А с другой стороны – Михо, всегда подавлявшая свои чувства. Эти подавленные чувства искривлялись под плотной скорлупой, их количество росло, они накладывались одно на другое и разрастались. Михо нашла способ делать вид, что не обращает на них внимания. Но справиться с разросшимися чувствами она не смогла. Вскоре скорлупа распалась на мелкие кусочки, которые поранили ее сердце в нескольких местах.

– Это я убила Рэну, – во время первого допроса заявила Михо.

Она имела в виду, что Рэна совершила самоубийство из-за упреков Михо в том, что она, Рэна, повинна в смерти Такидзавы Сёити. Может быть, в тот момент Михо руководило не чувство вины, а ей в самом деле хотелось, чтобы это так и было? Я не могла отделаться от этого ощущения. В самом конце она поменяла местами подавление и подчинение, сама стала управлять действиями Рэны и заставила ее сделать выбор в пользу смерти. Вероятно, Михо хотелось оставаться в плену этой иллюзии? Может, мне не показалось, что тогда на ее бледных щеках скользнуло некоторое подобие улыбки?

– Все же я думаю, поплакать – дело хорошее.

– Точно, – кивнул Оцука с серьезным выражением на лице.

Но понял ли он, с чем согласился, осталось загадкой. Белый пакет, который кто-то, наверное, выкинул, летел по ветру, перекатываясь по пешеходной дорожке.

– Вот она – ирония судьбы.

Он показал пальцем на последнюю часть статьи в еженедельном журнале. Все картины, оставшиеся в студии Сёити, стали распродаваться за бешеные цены. В самом деле ирония, учитывая, как игнорировала его художественная элита, когда он изо всех сил старался добиться признания. Вот уж действительно переобулись.

– Думаю, Маяко сильно удивлена.

При разводе Сёити попросил ее разобраться с картинами. И если будет спрос, то продать их. Но наверняка Маяко себе и представить не могла, что будет так. Она не похожа на человека, привязанного к деньгам, так что и сомнения нет, что она в сильном недоумении распродает картины бывшего мужа, просто следуя его воле.

Я пробежала глазами по тексту статьи. Минимальная стоимость картин Сёити составляла несколько сотен тысяч йен, а автопортрет продавался по баснословной цене свыше десяти миллионов йен.

– Даже картины Сёдзая не стоят таких денег.

– Может быть, Сёити умер в такой позе в надежде на эту ситуацию. На то, что его работы, которые ни разу не были оценены по достоинству при его жизни, хотя бы после смерти станут объектом бешеного спроса в мире искусства.

– Оцука… Так в чем же ценность искусства, скажи мне?

– В общем-то вот в этом и есть.

Оцука наклонил пакет с бобами, которых осталось совсем немного, и закинул их в рот. Сидевший рядом нахохлившийся голубь резко посмотрел на нас.

– Я часто думаю: вот если бы Ван Гог был человеком без изъянов, продавались бы его работы по такой высокой цене? Правда, когда я спросил об этом своего преподавателя в Академии искусств, он очень сильно на меня рассердился.

Я положила в рот оставшийся у меня на ладони последний боб и отпила чай из пластиковой бутылки. Я взглянула на нее в лучах послеполуденного солнца. В коричневой жидкости плавала какая-то мутная взвесь. Посмотрев на это, я опять подумала о том происшествии, которое ускользнуло из наших рук, оставив после себя нерешенный вопрос: а было ли это преступлением? Я ухватилась за несколько серьезных вещей, но не смогла удержать их. Может быть, я все-таки не заметила что-то важное в той записи? Действительно ли Такидзава Сёити покончил с собой? Ошибалась ли я, думая, что Рэна убила его? А если не ошибалась, то зачем она уложила тело мужа в такую позу? Почему, выполнив план по убийству мужа, она решила сама свести счеты с жизнью? Мне безумно хотелось узнать содержание их разговора с Иидой. Он обязательно должен быть связан со смертью Рэны. Вполне вероятно, что Иида сказал по телефону что-то, что смертельно ранило ее сердце. Но я не думаю, что когда-нибудь придет время и он честно и откровенно расскажет, о чем они говорили в тот день. Говорила ли Рэна с Иидой уже после того, как убила мужа, надев на него пакет и подключив газовый баллон? И если это так, то какой разговор донесся до слуха покойника?

Запись 8

https://eksmo.ru/entertaining/slukh-mertvetsa-2-ID15683826/

Расшифровка аудио вставок

и ссылки на оригинальные японские записи

История 1.

Я слышу

Запись 1

https://www.youtube.com/watch?v=pjJnJTiJU9k

(Песня Юкино)

В давней дальней ночи

Во сне слышала я голос,

Он пел мне: slowly slowly go.

И с тех пор все звучит

Та мелодия в сердце,

Согревает теплом

Голос тот…

Соберу сны в ладонь, долгий день позади,

Не вернуться уже назад.

И пусть раны не видны, со мной боль пути —

От дорог, что прошла.

Если ты заплутал,

Жди мелодию эту —

Иди на «slowly slowly go».

Не спеши, не беги,

Ты прислушайся к сердцу —

Слышишь, как стучит оно?

Стучит оно…

Колыбельную спой, призови больше снов,

А завтра мы встретимся вновь.

Холод пасмурных дорог, эхо тихих слов —

Все растает в этой ночи навсегда.

Отпусти, чтобы утро пришло.

Засыпай, чтобы утро пришло.

Засыпай, чтобы утро пришло.

Засыпай, чтобы утро пришло.[45]

(Возникает тихий голос. Что именно говорит, разобрать трудно.)

Ёсими: Что сейчас было?

* * *

Запись 2

https://www.youtube.com/watch?v=53dNRwVQ8yM

(Шум стройки)

(Из наушников льется “С надеждой, что утро придет”)

Девушка: Мужчина, который сейчас придет, мне не отец. Я была им убита. Снимите наушники, пожалуйста! Послушайте, прошу вас!

Женщина: Что сейчас было?

История 2.

Человек-сюрприз

Запись 3

https://www.youtube.com/watch?v=SfH-XYnrvXM

Действующие лица: молодой мужской голос, пожилой глухой мужской голос

(Туалет)

(Звучит классическая музыка. Шум сливаемой в туалете воды)

(Кто-то выходит из кабинки. Музыка становится громче)

ММ: Послушайте… сэнсэй. Видите ли, я знаю ваш секрет. Вам не интересно узнать, какой? Это история времен старшей школы Тоё. Скажу сразу, система срока давности по убийствам была отменена в 2010 году. То преступление было совершено в феврале 1997 года. Сейчас апрель 2022-го, и если посчитать, прошло двадцать пять лет и два месяца. Сэнсэй, Вы ведь сильны в арифметике? Раньше для убийств срок давности составлял двадцать пять лет. Поэтому преступника два месяца назад должны были бы признать невиновным. Но закон пересмотрели, и, к вашему сожалению, все изменилось.

ПМ: Я совершенно не понимаю, что вы хотите сказать.

ММ: Я говорю о том случае, когда учительница старшей школы была забита до смерти в своем собственном доме.

ПМ: Но… я о том случае ничего не знаю.

ММ: Я случайно все увидел. В ночь, когда произошло преступление, вы вышли из ее квартиры. Я испугался, вдруг и меня посадят заодно, и тогда не сообщил в полицию… Так не вы ли убили ее?

ПМ: О чем вообще речь?

ММ: Я вот думаю, не взять ли мне с вас денег? Миллион для начала.

(Классическая музыка стихает. Шум воды)

ММ: После окончания семинара… подождите меня внизу.

История 3.

Сверчок

Запись 4

https://www.youtube.com/watch?v=FPc76ZKBZsY

«Салют любви путешественников»

Действующие лица: мужчина, женщина, молодой мужчина (очень тихо), молодая женщина (очень тихо)

Молодые мужчина и женщина говорят очень тихо, еле слышно.

(Стрекот цикады)

(Изображение магнитофонной кассеты. На ней написано: «Салют любви путешественников».)

Мужчина: Ты же, наверное, слышал, что сказал врач. Такие болезни сами по себе не проходят. Можно приглушить симптомы лекарствами, но твое состояние постепенно будет ухудшаться. Ничто не поможет, кроме пересадки сердца.

Женщина: Но сколько придется ждать своей очереди? Говорят, многие умирают, так и не дождавшись.

М.: Но можно же и за границей такую операцию сделать.

Молодой человек: Забудь про операцию за границей. Страховка там не действует, а денег на нее не хватит.

М.: Но, может, нам удастся собрать пожертвования, как знать.

МЧ: Пожертвования не так легко собрать. Это даже дураку понятно.

Молодая женщина: Послушай, Масаси. Я понимаю твои чувства, но говорить так…

МЧ: Да что ты понимаешь?! Что чувствует человек, попавший в подобную ситуацию? Здоровый не способен понять!

Ж.: Или получится собрать деньги с родственников.

М.: Возможно, получится – сумма-то небольшая.

МЖ: Ой, что же это я! Подгузники для Сюити! Они уже закончились!

МЧ: Совсем не осталось?

МЖ: Помнила же, что нужно их сегодня купить, но…

МЧ: В такое время уже и магазины закрыты.

М.: У господина Минагавы есть ведь сын Сэйя – может, одолжить у него?

МЖ: Подгузники?

М.: Он говорил, они им больше не нужны.

МЧ: Их мальчик родился где-то на полгода раньше Сюити, да?

Ж.: Верно… Я недавно встретила его, и он сказал, что им больше не надо.

МЖ: Может, у них осталось несколько штучек, которые они не выкинули?

М.: Забрать у них?

Ж.: Но у Сэйи они, наверное, слишком большие…

М.: Ну, как-нибудь разберемся.

МЖ: Прости, отец.

Ж.: Если тебе пойдут навстречу, поблагодари хорошенько.

М.: Ой! Посмотрите-ка! Сюити, ты что делаешь?

Ж.: Сюити проснулся?

МЧ: Пленка в магнитофоне крутится. Он, наверное, кнопку записи нажал.

М.: Как неловко…

Звучит песня («Салют любви путешественников»)

«Человека того-о-о… Салют любви – салют мечты. Он расцветет – взорвется он и опадет, и опадет»

* * *

Запись 5

https://www.youtube.com/watch?v=smXTzT8k_lQ

Тот же самый разговор слушает другой человек в другом месте.

Действующие лица: Мужчина тихо, женщина тихо, охрипший молодой мужской голос (голос подростка).

(Поют цикады. Кто-то разговаривает.)

Мужчина тихо: Ты же, наверное, слышал, что сказал врач. Такие болезни сами по себе не проходят. Можно приглушить симптомы лекарствами, но твое состояние постепенно будет ухудшаться. Ничто не поможет, кроме пересадки сердца.

Женщина: Но сколько придется ждать своей очереди? Говорят, многие умирают, так и не дождавшись.

Охрипший мужской голос: Томиока!

М.: Но можно же и за границей такую операцию сделать.

Может, нам удастся собрать пожертвования, как знать.

Охрипший мужской голос: Деньги!

Ж.: Или получится собрать деньги с родственников.

М.: Возможно, получится – сумма-то небольшая.

Охрипший мужской голос: Деньги! Сосна-с-корнями! Деньги!

М.: У господина Минагавы есть ведь сын Сэйя – может, одолжить у него? Он говорил, они им больше не нужны.

Ж.: Верно… Я недавно встретила его, и он сказал, что им больше не надо.

М.: Забрать у них?

Ж.: Но у Сэйи они, наверное, слишком большие…

М.: Ну, как-нибудь разберемся.

Ж.: Если тебе пойдут навстречу, поблагодари хорошенько.

М.: Ой! Посмотрите-ка! Сюити, ты что делаешь?

Ж.: Сюити проснулся?

М.: Как неловко…

(Слышны бегущие шаги по гравию. Прерывистое мужское дыхание.)

История 4.

Паразиты

Запись 6

https://www.youtube.com/watch?v=isvGgvBf2Fg

Женский голос: Я предупреждала вас: еще раз полезете – убью!

Мужской голос: Убийцы… Полиция ловит их и ломает им жизнь.

Ж: Моя жизнь уже сломана. Поэтому я хочу вернуть ее.

М: Что ты делаешь?

Ж: Возвращаю себе жизнь… Помогите мне, пожалуйста.

(касание, женский голос громко, ближе к микрофону) Помогите мне, пожалуйста…

(Мужской крик.)

История последняя.

Слух мертвеца

Запись 7

https://www.youtube.com/watch?v=NZABuTdM1AU

Запись Михо Кацураги

Действующие лица: Рэна, Михо

Р.: Записывается?

М: Думаю, записывается…

Р.: Что значит «думаю»?! Записывается или нет?

М.: Прости. Да, все записывается… Послушай, Рэна, а вдруг обнаружится, что мы сделали запись?

Р.: Все будет нормально. Я положу телефон в сумку. Дома выну. Я включила динамик, так что ничего не говори, иначе твой голос будет слышен. Постарайся не шуметь.

М.: Поняла.

(звук: дверь открывают ключом)

(звук: ключ кладут на какую-то поверхность, на улице слышен звук сирены)

(звук: кто-то заходит в дом)

Р.: Кажется, он спит… Не может быть! Михо, это конец!

М.: А?

Р.: Михо, говорю же тебе, это конец!

М.: Что? Что-то с господином Такидзавой?

Р.:…Он мертв.

М.: Ой, ну что ты такое говоришь? Это же неправда, да?

Р.: Правда. У него на голове… на голове пластиковый мешок, он лежит на полу… Из мешка торчит трубка, соединенная с газовым баллоном…

М.: С каким газовым баллоном? Что ты имеешь в виду?

Р.: Он умер! У-МЕР! Умер он!

М.: Он покончил с собой?

(плач)

М.: Рэна, скажи, это действительно правда?

Р.: Да. Он мертв. Сердце не бьется.

М.: Господин Такидзава… Не может быть… Господин Такидзава…

Р.: Надо позвонить в полицию. (всхлипы)

М.: А что ты скажешь полиции?

Р.: Скажу как есть.

М.: Рэна, позвони мне после того, как поговоришь с полицией.

Р.: Хорошо. Ладно, пока…

М.: Подожди.

Р.: Что?

М.: Это из-за Ииды? Господин Такидзава умер из-за Ииды? Рэна, это твоя вина.

Р.: Не-ет, погоди…

М.: Господин Такидзава умер из-за тебя. Ты вместе с Иидой…

Р.: Заткнись, прекрати!

(Короткие гудки телефона.)

* * *

Запись 8

https://www.youtube.com/watch?v=Fqn8nHHStHY

Запись Михо Кацураги

Действующие лица: Рэна, Михо, Иида.

Р.: Михо, говорю же тебе, это конец!

М.: Что? Что-то с господином Такидзавой?

Р.:…Он мертв.

М.: Ой, ну что ты такое говоришь? Это же неправда, да?

Р.: Правда. У него на голове… на голове пластиковый мешок, он лежит на полу… Из мешка торчит трубка, соединенная с газовым баллоном…

М.: С каким газовым баллоном? Что ты имеешь в виду?

Р.: Он умер! У-МЕР! Умер он!

М.: Он покончил с собой?

(плач)

М.: Рэна, скажи, это действительно правда?

Р.: Да. Он мертв. Сердце не бьется.

М.: Господин Такидзава… Не может быть… Господин Такидзава…

Р.: Надо позвонить в полицию. (всхлипы)

М.: А что ты скажешь полиции?

Р.: Скажу как есть.

М.: Рэна, позвони мне после того, как поговоришь с полицией.

Р.: Хорошо. Ладно, пока…

М.: Подожди.

Р.: Что?

М.: Это из-за Ииды? Господин Такидзава умер из-за Ииды? Рэна, это твоя вина.

Р.: Не-ет, погоди…

М.: Господин Такидзава умер из-за тебя. Ты вместе с Иидой…

Р.: Заткнись, прекрати!

(Звук льющейся воды. Кто-то что-то моет. Звук брошенной на пол бутылки.)

Р.: Это конец, конец…

(Длинные гудки телефона.)

И.: Что случилось?

Р.: Иида, Михо говорила о тебе. Твое имя осталось на записи.

И.: С этим уже ничего не сделаешь. Придется что-то придумать, чтобы задурить голову полицейским, если они спросят. Как там твой муж?

Р.: Спит.

И.: Как и было запланировано. Если он проснется, то сразу поймет, что ему подсыпали снотворное в виски. И тогда у нас не останется никаких шансов. Нужно сделать это прямо сейчас.

Р.: Да.

И.: Что ты уже сделала?

Р.: Помыла и выбросила стоявшую на столе бутылку. Послушай, виски стал синеватого оттенка – это цвет лекарства? Я и не знала, что так окрасится…

И.: Ай, понятия не имею! Как бы то ни было, он выпил, ничего не заметив. Так что никаких проблем… Рэна, скажи, что ты будешь сейчас делать?

Р.: Возьму газовый баллон с балкона, надену Такидзаве на голову пластиковый пакет, соединю баллон с трубкой, пущу газ в пакет.

И.: Положи на стол блистер со снотворным, которое выпил муж. Вымой его стакан. На всякий случай поставь другой и налей в него немного виски с содовой.

Р.: Поняла.

И.: У нас все получится. Действуй согласно плану.

Р.: Ага.

И. (тихо): Спасибо.

Р.: Я смогу, смогу.

(Открывает занавески, открывает дверь)

Р.: Я смогу. Я смогу…

(Мужчина на видео встает и идет по направлению к балкону.)

* * *

Убедительная просьба

не выкладывать в интернет QR-коды и ссылки,

данные в этой книге.

Звуки и записи: Сюсукэ Митио

«Утро придет» Сюсукэ Митио

«Салют любви путешественников» Сюсукэ Митио

«Из Нового Света» Антонин Леопольд Дворжак

С особой благодарностью: Тихиро Фукаи, Тиса Асаяма, Эйсэй Ёсида, Heqna, Хидэюки Нисимори, Кэндзи Синода, Мию Кавагоэ, Нобуюки Хиросэ, Сёта Като, Сихо Юки, Такуро Усидзима (из frAgile), Томонори Микума, Ясуэ Какита, Юкина

Первая публикация

История 1. Я слышу – журнал «Сёсэцу гэндай», ноябрь 2021

История 2. Человек-сюрприз – журнал «Сёсэцу гэндай», март 2023

История 3. Сверчок – журнал «Сёсэцу гэндай», ноябрь 2023

История 4. Паразиты – журнал «Сёсэцу гэндай», декабрь 2022

История 5. Слух покойника – журнал «Сёсэцу гэндай», июнь 2023

Примечания

1

Комбини (сокр. от convenience store) – магазины в Японии, работающие круглосуточно и расположенные на каждом шагу. В основном там продают готовую еду, но в некоторых можно найти книги, билеты на автобус, лекарства, отпускаемые без рецепта, а также отправить письмо и снять деньги в банкомате. – Прим. ред.

2

Соба – гречневая лапша. – Прим. пер.

3

Арпе́джио, устар. «арпеджо», «арпеджьо» – способ исполнения аккордов, преимущественно на струнных и клавишных инструментах, при котором звуки аккорда берутся последовательно один за другим – чаще всего, от самого нижнего к самому верхнему. – Прим. ред.

4

Синкансэн (яп. «новая магистраль») – железнодорожная высокоскоростная пассажирская сеть в Японии, соединяющая крупные города, и одноименный поезд. – Прим. ред.

5

Футон – традиционный японский матрас, который на ночь расстилают на полу. – Прим. ред.

6

Мастер-запись – фонограмма, содержащая запись исполнения произведения. – Прим. ред.

7

Септакко́рд – аккорд, состоящий из четырёх звуков, которые расположены или могут быть расположены по терциям. Интервал между двумя крайними звуками септаккорда равен септиме, отсюда его название. – Прим. ред.

8

Бэнто – упакованная в коробку или ланч-бокс порция готовой еды. Простейший бэнто включает в себя рис, рыбу и нарезанные сырые или маринованные овощи. – Прим. ред.

9

Синобадзу – пруд в парке Уэно. – Прим. ред.

10

магазинчики с широким ассортиментом товаров, где все стоит по 100 Йен (японская мелкая монета), эквивалент почти 1 USD. – Прим. ред.

11

Имеется в виду японский слоговый алфавит. – Прим. ред.

12

Пати́нко – игровой автомат, представляющий собой промежуточную форму между денежным игровым автоматом и вертикальным пинболом, необычайно популярен в Японии из-за особенностей местного законодательства. – Прим. ред.

13

Инро – маленькая коробочка со шнурком для переноски и хранения мелких предметов. В традиционном японском одеянии подвешивается к поясу и используется вместо кармана. – Прим. ред.

14

«Из Нового Света» – Симфония № 9 Антонина Дворжака. – Прим. ред.

15

Дафлкот (англ. duffle coat) – однобортное пальто прямого силуэта длиной три четверти, сшитое из плотной шерстяной ткани и оснащённое капюшоном. Это единственная модель классического пальто с капюшоном, которая выпускается с 1890 года. – Прим. ред.

16

«Садзаэ-сан» – популярная в Японии комедийная манга и мультсериал, главная героиня которого – домохозяйка Садзаэ Исоно. Первая глава манги была опубликована в 1946 году, а с 1969 года и до сегодняшнего дня выходит ее экранизация. Это самый продолжительный мультсериал в истории. – Прим. ред.

17

Фусума – раздвижная дверь-перегородка со вставками из рисовой бумаги в традиционном японском доме. – Прим. ред.

18

Яммо, или ямамомо, – китайский дикий персик. – Прим. пер.

19

Геймбой (англ. Gameboy) – портативная игровая система от компании Nintendo, выпущенная в 1989 году. – Прим. ред.

20

Идзакая (яп. 居酒屋) – тип японского неформального питейного заведения, в котором посетители выпивают после рабочего дня. – Прим. ред.

21

Super Famicom – игровая приставка от компании Nintendo. – Прим. ред.

22

Обон, или Бон, – японский праздник поминовения усопших. – Прим. ред.

23

Котацу – низкий столик, накрытый футоном или тяжелым одеялом, под которым расположен источник тепла (обогреватель). – Прим. ред.

24

Онигири – рисовые колобки, зачастую с начинкой, завернутые в лист сушеных водорослей нори. – Прим. пер.

25

Моти – сладкие колобки из рисового теста. – Прим. ред.

26

Энка (яп. 演歌, от 演 эн «игра, исполнение» и 歌 ка «песня») – жанр японской песни с характерным медленным вибрато кобуси. – Прим. ред.

27

Фусума – скользящая дверь в виде обклеенной с двух сторон непрозрачной бумагой деревянной рамы; используется для деления большой японской комнаты на части. – Прим. ред.

28

Цукими («любование Луной») – праздник полнолуния, который отмечается в восьмом месяце по лунному календарю (обычно приходится на сентябрь – октябрь), поскольку в это время луна особенно яркая и большая. – Прим. ред.

29

Излюбленное блюдо японцев в жару. – Прим. ред.

30

Японцы употребляют лед с сиропом наряду с обычным сливочным мороженым. – Прим. ред.

31

Тэнтоумуси – божья коровка, тэн – крапинки, тоо – десять, муси – насекомое. – Прим. пер.

32

«Крутой учитель Онидзука» (яп. グレート・ティーチャー・オニズカ Гурэ: то Ти: тя: Онидзука, от англ. Great Teacher Onizuka) – манга и аниме-сериал, повествующие о том, как бывший член уличной банды «Онибаку», байкер Онидзука, решил стать самым крутым учителем. – Прим. ред.

33

Дзуйхицу («вслед за кистью») – японский жанр короткой прозы, для которого характерны спонтанные записи о том, что автор увидел, услышал или о чем подумал. – Прим. ред.

34

Эпоха Эдо (Токугава) – период истории Японии с 1603 по 1868 год. В этот период страной правил сёгунат Токугава, а столица располагалась в городе Эдо (нынешний Токио). – Прим. ред.

35

Вероятно, автор имеет в виду Хироси Накадзиму, лучшего друга Исоно Кацуо, персонажа манги и мультсериала «Садзаэ-сан». – Прим. ред.

36

Пианика (она же Мело́дика) – язычковый музыкальный инструмент семейства гармоник. Подача воздуха на язычки осуществляется путём его выдыхания в мундштучный канал. Управление звуками производят клавиатурой фортепианного типа. Пианика относится к разновидности губных гармоник с клавиатурой. – Прим. ред.

37

Нито (от англ. NEET – Not in Education, Employment or Training) – молодые люди, которые отказываются учиться и работать. – Прим. пер.

38

Хикикомори – люди, которые безвылазно сидят дома. У них отсутствует интерес к работе и учебе, но они очень сильно увлекаются мангой, аниме и играми. – Прим. ред.

39

Сайклинг (от английского слова «bicycle», «cycle» – велосипед) – это вид тренировок с применением велосипеда (велотренажера) в качестве основного снаряда для упражнений. – Прим. ред.

40

Камфорное дерево – название, обозначающее некоторые тропические вечнозеленые деревья. – Прим. ред.

41

По нормам этикета визитку собеседнику следует передавать непосредственно в руки и с поклоном, таким образом выказывая уважение. – Прим. ред.

42

В Японии площадь комнаты измеряется в татами – матах, которыми устилают полы. 6 татами – ок. 9,5 кв. м. – Прим. ред.

43

Нио – стражи ворот в буддистских храмах. Им можно помолиться о здоровье ног. – Прим. ред.

44

Сэцубун – праздник весны, отмечается в начале февраля. Связан с ритуалом изгнания демонов при помощи бобов, которые разбрасывают, крича: «Счастье – в дом, черти – вон!» – Прим. пер.

45

Адаптация перевода У. Рыжикова

Content

Сюсукэ Митио
Треки смерти

История 1 Я слышу

1

2

3

4

5

История 2 Человек-сюрприз

1

2

3

4

5

История 3 Сверчок

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

История 4 Паразиты

1

2

3

4

5

6

7

8

История последняя Слух покойника

1

2

3

4

5

6

Расшифровка аудио вставок и ссылки на оригинальные японские записи

Примечания