Борис Соколов

Мао Цзэдун

© Б.В. Соколов, 2024

© ООО Издательство АСТ, 2024

Высказывания Мао Цзэдуна

Революция – это не званый обед, не литературное творчество, не рисование или вышивание; она не может совершаться так изящно, так спокойно и деликатно, так чинно и учтиво. Революция – это восстание, это насильственный акт одного класса, свергающего власть другого класса (март 1927)[1].

Для совершения революции нужна революционная партия. Без революционной партии, без партии, созданной на основе революционной теории марксизма-ленинизма и в марксистско-ленинском революционном стиле, невозможно привести рабочий класс и широкие народные массы к победе над империализмом и его приспешниками! (Ноябрь 1948 года.)[2]

После уничтожения врагов с оружием в руках все еще останутся враги без оружия в руках, они непременно будут вести против нас отчаянную борьбу, и их ни в коем случае нельзя недооценивать. Если бы мы теперь не ставили и не понимали вопроса так, то допустили бы величайшую ошибку. (15 марта 1949 года)[3]

«Внешне Мао не производил впечатление необычного человека. Волосы у него росли низко надо лбом, делая его похожим на дьяволов, которых в старые времена изображали художники. Никаких особых примет он не имел. Я действительно никогда ничего необычного в его внешности не замечал. Мне он всегда казался довольно обыкновенным, заурядно выглядевшим человеком. Лицо его было немного крупнее обычного, но глаза – совсем небольшие и не пронзительные. Не таились в его взгляде ни хитрость, ни коварство, как иногда пишут. Его нос был плоским, совершенно таким же, как у всех китайцев. Уши имели правильную форму, рот был небольшой, зубы – белые и ровные. Хорошие белые зубы придавали его улыбке очарование, так что никто не мог и вообразить, что на самом деле он не был искренен. Ходил он довольно медленно, как-то широко расставляя ноги, вразвалочку, утиной походкой. Сидел ли он или стоял, движения его тоже были очень замедленными. Он и говорил не торопясь, но, вне всякого сомнения, был одаренным оратором».

Siao-yu. Mao Tse-tung and I were Beggars. Syracuse, 1959. P. 31[4].

«Я начал изучать марксизм, когда мне было уже 28 лет, а до этого я не учил ничего, кроме феодализма и капитализма. Я одно время верил в философию Канта. Я не начинал изучать марксизм и диалектический материализм до тех пор, пока мне не исполнилось 28 лет. До этого я не изучал их, это русские познакомили меня с ними. Меня обучила русская революция 1917 года. До 1917 года я не знал даже, кто такие Маркс и Энгельс. Я знал только имена Наполеона, Вашингтона, Руссо и [Джона Стюарта] Милля. Да еще кое-что из китайского феодализма, например Конфуция и Мэнцзы, и кое-что из капитализма».

Беседа Мао Цзэдуна с камбоджийским принцем Нородомом Сиануком 28 сентября 1964 г.[5]

«Их [мятежников] заговор имел своей целью прежде всего вовлечь Чжу [Дэ], Пэн [Дэхуая] и Хуан [Гунлюэ] в борьбу за свержение Мао Цзэдуна. Иными словами, они [повстанцы] хотели вначале свергнуть одного человека, а потом скинуть и остальных, одного за другим. Товарищи! В этот критический момент классовой борьбы Чан Кайши громко кричит: “Долой Мао Цзэдуна!” Этот лозунг доносится до нас извне. Но тот же клич – “Долой Мао Цзэдуна!” – слышим мы и от членов союза АБ и ликвидаторов, находящихся внутри революционных рядов. Как же искусно перекликаются их голоса!»

Письмо Мао в ЦК КПК, январь 1930 г.[6]

«Революционер, пришедший в крестьянской одежде, с большим бумажным зонтиком в руках».

Эренбург Г. Мао Цзэ-дун [7]

«Тысячи и десятки тысяч марксистских истин сводятся к одной фразе: „бунтовать – разумно“. Тысячи лет твердили, что разумно угнетение, разумна эксплуатация, а бунт – нет. Огромная заслуга марксизма в том, что с его появлением это старое дело сразу же перевернулось. Эта истина завоевана пролетариатом в борьбе и обобщена Марксом. В соответствии с ней именно сопротивление, борьба как раз и ведут к социализму. Какова же заслуга Сталина? Он раскрыл эту истину, раскрыл марксизм-ленинизм угнетенным народам всего мира. Он выступил с одной весьма ясной, весьма конкретной, весьма живой идеей – создать революционный фронт, свергнуть империализм, свергнуть капитализм, превратить социализм в учение всего общества».

Мао Цзэдун. Речь по случаю 60-летия Сталина 21 декабря 1939 г. // Жэньминь жибао, 1949, 20 декабря[8]

«Звуки орудий Октябрьской революции долетели до нас быстрее самолета. Самолет из Москвы сюда не доберется за один день, а эта новость дошла всего за день. Иными словами, если революция в России произошла 7 ноября, то в Китае о ней уже знали 8-го».

Мао Цзэдун на VII съезде КПК, 21 апреля 1945 г. [9]

Доклад т. Теребина [А.Я. Орлова], находившегося в Китае в качестве врача при руководстве ЦК КПК с 1942 по 1949 г[од]). 10 декабря 1949 г.

Некоторые личные замечания об отдельных руководящих работниках КПК.

Мао Цзэдун

Председатель правительства народной республики Китая.

Председатель Центрального Комитета Китайской коммунистической партии.

Культурный и образованный человек (большинство постиг самообразованием [так в тексте]). Иностранными языками не владеет. Прекрасно знает Китай, его народ, особенно крестьянство, его условия жизни, психологию китайского крестьянина. Хорошо знает армию, возможности войны в Китае, как партизанской, так и регулярных частей.

Хорошо знает и любит древнюю китайскую литературу. Сам историк, поэт и писатель (в последнее время не пишет).

Имея хорошую марксистскую подготовку, которую постиг самообразованием, правильно и умело применяет марксизм в условиях китайской действительности. Один из основателей Коммунистической партии Китая, ее идеолог и вождь.

Имеет огромный авторитет среди членов Коммунистической партии Китая, ее армии и среди населения всего Китая.

Его отношение к Советскому Союзу очень хорошее. Особенно хорошим оно стало в последний период Отечественной войны. Это оказало огромное влияние на всю компартию. Внешне это выразилось хотя бы в том, что в газетах, журналах и книгах резко увеличилось количество статей, посвященных Советскому Союзу, ВКП(б) и лично товарищу Сталину, его роли для Советского Союза, международного рабочего движения и особенно для Китая. Особенно высоко ценится роль СССР и лично тов. Сталина для победы китайской революции, для победы китайского народа.

Начиная с 1945 г[ода] Мао Цзэдун в своих речах, статьях постоянно говорит об этом, подчеркивает это. 2 июля 1949 г[ода] в ответ на поздравление его с 28-летием КПК, он четко сказал: «Если бы не было СССР, не было бы Компартии Китая». Сейчас все свои надежды Мао Цзэдун возлагает на СССР, на ВКП(б) и особенно на тов. Сталина.

Обычно как человек в своих высказываниях немногословен, осторожен. Эта же черта проявляется и во всех его действиях. Нетороплив, даже медлителен. Учитывает психологию народа Китая.

Твердо идет к поставленной цели, но не всегда прямым путем, часто с извилинами. В нужный момент решителен. Самокритичен, то же требует и от других, но в то же время весьма обидчив.

Как человек весьма скромный, в пище, одежде, в быту, жилом помещении, в обращении с людьми вежлив и тактичен. Но по натуре артист. Умеет скрывать свои чувства, может разыграть нужную ему роль, с близкими (иногда с хорошо знакомыми людьми) рассказывает об этом, смеется, спрашивает, хорошо ли получилось. С людьми, которых он хорошо знает, или с близкими много и охотно беседует, любит рассказывать, приводить исторические (китайские) примеры и аналогии. В беседах, зачастую оставляя начатую тему, переходит на другую, третью, вновь возвращается к предыдущему.

В разговоре как бы рассуждает сам с собой. Порой спрашивает мнение, но ответы любит короткие. Если собеседник начинает сам говорить, то он внимательно слушает, спорит мало, возражает редко, но вскоре прекращает разговор.

За последний период с мало близкими или мало знакомыми людьми (если только они ему не нужны) избегает встречаться. Говорит неоднократно, что после разговора с ними быстро устает и плохо себя чувствует.

В последний период на собраниях, различного рода встречах, банкетах бывает мало, если выступает, то редко и коротко.

Много работает. Его рабочий день начинается в 15–16 часов. После того, как встал, кушает, читает телеграммы, принимает своих близких сотрудников. Если встал раньше, то часов около 17–18 делает небольшую прогулку. По вечерам, как правило, у него происходят совещания и заседания, длящиеся далеко за полночь. На узких совещаниях много говорит. Вообще на таких совещаниях регламента и строгого порядка не существует. Много работает. Следит за печатью, газетами «Цанькао сяоси» ([ «Информация для служебного пользования»,] тип нашего ТАСС для узкого круга лиц), особенно за нашими руководящими статьями, решениями, докладами ответственных лиц. Свои статьи пишет и переделывает многократно, зачастую в уже готовую статью вносит поправки.

Довольно часто часть написанного прикалывает к стене, ходит по комнате или сидит обдумывает, вносит поправки, добавления в написанное.

С большинством руководящих телеграмм, написанных им самим, знакомит Чжу Дэ, Лю Шаоци, Чжоу Эньлая, Жэнь Биши. То же делают Чжоу Эньлай и Лю Шаоци (Чжу Дэ и Жэнь Биши от себя почти ничего не пишут, пишут по заданию Мао Цзэдуна, отдавая ему на проверку).

Мао Цзэдун к написанному подходит серьезно, старается делать его понятным, общедоступным.

Жена Мао Цзэдуна Цзян Цин не столько является его женой, сколько заботливой хозяйкой. Следит за его здоровьем, распорядком дня (является своеобразным секретарем), за приемом лиц, за питанием, прогулками. Она имеет на него довольно большое влияние. Во время танцев она направляет к нему ту или иную женщину для танца. Следит за его здоровьем, одеждой. Ее длительное отсутствие было для него несколько тягостным, но он хотел дать жене возможность подлечиться, отдохнуть, посмотреть Советский Союз.

Имеет от этой жены девочку Ли Лу [Ли На], с которой часто играет. Вторая дочь Таня (воспитывавшаяся в Союзе, от другой жены) менее близка к нему. Имеет двух сыновей: Мао Аньин – Сережа и сын Коля, приехавший в 1949 [на самом деле в 1947] году. К ним он почти равнодушен. Летом 1949 [на самом деле 1948] года Сергей разыграл сумасшествие. Во время приступа ругал пришедшего к нему отца по-китайски, по-русски и по-английски. После этого он не принимал к себе сына в течение нескольких месяцев.

Сейчас [15 октября 1949 года] Сергей женился на девушке 18 лет с небольшим [Лю Эньци, впоследствии изменит имя на Лю Сунлинь, р. 1930], живет у Ли Кэнуна, где и работает. Он является переводчиком для Ли Кэнуна с генерал-майором [Алексеем Павловичем] Кисленко и полковником Петровым.

У Мао Аньина плохие взаимоотношения с женой Мао Цзэдуна. Цзян Цин со слезами жаловалась на него.

В отношении Мао Цзэдуна с Колей я не видел сердечности. Сейчас Коля изучает китайский язык. Ли Ла [Ли На] и Таня учатся в китайской школе.

В работе Мао Цзэдун быстро утомляется. Зачастую страдает бессонницей. Довольно часто принимает снотворное. Часто простуживается. Его жилище, оно и рабочее место в Чжуннаньхай (в Пекине), нехорошее, сквозняки.

Любит носить ватную одежду и штаны. Не любит теплого помещения. Его основное заболевание – ангионевроз[10]. И тогда после упорной работы и простуды наступают осложнения. В это время его настроение плохое, походка шаткая, по его словам, в этот период иногда «под стопой чувствует, что есть вата».

Пьет мало. Курит много.

В хорошие минуты жизни радостен, любит театр (китайский), менее кино, любит танцы.

За последние годы сильно пополнел и постарел…

К нашей пище он не привык, ее не знает. Стол любит простой, мяса много не любит, любит фрукты[11].

Мао говорил своему переводчику Ши Чжэ в декабре 1949 года в Москве: «Сталин был великим марксистом, однако порой он проявлял слабость к тем, кто ему наушничал; Сталин совершал ошибки, прислушиваясь к клевете и наветам. В результате он оказывался в дураках. В вопросах революции в Китае он много раз попадался на удочку Гоминьдана. Сначала попался на удочку Чан Кайши и потерпел ущерб. Потом снова попался на удочку, теперь уже Ван Мина, и снова потерпел ущерб. И наконец опять попался на удочку Чан Кайши. Видно, нельзя забывать о классовом анализе!»[12]

Мао Цзэдун, речь при отъезде из СССР, 17 февраля 1950 года:

«Я и делегация Китая, а также товарищ Чжоу Эньлай и другие провели встречи в Москве с генералиссимусом Сталиным и другими ответственными товарищами из правительства Советского Союза. Трудно даже подобрать такие слова, которыми можно было бы должным образом охарактеризовать установившиеся между нами полное взаимопонимание и глубокую дружбу, основывающиеся на коренных интересах народов двух наших великих стран. Все смогут быть свидетелями того, что закрепленная в уже подписанном договоре сплоченность народов двух наших великих стран, Китая и Советского Союза, является вечной и нерушимой, никто не может нас разделить. Причем эта сплоченность будет не только с неизбежностью оказывать свое влияние, способствуя расцвету обоих наших государств, Китая и Советского Союза, СССР и КНР, но она будет также с неизбежностью оказывать влияние на будущее человечества, будет оказывать влияние на победу дела мира и справедливости во всем мире…

Находясь в Советском Союзе, мы посетили целый ряд промышленных и сельскохозяйственных предприятий, увидели те великие успехи, которых добились советские рабочие, крестьяне и интеллигенция в строительстве социализма; мы видели то сочетание революционного духа и практической сметки, которое присуще советскому народу и которое воспитано товарищем Сталиным и ВКП(б); все это в еще большей степени укрепило изначально присущую членам Коммунистической партии Китая веру в то, что важный опыт строительства СССР в экономике, культуре и в других областях станет примером для строительства в Новом Китае»[13].

ИЗ ЗАПИСЕЙ ЛЕЧАЩЕГО ВРАЧА МАО ЦЗЭДУНА Л.И. МЕЛЬНИКОВА

18 марта [1950 года]. Осмотр по вызову. По прибытии в Пекин [из СССР] много работает и преимущественно ночью. Курит свыше 30 папирос в день, рекомендованного режима не выполнял и не может выполнять в ближайшее время.

15 апреля. По словам жены, несмотря на прием снотворных, плохо спит, режима не выполняет, много работает, преимущественно ночью, часы сна не определены, спит короткими отрезками времени. Во время осмотра больной уснул.

6 мая. По словам жены, больной просит дать ему что-либо для сна, так как прием двойной дозы снотворного [фанадорма] не обеспечивает длительного сна. Осмотра и личного разговора не хочет[14].

ТЕКСТ БЕСЕДЫ ЛЕЧАЩЕГО ВРАЧА МАО ЦЗЭДУНА Л.И. МЕЛЬНИКОВА С ПОСЛОМ Н.В. РОЩИНЫМ О СОСТОЯНИИ ЗДОРОВЬЯ МАО ЦЗЭДУНА

15 ИЮНЯ 1950 ГОДА

Свыше четырех лет я наблюдаю за состоянием здоровья руководящего состава ЦК Коммунистической партии Китая. За это время длительно болел[и] Мао Цзэдун, Лю Шаоци, Жэнь Биши, который и сейчас, после годичного лечения, имеет ограниченную работоспособность.

Основной причиной, способствующей возникновению заболеваний, по моему мнению, было отсутствие какого-либо режима в работе и отдыхе. Как правило, основным рабочим временем являются ночные часы. Эта ненормальность стала проявляться в особенности за последнее время у Мао Цзэдун[а]. Ложиться спать после 8 часов утра и вставать [в] 6–8 часов вечера стало обычным явлением для Мао Цзэдуна, Лю Шаоци, Чжоу Эньлая.

В течение марта, апреля и начала мая месяцев рабочие часы Мао Цзэдун[а] чередовались с кратковременным и неоднократным сном, так как прием снотворных не обеспечивал ему длительного сна. Даже Чжоу Эньлай, ранее отрицательно относившийся к приему лекарств, за последнее время стал принимать (по своему назначению или по совету друзей, не знаю) различные патентованные средства, якобы противодействующие утомлению и развитию склероза.

Мао Цзэдун в апреле месяце ставил вопрос в ЦК о разгрузке его от текущей работы (со слов Ян Шанкуня). С середины мая по решению ЦК (со слов Цзян Цин) Мао Цзэдун должен был отдыхать на даче. По существу, он, будучи за городом, продолжал работать и лишь получил возможность совершать прогулки, ложась спать как обычно под утро, и вставал в 2–4 часа дня.

В последнее время в связи с заседаниями он вновь живет в городе, и к его обычной работе прибавилось участие в заседаниях.

Сопоставляя состояние здоровья Мао Цзэдун[а] в настоящее время с периодом 1945–1948 г[одов], по субъективным данным оно удовлетворительно, нет острых приступов сосудистых спазмов с нарушением мозгового кровообращения, он имеет большую работоспособность, но появилось новое в объективных данных, что нельзя объяснить случайностью, если учесть условия его работы и клинические данные, полученные при обследовании в Москве.

5 июня я был вызван на осмотр Мао Цзэдун[а] по поводу жалоб на головокружение, головную боль.

Объективные данныe осмотра: кровяное давление – 145/100. Пульс ритмичен – 96–100. Обычные данные: кровяное давление – 110–115/80, пульс – 84–86. В остальном без существенных отклонений от предыдущих осмотров. (Через 2 часа он должен был выступить с докладом.)

6 июня. Кровяное давление – 130/85, пульс ритмичен – 84–86, головная боль [и] головокружение отсутствовали. Со стороны внутренних органов без отклонений от предыдущих данных.

Не зная Мао Цзэдуна как больного, упомянутые колебания можно объяснить нормальным, свойственно его возрасту и присуще каждому в период нервного напряжения. Но если учесть, что на протяжении 4 лет даже в периоды выраженных приступов сосудистого спазма кровяное давление было пониженным и не давало колебаний в сторону повышения, что при обследовании его в декабре 1949 г[ода] холестерин в крови был 200 мл% (норма 160 мл% – 220 мл%), а капилляры в спастическом состоянии, то можно сделать предположение, что отмеченное мной повышение кровяного давления может принять устойчивый характер, если не будет изменен режим работы и не будет более серьезного отношения к тем указаниям, которые были медконсилиумом даны и мной в китайском переводе переданы в ЦК и… непосредственно в руки б[ольном]у.

Сейчас передо мной стоит вопрос, могу ли я поставить это на обсуждение ЦК, ссылаясь на мои последние наблюдения, поставить вопрос о предоставлении ему настоящего отпуска, об ограничении ночной работы, о более серьезном отношении к выполнению указаний консилиума профессоров. Согласия Мао Цзэдун[а] на постановку этого вопроса я, конеч[но], не получу, так как он не знает данные моих наблюдений, поставить его в известность я также не могу, ибо это только предварительные данные и концентрация на них его внимания может лиш[ь] ухудшить его состояние.

Прошу ваших указаний.

15 июня 1950 г[ода] подпись Мельников[15].

ИЗ ТЕЛЕГРАММЫ ПОСЛА СССР В КНДР Т.Ф. ШТЫКОВА 1-МУ ЗАМЕСТИТЕЛЮ МИНИСТРА ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ СССР А. А. ГРОМЫКО ДЛЯ ИНСТАНЦИИ

22 СЕНТЯБРЯ 1950 ГОДА

21.9.50 года меня посетил секретарь ЦК трудовой партии – Хегай (советский кореец).

В начале беседы ХЕГАЙ заявил, что он желает проинформировать меня о состоявшемся 21.9.50 года заседании политсовета партии.

На этом заседании в течение двух с половиной часов обсуждался вопрос – какой ответ дать китайским товарищам на запрос ЧЖОУ ЭНЬЛАЯ о предложении корейскому правительству китайского правительства в связи со сложившейся обстановкой…

Выступавшие… приходили к единому выводу, что обстановка тяжелая и им, видимо, не справиться с американцами своими силами, поэтому пришли к выводу просить китайское правительство послать свои войска в Корею.

После этого выступил КИМ ИР СЕН и заявил, а как же быть, ведь мы считали, что у нас много людей и сможем справиться своими силами. Вооружение нам дает Советский Союз столько, сколько мы просим. Какие же основания обращаться за помощью к китайцам [?]

Потом КИМ ИР СЕН поставил вопрос о последствиях, какие могут быть после вступления китайцев в войну на стороне корейцев. Как бы это не привело к третьей мировой войне…

Он предложил пока решения об обращении к китайскому правительству за помощью не принимать, а написать письмо товарищу СТАЛИНУ и попросить его совета, можно ли обратиться к китайцам за помощью войсками, при этом он якобы подчеркнул, что Советский Союз может обидеться, что вроде его помощь советниками и вооружением недостаточна.

Далее КИМ ИР СЕН заявил, что если бы у нас было время, мы бы ускорили формирование новых частей, тогда и не надо бы обращаться к китайцам. Но они боятся, что этого не будет.

В результате дискуссии никакого решения не приняли[16].

Ли Чжисуй, личный врач Мао:

«Мао обладал настолько мощным ореолом непогрешимости и власти, что даже смелые и принципиальные люди благоговели перед ним, неожиданно начиная ему угождать»[17].

Мао Цзэдун в беседе с послом Финляндии в Китае Карлом Йохамом Сундстремом:

«Соединенным Штатам не запугать китайский народ атомным шантажом. Наша страна имеет 600-миллионное население и территорию площадью в 9600 тысяч квадратных километров. Теми ничтожными атомными бомбами, которые есть у США, не уничтожить китайцев… И если США развяжут третью мировую войну, которая продлится, допустим, восемь – десять лет, то результатом ее будет свержение господствующих классов в самих США, а также в Англии и других странах, являющихся их сообщниками, и превращение большей части мира в государства, руководимые коммунистическими партиями… Чем раньше они развяжут войну, тем скорее будут стерты с лица нашей планеты[18].

Линь Бяо, министр обороны КНР, выступление на Политбюро 18 мая 1966 года

«Любое слово, любая фраза Председателя Мао – истина, любая его фраза важнее десяти тысяч наших фраз»[19].

Интересные факты из жизни Мао Цзэдуна

В 1906 году Мао бросил школу в знак протеста против действий учителя, избивавшего учеников, и стал работать в хозяйстве отца.

В июне 1917 года Мао был признан лучшим студентом педагогического училища в Чанше.

27 октября 1927 года, после поражения коммунистического восстания «осеннего урожая» в Хунани, Мао с остатками повстанческой армии отступил в высокогорный район Цзинган на границе Хунани и Цзянси, где с помощью местных бандитов (уголовных элементов, занимавшихся грабежами и взимавших оброк с местных жителей) создал первый советский район.

В конце 1927 года один из генералов Чан Кайши послал солдат в Шаошань выкопать из могилы кости родителей Мао и разбросать их по склонам гор, что, согласно поверьям, должно было самым негативным образом повлиять на судьбу самого Мао. Но солдаты не знали место захоронения родителей Мао, а крестьяне отказались указать им местоположение могил. Один крестьянин в конце концов отвел солдат к могиле предков местного богача, которую они и раскопали.

Осенью 1937 года жена Мао Хэ Цзычжэнь, будучи беременной, бросила Мао и уехала в Москву. Там она 6 апреля 1938 года родила сына Лёву, который через девять месяцев скончался от воспаления легких.

В 1955 году Мао собирались присвоить звание Генералиссимуса КНР и специально для него в 1954 году сшили форму генералиссимуса. Но Мао отказался принимать это звание, возможно, чтобы не ассоциироваться со своим врагом Чан Кайши, который был генералиссимусом.

В октябре 1957 года на пленуме ЦК КПК Мао призвал начать кампанию против «четырех зол»: крыс, комаров, мух и воробьев. Последних обвинили в том, что они клюют зерно на полях. Воробей не способен непрерывно находиться в воздухе более 15 минут. Поэтому китайцы гремели посудой, стучали палками, пугая птиц. Те не могли сесть на землю и вскоре падали замертво. Детям, истребившим больше всего воробьев, в школах давали почетные грамоты. В результате в Китае были почти полностью истреблены воробьи. Жертвами кампании стали почти 2 млрд птиц. Это имело крайне негативные последствия для экологии. Насекомые-вредители, ранее поедаемые воробьями, размножились и съели значительную часть урожая 1960 года. Китаю пришлось массово закупать воробьев в СССР и Канаде, чтобы восстановить экологический баланс.

В начале января 1964 года Главпур НОАК выпустил первый цитатник Мао – маленькую красную книжечку с 200 цитатами. В мае вышло ее дополненное издание из 326 цитат, а в августе 1965 года – издание из 427 цитат, разбитых на 33 главы. Это третье издание стало каноническим и сыграло важную роль в ходе «культурной революции», его общий тираж за 11 лет составил более миллиарда экземпляров.

В мае 1965 года в Народно-освободительной армии Китая (НОАК) были отменены воинские звания (восстановлены в 1988 году). Неофициально ранг высших офицеров стал определяться по числу авторучек в карманах мундиров.

5 августа 1966 года Мао написал дацзыбао[20] «Огонь по штабу!», направив основной удар хунвэйбинов[21] против «правых» в руководстве партии.

До первого приезда в Советский Союз в ноябре 1949 года Мао никогда не чистил зубы зубным порошком, а только полоскал их зеленым чаем, отчего на зубах образовался зеленоватый налет.

Мао всю жизнь писал стихи. По мнению китайских филологов, в том числе враждебно относящихся к Мао как к политику, многие его стихи относятся к настоящим сокровищам китайской поэзии.

Китайский плакат «Пусть вечно живет китайско-советская дружба!» 1950-е

Главные люди в жизни Мао Цзэдуна

Союзники Мао в Китае

Бо Гу (1907–1946) – генеральный секретарь ЦК КПК (1932–1935). Погиб в авиакатастрофе, возвращаясь с делегацией КПК после переговоров с Чан Кайши.

Ван Хунвэнь (1935–1992) – офицер фабричной охраны, возглавил «культурную революцию» в Шанхае (1966–1969), заместитель председателя ЦК КПК и преемник Мао (1973–1976), руководитель народного ополчения «миньбин». После смерти Мао арестован в составе «банды четырех». Приговорен к пожизненному заключению. Умер в тюремной больнице.

Дэн Сяопин (1904–1997) – заместитель премьера Госсовета (1954–1966, 1975–1976, 1977–1980), генеральный секретарь ЦК КПК (1956–1966), председатель Всекитайского комитета Народного политического консультативного совета (1978–1983), Председатель Центрального военного совета КНР (1983–1990). Подвергался преследованиям в ходе «культурной революции». Фактический правитель Китая (1978–1997), осуществил рыночные реформы в КНР.

Е Цзяньин (1897–1986) – маршал, представитель ЦК КПК при правительстве Чан Кайши (1937–1945), заместитель председателя КПК (1973–1982), министр обороны КНР (1975–1978), инициатор возвращения Дэн Сяопина во власть, председатель Постоянного комитета Всекитайского собрания народных представителей (1978–1983).

Кан Шэн (1898–1975) – глава разведки КПК (1938–1949), секретарь ЦК КПК (1962–1975), глава аппарата безопасности КПК (1954–1975), глава китайского атомного проекта. Перед смертью обвинил Цзян Цин в том, что она предала КПК.

Ли Дачжао (1899–1927) – первый китайский марксист, организатор КПК (1921), казнен милитаристом Чжан Цзолинем.

Сунь Ятсен (1866–1925) – основатель партии Гоминьдан, первый китайский революционер и первый президент Китая (1912 и 1921–1925).

Сян Чжунфа (1880–1931) – генеральный секретарь ЦК КПК (1928–1931). Казнен гоминьдановцами.

Хуа Гофэн (1921–2008) – первый секретарь парткома Хунани (1959–1973), министр общественной безопасности КНР (1973–1977), премьер Государственного совета КНР (1976–1980), преемник Мао (1976), председатель ЦК КПК (1976–1981), председатель Центрального военного совета КНР (1976–1981).

Цюй Цюбо (1899–1935) – генеральный секретарь ЦК КПК (1927–1928, 1930–1931). Казнен гоминьдановцами.

Чжан Чуньцяо (1917–2005) – мэр Шанхая (1967–1976), секретарь Шанхайского горкома (1971–1976). Начальник Главного политуправления НОАК (1975–1976). Вице-премьер Госсовета КНР (1975–1976). После смерти Мао арестован в составе «банды четырех». Приговорен к смертной казни (1981), замененной на пожизненное заключение (1983) и на 18 лет тюрьмы (1997). Освобожден (1998).

Чжоу Эньлай (1898–1976) – премьер Государственного совета КНР (1949–1976), министр иностранных дел КНР (1949–1958).

Чжу Дэ (1886–1976) – маршал, главнокомандующий Красной армии Китая (1930–1937), командующий 8-й армией НРА (1937–1940), заместитель председателя КПК, председатель Постоянного комитета ВСНП (1959–1976).

Яо Вэньюань (1931–2005) – ответственный за идеологическую работу КПК (1973–1976). После смерти Мао арестован в составе «банды четырех». Приговорен к 20 годам заключения (1981). Освобожден (1996).

Противники Мао в Китае

Ван Мин (Чэнь Шаоюй) (1904–1974) – генеральный секретарь ЦК КПК (1931), в СССР (1925–1929, 1931–1937, 1950–1953, 1956–1974), глава Секретариата ЦК КПК (1937–1938), глава отдела единого фронта ЦК КПК (1938–1945).

Ван Цзинвэй (1883–1944) – лидер левого крыла Гоминьдана, председатель Центрального исполнительного комитета Гоминьдана и глава правительства в Ухани (1927), премьер-министр правительства в Нанкине (1932–1935), президент марионеточной прояпонской Китайской Республики (1940–1944).

Гао Ган (1905–1954) – один из руководителей коммунистического движения в Северо-Западном Китае, секретарь Северо-Западного Бюро ЦК КПК (1937–1945), подвергался критике как левый оппортунист и догматик, председатель Госплана КНР (1952–1954). Обвинен в антипартийной деятельности и «буржуазном уклоне». Арестован. Покончил с собой.

Ли Лисань (1899–1967) – генеральный секретарь ЦК КПК (1929–1930), находился в СССР (1930–1945) арестован, в заключении (1938–1941). Секретарь Северокитайского бюро ЦК КПК (1960–1967). Во время «культурной революции» стал объектом травли со стороны хунвэйбинов. Покончил с собой.

Линь Бяо (1907–1971) – маршал, командующий маньчжурской Объединенной демократической армией (1945–1948), командующий Северо-Восточной полевой армией (1948–1949), министр обороны КНР (1959–1971), заместитель председателя ЦК КПК и преемник Мао (1969–1971). Погиб в авиакатастрофе при попытке бежать в СССР после провала заговора с целью захвата власти.

Лю Шаоци (1898–1969) – заместитель председателя КПК (1949–1968), председатель КНР (1959–1968). В годы «культурной революции» подвергся гонениям, был арестован и умер в заключении.

Пэн Дэхуай (1898–1974) – маршал, министр обороны КНР (1954–1959), командующий китайскими войсками в Корее (1950–1951). Снят с поста министра обороны за критику «большого скачка». Во время «культурной революции» подвергнут шельмованию хунвэйбинами. Приговорен к пожизненному заключению как враг компартии (1970). Умер в тюремном госпитале.

Чан Кайши (1887–1975) – генералиссимус, глава Гоминьдана (1925–1975), фактический правитель Китая (1928–1949), президент Китайской Республики на Тайване (1950–1975).

Чжан Вэньтянь (Ло Фу) (1900–1976) – генеральный секретарь ЦК КПК (1935–1943). Посол КНР в СССР (1951–1955), заместитель министра иностранных дел (1955–1959). За поддержку министра обороны Пэн Дэхуая снят со всех постов.

Чжан Готао (1897–1979) – участник учредительного съезда КПК (1921), политический руководитель Хубэй-Хэнань-Аньхойского советского района (1931–1932) и 4-й Красной армии (1931–1935), главный комиссар Красной армии (1935–1937), перешел на сторону Гоминьдана (1937), эмигрант (1949), умер в Канаде.

Чжан Сюэлян (1901–2001) – сын Чжан Цзолиня, в отличие от отца, прозванного «старым маршалом», назывался «молодым маршалом». Фактический правитель Маньчжурии (1928–1931), командующий Северо-Восточной армией (1934–1936), арестовал Чан Кайши возле Сиани и вынудил его создать общий фронт с коммунистами против японцев (1936), потом был арестован Чан Кайши и находился под домашним арестом (1936–1991), после освобождения эмигрировал из Тайваня на Гавайские острова.

Чжан Цзолинь (1875–1928) – генералиссимус, фактический правитель Северо-Восточных провинций Китая (1916–1928). Убит в результате покушения, организованного японцами.

Чэнь Бода (1904–1989) – политический секретарь Мао (1939–1945), редактор журнала «Хунци» («Красное знамя») (1958–1966), формальный глава Группы по делам культурной революции при ЦК КПК (1966–1968). Арестован как «лжемарксист», «карьерист», «интриган», «антипартийный элемент» и сторонник Линь Бяо (1971), приговорен к 18 годам заключения (1980). Освобожден по состоянию здоровья (1988).

Чэнь Дусю (1879–1942) – первый генеральный секретарь Коммунистической партии Китая (1921–1927), в дальнейшем возглавлял фракцию КПК, ориентировавшуюся на Л.Д. Троцкого, арестован гоминьдановцами, находился в заключении, после освобождения отошел от политической деятельности.

Иностранные политические и военные деятели, встречавшиеся или поддерживавшие связи с Мао

Бородин (Грузенберг)Михаил Маркович (1884–1951) – член РСДРП(б) (1903–1949), агент Коминтерна. Политический советник ЦИК Гоминьдана (1923–1927). Главный редактор Совинформбюро (1941–1949). Арестован по делу Еврейского антифашистского комитета (1949). Умер в тюрьме.

Браун Отто (1900–1974) – германский коммунист, один из руководителей разведывательного аппарата ЦК компартии Германии, военный советник ЦК КПУ (1932–1939).

Брежнев Леонид Ильич (1906–1982) – маршал Советского Союза, генеральный секретарь ЦК КПСС (1964–1982), Председатель Президиума Верховного Совета СССР (1960–1964, 1977–1982).

Власов (Владимиров) Петр Парфенович (1905–1953) – полковник, чрезвычайный и полномочный посол, сотрудник Разведывательного управления РККА, корреспондент ТАСС в Китае (1938–1941), военный корреспондент ТАСС в особом районе Яньань (1942–1945), связной Коминтерна при ЦК КПК (1942–1943), генеральный консул СССР в Шанхае (1948–1951), посол СССР в Бирме (1952–1953).

Войтинский (Зархин) Григорий Наумович (1893–1953) – заведующий дальневосточным сектором восточного отдела Исполкома Коминтерна (1920–1927), первый представитель Коминтерна в Китае, один из создателей компартии Китая. Председатель Дальневосточного Бюро Исполкома Коминтерна (ИККИ) в Шанхае (1926).

Далин Сергей Алексеевич (1902–1985) – заведующий Восточным отделом Комунистического интернационала молодежи (КИМ), в дальнейшем ученый-экономист, китаевед и американист.

Димитров Георгий (1882–1949) – болгарский коммунист, генеральный секретарь Исполкома Коминтерна (1935–1943), заведующий международным отделом ЦК ВКП (б) (1943–1945), председатель Совета министров Болгарии (1946–1949), генеральный секретарь компартии Болгарии (1948–1949).

Ким Ир Сен (1912–1994) – генералиссимус, коммунистический лидер Северной Кореи, генеральный секретарь ЦК Трудовой партии Кореи (1948–1994), председатель Кабинета министров КНДР (1948–1972) и президент КНДР (1972–1994).

Ковалев Иван Владимирович(1901–1993) – генерал-лейтенант, начальник Управления военных сообщений РККА (1941–1944), нарком (министр) путей сообщения СССР (1944–1948), главный советник при ЦК КПК – руководитель советских военных специалистов в Китае (1948–1950).

Косыгин Алексей Николаевич (1904–1980) – председатель Совета министров СССР (1964–1980).

Малиновский Родион Яковлевич (1898–1967) – маршал Советского Союза, командующий Забайкальским фронтом (1945), главнокомандующий войсками Дальнего Востока (1947–1953), министр обороны СССР (1957–1967).

Микоян Анастас Иванович (1895–1978) – член Политбюро ЦК КПСС (1935–1966), председатель Президиума Верховного Совета СССР (1964–1965), заместитель и первый заместитель председателя Совета министров СССР (1937–1964).

Миф Павел Александрович (1901–1938) – ректор Коммунистического университета трудящихся Китая (1927–1929), заместитель заведующего Восточным секретариатом (1928–1935), секретарь Дальбюро ИККИ (1930–1931). Расстрелян.

Никсон Ричард (1913–1994) – президент США (1969–1974), ушел в отставку под угрозой импичмента.

Рузвельт Франклин Делано (1882–1945) – президент США (1933–1945).

Сневлит Хендрикус Йозефус Франсискус Мари (Маринг) – нидерландский коммунист, один из основателей Коммунистической партии Китая, Коммунистической партии Индонезии, глава антисталинской Революционной социалистической партии Нидерландов (1927–1940) и Маркс – Ленин – Люксембург – Фронта в Нидерландах (1940–1942), представитель Коминтерна в Китае (1921–1923). Казнен нацистами.

Сталин Иосиф Виссарионович (1878–1953) – генералиссимус, генеральный секретарь ЦК ВКП(б) (1922–1953), фактический правитель СССР (1924–1953).

Трумэн Гарри (1884–1972) – президент США (1945–1953).

Хрущев Никита Сергеевич (1894–1971) – первый секретарь ЦК КПСС (1953–1964), председатель Совета министров СССР (1958–1964).

Родные и близкие Мао

Вэнь Цимэй (1867–1919) – мать Мао.

Мао Шуньшэн (1870–1920) – отец Мао, землевладелец.

Хэ Цзычжэнь (1910–1984) – жена Мао (1928–1939), лечилась и училась в СССР (1937–1947), председатель Женского союза провинции Чжэцзян.

Цзян Цин (1914–1991) – актриса, жена Мао (1938–1976), министр культуры КНР (1959–1966), фактически возглавляла Группу по делам культурной революции при ЦК КПК (1966–1968). После смерти Мао арестована в составе «банды четырех». Приговорена к смертной казни (1981), замененной на пожизненное заключение (1983). Освобождена по состоянию здоровья (1991). Покончила с собой в больнице.

Чжан Юйфэн (род. 1945) – проводница специального поезда, любовница Мао (1962–1976), секретарь Мао по вопросам быта (1970–1976), контролировала доступ к Мао в последние годы жизни.

Ян Кайхуэй (1901–1930) – жена Мао (1920–1930), дочь любимого учителя Мао, профессора Пекинского университета Чанцзи. Казнена гоминьдановцами.

Китай в конце XIX века

Китайская империя, которой правила маньчжурская династия Цин, была страной отсталой. В начале XX века империя крайне ослабла и превратилась в полуколонию европейских держав. Попытки реформ по европейским образцам, предпринятые в 1890-е годы, потерпели неудачу из-за оппозиции консервативной части сановников и противодействия колониальных держав. Крестьянские восстания были обычным делом.

Население Китая в 1910 году оценивалось в 439 миллионов человек, из которых грамотных было не более 10 миллионов. Горожан было менее 10 %. Не более 10 % сельского населения былo так или иначе вовлеченo в товарное производство. Остальное население жило в условиях натурального или полунатурального хозяйства. Примерно 10 % населения относилось к нищим и безработным, которые не имели никаких источников дохода. Они либо попрошайничали, либо объединялись в уголовные банды, которые грабили более или менее зажиточных крестьян-«мироедов» («тухао»).

Недовольство правящим режимом разделяла интеллигенция. В Китае возникло революционное движение, связанное с именем доктора Сунь Ятсена, создавшего в 1894 году в Гонолулу на Гавайях «Союз возрождения Китая», целью которого было свержение Цинской монархии и создание республики. В 1895 году поднятое «Союзом» восстание в Кантоне (Гуанчжоу) потерпело поражение, и Сунь вновь вынужден был эмигрировать. В 1905 году он создал в Токио «Объединенный союз» («Тунмэнхуэй»), программа которого базировалась на «трех народных принципах»: национализм, народовластие и народное благосостояние (под последним понималась национализация земли).

Глава первая

Детство и юность

Ли Тьефу. Портрет Сунь Ятсена. 1921

Дом Мао Цзэдуна

Фотопортрет Чэнь Дусю. 1927

Мао Цзэдун в 1913 году

Основатель коммунистической партии Китая и Китайской Народной Республики Мао Цзэдун родился 26 декабря 1893 года в деревне Шаошань уезда Сянтань провинции Хунань на юге Китая в зажиточной крестьянской семье. В китайском сначaла пишется фамилия, а потом имя. Фамилия Мао () в переводе означает «волос». Его имя состояло из двух иероглифов (). «Цзэ» имеет два значения: первое – «влажный и мокрый», второе – «милость, добро, благодеяние». Второй иероглиф, «дун», означает «восток». Имя целиком читается в переводе как «Облагодетельствующий Восток». Отец Мао – Мао Шуньшэн (Мао Ичан) (1870–1920), землевладелец, занимавшейся также скупкой и торговлей зерном, был человеком строгого нрава, и сын был больше привязан к матери, Вэнь Цимэй (1867–1919) и стал, как она, буддистом, тогда как отец был конфуцианцем. Хотя уже подростком он отказался от буддизма.

В Китае наиболее распространены три религиозных течения: конфуцианство, буддизм и даосизм. Конфyцианство – это учение древнекитайского философа Конфуция (551–479 до н. э.) и его последователей, согласно которому следует создавать гармоничное общество по древнему образцу, где всякая личность имеет свою функцию. Основной принцип конфуцианства – «Не делай человеку того, чего не желаешь себе». Буддизм – это мировая религия, согласно которой причиной страдания людей являются они сами, их привязанность к жизни, материальным ценностям, вера в неизменную душу, являющаяся попыткой создать иллюзию, противостоящую всеобщей изменчивости. Прекратить страдания (вступить в нирвану) и достигнуть пробуждения, в котором увидеть жизнь такой, какой она есть, можно путeм разрушения привязанностей и иллюзий устойчивости с помощью практики самоограничения и медитации. Даосизм – это китайское традиционное учение, начало которому положил древнекитайский философ Лао-цзы (V и IV века до н. э.). Даосизм – это учение о великом Дао, всеобщем Законе и Абсолюте. Дао – это своего рода закон бытия, космоса, универсальное единство мира. Дао господствует везде и во всем, всегда и безгранично. Человек, чтобы стать счастливым, должен попытаться познать Дао и слиться с ним. Часто китайцы являются приверженцами одновременно двух или всех трех указанных религиозных течений, а некоторые также параллельно исповедуют христианство.

В начальной школе он получил классическое образование – освоил иероглифическую письменность и изучил труды Конфуция и китайскую средневековую литературу. Однако классическая литература и философия не слишком привлекали Мао. В 13 лет он бросил школу и вернулся домой. Мао не любил физический труд и свободное время проводил за чтением книг. Он также увлекался военной и политической историей, не только китайской, но и всемирной.

Мао рос бунтарем. Крестьянские восстания, частые в Китае, подавлялись oчень жестоко, с публичными казнями. Они произвели на Мао неизгладимое впечатление. И он пришел к выводу, что свои права можно защитить только с помощью бунта, если же оставаться покорным, то тебя будут бить еще сильнее[22]. В конце 1907 или в 1908 году отец решил его женить. Его невеста Ло Игу была на четыре года старше и приходилась Мао троюродной сестрой. Ло была из очень бедной семьи, и отец Мао рассматривал ее как помощницу по дому для Вэнь Цимэй, чье здоровье сильно ухудшилось. Мао жену не любил и в интервью американскому журналисту Эдгару Сноу признавался: «Я никогда не жил с ней – ни тогда, ни после. Я не считал ее своей женой… Мои родители женили меня, когда мне было четырнадцать, на девушке двадцати лет» (на самом деле Ло тогда было 18 лет).[23] Тем не менее, согласно записи в «Хронике рода шаошаньских Мао», Мао и Ло родили сына Юаньчжи, которого отдали на воспитание в другую семью. Судьба этого младенца неизвестна. В 1910 году Ло Игу умерла от дизентерии.[24] Осенью 1910 года Мао решил продолжить образование, и отец дал ему 1400 медных монет (около одного китайского серебряного доллара) – плату за 5 месяцев учебы в Дуншаньской начальной школе высшей ступени с европейскими методами обучения в соседнем уезде Сянсян. Перед отъездом Мао, чувствовавший в себе поэтический талант, написал стихотворение, посвященное отцу, где были такие строки:

Сын полон решимости бросить

Дом деревенский свой.

В ученье добьюсь я славы,

А нет – не вернусь домой[25].

В школе большинство учащихся встретили Мао враждебно, как чужака. Но он показал себя усердным учеником и в конце концов преодолел враждебность окружающих. Он много читал и особый интерес проявлял к истории. В Дуншаньской школе Мао впервые познакомился с работами по зарубежной истории и изучил географию. Из книги «Великие герои мира» будущий глава Китая узнал о европейских царях и императорах, о политиках мирового значения, таких как Наполеон, Петр Великий, Бисмарк, Гладстон, Линкольн и др. Мао также узнал o реформаторском движении 1898 года и его вождях Кан Ювэе и Лян Цичао, познакомился с издававшимся последним в Японии журналом «Синьминь цунбао» («Обновление народа»), а также с книгой Лян Цичао «Изъяснение обновления народа». Там философ-реформатор, после Синьхайской революции короткое время являвшийся министром юстиции, по его собственным словам, «хотел отыскать первопричину гниения и отставания народа нашего государства и сравнить с развитием прогресса в других странах, чтобы народ, зная, в чем заключаются наши пороки, сам остерегался зла, сам себя подгонял в движении вперед». Мао, комментируя книгу Лян Цичао, записал: «В конституционном государстве конституция устанавливается народом; монарх пользуется любовью народа. В деспотическом государстве закон устанавливается монархом; перед монархом, а не перед народом преклоняются. В первом случае речь идет об Англии и Японии, во втором – о ряде династий, которые на протяжении нескольких тысяч лет грабили Китай»[26].

В начале 1911 года Мао решил поступить в среднюю школу в Чанше, столице Хунани, получив рекомендацию одного из своих учителей. Но там он проучился всего несколько месяцев. В октябре 1911 года Мао оставил школу, чтобы принять участие в Синьхайской революции, свергнувшей маньчжурскую императорскую династию Цин. Революция началась с восстания военных в Учане (провинция Хубэй) 10 октября. К концу ноября революционеры захватили 15 из 18 провинций Китая. Чанша перешла под контроль восставших военных. Мао записался в хунаньскую армию, где прослужил полгода, а затем вернулся к учебе.

В Нанкине делегаты восставших провинций образовали Национальное собрание и избрали вернувшегося из эмиграции Сунь Ятсена президентом Китая. Но его власть была призрачна, так как у него не было армии, и Сунь Ятсен вскоре ушел в отставку. 12 февраля 1912 года малолетний император Пу И отрекся от престола под давлением генерала Юань Шикая, командующего самой сильной Бэйянской армией, и Национальное собрание избрало президентом Китая самого Юань Шикая.

Весной 1912 года Мао поступил в Хунаньскую провинциальную среднюю школу высшей ступени, но тамошние порядки ему не понравились. Мао ушел из школы и полгода занимался самообразованием в Хунаньской провинциальной библиотеке в Чанше, делая упор на географию, историю и западную философию. Весной 1913 года он стал студентом только что открытого Четвертого провинциального педагогического училища – это было условием отца для оказания финансовой поддержки. Мао манкировал английским, арифметикой, естественными науками и рисованием, но усиленно занимался главным образом социальными науками и литературой. Его сочинения считались образцовыми. И Мао продолжал запоем читать европейских философов и писателей. В июне 1917 года он был признан лучшим студентом училища. Благодаря энергии Мао в ноябре этого года возобновились занятия в вечерней школе при училище, где он сам же и преподавал. У Мао хватало времени и на общественную деятельность: он участвовал в организации добровольческого студенческого отряда по охране порядка и во главе его вместе с полицейскими отразил нападение солдат на училище; стал одним из организаторов студенческого общества «Обновление народа». Основными целями организации, согласно уставу, были «перестройка академической учебы, воспитание нравственности, улучшение сознания и нравов народа», а также «преобразования Китая и всего мира»[27].

В беседе с Эдгаром Сноу Мао вспоминал то время: «Во время зимних каникул мы отправлялись в пешие походы по полям, взбирались на горы, шли вдоль городских стен и пересекали водные потоки и реки. Если шел дождь, мы стаскивали рубахи и называли это дождевым душем. Если палило солнце, мы тоже раздевались и называли это солнечной ванной. Когда же дули весенние ветры, мы кричали, что это новый вид спорта – “ветряной душ”. В заморозки мы спали на голой земле и даже в ноябре купались в холодных реках. Все это называлось “закаливанием тела”»[28].

В 1913 году на парламентских выборах полную победу одержала партия Сунь Ятсена «Объединенный союз», накануне переименованная в Гоминьдан – Националистическую партию. Она выступала за установление в Китае демократической республики и считало допустимым средством борьбы вооруженное восстание против диктатуры. По приказу Юань Шикая в Шанхае в марте 1913 года был убит руководитель гоминьдановской фракции в парламенте Сун Цзяожэнь. В ответ в июле вспыхнуло восстание гоминьдановцев в провинции Цзянси, на востоке Китая. Тогда правительство Юань Шикая разогнало парламент и запретило Гоминьдан. Новый марионеточный парламент в декабре 1914 года провозгласил Юань Шикая пожизненным президентом. Япония в начале следующего года предъявила Юань Шикаю так называемые «21 требование», принятие которых означало бы превращение Китая в японскую колонию. Однако Юань Шикай принял большинство этих требований, в результате чего в Китае началось мощное антияпонское движение. В конце 1915 года Юань Шикай провозгласил себя императором, но спустя несколько месяцев умер от уремии. Эти события спровоцировали новую волну восстаний на юго-западе страны. Новым президентом был избран генерал Ли Юаньхун. В стране начались войны друг с другом многочисленных генералов-милитаристов. В Китае после Синьхайской революции так называли военных предводителей, обычно губернаторов провинций, чьи армии выполняли только их приказы. В армию охотно шли разорившиеся крестьяне и люмпены.

Опыт революции 1911 года и последующих междоусобиц привел Мао к выводу: «Не всегда убийство плохое дело… То, что мы называем злом, всего лишь образ, а не сущность»[29]. Он был убежден, что ради торжества того дела, которое он считал правым, убийство вполне допустимо. В этом отношении Мао не отличался от Ленина, Сталина и Гитлера.

Профессор Ян Чанцзи, преподававший в Чанше, был приглашен в Пекинский университет – самый либеральный в Китае. Мао был любимым учеником профессора, и летом 1918 года он вызвал Мао, только что окончившего педагогическое училище, в Пекин для включения в группу юношей и девушек, отправлявшихся учиться во Францию. В августе 1918 года Мао приехал в Пекин, но у него обнаружилoсь полное отсутствие способностей к иностранным языкам, в том числе к французскому, и во Францию он не поехал. Получив рекомендацию от Ян Чанцзи, Мао устроился на должность помощника библиотекаря Пекинского университета с окладом восемь долларов в месяц. Директор библиотеки профессор Ли Дачжао был одним из первых китайских марксистов. Он приветствовал большевистскую революцию 1917 года в России. Ли познакомил Мао с основами марксизма. Ли убеждал Мао: «Большевики основывают свою деятельность на учении немецкого экономиста, социалиста Маркса; их цель – ликвидировать государственные границы, препятствующие в настоящее время социализму, уничтожить капиталистический режим, при котором буржуазия присваивает прибыль… Большевики признают войну классовую, войну мирового пролетариата против мировой буржуазии. Они против войны, но не боятся ее. Они требуют работы для всех мужчин и женщин. Трудящимся мира необходимо объединиться в национальные союзы со своими руководящими органами. Все правительства должны быть образованы именно этими органами. Не будет конгрессов, парламентов, президентов, премьеров. правительственных кабинетов, законодательных учреждений, господ, зато будет объединенное собрание рабочих, решающее все. Производство станет собственностью занятых в нем людей. Отпадет надобность в какой-либо другой собственности, кроме этой. Собрания должны объединить пролетариев всего земного шара и, используя их огромную, могучую силу сопротивления, построить свободный мир. Как основу мировой федерации предполагается создать сначала федеративную демократическую республику Европы. В этом и заключаются принципы большевизма. Это и есть новое кредо мировой революции XX в.»[30] Русскую революцию Ли Дачжао сравнивал с «набатом гуманизма» и «зарей свободы»[31]. Мао к тому времени знал из газет о русской революции, знал и имена ее вождей Ленина и Троцкого, но еще представить себе не мог, что она является началом «новой эры» в истории человечества.

В конце ноября 1918 года Мао присутствовал при учреждении по инициативе Ли Дачжао «Общества по изучению Маркса». Вместе с ним Мао также посещал заседания общества «Молодой Китай». Мао также решил прослушать лекции в Пекинском университете по философии, новой литературе и журналистике. Большое влияние на него оказал Чэнь Дусю, декан колледжа гуманитарных наук и один из видных китайских марксистов.

Глава вторая

Начало революционной деятельности

Мао Цзэдун в тюрьме. 1924

Жена Мао Цзэдуна Ян Кайхуэй и их дети. 1924

Групповое фото Ассоциации выпускников Сянтаня (Первого педагогического университета) провинции Хунань. Мао Цзэдун во втором ряду, третий слева. 1919

Мао Цзэдун в 1919 году

С 1916 года мать Мао тяжело болела лимфаденитом – воспаленем лимфатических узлов. Разладилась и ее семейная жизнь. Еще до болезни Вэнь переехала к своим старшим братьям, в родную деревню Танцзято. Из-за чего она поссорилась с мужем, точно неизвестно. Ходили слухи, что Мао Шуньшэн сожительствовал с женой сына Ло Исю, и Вэнь не простила ему этого. Но Ло умерла еще в 1910 году, а отъезд матери Мао в Танцзято последовал значительно позже. Более вероятно, что причина конфликта была в характере отца Мао, который с годами сильно ухудшился и стал деспотическим, так что Вэнь Цимэй не смогла с ним дальше жить. Мао был всецело на стороне матери, которую любил и жалел. Он настаивал, чтобы она съездила с ним в город к врачам, но Вэнь отказывалась, чтобы не обременять любимого сына. Однако, получив в марте 1919 года сообщение о резком ухудшении состояния здоровья матери, Мао только через полтора месяца навестил ее. Его удерживали партийные дела. Мао стремился стать лидером, удовлетворить свое тщеславие и жажду власти.

Мать Мао скончалась 5 октября 1919 roда в возрасте 53 лет. Убитый гоpем и, вероятно, сожалея, что так мало уделял времени матери в последние годы, oн приехал на похороны и над могилой прочитал стихи:

C больничной койки мама звала сыновей.

Ее любовь не имела гpаниц!

Я бесконечно терзаюсь муками совести:

Ведь я так и не высказал ей слова благодарности.

Прожив долгyю жизнь, она заново постигает Будду.

Она не могла оставаться в этом мире.

Я плачу, но как же мне увидеть ее лицо?

Весенний ветер далеко-далеко, на южный берег, унес солнечный свет.

Осенний дождь без конца поливает слезами Шаошань[32].

В апреле 1919 года Мао вернулся в Хунань, где устроился на полставки в одну из городских начальных школ преподавать историю шесть часов в неделю. Параллельно Мао занялся политикой, мечтая о счастье народа и величии своей страны. Он не был еще твердым марксистом, испытывая также влияние анархизма. В Китае началось массовое антияпонское движение. Оно было спровоцировано решением Парижской мирной конференции оставить за Японией бывшую германскую колонию Киао-Чао (Циндао), на возвращении которой настаивал Китай, также объявивший в августе 1917 года войну Германии. Более 3 тысяч пекинских студентов вышли на демонстрацию и разгромили дома тех министров, которых считали прояпонски настроенными. Весь май и почти весь июнь пекинское студенчество устраивало забастовки и антияпонские демонстрации и митинги, которые привели к отставке министров, считавшихся сторонниками Японии. В других китайских городах прошли выступления солидарности с пекинскими студентами, причем в них участвовали не только студенты. В Китае развернулась кампания бойкота японских товаров. 7 мая 1919 года, в годовщину принятия Юань Шикаем «21 требования», на улицы Чанши вышло несколько тысяч человек, но были быстро рассеяны солдатами генерала Чжан Цзинъяо. Мао озаботился созданием Объединенного союза учащихся высших и средних учебных заведений провинции Хунань. Вскоре в Чанше прошла общегородская студенческая забастовка. Студенты активно участвовали в кампании бойкота и уничтожения японских товаров. Мао начал выпускать журнал «Сянцзян пинлунь» («Сянцзянское обозрение»). В его первом номере он писал: «Отбросив старые идеи и предрассудки, мы должны искать истину… Мы выступаем за объединение народных масс» против «угнетателей», к которым он отнес бюрократов, милитаристов и капиталистов. Но пока что Мао ориентировался на ненасильственные методы борьбы: «Мы откликаемся на “зов революции” – требования хлеба, свободы и равенства – требования “бескровной революции”. Иными словами, мы не провоцируем всеобщий хаос, не стремимся к некоей бесполезной “революции бомб” или “революции крови”»[33]. Удалось выпустить 4 номера газеты тиражом 5 тыс. экземпляров, а 5-й номер в августе был конфискован военными. В статьях, опубликованных в «Сянцзян пинлунь», Мао призывал к созданию союза всех угнетенных против угнетателей. К угнетенным он относил крестьян, рабочих, студентов, женщин, учителей начальных школ, полицейских и рикш. Для каждой из этих групп Мао предлагал создать профсоюзы.

В начале сентября Мао принял приглашение американо-китайского госпиталя Сянъя возглавить редакцию их журнала «Синь Хунань» («Новая Хунань»), добившись права самостоятельно определять редакционную политику. Но уже через четыре недели журнал был закрыт, хотя Мао отстаивал там лишь буржуазно-демократические ценности вроде равноправия мужчин и женщин и введения представительного правления.

Осенью 1919 года Мао завел роман с Тао И, любимой ученицей Ян Чанцзи, которая была на три года моложе его. Мао восклицал: «Любовь священна!.. Человеческая потребность в любви сильнее любой другой потребности. Ничто, кроме какой-то особой силы, не может остановить ее»[34]. Но уже к концу лета 1920 года бурный роман завершился, так как Тао не смогла принять большевистских идей, которыми увлекся Мао. Вообще Мао очень увлекался женщинами, но довольно быстро охладевал к своим избранницам. Кроме официальных жен, у него было много любовниц, особенно после того как он пришел к власти в Китае.

В конце 1919 года после разгона властями студенческой антияпонской демонстрации Мао и его товарищи организовали всеобщую забастовку с требованием отставки губернатора Хунани Чжан Цзинъяо. В ней участвовали 1200 преподавателей и более 13 тысяч учащихся. Мао прибыл в Пекин в составе хунаньской делегации, чтобы лоббировать смещение Чжан Цзинъяо, которого обвиняли в контрабанде наркотиков, невыплате зарплат учителям, похищении и убийстве политических противников, закрытии оппозиционных изданий, введении личной монополии на соль и фальсификации итогов выборов. Но правительство не стало принимать мер против губернатора Хунани. Чжан Цзинъяо лишился своего поста лишь в июне 1920 года не по воле правительства в Пекине, а проиграв борьбу за власть другому милитаристу, Тань Янькаю.

В беседе с Эдгаром Сноу Мао вспоминал: «Во время моей второй поездки в Пекин я много читал о событиях в России и жадно выискивал все то немногое из коммунистической литературы, что было доступно тогда на китайском языке. Три книги особенно глубоко врезались в мою память, утвердив меня в вере в марксизм. С тех пор, приняв правильное объяснение истории, я более не колебался. Этими книгами были “Коммунистический манифест” в переводе Чэнь Вандао (первая марксистская книга, опубликованная на китайском языке), “Классовая борьба” Каутского (сборник работ немецкого марксиста Карла Каутского (1854–1938), излагающий теорию Маркса о роли классовой борьбы в истории общества. – Б. С.) и “История социализма” Киркапа (книга 1892 года британского социалиста Томаса Киркапа (1844–1912). – Б. С.). К лету 1920 года я стал в теории и в какой-то мере на практике марксистом, и с того времени я и считаю себя марксистом»[35]. Осенью 1920 года Мао стал приверженцем независимости Хунани. Имелось в виду введение народного самоуправления в Хунани, равно как и в других провинциях, которые в последующем должны были объединиться в демократическую федерацию. Мао утверждал: «Китай – слишком огромен. Провинции сильно отличаются друг от друга психологически, по интересам, по уровню народной культуры… [В то же время] география Хунани и характер ее народа имеют свои великие ресурсы. Если они будут объединены в общенациональную организацию, их специфические сильные стороны будут не выявлены, и на пути их прогрессивного развития окажутся препятствия»[36]. По его словам, «если хунаньский народ сможет взять на себя инициативу сейчас, то за ним последуют провинции Шэньси, Фуцзянь, Сычуань и Аньхой, в которых существуют аналогичные условия. После чего, через десять или двадцать лет, они все смогут объединиться для того, чтобы решить ситуацию в целом во всей стране»[37]. В середине ноября 1920 года Мао приступил к строительству подпольных коммунистических ячеек в Чанше. В январе 1921 года он создал хунаньское отделение Социалистического союза молодежи, насчитывавшее более 20 членов. Кроме того, Мао удалось превратить общество «Обновление народа» в коммунистическое. К лету 1921 года в Китае имелось уже шесть коммунистических ячеек – в Шанхае, Пекине, Чанше, Кантоне, Ухани и Цзинани.

В январе 1920 года от рака желудка умер учитель Мао Ян Чанцзи. Мао не просто был опечален его смертью, но и стал самым активным из учредителей фонда его имени, призванного помочь семье преподавателя, оставшейся почти без средств к существованию. В сентябре Мао был назначен директором начальной школы при Первом провинциальном педагогическом училище в Чанше, а в декабре 1920 года женился на дочери своего учителя Ян Кайхуэй. Ранее под влиянием Мао она вступила в Социалистический союз молодежи. От традиционной свадебной церемонии и от приданого молодые отказались, как от «мещанства». «Я увидела ero сердце, – вспоминала Кайхуэй, – а он совершенно отчетливо увидел мое»[38].

Летом 1921 года Мао возглавил делегацию провинции Хунань на учредительный съезд компартии, состоявшийся в Шанхае. В нем участвовало всего двенадцать делегатов. В Китай прибыл представитель Коминтерна голландец Маринг, известный китайцам как Ма Линь. Но это был его коминтерновский псевдоним, настоящим же его именем было Хендрикус Йозефус Франсискус Мари Сневлит. В 1913–1918 годах Маринг жил в Нидерландской Ост-Индии (ныне Индонезия) и стал одним из основателей местной компартии. Теперь Маринга послали помочь создать компартию Китая. На учредительный съезд прибыло 12 делегатов (по два от Шанхая, Пекина, Ухани, Чанши и Цзинани и по одному от Кантона и Токио). Съезд открылся 23 июля в общежитии женской гимназии Бовэнь на территории французской концессии Шанхая. Через два дня после открытия съезда заседания, по соображениям конспирации, были перенесены в расположенный неподалеку дом одного из участников. В рядах КПК на тот момент насчитывалось всего 53 члена. Председателем съезда был избран делегат от Пекина Чжан Готао. Мао же стал одним из двух секретарей съезда.

I съезд КПК определил следующие цели: «а) вместе с революционной армией пролетариата свергнуть капиталистические классы, возродить нацию на базе рабочего класса и ликвидировать классовые различия; б) установить диктатуру пролетариата, чтобы довести до конца классовую борьбу вплоть до уничтожения классов; в) ликвидировать капиталистическую частную собственность, конфисковать все средства производства, как то: машины, землю, постройки, сырье и т. д., и передать их в общественную собственность; г) объединиться с III Интернационалом»[39].

Съезд привлек к себе внимание французской полиции. Большинство делегатов вынуждены были покинуть Шанхай. Они провели последнее заседание 31 июля на озере Наньху в Цзясине (провинция Чжэцзян). Делегаты единогласно избрали отсутствовавшего на съезде Чэнь Дусю секретарем Центрального бюро партии.

В конце 1921 года в Гуйлине (провинция Гуанси) Маринг встретился с Сунь Ятсеном, который был провозглашен в Кантоне чрезвычайным президентом Китайской Республики. Лидер Гоминьдана опирался на войска милитариста Чэнь Цзюнмина, контролировавшие часть провинции Гуандун. Маринг и Сунь говорили о возможном тайном союзе Гоминьдана с Советской Россией. Маринг предложил создать школу по подготовке военных кадров китайской революции и превратить Гоминьдан в политическую партию, которая объединила бы представителей различных слоев общества. Он пришел к выводу, что китайским коммунистам следует вступить в Гоминьдан, чтобы работать внутри него. При этом, как считал Маринг, КПК не должна «отказаться от своей самостоятельности. Наоборот, товарищи должны [были] вместе обсудить, какой тактики держаться внутри Гоминьдана… Виды на пропаганду этих маленьких групп [коммунистов], пока они организационно не соединятся с Гоминьданом, – заключал он, – очень печальны»[40]. Сунь Ятсен идею о вступлении коммунистов в Гоминьдан одобрил. Зато Чэнь Дусю и другие вожди КПК, включая Мао Цзэдуна, ее отвергли, чем очень разозлили Маринга.

После возвращения в Чаншу из Шанхая Мао был избран секретарем Хунаньского комитета КПК и приступил к созданию профсоюзов. В Чанше он основал Хунаньское отделение Всекитайского рабочего секретариата, которому пришлось конкурировать с основанной анархистами «Ассоциацией труда». Но уже в начале следующего года лидеры «Ассоциации труда» были схвачены военными и казнены. Тогда Мао считал рабочих главной движущей силой революции, хотя в Хунани промышленного пролетариата почти не было. К середине 1923 года Мао создал 22 профсоюза: шахтеров, железнодорожников, работников городского хозяйства и монетного двора, рикш, парикмахеров и др. с общим числом членов около 30 тысяч человек. Осенью 1922 года в забастовках участвовалo более 22 тысяч рабочих. Большинство из них завершились успехом – администрация вынуждена была пойти на уступки бастующим. Все требования носили экономический характер.

В мае 1922 года Мао избрали секретарем особого Сянского райкома, объединившего коммунистов Хунани и западной Цзянси, а в середине июня по совместительству – секретарем Исполнительного комитета Социалистического союза молодежи Чанши. 5 ноября 1922 года была создана Федерация профсоюзов Хунани, и Мао стал ее генеральным секретарем. В ноябре 1922 года в Хунани насчитывалось уже 230 коммунистов и комсомольцев, тогда как в Шанхае их было 110, в Кантоне – 40, в Цзинани – 20, а в провинции Аньхой – 15. В Гоминьдане тогда насчитывалось около 10 тысяч членов. В августе 1921 года Мао основал в Чанше под вывеской Университета самообразования школу для подготовки кадров КПК. Он сам стал Генеральным управляющим университета и оставил работу в Первом педагогическом училище.

Тем временем Чэнь Дусю доносил в Москву: «Большая часть рабочих – это ремесленники, еще состоящие в старых ремесленных цехах. Их мышление еще вполне патриархальное, к политике они относятся отрицательно. Они аполитичны. Количество современных рабочих очень мало, и хотя среди этих рабочих начинает развиваться политическое сознание, их требования не идут дальше прямого улучшения их положения и свободы для их организаций. Если мы попытаемся заговорить с ними о социализме и коммунизме, они испугаются и отдалятся от нас. Лишь очень немногие вступают в нашу партию, и то лишь через дружеские связи. Еще меньше число тех, кто понимает, что такое коммунизм, коммунистическая партия»[41].

В начале 1922 года группа общественных деятелей Китая, среди которых преобладали коммунисты, участвовала в съезда народов Дальнего Востока, проходившем в Москве. На съезде Ленин при встрече с китайской делегацией особо подчеркнул важность сотрудничества Гоминьдана и компартии. По возвращении Чжан Готао доложил в Центральное бюро КПК, что «большинство руководителей в Москве считают, что китайская революция должна быть направлена против империализма и внутренних милитаристов и реакционеров, которые находятся в сговоре с ним… Китайская революция должна объединить усилия различных групп революционных сил всего Китая. И в результате должно быть установлено сотрудничество между КМТ [Гоминьданом] и КПК. Ленин сам подчеркнул этот момент»[42].

12 августа 1922 года в Китай вернулся Маринг с инструкцией секретаря Исполкома Коминтерна Карла Радека о вступлении коммунистов в Гоминьдан, но с сохранением полной независимости и выходом из Гоминьдана тогда, когда компартия станет массовой партией. Также Маринг привез директиву главы Дальневосточного отдела Исполкома Коминтерна (ИККИ) Г.Н. Войтинского, предписывавшую «проводить всю свою работу в тесном контакте с тов. Филиппом», т. е. Марингом[43]. 25 августа Маринг посетил Сунь Ятсена. Суню представитель ИККИ сообщил, что Коминтерн советует КПК объединиться с Гоминьданом. Сунь согласился.

29–30 августа 1922 года под сильным нажимом Маринга, пригрозившего отлучить несогласных от Коминтерна и связанного с ним финансирования, ЦИК КПК на совещании в Ханчжоу согласился на вступление коммунистов в Гоминьдан для организации единого антиимпериалистического фронта. А зарубежное финансирование было чрезвычайно важно для китайских коммунистов! Без него они бы просто не смогли работать. В 1921 году Коминтерн предоставил КПК 16 650 китайских долларов, сами же коммунисты собрали только 1000 долларов. В 1922 году Коминтерн дал 15 000 долларов, КПК же не смогла собрать ни доллара. По мере роста рядов и вплоть до середины 30-х годов КПК могла функционировать, только получая помощь Кремля в размере не менее 30 тысяч американских долларов в месяц. Из этих денег оплачивался даже труд технических секретарей партийных организаций. В январе 1923 года Сунь Ятсен ввел коммунистов в руководство Гоминьдана, и после этого Москва стала поддерживать Гоминьдан.

Вплоть до апреля 1923 года Мао продолжал работу в Хунани. В ноябре 1922 года Маринг в письме главе Коминтерна Г.Е. Зиновьеву назвал партийную организацию Хунани лучшей в Китае.

24 октября 1922 года Кайхуэй родила сына, которого назвали Аньин (ань – берег, ин – герой). Имя младенцу подобрал сам Мао, очень довольный рождением первенца. Назвав его Аньин, Мао имел в виду героя, достигшего берега социализма. Но сыном Мао не занимался, поскольку был поглощен партийной работой.

Тем временем в местечке Цзянъянь, северном пригороде Ханькоу, милитарист У Пэйфу устроил расправу над бастовавшими железнодорожниками, многие были убиты и ранены. Мао в ответ организовал всеобщую забастовку на Чанша-Учанской железной дороге. Сянский райком совместно с общественными организациями Чанши провел антияпонскую демонстрацию, в которой участвовало около 60 тысяч человек. В апреле 1923 года губернатор Хунани милитарист Чжао Хэнти, с которым ранее Мао вполне ладил, отдал приказ о его аресте. Главе хунаньских коммунистов пришлось бежать. Он отбыл в Шанхай для работы в центральном аппарате партии. Но Чэнь Дусю еще в марте выехал в Кантон для установления связи с Сунь Ятсеном. Туда же должен был отбыть и ЦИК КПК, вместе с которым Мао прибыл в Кантон в начале июня.

За несколько дней до отъезда из Чанши Мао писал на страницах издававшегося Университетом самообразования журнала «Синь шидай» («Новая эпоха») следующее: «Если мы посмотрим на влиятельные группировки внутри страны, то увидим, что их три: революционно-демократическая, нереволюционно-демократическая и реакционная. Главной силой революционно-демократической группировки, конечно, является Гоминьдан; набирающая силы коммунистическая группировка сотрудничает с ним… Коммунистическая партия на время отказалась от наиболее радикальных взглядов, чтобы установить союз с относительно радикальным Гоминьданом… Это – источник мира и объединения, мать революции, магический эликсир демократии и независимости»[44].

По словам Маринга, Мао удручало то, что во всей Хунани с населением в 30 миллионов человек в профсоюзы вступило не более 30 тысяч, а потому «он махнул рукой на организацию рабочих и был настроен настолько пессимистически, что видел единственное спасение для Китая в российской интервенции»[45]. Но, возможно, Маринг сгустил краски, и Мао не столь пессимистически смотрел на перспективы китайской революции. Его воодушевил III съезд КПК, проходивший с 12 по 20 июня 1923 года в Кантоне. 40 делегатов представляли 420 членов партии, 110 из которых находились в тюрьмах. Женщин было 19 человек, а рабочих – 164. Более половины членов партии находились в Хунани, в организации, которую возглавлял Мао. Гоминьдан, хотя и значительно превосходил по численности КПК, имел сильные позиции в районе Кантона и в Шанхае. В тех же провинциях, где имелись ячейки КПК, гоминьдановцев либо не было, либо они уступали в численности коммунистам. На съезде Мао говорил, что «в Гоминьдане доминирует мелкая буржуазия… Мелкая буржуазия может временно возглавлять [революцию]. Вот почему нам следует вступить в Гоминьдан… Нам не надо бояться вступления… Крестьяне и мелкие торговцы – хороший материал для Гоминьдана»[46]. Мао впервые избрали в состав ЦИК, причем он получил 34 голоса – больше было подано только за Чэнь Дусю (40 из 40), Цай Хэсэнь и Ли Дачжао (по 37). Мао вошел также в узкое Центральное бюро из 5 человек. Главное же, он был избран секретарем и заведующим организационным отделом ЦИК.

Мао занялся и новым для себя крестьянским вопросом. Крестьянский труд он знал не понаслышке – сам работал в поле с шести лет, несмотря на то что его отец был довольно богатым человеком и нанимал батраков. Мао заявил на съезде: «В любой революции крестьянский вопрос являлся самым важным… Во все века китайской истории все восстания и революции опирались на крестьянские мятежи. Причина того, что Гоминьдан имеет базу в Гуандуне, заключается просто в том, что в его распоряжении находятся армии, состоящие из крестьян. Если китайская компартия тоже сделает упор на крестьянское движение и мобилизует крестьян, ей не составит труда достичь того, чего достиг Гоминьдан»[47]. Это вполне совпадало с директивой ИК Коминтерна, которая была приурочена к съезду, но прибыла только 18 июля: «Национальная революция в Китае и создание антиимпериалистического фронта необходимо будет сопровождаться аграрной революцией крестьянства против остатков феодализма. Только в том случае эта революция сможет быть победоносной, если в движение удастся вовлечь основную массу китайского населения – парцеллярное крестьянство»[48].

Вскоре после III съезда Мао вступил в Гоминьдан. Москва тем временем выделила Гоминьдану тайную финансовую помощь в 2 млн золотых рублей. В июне 1923 года в Кантон выехала первая группа советских военных советников для формирования гоминьдановской армии. В августе 1923 года М.М. Бородин сменил Маринга в качестве представителя Коминтерна при ЦИК КПК, одновременно являясь «высоким советником Гоминьдана» при Сунь Ятсене.

В конце июля 1923 года Мао вернулся из Кантона в Шанхай. Он считал, что «Сегодня в Китае вопрос национальной революции – единственный политический вопрос. Использовать силу народа для свержения милитаризма и находящегося с ним в сговоре иностранного империализма – вот историческая миссия китайского народа… Мы должны сейчас объединить народ всей страны в революционном движении… Очень важно, чтобы мы объединились и вместе боролись против общего врага за общие интересы… Мы все должны верить в то, что единственный путь спасения самих себя и всей нации – в национальной революции»[49].

В сентябре 1923 года Мао вернулся в Чаншу, чтобы помочь создать в Хунани ячейку Гоминьдана, чему мешали местные коммунисты. Между тем губернатор Хунани Чжао Хэнти при поддержке У Пэйфу одержал победу над милитаристом Тань Янькаем, которому симпатизировал Мао. Чжао Хэнти ввел военное положение, закрыл Университет самообразования, распустил Федерацию профсоюзов и отдал приказ об аресте Мао Цзэдуна. Тот ушел в глубокое подполье и стал пользоваться псевдонимом Мао Шишань («Каменная гора»). 13 ноября 1923 года Кайхуэй родила второго сына, которого назвали Аньцин («Молодец, достигший берега социализма»).

К концу декабря в Хунани насчитывалось 500 гоминьдановцев, но наибольшую активность среди них проявляли члены компартии. В исполнительном комитете провинциальной организации их было семь из девяти. Мао избрали делегатом на I съезд Гоминьдана, который открылся в Кантоне 20 января 1924 года. В тот момент в Кантоне, а также в провинциях Цзянси, Хунань и Хубэй насчитывалось более 11 тысяч членов Гоминьдана, в том числе в Кантоне 8218 членов. В КПК же состояло чуть более 100 человек. В съезде Гоминьдана участвовали 165 делегатов из 298, в том числе 23 коммуниста. По рекомендации Сунь Ятсена подавляющее большинство участников съезда проголосовали за вступление коммунистов в Гоминьдан. 10 коммунистов были избраны в ЦИК Гоминьдан, состоявший из 24 членов и 17 кандидатов, включая Мао.

В начале1924 года в Шанхае на территории французской концессии Мао и еще несколько активистов учредили Шанхайское бюро Гоминьдана. Французский полицейский инспектор, получив немалую взятку, обещал предупреждать гоминьдановцев о возможных акциях французских властей против них. В марте в качестве представителя ЦИК КПК Мао присутствовал на пленуме Центрального исполнительного комитета Социалистического союза молодежи в Шанхае, где познакомился с представителем Исполкома Коммунистического интернационала молодежи С.А. Далиным, который с тревогой писал Г.Н. Войтинскому, направленному в Китай в ноябре 1924 года: «Ты услышишь здесь от секретаря ЦК Мао (не иначе как ставленник Маринга) такие вещи, что у тебя волосы дыбом встанут. Как, например, [о том, что] Гоминьдан есть и была пролетарской партией и должна быть признана Коминтерном как его секция. По крестьянскому вопросу – классовую линию нужно бросить, среди бедного крестьянства нечего делать, нужно связаться с помещиками и чиновниками (шэньши) и т. д. Этот тип был представителем Партии в Союзе молодежи, и эту точку зрения он настойчиво, но, к счастью, безуспешно пытался проводить на пленуме Союза. Я послал письмо в ЦК партии с просьбой назначить нового представителя»[50]. Далина возмутил отход Мао от «классового подхода» и готовность сотрудничать с помещиками и чиновниками. С 1923 года СССР поставлял Гоминьдану оружие и деньги. В Кантоне работали более 20 советских военных советников, которые помогли создать официально открытую в июне 1924 года школу (или академию) Вампу на небольшом острове Чанчжоу недалеко от Кантона, готовившую офицерские кадры Национально-революционной армии Гоминьдана. На ее создание Москва выделила Сунь Ятсену 900 тысяч рублей. Во главе школы Сунь Ятсен поставил одного из своих ближайших соратников – генерала Чан Кайши. Начальником же политотдела школы стал коммунист Чжоу Эньлай, только что вернувшийся из Франции, а в дальнейшем ставший одним из ближайших соратников Мао.

В декабре 1924 года Мао из-за болезни вернулся из Шанхая в Чаншу на лечение, а в начале февраля 1925 года уже был на своей родине Шаошани. Родители к тому времени давно умерли. Здесь Мао провел семь месяцев и вел марксистскую пропаганду среди крестьян. Весной 1925 года Мао вместе с товарищами удалось создать в округе более 20 крестьянских союзов и две вечерние крестьянские школы. Он также учредил ячейку КПК и небольшую комсомольскую группу.

12 марта 1925 года от рака печени скончался Сунь Ятсен. Генерал Фэн Юйсян, бывший подчиненный У Пэйфу, в октябре 1924 года восстал против своего командующего, объявил себя сторонником Сунь Ятсена и занял Пекин. Он обратился за помощью к СССР. Вскоре к Фэну прибыли советские военные советники. В конце марта 1925 года армия Гоминьдана под командованием Чан Кайши одержала ряд побед, установив над восточной частью провинции Гуандун. В июне Чан подавил мятеж в юньнаньских и гуансийских войсках, подчинявшихся Гоминьдану.

15 мая 1925 года в Шанхае японец застрелил рабочего-коммуниста, организовавшего забастовку на японском предприятии. В связи с этим состоялась демонстрация протеста, которую расстреляли английские полицейские на центральной Нанкин-роуд. 10 китайцев были убиты и несколько десятков ранены. Тогда в Шанхае забастовали 200 тысяч человек. Для подавления забастовки на берег высадилась американская, английская и итальянская морская пехота. В новых столкновениях погиб 41 китаец и 120 были ранены. Забастовки на принадлежащих иностранцам предприятиях распространились на другие китайские города. Кантонское правительство поддержало забастовки. Летом 1925 года было сформировано Национальное правительство Китайской Республики во главе с преемником Сунь Ятсена левым гоминьдановцем Ван Цзинвэем. Войска Гоминьдана были сведены в единую Национально-революционную армию (НРА) Китая из 8 корпусов. Командиром 1-го корпуса, сформированного из курсантов Вампу, стал Чан Кайши. Мао на базе крестьянских союзов организовал общества «Отомстим за позор!». Он вместе с товарищами формировал молодежные агитационные бригады, которые пропагандировали в деревнях бойкот иностранных товаров – на этот раз всех, а не только японских, как это было в 1919 году. Иностранные товары продавались беспошлинно и подрывали китайскую промышленность. Чжао Хэнти издал приказ об аресте Мао Цзэдуна по обвинению в провоцировании аграрных беспорядков. Друзья заранее предупредили Мао о грозящем аресте, и он успел бежать. Один из служащих уездной администрации, знавший Мао, случайно прочел полученный его начальником приказ губернатора: «Немедленно арестовать Мао Цзэдуна. Казнить его на месте»[51]. Мао в закрытом паланкине под видом врача незамедлительно покинул Шаошаньчун и выехал в Чаншу, а в начале сентября отправился в Кантон, куда добрался в середине месяца. Из-за приступа неврастении он сразу же лег на две недели в госпиталь.

Осенью 1925 года Мао говорил: «Я верю в коммунизм и выступаю за социальную революцию пролетариата. Но гнет, как внутренний, так и внешний, который мы испытываем сейчас, не может быть уничтожен силами одного класса. Я выступаю за то, чтобы осуществить национальную революцию, в которой пролетариат, мелкая буржуазия и левое крыло средней буржуазии будут сотрудничать в целях реализации трех народных принципов Китайского Гоминьдана для того, чтобы свергнуть империализм, милитаристов, классы компрадоров и дичжу (то есть китайской крупной буржуазии и правого крыла средней буржуазии, которые тесно связаны с империализмом и милитаристами), и для того, чтобы установить совместное правление пролетариата, мелкой буржуазии и левого крыла средней буржуазии, то есть правление революционных народных масс»[52].

В начале октября Ван Цзинвэй пригласил Мао исполнять обязанности заведующего отделом пропаганды в ЦИК Гоминьдана. Он также редактировал журнал отдела пропаганды «Чжэнчжи чжоубао» («Еженедельник “Политика”»). Тем временем в Москве решили, что КПК должна не только стать массовой партией, используя для этого пребывание в Гоминьдане, но и захватить власть в Гоминьдане в союзе с левыми гоминьдановцами. В мае 1925 года Сталин в речи на юбилее Коммунистического университета трудящихся Востока (КУТВ) заявил: «В странах вроде Египта или Китая, где национальная буржуазия уже раскололась на революционную и соглашательскую партии, но где соглашательская часть буржуазии не может еще спаяться с империализмом, коммунисты уже не могут ставить себе целью образование единого национального фронта против империализма. От политики единого национального фронта коммунисты должны перейти в таких странах к политике революционного блока рабочих и мелкой буржуазии. Блок этот может принять в таких странах форму единой партии, партии рабоче-крестьянской, вроде “Гомин[ь]дан”, с тем, однако, чтобы эта своеобразная партия представляла на деле блок двух сил – коммунистической партии и партии революционной мелкой буржуазии. Такая двухсоставная партия нужна и целесообразна, – подчеркнул он, – если она не связывает компартию по рукам и ногам… если она облегчает дело фактического руководства революционным движением со стороны компартии. Такая двухсоставная партия не нужна и не целесообразна, если она не отвечает всем этим условиям, ибо она может повести лишь к растворению коммунистических элементов в рядах буржуазии, к потере компартией пролетарской армии»[53].

На II съезде Гоминьдана Мао стал кандидатом в члены ЦИК. Представителей КПК там стало 13 вместо 10, в том числе 7 полноправных членов вместо 3. Два члена компартии, Тань Пиншань и Линь Боцюй, стали членами Постоянного комитета ЦИК. Мао был утвержден исполняющим обязанности заведующего отделом пропаганды ЦИК, Тань Пиншань – заведующим организационным отделом, а Линь Боцюй – крестьянским. В феврале 1926 года, Центральный исполнительный комитет Гоминьдана обратился в Президиум ИККИ с официальной просьбой о принятии в Коминтерн. Политбюро ЦК ВКП(б) большинством голосов высказалось за прием на правах сочувствующей партии. Тем не менее Сталин счел прием Гоминьдана несвоевременным, и Кантону был дан уклончивый ответ, где говорилось, что Коминтерн видит в Гоминьдане союзника в борьбе против «мирового империализма» и, если ЦИК Гоминьдана будет настаивать на своей просьбе, она будет включена в повестку дня будущего VI конгресса Коминтерна.

Весной 1926 года Чан Кайши, уверенный, что единственной целью Москвы является советизация Китая, ввел в Кантоне военное положение, арестовал многих коммунистов и окружил войсками дома, где жили советские военные советники, с которыми Чан постоянно конфликтовал[54]. Чан Кайши распространил в Кантоне листовки, где утверждал: «Я верю в коммунизм и сам почти коммунист, но китайские коммунисты продались русским и “стали их собаками”, поэтому я против них»[55]. Чан требовал заменить главу советских военных советников Н.В. Куйбышева, который вел себя высокомерно по отношению к китайцам, и его заместителей. Ультиматум был принят, и Чан освободил арестованных. В конце мая в Кантон прибыл В.К. Блюхер, возвращения которого добивался Чан Кайши. После выступления Чан Кайши влияние левых в Гоминьдане резко упало. Ван Цзинвэй сказался больным и покинул Китай. На майском пленуме ЦИК Гоминьдана Чан потребовал запретить коммунистам критиковать Сунь Ятсена и его учение; передать председателю ЦИК Гоминьдана списoк коммунистов, желавших вступить в Гоминьдан; ограничить число коммунистов в ЦИК, провинциальных и городских комитетах Гоминьдана одной третью общего числа членов этих комитетов и запретить коммунистам заведовать отделами ЦИК; запретить членам Гоминьдана созывать совещания от имени Гоминьдана без разрешения партийного руководства; запретить членам Гоминьдана без разрешения участвовать в деятельности компартии и вступать в КПК. Все эти требования были приняты. Чан Кайши стал председателем Постоянного комитета ЦИК Гоминьдана, главой Военный совета и главнокомандующим НРА.

После мартовского выступления Чан Кайши Чэнь Дусю, а также Войтинский, а также советские лидеры Троцкий и Зиновьев склонялись к необходимости выхода КПК из Гоминьдана. Но Сталин решил иначе. Он приказал лишь пойти «на внутренние организационные уступки левым гоминьдановцам в смысле перестановки лиц»[56]. При этом помощь КПК из Москвы людьми и деньгами была усилена.

Мао пришлось уйти с поста заведующего отделом пропаганды. Он возглавил курсы руководителей крестьянского движения и преподавал крестьянский вопрос на курсах партийных и молодежных агитаторов провинции Гуандун. Мао также публиковал собственные статьи о принципах применения марксизма в китайских условиях. Он утверждал: «Мы уделяли слишком много внимания городскому населению, игнорируя крестьянство… Чем скорее мы уничтожим гнет крестьянства, тем скорее осуществим национальную революцию… Если мы хотим успеха национальной революции, мы должны защищать интересы крестьян… Только тот, кто поддерживает движение за освобождение китайских крестьян, – преданный революции член партии; все остальные – контрреволюционеры»[57].

В начале июля 1926 года, еще до разрыва с коммунистами, НРА, насчитывавшая около 100 тысяч солдат и офицеров, двинулась в Северный поход, как назвал его Чан Кайши, для разгрома армий милитаристов и объединения Китая. Ее союзником была 150-тысячная Националистическая армия маршала Фэн Юйсяна, вступившего в Гоминьдан. Но еще до начала Северного похода он потерпел крупное поражение от северокитайских милитаристов и мало чем мог помочь Чан Кайши. Противниками НРА были: маршал У Пэйфу в Центральном Китае (200 тысяч бойцов), маршал Сунь Чуаньфан в Восточном Китае (200 тысяч бойцов) и маршал Чжан Цзолинь в Северном и Северо-Восточном Китае (350 тысяч бойцов). Но в феврале 1926 года в Хунани восстание против У Пэйфу поднял генерал Тан Шэнчжи, перешедший на сторону кантонского правительства. Он установил контроль над Хунанью. Силы У Пэйфу были ослаблены, хотя он и смог отбить Чаншу. На помощь Тан Шэнчжи Чан Кайши бросил 1 полк и 1 бригаду, и войска У Пэйфу были полностью вытеснены из Хунани. После этого Чан Кайши отправился в Северный поход двумя колоннами: западной, целью которой было взятие столицы провинции Хубэй – трехградья Ухани (этот город состоял из трех городов – Учана, Ханьяна и Ханькоу), и восточной, которая должна была овладеть столицей провинции Цзянси Наньчаном.

Глава третья

Нанкинский переворот

Одного из участников осеннего бунта арестовывают. 1927

Празднование дня открытия третьего пленума Второго Центрального исполнительного комитета китайского Гоминьдана. Мао Цзэдун – третий справа во втором ряду. 1927

Мао Цзэдун в Ухане. 1927

В октябре 1926 года Ухань была взята НРА и объявлена столицей Китайской Республики. Туда переехала из Кантона часть министров вместе с Бородиным.

В начале ноября Мао выехал из Кантона в Шанхай, чтобы возглавить только что созданный комитет крестьянского движения ЦИК КПК. Тем временем Политбюро ЦК ВКП(б) приняло директиву, запрещавшую КПК бороться с «правыми»: «Пока опасность со стороны империалистов и севера существует и в перспективе борьба с ними неизбежна, Гоминьдан должен беречь всех своих возможных союзников и попутчиков… Согласны, что аграрная проблема должна быть поставлена в порядок дня практически и без крестьян победа невозможна. Однако немедленное развязывание гражданской войны в деревне, в обстановке разгара войны с империализмом и их агентами в Китае может ослабить боеспособность Гоминьдана»[58].

По приезде в Шанхай Мао предложил разработать конкретный «План развития крестьянского движения на современном этапе» не только в Гуандуне, но и в провинциях Хунань, Хубэй, Цзянси и Хэнань, где действовали отряды НРА, в провинции Сычуань, добровольно признавшей власть Гоминьдана, и в провинциях Цзянсу и Чжэцзян, куда гоминьдановские войска должны были войти в ближайшее время. ЦИК КПК принял этот план, а в конце ноября Мао прибыл в Ханькоу. Тем временем Чан Кайши в ноябре 1926 года взял Наньчан.

В Ухани Бородин организовал Временное объединенное совещание партийно-правительственных органов, взявшее на себя всю полноту власти в районах, контролируемых Гоминьданом, и состоявшее из левых гоминьдановцев и трех коммунистов. Вечером 13 декабря в Ханькоу состоялось совещание ЦИК КПК с Бородиным и Войтинским. Чэнь Дусю предложил убедить «правых» «объединить вооруженные силы с народом». Он заявил: «Мы должны постараться объяснить служащим и рабочим, что им не следует выставлять чересчур высокие требования… Нынешняя борьба за снижение арендной платы, процентных ставок и т. д. является для крестьянства гораздо более неотложной, более необходимой, чем разрешение аграрного вопроса»[59]. Мао возражал Чэню, но большинство его не поддержало. В Наньчан из Кантона прибыл глава Национального правительства Тань Янькай в сопровождении консервативных министров. Чан срочно созвал в Наньчане совещание Политсовета ЦИК Гоминьдана, учредившее Временный Центральный политический совет. В начале февраля Чан Кайши потребовал немедленного отзыва Бородина с заменой его любым другим представителем.

В конце 1926 года Мао прибыл в Чаншу на I крестьянский съезд Хунани. Он выступил перед делегатами крестьянского и рабочего съездов. Мао заявил: «Пока еще не пришло время свергать дичжу (помещиков, крупных землевладельцев. – Б. С.). Мы должны им сделать некоторые уступки. В национальной революции пора свергать империализм, милитаристов, тухао (мироеды, кулаки. – Б. С.) и лешэнь (зажиточные сельские чиновники. – Б. С.), сокращать арендную плату и ростовщический процент, повышать оплату труда батраков. Все это – составляющие крестьянского вопроса… Крестьянский вопрос имеет экономический характер. Теперь мы хотим уменьшения арендной платы, но в период национальной революции мы не собираемся забирать землю для себя»[60].

Главное противоречие в Китае было между люмпенами, т. е. теми, кто не работал на земле, не владел ею и не имел легальных средств существования, и земледельцами, куда относились как крупные и мелкие владельцы земли, так и крестьяне-арендаторы. Опираясь на военную силу, милитаристы фактически грабили сельское население, постоянно повышая налоги. От этого страдали все, кроме люмпенов. Именно в последних Мао видел союзников коммунистов в деревне и еще в январе 1926 года призывал принимать их в крестьянские союзы, тогда как Гоминьдан принял специальные постановления, запрещавшие принимать в крестьянские союзы «бандитов». Но на практике эти запреты не соблюдались. В союзы принимали люмпенов, а нередко в крестьянские союзы преобразовывались тайные общества, имевшие криминальный характер. Если к июлю 1926 года в Хунани насчитывалось 400 тысяч членов различных крестьянских объединений, то к декабрю – уже более 1 300 тысяч. Мао провел обследование в пяти уездах Хунани и собрал большой материал о развитии крестьянского движения. Его «Доклад об обследовании крестьянского движения в провинции Хунань» имел успех в партии. Мао утверждал: «Скоро во всех провинциях центрального, северного и южного Китая поднимутся сотни миллионов крестьян. Их натиск будет стремителен и грозен, как буря, и никаким силам подавить его не удастся. Они разорвут все связывающие их путы и быстро двинутся по пути к освобождению… Все революционные партии и революционные товарищи предстанут перед их судом, будут испытаны ими и приняты или отвергнуты. Возглавить ли их и руководить ими, стоять ли позади и, размахивая руками, критиковать их или же выступить против них и бороться с ними? Каждый китаец волен выбирать свой путь, но ход событий заставит каждого сделать свой выбор как можно скорее… все те, кого шэньши (чиновники. – Б. С.) прежде презирали, втаптывали в грязь, для кого не было места в обществе, кто был лишен права сказать свое слово, теперь подняли голову, и не только подняли голову, но и взяли власть в свои руки. В сельских крестьянских союзах (самых низовых) они (люмпены. – Б. С.) господа положения и превратили эти союзы в грозную силу. Они занесли свои загрубелые руки над головами шэньши. Они связывают лешэнь веревками, надевают на них высокие колпаки и водят по деревням… Их резкие, беспощадные обвинения каждый день терзают уши шэньши. Они издают приказы и командуют всем. Раньше они были ниже всех, а теперь стоят выше всех; отсюда и разговоры о том, что все перевернулось вверх дном»[61].

Доклад Мао горячо одобрил не только ЦИК КПК, но и Москва. Первые две главы перепечатал на русском и английском языках журнал Исполкома Коминтерна «Коммунистический Интернационал». На 7-м расширенном пленуме ИККИ была принята резолюция, в которой указывалось на необходимость поставить вопрос аграрной революции на видное место в национально-освободительном движении. Все это делало разрыв между коммунистами и Гоминьданом неизбежным.

Состоявшийся в Ухани в марте 1927 года 3-й пленум ЦИК Гоминьдана под давлением «левых» принял ряд резолюций, направленных на ограничение власти Чан Кайши, и лишил его в том числе поста председателя Постоянного комитета ЦИК. Мао Цзэдун, получивший по решению пленума наряду с другими пятью кандидатами в члены ЦИК решающий голос, активно участвовал в работе Пленума, в том числе в подготовке резолюции по крестьянскому вопросу и обращения пленума к крестьянам, которые получились довольно радикальными. Чан Кайши объявил о поддержке решений пленума, но только для того, чтобы закончить подготовку к перевороту. Левые же гоминьдановцы сразу после пленума отдали тайный приказ генералу Чэн Цяню, командовавшему войсками НРА на правом берегу Янцзы, арестовать Чан Кайши, как только представится такая возможность.

21 марта в Шанхае вспыхнуло народное восстание. На следующий день в освобожденный рабочими дружинами Шанхай вошли части НРА. Еще через день был взят Нанкин. 1 апреля в Шанхай из Европы вернулся Ван Цзинвэй, а уже 10 апреля он был в Ухани. Мао же в начале марта стал руководителем Центральных курсов крестьянского движения Гоминьдана в Учане. В конце марта его избрали одним из руководителей только что созданной Всекитайской крестьянской ассоциации. На подготовительной конференции по созыву Общенационального съезда крестьянских союзов Мао предложил «осуществить широкое перераспределение земли»[62].

Ян Кайхуэй помогала мужу в политической деятельности. В начале 1922 года она стала членом КПК, а в 1924 году присоединилась к Мао в Шанхае, где организовала вечернюю школу на хлопковом комбинате. В начале 1927 года жена помогала Мао готовить доклад о крестьянском движении в провинции Хунань. 4 апреля 1927 года Кайхуэй родила третьего сына. Отец вначале назвал его Аньминь («Народ, достигший берега социализма»), но затем изменил имя на Аньлун («Дракон, достигший берега социализма»). Под «драконом» подразумевалось крестьянское движение.

24 марта Нанкин был обстрелян с британских и американских кораблей в связи с нападением на нескольких иностранцев, включая британского консула. В конце марта Москва потребовала от КПК «всячески избегать столкновений с Национальной армией в Шанхае и ее начальниками»[63]. Но Чан Кайши уже принял решение о перевороте. Он получил крупный заем на 3 миллиона китайских долларов от Шанхайской банковской корпорации, которая обещала выдать еще 7 миллионов долларов в случае успеха переворота. Чан заключил соглашение о совместных действиях с мафиозной группировкой «Цинбан» («Зеленый клан»), предоставившей в его распоряжение несколько десятков тысяч своих вооруженных боевиков. Он начал действовать. За первые два дня переворота в Шанхае, 12 и 13 апреля, было убито более 5 тысяч человек и примерно столько же арестовано. Мао выступал на заседании Земельного комитета ЦИК Гоминьдана, призывая немедленно начать аграрную революцию, однако большинство во главе с Ван Цзинвэем его проект резолюции не приняло. 18 апреля Чан Кайши создал в Нанкине новое Национальное правительство без участия коммунистов и левых гоминьдановцев.

27 апреля в Учане открылся V съезд КПК. 82 делегата представляли 57 967 членов партии. Но в Шанхае и Кантоне организации КПК уже были разгромлены. На съезде присутствовали Ван Цзинвэй, Тань Янькай и другие лидеры левых гоминьдановцев. Мао вспоминал о съезде: «Я потребовал скорейшего усиления борьбы за землю, но мое выступление даже не дискутировалось, так как Центральный комитет, в котором также господствовал Чэнь Дусю, отказался поставить его на обсуждение. Съезд дезавуировал земельную проблему, определив землевладельца [дичжу] как “крестьянина, который владеет более 500 му (33 га. – Б. С.) земли” – абсолютно неверная и не соответствующая действительности формулировка, на основе которой нельзя было развивать классовую борьбу»[64]. Мао был избран кандидатом в члены ЦК КПК (ЦИК был переименован в ЦК), но он больше не возглавлял комитет крестьянского движения, реорганизованный в крестьянский отдел и получивший нового руководителя.

28 апреля в Пекине северным милитаристом Чжан Цзолинем был казнен Ли Дачжао, арестованный вблизи Советского представительства, и еще 19 руководителей Северного бюро КПК.

13 мая против уханьского правительства, в котором объединились левое крыло Гоминьдана и коммунисты, восстала 14-я отдельная дивизия генерала Ся Доуиня. Ее наступление на Ухань удалось отбить во многом благодаря Мао, который сформировал крестьянские отряды самообороны. Но 21 мая восстал один из полков НРА в Чанше и устроил там резню коммунистов. За двадцать дней там было убито более 10 тысяч человек. Еще 10 тысяч коммунистов были казнены в уездах Сянтань и Чандэ. Богатые сельские кланы при поддержке НРА вырезали целые деревни.

Гоминьдановский генерал Хэ Цзянь в конце 1927 года послал солдат в Шаошань выкопать из могилы кости родителей Мао и разбросать их по склонам гор, что, согласно поверьям, должно было самым негативным образом повлиять на судьбу самого Мао. Однако солдаты не знали место захоронения родителей Мао, а крестьяне категорически отказывались указать им, где находятся могилы. Когда солдаты стали угрожать им, один крестьянин ловко обманул их. Он отвел людей Хэ Цзяня к могиле предков одного богача тухао, которую солдаты и раскопали, разбросав по склонам кости предков богача, а не вождя коммунистов.

Сталин потребовал от ЦК КПК организовать 8 или 9 дивизий революционных крестьян и убедить левых гоминьдановцев, что, если они «не научатся быть революционными якобинцами, они погибнут и для народа, и для революции… Верхушку Гоминьдана надо обязательно освежить и пополнить новыми лидерами, выдвинувшимися в pазгар революции, а периферию надо расширить за счет миллионов из рабкрестсоюзов… Надо ликвидировать зависимость от ненадежных генералов… Пора начать действовать. Надо карать мерзавцев»[65]. Эти требования были абсолютно утопичны, поскольку надежных войск в руках КПК почти не было. Чэнь Дусю сказал с горькой иронией: «Раньше Зиновьев указывал нам помогать буржуазии, а теперь Сталин предлагает нам в 24 часа провести аграрную революцию»[66].

Понимая, что Ухань обречена, Мао вместе с братьями решил пробраться в родную Хунань. С разрешения Постоянного комитетa Политбюро Мао отправился в Чаншу. Незадолго до этого восстал учинивший резню в Чжэнчжоу, столице провинции Хэнань, Фэн Юйсян, считавшийся последней надеждой коммунистов и левых гоминьдановцев. Под давлением Москвы Чэнь Дусю ушел в отставку, а следом с коммунистами порвал Ван Цзинвэй.

Мао пришел к верному выводу о том, что борьба коммунистов за власть в Китае может увенчаться успехом, только если компартия создаст собственные вооруженные силы. Он заключил, что в Китае с его многочисленными армиями милитаристов только «винтовка рождает власть»[67].

4 июля на заседании Постоянного комитета Политбюро в Ханькоу Мао, только что вернувшийся из Хунани, предложил хунаньскому крестьянскому союзу «уйти в горы» для того, чтобы там, в горах, «можно было создать военную базу». «Как только изменится обстановка (Мао намекал на неизбежный разрыв Ван Цзинвэя с коммунистами. – Б. С.), мы будем бессильны, если не будем иметь вооруженные силы»[68]. Армию Мао предполагал формировать из люмпенов, а также бывших военнослужащих-солдат под строгим политическим контролем со стороны КПК. Но в тот момент его инициатива не имела последствий. Правда, после отставки Чэня новый руководитель КПК Цюй Цюбо одобрил план Мао по уходу в горы, но лишь как запасной вариант на случай поражения восстания, которое коммунисты собирались поднять в провинциях Хунань, Хубэй, Гуандун и Цзянси и в 4-м корпусе НРА, где было много коммунистов.

Сталин тем временем направил в Китай нового представителя, В.В. Ломинадзе, который прибыл в Китай в конце июля и сразу обвинил руководство КПК в том, что оно не пыталось добиться того, чтобы пролетариат возглавил революцию. Сталин выделил для КПК 15 тысяч винтовок, 10 миллионов патронов, 30 пулеметов и четыре горных орудия при двух тысячах снарядов, всего на сумму один миллион сто тысяч рублей. Оружие предполагалось послать через Владивосток в один из портов Китая, который коммунистам предстояло захватить в ходе восстания.

В ночь с 31 июля на 1 августа 1927 года произошло подготовленное КПК восстание в войсках НРА в Наньчане. Партийное руководство восстанием осуществлял Чжоу Эньлай. Военными же руководителями были командир 20-го корпуса Хэ Лун, член КПК Е Тин, командир одной из дивизий 11-го корпуса, и командир инструкторского полка 9-го корпуса коммунист Чжу Дэ. Повстанцев было более 20 тысяч. Они взяли Наньчан и, согласно плану, должны были идти в Гуандун, чтобы провозгласить там создание нового революционного правительства. Но в конце сентября – начале октября они были разбиты в районе порта Сватоу (восточный Гуандун), где рассчитывали получить советское оружие. Хэ Лун бежал в Гонконг, Е Тин пробился в гуандунский уезд Луфэн и пытался создать там военную базу, а Чжу Дэ с отрядом в тысячу бойцов начал поход в к границе провинций Гуандун и Цзянси.

Мао 7 августа участвовал в чрезвычайном совещании ЦК КПК в Ухани на квартире одного из советских советников уханьского правительства. Он заявил, что «нам следует уделять величайшее внимание военным делам. Мы должны знать, что политическая власть рождается из дула винтовки»[69]. Он предложил конфисковывать излишки земли свыше 50 му (3,3 га) на семью. Он также предложил взять в союзники бандитов-люмпенов и членов тайных обществ, члены которых были объединены общими политическими или чисто криминальными целями и часто в истории Китая поднимали восстания против властей. Позицию Мао раскритиковал Ломинадзе, однако по итогам голосования он все же был избран кандидатом в члены Временного политбюро, хотя большинству участников совещания позиция Мао казалась слишком радикальной.

После совещания Мао был послан в Хунань специальным представителем ЦК для организации «восстания осеннего урожая». Но в Чанше из 3000 членов партии в результате гоминьдановского террора генерала Сюй Кэсяна в живых осталось не более сотни. На совещании в Чанше 18 августа Мао говорил: «Если мы хотим развернуть восстание, оно не должно опираться только на силу крестьян. Нужна поддержка со стороны армии. Восстание может состояться только при участии в нем одного или двух полков, в противном случае оно потерпит поражение»[70]. 31 августа Мао выехал из Чанши на границу провинций Хунань и Цзянси, где предполагалось начать восстание. Он настаивал на ограничении размаха восстания и не собирался брать Чаншу. Он хотел лишь создать освобожденный район в горах.

Восстание, начавшееся 9 сентября, довольно быстро завершилось полным поражением. Восставшим солдатам и офицерам крестьяне и рабочие, запуганные террором, не оказали серьезной помощи. Не удалось даже вывести из строя железную дорогу. Члены хунаньского парткома отказались от штурма Чанши. С уцелевшими 1,5 тысячами повстанцев Мао решил пробиваться на юг, вдоль границы провинций Хунань и Цзянси, в направлении высокогорного района Цзинган. 21 сентября они начали трудный поход. 27 октября отряд Мао, потерявший за время похода треть своего состава от болезней и дезертирства, достиг поселка Цыпин, центра Цзинганского района с 15-миллионным населением. В конце ноября Мао создал Собрание рабочих, крестьянских и солдатских депутатов и Народное собрание – правительство Цзинганского района. Ему также удалось поладить с местными бандитами.

В сентябре 1927 года руководство КПК через советского консула в Ханькоу получило указание Сталина о выходе из Коминтерна. Все антигоминьдановские восстания коммунистов, в том числе крупнейшее в Кантоне, потерпели поражение. Численность компартии в результате террора снизилась c 58 до 10 тысяч человек. Остаткам повстанцев пришлось отступить в отдаленные и труднодоступные, преимущественно горные районы.

На расширенном совещании Временного политбюро в Шанхае с 7 по 14 ноября 1927 года, по настоянию советских эмиссаров, Мао вменили в вину отказ от штурма Чанши и вовлечения в восстание крестьянских масс. В наказание его вывели из кандидатов в члены Временного Политбюро и из членов хунаньского провинциального комитета партии. Об этих решениях Мао узнал только в марте 1928 года. Прибывший в Цзинган особоуполномоченный вновь созданного партийного комитета южной Хунани Чжоу Лу отстранил Мао также от руководства фронтовым комитетом и назначил командиром 1-й дивизии. При этом ему не доверили даже партийную работу, поручив ее комиссару одного из полков.

Глава четвертая

Северный поход Мао

Мао Цзэдун в Яньани. 1930

Члены Центрального бюро Советского района Коммунистической партии Китая. 1931

Хэ Цзычжэнь и Мао Цзэдун. 1930-е годы

В апреле 1928 года в предгорья Цзингана вышли войска Чжу Дэ, отступавшие из Гуандуна, численностью более 2000 человек. Через несколько дней это войско соединилось с отрядом Мао Цзэдуна в несколько сот человек. Объединенный отряд по решению особого комитета провинции Хунань получил название 4-го корпуса Рабоче-крестьянской революционной армии Китая (в июне 1928 года Рабоче-крестьянскую армию переименовали в Красную).

Противник Мао – Чжоу Лу к тому времени попал в плен к гоминьдановцам и был казнен. Это расчистило для Мао путь к руководству. В самом конце апреля Мао получил известие из провинциального комитета Цзянси о его назначении секретарем вновь образованного особого комитета пограничного района Хунань-Цзянси. В ноябре 1928 года Мао также стал секретарем заново созданного фронтового комитета, подчинявшегося Цзянсийскому комитету партии.

Вместе с войсками Чжу Дэ в Цзинган пришли и многочисленные отряды хунаньских люмпенов, привыкших грабить население. В Цзинганском районе к маю 1928 года собралось около 18 тысяч бойцов, но большинство из них не было обучено и не имело никакого представления о дисциплине, являясь люмпенами-бандитами из Хунани и Цзингана. На 18 тысяч бойцов имелось лишь 2000 винтовок и несколько пулеметов. В Цзингане конфисковывалась и передавалась в собственность коммунистического правительства провинции вся земля, которая теперь распределялась между крестьянами строго по числу едоков. Все получившие землю принуждались к труду, а купля-продажа земли запрещалась. Многие крестьяне вместе с дичжу предпочли бежать из Цзингана, особенно после того, как несколько человек, сопротивлявшихся переделу, были расстреляны. По словам Мао, «крестьяне из коренного населения в большинстве своем перешли к белым, надели белые повязки и вместе с войсками рыскали в горах и жгли дома», тогда как «пришлые крестьяне поселились в их домах, конфисковали их скот, одежду и другое имущество»[71]. Закрылись рынки, почти полностью исчезли соль, ткани, лекарства и многое другое. Пришлось ввести продразверстку, а финансирование похода провести за счет денег считавшихся богатыми крестьян и тухао, которые вынуждены были давать их под угрозой ареста. По словам Мао, «c нынешнего момента нашей основной стратегией борьбы в деревне является… истребление дичжу и лешэнь, а также их приспешников без малейшего снисхождения, устрашение богатых крестьян методами красного террора для того, чтобы они не поддерживали класс дичжу»[72].

В конце лета на перевале Хуанъян красноармейцы Мао и Чжу разгромили один из полков 8-го корпуса НРА. В связи с этим Мао сложил стихи:

У подножья горы каждый видит знамена и флаги,

Барабаны и трубы на горных вершинах слышны.

Окружили враги нас и давят несметною силой,

Но мы встанем стеной и не дрогнем, не сдвинемся мы.

Мы уже, словно крепость, врагу перекрыли дорогу,

Но теперь, как стена, путь ему преградит воля масс.

С рубежа Хуанъян нам орудий доносятся звуки:

Извещают они, что враги отступили в ночи[73].

Но из-за голода из 18 тысяч бойцов к началу 1929 года у Мао осталось не более 6 тысяч. Остальные дезертировали. В начале января 1929 года Мао Цзэдун и Чжу Дэ решили перебазироваться в южную часть провинции Цзянси, на границу с Фуцзянью, где было много хакка (так называли выходцев из северных провинций, переселившихся в южные провинции много веков назад, но так и не ассимилировавшиxся. Слово «хакка» на диалекте северян означает «гости»). Они подвергались дискриминации со стороны коренных южан. Мао достаточно быстро понял, что надо опираться на люмпенов, а также на угнетенные кланы «хакка» – «чужаков», и эта стратегия в конечном счете привела его к победе. Но до победы было еще далеко.

14 января войска Чжу Дэ и Мао численностью немногим более 3600 человек двинулись из Цзингана на юг. В Цзингане остались только пришедшие туда в декабре 1928 года пять рот 5-го корпуса Пэн Дэхуая, переформированные в 30-й полк 4-го корпуса, раненые и больные солдаты 4-го корпуса, а также отряды союзных Мао бандитов Юань Вэньцая и Ван Цзо. Командование этими силами было возложено на Пэн Дэхуая.

В середине 1928 года Чан Кайши объединил Китай под своей властью, с помощью военной силы подчинив себе северные провинции. Китай был поделен на 28 провинций и две территории (Внутреннюю Монголию и Тибет), а столицей был провозглашен Нанкин.

В июне-июле 1928 года был созван VI съезд КПК, на котором присутствовало 118 делегатов. Он проходил в СССР, в селе Первомайское Наро-Фоминского района Московской области. На съезде политика восстаний была оценена как ошибочная. Радикальные взгляды Мао были подвергнуты критике. Цюй Цюбо заявил: «Нашим лозунгом в борьбе не должна быть конфискация земли у крестьянства. Правда, среди наших товарищей были такие ошибки еще осенью прошлого года, но ЦК был против и по этому вопросу дал свои директивы, указав на неправильность такого взгляда»[74]. Однако Мао был заочно избран полноправным членом Центрального комитета.

Только в начале января 1929 года до Мао дошли основные резолюции VI съезда КПК. Ничего менять в своей политике он не собирался, но ответил ЦК: «Мы полностью согласны с решениями Коммунистического Интернационала по китайскому вопросу. Действительно, этап, который переживает сейчас Китай, – это этап буржуазно-демократической революции… В стране нет никакого революционного подъема… Резолюции VI съезда совершенно правильны, и мы принимаем их с огромной радостью»[75]. Но при этом отметил: «Что же касается вопроса об отмене конфискации земли у крестьян-собственников, то в пограничных районах народной власти земля уже полностью конфискована, и, само собой разумеется, поднимать этот вопрос вновь нельзя»[76].

В середине января 1929 года Мао Цзэдун и Чжу Дэ покинули Цзинган и вскоре вышли в горный район Лофучжан на пересечении границ провинций Фуцзянь, Гуандун и Цзянси. Красноармейцы призывали люмпенов и бедных арендаторов захватывать и делить чужую землю, не платить долги и арендную плату и создавать партизанские отряды. Над теми, кого считали богатыми, издевались, а порой убивали. Чжу Дэ и Мао в одном из воззваний к населению захваченного ими города писали: «Красная армия – это армия, которая стремится к благополучию рабочих и крестьян. Изо всех сил она защищает и купечество. В ней – строжайшая дисциплина, она и ни на кого не покушается. В связи с нехваткой продовольствия мы письменно обращаемся к вам с просьбой: будьте так добры, соберите для нас пять тысяч больших иностранных долларов для выплаты жалования солдатам, семь тысяч пар соломенных сандалий, семь тысяч пар носков и 300 штук белого холста, а также 200 носильщиков. Это дело срочное, и все должно быть доставлено к нам, в штаб-квартиру, к 8 часам вечера. Мы надеемся, что вы сделаете то, что мы просим, без всяких задержек. Если же вы не ответите на наши просьбы, это будет доказательством того, что купцы города Нинду сотрудничают с реакционерами, стараясь навредить Красной армии. В этом случае мы будем вынуждены сжечь все реакционные торговые лавки Нинду и пресечь ваше предательство. Не говорите, что мы вас не предупредили заранее»[77]. Доход давала также торговля опиумом, к которому Чжу Дэ питал пристрастие.

Опиум масштабно стали завозить в Китай британцы из индийской Бенгалии еще в конце XVIII века. И уже в начале XIX века Китайская империя тратила на покупку опиума 11 % своего серебра в монетах и слитках. Торговля опиумом стала самой прибыльной в мире. Формально курение опиума было запрещено в империи Цин еще в 1729 году, но фактически никогда не соблюдался. С начала XIX века опиумной торговлей с Китаем, кроме британцев, активно занимались также американские бизнесмены, в том числе предки президента Франклина Делано Рузвельта и представители других богатейших семей штатов Новой Англии. В середине XIX века в Китае насчитывалось около 2 млн наркоманов. Попытки китайских властей запретить торговлю опиумом привели к двум т. н. «опиумным войнам» с Британской империей в 1839–1842 и в 1856–1860 годах, закончившихся полным разгромом Китая. После Второй опиумной войны торговля опиумом была полностью легализована и фактически было разрешено употребление опиума и выращивание опийного мака в Китае. В конце XIX века опиум курили даже в императорском дворце. В начале XX века в Китае насчитывалось до 15 млн наркоманов. Наркобизнес процветал в Китае вплоть до 1949 года. Только коммунисты после своей победы смогли прекратить наркоторговлю и запретить выращивание опийного мака[78].

В Цзингане Мао весной 1928 года, не разводясь c Ян Кайхуэй, которая осталась в Хунани вести подпольную работу, сошелся с 18-летней Хэ Цзыжэнь, на 11 лет ставшей его фактической женой. Она была прекрасным стрелком, за что получила среди партизан прозвище «девочка-генерал с двумя стволами». В конце мая 1929 года в западной Фуцзяни Хэ Цзыжэнь родила Мао девочку. Он дал дочери имя Цзиньхуа (Золотой цветок). По настоянию Мао из-за тягот походной жизни Цзиньхуа отдали в приемную крестьянскую семью в провинции Фуцзянь. Мао хотел найти дочь после победы революции, но они с Цзычжэнь так и не смогли разыскать ее. Брат Хэ Цзычжэнь нашел и признал Цзиньхуа только в 1973 году. Но она так и не видела своих настоящих родителей в сознательном возрасте.

В боях с правительственными войсками и отрядами крестьянской самообороны красноармейцы несли потери. В апреле неожиданно пришло письмо из Шанхая, срочно отзывавшее Мао и Чжу из армии в распоряжение ЦК и требующее разделить их армию на мелкие отряды. Оба ответили, что заменить их некем, и отказались дробить армию. В ответном письме Мао изложил основы партизанской тактики: «Рассредоточивать войска, чтобы поднимать массы, и сосредоточивать войска, чтобы расправляться с противником»; следовать правилу: «враг наступает – мы отступаем; враг остановился – мы тревожим; враг утомился – мы бьем; враг отступает – мы преследуем»; «при создании стабильных отторгнутых районов применять тактику волнообразного продвижения; в случае преследования сильным противником кружить, не уходя далеко от базы»; «при наименьшей затрате времени, применяя наилучшие методы, поднять наиболее широкие массы»[79].

В связи с переходом в СССР к политике сплошной коллективизации и ликвидации кулачества как класса летом 1929 года Политсекретариат ИККИ направил ЦК КПК письмо, где призывал беспощадно бороться с кулаком и одобрял деятельность Мао Цзэдуна и Чжу Дэ, чьи «партизанские отряды… несмотря на неоднократные попытки их подавления со стороны реакции, не только сумели сохранить свои кадры, но за последнее время достигли известных успехов в провинции Фуцзянь»[80]. 7 февраля 1930 года Мао принял новый закон о земле, провозгласивший принцип раскулачивания: «Что касается земель, холмов, лесов, прудов и домов, принадлежащих крестьянам-собственникам, в случае, если доход последних превышает уровень, необходимый для пропитания, и после того, как большинство местных крестьян потребует конфискации, совет должен принять требование крестьян, экспроприировав излишний прибавочный продукт и распределив его». Здесь же Мао сформулировал лозунг: «Взять у тех, у кого много, и дать тем, у кого мало»[81].

В июне 1929 года из-за конфликта с Чжу Дэ Мао временно отошел от дел. К тому же он заболел малярией и только в конце осени 1929 года смог вновь возглавить фронтовой комитет. В письме ЦК фронтовому комитету 4-го корпуса от 3 апреля 1930 года говорилось о возможности завоевания провинций Цзянси, Хубэй и Хунань. Сам Мао высказывал эту идею годом ранее. Теперь он писал одному из командиров своей армии Линь Бяо: «Весь Китай полон горючего материала, который должен очень скоро воспламениться. “Из искры может разгореться пожар” – вот пословица, точно характеризующая современную обстановку… Подъем революции подобен плывущему кораблю, верхушки мачт которого уже видны на далеком горизонте; он подобен солнечному лучу, сияющие лучи которого уже прорываются, озаряя мглу на востоке, уже видны с вершины высокой горы; он подобен младенцу, который уже бьется в утробе матери и скоро появится на свет»[82].

Оптимизм не оправдался. В тот момент, кроме Цзянси и Фуцзяни, советские районы существовали в Хубэе, Хунани, Гуандуне и Гуанси. Вся Красная aрмия насчитывала 54 тысячи человек, у которых было 27 тысяч винтовок. В партии же было около 60 тысяч членов. В конце мая 1930 года в Шанхае была проведена общекитайская конференция советов, которая по инициативе фактического руководителя КПК Ли Лисаня призвала к борьбе с кулаками и за социализм. Конференция также решила свести отдельные части Красной армии в четыре армейские группы. 1-ю АГ должны были возглавить Чжу Дэ и Мао Цзэдун. Мао в июне объединил под своей командой все войска в юго-западной Цзянси и западной Фуцзяни. Они насчитывали около 20 тысяч солдат и командиров. В 1-ю АГ вошли 4-й корпус под командованием Линь Бяо, а также 6-й и 12-й корпуса. Позднее в ее состав вошел 3-й корпус под командованием Хуан Гунлюэ.

22 июня Чжу и Мао издали приказ о походе на Цзюцзян и Наньчан. Но наступление 1-й АГ полностью провалилось, как и наступление других армейских групп. Некоторого успеха достигла только 3-я армейская группа Пэн Дэхуая численностью 7–8 тысяч бойцов, захватившая и разграбившая Чаншу, но вынужденная через 10 дней уйти из нее: горожане встретили солдат враждебно, они и не думали присоединяться к революции.

В конце августа – начале сентября 1930 года, объединив свою армейскую группу с войсками Пэн Дэхуая в армию 1-го фронта численностью в 30 тысяч человек, Мао дважды безуспешно атаковал Чаншу и понес большие потери. После поражения Мао отстаивал необходимость создания нового освобожденного района, достаточно большого по площади, чтобы можно было прокормить армию в несколько десятков тысяч человек. Он решил создать такой район в юго-западной Цзянси, где было достаточно ресурсов. Холмистая, а местами высокогорная область хорошо подходила для партизанской войны. 4 октября 1930 года войска Мао взяли 50-тысячный город Цзиань. Там было создано Советское правительство провинции Цзянси. У горожан изъяли 8 миллионов мексиканских долларов (они ходили в Китае наравне с американскими) и много золота.

B августе 1930 года, в отместку за то, что войска коммунистов разrpабили Чаншу, командующий гоминьдановской армией в Хунани генерал Хэ Цзянь издал приказ об аресте жены Мао Кайхуэй. Ее схватили 24 октября. Вместе с ней арестовали старшеrо сына, Аньина, которому в этот день исполнилось 8 лет. Средний сын, Аньцин, горько плакал и хватал руками солдат, защищая маму и брата. Один из солдат ударил его прикладом по голове. Бедняга Аньцин получил сотрясение мозга, от последствий которого так никогда и не оправился. Ян Кайхуэй отказалась отречься от мужа, несмотря на то что знала о том, что он уже давно живет с другой женщиной. Она все еще любила Мао. 14 ноября 1930 года Ян Кайхуэй была расстреляна в Чанше. Когда ее уводили на казнь, Аньин расплакался. Но мать сказала ему: «Ну что ты? Ты ведь герой! Дороrой мой, передай папе, чтобы не coжалел о моей смерти. Пусть делает все, чтобы революция победила как можно раньше!» Через месяц, узнав из rазет о кончине Кайхуэй, Мао прислал своей теще 30 серебряных юаней на надrpобную плиту. Он написал с чувством: «Смерть Кайхуэй не может быть оплачена и сотней моих смертей!»[83] Видно, он чувствовал свою вину перед ней.

Осенью 1930 года в Китай был направлен заведующий Дальневосточной секцией Восточного лендерсекретариата ИККИ (от нем. Länder – странa. Так назывались региональные отделы Исполкома Коминтерна) Павел Миф (Михаил Александрович Фортус). 16 ноября в Китае было получено «Письмо ИККИ о лилисаневщине», где линия Ли Лисаня объявлялась «антимарксистской», «антиленинской», «оппортунистической» и троцкистской. В начале января 1931 года Миф созвал в Шанхае расширенный пленум ЦК КПК, треть участников которого составили выпускники Коммунистического университета трудящихся Китая (КУТК), где Миф был ректором. В Постоянный комитет Политбюро Миф заочно включил Чжан Готао, а также Сян Чжунфа, Чжоу Эньлая и Чэнь Шаоюя. Руководить китайским комсомолом стал Бо Гу. Мао же еще с сентября 1930 года являлся кандидатом в члены Политбюро.

В 1930 году Мао утверждал: «Большинство бедных крестьян кричат о необходимости “уравнительного передела земли” и “уничтожения долговых расписок”, будучи в оппозиции к богатым крестьянам. Если коммунистическая партия будет их останавливать, то эти бедные крестьяне возненавидят коммунистическую партию. Вот почему… нам не только надо сокрушить этих богатых крестьян, которые наполовину дичжу, но и поровну разделить их землю, аннулировать займы, данные ими крестьянам, и перераспределить принадлежащее им зерно. Без сомнения, мы должны сделать это… Только тогда можно завоевать массы бедных крестьян»[84].

Местная цзянсийская парторганизация, многие члены которой служили в 6-м корпусе, выступила против радикального передела земли. К октябрю 1930 года более тысячи членов цзянсийской партийной организации были уничтожены по приказу Мао.

Тем временем в октябре-декабре 1930 года 9-й корпус НРА, усиленный рядом частей, общей численностью около 100 тысяч человек, начал «первый антикоммунистический поход» против освобожденного района Цзянси. 7 декабря 1930 года, когда войска Мао вели тяжелые бои с гоминьдановцами, в тыловой город Футянь вошла рота маоистов под командованием Ли Шаоцзю. Она должна была арестовать нескольких местных коммунистов, включая начальника политотдела сформированного на базе 6-го корпуса 20-го корпуса. Мао таким образом хотел укрепить свои позиции в партии и добиться принятия своей программы в аграрном вопросе. Он приказал: «Со смертью ответственных работников не спешить; выжать предварительно из них максимум информации… Пользуясь ею, можно сделать более разговорчивыми других арестованных…»[85]. Эта междоусобная разборка позднее была названа «Футяньским инцидентом». Арестованных подвергли изощренным пыткам и добились показаний против всего руководства цзянскийской парторганизации и многих командиров 20-го корпуса, будто бы состоявших в антикоммунистическом «АБ-союзе». Эта тайная организация была создана правыми rоминьдановцами Футяни еще в 1925–1926 rодах и широко практиковала засылку в ряды коммунистов провокаторов и шпионов. Но никаких объективных свидетельств того, что арестованные действительно состояли в «АБ-союзе», найдено не было. Всего было арестовано 120 человек. Очевидец так описывал происходящее: «Ли Шаоцзю громко кричал (на арестованных): “Вы должны знать, что середняк всегда может восстать. Вам остается только признаться… Партия, несомненно, даст вам возможность исправиться”… Последовали пытки с помощью керосина, тлеющих фитилей и т. п. С одной стороны, производились пытки, с другой – допрос. Собственно говоря, допроса как такового не велось. Просто производились пытки. Кроме того, спрашивали: “Признаете ли вы, что вы вступили в ”АБ-союз”, когда вы вступили, какова организация, какова ее тактика, кто ее ответственные работники? Говорите всю правду”. Если же во время допроса и пыток не добивались признания, то пытки усиливались… Ногти у товарищей оказались сломанными, все тело обожжено… Только и слышались непрерывные вопли истязаемых… В отношении [н]их применялись самые зверские пытки. Были арестованы жены некоторых руководящих работников, в частности жена т. Бай Фаня (секретаря партийного комитета юго-западной Цзянси), и др. Их пытали, раздели догола, били острыми орудиями по рукам, прижигали горящими фитилями тело, прижигали половые органы, перочинным ножом вырезали груди и вообще совершали нечеловеческие зверства, от одного перечисления которых можно содрогнуться. Все арестованные, как допрошенные, так и недопрошенные, содержались порознь, связанные по рукам и ногам. Стража окружала их, примкнув к заряженным винтовкам штыки. Едва раздавался голос, солдаты пускали в дело штыки. Арестованных кормили объедками… Увели на казнь 50 человек»[86].

Мао, конечно, был выдающейся личностью, но очень уж несимпатичной, не гнушавшейся в политической борьбе никакими средствами.

8 декабря маоисты двинулись в соседний Дунгу. Здесь они арестовали командира батальона Лю Ди, выходца из Чанши, который, однако, смог убедить их, что он свой, земяк, хунанец, и был отпущен. Собрав 400 солдат, Лю Ди арестовал Ли Шаоцзю и его людей, а 12 декабря во главе отряда из 400 человек атаковал Футянь. После боя, длившегося всю ночь и все утро, ему удалось захватить здание городской школы, где содержались арестованные, и освободить оставшихся в живых. При этом отряд Лю Ди уничтожил более 100 маоистов. На экстренной конференции командиров 20-го корпуса было принято решение уйти из Футяни на запад от реки Ганьцзян, подальше от войск Мао. Ли Шаоцзю и других пленных отпустили.

Рассматривая «футяньский вопрос» в середине февраля 1931 года, Политбюро ЦК КПК и Павел Миф встали на сторону Мао Цзэдуна, поверив или сделав вид, что поверив, будто арестованные действительно были связаны с АБ-cоюзом. Сыграли свою роль и присланные Мао в ЦК ценности на 50 или даже на 100 тыс. мексиканских долларов. Чистки были продолжены. К весне 1932 года было репрессировано или снято с работы до 90 % партийных кадров юго-западной Цзянси. В апреле 1931 года Лю Ди был приговорен военным трибуналом к смерти и обезглавлен. Ли Шаоцзю же получил лишь партийное взыскание за «перегибы». В дальнейшем он погиб в бою в западной Фуцзяни.

Между тем «первый поход» НРА против cоветского района, предпринятый в конце 1930 – начале 1931 года, завершился полной неудачей. Гоминьдановцы потеряли 15 тысяч убитыми и несколько тысяч пленными. Войска 1-го фронта под командованием Мао и Чжу захватили 10 тысяч винтовок. В плен попал командир дивизии Чжан Хуэйцзань. Ему отрубили голову и, прикрепив к доске, пустили вниз по реке Хэнцзян в расчете, что она доплывет до Нанчана, где находился Чан Кайши. Были успешно отражены и два последующих похода, организованных Чан Кайши в апреле – мае и июле – сентябре 1931 года.

В конце марта, перед вторым походом Чан Кайши, войска Мао перебазировались на юго-восток Цзянси. Сначала они обосновались в деревне Цинтан. Но затем, в ходе боев с гоминьдановцами, Мао и Чжу переместились в деревню Епин рядом с городом Жуйцзинь.

Тем временем в Шанхае гоминьдановцы нанесли удар по руководству КПК. В апреле 1931 года был арестован кандидат в члены Политбюро Гу Шуньчжан, фокусник по профессии, заведовавший секретным сектором ЦК. Он должен был организовать красный террор на территориях, контролируемых Гоминьданом. Его сектор также занимался разведкой и охраной высшего партийного руководства. Гу арестовали в Ханькоу, где он как раз готовил покушение на Чан Кайши. Опасаясь мучительной казни, Гу выдал всех, кого знал в Политбюро ЦК и в цзянсуском и хубэйском комитетах КПК. В результате в мае-июле гоминьдановская контрразведка арестовала более 3000 коммунистов, многие из которых занимали высокие посты и были казнены. Был арестован и генеральный секретарь ЦК КПК Сян Чжунфа, который не выдержал пыток и начал давать показания, но все равно был расстрелян. В ответ коммунисты по приказу Чжоу Эньлая убили всю семью Гу Шуньчжана – более 30 человек. Сам же Гу, пощаженный Чан Кайши и оставшийся на свободе, хотя и под охраной, тайно организовал «Новую коммунистическую партию», но был разоблачен и в декабре 1934 года расстрелян. Были также арестованы курьер Коминтерна Жозеф Дюкруа (он же Серж Лефранк и Дюпон) и вьетнамский коммунист Нгуен Ай Куок (он войдет в историю под псевдонимом Хо Ши Мин). В середине июня были арестованы сотрудники Отдела международной связи (ОМС) ИККИ супруги Яков Матвеевич Рудник и Татьяна Николаевна Моисеенко-Великая, через которых шло финансирование КПК (ЦК КПК ежемесячно получал более 25 тысяч золотых долларов США). Возобновить выплаты удалось только в сентябре.

В конце сентября 1931 года было создано Временное политбюро ЦК КПК под руководством Бо Гу. Тогда же Чэнь Шаоюй с женой выехал в Москву, где возглавил делегацию КПК в Коминтерне и взял себе псевдоним Ван Мин. В начале декабря Шанхай покинул Чжоу Эньлай, направившийся к Мао, на юг Цзянси, где возглавил Бюро ЦК. Мао, как председатель Центрального революционного военного совета, готовил I Всекитайский съезд советов в Епине. Съезд открылся 7 ноября 1931 года. С санкции Москвы съезд избрал Мао председателем ЦИК и главой Совнаркома (иначе – Народного комитета ЦИК) Китайской Советской Республики), которая объединила все территории, находившиеся под контролем коммунистов. Столицей Китайской Советской Республики был провозглашен Жуйцзинь.

Сталин стал поддерживать Мао, поскольку пришел к выводу, что в условиях Китая «создание боеспособной и политически выдержанной Красной армии… является первостепенной задачей, разрешение которой наверняка обеспечит мощное развитие революции»[87]. Однако ЦК КПК обвинил Мао в проведении «кулацкой линии», критики подверглась и его «партизанская» тактика. Лидеры КПК настаивали на «расширении» советских районов и захвате и удержании «сравнительно крупных городов»[88]. И в начале ноября Мао был снят с поста исполняющего обязанности секретаря Бюро ЦК в советских районах. Чуть позднее он был снят и с поста председателя ЦРВС, но остался начальником его Главного политуправления. Главой Центрального Реввоенсовета стал Чжу Дэ. Войска 1-го фронта были разделены на 3-ю и 5-ю армейские группы, которые непосредственно подчинили Центральному Реввоенсовету. Однако Мао сохранил контроль над армией и реальную власть.

9 января 1932 года Временное политбюро издало директиву «О завоевании победы революции первоначально в одной или нескольких провинциях». Красной армии приказали вновь атаковать Наньчан, Цзиань и другие города Цзянси. Чжоу Эньлай предложил атаковать второй по величине город Цзянси Ганьчжоу. Мао небезосновательно считал этот план авантюрой.

В сентябре – ноябре 1931 года Япония без сопротивления оккупировали Маньчжурию. Возмущенные бездействием Чан Кайши, в середине декабря в цзянсийском городе Нинду восстали солдаты и офицеры 26-й гоминьдановской армии, насчитывавшей 17 тысяч человек. Мао предложил использовать подъем антияпонских настроений, но Временное политбюро выступило против, предложив вместо этого лозунг «вооруженной защиты СССР» от японской агрессии. Тогда Мао в середине января 1932 года попросил отпуск по состоянию здоровья и вместе с женой и охраной выехал в горы. Во время отпуска его также сместили с поста начальника Главного политуправления ЦРВС.

Но войска 3-й армейской группы и 4-го корпуса, под общим командованием Пэн Дэхуая пытавшиеся взять Ганьчжоу в январе – марте 1932 года, оказались разбиты. В начале марта к Мао в пещеру на вершине горы Дунхуа явился посланец от Реввоенсовета и просил его срочно вернуться. Мао передал членам Бюро и правительства текст декларации по поводу японского вторжения в Китай и бомбардировки Шанхая. Декларация была принята. Советское правительство Китая официально объявляло войну Японии. Разумеется, эта декларация имела только пропагандистское значение, так как войска КПК не имели физической возможности воевать с японцами. Зато КПК, готовая воевать с Японией, противопоставлялась нерешительному Гоминьдану.

Мао в марте – июне 1932 года был на фронте. С 4-м корпусом Линь Бяо он совершил рейд по горным дорогам на юг, к богатому торговому городу Чжанчжоу, который разграбил и вернулся обратно.

Тем временем Чжоу Эньлай, Ван Цзясян, Жэнь Биши и Чжу Дэ направили телеграмму в ЦК КПК: «У нас имеются разногласия по поводу направлений расширения [Центрального] советского района и действий Красной армии. В конце прошлого года на заседании Бюро ЦК Мао Цзэдун предложил план создания советского района вдоль трех гор на границах Фуцзяни, Гуандуна, Цзянси и Хунани. Коммунар [Ван Цзясян] выступил против этого плана и заявил, что при нынешнем политическом положении это – уклонение от захвата крупных городов… Когда приехал Москвин [Чжоу Эньлай], Мао Цзэдун… выступил против наступления на городские центры… Эта политическая линия представляет собой стопроцентный оппортунизм, она недооценивает современную обстановку и полностью противоречит директивам КИ [Коминтерна] и ЦК [КПК]. Все остальные члены Бюро ЦК [КПК советских районов] против нее… Мы приняли решение вести борьбу с ошибками Мао Цзэдуна и подвергнуть их критике в партийном органе»[89].

В мае в Жуйцзине было проведено заседание Бюро, на котором Мао опять заочно критиковали за «правый оппортунизм». Текст соответствующей резолюции был отправлен в Коминтерн. Но Москва взяла Мао под защиту. В середине июня был воссоздан 1-й фронт в составе 1-й, 3-й и 5-й армейских групп. Командующим стал Чжу Дэ, начальником Главного политуправления – Ван Цзясян, но фактически командование осуществлял Мао. Теперь пришлось сражаться против гуандунских милитаристов.

Во второй половине июля Мао удалось перетянуть на свою сторону Ван Цзясяна, а потом и Чжоу Эньлая. Чжоу подписал вместе с Мао, Чжу Дэ и Ван Цзясяном телеграмму в Бюро ЦК, требуя отменить план нового штурма Ганьчжоу. Мао стал Генеральным политкомиссаром войск 1-го фронта. Он предлагал избегать больших сражений, уходить в горы и действовать небольшими отрядами. В сентябре 1932 года находившиеся в Жуйцзине руководители КПК приняли решение о смещении и публичной критике Мао. Его вынудили покинуть линию фронта «по болезни». Мао отправился в горный госпиталь к югу от Нинду. Он был снят с поста Генерального политкомиссара. По свидетельству Хэ Цзычжэнь, Мао возмущался в связи с этим решением: «Догматизм губит и убивает людей! Они не знают практической работы, никогда не общались ни с одним рабочим или крестьянином, а отдают распоряжения направо и налево, все время занимаясь голым администрированием! Как же можно таким образом одержать победу в борьбе с Гоминьданом? Понимают ли они, почему крестьяне поднялись на революцию?»[90]

В начале ноября 1932 года Цзычжэнь родила Мао сына, которого назвали Аньхун («Красноармеец, достигший берега социализма»). Его отдали кормилице.

Из-за белого террора в начале 1933 года члены Временного политбюро во главе с Бо Гу вынуждены были перебраться из Шанхая в Центральный советский район. Бюро ЦК советских районов и Временное политбюро объединились в Центральное бюро КПК. Политсекретариат ИККИ в марте 1933 года в телеграмме ЦК КПК писал: «В отношении Мао Цзэдуна необходимо применять максимальную терпимость и товарищеское воздействие, предоставляя ему полную возможность вести ответственную работу под руководством ЦК или Бюро ЦК партии»[91].

С конца февраля 1933 года шли ожесточенные бои против войск Чан Кайши, предпринявших четвертый поход против Советского района армией в полмиллиона солдат. С помощью маоистской тактики партизанской войны в конце марта четвертый поход был отбит. Осенью 1933 года в Центральный советский район из Шанхая прибыл член Дальбюро, немецкий коммунист Отто Браун, ставший военным советником ЦК КПК. При поддержке Бо Гу он, по собственному признанию, фактически «узурпировал командование Красной армией»[92]. Браун и Бо Гу пытались оттеснить Мао от решения любых военных вопросов, но тот сохранял поддержку значительной части командного состава армии и секретарей парткомов. Не давала его в обиду и Москва. В середине января 1934 года по настоянию Сталина Мао был переведен из кандидатов в члены Политбюро на очередном пленуме ЦК КПК. Зато в начале февраля, без ведома Москвы, Мао сместили с поста председателя Совнаркома и пытались сплавить его в Советский Союз на лечение. Но Коминтерн уже начал делать ставку на Мао. В 1934 году журнал «Коммунистический Интернационал» на русском языке и журнал «За рубежом» опубликовали отчетный доклад Мао Цзэдуна о работе ЦИК и Совнаркома I Всекитайскому съезду советов, который также был издан отдельной брошюрой на русском и китайском языке. Также был издан сборник избранных речей и статей Мао Цзэдуна.

В октябре 1934 года в результате пятого наступления армии Чан Кайши на освобожденный район Цзинган Центральная Красная армия (бывший 1-й фронт) потерпела тяжелое поражение. Пятый поход Гоминьдана начался в конце сентября 1933 года. В нем участвовал миллион бойцов НРА. Германские советники Чан Кайши предложил возвести вдоль границ Советского района линию обороны из нескольких тысяч блокгаузов – мощных каменных фортов, на расстоянии 2–3 км друг от друга. На освобожденных от коммунистов территориях возрождалась традиционная деревенская система круговой поруки (баоцзя), воссоздавались отряды местной крестьянской самообороны (миньтуани). За голову Мао объявили награду в 250 тысяч юаней. По настоянию Брауна Красная aрмия вела позиционную войну под лозунгом «Не отдадим ни пяди земли!». Но эта тактика не предотвратила поражения. Неудачами оканчивались и попытки красноармейцев прорвать линию блокгаузов. Мао понимал порочность этой тактики, хотя сделать ничего не мог: «В условиях, когда мы не обладаем большими силами и источниками снабжения боеприпасами, когда на каждую базу имеется лишь одна группа войск Красной армии, перебрасываемая каждый раз туда, где нужно драться, позиционная война для нас в основном непригодна. Методы позиционной войны, как правило, неприменимы для нас не только в обороне, но и в наступлении… Положение армии СССР отличалось в этом смысле от положения нашей армии»[93].

В конце июля Мао высказал мысль о необходимости отхода из ЦСР на юг Гуандуна. Но только в начале октября, незадолго до выхода из Жуйцзиня, Мао известили о предстоящем отступлении. Цзычжэнь разрешили отправиться в поход вместе с Мао. А маленького Аньхуна пришлось отдать сестре Цзычжэнь Хэ И, которая была замужем за Мао Цзэтанем, младшим братом Мао. Они оставались в горах на юго-западе Фуцзяни. Больше родители его никогда не видели. Малыша отдали кормилице.

Мао Цзэтань, вступивший в КПК в 1923 году, с 1931 года был политкомиссара 5-й отдельной дивизии Красной армии. Но в апреле 1935 года он с группой бойцов попал в засаду гоминьдановцев и был убит в возрасте 29 лет. Незадолго до гибели Цзэтань решил понадежнее перепрятать Аньхуна и тайно приказал отдать его на воспитание в семью одноrо из своих охранников, проживавшую в Жуйцзине. Младший брат Мао унес эту тайну с собой в могилу.

Другой брат Мао, Мао Цзэминь, был главой государственного банка Китайской Советской Республики в Жуйцзине. В годы Второй мировой войны он был направлен представителем КПК в Синьцзян к местному правителю генералу Шэн Шицаю. Но в 1943 году тот перешел на сторону Гоминьдана и разорвал союз с коммунистами. Мао Цзэминь был казнен Шэном 27 сентября 1943 года в возрасте 47 лет.

Младшая сестра Мао, Мао Цзэхун, тоже участвовала в борьбе компартии и была убита в 1929 году гоминьдановцами в возрасте 22 лет. Семья Мао принесла большие жертвы на алтарь революции.

25 октября красноармейцы прорвали первое кольцо окружения и двинулись в южную Хунань. В начале ноября отряды Красной армии общей численностью более 86 тысяч человек, прорвав вторую линию блокгаузов, вышли в южную Хунань. Войска были разделены на пять армейских групп (1-ю, 3-ю, 5-ю, 8-ю и 9-ю) и две «полевые колонны» – штабную (условное обозначение – «Красная звезда») и обозную («Красный орден»). В штабной колонне находились члены Центрального Реввоенсовета, в том числе Мао Цзэдун, а в обозной – сотрудники аппарата ЦК, ЦИК и Совнаркома и различные тыловые службы, а также резервная дивизия из безработных крестьян, завербованных в носильщики за пол-юаня в сутки. Нестроевых было более 20 тысяч человек, а бойцов – более 60 тысяч человек, вооруженных 40 тысячами винтовок и тысячей легких и тяжелых пулеметов. Несколько тяжелых орудий пришлось бросить – к ним не осталось снарядов. Все солдаты несли на себе тюки с рисом и солью – запас продовольствия на две недели.

В октябре 1934 года гоминьдановцы захватили в Шанхае последнюю радиостанцию ЦК КПК, с помощью которой осуществлялась связь с ИККИ. Не было связи и с другими советским районами Китая. Были только слухи о том, что на стыке провинций Хунань, Хубэй и Сычуань сражались войска 2-й и 6-й армейских групп Красной армии под общим командованием Хэ Луна, тогда как 4-й фронт Чжан Готао вел партизанскую борьбу то ли на севере, то ли на северо-западе Сычуани. В такой обстановке Мао решил двигаться в западном направлении, в пограничную область на стыке провинций Гуанси-Хунань-Гуйчжоу, где, по слухам, не было гоминьдановских блокгаузов, зато жили поддерживавшие коммунистов хакка.

В декабре 1934 года Красная Армия вошла в город Гуйчжоу. Гоминьдановские войска вели параллельное преследование, но побоялись атаковать главные силы красных.

К моменту прихода в Гуйчжоу Мао удалось заручиться поддержкой большинства членов партийного руководства. Его поддерживали и почти все армейские командиры. Утром 7 января 1935 года был взят Цзуньи, второй по величине торговый центр провинции Гуйчжоу. 15 января здесь прошло совещание членов и кандидатов в члены Политбюро, а также командиров и политкомиссаров армейских групп. Всего собралось 20 человек. Мао обвинил Бо Гу и Чжоу Эньлая, а также Отто Брауна в поражении, поскольку они придерживались вначале «чисто пассивной оборонной тактики», а затем «повели позиционную войну», после чего в решающий момент «ударились в бегство»[94]. Мао поддержали почти все остальные участники совещания, длившегося три дня. Бо Гу поддержал только глава комсомола Кай Фэн. Мао вспоминал: «Во время совещания в Цзуньи Кай Фэн сказал мне: “Твои методы ведения боевых действия не ахти какие мудреные. Они основаны всего на двух книгах – “Троецарствие“ и “Суньцзы“[95]. Но как же можно вести войну, опираясь на эти книги?” В то время из этих двух книг я читал только “Троецарствие”. “Суньцзы” же не читал. Но этот товарищ так уверенно говорил, что я ее читал! Я спросил его, сколько глав в “Суньцзы” и о чем говорится в первой главе. Но он ничего не мог ответить. Было ясно, что он сам не читал эту книгу. После этого, отложив в сторону другие дела, я специально прочитал “Суньцзы”»[96]. Была принята резолюция, в которой отчетный доклад Бо Гу был сочтен ошибочным, а причиной поражения были названы ошибки в военном руководстве и тактике. Члены Политбюро провели отдельное заседание, на котором Мао был кооптирован в состав Постоянного комитета и назначен помощником Генерального политкомиссара Чжоу Эньлая.

П.П. Владимиров (Власов) позднее писал, что «теперь уже можно утверждать, что борьба Мао Цзэдуна с Коминтерном началась с января 1935 года – времени его выдвижения на пост руководителя КПК. После выступлений Мао 25 мая и 10 июня сомнений на этот счет быть не может: с конференции в Цзуньи начался коренной поворот курса КПК»[97].

В феврале 1935 года в деревне на севере Гуйчжоу Цзычжэнь родила дочь, которую оставили местным крестьянам. Ее дальнейшая судьба неизвестна. В китайских семьях настоящими наследниками считались только мальчики. Девочкам иногда даже не давали имен при рождении.

В начале февраля на заседании Постоянного комитета Ло Фу при поддержке Мао потребовал от Бо Гу уступить ему пост генсека. Тому пришлось согласиться. А 4 марта 1935 года Реввоенсовет назначил Чжу Дэ командующим фронтом, а Мао – политкомиссаром фронта. 11 марта по его предложению была образована «тройка» по военному руководству, куда, кроме самого Мао, вошли Чжоу Эньлай и Ван Цзясян. Но голос Мао теперь стал решающим в военных делах.

Теперь целью похода стало соединение с войсками Чжан Готао в северо-западной Сычуани. Во время одного из налетов гоминьдановской авиации была тяжело ранена Цзычжэнь.

Отто Браун вспоминал: «Мы пробирались по узким крутым тропинкам, через глубокие ущелья. Лошади падали и ломали ноги, выдерживали только мулы. По мере того как мы продвигались в глубь провинции Юньнань, становилось все хуже с продовольствием. Население здесь само жило впроголодь. Красноармейцы с жадностью набрасывались на мясо павших лошадей. Но и в долинах было мало риса и овощей… Можно было представить себе, как выглядели тогда наши части. Изо дня в день росли потери не столько за счет убитых и раненых, сколько за счет больных и истощенных. Полки и дивизии таяли на глазах»[98]. Из 86 тысяч человек, вышедших в Северный поход, до Сычуани дошли чуть более 20 тысяч. Остальные погибли или дезертировали.

В начале мая 1935 года красноармейцы пересекли бурную и широкую реку Цзиньшацзян (Янцзы), а в начале июня – реку Дадухэ. Переправляться пришлось через узкий, висящий на железных цепях мост, причем гоминьдановцы наполовину разобрали его дощатый настил, а их самолеты бомбили переправу. Но армии Мао удалось перебраться на другой берег. С большими потерями умершими от эпидемий и замерзшими она преодолела горы и в середине июня на мосту через небольшую горную речушку Фожихэ в уезде Маогун в западной Сычуани встретилась с авангардом войск Чжан Готао. До места встречи добрались только 10 тысяч красноармейцев Мао, из которых 2 тысячи – больных. Чжан Готао же имел армию в 70–80 тысяч человек. В середине июля Чжан стал Генеральным политкомиссаром объединенной Красной армии 1-го (4-го корпуса) и 4-го (5-го корпусов) фронтов. Чжоу Эньлай и Мао Цзэдун ушли в отставку. Объединенная армия двигалась к границе провинций Сычуань, Ганьсу и Шэньси, чтобы там создать новый советский район. Западная Сычуань была уже порядочно ограблена, да и население здесь было очень бедное. Впоследствии Мао рассказывал Эдгару Сноу: «В Сычуани 18-летние девушки ходят без штанов. Они так бедны, что не могут их купить. Если бы Гитлер хотел запретить нудизм в Китае, ему бы пришлось дать всем им штаны»[99]. Китайский женский народный костюм включал халат-рубаху и широкие штаны.

В последней декаде июля Политбюро собралось на заседание. Ло Фу попросил Чжан Готао отчитаться о проделанной им работе со времени его отъезда из Шанхая в советский район на границах провинций Хубэй-Хэнань-Аньхой в апреле 1931 года. После доклада Чжана Мао обвинил его в «серьезных ошибках», допущенных при сдаче старой опорной базы. Чжан обвинения отверг. Через две недели на новом заседании Политбюро Ло Фу обвинил Чжан Готао в сдаче его новой базы в северной Сычуани. Чжан с сарказмом ответил: «А вы сами можете считать свою линию правильной, если потеряли весь Центральный советский район?»[100] Он предложил разделиться и двигаться в южную Ганьсу двумя колоннами. Одна должна была идти по левому краю болотистой равнины, а вторая – по правому. Они должны были встретиться в Ганьсу. В середине августа выступила левая колонна во главе с Чжан Готао и Чжу Дэ. Правая колонна, в составе которой находились Мао и большинство членов Политбюро, задержалась из-за болезни Чжоу Эньлая и выступила только в конце августа. Но через несколько дней, когда люди Мао преодолели болотистую местность, пришел приказ от Чжан Готао и Чжу Дэ повернуть обратно, поскольку левая колонна завязла в болоте. Чжан и Чжу решили отойти на юг и призывали Мао и Чжоу последовать их примеру. Но те отказались и призвали правую колонну продолжить поход на север. Тогда Чжан Готао послал телеграмму своим бывшим подчиненным из 4-го фронта в правой колонне с призывом развернуть борьбу против Мао и Политбюро. Телеграмма стала известна Мао, который приказал продолжить поход в Ганьсу и вместе с Ло Фу, Чжоу Эньлаем, Бо Гу и Ван Цзясяном обратился к бойцам обеих колонн, призывая не исполнять приказы о походе на юг. Но Чжан Готао все равно пошел на юг, а Мао – на север, в южную Ганьсу.

В середине сентября правая колонна была переформирована в Шэньси-Ганьсускую бригаду численностью в 6 тысяч человек. Ее командиром стал Пэн Дэхуай, его заместителем – Линь Бяо, а политкомиссаром – Мао. В одном из почтовых отделений южной Ганьсу в руки Мао попали свежие гоминьдановские газеты, где говорилось, что на севере провинции Шэньси, вблизи границ северо-восточной Ганьсу, есть советский район, где активно действуют отряды Красной армии под командованием Лю Чжиданя. Было решено идти туда. К тому времени японские войска вплотную подошли к Бэйпину (Пекину) и Тяньцзиню, что привело к усилению антияпонских настроений в Китае. Мао решил сыграть на этом, представив отказавшегося идти на север Чжан Готао предателем, который не желает бороться с японцами.

19 октября войска Мао вступили на территорию советского района в деревню Уцичжэнь в северной Шэньси. Здесь состоялось заседание Политбюро, на котором Мао объявил Великий северный поход оконченным. В его армии, несмотря на присоединение части войск Чжан Готао, осталось только 5 тысяч человек. Но после объединения с местными партизанскими отрядами численность его армии возросла до 10 410 бойцов, и она опять стала называться 1-м фронтом.

В середине декабря 1935 года Мао переехал в уездный центр Ваяобао. Он стал председателем Северо-Западного реввоенсовета, тогда как 1-й фронт возглавил Пэн Дэхуай. Заместителями Мао стали Чжоу Эньлай и Чжу Дэ, хотя последний находился в войсках Чжан Готао. Бо Гу стал председателем правительства. В конце ноября 1936 года Чжан Готао, растерявший свое войско в бесцельных блужданиях и в боях с превосходящими силами милитариста Ма Буфана в Сычуань-Сиканском пограничном районе, в сопровождении Чжу Дэ прибыл в северную Шэньси. Мао помирился с ним, сделав Чжана одним из своих заместителей по Реввоенсовету, Генеральным политкомиссаром Красной армии, командующим которой стал Чжу Дэ, и утвердил заместителем председателя правительства.

Как раз летом 1935 года Сталин изменил курс Коминтерна, потребовав от коммунистов организации единого фронта, на Западе направленного против Германии, а на Востоке – против Японии. Соответствующие решения были приняты в июле – августе на VII Всемирном конгрессе Коминтерна. 1 августа Ван Мин от имени Китайского Советского правительства и ЦК КПК опубликовал декларацию с призывом к китайцам прекратить гражданскую войну, объединиться и выступить на борьбу с Японией. Из единого фронта исключались только Чан Кайши и члены его правительства. На конгрессе Мао был объявлен одним из «знаменосцев» мирового коммунистического движения. О решениях VII конгресса Мао узнал в середине ноября 1935 года, когда в северную Шэньси прибыл посланец делегации КПК в Коминтерне Линь Юйин (псевдоним – Чжан Хао), двоюродный брат Линь Бяо.

1 декабря 1935 года Мао направил Ло Фу записку по поводу аграрной политики: «Я в основном согласен с изменением нашей тактики по отношению к зажиточным крестьянам, но в резолюции следует указать следующее: если в ходе борьбы бедные и средние крестьяне станут требовать уравнительного передела земли зажиточных крестьян, то партия должна поддержать их требования. Зажиточным крестьянам следует выделять такие же участки земли, что и бедным и средним крестьянам; прежний принцип предоставления им худшей земли неверен. Но неправильно и совсем не трогать землю зажиточных крестьян в советских районах, особенно на юге. В аграрном вопросе наша политика в отношении зажиточного крестьянства должна несколько отличаться от нашей политики в отношении среднего крестьянства. Партия в деревне должна руководить зажиточным крестьянством, должна его контролировать. Ни в коем случае нельзя позволить зажиточному крестьянству руководить нами. Необходимо также отметить, что с углублением борьбы зажиточные крестьяне неминуемо перейдут в лагерь дичжу. В этом заключается особенность полуфеодального класса зажиточных крестьян в Китае. Что же касается разорившихся мелких дичжу, которые могут сами работать, то к ним надо относиться как к зажиточным крестьянам, если против этого не возражают массы»[101].

Однако Ло Фу отказался принять пункт о поддержке середняков и бедняков, если они потребуют нового передела земли. 8 декабря он созвал в Ваяобао новое расширенное совещание Политбюро, на котором Ло и Мао и выступили с докладами, призвав к созданию «единого революционного национального фронта» всех патриотических сил, включая гоминьдановцев, кроме Чан Кайши и его ближайшего окружения.

9 апреля 1936 года представители КПК начали переговоры с маршалом Чжан Сюэляном, командующим Северо-Восточной армиeй в 200 тысяч человек. Он был противником японцев, убивших его отца, «старого маршала» Чжан Цзолиня. Переговоры проходили в городе Янань в северной Шэньси, который контролировала армия Чжана. В конце концов маршал согласился прекратить военные действия против коммунистов и даже помочь им оружием. Но в июне 1936 года командир 86-й дивизии гоминьдановской армии Гао Шуанчэн по приказу Чан Кайши атаковал коммунистов и захватил Ваяобао. Руководству КПК пришлось бежать в Баоань и укрыться в пещерах. Но были и хорошие новости. К середине 1936 года численность Красной aрмии возросла до 25 тысяч человек. В начале июля 1936 года удалось наладить радиосообщение с Москвой, и в первой же телеграмме Мао попросил Сталина увеличить помощь компартии до 2 миллионов мексиканских долларов в месяц, а также прислать самолеты, тяжелую артиллерию, снаряды, винтовки, зенитные пулеметы и понтоны. Сталин сразу прислал 2 миллиона рублей, а через несколько месяцев – еще 500 тысяч американских долларов и 1166 тонн горючего, боеприпасы и другие стратегические материалы. 15 августа советский лидер направил Мао директиву от имени Секретариата ИККИ, в которой потребовал временно помириться с Чан Кайши: «Мы думаем, что неправильно ставить Чан Кайши на одну доску с японскими захватчиками… ибо главным врагом китайского народа является японский империализм, борьбе с которым на данном этапе должно быть подчинено все»[102].

25 августа Мао послушно направил письмо ЦИК Гоминьдана с предложением прекратить гражданскую войну и начать переговоры для совместного сопротивления Японии. Ответа не последовало. А 12 декабря Чжан Сюэлян арестовал в Синани прибывшего к нему на переговоры Чан Кайши, тщетно предостерегавшего молодого маршала от связей с коммунистами. Чжан Сюэлян потребовал от Чан Кайши прекратить борьбу с коммунистами и вместе с ними начать борьбу против Японии.

Узнав об аресте Чан Кайши, Политбюро ЦК КПК 13 декабря почти единодушно решило, что Чан Кайши надо судить и приговорить к смертной казни. Однако Сталин потребовал от китайских коммунистов разрешить конфликт миром. 22 декабря в сопровождении Чжан Сюэляна Чан Кайши прилетел в Нанкин и тут же отдал молодого маршала под суд военного трибунала. Чжан получил 10 лет тюрьмы.

19 января 1937 года последовала новая директива ИККИ ЦК КПК, где подчеркивалось: «Главная задача партии сейчас – добиться практического прекращения гражданской войны, в первую очередь отказа со стороны Гоминьдана и нанкинского правительства от политики уничтожения Красной армии, добиться совместных действий с Нанкином против японских захватчиков, хотя бы на первых порах и без формальных договоров. Исходя из этого, партия должна открыто заявить и твердо проводить курс на поддержку всех мероприятий Гоминьдана и нанкинского правительства, направленных на прекращение внутренней междоусобной войны и к объединению всех сил китайского народа для защиты целостности и независимости Китая против японской агрессии»[103].

10 февраля 1937 года Мао отправил телеграмму в Нанкин от имени ЦК КПК, согласовав ее с Москвой. Там говорилось: «Вся страна радуется мирному разрешению сианьского вопроса. Отныне курс, направленный на установление внутреннего мира, единства, сплоченности, на защиту страны, начинает претворяться в жизнь, и это является счастьем для государства и нации. В настоящий критический момент, когда бесчинствуют японские захватчики и китайская нация оказалась на грани гибели, наша партия искренне надеется, что 3-й пленум Гоминьдана определит в качестве государственной политики следующие принципы:

1) полное прекращение гражданской войны, концентрация национальных сил для единодушного противодействия внешней агрессии;

2) свобода слова, собраний и организаций, амнистия всем политическим заключенным;

3) созыв конференции представителей всех партий, группировок, социальных слоев и армий, концентрация всех способных людей страны для совместного спасения родины;

4) быстрое и полное завершение всех подготовительных работ для войны сопротивления Японии;

5) улучшение жизни народа»[104].

В начале 1937 года Цзычжэнь родила дочь, которую сначала назвали Цзяоцзяо (Красавица). А в 13 лет Мао, согласно традиции, дал ей новое имя Минь (Быстрая).

13 января 1937 года по соглашению с Чжан Сюэляном ЦК КПК переехал в новую штаб-квартиру Яньань в северной Шэньси. Это был город с более чем 3000 жителей. Отто Браун так описал его: «На рынке крестьяне и лоточники торговали мясом, яйцами, овощами и другими продуктами. Работали лавки, харчевни и даже несколько респектабельных ресторанов. Яньань жила нормальной мирной жизнью. Это была необычная для нас картина»[105].

31 мая 1937 года Хэ Цзычжэнь приревновала Мао к переводчице американской журналистки Агнес Смедли, актрисе У (Лили) Гуанвэй, и устроила скандал с мордобоем. Вот как об этом вспоминала Хелен Фостер Сноу, жена американского журналиста Эдгара Сноу: «31 мая меня пригласили к американской журналистке Aгнec Смедли в ее просторную и комфортабельную пещеру, вырытую в одном из холмов… Я пожарила две кapтофелины на небольшом oгнe во дворе и послала охранника купить две банки ананасов. Лили У приготовила яичницу с перцем. Агнec Смедли заказала суп из капусты и что-то еще из ресторана. Пришел Мао Цзэдун… В тот вечер он был в очень приподнятом настроении. В Мао чувствовалась особая привлекательность, которую не передают фотографии, некая экспрессия и живость… Aгнec смотрела на нeгo с благоговением, как на Боrа, и ее большиe голубые глаза то и дело загорались фанатичным огнем. Лили У тоже смотрела на Мао как на героя. Чуть позже я была поражена, увидев, как Лили подошла и села на скамейку около Мао, положив свою руку на eгo колено (очень робко). Лили объявила, что выпила слишком много вина… Мао тоже выглядел сильно yдивленным, но не мог показаться хамом и грубо оттолкнуть ее. К тому же это eгo явно забавляло. Он тоже заявил, что выпил слишком много вина. После этого Лили отважилась взять Мао за руку и в течение вечера то отпускала ее, то вновь сжимала своей ладонью»[106].

В Китае мужчина и женщина вообще на публике не должны были прикасаться друг к другу. А тут Лили откровенно флиртовала с Мао, и тот был совсем не против этого.

О том, как проходила семейная разборка, со слов Агнес Смeдли рассказал Эдгар Сноу: «Агнес уже собиралась ложиться спать, как вдруг… услышала звук шагов. Кто-то изо всех сил спешил по горной дороге. Затем дверь пещеры Лили с шумом отворилась, и пронзительный женский крик разорвал тишину: «Ах ты, идиот! Как ты смеешь меня обманывать, шляясь к этой буржуазной шлюхе с танцплощадки!» Смедли вскочила с постели, набросила на себя плащ и ринулась в соседнюю пещеру. Там она увидела жену Мао, которая, стоя перед мужем, била его длинным электрическим фонарем. Он сидел на стуле у стола в кепке и военной форме. Остановить жену он не пытался. Eгo охранник, замерший около двери, не знал, что делать. Жена Мао, рыдая от ярости, продолжала избивать eгo и орать до тех пор, пока не выдохлась. Наконец Мао прервал ее. Он выrлядел уставшим, а его голос звучал тихо и cтpoгo: «Успокойся, Цзычжэнь. В моих отношениях с товарищем У нет ничего постыдного. Мы просто разговаривали. Ты позоришь себя как коммунист. Тебе будет стыдно. Иди быстрее домой, пока другие члены партии не узнали об этом». Но тут жена Мао обернулась к Лили, которая жалась к стене, как испуганный котенок, завидевший тигра. Она бросилась на нее с криком: «Танцевальная сука! Ты, видно, на всех мужиков бросаешься! Даже Председателя одурила!» Подскочив к Лили и все еще держа в одной руке фонарь, она другой рукой стала царапать ей лицо, а затем вцепилась в ее пышные волосы. Окровавленная Лили рванулась к Агнес и спряталась за ее спиной. И тогда жена Мао решила обрушить свой гнев на Агнес. «Империалистка! – закричала она. – Это твоя вина! Пошла вон в свою пещеру!» Размахнувшись, она ударила «заморскую чертовку» фонарем. Но Смедли была не из тех, кто подставляет друryю щеку. Она сбила госпожу Мао с ног одним ударом. Сидя на полу, жена Мао, больше от унижения, чем от боли, истерически визжала: «Что же ты за муж?! Какой из тебя мужик?! Действительно ли ты коммунист?! Меня на твоих глазах ударила эта империалистка, а ты молчишь!» Но Мао возразил ей: «Да разве не ты ударила ее, несмотря на то что она вообще ничего тебе не сделала? У нее есть право на самозащиту. Это ты нас всех опозорила. Ты ведешь себя как богатая дамочка из плохого американского фильма». С трудом сохраняя хладнокровие, Мао приказал охраннику помочь жене подняться и проводить ее домой. Но та шумно сопротивлялась, и Мао пришлось вызвать еще двоих охранников, которые в конце концов увели истеричную жену Мао в ее дом. За ними в тишине последовал и Мао, и пока эта процессия спускалась с холма, множество удивленных лиц выглядывало из пещер»[107].

Скандал стал известен партийным руководителям и их женам. Мао, который в тот момент не собирался разводиться с Хэ, вынужден был отослать Лили из Яньани. В июле она уехала в провинцию Шаньси. Вскоре Яньань покинула и Хэ Цзычжэнь. Она уехала в Сиань для получения медицинской помощи – в ее теле оставались осколки от авиационной бомбы.

Немного позднее через Ганьсу и Синьцзян она выехала в Советский Союз, где окончила Китайскую партийную школу при ЦК МОПР и обследовалась в 1-й Кремлевской поликлинике. 6 апреля 1938 года она родила в Москве мальчика, который через 10 месяцев умер от воспаления легких.

Глава пятая

Война с Японией

Мао Цзэдун и Чжан Готао в Яньани. 1938

Командующий миссией Дикси полковник Дэвид Д. Барретт и Мао Цзэдун в Яньани. 1944

Президиум шестого пленума ЦК КПК шестого созыва. Мао Цзэдун во втором ряду второй слева. 1938

Мао Цзэдун в 1937 году

Весной 1937 года японцы сосредоточили войска в нескольких километрах от Бэйпина. В конце марта в Ханчжоу Чан Кайши встретился с представителями КПК Чжоу Эньлаем и Пань Ханьнянем. Договорились, что КПК сохранит свою армию из трех дивизий общей численностью чуть более 40 тысяч солдат и правительство своего района, но будет подчиняться приказам из Нанкина. Чан хотел, чтобы СССР помогал Гоминьдану деньгами и оружием. КПК и Гоминьдан договорились о прекращении гражданской войны и о сотрудничестве на основе трех принципов Сунь Ятсена. Но только после начала большой японо-китайской войны 7 июля 1937 года и японской бомбардировки Шанхая единый антияпонский фронт был оформлен юридически. Чан Кайши заключил договор о ненападении с Советским Союзом и отдал приказ о включении Красной армии Китая в состав НРА. 8-й армией из 3 дивизий стал командовать Чжу Дэ, а Пэн Дэхуай стал его заместителем. Контролируемый коммунистами район со столицей в Яньани теперь назывался Особым пограничным районом Китайской Республики. Он включал в себя 18 уездов провинций Шэньси, Ганьсу и Нинся. 22 сентября была опубликована декларация КПК о признании руководящей роли Гоминьдана, а на следующий день – заявление Чан Кайши об образовании единого антияпонского фронта всех политических партий страны.

Мао не доверял Чан Кайши и не хотел участвовать ни в позиционной, ни в регулярной маневренной войне с японцами, а собирался вести только партизанскую войну в японском тылу, не подчиняясь НРА. Три четверти сил Красной армии он бросил на борьбу с японцами, а одну четверть оставил в Особом районе для отражения возможного нападения гоминьдановцев. Главной задачей Мао считал сохранение боеспособности китайской Красной армии, ибо сознавал, что без собственных вооруженных сил влияние КПК быстро сойдет на нет. 22–25 августа 1937 года в деревне Лочуань к югу от Яньани прошло расширенное совещание Политбюро ЦК КПК. В принятой по инициативе Мао резолюции 8-й армии предписывалось первоначально вести маневренно-партизанскую войну во взаимодействии с гоминьдановцами, чтобы завоевать одобрение общественности. В случае же прорыва фронта японцами Красной армии предписывалось перейти к самостоятельным партизанским действиям на территории всего северного Китая, оккупированного японцами. Мао требовал беречь силы и дожидаться, пока в затяжной войне будут истощены армии как Японии, так и Гоминьдана.

Армия Чан Кайши в 1937–1938 годах потеряла в борьбе с Японией свои наиболее боеспособные части. В июле 1937 года японцы взяли Пекин и Тяньцзинь. В ноябре – Тайюань (столицу провинции Шаньси) и Шанхай, в декабре – Нанкин. СССР снабжал Гоминьдан оружием и деньгами и посылал военных советников. Сталин, напутствуя возвращавшихся в Китай Ван Мина и Кан Шэна, сказал: «Сейчас главное война, а не аграрная революция, не конфискация земли. (Необходим налог в пользу войны.) Кит[айские] ком[мунисты] пошли из одной крайности в другую – раньше все конфисковать, сейчас ничего… Китай имеет огромные человеческими резервы, и я думаю, что Чан Кайши прав, когда утверждает, что Китай победит, нужно только выдержать в начатой войне». Он также одобрил тактику китайских коммунистов: «…тактика должна быть [в]. . [том, чтобы] дразнить противника, вовлекать его вглубь страны и ударять в тыл. Нужно взрывать коммуникации, железные дороги, мосты, [используемые] японской арми[ей]»[108]. Сталин призвал увеличить армию КПК до 30 дивизий.

С 9 по 14 декабря 1937 года прошло созванное по требованию Ван Мина специальное совещание Политбюро ЦК КПК. Ван потребовал подчинения деятельности партии интересам единого фронта и теснейшего сотрудничества с Гоминьданом. Он настаивал на переходe от партизанской к маневренной войне, чтобы сковать максимум японских сил. Мао возражал ему: «Вопрос о том, кто кого переманит, Гоминьдан или компартия, существует. Нам не нужно, чтобы Гоминьдан переманил компартию, нам надо, чтобы Гоминьдан воспринял политическое влияние со стороны компартии… Говоря в целом, [мы должны вести] независимую и самостоятельную партизанскую войну в горной местности при относительно централизованном командовании [со стороны Гоминьдана]»[109]. Но Политбюро вынуждено было поддержать Ван Мина, представлявшего точку зрения Москвы. Мао вспоминал, что после возвращения Ван Мина его собственная «власть распространялась не далее пещеры», где он жил[110].

Как отмечает российский и американский исследователь Александр Панцов, «китайская компартия под руководством Мао уже во второй половине 1930-х годов стала автономной и самодостаточной, а Мао Цзэдун, в отличие от правоверных китайских сталинистов, по существу дистанцировался от Москвы»[111].

Мао воспринял сталинские установки о том, что надо вести партизанскую борьбу в японском тылу и сохранять силы для послевоенной борьбы с Гоминьданом. Пропагандировать же надо было национально-демократическое будущее Китая с сохранением союза с буржуазией и основной массой крестьянства.

В апреле 1938-го, не выдержав изоляции, из Яньани в Ханькоу бежал Чжан Готао, перешедший на сторону Гоминьдана и объявивший о выходе из КПК. Одним соперником у Мао стало меньше.

В начале мая 1938 года Мао беседовал с американским военно-морским офицером Эвансом Карлсоном, посетившим Яньань. Тот докладывал в Вашингтон: «У меня было две продолжительные беседы с Мао Цзэдуном. Он, конечно, мечтатель, гений. И обладает сверхъестественным даром проникать вглубь проблемы. Я спрашивал его главным образом о планах китайской коммунистической партии на то время, когда война окончится. Он отвечал, что классовая борьба и аграрная революция как таковые будут отброшены – до тех пор, пока нация не пройдет через подготовительный этап демократии. С его точки зрения, государство должно владеть рудниками, железными дорогами и банками, организовывать кооперативы и поддерживать частные предприятия. Что касается иностранного капитала, то, по его словам, инвестиции из тех стран, которые готовы сотрудничать с Китаем на основах равенства, необходимо поощрять. Был он очень дружелюбен и сердечен»[112]. А вспоминая об этих беседах два года спустя, Карлсон отметил, что Мао заявил ему: «Коммунизм не является непосредственной целью, ибо его можно достичь только спустя десятилетия развития. Ему должна предшествовать сильная демократия, за которой последует подготовительный период социализма»[113]. Американец счел, что в программе китайских коммунистов не было ничего радикального. Он беседовал также с Чжу Дэ и некоторыми другими приближенными к Мао людьми и сделал вообще анекдотический вывод: «Китайская коммунистическая группа (так называемая) – не коммунистическая в том смысле, какой мы вкладываем в этот термин… Я бы назвал их группой либеральных демократов, а может быть, социал-демократов (но не нацистской породы). Они хотят равенства возможностей и честного правительства… Это не коммунизм в нашем понимании»[114].

На самом деле все сказанное Карлсону и другим иностранцам предназначалось лишь для внешнего употребления. Сталину и Мао требовалось убедить Запад в том, что китайские коммунисты далеко не столь радикальны, как о них думают, что они не являются марионетками Москвы и что они готовы на долгосрочной основе сотрудничать со всеми классами китайского общества, включая буржуазию. Поэтому не надо бояться коммунистов и не стоит помогать Гоминьдану в борьбе с ними. В действительности ничего из того, что он говорил Карлсону, Мао делать не собирался. Лозунги «национальной демократии» должны были облегчить коммунистам захват власти, после чего от них предполагали безболезненно отказаться.

После падения Нанкина правительство Чан Кайши эвакуировалось в Ухань. Туда же отправился и Ван Мин, возглавивший Чанцзянское бюро ЦК (Чанцзян – китайское название реки Янцзы). Фактически в компартии сложилось двоевластие. Но Сталин в итоге поддержал Мао.

Благодаря хлопотам посланного в Москву маоистского эмиссара Жэнь Биши руководство ИККИ в середине июня по указанию Сталина заявило о «своем полном согласии с политической линией [китайской] компартии», теперь поддержав курс Мао на развитие партизанской борьбы в тылу японских войск и на сохранение полной политической и организационной самостоятельности компартии в едином фронте[115].

Коминтерн согласился на избрание Мао Цзэдуна Генеральным секретарем ЦК КПК. В начале июля 1938 года Димитров передал это решение уезжавшему в Китай Ван Цзясяну: «Вы должны передать всем, что необходимо поддержать Мао Цзэдуна как вождя Компартии Китая. Он закален в практической борьбе. Таким людям, как Ван Мин, не надо бороться за руководство… Только сплотив КПК, можно создать [единую] веру. В Китае ключевым вопросом общенародного сопротивления Японии является единый антияпонский фронт, а ключевым вопросом единого фронта является сплочение КПК. Победа единого фронта зависит от единства партии и сплоченности [ее] руководства»[116].

Ван Цзясян на совещании Политбюро в Яньани сообщил, что Мао отныне – единственный вождь КПК. С 16 сентября по 6 ноября 1938 года в Яньани прошли заседания шестого пленума ЦК КПК шестого созыва. Заключительную речь на пленуме произнес Ван Цзясян. Он сообщил мнение Сталина: «Исходя из практики борьбы в ходе китайской революции, необходимо признать, что товарищ Мао Цзэдун является вождем Компартии Китая»[117].

Мао в своем отчетном докладе на этом совещании заявил: «Наша партия выросла и окрепла в борьбе на два фронта. В целом за свое семнадцатилетие наша партия научилась применять… марксистское оружие – метод борьбы на два фронта в идеологии, политике и работе против правого оппортунизма, с одной стороны, и левого оппортунизма – с другой. До 5-го пленума наша партия боролась против правого оппортунизма Чэнь Дусю и левого оппортунизма Ли Лисаня… После 5-го пленума были еще два случая исторической внутрипартийной борьбы. Речь идет о совещании в Цзуньи и об исключении Чжан Готао из партии. Благодаря тому что совещание в Цзуньи выправило серьезные принципиальные ошибки левооппортунистического характера, допущенные во время борьбы против 5-го похода, и сплотило партию и Красную армию, ЦК и главные силы Красной армии смогли успешно завершить Великий поход… Благодаря тому, что… была развернута борьба против правого оппортунизма Чжан Готао, [мы] добились соединения всех частей Красной армии и дальнейшего сплочения всей партии на героическую борьбу против Японии»[118].

Он считал необходимым создать китаизированную версию марксизма: ««На протяжении тысячелетий, – сказал он, – история нашего великого народа протекала на основе определенных законов, характеризовалась рядом национальных особенностей и создала множество культурных ценностей… Мы – приверженцы марксистского подхода к истории. Мы не можем расчленять историю на части. Мы должны обобщить все наше прошлое – от Конфуция до Сунь Ятсена. Мы должны принять это драгоценное наследство, и оно станет для нас большим подспорьем в руководстве нынешней великой борьбой. Коммунисты являются марксистами-интернационалистами, однако марксизм может быть претворен в жизнь только через национальную форму. Абстрактного марксизма не существует, есть только марксизм конкретный. Конкретный марксизм – это марксизм, который применяется в конкретной борьбе, в конкретных условиях китайской действительности, а не марксизм, который применяется абстрактно. Если коммунисты, являющиеся частью великого китайского народа, плотью от плоти, костью от кости этого народа, будут трактовать марксизм в отрыве от особенностей Китая, то это будет абстрактный, пустой марксизм. Поэтому при китаизации марксизма в каждом отдельном случае нужно считаться с особыми чертами Китая, то есть исходить из национальных особенностей Китая. Это стало для нашей партии насущной задачей, настоятельно требующей полного понимания и ожидающей своего разрешения. Нужно положить конец иностранным шаблонам и петь поменьше пустых и абстрактных песен. Догматизм надо отправить на покой и заменить его живыми и жизненными, родными и привычными, приятными для слуха и радостными для глаза китайского народа китайским стилем и китайской манерой»[119].

Курс на «китаизацию марксизма» был полностью одобрен в Москве.

После отъезда Хэ Цзычжэнь из Яньани в 1938 году в жизни Мао Цзэдуна появилась новая женщина – Цзян Цин (Лазурная река). Такое имя взяла себе актриса Лань Пин, бывшая любовница Кан Шэна, ставшая любовницей и одним из секретарей Мао. По решению секретариата ЦК КПК Мао Цзэдуну и Цзян Цин было разрешено вступить в брак при том, однако, условии, что Цзян Цин не будет заниматься политикой. 19 ноября 1938 года Мао Цзэдун и Цзян Цин поженились. 3 августа 1940 года в Яньани Цзян Цин родила дочь Ли На (Ли – Медлительная). Кан Шэн же с помощью Цзян Цин стал одним из ближайших соратников Мао и возглавил все спецслужбы компартии.

Хэ Цзычжэнь Мао сообщил о разводе, а через год отправил в Москву их общую дочь Цзяоцзяо.

В 20-х числах октября 1938 года японцы взяли Кантон и Ухань, и правительство Чан Кайши переехало в город Чунцин (провинция Сычуань). После этого фронт стабилизировался. Воспользовавшись отвлечением основных японских сил на юг, Мао захватил ряд территорий в сельской местности в Центральном и Северном Китае. Японские войска контролировали только крупные города и основные железные дороги. В деревнях же, да и то не во всех, были только коллаборационистские полицейские отряды, не являвшиеся серьезным противником и не имевшими большого желания сражаться против китайских коммунистов. К 1940 году в японском тылу было создано более 10 опорных баз КПК, названных «освобожденными районами».

Мао говорил не о социалистической, а о «новодемократической» революции. Он обещал после ее победы гарантировать права частных собственников, стимулировать национальное предпринимательство и проводить политику протекционизма, защищая растущую китайскую промышленность от иностранных конкурентов. Мао обещал снизить налоги, развивать многопартийную систему, создать коалиционное правительство и ввести демократические свободы. Но все эти реформы должны были осуществляться под руководством КПК, что надежно гарантировало, что очень скоро от либерализма останется одно название.

В конце марта 1940 года Чжоу Эньлай привез Мао из Москвы 300 тысяч долларов США. Советская финансовая помощь КПК продолжилась и после нападения Германии на СССР. Политбюро ЦК ВКП(б) 3 июля 1941 года решило отпустить ИККИ «один миллион американских долларов для оказания помощи ЦК Компартии Китая»[120].

В августе – ноябре 1940 года Мао предпринял «Наступление ста полков» против японцев, однако основной упор в ходе этого наступления сделал на укрепление позиций КПК в Северном Китае. Он считал главной движущей силой революции крестьянство. Японцам это наступление большого ущерба не нанесло, но усилило контроль армии Мао над теми крестьянскими районами, где не было японских войск.

В феврале 1942 года Мао предпринял широкомасштабную «чистку» партии (чжэнфэн) под лозунгом пересмотра партийной истории. Ее главным объектом стали Ван Мин и его сторонники, а также Бо Гу, Ло Фу и другие воспитанники Павла Мифа, вернувшиеся из Москвы. Но, в отличие от Большого террора 1937–1938 годов в СССР, в КПК провинившихся не расстреливали, а лишь идеологически прорабатывали. Мао считал сталинский террор против товарищей по партии ошибкой. Он говорил в январе 1943 года: «Нынешнее руководство КПК считает былые чистки в ВКП(б) ошибочными. Необходимы “духовные чистки”, которые проводятся нынче в Особом районе»[121].

На бесконечных митингах и собраниях в Яньани партийные функционеры выступали с покаянными речами, а комиссия по проведению «чистки» во главе с Кан Шэном аккуратно фиксировала тексты покаяний и отправляла в архив. Кампания велась под лозунгами борьбы с субъективизмом, сектантством и шаблонными схемами за «соединение марксизма-ленинизма с практикой китайской революции». С начала 1943 года большую роль в проведении «чистки» также играл Лю Шаоци, вызванный Мао из Юго-Восточного Китая. В марте 1943 года вместе с Жэнь Биши он вошел в Секретариат ЦК и стал заместителем Мао по Реввоенсовету, а также возглавил организационную комиссию и Исследовательское бюро ЦК. С 1943 года Мао занимал пост председателя ЦК КПК. Из руководства партии были удалены вернувшиеся в Китай политэмигранты – члены «московской группы», которые стремились занять первые посты в КПК, и особенно те, кто поддерживали Ван Мина, которого обвинили в интригах и антипартийной деятельности. Шла массовая кампания «по упорядочению стиля работы» против «догматизма» Ван Мина и «эмпиризма» Чжоу Эньлая.

В январе 1943 года Ван Мин, отказывавшийся выступать с публичной самокритикой, стал добиваться выезда в СССР по болезни. Однако Димитров, хотя и дружил с Ван Мином, без согласия Сталина не мог ни защитить Вана от идеологических нападок, ни санкционировать его приезд в Советский Союз.

15 января 1943 года Георгий Димитров отметил в дневнике: «– Большаков (Разведупр) – сообщение из Яньаня насчет серьезной болезни Ван Мина. Нужно лечение в Ченду или СССР, но якобы Мао Цзэдун и Кан Син не хотели выпустить его из Яньаня из боязни, что он будет давать о них неблагоприятные информации.

– Посоветовал, чтобы представитель Разведупра не вмешивался в эти внутр[енние] дела китайских коммунистов»[122].

А 1 февраля Димитров получил «телеграмму Ван Мина (из Китая) о существующих разногласиях в руководстве Компартии Китая. Утверждает, что Мао Цзэдун проводит политику, не соответствующую линии Коминтерна – за укрепление единого Национального] фронта против японцев. Просит вмешательства с нашей стороны, чтобы избежать раскола в партии. Телеграмма адресована Сталину и мне»[123].

3 февраля Мао, в свою очередь, направил телеграмму главе Коминтерна с обвинением против Ван Мина[124].

13 декабря 1943 года Димитров отправил Ван Мину телеграмму: «Что касается Ваших парт[ийных] дел, постарайтесь сами урегулировать. Вмешиваться отсюда пока нецелесообразно»[125]. Но буквально через несколько дней ситуация в корне изменилась, поскольку Сталин наконец принял решение по Ван Мину. И уже 22 декабря 1943 года Димитров направил Мао Цзэдуну следующую шифрограмму: «1. О Вашем сыне. Он устроен мною в Военно-политическую академию, по окончании которой приобретет солидные знания в области марксизма-ленинизма и современного военного дела. Юноша он способный, и я не сомневаюсь, что в его лице Вы получите надежного и хорошего помощника. Он шлет Вам горячий привет.

2. О делах политического характера. Само собой понятно, что после роспуска Коминтерна никто из его бывших руководителей не может вмешиваться во внутренние дела компартий. Но в частном, дружеском порядке не могу не сказать Вам о той тревоге, которую вызывает у меня положение в Китайской компартии. Вы знаете, что мне приходилось, начиная с 1935 г., близко и часто непосредственно заниматься китайскими делами. На основании всего того, что мне известно, я считаю политически ошибочным курс на свертывание борьбы с иноземными оккупантами Китая, а также и замечающееся отклонение от политики единого национального фронта. В период национальной войны китайского народа подобный курс грозит поставить партию в изолированное от народных масс положение и способен привести к опасному обострению международной войны, в которой могут быть заинтересованы только оккупанты и их агенты в Гоминьдане. Я считаю политически неправильной проводимую кампанию против Чжоу Энлая и Ван Мина, которым инкриминируется рекомендованная Коминтерном политика национального фронта, в итоге которой они, якобы, вели партию к расколу. Таких людей, как Чжоу Энлай и Ван Мин, надо не отсекать от партии, а сохранять и всемерно использовать для дела партии. Меня тревожит и то обстоятельство, что среди части партийных кадров имеются нездоровые настроения в отношении Советского Союза. Сомнительной мне представляется также и роль Кан Сина. Проведение такого правильного партийного мероприятия, как очистка партии от вражеских элементов и ее сплочение, осуществляется Кан Сином и его аппаратом в таких уродливых формах, которые способны лишь посеять взаимную подозрительность, вызвать глубокое возмущение рядовой массы членов партии и помочь врагу в его усилиях по разложению партии. Еще в августе с[его] г[ода] мы получили из Чунцина совершенно достоверную информацию о том, что гоминьдановцы решили послать своих провокаторов в Яньань с целью поссорить Вас с Ван Мином и другими партийными деятелями, а также создать вражеское настроение против всех тех, кто жил и учился в Москве. Об этом коварном намерении гоминьдановцев я Вас своевременно предупредил. Сокровенное желание гоминьдановцев – это разложить компартию изнутри, чтобы таким образом легче ее разгромить. Для меня не подлежит сомнению, что Кан Син своей деятельностью льет воду на мельницу этих провокаторов. Простите мне эту товарищескую прямоту. Но только мое глубокое уважение к Вам и твердое убеждение, что Вы, как общепризнанный вождь партии, заинтересованы видеть вещи в их подлинном свете, позволяет мне говорить столь откровенно.

Прошу Вас ответить мне тем же путем, каким я пользуюсь для посылки Вам настоящего письма.

Жму крепко Вашу руку!»[126]

19 января 1944 года от Мао пришел ответ на эту шифровку: «Т[оварищу] Димитрову.

1) Антияпонская борьба нами не свертывается. Наоборот, в 1943 г. части 8-й армии десятки раз проводили активные операции против японцев. В результате этого возвращена часть районов, потерянных в 1940 и 1942 годах.

Численный состав 8-й армии сейчас около 500 000 человек. Борьба против японцев в 1943 г. проводилась весьма ожесточенно.

2) Наша линия в отношении сотрудничества с Гоминьданом остается неизменной. В июле 1943 г. сложилась очень напряженная и опасная обстановка. Гоминьдан готовился провести вооруженное наступление против Особого района. В результате всесторонних мер, принятых нами, удалось избегнуть столкновения. Возможно, что подобная напряженная обстановка может сложиться в 1944 г. Наша политика, наши меры будут направлены к тому, чтобы избегнуть вооруженного столкновения.

3) Наши взаимоотношения с Чжоу Эньлаем очень хорошие. Мы вовсе не собираемся отсекать его от партии. Чжоу Эньлай имеет очень большой успех и прогресс.

4) Ван Мин проводил разнообразную антипартийную деятельность. Обо всем этом доведено до сведения всех партийных кадров. Но мы не думаем делать это достоянием гласности всей партийной массы и, тем более, не собираемся опубликовать это для сведения всех беспартийных масс. Результатом проработки всех ошибок Ван Мина среди высших партийных кадров является то, что эти кадры еще более сплотились, объединились.

5) Заверяю Вас и могу поручиться, что т[оварищ] Сталин, Советский Союз в Компартии Китая пользуются любовью и высоким уважением…

б) С моей точки зрения, Ван Мин является ненадежным человеком. Ван Мин раньше арестовывался в Шанхае. Несколько человек говорили, что он, будучи в тюрьме, признался в принадлежности к Компартии. После он был освобожден… Говорили также о его сомнительной связи с Мифом. Ван Мин проводил большую антипартийную деятельность.

Кан Син является надежным человеком. Проверка кадров проводится не его аппаратом. Они занимаются разработкой только части шпионов.

Проверку кадров мы проводили всесторонне и глубоко.

Мао Цзэдун».

7 января Мао Цзэдун послал вторую телеграмму:

«Т[оварищу] Димитрову.

Кроме телеграммы от 2 января, в которой разъяснил свою точку зрения, сегодня я еще раз хочу по этим вопросам сообщить Вам нижеследующее: я искренно и очень благодарю Вас за данные мне указания. Я должен глубоко изучить их, принять во внимание и принять по ним меры. В области взаимопониманий с Гоминьданом проводимая нами политика является политикой сотрудничества. Я предполагаю, что в этой области обстановка в 1944 г. будет лучшей. Внутрипартийные вопросы: политика в этой области направлена к объединению, к сплочению единства. В отношении Ван Мина будет проводиться точно такая же политика. В результате работы, проведенной во втором полугодии 1943 г., внутрипартийное положение, единство партии в значительной степени улучшилось.

Я прошу Вас успокоиться. Все Ваши мысли, все Ваши переживания в сердце мне близки, ибо и мои мысли и мои переживания, в своей основе, такие же.

С приветом,

Мао Цзэдун»[127].

25 февраля 1944 года Димитров направил телеграмму Мао:

«Дорогой товарищ Мао!

Получил обе Ваши телеграммы. Особенно обрадовала меня вторая Ваша телеграмма. Я не сомневался, что Вы обратите нужное серьезное внимание на мои дружеские замечания и что примете соответствующие меры, диктуемые интересами партии и нашего общего дела. Буду Вам очень благодарен, если Вы мне сообщите, какие практические результаты дали уже принятые Вами мероприятия.

Братский привет. Жму крепко Вашу руку»[128].

29 февраля Димитров направил еще одну шифровку Мао: «Просьба сообщить нам, есть ли какие-либо более серьезные перемены во взаимоотношениях между компартией и Чан Кайши, и если да, в чем конкретно выражаются эти перемены. Не смогли ли бы давать нам короткую сводку за неделю или десять дней о положении в Особом районе, о действиях Вашей армии и партизанских] отрядов против японцев и важнейших моментах деятельности компартии? Это было бы в нынешней сложной ситуации очень полезным»[129].

7 марта 1944 года до Димитрова дошла шифровка от Ван Мина: «Уважаемый Г[еоргий] Михайлович]! В течение декабря-января мне передали две Ваши телеграммы. Благодарю Вас за заботу о КПК и обо мне. Мое отношение к Мао Цзэдуну остается таким, каким оно было раньше, так как я всей душой поддерживаю его как вождя партии, невзирая на личное в прошлом разногласие между нами по отдельным вопросам политики антияпонского национального единого фронта и серьезнейшей кампании, которая в течение последнего года ведется против меня по вопросам внутрипартийной жизни.

Товарищ мне сказал, что он систематически информирует Вас по всем этим вопросам. Я не знаю, что в этой области Вас интересует и какие вопросы неясны. Прошу дать указания, буду отвечать. Последний год в партии ведется кампания пересмотра всей ее истории на основе идей и деятельности Мао Цзэдуна. Он выставляется как главный представитель китайского большевизма и китаизированного марксизма-ленинизма. Сознавая, что Вы можете поднять авторитет партии, что особенно важно в условиях отсутствия Коминтерна, в условиях выпячивания КПК как национальной пролетарской партии, я полностью поддерживаю эту кампанию. В целях этого я уже и устно и письменно заявил Мао Цзэдуну и ЦК о том, что борьба против лилисяновщины, выдвижение новой политики антияпонского национального единого фронта является заслугой Мао Цзэдуна, а не моей, как это я считал раньше. Я также заявил об отказе от всех политических разногласий.

Сердечно благодарю Вас и дорогую Розу за долголетнюю заботу и воспитание моей дочери.

Выражаю глубокое соболезнование по поводу смерти любимого Мити! (Имеется в виду сын Димитрова Митя (1936–1943). – Б. С.)»[130]

На состоявшемся 23 апреля – 11 июня 1945 года в Яньани VII Всекитайском съезде партии, на котором 754 делегата представляли 1 210 тысяч членов КПК, и Чжоу Эньлай, и Ван Мин были включены в состав Центрального комитета. Мао не начинал съезд до того, как «больного» Ван Мина не внесли на носилках в зал заседания. Тогда председатель открыл партийный форум словами: «Я пригласил на наш съезд товарищей Ван Мина и Цзясяна. (Ван Цзясяна, который действительно был тяжело болен, тоже внесли в зал на носилках. – Б. С.) Наш съезд действительно является съездом сплочения!»[131] Чжоу Эньлай давно уже перешел на сторону Мао, а изолированный в партии и лишенный поддержки Москвы Ван Мин более не представлял опасности для Мао.

Накануне съезда 7-й расширенный пленум ЦК принял «Решение по некоторым вопросам истории». Теперь весь путь КПК до совещания в Цзуньи был представлен как цепь беспрерывных правых и левых уклонов от правильной линии Мао, а все его оппоненты были подвергнуты уничтожающей критике.

В принятом на съезде новом уставе партии говорилось: «Коммунистическая партия Китая считает идеи, объединяющие теорию марксизма-ленинизма с практикой китайской революции – идеи Мао Цзэдуна – путеводной звездой во всей своей работе»[132].

На состоявшемся сразу после VII съезда 1-м пленуме ЦК КПК Мао был избран Председателем ЦК, Политбюро и Секретариата ЦК, а в конце августа 1945 года, на расширенном совещании Политбюро, – Председателем Военного совета ЦК.

По словам А.В. Панцова, происходящее в Яньани «по какой-то странной причине не нравилось советскому агенту, то и дело славшему в Москву нелестные отзывы о вожде китайских коммунистов. Культ Мао вызывал у него раздражение, как будто сам Владимиров прибыл в Яньань не из тоталитарного СССР, а из либеральной Швейцарии.

Сталин же, однако, не реагировал на настойчивые телеграммы «товарища Сунь Пина», даже невзирая на то, что тот бил тревогу по поводу «националистического и троцкистского перерождения» КПК. Да и как он мог быть недовольным Мао, даже если и читал писания своего разведчика? Ведь вот что доносил Владимиров: «Мао хочет, чтобы в дальнейшем история писалась так, как он ее трактует… В Особом районе нет ничего из печатных работ, которые несли хотя бы какую-то память о существовании в прошлом других партийных взглядов… Мао превозносят как земного владыку, безгрешного, мудрого и всемогущего… Ни пленумы, ни конференции, ни резолюции, а насилия решали исход борьбы… Тут одна цель – перемолоть всех (даже верноподданных председателя ЦК КПК) во имя признания в будущем неограниченности его [Мао] власти над партией… Под “диалектикой” Мао Цзэдун понимает свободу действий независимо от принципов… Бросается в глаза и характер отношений высших партийных работников с простыми коммунистами. Тут и не пахнет отношениями товарищей по партии. За внешней демократичностью – почти армейские отношения начальников с подчиненными. Восторженная же почтительность делегатов вызывает обиду за людей… Нынешний съезд КПК особенный! С первых же дней его работы ясно, что он утверждает безраздельность власти Мао Цзэдуна… [и] новый характер отношений в партии (который уже складывался все последние годы). Это дух подхалимства, унижения перед Мао Цзэдуном и его единомышленниками. Призыв к отказу от человеческого достоинства ради “вечной правоты” Мао Цзэдуна».

Ну так что? Чем такая партия отличалась от большевистской? Почему Сталин должен был вмешиваться в дела Мао, если тот скрупулезно перестраивал КПК по образу и подобию ВКП(б)?»[133]

Следует добавить, что и сетования Владимирова на то, что Мао, в отличие от Чан Кайши, не ведет активной борьбы с японцами, а бережет силы для будущей гражданской войны, Сталина совершенно не волновали. В мае 1942 года, когда Владимиров приступил к выполнению своей миссии в Яньани, Япония уже прочно увязла в войне против США, а уже в июне, после победы американского флота в битве у атолла Мидуэй, исход этой войны был предрешен и прекращение японского сопротивления стало лишь вопросом времени. В такой ситуации вторжение японской Квантунской армии на советский Дальний Восток могло произойти только в случае, если бы советское сопротивление германскому вторжению потерпело полный крах и Япония могла бы оккупировать дальневосточные территории, используя минимум сил и средств. Но на ход борьбы на советско-германском фронте действия армии Мао, да и армии Чан Кайши, никакого влияния оказать не могли, и Сталин это прекрасно понимал. Зато истощение армии Гоминьдана в борьбе с японской армией при сохранении основных сил армии китайских коммунистов Сталина более чем устраивало, так как повышало шансы на победу КПК в неизбежной после завершения Второй мировой войны гражданской войне в Китае. Ведь Чан Кайши приходилось вести гораздо более тяжелые бои с основными силами японцев на юге Китая, что существенно ослабляло его армию.

16 июня 1942 года Димитров послал Мао шифрограмму: «Нынешнее положение повелительно диктует, чтобы китайская компартия предпринимала все от нее зависящее для возможного улучшения взаимоотношений с Чан Кайши и укрепления единого фронта Китая в борьбе против японцев. Мы знаем, что Чан Кайши и гоминьдановские лидеры всячески провоцируют компартию с целью ее дискредитации и изоляции, но нельзя считать правильной политику с нашей стороны, если наши люди поддаются на эти провокации вместо того, чтобы умно реагировать на них. Между тем имеются сведения, что Чжоу Эньлай в Чунцине это не учитывает и своими действиями иногда льет воду на мельницу провокаторов. Он организует тайные совещания с противниками Чан Кайши и с иностранными корреспондентами, направленные против Чан Кайши, о которых последний, конечно, узнает и использует для дальнейшего натравливания против компартии и для оправдывания своих провокационных мероприятий.

Просьба обратить серьезное внимание на это обстоятельство и принять срочные меры, чтобы представительство Компартии в Чунцине проводило твердую, последовательную политику, направленную на улучшение взаимоотношений между компартией и Чан Кайши и Гоминьданом, избегая со своей стороны всего, что могло бы эти взаимоотношения обострить. Необходимо спорные вопросы непосредственно с Чан Кайши выяснять и стараться урегулировать.

О принятых Вами мерах и решении по этому поводу просьба известить нас».

Мао ответил, что он «вполне согласен» и примет необходимые меры, но на самом деле мириться с Чан Кайши не собирался[134].

27 июня 1942 года П.П. Владимиров записал в дневнике: «Разговоры некоторых руководителей КПК о своем дружелюбии, коим явилось-де предупреждение о нападении Германии, откровенно спекулятивны. Действительность – скрытая враждебность Кан Шэна, а возможно, и председателя ЦК КПК – Мао Цзэдуна… Враждебность Мао Цзэдуна?! Нет, для меня теперь это отнюдь не такая уж еретическая мысль. Есть множество незначительных и значительных подробностей, которые меняют мое представление об этом человеке»[135].

9 июля 1942 года, основываясь на докладах своих подчиненных, Владимиров констатировал: «Войска 8-й НРА (и Новой 4-й НРА, конечно, тоже) уже продолжительное время не ведут ни активных, ни пассивных действий против захватчиков. И сейчас положение не изменилось, несмотря на бешеный натиск самураев в Юго-Восточном Китае и угрозу нападения Японии на СССР.

Нынешним операциям японцев по очистке районов от войск КПК части КПК не оказывают сопротивления, уходят в горы или за Хуанхэ. Руководство КПК считает главным своим противником Гоминьдан и прилагает все усилия для захвата территорий, находящихся под контролем центрального правительства. Совершается это всеми правдами и неправдами.

Подобные откровенно сектантские действия приносят вред освободительному движению народа Китая против оккупантов, умножают жертвы китайского народа и чреваты вооруженным столкновением с Гоминьданом, который в данный момент неизмеримо сильнее КПК во всех отношениях»[136].

Девять дней спустя, 18 июля, Петр Парфенович пришел к неутешительному выводу: «Руководителей КПК меньше всего интересуют судьбы мирового революционного движения – важно, что есть возможность отсиживаться в Особом районе. А какой ценой куплена эта возможность и где решается теперь будущее мирового революционного движения, в том числе и их собственное, им безразлично. Это факт»[137].

29 июля 1942 года П.П. Владимиров записал в своем дневнике: «Председатель ЦК КПК отзывается о советских руководителях пренебрежительно. Так, об И.В. Сталине, не скрывая презрения, заявил: “Он не знает и не может знать Китая, однако лезет обо всем судить. Все его так называемые положения о нашей революции – вздорная болтовня. И в Коминтерне болтают то же самое”. У председателя ЦК КПК весьма смутное представление о Советском Союзе, все понятие о котором заключается для него в одном слове – “республика” – и больше ничего. Председатель ЦК КПК никогда в Советском Союзе не бывал и, по-моему, даже щеголяет этим. О Советском Союзе у него самое искаженное представление, очевидно, сформировавшееся не без влияния Кан Шэна. И что самое удивительное, он никогда нас не расспрашивает о Советском Союзе. Все, что происходит в нашей стране, для него лишено интереса. Его интересует только обстановка на советско-германском фронте. В разгар битвы под Москвой в октябре-декабре прошлого года председатель ЦК КПК заявил: “Вот Сталин доболтался, дальше некуда! Вот поглядеть бы, как этот вождь болтает сейчас там, в Москве»…»[138]

30 августа 1942 года Мао в разговоре с Владимировым, которого в Китае звали Сун Пин, настойчиво интересовался: «“Сталин – революционер? А любит красный перец?.. Настоящий революционер обязательно ест красный перец”… Он отхлебнул из кружки и заметил: “Александр Македонский наверняка обожал красный перец. Он великий человек и революционер в своем деле. И Сталин, конечно, ест перец. Ешь перец и ты, Сун Пин. Давай, если ты революционер”… Мао Цзэдун не морщась закладывал в рот стручок за стручком, сдабривая их глотками ханжи (неочищенная китайская водка крепостью от 40 до 70 градусов со специфическим запахом. Выгоняется из сорго (гаоляна), чумизы, кукурузы, риса или пшеницы. – Б. С.). Надо отдать должное: пьет он изрядно и не теряет контроля над собой»[139].

После роспуска Коминтерна в мае 1943 года П.П. Владимиров был оставлен в Яньани по договоренности с руководством ЦК КПК до окончания войны, и через него продолжала поддерживаться связь Мао с Г. Димитровым, после роспуска Коминтерна ставшего заведующим отделом международной политики ЦК ВКП(б).

1 апреля 1944 года Димитров получил телеграмму от Мао: «Уважаемый тов[арищ] Димитров! Вашу телеграмму от 26 февраля получил. Очень рад. В этой телеграмме я изложу Вам обстановку в области взаимоотношений КПК и ГМД (Гоминьдана. – Б. С.) в последний период.

1. В августе, сентябре и октябре месяцах прошлого года Гоминьдан, используя роспуск Коминтерна, открыл широкую кампанию за роспуск Китайской коммун[нистической] партии. Наряду с этим он, стянув к границам большие вооруженные силы, стал угрожать Особому району. Чан Кайши в то время предполагал, что все эти его мероприятия неизбежно вызовут раскол внутри КПК. Но в результате этого наша партия объединилась, окрепла. Мы заняли твердую позицию как в отношении развернутой им кампании за роспуск КПК, так и в отношении его военной угрозы. Такая наша позиция вынудила Гоминьдан на его XI пленуме в сентябре прошлого года принять решение, в котором заявлялось о возможности разрешения всех вопросов между КПК и Гоминьданом политическим путем. Вслед за этим мы опубликовали свою декларацию, в которой приветствовали такое заявление XI пленума Гоминьдана.

2. В декабре прошлого года на Каирском совещании Ф. Рузвельт перед Чан Кайши высказал точку зрения о необходимости сохранения единства между Гоминьданом и КПК и недопущении вооруженного столкновения между ними. С 3 августа по декабрь прошлого года в печати СССР и Америки был опубликован ряд статей, существо которых было направлено против раскола, [против] вооруженного столкновения между КПК и Гоминьданом, за их единство. Все это вместе взятое оказало нам очень большую помощь.

3. Чан Кайши в декабре прошлого года в беседе с нашим представителем в Чунцине Дун Биу высказал пожелание послать нашего представителя из Яньаня в Чунцин для встречи и переговоров с ним.

4. В январе этого года Чан Кайши приказал Ху Цзунань смягчить обстановку вокруг Особого района. Ху Цзунань во исполнение этого в феврале издал приказ подчиненным ему войскам приостановить подготовку вооруженного нападения на Особый район. Одновременно по его приказу от границ Особого района были отведены четыре наиболее боеспособные пехотные дивизии, а взамен их поставлены четыре второразрядные, менее боеспособные пехотные дивизии.

5. Нами принято решение о посылке представителя правительства Особого района Лин Боцюй 78 в Чунцин, для переговоров с Чан Кайши. Последний приветствовал эти мероприятия. В начале апреля Лин Боцюй выезжает.

6. В Чунцине на пресс-конференции иностранные корреспонденты выдвигают перед представителем Гоминьдана ряд вопросов об Особом районе и НРА: каково их положение, какова политика Гоминьдана в отношении их и т. п. В феврале группа иностранных корреспондентов написала письмо на имя Чан Кайши с просьбой дать им разрешение на поездку в Особый район. Как бы Чан Кайши ни был недоволен этим письмом, он тем не менее вынужден был дать согласие на эту поездку. Но вместе с тем он приказал вместе с этими корреспондентами направить в Особый район группу своих людей. В этой обследовательской группе иностранных корреспондентов имеются представители Америки, Англии, Канады и Австралии – всего 10 человек. Мы, со своей стороны, приветствуем приезд этой группы. В Яньань она прибудет приблизительно в начале апреля.

7. Рузвельт выразил пожелание командировать своего военного представителя в Особый район для ознакомления с состоянием Народной революционной армии. Чан Кайши явно недоволен постановкой перед ним такого вопроса. Этот вопрос пока остается открытым, нерешенным.

8. В течение прошлого года Гоминьдан в области военных действий провел только две крупные операции против японцев: 1-я – в районе Ичань, 2-я – в районе Чандэ. Но и эти операции были навязаны гоминьдановской армии японцами, которые первые повели наступление. Боеспособность гоминьдан[овской] армии день ото дня слабеет. Америка, в связи с такой пассивностью гоминьдановской армии, выражает свое недовольство. Вооруженные силы КПК приковали к себе 58 % всей японской армии в Китае и 90 % с лишним марионеточных войск (эти цифры значительно преувеличены. Мао относит к японским войскам, связанным действиями армии КПК, всю японскую Квантунскую армию. Но она размещалась в Маньчжурии отнюдь не из-за действий коммунистических партизан, а для противовеса дальневосточной группировки советских войск. К тому же наиболее боеспособные соединения Квантунской армии были переброшены на Тихоокеанский театр боевых действий и для действий в Южном Китае. – Б. С.). В силу этих обстоятельств Америка хочет использовать наши вооруженные силы для удара по японской армии в период контрнаступления.

9. Мы, со своей стороны, очень желаем того, чтобы американское правительство приложило усилие для положительного разрешения вопроса взаимоотношений между КПК и Гоминьданом. Одновременно мы также очень желаем, чтобы Америка оказала нам помощь вооружением и боеприпасами, в чем мы ощущаем крайнюю необходимость. Если есть возможность, то прошу Вас поставить об этом в известность Браудера и просить его оказать нам в этой части помощь. Китай в области контранаступления на Японию надежду имеет.

23 марта 1944 г.

Мао Цзэдун»[140].

25 июля 1944 года Димитров записал в дневнике: «Получил от Мао Цзэдуна подробную телеграмму о положении в Китае, в частности, в Особом районе. Прибытие иностр[анных] корреспондентов в Яньань. Ожидается амер[иканская] военная миссия при армии Мао Цзэдуна. Чан Кайши был вынужден наконец дать согласие на отправление американцами подобной миссии»[141].

18 августа 1945 года П.П. Владимиров записал в дневнике: «Я случайно ознакомился с телеграммой из штаба Новой 4-й НРА. Из этого донесения становится совершенно ясно, что существует постоянная связь между руководством Компартии и главным командованием японскими экспедиционными силами. Текст телеграммы не оставлял сомнений в том, что сообщения о контактах с японским командованием регулярно поступают в Яньань. Потом я выяснил, что эта связь между штабами войск КПК и японских действует давно. Конечные пункты связи: Яньань – Нанкин»[142].

Эта история получила развитие 21 августа, когда Владимиров отметил: «Е Цзяньину стало известно, что я знаком с содержанием телеграммы из штаба Новой 4-й НРА, и он доложил об этом Мао Цзэдуну. Председатель ЦК КПК долго объяснял мне причины, которые побудили руководство Компартии установить связь с японским оккупационным командованием. Факт позорный, и Мао Цзэдун старался поубедительнее аргументировать свои объяснения.

Из беседы выяснилась вся неприглядность этой картины. Отношения с японским командованием были установлены давно и находились под строгим секретом. Всего несколько человек в руководстве КПК знали об этом. Агент Мао Цзэдуна (или «связист», как называл его Мао) был вроде прикомандированного к штабу генерала Окамура в Нанкине. По мере необходимости он беспрепятственно сновал между Нанкином и штабом Новой 4-й НРА, тщательно охраняемый японской контрразведкой. В штабе Новой 4-й НРА этого агента (японца по происхождению) ждала соответствующая информация от председателя ЦК КПК. Сведения агента из штаба Новой 4-й НРА немедленно передавались кодом по радио в Яньань»[143].

По свидетельству Владимирова, «из Яньани приказ за приказом. Части 8-й НРА, Новой 4-й НРА, партизанские отряды и ополченцы занимают районы, оккупированные японцами. Противник деморализован и сопротивления не оказывает, отсиживаясь в укрепленных пунктах. Весь военный аппарат ЦК КПК в движении. Яньань не спит сутками напролет… Цель одна – успеть раньше гоминьдановцев захватить новые территории, склады с японским оружием, а также любой ценой преградить путь войскам центрального правительства.

Негласное распоряжение Яньани: уничтожать все гоминьдановские части, проявляющие настойчивость в продвижении вперед, а где это возможно – вышибать из старых районов. Из Яньани одна за другой отбывают группы военных, партийных и советских работников…»[144]

За годы Второй мировой войны Мао также устранил всех своих оппонентов в руководстве партии и в апреле 1945 года был избран постоянным председателем ЦК КПК, став тем самым пожизненным руководителем китайских коммунистов. Численность партии с 40 тыс. членов в 1937 году, в начале войны против Японии, возросла до 1,2 млн членов к концу войны. В уставе КПК, принятом в 1945 году, говорилось: «Коммунистическая партия Китая считает идеи, объединяющие теорию марксизма-ленинизма с практикой китайской революции, – идеи Мао Цзэдуна – пyтеводной звездой во всей своей работе» [145].

Коммунистические войска применяли партизанскую тактику, разработанную Мао. Они избегали столкновений с крупными отрядами неприятельских войск, старались нападать врасплох на небольшие подразделения, а при преследовании крупными отрядами японцев или гоминьдановцев смешивались с обычными крестьянами.

В июле-августе 1944 года в Яньани побывала американская военно-дипломатическая миссия во главе с полковником Дэвидом Д. Барреттом. Мао успешно запудрил им мозги своим «новодемократизмом». В отчете миссии говорилось: «С политической точки зрения всякая ориентация китайских коммунистов на Советский Союз, которая, возможно, и имела когда-то место, ныне, похоже, отошла в прошлое. Коммунисты по своим взглядам и программе превратились в китайских реалистов. Они проводят демократическую политику, надеясь на одобрение и дружескую поддержку со стороны Соединенных Штатов. С экономической точки зрения китайские коммунисты выступают за быстрое развитие и индустриализацию Китая, преследуя главную цель – подъем экономического благосостояния народа. Они признают, что при нынешних условиях в Китае это должно быть осуществлено посредством капитализма с привлечением широкомасштабной зарубежной помощи. Они убеждены, что именно Соединенные Штаты, а не Советский Союз будут той единственной страной, которая сможет предоставить эту экономическую помощь. Они также понимают, что будет разумным дать американцам полную свободу в предоставлении такой помощи в целях ее эффективности и привлечения американских капиталов. В заключение можно привести настойчивые заявления самих коммунистических вождей о том, что дружба и поддержка Китая со стороны Америки важнее, чем со стороны России». Члены миссии настоятельно советовали американскому правительству переориентироваться на китайских коммунистов, пугая, что иначе те могут «вновь повернуться лицом к Советской России, если их вынудит к этому необходимость отразить нападение со стороны Гоминьдана, поддерживаемого Америкой»[146].

Такую же лапшу вешали американцам на уши и в Москве. В начале сентября 1944 года нарком иностранных дел СССР В.М. Молотов убеждал посла США в СССР Уильяма Аверелла Гарримана и нового посла США в Китае генерала Патрика Дж. Хэрли: «Так называемые китайские коммунисты на самом деле совсем не коммунисты… Советское правительство не поддерживает китайских коммунистов». То же самое Вячеслав Михайлович подтвердил американским дипломатам 15 апреля 1945 года, теперь в присутствии Сталина. И они поверили![147] С Рузвельтом эти сказки работали, но с Трумэном – уже нет. Преемник Рузвельта ласково называл Сталина «маленьким сукиным сыном», принципиально не доверял коммунистам и нисколько не сомневался, что китайские коммунисты полностью зависят от Москвы. К тому же Отдел военной разведки министерства обороны США летом 1945 года пришeл к выводу: «Китайские коммунисты – это коммунисты… “Демократия” китайских коммунистов – это советская демократия… Китайское коммунистическое движение – это часть международного коммунистического движения, финансируемого и руководимого из Москвы»[148].

К моменту капитуляции Японии в середине августа 1945 года правительство Гоминьдана контролировало две трети Китая. КПК удерживала Особый район Шэньси-Ганьсу-Нинся из 30 уездов, а также 18 крупных «освобожденных» районов в Северном, Восточном и Южном Китае с населением 95,5 миллионa человек. Красная Армия оккупировала Маньчжурию. 14 августа, в день капитуляции Японии, был заключен советско-китайский договор о дружбе и союзе с правительством Чан Кайши. СССР получил право арендовать на 30 лет военно-морскую базу в Люйшуне (Порт-Артуре), порт Далянь (Дальний), а также совместно с Китаем управлять Китайской Чанчуньской железной дорогой.

Сколько человек потерял Китай в японско-китайской войне, длившейся с 7 июля 1937 года и вплоть до капитуляции Японии, подсчитать невозможно. Неизвестно, сколько китайских солдат и мирных жителей погибло от вызванных войной голода и эпидемий. Первая перепись населения в Китае прошла только в 1950 году, а массовая смертность от голода и эпидемий была характерна для Китая и в довоенные годы, тем более что в 20–30-е годы, равно как и во второй половине 40-х, страна была охвачена гражданской войной. Не существует ни демографической статистики, ни сколько-нибудь надежной статистики потерь китайских правительственных войск и коммунистических партизан Мао Цзэдуна в борьбе против японцев.

Китайские войска, по официальным данным правительства Чан Кайши на 7 июня 1945 года, в войне с Японией потеряли 1 310 тысяч убитыми, 1753 тысяч ранеными и 115 тысяч пропавшими без вести. Советский демограф Б.Ц. Урланис, в частности, оценивает число погибших китайских солдат в 2,5 миллиона человек. Есть и более высокая цифра потерь китайской армии в 4 миллиона погибших и умерших. Не исключено, что и эта оценка не противоречит предыдущей, поскольку включает также солдат, умерших от голода и болезней. Смертность от действия этих факторов, несомненно, была очень велика и вполне могла быть сопоставима со смертностью от боевых причин. Что же касается данных о потерях мирного китайского населения, то они носят чисто условный характер. Историк В.Г. Петрович общие потери Китая определяет в 5 миллионов человек, считая, что число погибших военнослужащих и мирных жителей было примерно одинаковым. Но есть и другие оценки! Политолог Рана Миттер считает, что общие потери Китая составили от 14 до 20 миллионов погибших и умерших. Официальная цифра потерь, принятая в коммунистическом Китае, – 35 миллионов человек, в том числе 20 миллионов погибших и 15 миллионов раненых, но она, как и оценка Раны Миттер, представляется завышенной[149].

В конце войны китайские войска приняли капитуляцию японских войск численностью 1280 тысяч человек[150]. Потери японских войск в Китае, включая Гонконг, погибшими в 1937–1945 годах составили 502 400 человек, в том числе 46 700 человек в Маньчжурии (Маньчжоу-Го). Из общего числа погибших 20 900 человек приходится на флот. Кроме того, потери японской армии на Тайване составили 39 100 погибших, включая 10 600 человек во флоте, но, скорее всего, в данном случае речь идет о тайваньцах, служивших в японской армии[151].

Глава шестая

Гражданская война 1946–1949 годов

Со своей четвертой женой Цзян Цин по прозвищу «Мадам Мао». 1946

Объявление об основании Китайской Народной Республики.1949

Эвакуация Яньань.1947

Конференция в штаб-квартире коммунистической партии Яньани перед отъездом председателя Мао Цзэдуна на встречу в Чунцине. 1945

После капитуляции Японии перемирие между коммунистами и гоминьдановцами рухнуло. В 1946 году возобновилась открытая гражданская война. Советская роль в ней заключалась не только в прямой поддержке армии Мао Цзэдуна, но и в широкой пропагандистской кампании, устроенной коммунистическими партиями и сочувствовавшими им левыми деятелями США и Западной Европы против национального правительства Китая. В результате правительство США фактически прекратило поддержку Чан Кайши в последние полтора года гражданской войны, завершившейся полной победой коммунистов.

Возобновлению гражданской войны предшествовали переговоры между Гоминьданом и КПК. По настоянию Сталина 28 августа 1945 года Мао вместе с Чжоу Эньлаем вылетел в Чунцин. Советский генералиссимус не собирался считаться с правительством Гоминьдана и делал ставку на победу коммунистов в будущей гражданской войне. Но этой войне должны были предшествовать внутрикитайские переговоры, чтобы через несколько месяцев создать у западной общественности впечатление, что переговоры были сорваны гоминьдановцами и американцами. Переговоры в Чунцине длились 43 дня и окончились безрезультатно. Весной 1946 года советские войска в Маньчжурии начали передавать коммунистической 8-й армии трофейное японское вооружение, в том числе захваченное на Курильских островах и Южном Сахалине. Всего было передано 600 танков, 861 самолет, артиллерия, минометы, 1200 пулеметов, а также стрелковое оружие и боеприпасы. А в июне 1946 года началась гражданская война. Гоминьдановские войска на бумаге насчитывали 4 300 тысяч человек, из которых в активных боевых действиях участвовало не более 800 тыс. человек, а коммунистическая Народно-освободительная армия Китая – 1 300 тысяч человек, из которых в активных боевых действиях участвовало не более 250 тыс. человек. Однако качественный состав двух армий сильно различался. Вся кадровая армия Гоминьдана была уничтожена в первые годы большой войны с Японией. В войсках Чан Кайши резко преобладали новобранцы, и у большинства солдат и офицеров было не достаточно боевого опыта. Кроме того, во главе многих армий и корпусов остались местные милитаристы, и эти армии неохотно сражались за пределами своих провинций. Войска же, подчинявшиеся непосредственно Чан Кайши, как раз понесли наибольшие потери в войне с Японией.

Еще 7 марта 1947 года Трумэн заявил своей администрации: «Чан Кайши не сможет победить. Победят коммунисты – они фанатики. <Давать помощь> при такой обстановке – это все равно что сыпать песок в крысиную нору». С ним согласился госсекретарь генерал Маршалл: «Он <Чан Кайши> отдает примерно 40 процентов своих вооружений врагу. Если процент возрастет до 50, он должен будет решать, стоит ли ему вообще вооружать свои войска». Но министры обороны и флота, а также генерал Макартур, командующий оккупационными войсками в Японии, придерживались противоположного мнения. Генерал заявил: «Гоминьдан не лучшая <партия, но> она на нашей стороне»[152].

Но первоначально, пользуясь численным превосходством и господством в воздухе (у коммунистов не было подготовленных летчиков), гоминьдановцы имели успех. 12 марта 1947 года авиация НРА нанесла бомбовый удар по самой Яньани и пещерному лагерю на северной окраине, где укрывалось руководство КПК. 18 марта войска Чан Кайши подошли к Яньани. Мао приказал отступить на север Шэньси. Там его армия, которая в конце марта 1947 года официально была переименована в Народно-освободительную армию Китая (НОАК), блуждала по горным тропам все лето, осень и зиму. В марте 1948 года, форсировав Хуанхэ, Мао и его армия перешли в провинцию Шаньси и двинулись на запад Хэбэя. Здесь, в деревне Сибайпо, уезд Пиншань, в труднодоступных горах Тайшань, куда Мао пришел в конце мая 1948 года, с весны 1947 года располагался рабочий комитет ЦК под руководством Лю Шаоци и Чжу Дэ.

Уже летом 1947 года НОАК начала наступление. 25 апреля 1948 года коммунисты вновь взяли Яньань. К июню 1948 года армия Чан Кайши сократилась до 3 650 тысяч человек, главным образом за счет болезней и дезертирства, в то время как численность НОАК возросла до 2 800 тысяч человек. Боевой дух гоминьдановцев неуклонно падал. Они страдали от недостаточного снабжения, что также было следствием масштабной коррупции, разъедавшей тыл националистов, и неконтролируемой инфляции. С сентября 1945 по февраль 1947 года курс юаня упал в 30 раз, что вызвало стремительный рост цен. Весной 1948 года правительство Чан Кайши вынуждено было ввести карточки на продовольствие во всех крупных городах, а чтобы увеличить запасы зерна, ввело принудительные закупки его по заниженным ценам, т. е. продразверстку, что вызвало недовольство крестьян, особенно зажиточных.

Мао удалось расколоть Гоминьдан. 1 января 1948 года в Гонконге левые деятели гоминьдановцы заявили об образовании так называемого «Революционного комитета Гоминьдана», почетным председателем которого стала вдова Сунь Ятсена Сун Цинлин.

В июне 1948 года у Мао произошел конфликт с сыном Аньином, прибывшим из СССР. Он обвинил отца в создании «культа вождя» и назвал Мао «лжевождем». Тут вмешались Цзян Цин и Чжоу Эньлай и заставили Аньина написать покаянную записку. Одной из причин своего демарша он назвал то, что в СССР к нему «относились как к “маленькому вождю”… он находился в хороших материальных условиях и не знал трудностей жизни». Было решено использовать Аньина на технической работе в аппарате ЦК КПК под контролем секретаря Мао Цзэдуна Чэнь Бода, причем «условия жизни его не должны отличаться от условий жизни работников этой категории»[153].

С сентября 1948 по январь 1949 года НОАК провела три стратегические операции в Маньчжурии, в Восточном Китае и в районе Бэйпин-Тяньцинь. Было уничтожено, пленено или дезертировало около 1,5 млн гоминьдановских солдат. Часть из них былa поставленa в ряды НОАК. Коммунисты захватили ряд городов, включая Бэйпин. Он был взят без боя 31 января 1949 года по соглашению с оборонявшим его генералом Фу Цзои. Армия Чан Кайши так и не научилась бороться с партизанской тактикой Мао, к тому же те войска, которыми командовали бывшие милитаристы, предпочитали уклоняться от борьбы. Коммунистические войска, хотя и оставили многие «освобожденные районы» на первом этапе борьбы, но не понесли больших потерь в людях. Снабжение же оружием из СССР бесперебойно продолжалось, а продовольствие и фураж добывали путем реквизиций. Наоборот, войска Чан Кайши, растянутые по всей стране, так и не смогли наладить нормальную логистику и несли большие небоевые потери от болезней и дезертирства.

В китайской историографии укрепилось мнение, что Сталин через Микояна передал указание Мао не пересекать Янцзы и не развивать наступление на юг. Мао Цзэдун и Чжоу Эньлай не раз говорили о том, что Сталин не верил в силы китайской революции и стремился раздробить страну на «южную и северную династии», где Юг контролировался бы Чан Кайши, а Cевер – Мао Цзэдуном. Это мнение основано на свидетельствах Мао Цзэдуна и Чжоу Эньлая, а также посла КНР в СССР Лю Сяо и генерала Не Жунчжэня. 11 апреля 1967 года в беседе с северовьетнамской делегацией во главе с министром обороны Во Нгуен Зяпом на вопрос последнего: «Говорят, что, когда освободительные армии достигли Янцзы, Сталин посоветовал вам не продвигаться дальше на юг. Это правда?», Чжоу Эньлай ответил: «Наши армии атаковали Даби в середине 1947 года и переправились через Янцзы в 1949 году. Советское посольство сопровождало [националистическое] правительство Ли Цзунжэня в Гуанчжоу. В то время Чан находился в Нинбо. Посольство США осталось в Нанкине. Посол США остался в Нанкине, потому что понимал, что Чан не сможет остановить нас. Но Советы отправились в Гуанчжоу, потому что советская разведка предсказала, что освободительные армии не смогут пересечь Янцзы. По их словам, если бы мы это сделали, США вмешались бы и применили атомные бомбы. Итак, они верили, что Янцзы в конце концов будет разделительной линией: Север контролировался бы КПК, а Юг – Гоминьданом. США думали иначе: если бы они поддержали Чана, ситуация не изменилась бы. Если бы они вмешались, на них легло бы дополнительное бремя, в то время, когда европейские проблемы еще не были урегулированы»[154].

По словам И.А. Ковалева, китайский разведчик Ли Сяо, будущий посол в СССР, работавший среди гоминьдановцев, сообщил ему в марте 1949 года, что «его друзьям удалось добыть сверхсекретные планы “азиатского варианта” развязывания третьей мировой войны, разрабатываемые американцами. По словам Лю Сяо, этот вариант предусматривал заключение военного союза между США, Японией и чанкайшистским Китаем. Затем американцы должны были высадить трехмиллионную армию в портах Северного и Северо-Восточного Китая, японцы – возродить распущенную императорскую армию, а гоминьдановцы – мобилизовать новые миллионы солдат, дабы подкрепить действия американских войск. Генеральному наступлению всех этих войск на север должен был, по сведениям Лю Сяо, предшествовать внезапный ядерный удар по более чем ста заранее отобранным объектам в Маньчжурии, советском Приморье и Сибири. После разгрома НОАК и советской группировки на Дальнем Востоке планировалось развивать дальнейшее наступление в общем направлении на Урал». Ковалев в реальности этого плана усомнился[155]. И был совершенно прав. Сообщенные Лю Сяо сведения были частью американского дезинформационного плана «Дропшот», главной целью которого было предотвратить советское вторжение в Западную Европу. Впрочем, Лю Сяо наверняка не знал, что имеет дело с дезинформацией. На самом деле у США после завершения Второй мировой войны оставалось лишь 6 ядерных бомб, и быстро нарастить их производство до 100 с лишним было невозможно, тем более что заботиться о наращивании ядерного арсенала американцы начали не ранее 1948 года, когда холодная война стала реальностью.

На сообщение Ковалева Сталин некоторое время спустя ответил телеграммой: «Война не выгодна империалистам. Кризис у них начался, они воевать не готовы. Атомной бомбой пугают, мы ее не боимся. Материальных условий для нападения, для развязывания войны нет. Сейчас дело обстоит так, что Америка меньше готова для нападения, чем СССР для отпора. Так обстоит дело, если анализировать с точки зрения нормальных людей – объективных. Но в истории есть ненормальные люди. Военный министр США Форрестол страдал галлюцинациями. Мы готовы к отпору».

Процитировав эту телеграмму, Ковалев заключил, что «в этой телеграмме выражено реальное отношение Сталина к возможности вспышки мировой ядерной войны. Он неоднократно в разных формах повторял такую оценку. Например, во время переговоров с Лю Шаоци в июле 1949 года Сталин заявил, что “Советский Союз сейчас достаточно силен для того, чтобы не испугаться ядерного шантажа США”. Таким образом, никак нельзя говорить о том, что послевоенная стратегия Сталина определялась его страхом перед американским ядерным оружием, напротив, он скорее недооценивал серьезность изменений, которые внесло в мировую стратегию это оружие»[156].

Со слов Ковалева, Сталин отверг просьбу Мао Цзэдуна «поддержать планируемое… наступление на Тайвань советскими авиацией и подводными лодками». На встрече с Лю Шаоци 11 июля 1949 года генералиссимус заявил, что это приведет к столкновению с американской авиацией и флотом и создаст предлог для развязывания третьей мировой войны. Сталин утверждал: “Если мы, руководители, пойдем на это, русский народ нас не поймет. Более того. Он может прогнать нас прочь. За недооценку его военных и послевоенных бед и усилий. За легкомыслие”…»[157]

Как мы видим, Ковалев ссылался на китайскую разведку, а Чжоу Эньлай – на советскую. Дезинформационный план «Дропшот» распространялся американцами достаточно широко, так что сведения о нем могла получить и советская разведка, и разведка китайской компартии. Его разработка, в том числе под другими названиями, шла уже в 1948 году. «Дропшот» предусматривал удар 300 ядерными бомбами и 29 000 фугасными бомбами по 200 целям в 100 городах и посeлках в СССР, чтобы одним ударом уничтожить 85 % промышленного потенциала Советского Союза. От 75 до 100 из 300 ядерных бомб были нацелены на уничтожение советских боевых самолeтов на земле[158]. При этом начало войны между СССР и США предполагалось не ранее 1 января 1957 года, когда, как полагали американские планировщики, может произойти нападение СССР или его союзников на союзников США. Интересно, что в плане «Дропшот» предполагалось, что на стороне СССР будет коммунистический Китай, а на стороне США – некоммунистический Китай. К моменту одобрения плана Комитетом начальников штабов гоминьдановского Китая уже фактически не существовало – власть Чан Кайши тогда ограничивалась Тайванем. Это говорит о том, что здесь «Дропшот» отражал реалии 1948 и начала 1949 года.

План был одобрен Комитетом начальников штабов в конце 1949 года, но так и не был утвержден президентом Гарри Трумэном и спустя два года отозван[159].

Вряд ли этот план был выполним: к концу 1949 года США имели всего 9 атомных бомб и всего 27 способных нести их стратегических бомбардировщиков B-29. Также у американцев и близко не было 29 000 фугасных бомб. Поэтому американские ученые не без основания полагают, что «Дропшот» и аналогичные планы представляли собой дезинформацию, с которой следовало ознакомить Москву, чтобы предотвратить возможное советское вторжение в Западную Европу[160].

Не исключено, что 1957 год как год вероятного начала войны с СССР был назван в «Дропшоте» только потому, что к этому сроку в США рассчитывали нарастить количество атомных бомб и их носителей хотя бы до 50-100, чтобы иметь хоть какие-то шансы сдержать Советский Союз с помощью ядерного оружия.

Но поверил ли Сталин плану «Дропшот» и аналогичным ему планам ядерных бомбардировок СССР? Судя по тому, какую политику он проводил в Китае, и тем советам, которые он давал Мао Цзэдуну, генералиссимус не воспринимал «Дропшот» всерьез. Сталин был в курсе советской ядерной программы и знал, что в то время ядерные бомбы стоили очень дорого. И хотя бы поэтому мог предполагать, что у американцев таких бомб должно быть мало. И вполне уверенно проводил экспансию как в Восточной Европе, так и в Китае еще до того, как появилась советская атомная бомба. Кстати сказать, вопреки распространенному мнению, американская монополия на атомное оружие кончилась не в августе 1949 года, после испытания первого советского ядерного устройства, а только в 1951 году, когда у Советского Союза появилась первая бомба, которую можно было сбросить с самолета. Что же касается носителей, способных доставить ядерные заряды на территорию США, то они в СССР появились только с созданием межконтинентальных баллистических ракет в конце 1950-х годов.

И осторожную политику в Китае, без афиширования советской поддержки коммунистов и с допущением возможности раздела Китая по Янцзы, Сталин проводил не из страха ядерной войны с США, а потому, что он опасался появления второй коммунистической державы мира, сравнимой по своему экономическому и военному потенциалу с СССР, а по населению далеко превосходящей Советский Союз. Поэтому Сталина устроила бы ситуация, когда Китай остался бы разделенным на два государства (в истории распад Китая на Северную и Южную империю происходил неоднократно) и не смог бы превратиться в великую державу. А после победы Мао в гражданской войне Сталин ограничивал экономическую помощь Китаю, чтобы тот не смог быстро догнать Советский Союз и составить СССР конкуренцию в коммунистическом мире.

Когда в 1948 году произошел разрыв Сталина с югославским коммунистическим лидером Иосипом Броз Тито, который, как и Мао, создал свою собственную армию, практически независимую от Москвы, генералиссимус в беседе с Хрущевым с тревогой спрашивал: «Что за человек Мао Цзэдун? У него какие-то особые, крестьянские взгляды, он вроде бы боится рабочих и обособляет свою армию от горожан»[161]. А в начале 1949 года, когда победа коммунистов в гражданской войне уже была практически предрешена, Сталин попросил М.М. Бородина написать справку о Мао Цзэдуне по опыту общения с ним в 20-е годы. В ней говорилось: «Независимость, и более того, “самостийность” его характера уже в те годы была очевидной. На совещаниях, казалось, он скучал и томился речами других, но если сам говорил, то так, будто до него никто ничего не сказал. . Мао Цзэдуну присущ непомерный апломб. Он издавна считает себя теоретиком, сделавшим свой самостоятельный вклад в общественную науку… Мао Цзэдуну свойственен ошибочный взгляд на крестьянство. Он исходит из внутренней убежденности в превосходстве крестьян над другими классами, из преувеличения революционных возможностей крестьянства, при одновременной недооценке руководящей роли пролетариата. Эту свою точку зрения Мао Цзэдун не раз высказывал в личных беседах со мной… Мао Цзэдун явно недооценивал роль пролетариата как инициатора и руководителя китайской революции, вождя китайского крестьянства. Это характерно для выступлений Мао Цзэдуна в двадцатые годы, а слушать его в период нахождения в Китае мне довелось не раз»[162].

Ши Чжэ, который был переводчиком во время переговоров с Микояном, категорически утверждает, что ничего о разделе Китая по Янцзы Анастас Иванович не говорил[163]. Конечно, соответствующее указание могло быть сделано при участии другого переводчика, но это маловероятно. Не исключено, что предложение Сталина было передано не через Микояна, а по другой линии.

По словам И.В. Ковалева, «насколько помню, никаких советов о том, чтобы прекратить наступление против Чан Кайши на берегах Янцзы, Микоян не излагал». И Иван Владимирович процитировал три рекомендации Сталина, которые были даны в апреле 1949 года:

«а) Не торопиться и серьезно подготовить поход НОА на юг для выхода к границам с соседними странами.

б) Выделить из главных сил НОА, идущих на юг, две хорошие армии, перебросить их в районы портов, пополнить и держать в готовности для предупреждения войск врага.

в) Не сокращать пока войска НОА»[164].

По свидетельству И.В. Ковалева, «в мае 1948 года, сразу же после того, как он показал мне телеграмму Мао Цзэдуна с просьбой о помощи, он заявил: “Мы, конечно, окажем новому Китаю всю возможную помощь. Если социализм победит и в Китае и наши страны пойдут одним путем, то победу социализма в мире можно считать обеспеченной. Нам не будут угрожать никакие случайности. Поэтому мы не можем жалеть сил и средств для помощи китайским коммунистам”»[165].

И.В. Ковалев вспоминал: «В середине мая 1948 года я был приглашен в ЦК партии, где имел беседу со Сталиным. Он показал мне только что полученную телеграмму от Мао Цзэдуна, содержание которой я дословно помню до сих пор. Мао писал, что в сфере вооруженной борьбы Компартия Китая накопила определенный опыт. Одновременно Мао подчеркивал, что совершенно отсутствует опыт управления экономикой, что КПК не способна управлять многосложным хозяйством больших городов. В связи с этим Мао просил ЦК ВКП(б) командировать в Китай группу специалистов для решения экономических задач, а также для восстановления железных дорог в освобожденных районах страны. Решением Политбюро я был назначен руководителем этой группы, с которой и отбыл в Китай в начале июня.

Официально я именовался тогда представителем Совета Министров СССР по делам Китайской Чанчуньской железной дороги, которая находилась в совместном владении Китая и нашей страны. Это было сделано для того, чтобы не афишировать нашу помощь КПК. Вся наша работа происходила в обстановке строжайшей секретности.

Все, что касалось Китая, Сталин держал в своих руках. Даже самые мелкие, локальные просьбы Мао Цзэдуна направлялись только ему, только в его адрес. Так, в начале 1949 года по ряду вопросов я обратился к Молотову и Вышинскому. Вместо ответа я получил и от того и от другого телеграммы, где говорилось: “Впредь по всем вопросам, связанным с Вашей миссией в Китае, обращайтесь только к Филиппову” (псевдоним Сталина, которым он пользовался в шифрованной переписке с руководством КПК).

На первом этапе деятельность нашей группы, состоявшей из примерно 300 инженеров и квалифицированных рабочих, была сконцентрирована на Северо-Востоке Китая, в Маньчжурии. В сотрудничестве с китайцами мы отремонтировали 1300 км железнодорожных путей и 62 моста. Это в очень большой степени способствовало победе коммунистов в этом стратегически важном районе.

В декабре 1948 года я вернулся в Москву, где доложил об обстановке в Китае лично Сталину. В январе 1949 года я снова отбыл в эту страну, сопровождая А.И. Микояна, который провел исключительно важные секретные переговоры с ее высшими руководителями. Во время этих переговоров я впервые лично познакомился с Мао Цзэдуном, Лю Шаоци и Чжоу Эньлаем, с которыми в дальнейшем поддерживал самые тесные рабочие контакты.

С этого момента в содержании моей миссии в Китае произошли важные изменения. Ранее я основное внимание сосредоточивал на организации технической помощи китайским коммунистам – теперь же одной из главных задач стало информирование Сталина о ситуации в руководстве КПК, в стране в целом, поддержание связи между Мао и Сталиным.

В марте 1949 года китайское правительство переехало из деревни Сибайпо около города Шицзячжуан (пров. Хэбэй) в Пекин. Мне выделили дом в районе гор Сяншань, в окрестностях Пекина, в 800 метрах от резиденции Мао. С этих пор мы с ним стали общаться почти ежедневно. Весной-летом 1949 года шла интенсивная работа по подготовке к созданию нового китайского государства. В связи с этим была организована комиссия Политбюро ЦК КПК по экономическим вопросам, куда вместе с Мао, Лю Шаоци и Чжоу Эньлаем входил и я. Таким образом, мне довелось участвовать в обсуждении важнейших вопросов будущего устройства КНР.

В июле-августе 1949 года я сопровождал делегацию во главе с Лю Шаоци во время ее секретного визита в Москву. Тогда состоялись переговоры со Сталиным по важнейшим проблемам двустороннего сотрудничества и международной обстановки. Вернулись в Китай мы вместе с Лю Шаоци, привезя с собой еще 250 советских специалистов. В это время число советских специалистов, работавших в Китае, превысило 600 человек»[166].

30 ноября 1947 года Мао писал Сталину: «В период окончательной победы китайской революции, по примеру СССР и Югославии, все политические партии, кроме КПК, должны будут уйти с политической сцены, что значительно укрепит китайскую революцию». Однако советский лидер настаивал на сохранении ряда марионеточных партий для создания национал-демократической ширмы для коммунистической диктатуры. 20 апреля 1948 года он писал Мао: «Мы с этим не согласны. Думаем, что различные оппозиционные политические партии в Китае, представляющие средние слои китайского населения и стоящие против гоминьдановской клики, будут еще долго жить, и киткомпартия вынуждена будет привлечь их к сотрудничеству против китайской реакции и империалистических держав, сохранив за собой гегемонию, то есть руководящее положение. Возможно, что некоторых представителей этих партий придется ввести в китайское народно-демократическое правительство, а само правительство объявить коалиционным, чтобы тем самым расширить базу этого правительства в населении и изолировать империалистов и их гоминьдановскую агентуру»[167].

14 января 1949 года Сталин писал Мао Цзэдуну по поводу мирных предложений правительства Чан Кайши, просившего СССР о посредничестве в переговорах с коммунистами: «Возможны два ответа. Первый ответ: прямо и неприкрыто отклонить мирные предложения нанкинцев и тем самым провозгласить необходимость продолжения гражданской войны. Но что это будет означать? Это значит, во-первых, что вы выложили на стол свой главный козырь и отдаете в руки гоминьдановцев такое важное оружие, как знамя мира. Это значит, во-вторых, что вы помогаете вашим врагам в Китае и вне Китая третировать Компартию как сторонницу продолжения гражданской войны и хвалить Гоминьдан как защитника мира. Это значит, в-третьих, что вы даете возможность США обработать общественное мнение Европы и Америки в таком направлении, что с Компартией мир невозможен, так как она не хочет мира, что единственное средство добиться мира в Китае – организовать вооруженную интервенцию держав, вроде той интервенции, которая проводилась в России в течение четырех лет с 1918 по 1921 г.

Мы думаем, что прямой и неприкрытый ответ хорош, когда имеешь дело с честными людьми, а если приходится иметь дело с политическими жуликами вроде нанкинцев, то прямой и неприкрытый ответ может стать опасным.

Но возможен и другой ответ. А именно: а) признать желательным установление мира в Китае; б) переговоры между сторонами вести без иностранных посредников, ибо Китай является независимой страной и не нуждается в иностранных посредниках; в) переговоры вести между Компартией и Гоминьданом как партией, а не с нанкинским правительством, являющимся виновником гражданской войны и потерявшим ввиду этого доверие народа; г) как только стороны придут к соглашению по вопросам мира и руководства Китаем, военные действия прекращаются.

Может ли Гоминьдан принять эти условия? Мы думаем, что не может. Но если Гоминьдан не примет этих условий, народ поймет, что виновником продолжения гражданской войны является Гоминьдан, а не Компартия. Знамя мира в этом случае остается в руках Компартии. Это обстоятельство важно особенно теперь, когда в Китае появилось множество людей, уставших от гражданской войны и готовых поддержать сторонников установления мира.

Но допустим невероятное и предположим, что Гоминьдан принял эти условия. Каковы должны быть планы действий Компартии?

Нужно будет, во-первых, не прекращать военных действий, создать коалиционные центральные правительственные органы с таким расчетом, чтобы в Консультативном Совете примерно три пятых мест, а в правительстве две третьих портфелей оставалось у коммунистов, а остальные места и портфели распределить между другими демократическими партиями и Гоминьданом.

Нужно, во-вторых, чтобы посты премьера, главкома и, по возможности, президента остались за коммунистами.

Нужно, в-третьих, чтобы Консультативный Совет объявил созданное таким образом коалиционное правительство единственным правительством Китая, а всякое другое правительство, претендующее на роль правительства Китая, объявить мятежной и самозванной группой, подлежащей упразднению.

Нужно, наконец, чтобы коалиционное правительство издало приказ как вашим войскам, так и войскам Гоминьдана о том, чтобы войска приняли присягу на верность коалиционному правительству, а также о том, что немедленно прекращаются военные действия против тех войск, которые присягнули, и будут продолжаться военные действия против тех войск, которые отказались… принять присягу.

Едва ли гоминьдановцы пойдут на эти мероприятия, но, если они не пойдут, тем хуже для них, ибо они будут окончательно изолированы, а эти мероприятия будут проведены и без гоминьдановцев»[168].

Как и ожидал Сталин, Гоминьдан отверг предложения КПК как неприемлемые, поскольку их принятие означало бы капитуляцию нанкинского правительства. После этого НОАК развернуло последнее решающее наступление. 23 апреля был взят Нанкин, 27 мая – Шанхай, 2 июня – Циндао. Гоминьдановское правительство бежало в Кантон, а оттуда в первой половине октября эвакуировалось на Тайвань.

Во время июльских переговоров с китайской делегацией во главе с Лю Шаоци Сталин одобрил политику китайской коммунистической партии по отношению к национальной буржуазии. Ему понравилось, что КПК использует антиамериканские настроения китайской буржуазии и проводит достаточно долгосрочную политику сотрудничества с нею. Он отмечал, что для того, чтобы заставить китайскую национальную буржуазию перейти в антиимпериалистический лагерь, надо проводить политику, выгодную для буржуазии. Сталин призывал китайских коммунистов временно отказаться от борьбы между трудом и капиталом, допуская в то же время, что выступления рабочих могут создать трудности в сотрудничестве коммунистов с национальной буржуазией. Для предотвращения обострения классовой борьбы Сталин рекомендовал заключать договоры между буржуазией и рабочими. Насчет заключения советско-китайского договора от 14 августа 1945 года с правительством Чан Кайши Сталин, в частности, заявил: «Америка заслала в Японию очень много воинских частей, Чан Кайши связался с Америкой, Советский Союз по договору разместил войска в Порт-Артуре, чтобы, во-первых, ограничить действия вооруженных сил США и Чан Кайши, а во-вторых, охранять СССР и в то же время защищать успехи китайской революции»[169].

Летом 1949 года, на встрече с Лю Шаоци, Сталин заявил: «…между положением стран новой демократии Восточной Европы и положением Китая существует коренное различие. Вследствие этого и проводимая политика в обоих случаях не должна быть одинаковой. На мой взгляд, два момента отличают Китай от стран Восточной Европы.

Первый момент. Китай долгое время находился под ярмом империализма, который, я полагаю, сейчас еще не отказался от угроз Китаю. В настоящее время Китаю нужно прилагать колоссальные усилия, чтобы противостоять давлению со стороны империализма. В этом самая характерная особенность нынешнего положения Китая. Для стран новой демократии этот момент не характерен.

Второй момент. Китайская буржуазия и буржуазия стран Восточной Европы не одно и то же. Буржуазия стран Восточной Европы опозорила себя тем, что в период фашистской оккупации сотрудничала с фашистами, а затем вместе с ними эвакуировалась. Вследствие этого пролетариат смог установить свою диктатуру и получил все основания для того, чтобы конфисковать предприятия, принадлежавшие буржуазии. После этого он быстро вступил на путь социализма. Фактически в странах Восточной Европы существует не диктатура пролетариата, а народная демократия, парламент и отечественный фронт являются формами ее проявления.

Совершенно иное положение в Китае. Китайская буржуазия в период японской оккупации не капитулировала перед японцами и не эвакуировалась вместе с японцами. Когда китайский народ поднялся на борьбу с Америкой и Чан Кайши, она также не сотрудничала ни с американцами, ни с Чан Кайши. Поэтому у китайского революционного правительства не было оснований к тому, чтобы выступить против национальной буржуазии и взять в свое управление ее предприятия. В Китае еще нельзя устанавливать революционную власть диктатуры пролетариата. Существующая сегодня в Китае революционная власть по существу является демократической диктатурой рабочих и крестьян, а единый национальный фронт, Политический консультативный совет являются формами проявления ее. Это коренным образом отличается от фактически существующей в странах Восточной Европы диктатуры пролетариата, выступающей в форме народной демократии, парламента и отечественного фронта. Два вышеуказанных момента обусловливают собой возможность существования немалых различий между политикой, проводимой в Китае, и политикой, проводимой в странах Восточной Европы. Вследствие этого вступление КПК в Коминформбюро не соответствует моменту»[170].

В январе 1949 года в Китай был послан А.И. Микоян. В 1960 году, спустя 11 лет, в записке в Президиум ЦК КПСС об этой поездке он отмечал: «На мой вопрос, когда думает Мао Цзэдун завершить захват основных промышленных центров Китая – Нанкин, Шанхай и др., он сказал, что с этим не торопится. Он говорил, например, что «потребуется еще 1–2 года для того, чтобы мы были в состоянии целиком политически и экономически овладеть Китаем», давал понять, что до этого война кончиться не может. При этом он высказал и такую мысль, что они избегают брать крупные города, а стараются захватить сельские районы. Например, не хотят брать Шанхай. Шанхай, мол, крупный город, а у китайской компартии нет кадров. Компартия в основном состоит из крестьян, а в Шанхае коммунистическая организация слабая. Наконец, Шанхай живет за счет привозного сырья и топлива. И если они возьмут Шанхай, то привоза топлива не будет, промышленность остановится, разрастется безработица – все это ухудшит положение населения. КПК должна подготовить кадры, к чему уже приступили, и в свое время, когда кадры будут готовы, они займут Шанхай и Нанкин. Руководствуясь позицией нашего ЦК, выработанной еще до моего отъезда из Москвы, я оспаривал это, доказывал, что чем скорее они займут большие города, тем лучше, кадры вырастут в ходе борьбы. Рано или поздно вопрос о продовольствии и сырье для Шанхая все равно встанет. Зато занятие Шанхая серьезно ослабит Чан Кайши, даст пролетарскую основу коммунистам. Мао Цзэдун не придавал необходимого значения пролетарской прослойке в составе компартии, и внимание КПК к городу и рабочему классу было слабее, чем к крестьянству. Эта позиция коренилась в старом времени, когда компартия и армия действовали в горах, далеко от рабочих центров. Времена изменились, а отношение к рабочим осталось прежним». Также Микоян заявил Мао, что «мы не стоим за движение независимости синьцзянских народностей и тем более не имеем никаких притязаний на синьцзянскую территорию, считая, что Синьцзян входит и должен входить в состав Китая». Однако Микоян категорически отверг предложение Мао объединить Внешнюю Монголию (МНР) с Внутренней Монголией и включить ее в состав Китая. Анастас Иванович получил соответствующую телеграмму от Сталина, которую показал Мао Цзэдуну. Там говорилось, что мы не думаем, чтобы Внешняя Монголия пошла на отказ от своей независимости в пользу своей автономии в составе Китайского государства»[171].

Мао говорил Микояну: «Вплоть до настоящего времени революция в Китае развивается довольно быстро, относительно быстро развивается и военная ситуация. Возможно, тут не понадобится слишком много времени. Иначе говоря, очевидно, потребуется меньше времени, чем мы предполагали ранее, и мы сможем форсировать реку Янцзы, а дальше окажется возможным развивать наступление на юг. Предполагаем, что после переправы через реку Янцзы нам не понадобится особенно много времени, как мы уже окажемся в состоянии взять Нанкин, овладеть Шанхаем и другими большими и важными городами. После овладения несколькими важными городами южнее реки Янцзы мы не ожидаем, что у врага сохранятся какие-либо значительные реальные силы»[172].

24 апреля 1949 года войска КПК под командованием маршала Лю Бочэна вступили в Нанкин. К осени 1949 года маоисты, получавшие массированную советскую военную и финансовую помощь, окончательно разбили армию Чан Кайши, бежавшую на Тайвань в начале декабря 1949 года из Чэнду – последнего удерживавшегося Гоминьданом города в континентальном Китае. 1 октября 1949 года в Бэйпине, вновь переименованном в Пекин и ставшeм столицей, была провозглашена Китайская Народная Республика. Исход войны был во многом определен тем, что в США решили, что содержать весь Китай будет слишком обременительным, и решили уступить эту обузу Сталину. В ходе Хуйхэйской битвы в ноябре 1948 – январе 1949 года войска Чан Кайши окончательно утратили боеспособность. Более 400 тысяч из них были взяты в плен или добровольно перешли на сторону Мао. Если бы США решили финансово поддержать Чан Кайши сразу после Второй мировой войны хотя бы в том же объеме, в каком они поддержали страны Западной Европы, и поставили бы китайскому генералиссимусу столько же вооружений, сколько Сталин поставил Мао, возможно, исход гражданской войны был бы иным. Но для Трумэна вплоть до начала Корейской войны внешнеполитическим приоритетом оставались Европа и Средиземноморье.

Мао работал по 15–16 часов в день, но быстро утомлялся из-за того, что болел ангионеврозом, то есть функциональным расстройством иннервации кровеносных сосудов. Из-за болезни у него возникали потливость и чувство жара, болела и кружилась голова, ломило поясницу, немели суставы и пальцы рук и ног, нарушалась координация движений. Председатель не менял распорядка дня, заведенного много лет назад: спал до 3–4 часов дня, вечерами проводил заседания и совещания, а затем до утра читал и писал. Мао выкуривал до 60 сигарет в день, предпочитая американские. Цзян Цин следила за здоровьем мужа, распорядком дня, приемом посетителей, питанием и прогулками и сквозь пальцы смотрела на мимолетные романы Мао с молодыми девушками. Она говорила: «Секс влечет к мужчине только вначале, а то, что поддерживает к нему длительный интерес, – это власть»[173]. После переезда в Пекин Мао с семьей поселился в старом императорском дворцовом комплексе Чжуннаньхай.

Для того чтобы спасти правительство Гоминьдана в 1948 году или в первой половине 1949 года, США требовалось не только осуществить массированные поставки вооружений для НРА, но и непосредственно направить на фронт американские войска. В тот момент состояние армии и правительственных структур Чан Кайши было немногим лучше, чем состояние правительства и армии Ли Сын Мана в 1950 году после вторжения северокорейских войск в Южную Корею. В Корейской войне американской армии и ее союзникам пришлось сражаться против наиболее боеспособных дивизий НОАК, и максимальная численность американского контингента в Корее достигала 327 тысяч человек, а максимальная численность вооруженных сил других стран, сражавшихся под флагом ООН на стороне Южной Кореи, – 43 тысячи человек. Если бы американцы отправили свои войска в Китай, численность контингента, вероятно, должна была составить не менее полумиллиона человек.

Трумэн решил, что поддержание коррумпированного режима Чан Кайши будет стоить Америке слишком дорого и гораздо выгоднее предоставить Сталину возможность взять Китай на содержание, поскольку не за горами то время, когда Китай станет опасным геополитическим соперником Советского Союза. Так и произошло уже при Хрущеве. Как пишет Шорт, «Сталин настаивал на том, чтобы Мао не посылал свои войска через Янцзы и довольствовался контролем над северной половиной Китая. Это, говорил он, будет благоразумнее: не стоит провоцировать Америку. Однако Мао, как и сам Сталин, знал, что разделение Китая на руку России, но никак не Китаю… Когда НОА с триумфом прошла по южным провинциям… Сталин сказал прибывшему в Москву Лю Шаоци: «Победитель всегда прав… В прошлом мы вам немного помешали… Мы вас очень мало знали и, вполне вероятно, совершали некоторые ошибки»»[174].

Трумэн в сентябре 1952 года утверждал: «Падение Чан Кайши было делом рук его самого. Его полевые генералы сдавали коммунистам технику, которую мы ему давали, и использовали его собственные армии и вооружение для его свержения. Только американская армия в два миллиона человек могла бы спасти его, но это была бы Третья мировая война»[175]. Насчет двух миллионов американских солдат – здесь явное поэтическое преувеличение. Думается, что хватило бы и полyмиллиона солдат, особенно если бы армия Гоминьдана была переформирована под руководством американских инструкторов. Во время Второй мировой войны наиболее боеспособны были те части армии Чан Кайши, которые были сформированы и обучены американцами в Бирме. И такое же преувеличение – насчет угрозы Третьей мировой. Сталин не собирался начинать Третью мировую войну даже тогда, когда в ходе Корейской войны войска Ким Ир Сена осенью 1950 года оказались в критическом положении. И тем более он не начал бы Третью мировую войну, если бы из-за американского вмешательства Китай оказался бы разделен на Северный и Южный. А именно таким был бы наиболее вероятный результат гипотетической военной интервенции США, и такой вариант устраивал бы Сталина, поскольку ослаблял Китай и препятствовал его превращению в геополитического соперника СССР.

Поскольку коммунистические войска получали массированную помощь из СССР, а в случае вмешательства в гражданскую войну американских войск можно было как минимум ожидать посылки в Китай советских летчиков и военных советников, как это и случилось в ходе Корейской войны, полностью разбить армию Мао Цзэдуна и гоминьдановцев вряд ли бы получилось. Скорее всего, в этом случае Китай, подобно Корее, оказался бы разделен по Янцзы на Северный коммунистический Китай и Южный гоминьдановский. Тогда, по всей вероятности, развитие двух китайских государств происходило бы примерно так же, как происходило в реальности послевоенное развитие Северной и Южной Кореи. Южный Китай, гораздо более населенный, с наиболее крупными городами и с наиболее развитой торговой и промышленностью, благодаря поощрению свободного предпринимательства и рынка, а также инвестиций со стороны США и их союзников, экономически развивался бы столь же успешно, как Южная Корея и Тайвань, а в политическом плане постепенно перешел бы от авторитарного режима Чан Кайши к демократическому правлению. Напротив, коммунистический Северный Китай был бы сильно милитаризован и имел бы неэффективную экономику с жестким централизованным правлением. При этом еще в ходе войны значительная часть населения бежала бы с севера на юг, как это произошло в Корее в ходе Корейской войны. В этом случае Мао целиком зависел бы от Сталина и его преемников во главе СССР и вряд ли бы пытался претендовать на самостоятельную роль в международном коммунистическом движении и тем более никогда бы не решился на конфронтацию с Советским Союзом, по отношению к которому Китай остался бы на положении «младшего брата». И в Северном Китае тогда сохранилась бы жесткая тоталитарная диктатура, подобная той, что сохраняется в Северной Корее. При таком исходе гражданской войны в Китае геополитический расклад в мире был бы иным, и коммунистический Китай никогда не стал бы второй экономикой мира и не преодолел бы проблему голода. Вероятно, не было бы Корейской войны, хотя Корея осталась бы разделенной по 38-й параллели. Что же касается Индокитая, то, лишенные помощи от коммунистического Китая и советской помощи, поступавшей через Китай, местные коммунисты вряд ли бы смогли прийти к власти во Вьетнаме, Лаосе и Камбодже.

Но в 1948–1949 годах ни политики, ни общественное мнение в Америке не были готовы к широкомасштабной военной интервенции в Корее. К тому же сказывалась негативная репутация Чан Кайши как диктатора. Только после вторжения войск Ким Ир Сена в Южную Корею, одобренного Сталиным, администрация Трумэна созрела для военного вмешательства в конфликт, а также взяла под защиту гоминьдановцев на Тайване.

Сколько-нибудь достоверных данных о потерях в гражданской войне в Китае 1927–1936 и 1946–1949 годов не существует. Оценки варьируются от 10 до 13 миллионов убитых и раненых, включая гражданское население.

Глава седьмая

Корейская война

Выступление Мао. 1953

С И.В. Ковалёвым. 1949

Мао Цзэдун рядом со Иосифом Сталиным на церемонии, устроенной по случаю 71-летия Сталина в Москве. Декабрь 1949

В последующие пять лет после победы Мао провел новую чистку партии от своих действительных и потенциальных противников. В деревне было ликвидировано помещичье землевладение и проведена всеобщая насильственная коллективизация крестьянства, объединенного в «народные коммуны». Мао хотел перестроить Китай по образу и подобию Советского Союза, что означило тоталитарную власть коммунистической партии, пусть и при сохранении нескольких декоративных партий, культ вождя, обобществление собственности, жесткое централизованное планирование и сильнейшую милитаризацию.

Сталин же сдерживал индустриализацию КНР, опасаясь возникновения конкурента в социалистическом лагере. В декабре 1949 – феврале 1950 года Мао впервые побывал в Москве, будучи приглашен Сталиным на свой юбилей. Мао собирался заключить Договор о дружбе, союзе и взаимной помощи между КНР и Советским Союзом на 30 лет и получить заем в 300 миллионов долларов. Во время путешествия Мао в Москву на пути следования его поезда под Тяньцзинем была обнаружена граната. 16 декабря в полдень поезд с Мао Цзэдуном прибыл на Ярославский вокзал в Москве. В шесть часов вечера Мао принял Сталин. Генералиссимус подчеркнул, что «с национальной буржуазией китайские коммунисты должны считаться» и что им «не надо самим создавать конфликтов с англичанами… Главное – не торопиться и избегать конфликтов». Мао пообещал «пока» не трогать национальную буржуазию и иностранные предприятия[176].

21 декабря, на торжествах в Большом театре в честь 70-летия Сталина, генералиссимус посадил Мао по правую руку от себя. Но потом Сталин в течение месяца с ним не встречался. За это время Мао успел посетить Московский автозавод и съездить в Ленинград, где побывал на крейсере «Аврора» и в Эрмитаже. Он также посмотрел много советских кинофильмов. Советские врачи подвергли Мао тщательному и всестороннему обследованию. Они рекомендовали китайскому лидеру прекратить, или хотя бы ограничить курение, делать общий массаж тела, принимать хвойные ванны на ночь, пить витамин В1, регулярно гулять на воздухе хотя бы час-полтора в день, ограничить часы ночной работы, периодически проходить курс инъекций пантокрина, регулярно и часто питаться и поменьше есть жиров и яиц.

Мао очень злился, что Сталин держит его в СССР без дела. «Вы меня пригласили в Москву и ничего не делаете. Так зачем же я приехал? – возмущенно спрашивал он у Ковалева. – Я что сюда прибыл целыми днями есть, спать и испражняться?»[177]

Попытки дозвониться до Сталина ничего не дали. Мао советовали встретиться с Микояном, но он отказался, понимая, что принципиальных вопросов Анастас Иванович не решает. Предложение отправиться в путешествие по СССР Мао также отверг.

И.В. Ковалев вспоминал: «Не имея встреч со Сталиным, Мао нервничал и в пылу гнева высказывал резкие отрицательные суждения по поводу условий его пребывания в Москве. Он неоднократно подчеркивал, что приехал не только как глава государства, а главным образом как председатель КПК для укрепления связи между двумя братскими партиями. А вот этого-то как раз и не получается. Он сидел просто так, один, и ему делать было нечего. Ему никто не звонил, никто к нему не приходил, а если приходили, то только официально, накоротке. Однажды он заявил, что он отказывается от ранее намеченного плана его трехмесячной поездки, что он в скором времени собирается возвратиться в Китай, поручив оформление и подписание договора и других советско-китайских документов Чжоу Эньлаю, которого он уже вызвал в Москву. В связи с этими заявлениями о настроении Мао мне приходилось неоднократно информировать Сталина, в том числе и письменно»[178].

Мао заявил Ковалеву: «Я просто выведен из терпения, доведен до такого состояния, что не могу себя сдерживать». После этого китайский лидер закрылся у себя в спальне, никого к себе не пуская. По словам Ковалева, Мао «очень боялся безрезультатности своей поездки в Москву. Она подтвердила бы правоту противников его поездки, принизила бы его авторитет перед китайским народом»[179].

Если бы Мао уехал из Москвы, не подписав соглашения, это стало бы скандалом не только для него, но и для Сталина и свидетельствовало бы об острых разногласиях между советской и китайской компартиями. И Сталин признался Ковалеву, что в отношении Мао, «вероятно, мы несколько перегнули палку». Генералиссимус вновь пригласил Мао в Кремль, а затем они встречались на сталинской ближней даче в Кунцево. 9 февраля около 11 часов вечера, во время банкета со Сталиным, Мао почувствовал общую слабость, головокружение и сердцебиение. Пришлось вызвать врачей. Мао уложили в постель, дали кардиазол. Только через полчаса он пришел в себя и смог отправиться на свою дачу «Заречье», где остановился во время пребывания в СССР.

В 1956 году, уже после XX съезда КПСС, Мао Цзэдун в беседе с послом П.Ф. Юдиным, описал, как проходила подготовка и подписание советско-китайского договора 1950 года:

«Недоверие Сталина к КПК, продолжал далее Мао Цзэдун, проявилось и во время посещения Мао Цзэдуном Советского Союза. Одной из главных наших целей поездки в Москву было заключение китайско-советского договора о дружбе, союзе и взаимопомощи. Китайский народ спрашивал нас, будет ли подписан договор СССР с Новым Китаем, почему до сих пор продолжает юридически существовать договор с гоминьдановцами[180] и т. д. Вопрос о договоре был чрезвычайно важным для нас моментом, который определял перспективы дальнейшего развития КНР.

На первой же беседе со Сталиным, сказал Мао Цзэдун, я внес предложение заключить договор по государственной линии, но Сталин уклонился от ответа. Во время второй беседы я вновь возвратился к этому вопросу, показав Сталину телеграмму ЦК КПК с подобной же просьбой о договоре. Я предложил для подписания договора вызвать в Москву Чжоу Эньлая, поскольку он является министром иностранных дел. Сталин воспользовался этим предложением в качестве предлога к отказу и сказал, что “так поступать неудобно, поскольку буржуазная печать будет кричать о том, что все китайское правительство находится в Москве”. Впоследствии Сталин уклонялся от всяких встреч со мной. С моей стороны была попытка дозвониться к нему на квартиру, но мне ответили, что Сталина нет дома, и рекомендовали встретиться с Микояном. Меня все это обидело, сказал Мао Цзэдун, и я решил ничего больше не предпринимать и отсиживаться на даче. Затем состоялся неприятный разговор с Ковалевым и Федоренко, которые предложили мне поехать в экскурсию по стране. Я резко отклонил это предложение и ответил, что предпочитаю “отсыпаться на даче”.

Спустя некоторое время, продолжал Мао Цзэдун, мне вручили проект моего интервью для печати, который был подписан Сталиным. В этом документе сообщалось, что в Москве идут переговоры о заключении советско-китайского договора. Это уже был значительный шаг вперед. Возможно, что в изменении позиции Сталина, сказал Мао Цзэдун, нам помогли индусы и англичане, которые в январе 1950 г. признали КНР. Вслед за этим начались переговоры, в которых принимали участие Маленков, Молотов, Микоян, Булганин, Каганович, Берия. Во время переговоров по инициативе Сталина предпринималась попытка получить КЧЖД в единоличное владение Советского Союза. Впоследствии, однако, было принято решение о совместной эксплуатации КЧЖД, кроме того КНР предоставляла СССР военно-морскую базу в Порт-Артуре, в Китае открывались четыре смешанных общества. По инициативе Сталина, сказал Мао Цзэдун, Маньчжурия и Синьцзян практически превращались в сферы влияния СССР»[181].

Сталин согласился заключить договор «О дружбе, союзе и взаимной помощи» только после решения Англии в начале января 1950 года признать КНР. 14 февраля советско-китайский договор был подписан в Москве. Но Сталин настоял на подписании ряда приложенных к договору секретных соглашений, благодаря которым СССР во многом контролировал китайскую экономику. Москва получила ряд привилегий в отношении Северо-Востока Китая и Синьцзяна, откуда выселялись все иностранные граждане, кроме советских. Сталин хотел заключить отдельные торговые соглашения напрямую с этими регионами, но Мао и Чжоу Эньлай, прибывший в Москву 20 января, резко воспротивились этому. Были созданы четыре смешанные советско-китайские акционерные общества на территории Китая, обеспечивавшие в первую очередь советские интересы. В Синьцзяне базировались АО «Совкитметалл», занимавшееся редкими и цветными металлaми, «Совкитнефть», добывавшее нефть. Еще два АО находились в Даляне – СКОГА (советско-китайское акционерное общество гражданской авиации) и «Совкитсудстрой» – в области судоремонтно-судостроительной промышленности. Акции и прибыль делились пополам, но общее руководство было за советской стороной.

Новое соглашение о Китайской Чанчуньской железной дороге, Люйшуне (Порт-Артуре) и Даляне предусматривало сохранение советского контроля над железной дорогой и базой в Люйшуне вплоть до конца 1952 года. Статус Даляня предстояло после подписания мирного договора с Японией, который в итоге не был подписан ни КНР, ни СССР. Мао считал все эти соглашения неравноправными, но нуждался в советской военной и экономической помощи. 17 февраля Мао и Чжоу покинули Москву. Уезжая, Мао сделал заявление: «Покидая Великую Социалистическую столицу, мы искренне выражаем сердечную признательность Генералиссимусу Сталину, Советскому правительству и советскому народу. Да здравствует вечная дружба и вечное сотрудничество Китая и Советского Союза!»[182] Трудно сказать, верил ли он, что сотрудничество с Советским Союзом продлится долго. Прием, оказанный китайскому лидеру в Москве, продемонстрировал, что Сталин видит в нем опасного для себя конкурента в международном коммунистическом движении и не отказался от навязывания Китаю неравноправных соглашений. Сталин же после того, как из-под его влияния вышел лидер югославских коммунистов Тито, с подозрением относился к Мао Цзэдуну, располагавшему, как и Тито, многочисленной и неподконтрольной Москве армией. В этом отношении Мао и Тито, равно как и коммунистический лидер Албании Энвер Ходжа, принципиально отличались от коммунистических лидеров стран Восточной Европы. Последние пришли к власти фактически на советских штыках и не пользовались популярностью в своих странах, тогда как Тито, Мао и Ходжа захватили власть более или менее самостоятельно и имели массовую поддержку в своих странах.

Согласно советско-китайскому соглашению, подписанному 14 февраля 1950 года, СССР предоставил КНР 300 миллионов американских долларов кредитов, рассчитанных на пять лет при символическом 1 % годовых. Хотя Мао надеялся на безвозмездную советскую помощь, но и такой льготный кредит выглядел привлекательно. Однако в период Корейской войны советский заем использовался для покупки КНР советского оружия. Мао это очень не понравилось, поскольку он считал, что в Корее китайская армия сражается в том числе за интересы Советского Союза, и надеялся, что оружие ему будут давать безвозмездно или хотя бы на условиях ленд-лиза, что предусматривало оплату или возвращение после войны только уцелевшей техники.

По просьбе Мао весной 1950 года Сталин направил в Китай философа-марксиста академика Павла Федоровича Юдина для редактирования «Избранных произведений» Мао, которые должны были быть изданы сразу на китайском и на русском языках. Юдин пробыл в Китае два года. Он сделал к текстам Мао около 500 замечаний – все они носили технический характер. Академик писал в Москву, а по возвращении доложил лично Сталину, что «серьезных антимарксистских и антиленинских положений» в статьях и книгах Мао Цзэдуна «не обнаружил». Сталин удовлетворенно заметил: «Это хорошо! Можно быть спокойным. Сами выросли, без нашей помощи»[183]. Юдина же в конце 1953 года, уже после смерти Сталина, по просьбе Мао назначили послом в КНР.

О планах нападения на Южную Корею Мао узнал еще за год до вторжения от северокорейских представителей, посетивших его в Шуанцине. Лидер китайских коммунистов уже тогда обещал Ким Ир Сену помощь войсками, но только после окончания гражданской войны в Китае. В конце января 1950 года о «необходимости и возможностях оказания помощи КНДР с тем, чтобы поднять ее военный потенциал и укрепить оборону», говорил Мао Сталин во время одной из бесед на кунцевской даче, и тот пообещал помочь Ким Ир Сену[184].

30 января 1950 года Сталин телеграфировал советскому послу в КНДР Терентию Фомичу Штыкову: «Он [Ким Ир Сен] должен понять, что такое большое дело в отношении Южной Кореи, которое он хочет предпринять, нуждается в большой подготовке. Дело надо организовать так, чтобы не было слишком большого риска. Если он хочет побеседовать со мной по этому делу, то я буду готов принять его и побеседовать с ним. Передайте все это Ким Ир Сену и скажите ему, что я готов помочь ему в этом деле»[185].

В апреле Ким Ир Сен побывал в Москве, где трижды встречался со Сталиным. Генералиссимус подтвердил, что «в экстренном случае КНР поможет войсками», хотя «надо быть абсолютно уверенными, что Вашингтон не полезет в драку». Последние слова Сталина Ким понял в том смысле, что советский лидер сделает все, чтобы США не вмешались в будущую войну, и самоуверенно ответил, что «американцы не рискнут втянуться в большую войну перед лицом советско-китайского союза», не предполагая, конечно же, что как раз вовлечения США в войну в Корее советский лидер и добивается. Сталин еще посоветовал: «Надо полагаться на Мао, который прекрасно разбирается в азиатских делах»[186]. Мао же был уверен, что американцы в конфликт в Корее не вмешаются.

12 мая 1950 года Ким Ир Сен сообщил советскому послу, что «уже поручил начальнику Генштаба начать подготовку наступления на Юг; план вырабатывается; лучше всего начать наступление в июне, но нет гарантии, что удастся к этому времени завершить подготовку»[187].

На следующий день в пекинской резиденции ЦК КПК Чжуннаньхае Мао принял Ким Ир Сена, который познакомил его с планом нападения на Южную Корею, которую предполагалось захватить за 27 дней. Мао, как и Сталин ранее, план полностью одобрил, но заметил, что «американцы могут вмешаться в военные действия». Однако он пообещал Киму: «Если американцы примут участие в боевых действиях, то Китай поможет Северной Корее войсками». В тот момент Мао надеялся, что это обещание выполнять не придется, поскольку, как он заявил северокорейскому лидеру, «за такую маленькую территорию (как Корея. – Б. С.), американцы в третью мировую войну не вступят»[188].

25 июня 1950 года по просьбе США в связи с происшедшим в этот день нападением Северной Кореи на Южную был созван Совет Безопасности ООН. Советский представитель в Совбезе Я.А. Малик по приказу Сталина бойкотировал заседание в знак протеста против непредставления КНР места в Совбезе и потому не мог наложить вето на решения о признании Северной Кореи агрессором и об отправке в Корею войск ООН. Их костяк составили американские войска. Сталин был заинтересован, чтобы американцы увязли в Корее и не имели бы сил для того, чтобы препятствовать проходящей в это время советизации государств Восточной Европы. Об этом он 20 августа 1950 года вполне откровенно писал лидеру чехословацких коммунистов и президенту Чехословакии Клементу Готвальду: «Мы ушли временно из Совета Безопасности с четверной целью: во-первых, с целью продемонстрировать солидарность Советского Союза с новым Китаем; во-вторых, с целью подчеркнуть глупость и идиотство политики США, признающих гоминьдановское чучело в Совете Безопасности представителем Китая, но не желающих допустить подлинного представителя Китая в Совет Безопасности; в-третьих, с целью сделать незаконными решения Совета Безопасности в силу отсутствия представителей двух великих держав (кроме СССР, Сталин имел в виду КНР. – А.П.); в-четвертых, с целью развязать руки американскому правительству и дать ему возможность, используя большинство в Совете Безопасности, совершить новые глупости с тем, чтобы общественное мнение могло разглядеть подлинное лицо американского правительства.

Я думаю, что нам удалось добиться осуществления всех этих целей.

После нашего ухода из Совета Безопасности Америка впуталась в военную интервенцию в Корее и тем растрачивает теперь свой военный престиж и свой моральный авторитет. Едва ли теперь может кто-либо из честных людей сомневаться в том, что в военном отношении она не так уж сильна, как рекламирует себя. Кроме того, ясно, что Соединенные Штаты Америки отвлечены теперь от Европы на Дальний Восток. Дает ли все это нам плюс с точки зрения баланса мировых сил? Безусловно, дает.

Допустим, что американское правительство будет и дальше увязать на Дальнем Востоке и втянет Китай в борьбу за свободу Кореи и за свою собственную независимость. Что из этого может получиться? Во-первых, Америка, как и любое другое государство, не может справиться с Китаем, имеющим наготове большие вооруженные силы. Стало быть, Америка должна надорваться в этой борьбе. Во-вторых, надорвавшись на этом деле, Америка будет не способна в ближайшее время на третью мировую войну. Стало быть, третья мировая война будет отложена на неопределенный срок, что обеспечит необходимое время для укрепления социализма в Европе. Я уже не говорю о том, что борьба Америки с Китаем должна революционизировать всю Дальневосточную Азию. Дает ли все это нам плюс с точки зрения мировых сил? Безусловно, дает.

Как видите, дело об участии или неучастии Советского Союза в Совете Безопасности не такой уже простой вопрос, как это может показаться на первый взгляд»[189].

Строго говоря, в данном случае Сталин перестраховался. Даже до начала Корейской войны США и их союзники не имели ни планов вторжения в Восточную Европу, ни необходимых для этого сил и средств. А только такое вторжение могло предотвратить установление советского контроля над регионом.

Армия Ким Ир Сена легко справилась с армией Южной Кореи, которая уступала северокорейской армии по численности сухопутных войск и количеству артиллерийских орудий в 2 раза, по количеству пулеметов – в 7 раз, по танкам – в 6,5 раз, по самолетам – в 6 раз. Кроме того, южнокорейские войска были гораздо слабее обучены, чем северокорейские. Правительства США и Южной Кореи не предполагали, что Сталин и Ким Ир Сен в ближайшее время могут напасть, и поэтому нападение 25 июня оказалось совершенно внезапным. Уже 28 июня был взят Сеул. 29 июня в Корею начали прибывать американские сухопутные войска и морская пехота, но они не могли переломить ситуацию из-за своей немногочисленности. Они лишь помогли остаткам южнокорейской армии удержать Пусанский плацдарм на крайнем юге Корейского полуострова. А вот в воздухе авиация США с первого дня завоевала почти полное господство. В связи с этим уже 20 августа 1950 года советский посол и главный военный советник в Северной Корее генерал-полковник Т.Ф. Штыков сообщал в Москву со ссылкой на личного секретаря Ким Ир Сена: «С начала августа американцы перешли к непрерывной массированной бомбардировке войск тяжелыми самолетами, такой бомбардировке подвергались все войска фронта. Группами по 30–40 самолетов они сбрасывали на войска ящики, которые в воздухе раскрывались, а оттуда высыпалось много мелких бомб. Это вызывало большие потери в живой силе и технике. Например, в результате такого налета 18.8.50 г. в 4-й дивизии почти не осталось людей, был разбит штаб и погиб командир дивизии.

Такое же положение в 3-й и 12-й дивизиях, которые в результате бомбежки вынуждены были оставить свои позиции.

Ким Ир Сен никогда не был в таком расстроенном состоянии. Он просит, нельзя ли обратиться за помощью и прислать интернациональные летные силы для прикрытия войск, что без прикрытия войскам воевать тяжело»[190].

Ситуация изменилась, когда крупные силы американских войск и их союзников внезапно высадились 10–20 сентября 1950 года в Инчхоне, отрезав основные силы армии Ким Ир Сена у Пусанского плацдарма. Почти вся северокорейская армия была уничтожена или пленена. Путь к китайской границе оказался открыт.

28 сентября Политбюро ЦК Трудовой партии Кореи направило в Пекин письмо с завуалированной просьбой о помощи. 29 сентября Ким Ир Сен и другие члены Политбюро направили письмо Сталину, умоляя прямо вмешаться в конфликт. Но генералиссимус ответил, что лучше всего, если в Корею войдут китайские войска, и посоветовал немедленно обратиться к Мао. Поздно вечером 1 октября Ким вызвал китайского посла, попросив как можно скорее передать просьбу о вводе китайских войск и одновременно направив в Пекин соответствующую телеграмму.

1 октября 1950 года Сталин из Сочи послал Мао Цзэдуну и Чжоу Эньлаю сверхсрочную секретную шифротелеграмму: «Я думаю, что если вы по нынешней обстановке считаете возможным оказать корейцам помощь войсками, то следовало бы немедленно двинуть к 38-й параллели хотя бы пять-шесть дивизий с тем, чтобы дать корейским товарищам возможность организовать под прикрытием ваших войск войсковые резервы севернее 38-й параллели. Китайские дивизии могли бы фигурировать как добровольные, конечно, с китайским командованием во главе»[191]. Мао ответил Сталину: «Мы первоначально планировали двинуть несколько добровольческих дивизий в Северную Корею для оказания помощи корейским товарищам, когда противник выступит севернее 38-й параллели. Однако, тщательно продумав, считаем теперь, что такого рода действия могут вызвать крайне серьезные последствия. Во-первых, несколькими дивизиями очень трудно разрешить корейский вопрос (оснащение наших войск весьма слабое, нет уверенности в успехе военной операции с американскими войсками), противник может заставить нас отступить. Во-вторых, наиболее вероятно, что это вызовет открытое столкновение США и Китая, вследствие чего Советский Союз также может быть втянут в войну, и таким образом вопрос стал бы крайне большим. Многие товарищи в ЦК КПК считают, что здесь необходимо проявить осторожность. Конечно, не послать наши войска для оказания помощи – очень плохо для корейских товарищей, находящихся в настоящее время в таком затруднительном положении, и мы сами весьма это переживаем; если же мы выдвинем несколько дивизий, а противник заставит нас отступить; к тому же это вызовет открытое столкновение между США и Китаем, то весь наш план мирного строительства полностью сорвется, в стране очень многие будут недовольны (травмы, нанесенные народу войной, еще не залечены, нужен мир). Поэтому лучше сейчас перетерпеть, войска не выдвигать, активно готовить силы, что будет благоприятнее во время войны с противником. Корея же, временно перенеся поражение, изменит форму борьбы на партизанскую войну. Мы созываем совещание ЦК, на котором будут присутствовать ответственные товарищи различных бюро ЦК. По этому вопросу еще не принято окончательного решения. Это наша предварительная телеграмма, хотим с вами посоветоваться. Если вы согласны, то мы готовы немедленно направить самолетом товарищей Чжоу Эньлая и Линь Бяо к месту вашего отдыха, обсудить с вами это дело и доложить обстановку в Китае и Корее. Ждем ответа».

Сталину такой ответ очень не понравился. 4 октября он писал Мао: «Конечно, я считался… с тем, что, несмотря на свою неготовность к большой войне, США все же из-за престижа может втянуться в большую войну, что будет, следовательно, втянут в войну Китай, а вместе с тем втянется в войну и СССР, который связан с Китаем Пактом взаимопомощи. Следует ли этого бояться? По-моему, не следует, так как мы вместе будем сильнее, чем США и Англия, а другие капиталистические европейские государства без Германии, которая не может сейчас оказать США какой-либо помощи, – не представляют серьезной военной силы. Если война неизбежна, то пусть она будет теперь, а не через несколько лет, когда японский милитаризм будет восстановлен как союзник США и когда у США и Японии будет готовый плацдарм на континенте в виде лисынмановской Кореи».

Мао пришлось подчиниться. 5 октября он назначил Пэн Дэхуая командующим Добровольческой армией, которой предстояло прийти на помощь Ким Ир Сену, и телеграфировал Сталину, что «пошлет в Корею не шесть, а девять дивизий»[192].

8 октября Мао отдал приказ Пэн Дэхуаю, командующему и по совместительству политкомиссару Добровольческой армии народа Китая, и другим командирам Добровольческой армии: «(1) В целях оказания помощи народу Кореи в его войне за освобождение, оказания отпора наступлению американского империализма и его прихвостней, защищая интересы народа Кореи, народа Китая и народов стран Востока, приказываю Добровольческой армии народа Китая немедленно вступить в пределы Кореи и во взаимодействии с корейскими товарищами предпринять военные действия против агрессоров и добиться славной победы.

(2) В состав Добровольческой армии народа Китая включить 13-й корпус и приданные ему 38-ю, 39-ю, 40-ю, 42-ю армии, а также штаб погранартиллерии и приданные ему 1-ю, 2-ю, 8-ю артиллерийские дивизии. Все вышеупомянутые части немедленно привести в боевую готовность и выступить по получении приказа. (Приказ был отдан 9 октября 1950 года. – Б. С.)

(3) Назначить товарища Пэн Дэхуая командующим и по совместительству политкомиссаром Добровольческой армии народа Китая.

(4) Определить административный район Северо-Восточного Китая в качестве тыловой базы нашей Добровольческой армии народа Китая; в этой связи и осуществлять все необходимое тыловое снабжение, а также выполнять обязательства по помощи корейским товарищам; возложить ответственность за координацию, руководство и обеспечение работы по выполнению обязательств по оказанию помощи корейским товарищам на командующего и по совместительству политкомиссара Военного округа Северо-Восточного Китая товарища Гао Гана.

(5) Наша Добровольческая армия народа Китая, будучи введена в пределы Кореи, обязана проявлять чувства дружбы, любви и уважения по отношению к народу Кореи, народной армии Кореи, демократическому правительству Кореи, Трудовой партии Кореи (то есть к Коммунистической партии), а также к другим демократическим партиям и группировкам и к вождю народа Кореи товарищу Ким Ир Сену, строго соблюдать воинскую и политическую дисциплину; именно это и представляет собой крайне важную политическую основу, гарантирующую выполнение военных задач.

(6) Необходимо со всей глубиной оценивать всевозможные трудности, которые могут возникать и несомненно возникнут, а также быть готовыми преодолевать эти трудности, проявляя высокой степени энтузиазм, смелость, скрупулезность, терпение, упорство в труде.

В настоящее время и обстановка в межгосударственных отношениях в целом, и ситуация внутри нашей страны благоприятны для нас и не благоприятны для агрессоров, и если только товарищи проявят решительность и смелость и сумеют должным образом сплотить народ, будут умело вести боевые действия против агрессоров, победа в конечном счете будет за нам»[193].

12 октября 1950 года Ким Ир Сен обратился к Мао Цзэдуну через Пэн Дэхуая с просьбой ускорить ввод в Корею китайских войск, поскольку три американские дивизии, английская бригада и южнокорейская дивизия готовятся захватить Пхеньян. Северокорейская армия после сентябрьского разгрома насчитывала не более 50 тысяч солдат и офицеров. Мао в 8 часов вечера 12 октября направил телеграмму Пэн Дэхуаю, приказав временно приостановить выполнение приказа от 9 октября о вводе китайских войск в Корею. 13 октября Сталин писал Ким Ир Сену: «Мы считаем продолжение сопротивления бесперспективным. Китайские товарищи отказываются участвовать в военном отношении. В этих условиях Вы должны подготовиться к полной эвакуации в Китай и/или в СССР… Потенциал для борьбы с противником в будущем должен быть сохранен»[194].

Проведя совещание с Лю Шаоци, Чжу Дэ, Пэн Дэхуаем и другими руководителями, Мао направил 14 октября Чжоу Эньлаю следующую телеграмму: «(1) В результате обсуждения члены Политбюро пришли к единогласному мнению о том, что все-таки целесообразно ввести наши войска в Корею. На первом этапе направить наши войска против марионеточных сил (марионеточными называются политические режимы, которые полностью зависят от внешних сил в проведении внешней и внутренней политики, уподобляясь куклам-марионеткам, движениями которых управляет артист, деpгающий за веревочки. – Б. С.) (то есть против южных корейцев), так как есть уверенность в том, что они справятся с марионеточными силами; при этом предполагается создать опорную базу севернее Пхеньяна; эти наши действия вдохновят народ Кореи. Если на первом этапе удастся разгромить и уничтожить несколько частей марионеточных войск, то в обстановке в Корее произойдут изменения в нашу пользу.

(2) Такого рода активный шаг с нашей стороны отвечает интересам Китая, Кореи, Востока, всего мира. Если же мы не введем в Корею свои войска, враг придвинется к реке Ялуцзян, реакционеры и внутри нашей страны, и вообще в мире будут торжествовать, иначе говоря, это будет невыгодно со всех сторон. В этом случае отвлечены будут все наши войска, расположенные у границ в Северо-Восточном Китае, враг будет контролировать источники электроэнергии всего юга Маньчжурии.

Подводя итоги, мы полагаем, что следует принять участие в войне, необходимо принять участие в войне; участие в войне принесет большую пользу; неучастие в войне нанесет больший вред»[195].

Сталин 13 октября телеграфировал Ким Ир Сену: «Только что получил телеграмму от Мао Цзе Дуна, где он сообщает, что ЦК КПК вновь обсудил положение и решил все же оказать военную помощь корейским товарищам, несмотря на недостаточное вооружение китайских войск. Жду подробных сообщений от Мао Цзе Дуна…»[196] Генералиссимус приказал Ким Ир Сену «отложить временно исполнение посланной Вам вчера телеграммы об эвакуации Северной Кореи и об отходе корейских войск на север»[197].

14 октября, получив подробную телеграмму от Мао, Сталин успокоил северокорейского лидера: «После колебаний и ряда временных решений китайские товарищи наконец приняли окончательное решение об оказании Корее помощи войсками. Я рад, что принято наконец окончательное и благоприятное для Кореи решение… Конкретные вопросы, связанные с выступлением китайских войск, придется Вам решать совместно с китайскими товарищами. Необходимая техника для китайских войск будет поставлена из СССР.

Желаю Вам успехов»[198].

Генералиссимус пообещал прикрыть китайские войска советской авиацией. 18 октября в 9 часов вечера Мао Цзэдун отдал официальный приказ о начале ввода войск 19 октября. В этот день Мао послал китайские войска, официально именовавшиеся «народными добровольцами», в Корею на помощь Ким Ир Сену для борьбы с американскими и южнокорейскими войсками[199].

Армия Пэн Дэхуая вошла в Корею и отбросила войска ООН к 38-й параллели. Китайцы и северокорейцы заняли Сеул, который, впрочем, американцы отбили. Фронт замер по 38-й параллели с небольшими отклонениями от довоенной линии разграничения. Война зашла в тупик. 1 марта 1951 года Мао написал Сталину: «Форсировать войну в Корее не следует, так как затяжная война, во-первых, даст возможность китайским войскам обучиться современному бою на поле сражения и, во-вторых, колеблет режим Трумэна в Америке и роняет военный престиж англо-американских войск»[200]. В том же письме Мао сообщал: «Потери китайских добровольческих войск в ходе прошлых четырех операций в боях и вне боев (убитые, раненые и вышедшие из строя по другим причинам) составляют более 100 000 человек. Для восполнения этих потерь будет использовано 120 000 человек старых солдат и новобранцев. Предполагается, что в течение текущего и будущего годов будут еще понесены потери в количестве 300 000 человек. Таким образом, придется использовать для пополнения еще 300 000 человек с тем, чтобы обеспечить тактику поочередного использования сил в войне»[201]. Максимальная численность китайской «добровольческой» армии в Корее достигала 1 450 тысяч человек.

В письме от 1 марта Мао информировал Сталина: «Опыт ведения военных действий в январе-феврале месяцах показал, что когда наши три корпуса из-за сравнительно больших потерь в районе севернее Канко вынуждены были иметь передышку и переформирование, то на фронте осталось только шесть корпусов, численность личного состава которых сильно сократилась и которые не получили пополнения, по этому мы, не имея резерва, не могли развивать успех операции, а когда противник посылал подкрепление, мы не могли вести с ними борьбу. Одновременно с этим, по мере продвижения наших войск на юг, линии коммуникаций удлинялись, увеличились трудности в снабжении, мы были вынуждены оставлять войска для охраны тылов. Поэтому без разгрома большого количества войск противника и без наличия авиационного прикрытия нам трудно будет разгромить противника по частям, если противник слишком рано будет оттеснен на юг»[202].

Из-за господства авиации США в воздухе и превосходства американской армии в оснащенности тяжелым вооружением, а также в уровне обученности войск китайская армия в Корее несла гораздо большие потери, чем противник. Мао писал Сталину, что «противник имеет преимущество в огневых средствах»[203]. В Корее действовал советский авиационный корпус. Но он защищал только тыловые объекты, поскольку советским летчикам было запрещено приближаться к линии фронта из опасения, что они могут быть сбиты и попасть в плен. Поэтому они не могли прикрывать китайские и северокорейские войска на поле боя.

Надо отметить, что китайские дивизии уступали северокорейским в оснащении тяжелым вооружением и боевой техникой и были хуже обучены ведению регулярной войны. Зато они меньше зависели от снабжения с тыловых баз и от подвоза автотранспортом, так как имели с собой недельный запас боеприпасов и продовольствия. А это делало китайские войска менее чувствительными к ударам американской авиации по путям снабжения и тыловым базам. Китайские добровольцы наступали густыми цепями прямо по минным полям, но их волны разбивались об американские и южнокорейские укрепления.

С лета 1950 года Мао Аньин работал заместителем секретаря парторганизации на Пекинском главном машиностроительном заводе, но, когда началась война в Корее, подал заявление с просьбой направить его на фронт. Сын Мао Цзэдуна служил переводчиком в штабе командующего Добровольческой армией Пэн Дэхуая и переводил беседы Пэн Дэхуая и Ким Ир Сена. Вскоре после прибытия на корейский фронт Мао Аньин погиб при бомбардировке американцами штаба Пэн Дэхуая 25 ноября 1950 года[204].

Мао очень тяжело переживал гибель сына, хотя и сказал: «Такова война, жертвы были и будут всегда, это ничего»[205]. Он несколько дней почти ничего не ел и совсем не спал. Председатель сидел в кресле и беспрерывно курил.

Неладно было и с другим сыном Мао Цзэдуна, Мао Аньцином. С марта 1949 года он работал переводчиком Бюро переводов работ классиков марксизма-ленинизма при Отделе пропаганды ЦК КПК. Но вскоре после гибели брата врачи диагностировали у него шизофрению. Мао направил Аньцина на лечение в СССР. Но шизофрения, к несчастью, неизлечима. После возвращения Аньцин жил под присмотром врачей в военном санатории в Даляне. За ним ухаживала сводная сестра вдовы его брата Шао Хуа. В 1960 году они поженились, а через два года вернулись в Пекин. Аньцин стал чувствовать себя лучше, но так до конца и не оправился.

10 июня 1951 года Ким Ир Сен вместе с Гао Ганом с одобрения Мао вылетели в Москву, где к ним присоединился Линь Бяо, находившийся в СССР на лечении. Им удалось убедить Сталина согласиться на мирные переговоры. Они начались 10 июля 1951 года, но Сталин их не форсировал, и война продолжалась.

14 ноября 1951 года Мао писал Сталину: «В текущем году, ввиду оказания помощи Корее и борьбы против американского империализма, бюджет китайского правительства по сравнению с 1950 годом увеличился на 60 %. 32 % от общего бюджета непосредственно используется на корейском театре военных действий (военный кредит, поставленный нам советским Правительством, в расчет не входит). Таким образом, если сейчас не вводить режима экономии, то в будущем году бюджет еще более увеличится, что неизбежно окажет влияние на финансы и приведет к большому повышению цен на товары, что в свою очередь создаст трудности на фронте, а также в области строительства в тылу. Правда, достижение мира в результате переговоров выгодно для нас»[206].

Из-за изъятия сельхозпродукции для нужд армии в январе 1952 года голодалo 10 % населения Северной Кореи. К апрелю-маю голодать должно было уже большинство северокорейских крестьян. Мао решил помочь им зерном, хотя его не хватало и в Китае.

20 августа 1952 года Сталин говорил китайской делегации во главе с Чжоу Эньлаем: «Эта война портит кровь американцам. Северокорейцы ничего не проиграли, кроме жертв, которые они понесли в этой войне. Американцы понимают, что эта война им невыгодна, и должны будут ее закончить, особенно после того, как выяснится, что наши войска остаются в Корее. Нужна выдержка, терпение. Конечно, надо понимать корейцев – у них много жертв. Но им надо разъяснить, что это дело большое. Нужно иметь терпение, нужна большая выдержка. Война в Корее показала слабость американцев… Корейцам надо помогать и поддерживать их… Американцы вообще не способны вести большую войну, особенно после корейской войны… Америка не может победить маленькую Корею… Какая же это сила?… Нет, американцы не умеют воевать. Особенно после корейской войны потеряли способность вести большую войну. Они надеются на атомную бомбу, авиационные налеты. Но этим войну не выиграть. Нужна пехота, но пехоты у них мало и она слаба. С маленькой Кореей воюют, а в США уже плачут. Что же будет, если они начнут большую войну? Тогда, пожалуй, все будут плакать»[207].

Перемирия в Корее удалось достичь только после смерти Сталина. 11 марта 1953 года Чжоу Эньлай, прибывший в Москву на похороны советского вождя, передал Маленкову, Хрущеву, Берии и Молотову просьбу Мао ускорить переговоры о перемирии в Корее. 19 марта Совет Министров СССР постановил: «Было бы неправильно продолжать ту линию… которая проводилась до последнего времени, не внося в эту линию тех изменений, которые соответствуют настоящему политическому моменту и которые вытекают из глубочайших интересов наших народов, народов СССР, Китая, Кореи, заинтересованных в упрочении мира во всем мире и всегда искавших приемлемых путей к возможно более скорому окончанию войны в Корее»[208].

27 июля 1953 года в 10 часов утра в Паньмыньчжоне представители Северной Кореи и Китая с одной стороны, и командования войск ООН с другой подписали соглашение о прекращении огня. Корейская война закончилась. Мирного договора между Севером и Югом Кореи нет до сих пор. Китайские войска оставались в Северной Корее вплоть до октября 1958 года.

В ходе войны армия Южной Кореи потеряла 227 000 убитыми и умершими. Потери гражданского населения Южной Кореи убитыми и умершими были примерно вдвое больше. Потери американских войск составили 37 000 убитыми, потери других военных контингентов ООН – 4000 убитыми. Потери китайских добровольцев оцениваются в 300 000 убитыми и умершими, потери армии Северной Кореи – в 200 000 убитыми и умершими, а потери гражданского населения Северной Кореи – в 400 000 убитыми[209]. Приведенные оценки потерь Китая и Северной Кореи следует рассматривать как минимальные. Советские военные советники и специалисты потеряли в ходе Корейской войны убитыми и умершими 315 человек. Из этого числа было убито 282 человека, включая 161 офицера, умерло от ран 12, включая 3 офицера, умерло от болезней 21, включая 4 офицеров[210].

Глава восьмая

«Большой скачок»

Международная встреча коммунистов и рабочих в Москве. 1957

Президент Сукарно Индонезии с Мао Цзэдуном в Китае. 1956

С Никитой Хрущевым во время визита российского лидера в Пекин. 1957

Панчен-лама и Мао Цзэдун в День труда. 1951

В 1950–1956 года в Китае было проведено обобществление экономики. При Сталине советское правительство формально согласилось оказать помощь Китаю в возведении только 50 из 147 запланированных новых предприятий. На встрече с Чжоу Эньлаем 3 сентября 1952 года, когда обсуждался проект пятилетнего плана развития КНР на 1953–1957 годы, Сталин раскритиковал планируемый ежегодный 20-процентный прирост промышленной продукции, напомнив, что экономика СССР в период первой пятилетки, по официальным данным, росла в среднем на 18,5 % в год (реальный рост был гораздо меньше). Сталин посоветовал снизить темпы роста до 15 %. Председатель Госплана СССР М.З. Сабуров посоветовал установить темп роста промышленности в Китае в 13,5–15 % в год. Сталин был противником идеи Мао провести коллективизацию крестьянства в Китае за 10–15 лет.

После завершения гражданской войны и бегства Чан Кайши на Тайвань НОАК продолжала боевые действия против тех местных милитаристов и представителей властей, которые во время войны коммунистов против Чан Кайши только формально подчинялись Гоминьдану, а фактически держали нейтралитет, выжидая, чья возьмет. Теперь Мао принялся за них. С конца 1949 по конец 1951 года, по официальным данным, более 2 миллионов человек было уничтожено, а еще 2 миллиона человек было отправлено в тюрьмы и трудовые лагеря. Правда, уничтожению и отправке в лагеря и тюрьмы подверглись не только те, кто с оружием в руках противостоял коммунистам, но и те, кто был заподозрен в симпатиях к Гоминьдану или стал жертвой проведения аграрной реформы. В этих боях с не сложившими оружие гоминьдановскими дивизиями участвовало 39 корпусов Народно-освободительной армии (более 140 дивизий, около 1,5 млн бойцов)[211], т. е. практически столько же, сколько сражалось в Корее на пике численности китайского экспедиционного корпуса. Проходила «чистка» бывших гоминьдановских офицеров, ранее перешедших на сторону КПК. Так, в частях пекинского гарнизона генерала Фу Цзои уже после 1949 года было «разоблачено» 22 014 преступников, из которых, по решению политуправления, 1272 были приговорены к безусловной смертной казни, 14513 – к смертной казни с отсрочкой исполнения приговора, а 6223 подлежали ссылке.

К 1948 году Мао снял лозунги «черного передела» и снижения арендной платы и ссудного процента, что обеспечило нейтралитет землевладельцев. Но начиная с 1950 года КПК в течение трех лет постепенно, с севера на юг, провела аграрную реформу. Ежегодно в деревню отправлялось около 300 тысяч партийных агитаторов, которые создавали крестьянские союзы и расправлялись с теми, кого считали помещиками и кулаками. Были созданы народные трибуналы, наделенные правом выносить смертные приговоры. Многих из раскулаченных расстреливали или отправляли в трудовые лагеря.

В городах в декабре 1951 года Мао начал кампанию борьбы против «трех злоупотреблений» – против коррупции, расточительства и бюрократизма, а также ограничивавшую частное предпринимательство кампанию борьбы против «пяти злоупотреблений»: взяточничества и подкупа должностных лиц, уклонения от уплаты налогов, недобросовестного отношения к государственным заказам, присвоения государственного имущества, хищения у государства экономической информации с целью наживы. Народные трибуналы проводили публичные суды, и приговоренных часто расстреливали на глазах толпы. Но главным средством наказания было взимание с буржуазии крупных контрибуций. И уже в сентябре 1952 года доля государственного капитала в промышленности составила 67,3 %, а в торговле – 40 %.

В 1951 году началось обсуждение кинофильма «Жизнь У Сюня» о конфуцианском просветителе XIX века, переросшее в кампанию против некоммунистической интеллигенции. Фильм не понравился Цзян Цин, заявившей: «Как же мы можем восхвалять У Сюня, ставшего богатым человеком, если наша цель – свергнуть помещиков, похоронить конфуцианских ученых и отбросить реформистское утверждение о том, что с помощью образования можно разрешить классовые противоречия и достичь успеха в обществе и политике!»[212] Жена Мао была уверена, что образование само по себе классовых противоречий не устраняет.

Осуждение фильма очень скоро переросло в осуждение всякого инакомыслия. Можно сказать, что Мао начал осуществлять проект по введению единомыслия в Китае. В том же 1951 году началась очередная чистка компартии. К 1953 году из партии был исключен каждый десятый ее член.

Лю Шаоци и Чжоу Эньлай, в отличие от Мао, продолжали говорить о «новодемократическом государстве», «новодемократическом строительстве» и т. п. Имитацией «новодемократического курса», как для внешнего, так и для внутреннего потребления, служил Народной политический консультативный совет Китая (НПКСК), основанный на базе единого фронта КПК и марионеточных партий. Он был созван компартией в Пекине в конце сентября 1949 года, и Мао был избран его председателем. Формально НПКСК играл роль Учредительного собрания, и все новые органы власти формировались от его имени. Фактически же НПКСК был чистой воды декорацией, так как 8 марионеточных партий и организаций, подчинившихся коммунистам, никакой самостоятельной роли играли. К тому же армия находилась под полным контролем КПК.

Весной 1951 года партийные руководители провинции Шаньси предложили ускорить кооперирование деревни. Лю Шаоци в ответ в июле 1951 года разослал от имени ЦК документ, где предложение шаньсийцев назвал «ошибочной, опасной, утопической идеей аграрного социализма». Но Мао два месяца спустя дезавуировал этот документ[213].

Советский дипломат О.Б. Рахманин вспоминал: «19 ноября 1957 г. Мао Цзэдун в моем присутствии говорил: Сталин считал, что он (Мао Цзэдун), «хотя и коммунист, но настроен националистически», и «высказывал опасение, что рецидивы национализма в Китае могут дать опасные результаты». «Сталин нас подозревал, у него над нами стоял вопросительный знак»»[214].

На Всекитайском совещании по вопросам финансово-экономической работы в Пекине с 14 июня по 12 августа 1953 года были подвергнуты те лидеры партии, которые пытались проводить в жизнь некоторые элементы «новой демократии», и в том числе сохранить условия для развития частного капитала. На заседании Политбюро ЦК 15 июня 1953 года Мао подверг критике Лю Шаоци и его единомышленников: «Есть и такие, которые после победы демократической революции топчутся на одном месте. Они не понимают, что характер революции изменился, и вместо социалистических преобразований продолжают заниматься “новой демократией”. А это порождает правоуклонистские ошибки»[215].

На совещании Лю Шаоци, Дэн Сяопин и министр финансов Бо Ибо, автор налогового законодательства, уравнивающего государственные и частные предприятия, вынуждены были выступить с покаянными речами. Чжоу Эньлай поддержал Мао и обвинил Бо Ибо в «неискренности по отношению к партии»[216]. На совещании по вопросам финансово-экономической работы была утверждена новая генеральная линия на построение социализма. 15 июня на Политбюро Мао заявил: «Генеральная линия и генеральная задача партии в переходный период состоит в том, чтобы в течение 10–15 лет или немногим больше завершить в основном индустриализацию страны и социалистическое преобразование сельского хозяйства, кустарной промышленности, капиталистической промышленности и торговли»[217].

На похороны Сталина Мао не поехал. Возможно, потому, что незадолго до смерти Сталина сотрудники МГБ, работавшие в Пекине, с помощью своей агентуры установили микрофоны в спальне и некоторых других комнатах резиденции Мао. Когда подслушивающие устройства обнаружили, Мао послал Сталину ноту протеста. В ответ генералиссимус, изобразив святую невинность, заявил, что ни сном ни духом не ведал, как нехорошо ведут себя в Китае некоторые сотрудники МГБ! Но извинения все-таки принес[218].

Разногласия между Мао и Сталиным возникли и по поводу выхода на экран в феврале 1952 года советского фильма «Пржевальский», где китайцы были показаны не лучшим образом. ЦК КПК попросил Москву отказаться от показа картины на фестивале в Карловых Варах в Чехословакии. Но министр кинематографии СССР И.Г. Большаков по указанию Сталина послал в Пекин телеграмму, продиктованную самим Сталиным, где назвал китайскую критику «неправильной и глубоко ошибочной». Далее в телеграмме говорилось: «Надо сказать, что и у нас, в Советском Союзе, в свое время у некоторых историков и художников националистического толка наблюдались, и сейчас еще встречаются, попытки приукрасить историю, скрыть историческую правду… Были у нас и такие люди, которые требовали – не издавать больше сочинений Гоголя, так как он изображает в своих произведениях только черные, отрицательные стороны русской жизни и тем оскорбляет русских. Эти господа… были отброшены прочь партией как негодные элементы. Мы, русские коммунисты, считаем таких господ опасными людьми, шовинистами, отравляющими массы ядом национализма и подрывающими основы критики и самокритики, основы коммунистического метода воспитания масс»[219]. Мао, конечно, догадался, кто именно подлинный автор телеграммы, и она не прибавила у него симпатий к советскому вождю.

От былого восхищения Сталиным у Мао к тому времени мало что осталось. Председатель КПК не мог простить советскому вождю унижения, которому тот подверг его во время первого визита в Москву. Мао понимал, что Сталин относится к Китаю не как к равноправному партнеру, а как к зависимой от Советского Союза стране. Но сталинские уроки установления и поддержания диктатуры с помощью послушной воле диктатора партии Мао усвоил хорошо и следовал им всю жизнь.

21 марта 1953 года Чжоу Эньлай, прибывший на похороны Сталина, подписал в Москве протокол о товарообороте между СССР и КНР на 1953 год. 15 мая было подписано соглашение о предоставлении СССР технической документации и полных комплектов оборудования для строительства к концу 1959 года 91 крупного промышленного предприятия в Китае. Также было ускорено строительство 50 объектов, начатое ранее. Новое советское руководство в лице Маленкова, Хрущева, Берии и Молотова стремилось привязать КНР к СССР экономическими мерами.

Председатель Госплана КНР Гао Ган собирался сместить со своих постов Лю Шаоци и Чжоу Эньлая, причем пост второго заместителя председателя ЦК КПК рассчитывал занять сам, а пост премьера Госсовета передать главе Организационного отдела ЦК КПК Жао Шуши. О намерениях Гао Гана стало известно Мао. Гао и Жао обвинили в сектантстве. Гао Ган был арестован и 17 августа 1954 года умер в тюрьме – по официальной версии, покончил с собой. Жао Шуши получил 10 лет тюрьмы.

В 1954 году началась научная дискуссия по поводу романа XVIII века «Сон в красном тереме» Цао Сюэциня. В романе рассказываетcя об упадке трех поколений семейства Цзя. Впервые в китайской литературе Цао Сюэцинь показал переживания героев и смену их настроений, что сделало роман самым популярным произведением китайской классики. Научная дискуссия быстро переросла в кампанию против интеллигенции, обвиненной в симпатиях к западной буржуазной идеологии. В ходе кампании было арестовано более двух тысяч человек.

Параллельно разворачивалось дело врачей, лечивших вождей компартии. Вероятно, Мао использовал опыт советского «дела врачей», фальсифицированного в последние годы жизни Сталина. Китайских врачей, как и их советских коллег, обвинили в антипартийной деятельности и попытках отравить своих высокопоставленных пациентов. По словам современника, эта кампания «была тяжелой наукой. Человек в Китае не имел никаких прав. Каждый должен был повиноваться своим начальникам безоговорочно. Малейшее необдуманное слово могло быть воспринято как неповиновение начальству и обрушить на вас гнев государства. Для критики созывали “митинги борьбы”; для унижения людей соответствующим образом настраивали “массы”. Индивидуум стал крохотной шестеренкой огромной и сложной машины. Малейшее недовольство или отклонение от установленных норм поведения – и шестеренку выбрасывали прочь»[220].

В марте 1955 года по решению Всекитайской конференции КПК началась кампания против «контрреволюционеров», т. е. всех тех, кто сомневался в правильности курса на строительство социализма. Было репрессировано более 80 тысяч человек. За вторую половину 1955 года более 190 тысяч членов партии, опасаясь репрессий, сами явились в органы общественной безопасности с самооговорами. Более 4 тысяч человек покончили с собой. В 1954–1955 годах также была репрессирована часть бывших дичжу и богатых крестьян.

В 1955 году Мао собирались присвоить звание Генералиссимуса КНР и специально для него в 1954 году сшили форму генералиссимуса. Но Мао эту идею отверг. Он не хотел иметь никакого воинского звания, чтобы не быть частью никакой иерархии, даже возглавляя ее, а предпочел оставаться над всеми иерархиями. Кроме того, Мао, по всей вероятности, не хотел, чтобы его имя ассоциировалось с Чан Кайши, который носил звание генералиссимуса.

20 сентября 1954 года на первой сессии Всекитайского собрания народных представителей (ВСНП) была принята Конституция КНР. Был учрежден пост Председателя КНР, на который избрали Мао, его заместителем – Чжу Дэ, а председателем Постоянного комитета ВСНП – Лю Шаоци. Премьером Государственного совета (ранее – Государственный административный совет) остался Чжоу Эньлай.

Тем временем в СССР основная власть сосредоточилась в руках Хрущева, в сентябре 1953 года ставшего первым секретарем ЦК КПСС. Он стремился улучшить отношения с КНР и видел их более равноправными, чем при Сталине. Хрущев готов был предоставить Китаю крупный долгосрочный кредит и оказать экономическую помощь. В сентябре 1954 года Никита Сергеевич заявил на Пленуме ЦК: «Мы упустим исторический шанс построить и закрепить дружбу с Китаем, если… не поможем проведению в жизнь важнейших мероприятий в предстоящем пятилетии по социалистическому индустриальному развитию Китая»[221].

29 сентября Хрущев прибыл в Пекин на торжества по случаю пятилетия КНР. Были подписаны соглашения о предоставлении Китаю долговременного займа на 520 миллионов инвалютных рублей, о расширении технической помощь в строительстве 141 промышленного предприятия на 400 миллионов рублей и содействии в возведении дополнительных 15 индустриальных объектов, а также о передаче китайской стороне советской доли в четырех совместных акционерных обществах и о возврате Китаю военно-морской базы в Люйшуне. Были аннулированы секретные соглашения, предоставлявшие СССР привилегии в Маньчжурии и Синьцзяне. СССР согласился помочь Китаю в разработке атомного оружия и подготовке специалистов-атомщиков. По словам Мао, тогда они с Хрущевым «установили отношения взаимного доверия»[222]. Но много лет спустя советский лидер вспоминал этот визит по другому: «Когда… мы поехали в Китай в 1954 г. и провели несколько бесед с Мао, я потом сказал товарищам: “С Китаем у нас конфликт неизбежен”. Такой вывод я сделал из реплик Мао и из обстановки, созданной вокруг нас. Она была азиатской: вежливая до приторности, предупредительная до невозможности, но неискренняя. Мы любезно обнимались и целовались с Мао, плавали вместе в бассейне, болтали по разным вопросам, душа в душу проводили время. Но это выглядело до приторности слащаво и противно. Отдельные же вопросы, которые возникали и вставали перед нами, настораживали нас. А самое главное, я почувствовал и еще тогда сказал об этом всем товарищам, что Мао не сможет примириться с тем, чтобы существовала какая-нибудь другая компартия, а не китайская, которая бы даже в какой-то степени верховодила в мировом коммунистическом движении. Он не потерпит этого. Если бы Сталин прожил еще немного, тот же конфликт разразился бы раньше и получился бы полный разрыв между СССР и Китаем»[223].

В конце 1954 года Хрущев решил предоставить Китаю более 1400 технических проектов крупных промышленных предприятий и свыше 24 тысяч комплектов различной научно-технической документации. В марте 1955 года СССР согласился финансировать строительство еще 16 промышленных объектов, а в апреле – помочь Китаю в развитии ядерных технологий в мирных целях. Москва помогала также создавать китайскую военную промышленность.

Первый пятилетний план КНР на 1953–1957 годы, утвержденный 30 июля 1955 года, предусматривал 694 крупных предприятий тяжелой промышленности, равно как и коллективизацию 33 % крестьянских хозяйств и около 2 миллионов ремесленников в городах. Большинство частных заводов, фабрик и предприятий торговли должны были стать полностью или частично государственными.

Фактически ежегодный прирост промышленного производства составил 16–18 %. Промышленное производство за пятилетку выросло более чем вдвое, а производство чугуна и стали – втрое. В 1950-е на учебу в СССР приехало из КНР более 6 тысяч студентов и около 7 тысяч рабочих. В Китай же приехали более 12 тысяч специалистов и советников из СССР и стран Восточной Европы.

Средства на индустриализацию выкачивались из деревни. 9 ноября 1953 года Лю Шаоци говорил советскому послу в Китае Василию Васильевичу Кузнецову: «Если крестьяне будут достаточно хорошо питаться, то производимого в стране зерна хватит лишь на их потребление, а город останется без хлеба… При существующем положении мы еще не в состоянии позволить крестьянам питаться так, как они хотят»[224]. А уже 25 ноября 1953 года в Китае была введена хлебная монополия. Затем, в 1954 году, последовала монополия на торговлю хлопком, хлопчатобумажными тканями и растительным маслом. Крестьяне практически лишились имущественных прав, а в городах пришлось вводить продовольственные карточки. Зерно изымалось у крестьян с помощью высокого натурального налога и путем принудительных закупок. Такая политика вызвала стихийные крестьянские волнения в 1954–1955 году, которые были легко подавлены. 10 % крестьянских дворов не могли обеспечить себя зерном и постоянно нуждались в помощи государства. Более половины крестьян жило впроголодь. Почти две трети заготовленного зерна государству приходилось направлять обратно в деревню, спасая от голодной смерти миллионы крестьян. Зато, сделав их зависимыми от государственной помощи, государство могло контролировать крестьян.

В октябре 1955 года Мао признал: «Сейчас крестьян не удовлетворяет тот союз, который мы установили с ними раньше на базе аграрной революции. Полученные в тот раз выгоды они в какой-то мере стали забывать. Теперь им нужно дать новые выгоды – социализм… Прежний союз, созданный в борьбе против помещиков, против тухао, за раздел земли, был временным союзом; будучи одно время прочным, он впоследствии стал непрочным»[225].

Под социализмом подразумевалась коллективизация. Но ее целью было не повышение уровня жизни крестьян, а обеспечение индустриализации продовольствием и рабочей силой. К концу 1952 года 40 % крестьянских дворов добровольно стали членами групп взаимопомощи. Но эта простейшая снабженческо-сбытовая кооперация не удовлетворяла Мао. Принятое 16 декабря 1953 года «Постановление ЦК КПК о развитии сельскохозяйственной производственной кооперации» сохраняло принцип добровольности и предусматривало к концу 1954 года охват кооперацией низшего звена лишь около 1 % хозяйств и 20 % хозяйств к концу 1957 года. Правда, при доработке постановления последняя цифра была поднята до 33 %. Но Мао хотел форсировать коллективизацию. К весне 1955 года в Китае было уже 670 тысяч кооперативов, тогда как в конце 1953 года их было менее 15 тысяч. Ни о какой добровольности речи уже не шло. Как и в СССР во время коллективизации, крестьяне стали резать скот и домашнюю птицу. В некоторых провинциях из-за нехватки кормов начался падеж скота. В начале 1955 года многие крестьяне оказались на грани голодной смерти. Некоторые покончили с собой, другие ушли в город, проклиная компартию, которая теперь казалась хуже Гоминьдана.

После этого Мао под давлением Лю Шаоци, Дэн Сяопина и Чжоу Эньлая решил приостановить кооперирование на полгода, до осени 1955 года. Но партийные руководители на местах противились роспуску нежизнеспособных кооперативов и выступали против снижения темпов коллективизации, в чем убедился Мао, совершив в апреле инспекционную поездку по восточным и южным провинциям. Вернувшись из поездки, он заявил: «Крестьяне хотят “свободы”. Мы же хотим социализма. В партии имеется группа кадровых работников, которые отражают эти настроения крестьянства и не хотят социализма»[226]. Тем не менее отдел ЦК по работе в деревне при поддержке Лю Шаоци к середине 1955 года распустил более 20 тысяч нежизнеспособных кооперативов.

31 июля 1955 года Мао созвал совещание секретарей провинциальных, городских и районных комитетов КПК и потребовал, чтобы к осени 1956 года число кооперативов увеличилось вдвое – c 650 тысяч до 1300 тысяч. А к концу 1957 года предполагалось коллективизировать половину всех крестьянских хозяйств.

Совещание поддержало Мао. В октябре 1955 года он созвал 6-й расширенный пленум ЦК КПК, причем количество приглашенных на пленум партработников среднего и низшего звена примерно в 10 раз превосходило число членов Центрального комитета. Неудивительно, что пленум поддержал линию на ускоренную коллективизацию.

А 6 декабря 1955 года Мао заявил: «Китайские крестьяне лучше, чем английские и американские рабочие, поэтому по принципу “еще больше, еще лучше и еще быстрее” можно осуществить строительство социализма, не оглядываясь все время на Советский Союз»[227].

Впоследствии Мао с удовлетворением говорил: «1955 год является годом, когда в основном была одержана победа в одной из областей производственных отношений – в области собственности»[228]. Это еще раз доказывает, что, осуществляя ускоренную коллективизацию, председатель решал прежде всего политические, а не экономические задачи.

В 1956 году, по примеру СССР, крестьян в Китае фактически прикрепили к земле. Покинуть территорию своего кооператива даже для поездки в соседний кооператив можно было только с разрешения местных властей. К концу 1956 года было создано 756 тысяч производственных кооперативов, охвативших более 96 % всех крестьянских хозяйств, причем в кооперативы высшего типа, с полным обобществлением производства и собственности, было объединено около 88 % всех хозяйств.

Крестьяне сопротивлялись, но народная полиция и армия легко подавляли мятежи. Мао признавал: «Мы, увы, весьма немилосердны! Марксизм действительно как-то безжалостен, в нем не очень-то много милосердия, ведь он ратует за вымирание и империализма, и феодализма, и капитализма, а также и мелкого производства… Наша цель в том и заключается, чтобы капитализм вымер, чтобы он перевелся на земном шаре, отошел в прошлое. Все исторически возникающее рано или поздно исчезает»[229].

Остальные сферы экономики также подверглись тотальному огосударствлению. В 1953–1954 годах был установлен государственный контроль за продажей главных предметов потребления. В 1955 году государство владело или контролировало 80 % мелких и средних промышленных предприятий. Все крупные предприятия, имевшие более 500 работников, были превращены в акционерные общества с преобладанием государственного капитала. Уже к середине 1956 года в Китае практически не осталось частных предприятий. Эти преобразования не вызвали большого сопротивления буржуазии, поскольку 29 октября 1955 года Мао предложил китайским капиталистам значительные денежные компенсации, полную занятость, а также высокий социальный статус в обмен на добровольную передачу своей собственности государству. За это им в течение 7 лет выплачиваться 5 процентов годовых (фактически эти выплаты продлились до 1966 года). Зато недовольными оказались рабочие, чье материальное положение ухудшилось. Кстати сказать, ранее большинство рабочих поддерживали Гоминьдан, тогда как КПК оставалась преимущественно крестьянской партией. С августа 1956 по январь 1957 года в Китае произошло более 10 тысяч рабочих стачек и более 10 тысяч забастовок студентов и учащихся. Весной 1957 года бастовали 30 тысяч рабочих 587 предприятий Шанхая.

К концу 1956 года в экономике КНР стал ощущаться недостаток сырья, электроэнергии и квалифицированной рабочей силы. К тому же стали портиться отношения с СССР, что создавало еще больше проблем.

В феврале – марте 1956 года прошел XX съезд КПСС, на котором Хрущев сделал доклад с осуждением культа личности Сталина. Мао же никак не мог осудить Сталина и сталинизм, поскольку в Китае в чистом виде была реализована сталинская модель построения государства. Пикантности ситуации добавляло и то, что Мао, не посвященный в планы Хрущева, отправил приветственное письмо XX съезду, где говорилось о «непобедимости Коммунистической партии Советского Союза, созданной Лениным и выпестованной Сталиным»[230]. Никакой десталинизации, даже поверхностной, Мао проводить не собирался, и никакой публичной критики Сталина не допускал (хотя и допускал признание отдельных его ошибок), что создавало почву для напряженных отношений с Хрущевым.

Однако внешне некоторое время все обстояло благополучно. 7 апреля 1956 года были подписаны соглашения о советской помощи Китаю в возведении 55 новых промышленных предприятий, в том числе по производству ракет и атомного оружия.

Сходство между Сталиным и Мао бросается в глаза, тем более, что Мао строил коммунистический Китай по образцу сталинского Советского Союза. По мнению российского китаеведа Ю.А. Галеновича, «Сталин и Мао Цзэдун. Два тирана, два диктатора двадцатого столетия. Погубители десятков миллионов жизней в своих странах, вожди двух крупнейших государств-соседей. Политические и государственные деятели, номинально или формально объединенные одной идеологией – марксизмом-ленинизмом – и фактически разъединенные и, более того, поставленные один против другого самой сутью своих воззрений и претензий на лидерство, на господство как в области идеологии, так и в геополитике. Сталин и Мао Цзэдун – это, так сказать, товарищи-соперники, это союзники поневоле»[231].

31 марта 1956 года в беседе с послом Юдиным Мао заявил, что все равно считает Сталина «безусловно… великим марксистом, хорошим и честным революционером», но признался, что «дух критики и самокритики и атмосфера, которая создалась после съезда, поможет и нам… свободнее высказывать свои соображения по ряду вопросов. Это хорошо, что КПСС поставила все эти вопросы. Нам… было бы трудно проявить инициативу в этом деле»[232]. А 28 апреля, на расширенном заседании Политбюро, Мао заявил, что «мы не собираемся рассказывать… массам» обо всем «плохом, что сделал[и] Сталин и III Интернационал»[233]. В статье в «Жэньминь жибао», опубликованной 5 апреля 1956 года и посвященной культу личности Сталина, заслуги и ошибки генералиссимуса оценивались в соотношении 70 к 30 (7 и 3 – древнейшие архетипические числа, т. е. числа и связанные с ними структуры, изначально присутствующие в человеческом сознании). В дальнейшем, после смерти Мао, в такой же пропорции стали рассматривать заслуги самого Мао в связи с официальным осуждением «культурной революции». А он сам ранее тоже считал, что в «культурной революции» было 70 % успехов и 30 % ошибок.

Мао не принимал также высказанных Хрущевым в отчетном докладе XX съезду тезисов о возможности мирного сосуществования социалистической и капиталистической систем и о возможности предотвращения войн и мирного перехода от капитализма к социализму. Председатель КПК считал, что не надо бояться ядерной войны, так как коммунизм все равно победит. Еще в октябре 1954 года во время встречи в Пекине с премьер-министром Индии Джавахарлалом Неру Мао заявил, что ядерная война не страшна человечеству, поскольку гибель даже половины людей на планете будет оправдана тем, что в этой последней ядерной войне погибнет империализм. Индийский премьер не согласился с этой точкой зрения и высказался за ядерное разоружение.

В конце лета 1956 года Мао объявил политбюро, что собирается оставить пост Председателя КНР по «состоянию здоровья», оставаясь только председателем ЦК КПК, и удалился в курортный городок Бэйдайхэ на берегу Желтого моря.

На самом деле здоровье у Мао в тот момент было отменное. Как раз незадолго до этого, в мае 1956 года, находясь в Кантоне, председатель КПК, прекрасный пловец, решил переплыть три великиe реки – Чжуцзян в Кантоне, Сянцзян в Чанше и Янцзы в Ухани. В конце мая он переплыл Чжуцзян шириной 2,5 км. Лечащий врач Мао, которому пришлось плыть вместе с ним, вспоминал: «Вода… была грязной. Порой по поверхности проплывали кусочки человеческих испражнений. Однако это совершенно не беспокоило Мао. Он плыл на спине, а его огромный живот, слово шар, возвышался над поверхностью воды. Ноги его были расслаблены, как будто он отдыхал на диване. Его несло течением, и он лишь изредка работал руками или ногами, чтобы скорректировать направление движения»[234]. За 2 часа вниз по течению Мао проплыл более 10 км. Затем в Чанше он дважды переплыл Сянцзян шириной в 1 км.

Заплыв через Янцзы состоялся в начале июня. Правда, переплыть реку Мао не смог. Он просто отдался на волю течения, которое пронесло его более 30 км. В этот приезд в Ухань Мао трижды плавал в Янцзы.

VIII съезд КПК проходил с 15 по 27 сентября 1956 года. 1026 делегатов с решающим голосом и 107 с совещательным представляли 11 730 тысяч членов партии. Мао не вел заседаний и не делал доклад, ограничившись двумя короткими выступлениями на подготовительном совещании и при открытии съезда. Съездом руководили Лю Шаоци, Чжоу Эньлай и Дэн Сяопин. Да еще в политический отчет, с которым выступил Лю Шаоци, Мао добавил важный абзац: «Понятно, что китайская революция и социалистическое строительство в Китае – дело рук прежде всего самого китайского народа. Потребность в иностранной помощи второстепенна. Совершенно неправильно, потеряв веру, полагать, что ты сам ничего не можешь сделать, неправильно считать, что судьба Китая не находится в руках самих китайцев, полностью полагаясь на иностранную помощь»[235]. Съезд постановил, что «пролетарско-социалистическая революция» в Китае в основном победила. Из устава партии был удален тезис о том, что «путеводной звездой» китайской компартии являются «идеи Мао Цзэдуна». Теперь утверждалось, что «Коммунистическая партия Китая в своей деятельности руководствуется марксизмом-ленинизмом»[236]. По предложению Мао был воссоздан пост Генерального секретаря ЦК КПК. Им стал Дэн Сяопин.

После отстранения сталинистов от власти в Польше и Венгрии и начала демократической революции в Венгрии Мао 23 октября 1956 года около часа ночи вызвал к себе советского посла Юдина и в присутствии членов Политбюро заявил, что русские отбросили Сталина как меч, а враги подняли этот меч, чтобы убивать коммунистов. За час до встречи Мао провел расширенное заседание Политбюро, где заявил: «СССР готов осуществить вооруженную интервенцию в Польше, нарушив тем самым элементарные правила международных отношений. Это – настоящий великодержавный шовинизм». Об этом председатель сообщил Юдину, угрожающе добавив: «Если вы не прислушаетесь к нашему совету, ЦК КПК и китайское правительство открыто осудят вас»[237].

В результате Хрущев послал войска не в Польшу, а в Венгрию. Интервенцию в Венгрии Мао поддержал, поскольку там, по его мнению, происходила антикоммунистическая революция. 29 декабря 1956 года в «Жэньминь жибао» была опубликована статья «Еще раз к вопросу об историческом опыте диктатуры пролетариата», где критика Сталина была минимизирована и подчеркивались заслуги Сталина в социалистическом строительстве в СССР и в развитии международного коммунистического движения.

В январе 1957 года в Москву прибыла китайская делегация во главе с Чжоу Эньлаем, которая должна была разобраться с вопросом о культе личности Сталина. Чжоу докладывал Мао: «Мы надавили на Хрущева, спросив… почему товарищи, особенно члены Политбюро, работавшие со Сталиным, отказываются брать на себя долю ответственности?» На это Хрущев и Булганин простодушно ответили, что они боялись расстрела, а потому и «не могли ничего сделать, чтобы урезонить Сталина или предостеречь его от ошибок». Чжоу, по его словам, «выразил убеждение нашей китайской партии в том, что открытая самокритика не только не повредит, но и укрепит доверие к партии и ее авторитет». Хрущев уже в аэропорту, «перед тем как выйти из машины», объяснил Чжоу, что «они не могут заниматься такой же самокритикой», как китайские коммунисты, а «если они будут это делать», то «их ждут неприятности»[238].

Мао отреагировал на сообщение Чжоу: «В будущем мы всегда будем оставаться осторожными и скромными, хорошенько пряча хвосты между ног. Нам все еще надо учиться у Советского Союза. Но мы будем учиться у них довольно избранно: воспринимать только хорошее, избегая в то же время плохого»[239].

В конце января – начале февраля 1957 года в закрытых информационных вестниках с санкции Мао публиковались негативные материалы о советской внешней политике накануне Великой Отечественной войны, касающиеся советско-германского пакта о ненападении и вторжения в Польшу, Финляндию и Румынию[240].

17 марта в беседе с руководящими работниками города Тяньцзиня Мао призвал массы беспартийных интеллигентов и членов некоммунистических партий выступить с критикой марксизма и членов КПК, дать честную оценку партийной политике, развернуть критику бюрократизма. Кампания должна была идти под лозунгом «Пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ». 27 апреля 1957 года принял «Решение о движении за упорядочение стиля» – программы обновления КПК. А 10 мая 1957 года ЦК призвал партию вернуться к «яньаньскому пути», когда в условиях войны с Японией, по мысли Мао, сложились гармонические отношения между партийцами и массами. ЦК предложил, чтобы все ганьбу (кадровые партийные и государственные работники, фактически – чиновники. – Б. С.) посвящали часть времени физическому труду вместе с рабочими и крестьянами. В мае 1957 года стартовала новая кампания «ста цветов». На целый месяц Мао дал населению свободу слова и идеологический и политический плюрализм. Но кампания очень быстро вылилась в критику коммунистической системы и марксизма-ленинизма. Антикоммунистические статьи вызывали сочувствие многих университетских преподавателей и провоцировали волнения среди студентов. К этому Мао оказался не готов. Пришлось срочно отменять свободу слова. «Сто цветов» цвели недолго. 8 июня ЦК принял «Указания об организации сил для контрнаступления против правых элементов». В тот же день «Жэньминь жибао» в редакционной статье утверждала: «С 8 мая по 7 июня наша газета и вся партийная печать по указанию ЦК почти не выступала против неправильных взглядов. Это было сделано для того, чтобы… ядовитые травы могли разрастись пышно-пышно и народ увидел бы это и содрогнулся, поразившись, что в мире существуют такие явления. Тогда народ своими руками уничтожил бы всю эту мерзость»[241]. Фактически кампания «Ста цветов» стала провокацией, которая должна была дать предлог для новой волны репрессий против интеллигенции. Около полумиллиона интеллигентов, названных «правыми буржуазными элементами», были заключены в «лагеря трудового перевоспитания».

На сентябрьском пленуме ЦК 1957 года Мао заявил: «Если мы будем тщательно обрабатывать землю, наша страна станет страной самой высокой урожайности в мире. Уже сейчас… есть уезды, где собирают по тысяче цзиней (1 цзинь – 596 г) зерна с одного му (0,0667 га). Можно ли показатели 400, 500, 800 повысить соответственно до 800, 1000, 2000? Я думаю, можно… Я раньше тоже не верил в то, что человек может полететь на Луну, а теперь поверил»[242].

2 ноября 1957 года Мао прибыл в Москву на празднование 40-летия Октябрьской революции. Отношения Китая и Советского Союза ухудшались в том числе из-за презрительного отношения Мао к Хрущеву. Китайский переводчик Ли Юэжань, участвовавший в советско-китайских переговорах, вспоминал: «Неизвестный в истории Второй мировой войны, всего-навсего генерал-лейтенант Хрущев за обедом соловьем разливался о том, что он выше и умней Верховного главнокомандующего советскими вооруженными силами и, кроме того, демонстрировал свой военный талант перед Мао Цзэдуном». Мао в ответ бросил фразу: «Товарищ Хрущев, я уже пообедал, а Вы никак не можете завершить операцию на Юго-Западном фронте»[243]. На собрании лидеров компартий социалистических стран Мао заявил: «Попробуем предположить, сколько погибнет людей, если разразится война? Возможно, что из 2700 миллионов человек населения всего мира людские потери составят одну треть, а может быть, и несколько больше – половину человечества… Как только начнется война, посыплются атомные и водородные бомбы. Я спорил по этому вопросу с одним иностранным политическим деятелем. Он считает, что в случае возникновения атомной войны могут погибнуть абсолютно все люди. Я сказал, что в крайнем случае погибнет половина людей, но останется еще другая половина, зато империализм будет стерт с лица земли и весь мир станет социалистическим. Пройдет столько-то лет, население опять вырастет до 2700 миллионов человек, а наверняка и еще больше»[244]. Даже видавшие виды коммунистические лидеры были шокированы столь откровенным пренебрежением жизнями сотен миллионов людей.

В Москве на совещании с руководителями соцстран Мао хвастался: «Англия производит ежегодно 20 миллионов тонн стали… через 15 лет она, возможно, достигнет производства 30 миллионов тонн стали в год. А Китай? Через 15 лет Китай, возможно, будет производить 40 миллионов тонн. Разве это не значит обогнать Англию?»[245] На эту похвальбу председателя вдохновило заявление Хрущева, на сессии Верховного Совета СССР двумя неделями ранее пообещавшего за 15 лет догнать и перегнать Америку.

31 января 1958 года Мао опубликовал «Шестьдесят тезисов о методах работы», где обосновал курс «большого скачка» и выдвинул лозунг «Три года упорного труда – десять тысяч лет счастья». Мао вскружили голову успехи первой пятилетки. За 1953–1957 годы, время осуществления первого пятилетнего плана, промышленное производство возросло в 2,4 раза, с советской помощью было построено около 500 крупных промышленных предприятий. Председатель не понимал, что за семь лет достичь уровня высокоразвитых индустриальных государств и построить основы коммунистического общества, как предусматривала программа «большого скачка», никак не получится, и начатая безумная экономическая гонка может закончиться только трагедией. Беда заключалась в том, что Мао, как и другие члены Политбюро, имея большой военный и политический опыт, мало что смыслил в экономике. А в тоталитарной системе власти специалисты из числа беспартийных или низших партийных чиновников практически лишены были возможности критиковать решения высших партийных вождей и влиять на принимаемые ими решения. А умеренное крыло Политбюро, Лю Шаоци, Чжоу Эньлай и Дэн Сяопин, поддержали «большой скачок», став его горячими сторонниками. Кстати сказать, сам термин «большой скачок» принадлежал Чжоу.

В середине февраля 1958 года была начата кампания борьбы против «четырех зол»: крыс, комаров, мух и воробьев – вредителей сельского хозяйства. Люди размахивали тряпками и полотенцами, чтобы несчастные воробьи не могли сесть отдохнуть на крышу или дерево, загоняя их до смерти. Превозносился подвиг командира взвода НОАК Ван Шухуа, одним ударом бамбукового шеста убившего сразу четырех воробьев. Только в одном Чунцине за несколько дней убили более 230 тысяч грызунов, уничтожили свыше 2 тонн личинок мух и собрали 600 тонн мусора. Десятки тысяч тушек замученных воробьев сдали государству. В результате был нарушен экологический баланс, и чрезвычайно расплодились те вредители, которые прежде служили кормовой базой для воробьев и крыс.

Было решено укрупнить кооперативы, объединив в каждом из них до десяти тысяч дворов и более, чтобы мобилизовать массы на строительство ирригационных объектов. Такие суперкооперативы назвали коммунами. Также появилась идея перейти повсеместно к глубокой вспашке (более 50 см) и максимально загущенной посадке зерновых, что в теории должно было повысить урожайность. Воплощаемые в жизнь без учета местных условий в виде особенностей почв, количества осадков, эти новации привели к катастрофическим результатам. Загущенные посевы, например, способствуют полеганию посевов, а глубокая вспашка способствует потере верхнего слоя почвы.

В коммунах стали создаваться общественные столовые, ликвидировав домашние кухни, чтобы женщины тоже могли трудиться в поле. Также ликвидировали заработную плату и приусадебные участки, зато ввели бесплатное питание. Тем самым были подорваны стимулы к производительному труду.

16 июля 1958 года в новом теоретическом органе КПК журнале «Хунци» («Красное знамя») было опубликовано указание Мао: «Надо постепенно и последовательно превращать промышленность, сельское хозяйство, торговлю, культуру и образование, а также ополчение, то есть общенародные вооруженные силы, в одну большую коммуну, сформировав таким образом базовую ячейку нашего общества»[246]. А в начале августа он решил переименовать коммуны в «народные коммуны» с максимальным обобществлением жизни и труда коммунаров. Мао утверждал: «Такие крупные кооперативы могут заниматься и промышленностью, и сельским хозяйством, и торговлей, и просвещением, и военным делом – и всем этим в сочетании с… лесоводством, скотоводством и вспомогательным рыбным промыслом»[247].

А еще «великого кормчего» радовала бедность китайцев: «Помимо других преимуществ, у 600-милионного населения Китая есть одно явное: это бедность и отсталость. На первый взгляд это плохо, а фактически хорошо. Бедность побуждает к переменам, к действиям, к революции. На белом, без помарок, листе бумаги можно писать самые новые, самые красивые иероглифы, можно создавать самые новые, самые красивые рисунки»[248].

Вряд ли Мао читал гоголевские «Мертвые души», но рассуждал он вполне в духе Манилова: «Каждая крупная коммуна построит у себя магистральное шоссе или широкую бетонную или асфальтированную дорогу. Если ее не обсаживать деревьями, то на такой дороге смогут делать посадку самолеты. Вот вам и аэродром. В будущем каждая провинция будет иметь 100–200 самолетов, на каждую волость будет приходиться по два самолета в среднем. Мы не сумасшедшие»[249].

Вскоре крестьяне и горожане повсеместно стали строем ходить на работу и митинги, так как Мао счел, что «демократия возникает в армии… Когда весь народ – солдаты, то люди вдохновляются и становятся смелее»[250].

Мао настаивал, чтобы все работники умственного труда хотя бы месяц в году занимались физическим трудом, помогая рабочим и крестьянам. В мае 1958 года он решил, что Англию по производству стали можно перегнать не за 15, а за 7 лет, а по добыче каменного угля – за 2–3 года. В 1958 году КНР должна была произвести стали вдвое больше, чем в 1957, т. е. 10,7 миллиона тонн, в 1959 – еще в два раза больше, а в 1962 году – аж 60 миллионов тонн. Чуть позже он захотел иметь в 1959 году 30 миллионов тонн стали, в 1960 – 60, а в 1962-м – 80, 100 или даже 120 миллионов, обогнав не только СССР, но и США. А к 1975 году Мао рассчитывал иметь ежегодно 700 миллионов тонн стали, в 2 раза обойдя Великобританию по производству на душу населения.

Были ликвидированы все еще сохранившиеся к тому времени частные предприятия. Основной упор был сделан на создание «народных коммун» и мелких промышленных предприятий в сельских районах. При этом в коммунах действовал строго уравнительный принцип распределения доходов, а на мелких кустарных предприятиях выплавляли сталь и производили другие изделия столь низкого качества, что путь им был один – на свалку.

В августе 1958 года Мао призвал сделать основной упор на промышленность. Народ начал строить кустарные домны, куда бросали стальной и железный лом, дверные ручки, лопаты и домашнюю утварь. Толку от этого не было никакого. Металл, производимый в таких печах, годился лишь для того, чтобы в качестве лома загрузить его в нормальную доменную печь. В октябре сталь варили 90 миллионов человек, и доля «дворовых печей» в ее производстве достигла 49 %. Их труд был потрачен впустую, зато рабочих рук остро не хватало для уборки урожая, и часть зерна осталась на полях.

И это при том, что в 1958 году производство зерновых планировалось удвоить, доведя его до 300–350 миллионов тонн. Это были совершенно нереальные цифры, однако с мест поступали очковтирательские рапорты, согласно которым было собрано 450–500 тонн зерна. Мао решил, что они завышенные, и решил опубликовать официальную цифру сбора урожая в 375 миллионов тонн. Он не представлял, что и эта цифра завышает реальный сбор почти вдвое. В действительности было собрано 200 миллионов, всего на 5 миллионов больше, чем в 1957 году. Поскольку власти ориентировались на дутые цифры, у крестьян изъяли почти все зерно, в том числе для того, чтобы выполнить экспортные обязательства.

31 июля 1958 года в Пекин с неофициальным визитом прилетел Хрущев, чтобы убедить Мао согласиться на создание совместного советско-китайского Тихоокеанского флота и размещениe в Китае станции слежения за советскими кораблями в Тихом океане. Мао увидел в этих предложениях ущемление китайского суверенитета и ответил отказом. Пытаясь унизить Хрущева, он однажды принял его в бассейне. Мао был отличным пловцом, а Хрущев плавал кое-как. Он постоянно отставал от председателя, а тот делал вид, что этого не замечает. Хрущев вспоминал: «Поплавал я, поплавал, думаю – да ну тебя к черту, вылезу. Вылез на краешек, свесил ноги. И что же, теперь я наверху, а он внизу плавает. Переводчик не знает, то ли с ним плавать, то ли со мной рядом сидеть. Он плавает, а я-то сверху вниз на него смотрю. А он-то снизу вверх, он в это время говорит мне что-то про коммуны, про ихние эти коммуны. Я уже отдышался и отвечаю ему про эти коммуны: “Ну, это мы еще посмотрим, что у вас из этих коммун произойдет (с народными коммунами Никита Сергеевич, простите за каламбур, как в воду глядел. – Б. С.). Теперь уж мне во много раз легче, раз я сел. Он и обиделся. Вот с этого у нас и началось, товарищи”»[251].

Мао, доверяя очковтирательским сводкам, предложил Хрущеву, зная о советских трудностях с зерном: «У нас образовались солидные излишки пшеницы, и мы теперь озадачены, что с ними делать. Не дадите ли полезного совета?» Никита Сергеевич, вероятно, осведомленный об истинном положении дел в сельском хозяйстве Китая, отреагировал несколько агрессивно: «У нас избытков зерна никогда не было. Китайцы не дураки, найдут, что с ними делать»[252].

Итогами встречи Мао, как и Хрущев, остался недоволен: «Их истинные намерения – контролировать нас. Они пытаются связать нас по рукам и ногам, но ведут себя как идиоты и своими заявлениями раскрывают все свои замыслы»[253].

Авантюра «большого скачка» провалилась уже к концу 1958 года и вызвала хаос в экономике, усугубленный неурожаем из-за неблагоприятных погодных условий и отвлечения десятков миллионов крестьян на выпуск никому не нужных кустарных чугуна и стали. В ноябре 1958 года Мао снизил темпы «большого скачка». Теперь в 1959 году планировалось выплавить только 20 миллионов тонн стали, а в мае 1959 года показатель был снижен до 13 миллионов тонн. Но зерна планировалось собрать 525 миллионов тонн. В начале 1959 года Мао сложил с себя полномочия председателя КНР и передал этот пост Лю Шаоци.

С середины декабря 1958 года перебои с продовольствием стали ощущаться по всему Китаю. В Аньхое, Ганьсу и Сычуани начался настоящий голод. Весной 1959 года Мао, после того как увидел разруху в родной Шаошани, наконец понял, что с «большим скачком» что-то происходит не так. Во всем он обвинил очковтирателей на местах: «Как же много лжи! Если надавить сверху, снизу будет сочиться ложь»[254]. Но он все еще не отказался от «скачка», только постепенно снижал плановый рост.

14 июля 1959 года, во время расширенного заседания Политбюро в Лушани, Мао получил письмо от министра обороны Пэн Дэхуая с критикой «большого скачка» как «левацкого уклона». Пэн писал: «Кое-кто одним махом думал заскочить в коммунизм… линия масс и стиль реалистического подхода к делу… были преданы забвению… Но политика как командная сила не может заменить экономических законов и тем более не может заменить конкретных мероприятий в экономической работе»[255].

Мао решил примерно наказать Пэна за вольнодумство. Он размножил его сугубо личное письмо и раздал его участникам совещания. Пэн протестовал, но ничего не добился. Мао охарактеризовал его письмо как «программу правого оппортунизма», а нескольких поддержавших его участников совещания, включая бывшего Генерального секретаря ЦК Ло Фу, объединил в «антипартийную группу». Через месяц Пэна заменил на посту министра обороны Линь Бяо.

1959 год, в отличие от предыдущего, был неурожайным. В августе Мао снизил план по зерну до 275 миллионов тонн, а по стали – до 12 миллионов тонн.

20 июня 1959 года Хрущев неожиданно объявил, что аннулирует соглашение о предоставлении Китаю технологии производства ядерного оружия, что вызвало недовольство Мао. Приехав 30 сентября 1959 года в Пекин на празднование 10-й годовщины КНР, советский лидер окончательно поссорился с председателем. На переговорах 2 октября Хрущев предложил Мао от имени Эйзенхауэра проявить «добрую волю» и вернуть на родину пятерых американцев, взятых в плен во время Корейской войны, и заявил, что СССР не может допустить возникновения новой мировой войны из-за Тайваня. Хрущев также возложил на Китай ответственность за индийско-китайский конфликт 1959 года. Тогда министр иностранных дел КНР маршал Чэнь И ответил, что политика СССР – это «оппортунизм-приспособленчество». В ответ Хрущев отказался пожимать ему руку и закричал: «Вы, не плюйте на меня с высоты вашего маршальского жезла! У вас слюны не хватит. Нас нельзя запугать»[256]. После этой перепалки Хрущев прервал визит и вернулся в Москву.

Урожай зерна в 1959 году составил 170 миллионов тонн из-за засухи на северо-востоке и ливней на юге. Но на 1960 год Мао запланировал урожай в 300 миллионов тонн и 20–22 миллиона тонн стали. Однако в 1960 году весь Китай оказался во власти сильнейшей с начала века засухи. Даже река Хуанхэ превратилась в тоненький ручеек. Затем на Китай обрушились дожди и тайфуны, вызвавшие наводнения. Урожай сгорел на корню или оказался затоплен более чем на половине вспаханных земель. Собрали только 143 миллиона тонн. Начался страшный, доселе невиданный голод и в деревнях, и в городах. По официальным данным, обнародованным в 1980 году, когда КПК впервые признала голод в период «большого скачка», от голода погибло до 20 миллионов человек; по неофициальным оценкам, погибло вдвое больше. Сотни миллионов китайцев голодали. Ели листья и кору с деревьев, червей, жуков и лягушек, немногих уцелевших воробьев, дикорастущие овощи и злаки и дажё е землю, перемешанную с сорняками, хотя последнее гарантировало верную смерть. Миллионы крестьян бежали в города, но продовольствия не было и там.

Положение усугубилось тем, что в июле 1960 года, после идеологической полемики с китайской делегацией на съезде Румынской компартии, Хрущев решил отозвать из Китая всех советских специалистов, что заморозило строительство многих промышленных объектов. В Бухаресте Никита Сергеевич назвал Мао «ультралеваком», «ультрадогматиком», «левым ревизионистом», «Буддой, который сидит и высасывает теории из пальца», и «старой калошей» и обвинил в том, что председатель «не считается ни с чьими интересами, кроме своих собственных»[257].

А ведь еще в конце августа 1958 года, когда Мао приказал начать артиллерийский обстрел прибрежных островов Цзиньмэнь и Мацзу в Тайваньском проливе, контролировавшихся гоминьдановцами, Хрущев пришел к нему на помощь и предупредил Эйзенхауэра, что, если США вмешается в конфликт, СССР будет рассматривать нападение на КНР как нападение на Советский Союз, и намекнул на возможность применения ядерного оружия. Об этом разговоре Никита Сергеевич известил Мао, который его поблагодарил.

В 1961 году КНР импортировала 4 миллиона тонн зерна из Австралии, Канады и, через третьи страны, – из США. В 1962 году закупки зерна еще больше возросли. Но с голодом справиться не удавалось. 27 февраля 1961 года в личном письме Мао Хрущев предложил поставить Китаю миллион тонн зерна и 500 тысяч тонн сахара. Ответил ему Чжоу Эньлай, согласившийся принять только сахар и издевательски заметивший: «СССР сейчас сам испытывает трудности, так что мы не хотим обременять Советский Союз»[258].

В сентябре 1960 года Мао призвал бросить в деревню на помощь крестьянам миллионы горожан и потребовал сделать основной хозрасчетной единицей на селе «бригады», состоявшие из 20 или чуть более дворов. «Народные коммуны» должны были остаться только как административные единицы и собственники земли. Крестьянам вновь разрешили держать домашний скот и птицу, иметь небольшие приусадебные участки, торговать продуктами своего труда на рынке и заниматься традиционными кустарными промыслами.

Теперь Мао утверждал: «Чтобы догнать и перегнать наиболее передовые капиталистические страны мира, по-моему, придется потратить 100 с лишним лет»[259]. Курс на «урегулирование, укрепление, пополнение и повышение» после «большого скачка» Мао поручил проводить Лю Шаоци.

В январе-феврале 1962 года на расширенном совещании ЦК КПК Мао столкнулся с беспрецедентной критикой в свой адрес и вынужден был признать свою ответственность за провал «большого скачка», хотя и постарался возложить вину также на коллег по Политбюро и руководителей на местах.

К лету 1962 года в руки крестьян на условиях аренды в виде семейного подряда перешло от 20 до 30 % земли. В 1961 году производство зерна возросло на 4 миллиона тонн, а в 1962 – на 12,5 миллиона. Но в начале июля 1962 года Мао решительно выступил против подрядной системы. 18 июля ЦК издал циркуляр, запрещавший пропагандировать семейный подряд. В конце июля на рабочем совещании ЦК Мао, критикуя «умеренных», заявил, что в результате развития семейного подряда «получилось размежевание двух полюсов, взяточничество, грабеж, спекуляция, приобретение наложниц, ростовщичество. С одной стороны, рост богатства, с другой – нищета семей военных, павших героев, рабочих и кадровых работников… Хрущев и тот не осмелился открыто распустить колхозы»[260].

В августе 1962 года Мао развернул пропагандистскую кампанию против «советских ревизионистов», которые в погоне за материальными благами полностью подавили революционный энтузиазм масс.

Глава девятая

«Культурная революция»

Президент Китая Лю Шаоци и председатель КПК Мао Цзэдун. 1964

Празднование Дня труда на площади Тяньаньмэнь. 1962

Встреча с крестьянами народной коммуны. 1959

В конце сентября 1962 года Мао поручил своей супруге Цзян Цин управлять культурой. Под руководством бывшей актрисы «революционные» оперы и балеты быстро вытеснили со сцены «убогие феодальные» спектакли. В стране развернулось движение за «социалистическое воспитание».

Тем временем в конце 1962 года в купе своего спецпоезда Мао познакомился с 18-летней проводницей Чжан Юйфэн, которая стала его любовницей и доверенным секретарем. Многие проводницы спецпоезда становились мимолетными любовницами Мао, но только Чжан Юйфэн смогла надолго покорить его сердце. В последние годы жизни председателя она превратилась в главного посредника между Мао и внешним миром. Даже Цзян Цин могла войти к Мао только с ее разрешения.

5 марта 1963 года китайский вождь инициировал кампанию «учиться у Лэй Фэна» и армии. Так звали погибшего в результате аварии в 1962 году 21-летнего сержанта НОАК, который писал в дневнике, что мечтает быть «вечным нержавеющим винтиком председателя Мао»[261]. Это означало реставрацию маоистского культа, несколько приглушенного в период урегулирования последствий «большого скачка».

В начале января 1964 года Главпур НОАК выпустил первый цитатник Мао – маленькую красную книжечку с 200 цитатами. В мае вышло ее дополненное издание из 326 цитат, а в августе 1965 года – издание из 427 цитат, разбитых на 33 главы. Это третье издание стало каноническим и сыграло важную роль в ходе «культурной революции», его общий тираж за 11 лет составил более миллиарда экземпляров.

Можно сказать, что «Великая пролетарская культурная революция» началась 10 ноября 1965 года с публикации отредактированной Мао статьи с критикой пьесы заместителя мэра Пекина У Ханя «Разжалование Хай Жуя» о честном и неподкупном чиновнике XVI века. Она была направлена против «умеренных» в руководстве КПК – Лю Шаоци и Дэн Сяопина.

8 февраля 1966 года в Ухани Мао принял четырех членов «группы пяти по делам культурной революции»: Пэн Чжэня, Кан Шэна, Лу Динъи (заведующего отделом пропаганды ЦК) и У Лэнси (директора информационного агентства Синьхуа и главного редактора «Жэньминь жибао»), с которыми обсудил документ о дискуссии вокруг пьесы У Ханя. Предложенная Пэн Чжэнем компромиссная формулировка Мао не устроила, но он не подал вида и разрешил членам группы самостоятельно доработать документ. А в середине марта председатель утвердил подготовленный Цзян Цин протокол совещания по вопросам работы в области литературы и искусства в армии, где говорилось, что «антипартийная, антисоциалистическая черная линия», противостоявшая идеям Мао Цзэдуна, осуществляла свою диктатуру в кругах работников литературы и искусства все годы существования КНР, и поэтому надо «решительно вести великую социалистическую революцию на культурном фронте, полностью ликвидировать эту черную линию», выраженную в теории «Писать правду»[262].

В середине марта в Ханчжоу на расширенном совещании Постоянного комитета Политбюро Мао обрушился на Пэн Чжэня, У Ханя и У Лэнси за пропаганду буржуазной культуры и призвал развернуть классовую борьбу во всех высших, средних и начальных учебных заведениях: «Не надо слепой веры, не надо скованности, нужны новая интеллигенция, новая точка зрения, новый творческий поход. То есть нужно, чтобы студенты свергли профессоров»[263]. В марте в Ханчжоу на втором расширенном совещании Постоянного комитета Политбюро Мао утверждал: «Ревизионизм появился не только в культурной области, но и в партии, правительстве, армии. С особой силой ревизионизм ощущается в партии и армии»[264]. Предстояла большая чистка.

На расширенном заседании 16 мая 1966 года Политбюро приняло специальное сообщение всем парторганизациям страны о роспуске «группы пяти» и об образовании новой Группы по делам культурной революции, непосредственно подчиненной Постоянному комитету Политбюро. Там же впервые содержался призыв ко всем коммунистам «высоко держать великое знамя пролетарской культурной революции»[265].

Мао дал право народу судить «партийцев-ревизионистов». 25 мая 1966 года преподавательница Не Юаньцзы вместе с шестью студентами по наущению жены Кан Шэна вывесила на стене столовой университета Бэйда в Пекине дацзыбао (газету больших иероглифов, что-то вроде нашей стенгазеты), где обвинила руководителей отдела Пекинского горкома по университетской работе и ректора университета в «проведении ревизионистской линии, направленной против ЦК партии и идей Мао Цзэдуна»[266]. Кан Шэн и Мао быстро растиражировал это дацзыбао в СМИ. Дацзыбао превратились в одно из орудий «культурной революции». Студенты множества вузов стали атаковать ректораты и парткомы. Лю Шаоци и Дэн Сяопин послали в университеты рабочие группы из членов партии для наведения порядка, а Мао, остававшийся в Ханчжоу, обвинил их в «зажиме» народных масс, в условиях, когда между рабочими группами и студентами начались столкновения.

16 июля 1966 года Мао совершил новый 15-километровый заплыв по Янцзы вниз по течению за 1 час 5 минут (его просто несло течением). Этот заплыв, вызвавший большой восторг у народа, пропаганда использовала для культа Мао. Агентство Синьхуа сообщало: «Отряд юных пловцов из двухсот с лишним учеников начальных школ привлек особое внимание председателя Мао Цзэдуна. Эти пионеры от восьми до четырнадцати лет [плыли и держали]… в руках плакаты с надписью: “Хорошо учиться, ежедневно добиваться прогресса!” и хором пели песню: “Мы – коммунистическая смена”, проявляя революционный пафос пионеров эпохи Мао Цзэдуна… Катер подошел к большой Учанской дамбе. Председатель Мао Цзэдун спустился в воду и поплыл. Было ровно одиннадцать часов утра. Летом течение в Янцзы быстрое. Председатель Мао Цзэдун плавал то одним, то другим стилем. Он то плавал на боку, то лежал на спине… Когда стрелка часов показала, что прошел час и пять минут… председатель Мао Цзэдун поднялся на борт, он был бодрым, не заметно было и тени усталости»[267].

18 июля Мао вернулся в Пекин и потребовал отозвать рабочие группы из университетов. И предупредил: «Плохо кончат все те, кто подавляет движение учащихся»[268]. 1 августа он написал приветственное послание одной из молодежных организаций, которая была создана еще 29 мая в элитной средней школе при Пекинском техническом университете Цинхуа и именовала себя «Хунвэйбин» («Красные охранники»). Название Мао понравилось. Отряды хунвэйбинов молодежь (главным образом старшие школьники и студенты) начала создавать по всей стране. Они еще не знали, что по завершении в 1968 году «культурной революции» 10 миллионов вчерашних «красных охранников» отправят для «перевоспитания» в трудовые лагеря.

5 августа 1966 года, во время пленума ЦК, Мао написал собственную дацзыбао из двухсот с лишним иероглифов, названное «Огонь по штабу!» В тот же день он отстранил Лю Шаоци от всех обязанностей. А 7 августа пленум занялся рассмотрением персональных дел главы КНР и Дэн Сяопина. 8 августа пленум принял постановление «О Великой пролетарской культурной революции», где утверждалось: «Хотя буржуазия уже свергнута, она тем не менее пытается с помощью эксплуататорской старой идеологии, старой культуры, старых нравов и старых обычаев разложить массы, завоевать сердца людей, усиленно стремится к своей цели – осуществлению реставрации. В противовес буржуазии пролетариат на любой ее вызов в области идеологии должен отвечать сокрушительным ударом и с помощью пролетарской новой идеологии, новой культуры, новых нравов и новых обычаев изменять духовный облик всего общества. Ныне мы ставим себе целью разгромить облеченных властью лиц, идущих по капиталистическому пути, раскритиковать буржуазные реакционные «авторитеты» в науке, раскритиковать идеологию буржуазии и всех других эксплуататорских классов, преобразовать просвещение, преобразовать литературу и искусство, преобразовать все области надстройки, не соответствующие экономическому базису социализма, с тем, чтобы способствовать укреплению и развитию социалистического строя». Также подчеркивалось: «Единственным методом Великой пролетарской культурной революции является самоосвобождение масс, здесь недопустима монополизация всего в своих руках. Нужно верить в массы, опираться на массы и уважать инициативу масс. Надо отбросить слово “страх”. Не следует бояться беспорядков»[269].

На этом пленуме Линь Бяо стал единственным заместителем Мао как председателя ЦК КПК и был назначен его преемником вместо ошельмованного Лю Шаоци. Пост Генерального секретаря ЦК, занимавшийся Дэн Сяопином, был упразднен.

18 августа 1966 года состоялся парад хунвэйбинов на площади Тяньаньмэнь, который принимал Мао. Сотни тысяч экзальтированных юношей и девушек скандировали: «Десять тысяч лет Председателю Мао Цзэдуну!» и пели песни «Алеет Восток», «В открытом море не обойтись без кормчего», «Я больше всего люблю книги Председателя Мао Цзэдуна»[270].

Хунвэйбины вывешивали стенгазеты (дацзыбао), где клеймили тех или иных руководителей. Банды хунвэйбинов разъезжали по стране, громили университеты, партийные и комсомольские учреждения, театры, разрушали памятники истории, осквернили могилу Конфуция. Они уничтожали «буржуазные» книги и пластинки, срывали с прохожих иностранную одежду, издевались и шельмовали неугодных преподавателей, профессоров, деятелей культуры, партработников. В начале ноября 1966 года делегаты шанхайской рабочей молодежи семнадцати промышленных предприятий образовали «Генеральный штаб шанхайских рабочих революционных бунтарей». Так родилось движение цзаофаней (бунтарей), выполнявших ту же функцию, что и хунвэйбины.

В середине октября 1966 года Линь Бяо прямо обвинил Лю Шаоцы и Дэн Сяопина в том, что они «подавляли массы и противодействовали революции»[271]. Лю и Дэну пришлось выступить с покаянными речами. Но они не взяли на себя ответственность за «буржуазную реакционную линию» и «ревизионизм», что не устроило Мао. В конце декабря в Пекине, а потом и в других городах начались демонстрации под лозунгами «Долой Лю Шаоци! Долой Дэн Сяопина!», «Доведем кровавое сражение с Лю и Дэном до конца!» А 1 января 1967 года на стене особняка Лю Шаоци в Чжуннаньхае появилась надпись: «Долой китайского Хрущева Лю Шаоци!»[272]. После этого Лю и его жена начали подвергаться публичным издевательствам и унижениям. 13 января он попросился в отставку, но Мао его не отпустил. Маршала Пэн Дэхуая били более ста раз, сломали ребра, искалечили лицо и отбили легкие, а потом посадили в тюрьму. Такая же участь постигла маршала Хэ Луна, подвергшегося аресту и избиениям. Он объявил голодовку и умер 9 июня 1969 года. А 22 июня покончил с собой затравленный цзаофанями и хунвэйбинами Ли Лисань.

Дэн Сяопину повезло больше. Его заставляли выступать с самокритикой, надевали на голову дурацкий колпак, ставили на колени, но его смерти Мао не допустил. 22 октября 1969 года вместе с женой и мачехой Дэна выслали в провинцию Цзянси, в лагерь трудового перевоспитания для кадровых работников.

Начиная с января 1967 года с санкции Мао по всему Китаю начали создаваться новые органы власти – революционные комитеты, состоявшие из представителей хунвэйбинов и цзаофаней, офицеров НОАК и преданных Мао кадровыx партийныx работников. После того как 11 и 16 февраля 1967 года на заседании руководящего центра произошла перепалка между сторонниками и противниками продолжения «культурной революции», Мао обратился к противникам «культурной революции» с гневной речью: «Группа по делам культурной революции осуществляет линию 11-го пленума. Ее ошибки составляют 1, 2, ну, может быть, 3 процента, в то время как заслуги – 97 процентов. Если кто-то выступает против Группы по делам культурной революции, я решительно выступаю против него! Вы пытаетесь свергнуть Группу по делам культурной революции, но у вас ничего не выйдет! Товарищ Е Цюнь, передай Линь Бяо, что он тоже в опасности. Кое-кто хочет отобрать у него власть, и он должен быть настороже. Если нынешняя культурная революция потерпит поражение, он и я уйдем из Пекина назад в горы Цзинган, чтобы развернуть партизанскую войну. Вы говорите, что Цзян Цин и Чэнь Бода плохи. Ну что ж! Давайте сделаем Чэнь И главой Группы по делам культурной революции, арестуем Цзян Цин и Чэнь Бода, а затем казним их! Давайте отправим Кан Шэна в ссылку! Я тоже уйду в отставку, а вы можете позвать Ван Мина, чтобы он вернулся и стал Председателем»[273].

После этого Мао передал функции Политбюро ЦК КПК и Госсовета КНР Группе по делам культурной революции. Тем временем на местах возникали группы сопротивления террору хунвэйбинов и цзаофаней. В июне 1967 года между враждующими сторонами начались вооруженные столкновения. Особенно ожесточенными они были в Ухани, где помощь выступавшему против «культурной революции» союзу «Миллион героев» оказал командующий Уханьским и Хубэйским военными округами генерал Чэнь Цзайдао. Всего в Ухани были убиты более 100 хунвэйбинов и цзаофаней, а около 2000 – тяжело ранены. Узнав об этом, Мао поспешил в Ухань, но не смог погасить страсти и даже вынужден был на самолете бежать в Шанхай. Он решил срочно распустить союз «Миллион героев» и поддерживавший его уханьский гарнизон. Чэнь Цзайдао и политкомиссар Уханьского военного округа Чжун Ханьхуа 27 июля были сняты со своих постов. Верные Линь Бяо войска разоружили гарнизон Ухани и ликвидировали союз «Миллион героев».

Тем временем в августе 1967 года хунвэйбины захватили МИД, союз «Миллион героев» и здание британского посольства. Мао в ответ арестовал несколько ультралевых членов Группы по делам культурной революции, а затем обвинил их в шпионаже в пользу Гоминьдана и СССР. В начале сентября 1967 года Мао заговорил и о возможности политической реабилитации большой части репрессированных партийных работников. В середине октября 1967 года Госсовет принял постановление о немедленном возобновлении занятий в школах и университетах, что возвращало хунвэйбинов в учебные классы. Руководящая роль в ревкомах теперь отводилась армии. 6 из 29 председателей ревкомов провинций были генерал-полковниками, 5 – генерал-лейтенантами, 9 – генерал-майорами, а остальные – армейскими политкомиссарами. Из 29 первых секретарей парткомов провинций 22 принадлежали к высшему генералитету.

Бесчинства хунвэйбинов грозили выйти из-под контроля. Мавр сделал свое дело, мавр должен уйти, поэтому уже в начале июля 1968 года Мао потребовал немедленно прекратить беспорядки, от которых уже ощутимо страдала экономика. Он бросил против хунвэйбинов и цзаофаней армию, которая только и смогла навести порядок, укротив молодежную стихию. В Наньнине, столице Гуанси-Чжуанского автономного района, в августе 1968 года произошли кровопролитные столкновения между хунвэйбинами и НОАК. Погибло 2 324 человека, около 10 тысяч были брошены в тюрьмы, 50 тысяч человек остались без крова, так как их дома были разрушены артиллерией.

В ходе «культурной революции» были репрессированы десятки и сотни тысяч руководителей разных уровней, обвиненных в приверженности «духу капитализма». Многие из них покончили с собой. Точное число и даже порядок жертв Великой культурной революции не изучен по сей день. Только в Пекине за август-сентябрь 1966 года хунвэйбинами были убиты 1772 человека, заподозренные в принадлежности к «каппутистам», т. е. сторонникам капиталистического пути, а в Шанхае – 1238 человек (704 из них сами свели счеты с жизнью, будучи не в силах снести издевательства). Вероятно, число убитых и покончивших с собой в ходе «культурной революции» составило несколько десятков тысяч человек. По другим оценкам, погибло около 1 миллиона человек. После смерти Мао Цзэдуна утверждалось, что репрессиям в той или иной форме подверглось 100 миллионов человек. 12 миллионов бывших хунвэйбинов и цзаофаней были депортированы в сельскую местность, в лагеря трудового перевоспитания, где они перeвоспитывались вплоть до смерти Мао.

В октябре 1968 года расширенный пленум ЦК подвел итоги «культурной революции». Он исключил из партии Лю Шаоци. Пленум констатировал: «Под водительством пролетарской революционной линии Председателя Мао Цзэдуна, под руководством пролетарского штаба во главе с Председателем Мао Цзэдуном и заместителем Председателя Линь Бяо, в результате двухлетней исключительно сложной и чрезвычайно острой классовой борьбы небывало широко и полностью подняты многомиллионные народные массы, при поддержке Народно-освободительной армии Китая после многократных классовых схваток были в конце концов разгромлены представляемый Лю Шаоци буржуазный штаб, пытавшийся узурпировать руководство партией, правительством и армией, и его агентура на местах и была отнята обратно узурпированная ими часть власти»[274].

На IX съезде КПК, прошедшем с 1 по 24 апреля 1969 года, положение о том, что министр обороны маршал Линь Бяо является «продолжателем» дела Мао Цзэдуна, было внесено в устав партии[275]. Но проблемой было то, что Линь Бяо страдал расстройством психики, вероятно, из-за употребления наркотиков, а потому часто болел. Он жаловался на сильные головные боли, рвоту, сердцебиение, бессонницу и нервное расстройство. У Линь Бяо был конфликт с Цзян Цин и другими ультралевыми, а также с Чжоу Эньлаем, и маршал опасался впасть в опалу. Его сын Линь Лиго, 25-летний лейтенант ВВС, был руководителем оперативного управления штаба ВВС и имел от отца особые полномочия. Лиго пользовался большой популярностью. В марте 1971 года он разработал план захвата власти с использованием ВВС и элитных подразделений 20-й и 38-й армий, находившихся в прямом подчинении Линь Бяо. План переворота получил название «Проект 571». 8 сентября 1971 года, опасаясь, что на сентябрьской партконференции он будет смещен со всех постов, а возможно, и арестован, дал санкцию на реализацию «Проекта 571». 11 сентября 1971 года Линь Лиго планировал убить Мао при возвращении его поезда из Шанхая в Пекин. Но Мао внезапно изменил маршрут. О заговоре стало известно Центральному бюро безопасности КПК. 13 сентября Линь Бяо с семьей и другие заговорщики пытались бежать в СССР на самолете. Мао не разрешил сбивать самолет Линя: «Дождь будет падать с небес. Вдовы будут вновь выходить замуж (по традиционным китайским понятиям вторичное замужество для вдовы – это позор. – Б. С.). Что мы можем сделать? Линь Бяо хочет бежать. Позвольте ему. Не стреляйте»[276]. Но самолет Линя был сбит над территорией Монголии монгольской (или советской) ракетой. Все находившиеся на борту погибли. После гибели Линь Бяо Мао провел масштабную чистку в НОАК, вычистив около тысячи генералов и старших офицеров.

Глава десятая

Ссора с СССР

Маршал Малиновский и маршал Пэн Дэхуай. 1958 год

Чжоу Эньлай

Николае Чаушеску принимает китайских и советских делегатов. 1965 год

Вскоре после «октябрьского переворота» в Москве, свергнувшего Хрущева, во время визита в Москву китайской партийно-правительственной делегации произошел характерный эпизод с участием министра обороны СССР маршала Р.Я. Малиновского. Здесь у нас есть уникальная возможность сравнить советскую и китайскую версии инцидента, который на долгие годы определил атмосферу заморозков в советско-китайских отношениях.

Сначала советская версия происшедшего, основанная на записи беседы, сделанной советской стороной. 8 ноября 1964 года, перед официальным обедом, глава делегации, премьер Госсовета КНР Чжоу Эньлай жаловался Брежневу, Косыгину, Микояну, Андропову и Громыко: «Как вы знаете, наша партия и правительство направили в Москву делегацию во главе со мной для того, чтобы выразить чувство дружбы и принять участие в торжествах по случаю 47-й годовщины Октябрьской революции. Вы также подтвердили мнение о том, что этот приезд является дружественным актом.

Тем не менее вчера на приеме в Кремлевском Дворце съездов, где присутствовали, в частности, журналисты из западных стран, министр обороны СССР т. Малиновский публично обратился ко мне с оскорбительными и провокационными вопросами. Сначала он заявил мне о том, чтобы мы, китайцы, не занимались фокусами в политике. Я понял смысл того, что хочет сказать т. Малиновский, и решил перевести разговор на другую тему. Я сказал ему, что эти фокусы – вещь простая, надо открыть кулисы, и их можно увидеть. Однако т. Малиновский на этом не остановился и пошел еще дальше. Он заявил о том, что мы не должны позволять никакому черту замутить наши отношения. Я не успел спросить т. Малиновского, какого черта он имел в виду, как он продолжал говорить о том, что советский и китайский народы хотят счастья, и пусть никакие Мао и Хрущевы нам не мешают.

Вопрос ясен: это провокация и оскорбление. Я не поддался на провокацию и, повернувшись в другую сторону, хотел уйти, т. к. буквально рядом с нами стояли американские корреспонденты и слушали. В это время подошли другие советские маршалы, а т. Малиновский продолжал говорить. Однако я его не слушал, и мой переводчик не переводил. Но другой переводчик слышал сказанное т. Малиновским. Тов. Малиновский, по существу, заявил: мы в Советском Союзе свергли Хрущева, а теперь вы свергайте Мао Цзэдуна. Затем т. Малиновский продолжил разговор с т. Хэ Луном. Он сказал т. Хэ Луну, что у него красивая маршальская форма. На это т. Хэ Лун заметил, что лучше носить френч. Тов. Малиновский согласился с этим и добавил, что лучше носить телогрейку, а затем заявил: “Эту нашу форму на нас насобачил Сталин, а вашу форму на вас насобачил Мао”. Тов. Хэ Луном было сказано, что говорить подобным образом – это ошибочно и неправильно.

Я, – продолжал Чжоу Эньлай, – уже говорил т. Микояну, что лично я слышал лишь первую часть этих высказываний т. Малиновского, где он говорил о том, чтобы никакие Мао и Хрущевы нам не мешали. Я бы мог поступить и по-другому: ответить т. Малиновскому и продолжить наш разговор, что наверняка вызвало бы потрясение у всех присутствующих. Так должен был бы поступить на моем месте любой честный коммунист, тем более, – подчеркнул Чжоу Эньлай, – что речь идет об оскорблении нашей делегации, нашей партии, вождя китайского народа, а также и оскорблении меня лично.

Если бы я пошел на такой шаг, то с моей стороны это был бы нормальный, справедливый и необходимый поступок. Конечно, можно было бы предпринять и другой шаг – обратиться к руководящим товарищам КПСС и Советского правительства с серьезным протестом вчера же на приеме. Тогда, по-видимому, возник бы спор, т. к. возникла бы необходимость выяснить все обстоятельства на месте. Мы, как коммунисты, имели право поступить и таким образом. Однако мы не приняли этих мер, поскольку указанный инцидент имел место сразу после выступления с тостом т. Малиновского, в котором он критиковал американский империализм. Затем т. Малиновский стал обходить всех присутствующих, а я подошел к советским маршалам, чтобы предложить выпить за дружбу наших двух народов и за дружбу между нашими армиями. В этот момент т. Малиновский и выступил со своим оскорбительным провокационным заявлением. Если бы мы сразу дали ему отпор, то тем самым это явилось бы хорошей “пищей” для корреспондентов западных империалистических стран.

Мы постоянно заявляли, что надо очень осторожно подходить и продумывать действия, которые могут радовать врагов и огорчать друзей. Что имел в виду т. Малиновский и как понимать его оскорбительное обращение к нам сразу после того, как он выступил с резкой критикой американского империализма? Вполне ясно, что такое заявление по адресу партийно-правительственной делегации КНР практически аннулировало смысл его выступления с тостом. Это – “хрущевщина”. Я сам видел, как американский посол с улыбкой наблюдал за выступлением т. Малиновского. Затем, как сказал мне т. Микоян, вы обменивались мнениями по поводу тоста т. Малиновского и пришли к выводу, что он выражался чересчур остро.

Тов. Микоян А.И. Это я вам сказал о своей точке зрения.

Тов. Чжоу Эньлай. Подобные выступления показывают лишь слабость перед врагами. Так поступал Хрущев. Но американские империалисты видели его насквозь. Мы же, как ваши союзники, испытывали в этой связи горечь. Я вспоминаю, как в 1954 году, когда после Женевского совещания меня пригласили в Советский Союз, в выступлениях Хрущева проявлялась то слабость, то твердость. Но американские империалисты видели его насквозь. Это лишь приносило ущерб авторитету Советского Союза. Высказывания т. Малиновского носили оскорбительный для китайского народа, китайской компартии и ее вождя характер.

Такова первая причина, в силу которой я не дал отпор высказываниям т. Малиновского сразу на месте. Если бы на его месте был Хрущев, то я сделал бы это сразу. Однако это был т. Малиновский. Мы приехали к вам, чтобы выразить наше поздравление и дружественные чувства. Если бы это была внутренняя беседа или дело происходило на приеме с участием только представителей братских партий, я бы сразу дал отпор. Однако это произошло на приеме с участием широкого круга приглашенных, поэтому я решил воздержаться и рассказать об указанном инциденте сегодня. Это не фокусы. Именно так должны подходить к решению таких вопросов коммунисты. Вторая причина, почему я сразу не дал отпор высказываниям т. Малиновского, заключается в том, что я хотел выяснить все детали. На приеме я не спрашивал у т. Хэ Луна, чем кончился разговор с т. Малиновским, а узнал об этом позже.

Тов. Брежнев Л.И. Для нас это тоже новость. Мы не знали деталей.

Тов. Чжоу Эньлай. Если бы я стал выяснять все обстоятельства на приеме, то это привлекло бы всеобщее внимание. Вторая причина заключается также еще и в том, что этот вопрос не решить с помощью какого-то протеста. Характер и значение этого вопроса более серьезны, чтобы реагировать только протестом. Вернувшись с приема и изучив все обстоятельства, я пришел к выводу, что это вопрос не только одного т. Малиновского. Такие мысли имеются не только у одного него. Я имею в виду товарищей в вашем ЦК. Поэтому сегодня я решил официально поставить вопрос перед тремя руководителями КПСС и Советского правительства и надеюсь, что он будет решен. Как надо это понимать – неужели одна из целей вашего согласия на приезд нашей делегации состоит в том, чтобы нас здесь публично оскорблять и провоцировать? Далее. Можно ли считать, что, как об этом говорил т. Малиновский, вы рассчитываете на то, чтобы мы поступили с Мао Цзэдуном так же, как вы с Хрущевым, сняв его с занимаемых постов? Об этом говорил другой советский маршал, который вчера нам заявил: всякому овощу свое время.

Тов. Микоян А.И. Какой маршал?

Тов. Чжоу Эньлай. Лично я не слышал этого высказывания.

Тов. Брежнев Л.И. Может быть, это не относилось к Мао Цзэдуну?

Тов. Чжоу Эньлай. В разговоре шли параллельно две мысли: о снятии Хрущева и о желании снять Мао Цзэдуна. Можно было понять эти высказывания как подстрекательство к смещению Мао Цзэдуна. Но на этот счет я не уверен.

Тов. Хэ Лун. За нашими спинами близко стояли два американских корреспондента.

Тов. Чжоу Эньлай. Если кто-либо строит такие планы, то это тщетные попытки и иллюзии. Это ни на йоту не ущемляет авторитета т. Мао Цзэдуна, но это величайшее оскорбление и провокация для китайского народа и Компартии Китая. Разве это может способствовать улучшению отношений между двумя партиями и двумя странами? Это может привести лишь к ухудшению отношений между ними. В-третьих. Можно ли так понять, что в ЦК КПСС имеется точка зрения, согласно которой принципиальные разногласия и споры между нашими двумя партиями сводятся к личным спорам между двумя руководителями – Мао Цзэдуном и Хрущевым, а также к личному характеру и личным качествам этих двух руководителей. Так утверждают империалисты. Но такой вывод напрашивается из высказываний т. Малиновского. Именно поэтому я и должен был официально поставить эти вопросы в беседе с руководителями КПСС и Советского правительства. Этот вопрос необходимо разрешить, иначе о чем мы можем дальше беседовать?

Тов. Брежнев Л.И. Прежде всего, хотел бы сказать от имени Президиума и ЦК КПСС, что мы удовлетворены тем, что ЦК КПК решил послать такую представительную делегацию во главе с т. Чжоу Эньлаем в Москву. Мы это расценили как весьма важный факт и дали согласие на ваше предложение. При обсуждении этого вопроса на Президиуме и вплоть до сегодняшнего дня у нас было только положительное отношение к вопросу о приезде вашей делегации. Мы рассматриваем это как важный шаг в деле установления контактов для улучшения отношений по партийной и государственной линиям. При рассмотрении этого вопроса на Президиуме т. Малиновский не участвовал, поскольку он не является ни членом, ни кандидатом в члены Президиума…

Мы руководствовались интересами укрепления дружбы между КПК и КПСС и намерены руководствоваться этим в дальнейшем. Хочу подчеркнуть еще раз, что мы расцениваем решение ЦК КПК о направлении делегации в Москву как очень важный шаг, который будет способствовать нормализации обстановки, преодолению имеющихся разногласий. Таково наше отношение к приезду вашей делегации. Вчера поздно вечером от т. Микояна я узнал о первой части вашего разговора с т. Малиновским.

Тов. Косыгин А.Н. Я тоже вчера узнал об этом факте, который вызвал у нас возмущение.

Тов. Брежнев Л.И. Поскольку разговор у нас проходит в духе полной откровенности, я могу сказать, что этот факт нас возмутил. Заявление т. Малиновского не только не отражает мнения ЦК КПСС, но вообще он не имел права даже собственное мнение выражать в подобной форме. Мы признательны т. Чжоу Эньлаю за такт, который он проявил на приеме, в связи с заявлением т. Малиновского, а также за откровенность, с которой вы высказались по этому вопросу.

Сегодня я позвонил т. Малиновскому по телефону и спросил его о беседе с т. Чжоу Эньлаем. Тов. Малиновский пояснил, что он не хотел ничего другого, как выразить заботу об укреплении дружбы между нами, и сказал при этом, что смена руководства способствует улучшению отношений. Он согласился, что, возможно, неудачно сформулировал свою мысль, и в связи с этим готов принести личные извинения. Что касается сказанного вами о том, что это мнение т. Малиновского отражает мнение ЦК КПСС, то мы хотим вам заявить, что это не так. Разумеется, если бы это хоть в какой-либо степени отражало мнение нашего руководства, то вы могли бы рассматривать это как оскорбление т. Мао Цзэдуна, ЦК КПК и вашей делегации. Но повторяю, что это совсем не так. Просто человек выпил и в нетрезвом виде неудачно сказал.

Нам известны настроения наших маршалов и руководителей Министерства обороны. Они хорошо относятся к Народно-освободительной армии Китая, китайскому народу и КПК. Такого мнения, например, придерживаются тт. Чуйков, Соколовский, Захаров и другие. И если реплику “всякому овощу свое время” бросил т. Захаров, то могу уверенно сказать, что она относилась только к т. Хрущеву.

Тов. Чжоу Эньлай. Я не могу с определенностью сказать, чьи это слова. Тов. Захарова я хорошо знаю. С ним я работал более года в Пекине.

Тов. Брежнев Л.И. В разговоре со мной т. Малиновский сказал, что его неточно поняли, но он все равно готов принести официальное извинение. Я думаю, что он принесет официальное извинение. Мы выражаем сожаление, что имел место такой факт. Думаю, что вы должны нам в этом поверить и это не должно помешать нашей совместной работе, которая имелась в виду.

Тов. Чжоу Эньлай. Этот вопрос носит особо серьезный характер потому, что он возник на таком широком приеме, какой состоялся вчера по случаю 47-й годовщины Октябрьской революции. Кроме того, это заявление сделал не кто иной, как министр обороны, причем после своего тоста, в котором он осудил американский империализм. Это не могло не вызвать у меня соображений, которые я изложил. Что касается заявления о том, что т. Малиновский выпил и сказанное им не отражает его чувств, то это лишь подтверждает мои сомнения.

Мы – марксисты и сторонники диалектического материализма. Бытие определяет сознание. Если бы у него не было в голове таких мыслей, то он не смог бы их высказать. У нас есть пословица: “Выпивши – говорят правду”. Я тоже люблю иногда выпить. Однажды Хрущев напоил меня допьяна. Вы можете поинтересоваться об этом у Молотова, правда, он сейчас уже не работает министром иностранных дел, или у сопровождавшего меня т. Федоренко. Я был тогда абсолютно пьян, но ни о чем подобном не говорил. Если бы у человека в голове не было таких мыслей, то он не мог бы их высказать, а т. Малиновский вчера говорил логично и по порядку. Почему же со мной этого не произошло? Тов. Федоренко еще жив и работает, и можно через т. Громыко проверить, так ли это.

Тов. Микоян А.И. Мы с вами выпили, но ничего такого не произошло.

Тов. Чжоу Эньлай. Как министр обороны, он не может так объяснять свои действия. Наш бывший министр обороны Пэн Дэхуай допустил по отношению к корейским товарищам великодержавно-шовинистическую ошибку, и мы сняли его за это. Я не вмешиваюсь в ваши внутренние дела. Что касается Пэн Дэхуая, то он действительно допустил великодержавно-шовинистический подход и пытался вмешиваться во внутренние дела КНДР. Как вы помните, в 1956 году наши товарищи вместе с т. Микояном ездили в Корею в связи с этим делом.

Тов. Микоян А.И. Пэн Дэхуай добивался смены Ким Ир Сена.

Тов. Чжоу Эньлай. Мы тоже пришли к выводу, что Пэн Дэхуая надо снять с работы, а Хрущев не разделял этого нашего мнения.

Тов. Микоян А.И. Нет, в этом отношении он разделял вашу точку зрения о Пэн Дэхуае. Хрущев поддерживал Пэн Дэхуая в связи с его письмом в адрес ЦК КПК.

Тов. Чжоу Эньлай. Не будем касаться этого вопроса. Выяснив, что Пэн Дэхуай хотел вмешаться во внутренние дела корейских товарищей, мы сочли это одной из его серьезных антипартийных ошибок, у него были и другие серьезные ошибки. Поэтому мы не раз разъясняли корейским товарищам, что Пэн Дэхуай допустил ошибку и должен нести ответственность за нее. Я привел пример из нашей практики. Что касается того, как братская партия поступит с ошибками своих товарищей, то это ваше дело. Я не буду этого касаться.

Тов. Брежнев только что говорил: “Во-первых, товарищи из Президиума обменивались мнениями по поводу высказывания т. Малиновского, то есть еще до того, как я изложил все обстоятельства, и вы заявили, что в ЦК и Президиуме не было таких мыслей, которые выразил т. Малиновский”…

Во-вторых, т. Брежнев сказал о том, что по заявлению самого т. Малиновского, последний неудачно выразился. Я принимаю во внимание заявление т. Брежнева из этих двух пунктов. Вместе с тем я оставляю право на то, что наша делегация, обсудив этот вопрос, вернется к нему в другой раз.

Тов. Брежнев Л.И. Мы хотим, чтобы вы нам верили, это не мое личное мнение, а мнение Президиума ЦК КПСС.

Тов. Чжоу Эньлай. Делегация обсудит эти обстоятельства и выскажется.

Тов. Микоян А.И. Когда т. Чжоу Эньлай рассказал мне о разговоре с т. Малиновским, я, зная мнение Президиума, немедленно осудил высказывания т. Малиновского.

Тов. Брежнев Л.И. Я узнал об этом разговоре, когда уже провожали гостей с приема.

Тов. Микоян А.И. Если бы у нас было подобное мнение, то я не стал бы сразу осуждать высказывания т. Малиновского.

Тов. Косыгин А.Н. Сегодня идет ответственный разговор. Поскольку вы поставили серьезный вопрос, то мы хотим сказать, что вы при обсуждении его у вас в делегации должны учесть, что сказанное т. Малиновским никакого отношения к нам не имеет. Мы официально заявили вам мнение нашего ЦК. Мы полностью, на 100 процентов, присоединяемся к тому, что сказал т. Брежнев, и вы можете нам поверить. Конечно, вокруг этого вопроса можно многое нагнетать. Мы ни в какой степени не оправдываем т. Малиновского и возмущены. Я хотел бы не в оправдание т. Малиновского привести один пример. Мы вместе с т. Малиновским стояли на трибуне Мавзолея В.И. Ленина и говорили о разногласиях с Компартией Китая, т. е. по вопросу, который нас волнует. Тов. Малиновский говорил мне, что он лично и все советские маршалы рады приезду делегации КПК и предпринимаемым усилиям на пути к устранению разногласий. Я был уверен, что он на все сто процентов согласен с мнением нашей партии о развитии контактов с Компартией Китая. Для нас явилось неожиданностью сказанное им в разговоре с вами. Вы, наверное, заметили, что он и тост произносил в возбужденном состоянии и наговорил того, что не следовало.

Тов. Чжоу Эньлай. В отношении врагов это можно делать.

Тов. Косыгин А.Н. Я излагаю вам тонкости, нюансы. Мы сами ищем объяснения, чтобы все взвесить.

Тов. Чжоу Эньлай. Тов. Косыгин просит обратить внимание на то, что ЦК КПСС официально опровергает заявление т. Малиновского. Но я хочу откровенно сказать, что я уверен, если бы я вступил с т. Малиновским в разговор, то он наговорил бы мне еще больше.

Тов. Микоян А.И. Он и так достаточно наговорил.

Тов. Чжоу Эньлай. Я решил не обращать на это внимания.

Тов. Брежнев Л.И. Мы это ценим.

Тов. Кан Шэн. Я не присутствовал при разговоре с т. Малиновским. И когда после приема т. Чжоу Эньлай мне о нем рассказал, я был очень удивлен.

Тов. Брежнев Л. И. Мы тоже были удивлены.

Тов. Кан Шэн. Это напомнило мне события, имевшие место около пяти лет назад на приеме в честь участников совещания Политического Консультативного Комитета стран – участниц Варшавского договора, когда Хрущев оскорбил т. Мао Цзэдуна. Я не удивился словам Хрущева, когда он оскорблял наших товарищей, т. к. знал, что он может городить чепуху. Но я был очень огорчен тем, что произошло, в условиях, когда Хрущева сняли и когда мы приехали поздравить вас с праздником.

Мы, конечно, привыкли к различным оскорблениям в адрес КПК и т. Мао Цзэдуна со стороны людей разных мастей. Это не принесет никакого ущерба КПК и т. Мао Цзэдуну. Но меня сильно обеспокоило то, что с таким заявлением прямо руководителю нашей делегации выступил т. Малиновский. Мы все стремимся к устранению разногласий, сплочению перед врагами. Разве такое заявление в присутствии американских корреспондентов может принести пользу делу сплочения наших рядов? Мы приехали с намерением улучшить наши отношения по партийной и государственной линиям. Заявление с оскорблением нашего руководителя не принесет пользы этому. Я верю, что советский народ тепло, одобрительно относится к приезду нашей делегации, что он не позволил бы сделать такие заявления. И если я повторил то, что уже было здесь сказано, то я сделал это потому, что я вспоминаю свою вчерашнюю беседу с т. Кириленко. В то время, когда т. Малиновский беседовал с т. Чжоу Эньлаем, со мной беседовал т. Кириленко. Тов. Кириленко так характеризовал меня: “Вы, тов. Кан Шэн, были хорошим другом советского народа, а сейчас являетесь плохим другом”. Я, конечно, не хотел спорить с т. Кириленко и ответил ему так: “Я был, есть и буду хорошим другом советского народа”. Если бы мы не являлись хорошими друзьями советского народа, мы бы не приехали к вам. Что касается оскорблений в мой адрес, то каждый раз, когда я приезжал сюда к вам, я слышал это со стороны Хрущева. Каждый раз я давал отпор этим оскорблениям. Но вчера т. Кириленко заявил, что я не являюсь хорошим другом советского народа, и мне это было очень неприятно. Я не хотел вызвать спор. К нам подошел т. Андропов, и мы разошлись.

Тов. Чжоу Эньлай. Мы решили обсудить этот вопрос сегодня.

Тов. Брежнев Л.И. Когда мы приглашали вашу делегацию, мы руководствовались самыми хорошими побуждениями. Они отражают мнение всего нашего коллектива. У нас не было по этому вопросу никаких разногласий.

Нас глубоко огорчает то, что сказал т. Малиновский, и новые обстоятельства. О беседе т. Кан Шэна с т. Кириленко. О последней я ничего не могу сказать, поскольку ничего об этом не слышал. Мы хотим, чтобы вы с доверием и уважением отнеслись к мнению руководства КПСС.

Наше решение о приглашении китайской делегации было искренним и открытым. Мы сообщили о нем всем братским партиям социалистических стран еще до вашего приезда в Москву. Это тоже выражение нашей дружбы с КПК.

Тов. Чжоу Эньлай. По этому вопросу я могу сказать так: я принимаю к сведению мнение т. Брежнева из двух пунктов, добавление тт. Косыгина и Микояна, а также только что сказанное т. Брежневым. Мы должны со всем вниманием отнестись к мнению т. Брежнева как первого секретаря ЦК КПСС и как к мнению Президиума ЦК вашей партии.

Тов. Брежнев Л.И. Мы признательны т. Чжоу Эньлаю за такой подход к делу и просим передать ЦК КПК, что в наших отношениях с вами мы хотим быть искренними. Какую бы горькую правду нам ни приходилось говорить друг другу, мы будем искренними и честными. Я хочу положить начало этому в сегодняшней беседе»[277].

А вот – официальная китайская версия инцидента с Малиновским, основанная на записи беседы китайской стороной:[278]

«На вечернем банкете Чжоу Эньлай предложил Хэ Луну вместе подойти к старым друзьям выпить. Многие маршалы и генералы Советского Союза были давними друзьями Чжоу Эньлая и Хэ Луна. Увидев, что к ним идут китайские друзья, многие советские военачальники очень волновались, один за другим подходили пожать руку или же предлагали тост за традиционную китайско-советскую дружбу. В это время к заместителю премьера Хэ Луну подошел министр обороны СССР Родион Малиновский, поскольку Хэ Лун с Маршалом Советского Союза давно были знакомы, он поднимал бокал за дружбу между войсками двух стран, а Малиновский в ответ провокационно сказал, что “форма маршала нашей страны выдумана Сталиным, а вашей – Мао”.

Хэ Лун с возмущением его осудил, “какую ерунду вы говорите, я Вас не понимаю”, и направился к Чжоу Эньлаю, чтобы об этом сообщить. Малиновский шел за ним и кричал: “нельзя дать Хрущеву и Мао (Мао Цзэдун) нам помешать”. “Что это за чушь вы говорите?” – справедливо и сурово сетовал Чжоу Эньлай, затем они вместе с Хэ Луном направились к Леониду Брежневу. “Мы уже убрали Хрущева со сцены, теперь ваша очередь убрать Мао”, – кричал им вслед Малиновский, как сумасшедший.

Удаляющийся премьер не расслышал вторую половину этой фразы. А несколько маршалов Советского Союза, которые услышали, громко заявили, что “мы с ним не согласны”. Как переводчик нашей делегации Чжан Ганхуа захотел это выражение перевести премьеру, другой китайский переводчик вовремя ему напомнил, что здесь присутствует еще и американский журналист с диктофоном. Тогда Чжан Ганхуа воздержался от перевода.

Чжоу Эньлай подошел к Брежневу и выразил серьезный протест. Брежнев объяснил, что Малиновский пьяный. “После алкоголя люди рассказывают правду”, – сказал Чжоу Эньлай и требовал, чтобы Малиновский извинился, а после этого покинул зал банкета со всеми членами делегации.

Вернувшись в посольство КНР в СССР, Чжоу Эньлай внимательно выслушал каждого члена делегации. Он посчитал произoшедшее не случайным инцидентом, а намеренным невыносимым оскорблением КПК, государства и председателя Мао, необходимо серьезно к этому относиться. Делегация сразу же сформулировала текст телекса и доложила обо всем происшедшем ЦК КПК. Когда все было сделано, часы показывали четвертый час утра.

На второй день руководители КПСС Брежнев, Косыгин и Микоян приехали на встречу. Чжоу Эньлай опять высказал резкий протест в связи с произошедшим вчера инцидентом, спрашивая, “не для того ли КПСС пригласила нас, чтобы провоцировать нас открыто или в надежде, что Китай сменит с поста Мао Цзэдуна? По сообщению западных СМИ от 8 ноября, между КПСС и КПК уже достигнуты договоренности отстранить Мао Цзэдуна от власти и ставить на его место Чжоу Эньлая, неужели это было лишь совпадение? Не было бы у руководителей КПСС подобных мыслей, осмелился бы Малиновский об этом говорить?”

“Малиновский нес ерунду в пьянстве, он не может представлять ЦК КПСС. КПСС уже его критиковал, сейчас официально извиняемся от имени Центрального Комитета КПСС перед КПК и будем четко размежевываться с ним”, – поспешил с объяснением Леонид Брежнев.

Чжоу Эньлай отметил, что Малиновский не проболтался по пьянке, а высказал правду в пьянстве. Это не было действие какого-либо отдельного человека, а свидетельство того, что среди руководителей КПСС по-прежнему существует группа людей, придерживающаяся позиции Хрущева, занимаясь подрывной деятельностью против Китая.

“Малиновский просто языком болтал, он же уже извинился, можно считать дело закрытым”, – поспешно оправдывались руководители КПСС. “Вопрос остается открытым, нам нужно еще изучить и доложить Центральному комитету”, – ответил Чжоу Эньлай. Брежнев по-другому говорил только “разумеется, разумеется”.

Открытое заявление Малиновского о “свержении руководства Мао Цзэдуна” создало серьезное препятствие еще не начатым официальным переговорам между Китаем и Советским Союзом, а также нанесло трудноизлечимую рану китайско-советским отношениям…

Китайский премьер своей тонкой проницательностью сделал четкое заключение о новом руководстве КПСС: хотя новое руководство Советского Союза отстранило Хрущева от должности, но сами по-прежнему придерживаются курса Хрущева, считая себя сильнее и выше всех».

Легко убедиться, что советская и китайская версии происшедшего не противоречат друг другу. Инцидент с маршалом Малиновским и его последующее обсуждение руководителями двух стран изложены более или менее близко друг другу как в советских, так и в китайских записях

На этом инцидент, казалось бы, был исчерпан. Китайские представители явно намекали, что за свою выходку Малиновский должен быть отправлен в отставку. Однако маршал благополучно остался на своем посту до самой смерти и доверие Брежнева ничуть не потерял. А это наводит на мысль, что Родион Яковлевич действовал по поручению Брежнева (Чжоу Эньлай в беседе дал ясно понять, что китайская сторона считает: именно Брежнев является настоящим лидером страны, несмотря на все разговоры о коллективном руководстве).

Но какую же цель он преследовал?

Трудно представить себе, что, скажем, на первомайском приеме 1964 года в Кремле пьяный Брежнев бросается с рюмкой водки к не менее пьяному Малиновскому и радостно кричит на весь зал: «Ну что, Родион! Скинем завтра этого дурака Никиту и заживем как у Христа за пазухой?» Только что Леонид Ильич и Родион Яковлевич очень успешно осуществили заговор против Хрущева, а семью годами раньше столь же успешно предотвратили заговор Г.К. Жукова. Так что у генсека и маршала был большой опыт по этой части. И если бы у них действительно имелась мысль попытаться устроить заговор против Мао Цзэдуна с участием Чжоу Эньлая, то уж договариваться с китайским премьером об этом стали бы никак не на приеме, а где-нибудь в укромном месте и через третьих лиц. Тем более что Родион Яковлевич пил достаточно умеренно и до беспамятства никогда не напивался.

После смещения Хрущева Мао Цзэдун надеялся нормализовать советско-китайские отношения, значительно ухудшившиеся в результате хрущевского разоблачения сталинских преступлений и осуждения «культа личности». Заговор против Хрущева возглавлял Л.И. Брежнев. Именно он договаривался со своим давним, еще с войны, другом Малиновским о поддержке против Хрущева. Да и Председатель Президиума Верховного Совета РСФСР Николай Григорьевич Игнатов, который до переворота агитировал секретарей обкомов поддержать Брежнева против Хрущева, был заместителем Брежнева как Председателя Президиума Верховного Совета и явно действовал по его поручению. Но Брежнев, пусть и отказавшийся от публичной критики Сталина, совсем не собирался возвращаться к сталинским порядкам и восхвалению бывшего вождя. А хотя бы частичная публичная реабилитация Сталина была одним из необходимых условий нормализации советско-китайских отношений. Но что еще важнее, Брежнев прекрасно понимал, что с китайской стороны прежде всего ожидают возобновления братской советской помощи как в экономической, так и в военной областях, а именно в передаче ракетных, ядерных и термоядерных технологий (сразу после смещения Хрущева, 16 октября 1964 года, КНР испытала первую атомную бомбу). Однако Леонид Ильич уже воспринимал Китай как советского геополитического соперника, в том числе и в плане влияния на мировое коммунистическое движение, и помогать ему не собирался. Ведь он понимал, что контролировать Китай, как это было при Сталине, уже невозможно. Начавшееся при Хрущеве советско-китайское соперничество за влияние в мировом коммунистическом движении продолжалось, и никакая нормализация отношений не смогла бы его остановить. Из социалистических стран на сторону Китая открыто встала Албания. Велико было влияние Китая в Северной Корее. Коммунистическая партия Индонезии находилась под преимущественно китайским влиянием и в значительной мере состояла из местных китайцев. В Индии, Японии и некоторых других странах Азии, Африки и Латинской Америки возникали либо параллельные компартии, либо левые радикальные организации, ориентировавшиеся на идеи Мао Цзэдуна. Шло соперничество между СССР и КНР за влияние на коммунистический Северный Вьетнам и коммунистические движения в других странах Индокитая. И делегацию КПК на XXIII съезд КПСС весной 1966 года уже не послали.

Поэтому нормализация советско-китайских отношений Брежневу, в отличие от некоторых других членов Президиума ЦК вроде А.Н. Шелепина, не требовалась. Помогать Китаю значило усиливать экономический и военный потенциал своего геополитического соперника. Тем более что в тех случаях, когда интересы Советского Союза и Китая совпадали, они, даже находясь в ссоре, в дальнейшем достаточно успешно дополняли друг друга, как, например, при оказании помощи Северному Вьетнаму в борьбе с американской военной интервенциeй в Индокитае в 60–70-е годы. Но разрыв надо было устроить так, чтобы его инициатива исходила с китайской стороны и именно Китай можно было представить виновником ухудшения советско-китайских отношений. Выходка Малиновского на приеме была, несомненно, инициирована Брежневым и тщательно просчитана. И документы о китайской реакции, ставшие теперь достоянием исследователей, показывают, что Брежнев и Малиновский достигли задуманного. В Пекине решили, что в Москве никто с ними мириться всерьез не собирается и помогать не будет. Но историю с предложением Малиновского Чжоу Эньлаю свергнуть Мао Цзэдуна китайские руководители никак не могли сделать публичной. Поэтому мировая коммунистическая общественность вину за разрыв между Китаем и Советским Союзом возлагала по большей части на китайскую сторону.

Разумеется, увольнять Родиона Яковлевича с поста министра обороны Брежнев и не думал. Наоборот, теперь его сохранение на этом посту было необходимо как ввиду того, что Леонид Ильич не сомневался в его преданности и был благодарен за поддержку при свержении Хрущева, так и для того, чтобы его увольнением не подать ложный сигнал китайцам. Поэтому Родион Яковлевич оставался на своем посту до самой смерти, хотя в последние месяцы жизни, с ноября 1966 по март 1967 года, уже не мог исполнять свои обязанности, поскольку у него был рак в терминальной стадии.

А меньше чем через пять лет ухудшение отношений привело к кровопролитным столкновениям на острове Даманский. В марте 1969 года произошли столкновения между советскими и китайскими пограничниками на островe Даманский (Чжэньбао) на реке Уссури. Причины конфликта лежали в неравноправном Пекинском договоре, заключенном между Российской и Китайской империями в 1860 году. Согласно этому договору, граница прошла по китайскому берегу Амура и Уссури. В 1964 году на переговорах с Китаем Советский Союз согласился, что граница должна походить по главному фарватеру Амура и Уссури, что в принципе означало необходимость передать Китаю ряд островов, значительная часть которых была необитаема. Но после свержения Хрущева переговоры по пограничным вопросам были прекращены без заключения какого-либо соглашения. 2 и 15 марта 1969 года произошли крупные столкновения с десятками убитых и раненых с обеих сторон. Вплоть до 10 сентября в районе острова спорадически возникали перестрелки. 10 сентября советские войска получили приказ прекратить огонь, после чего Даманский, расположенный у китайского берега, был немедленно занят китайскими пограничниками. 11 сентября в Пекине председатель Совета министров СССР Алексей Косыгин, возвращавшийся из Вьетнама с похорон Хо Ши Мина, и премьер Государственного совета КНР Чжоу Эньлай договорились о прекращении враждебных акций. 20 октября 1969 года на новой встрече Косыгина и Чжоу Эньлая было достигнуто соглашение о необходимости пересмотра советско-китайской границы[279]. На Даманском было убито и умерло от ран 58 советских пограничников и бойцов Советской Армии. Китайские потери составили 68 убитых и умерших от ран[280].

В 2010 году французская газета Le Figaro и гонконгская газета South China Morning Post опубликовали серию статей со ссылкой на источники в КНР, где утверждалось, что Советский Союз готовил ядерный удар по КНР в августе – октябре 1969 года, но Китай от ядерной бомбардировки спас тогдашний президент США Ричард Никсон, заявивший 15 октября, что Америка в этом случае не останется нейтральной, а вступит в войну на стороне Китая и нанесет, в свою очередь, ядерный удар по 130 городам. Это предупреждение Никсон через государственного секретаря Генри Киссинджера передал советскому послу в Вашингтоне Анатолию Добрынину. В результате советская сторона отказалась от планов нанесения ядерного удара и уже через пять дней согласилась начать советско-китайские переговоры по пограничным вопросам. Официального подтверждения данной информации не последовало ни с китайской, ни с российской, ни с американкой стороны[281].

Еще один советско-китайский конфликт произошел 13 августа 1969 года, когда во время столкновения у озера Жаланашколь («голое озеро») в Казахстане было убито 2 и ранено 10 советских пограничников. Китайцы попытались захватить одну из приграничных сопок, но были выбиты оттуда советскими пограничниками. По советской оценке, китайцы потеряли 21 убитого и 1 пленного, который был тут же возвращен советской стороне[282].

17 октября 1969 года, в соответствии с решением ПК КПК, принятым ввиду «чрезвычайной опасности возникновения войны» (Мао считал вероятным «внезапное нападение» со стороны СССР в момент начала советско-китайских переговоров), из Пекина в отдаленные районы Китая были вывезены многие руководители, осужденные во время «культурной революции» и находившиеся либо в тюрьме, либо под домашним арестом. Тяжелобольного Лю Шаоци отправили в Кайфэн, хотя врачи предупреждали, что он может умереть в дороге… Около 9 часов вечера 17 октября самолет доставил Лю Шаоци в Кайфэн, где его поместили в тюрьму, окруженную высокой стеной и колючей проволокой. После перелета в холодную погоду у него вновь началось воспаление легких. 12 ноября бывший председатель КНР скончался[283].

Глава одиннадцатая

Последние годы

Вице-президент Египта Хосни Мубарак встречается с китайским лидером Мао Цзэдуном в Пекине. 1976

Президент Ричард Никсон пожимает руку председателю Мао Цзэдуну. 1972

Мао Цзэдун в 1969 году

В последние годы жизни Мао продолжал много курить, ложился спать далеко за полночь, а вставал в 11 часов утра. Ел председатель два раза в день – в 2–3 часа дня и между 6 и 9 часами вечера. Любимым блюдом Мао была жирная жареная свинина, порезанная мелкими кусочками и приготовленная в остром хунаньском соусе с красным перцем. Алкоголь он теперь употреблял очень умеренно, в основном китайское виноградное вино, и только по большим праздникам – немного маотая (ароматной рисовой водки).

С конца 1971 года Мао страдал легочно-сердечной недостаточностью и депрессией. Даже Чжан Юйфэн, которая в конце 1974 года была назначена Политбюро «секретарем Председателя по особо важным и конфиденциальным поручениям», не могла отвлечь его от грустных мыслей. Тем не менее Мао по-прежнему сохранял абсолютную власть в стране.

В начале 1970-х годов в пику СССР Мао решил сблизиться с США. Условием нормализации американо-китайских отношений он выдвинул отказ Вашингтона от признания правительства Чан Кайши на Тайване. Тогдашнему американскому президенту Ричарду Никсону сближение с КНР было необходимо для достижения мирного соглашения по Вьетнаму, чтобы иметь возможность вывести оттуда американские войска. 9 июля 1971 года в Пекин прибыл помощник президента США по национальной безопасности Генри Киссинджер, который получил от Чжоу Эньлая приглашение Никсону посетить Пекин. 21 февраля 1972 года президент США прибыл в столицу КНР. В результате этого визита КНР получил членство в ООН вместо Тайваня, поскольку США сняли возражения против этого.

Результатом американо-китайской разрядки напряженности стало Парижское мирное соглашение по Вьетнаму 27 января 1973 года, прекратившее огонь в Индокитае. Однако, воспользовавшись Уотергейтским скандалом и процессом импичмента президенту Никсону, Северный Вьетнам при поддержке СССР и КНР весной1975 года завершил оккупацию Южного Вьетнама. Мао застал победу коммунистов в Индокитайской войне. Но вскоре после его смерти советское влияние во Вьетнаме возобладало, и в 1979 году вьетнамские войска при поддержке СССР свергли прокитайский режим красных кхмеров в Камбодже, что спровоцировало скоротечную китайско-вьетнамскую войну.

10 марта 1973 года Дэн Сяопин стал заместителем Чжоу Эньлая. Мао по этому поводу заявил: «У нас в партии были люди, которые, не делая ничего, умудрялись совершать ошибки, а Дэн Сяопин занимался делами и совершал ошибки. По-моему, внешне он мягок, как хлопок, а по своей натуре острый, как игла»[284]. И добавил, что его политика была ошибочной только на 30 %[285].

В начале 1973 года речь Мао стала почти нечленораздельна. Ее понимала только Чжан Юйфэн. После кончины Мао она отказалась от предложенной ей высокой должности в Центральном историческом архиве Китая и вернулась в Министерство путей сообщения, где в 2004 году получила персональную пенсию. Чжан занимается научно-исследовательской работой, составила сводку «Мао Цзэдун и книги» в 24 томах на 50 миллионов слов. По одной из версий, именно Чжан Юйфэн не позволила Цзян Цин после смерти Мао овладеть архивом председателя, содержащим компромат на высшее китайское руководство. От Мао у нее есть внебрачный сын Чжан Наньцзы, родившийся в 1963 году. У Мао было еще несколько внебрачных детей, но их количество и имена точно не известны. Чжан Юйфэн также написала мемуары «Воспоминания о годах, проведенных на стуле рядом» на 800 тыс. слов, но партийное руководство и родственники Мао пришли к выводу, что их нельзя публиковать, так как они могут скомпрометировать светлый образ председателя Мао.

В 1973–1974 годах Мао развернул кампанию критики Линь Бяо и Конфуция, однако она не смогла подорвать основы конфуцианства – одной из трех главных религий Китая, наряду с буддизмом и даосизмом.

На X съезд партии, проходившем в Пекине с 24 по 28 августа 1973 года, 1249 делегатов представляли 28 миллионов членов партии. Отчетный доклад делал Чжоу Эньлай. В Политбюро левых и правых было примерно поровну, а вот в Постоянном комитете Политбюро преобладали правые – сторонники Чжоу.

В конце февраля 1974 года в беседе с президентом Замбии Кеннетом Каундой Мао высказал мысль о глобальном разделении человечества на три мира. К первому из этих «миров» Мао отнес сверхдержавы США и СССР, ко второму – Японию, страны Европы, Австралию и Канаду, а к третьему – все остальные государства, включая Китай.

В начале 1974 года Мао практически потерял зрение из-за катаракт на обоих глазах. Только в августе 1975 года ему успешно провели операцию на правом глазу, и зрение восстановилось.

Летом 1974 года у Мао проявились симптомы болезни Лу Герига – бокового амиотрофического склероза. Больной теряет способность двигаться, глотать, говорить и в конце концов умирает от паралича дыхания. Врачи дал Мао не более двух лет жизни.

В середине ноября 1974 года Мао говорил окружающим: «Цзян Цин – алчная натура. Она рассчитывает сделать Ван Хунвэня (заместитель Председателя ЦК КПК, один из вождей «культурной революции», назначенный Мао своим преемником. – Б. С.) председателем Постоянного комитета [Всекитайского собрания народных представителей], а сама хочет стать председателем партии»[286].

1 июля 1974 Чжоу Эньлай лег на операцию в связи с онкологическим заболеванием. Понимая, что Чжоу недолго проживет, Мао, несмотря на оппозицию левых, решил назначить Дэн Сяопина первым заместителем премьера. Это назначение состоялось в январе 1975 года. Одновременно Дэн стал заместителем Председателя ЦК КПК, членом Постоянного комитета Политбюро и начальником Генерального штаба НОАК.

18 апреля вернувшийся в Пекин из Чанши Мао сказал Ким Ир Сену: «В этом году мне исполняется 82 года… Я не буду касаться политических вопросов; пусть вот он [Мао махнул рукой в сторону присутствовавшего на встрече Дэна] их обсудит с тобой. Этого человека зовут Дэн Сяопин; он умеет воевать; может и вести борьбу с ревизионизмом. Хунвэйбины расправлялись с ним, сейчас никаких вопросов нет, все в порядке. Во время “культурной революции” он был на несколько лет повержен; сейчас опять поднялся. Он нам нужен»[287].

В августе 1975 года началась кампания против «апологии капитулянтства», будто бы содержащегося в классическом романе XIV века «Речные заводи». В этом романе, который сам Мао любил с юных лет и где описываются повстанцы – благородные разбойники XII века, «леваки усмотрели капитулянство в том, что главный герой изменяет своим товарищам и таким образом “капитулирует, встает на путь ревизионизма”»[288]. А в ноябре 1975 года Цзян Цин и другие левые подвигли Мао на критику Дэн Сяопина. Ему позволили заниматься внешнеполитическими делами. 8 января 1976 года умер Чжоу Эньлай. Мао поручил исполнять обязанности премьера Хуа Гофэну. 4 апреля, в день поминовения усопших, на площадь Тяньаньмэнь собрались толпы сторонников Чжоу, протестовавшие против попыток посмертно представить его «каппутистом». С санкции Мао эта демонстрация 5 апреля была разогнана полицией. После этого Мао лишил Дэн Сяопина всех постов и назначил преемником Хуа Гофэна. Но кампанию против Дэна, популярного в народе, толком развернуть не удалось.

11 мая 1976 года у Мао произошел первый инфаркт, а 26 июня – второй, после которого председатель уже не мог самостоятельно есть. 2 сентября случился третий инфаркт, после которого Мао прожил еще неделю. Мао Цзэдун умер в Пекине 9 сентября 1976 года.

Вскоре после его смерти вдова Мао Цзян Цин и ее соратники Ван Хунвэнь, Чжан Чуньцяо и Яо Вэньюань были объявлены «бандой четырех», ответственной за все негативные последствия «культурной революции, и арестованы в октябре 1977 года прямо на заседании Политбюро. Их судили и приговорили к смертной казни, замененной пожизненным заключением. После 15 лет тюрьмы Цзян Цинн покончила с собой, будучи незадолго до смерти выпущена на свободу из-за рака горла. Культ Мао в Китае тем не менее сохранился до наших дней, но наряду с ним уже не возбраняется говорить об «ошибках председателя Мао». Советский дипломат О.Ю. Рахманин, неоднократно встречавшийся с Мао Цзэдуном, утверждал: «Несмотря на ряд отрицательных качеств, Мао Цзэдун – без сомнения, историческая личность, незаурядная и значительная фигура не только национального, но и мирового порядка»[289].

Мао Цзэдун сумел объединить Китай и превратить его в великую державу, хотя в результате десятки миллионов людей стали жертвами гражданской войны, террора и голода. Но после провала авантюры «большого скачка» в конце 50-х – начале 60-х годов прошлого века Мао, чтобы остаться у власти, постоянно проводил репрессивные политические кампании, достигшие своей кульминации в ходе «культурной революции». Культ Мао, начавшийся еще тогда, когда он вел партизанскую войну против Чан Кайши, продлится до тех пор, пока компартия Китая находится у власти. В СССР еще можно было пытаться разделить «плохого» Сталина и «хорошего» Ленина, как это было во времена Хрущева, или стараться забыть о Сталине, как это происходило при Брежневе. В Китае же Мао был Лениным и Сталиным в одном лице. Именно с ним и только с ним связаны претензии компартии на легитимность ее власти. Поэтому и приходится говорить лишь об «ошибках председателя Мао», оговариваясь, что хорошего в его деяниях было все же больше. И пока что конца коммунистической власти в Китае не видно.

Хронология жизни и деятельности Мао Цзэдуна

Мао Цзэдун с семьей

1893, 26 декабря – в деревне Шаошаньчун уезда Сянтань провинции Хунань в семье зажиточного крестьянина Мао Ичана и Вэнь Цимэй родился сын Цзэдун.

1907, конец или 1908, начало – Мао женился на односельчанке Ло Игу, но отказался жить с ней и убежал из дома.

1911, ноябрь – Мао поступил в революционную армию. Весной 1912 года демобилизовался.

1913, весна – Мао поступил в педагогическое училище в Чанше, которое окончил в июне 1918 года.

1915, осень – Мао создал патриотический студенческий кружок в Чанше.

1918, апрель – Мао участвовал в организации в Чанше просветительского либерально-демократического общества «Обновление народа».

1918, октябрь – 1919, март – Мао работал помощником библиотекаря Пекинского университета, познакомился с марксизмом-ленинизмом, увлекся анархизмом.

1919, июль – август – Мао издавал приобретший общекитайское значение общественно-политический журнал «Сянцзян пинлунь» («Сянцзянское обозрение»), в котором пропагандировал идеи патриотизма, либерализма и демократии. Журнал был закрыт властями.

1919, осень – Мао редактировал либеральный журнал «Синь Хунань» («Новая Хунань») и увлекся идеями свободной любви.

1920, июль – Мао открыл в Чанше первый в Китае кооперативный книжный магазин «Общество культурной книги».

1920, декабрь – Мао женился на Ян Кайхуэй.

1921, январь – Мао создал коммунистическую организацию и хунаньское отделение Социалистического союза молодежи в Чанше.

1921, 23–31 июля – участвовал в I съезде Коммунистической партии Китая в Шанхае и был избран секретарем съезда.

1922, май – Мао избран секретарем особого Сянского райкома, объединившего коммунистов Хунани и западной Цзянси.

1924, 20–30 января – Мао участвовал в заседаниях I конгресса Гоминьдана в Кантоне и был избран кандидатом в члены ЦИК Гоминьдана.

1925, февраль – август – Мао руководил движением беднейших крестьян и нищих в Шаошани и окрестных деревнях.

1925, октябрь – Мао стал исполняющим обязанности заведующего отделом пропаганды ЦИК Гоминьдана в Кантоне.

1926, начало ноября – назначен секретарем комитета крестьянского движения ЦИК КПК в Шанхае.

1927, 4 января – 5 февраля – Мао провел обследование крестьянского движения в провинции Хунань и представил предварительное сообщение в ЦИК КПК.

1927, 12 апреля – Чан Кайши развязал «белый» террор в Шанхае и других районах Восточного Китая.

1927, 27 апреля – 9 мая – Мао участвовал в V съезде КПК в Ухани и был избран кандидатом в члены ЦК.

1927, 7 августа – Мао участвовал в Чрезвычайном совещании ЦК КПК в Ханькоу. Избран кандидатом в члены Временного политбюро ЦК.

1928, 20 или 21 апреля – войска Мао встретились с войсками Чжу Дэ в восточной Хунани. Был сформирован 4-й корпус Рабоче-крестьянской революционной армии Китая. Мао стал секретарем особого комитета пограничного района Хунань-Цзянси.

1928, 25 или 26 мая – Мао женился на Хэ Цзычжэнь.

1929, январь-февраль – Мао увел войска из Цзингана в пограничный район Цзянси-Фуцзянь.

1930, сентябрь – на расширенном пленуме ЦК в Шанхае Мао был кооптирован кандидатом в члены Политбюро.

1930, октябрь – Мао создал партизанскую базу в юго-западной Цзянси.

1931, 7–20 ноября – Мао провел I Всекитайский съезд советов в Жуйцзине, юго-восточная Цзянси, и был избран председателем ЦИК и главой Совнаркома Китайской Советской Республики.

1934, октябрь – Мао начал Великий северный поход.

1935, 4 марта – Мао назначен фронтовым политкомиссаром Красной армии.

1935, октябрь – завершение Великого северного похода. Мао создал советский район на севере Шэньси.

1935, ноябрь – после завершения Северного похода Мао стал председателем Северо-Западного реввоенсовета, высшего военно-политического органа власти в советском районе в Яньани (северная Шэньси).

1938, июль – генеральный секретарь Исполкома Коминтерна Георгий Димитров передал ЦК КПК решение Сталина признать вождем китайского народа Мао Цзэдуна. Коминтерн обязал всех китайских коммунистов сплотиться вокруг Мао.

1939, 19 ноября – Мао женился на актрисе Лань Пин (Цзян Цин).

1942, февраль – Мао начал широкомасштабную «чистку» партии.

1945, июнь – Мао избран Председателем ЦК, Политбюро и Секретариата ЦК КПК.

1946, июнь – начало новой гражданской войны коммунистов с Гоминьданом.

1949, 31 января – войска НОАК взяли Бэйпин (Пекин).

1949, апрель – май – войска НОАК берут Нанкин и Шанхай.

1949, 30 сентября – Мао избран Председателем Центрального народного правительства.

1949, 1 октября – провозглашение КНР.

1949, 16 декабря – 1950, 17 февраля – Мао посетил СССР и заключил договор с СССР о дружбе, союзе и взаимной помощи.

1950, 19 октября – Мао посылал войска НОАК на помощь Северной Корее.

1953, лето – Мао провозгласил генеральную линию КПК на строительство в Китае социализма по сталинскому образцу.

1954, сентябрь – Мао избран Председателем КНР.

1958, 18 февраля – на расширенном заседании Политбюро Мао провозгласил программу «большого скачка».

1958, конец августа – Мао приказал начать артиллерийский обстрел прибрежных островов Цзиньмэнь и Мацзу в Тайваньском проливе, контролируемых гоминьдановцами.

1959, лето – провал «большого скачка», массовый голод. Кампания Мао против министра обороны Пэн Дэхуая и его сторонников, критиковавших «большой скачок».

1959, конец августа – вооруженный конфликт на китайско-индийской границе.

1960, апрель – начало публичной полемики между КПК и КПСС.

1961, весна – Мао сделал Лю Шаоци своим преемником и назначил его председателем КНР. Начало «урегулирования» после «большого скачка».

1962, январь – февраль – на расширенном совещании ЦК политику Мао подвергли критике за провал «большого скачка», и он вынужден был выступить с самокритикой.

1962, 20 июля – 21 ноября – китайско-индийский вооруженный конфликт. Индийские войска потерпели поражение. Конфликт прекращен после начала поставок Индии англо-американского оружия.

1964, 16 октября – Китай провел успешное испытание ядерного оружия.

1965, 10 ноября – с публикации статьи Яо Вэньюаня с критикой пьесы У Ханя «Разжалование Хай Жуя» началась «Великая пролетарская культурная революция».

1966, 16 мая – по инициативе Мао расширенное заседание Политбюро приняло текст специального сообщения всем парторганизациям страны с призывом высоко держать знамя «Великой пролетарской культурной революции».

1966, 29 мая – в элитной средней школе при Пекинском техническом университете Цинхуа создана организация «Хунвэйбин» («Красные охранники»), ставшая основным орудием «культурной революции».

1967, январь – цзаофани («бунтари») Шанхая взяли штурмом здание горкома партии. В Китае начали создаваться революционные комитеты.

1968, 3 июля – Мао потребовал прекратить погромы хунвэйбинами партийных и государственных кадров. В течение двух месяцев НОАК подавила движение хунвэйбинов, миллионы которых были направлены в трудовые лагеря.

1969, 2 и 15 марта – советско-китайские вооруженные конфликты на острове Даманский (Чжэньбао).

1969 год, апрель – министр обороны Линь Бяо объявлен преемником Мао.

1971, 13 сентября – после провала заговора против Мао Линь Бяо с семьей и соратниками пытался бежать в СССР, но погиб, когда его самолет был сбит над территорией МНР монгольской или советской ракетой.

1972 год, 25 октября – КНР стала членом ООН.

1974, январь – начало кампании критики Линь Бяо и Конфуция.

1975, ноябрь – Мао инициировал кампанию критики Дэн Сяопина.

1976, 7 апреля – Мао назначил Хуа Гофэна первым заместителем Председателя ЦК и премьером Госсовета, сняв Дэн Сяопина со всех должностей. Хуа Гофэн объявлен преемником Мао.

1976 год, 8 сентября – Мао умер от последствий инфаркта в Пекине и был похоронен в мавзолее.

Библиография

Браун О. Китайские записки (1932–1939). С. 134–141.

Ван Мин. Полвека КПК и предательство Мао Цзэ-дуна. М., 1975.

Великая пролетарская культурная революция (важнейшие документы). Пекин, 1970.

ВКП(б), Коминтерн и Китай: документы: в 5 т. М., 1994–2007.

Владимиров П.П. Особый район Китая: 1942–1945. М.: АПН, 1973.

Вооруженный пограничный конфликт в районе озера Жаланаш-Коль: Август 1969 г. //Музей миротворчества онлайн, http://peacekeeping-centre.in.ua/Museum/China/Articles/Ozero.htm [вхождение 28 мая 2019]

Выступления Мао Цзэ-дуна, ранее не публиковавшиеся в китайской печати: в 6 вып. М., 1975–1976.

Галенович Ю.М. Гибель Лю Шаоци. М.: Восточная литература, 2000.

Галенович Ю.М. Сталин и Мао: два вождя. М.: Восточная книга, 2009.

Глунин В.И. Коммунистическая партия Китая накануне и во время национальной революции 1925–1927 гг.: в 2 кн. М.: Ин-т Дальнего Востока АН СССР, 1975.

Далин С.А. Китайские мемуары: 1921–1927. М.: ГРВЛ Наука, 1982.

IX Всекитайский съезд Коммунистической партии Китая: документы. Пекин, 1969.

Димитров Г. Дневник Георгия Димитрова (1941–1945) / Отв. сост. Т.Г. Зазерская. М.: Кучково поле, 2020.

Ковалев И.В. Диалог Сталина с Мао Цзэдуном // Проблемы Дальнего Востока. 1991. № 6.

Ковалев И.В. Россия и Китай (С миссией в Китае) // Дуэль, 1997. 25 марта.

Коваль К.И. Московские переговоры И.В. Сталина с Чжоу Эньлаем в 1953 г. и Н.С. Хрущева с Мао Цзэдуном в 1954 г. // Новая и новейшая история. 1989. № 5.

Коммунистический Интернационал и китайская революция: документы и материалы. М.: Наука, 1986.

Крутиков К.И. На китайском направлении: из воспоминаний дипломата. М., 2003.

Ледовский А.М. Сталин, Мао Цзэдун и корейская война 1950–1953 годов // Новая и новейшая история. 2005. № 5.

Ли Дачжао. Избранные произведения. М.: ГРВЛ Наука, 1989.

Ли Цзячжун. Как СССР использовал смерть Хо Ши Мина, чтобы улучшить отношения с Китаем //Хуаньцю шибао. 2015, 17 апреля. https://inosmi.ru/fareast/20150417/227570098.html [вхождение 28 мая 2019]

Мануков С. Наркотик государственной важности. Как Европа и Америка торговали в Китае опиумом // Еженедельный Коммерсантъ. 2018, 3 марта. https://www.kommersant.ru/doc/3553643

Мао Цзэдун. Автобиография. Стихи / сост., пред., ком., пер. А.В. Панцова. – М.: Рубежи XXI века, 2008.

Мао Цзэдун. Выдержки из произведений: красная книжечка. Пекин: Издательство литературы на иностранных языках, 1967. http://souz.info/library/politica/mao/maorb.htm

Мао Цзэдун. Избранные произведения: в 4 т. М., 1952–1953.

Мао Цзэдун. Избранные произведения: в 5 т. Пекин, 1964–1977.

Мао Цзэдун о китайской политике Коминтерна и Сталина // Проблемы Дальнего Востока. 1994. № 5.

Материалы VIII Всекитайского съезда Коммунистической партии Китая. М., 1956.

Мельников Р. СМИ: США рассекретили план ядерного удара по СССР // Российская газета. 2018, 9 января. https://rg.ru/2018/01/09/smi-ssha-rassekretili-plan-iadernogo-udara-po-sssr.html

Никита Хрущев: 1964: стенограммы пленумов ЦК КПСС и другие документы / сост. А.Н. Артизов, В.П. Наумов, М.Ю. Прозуменщиков, Ю.В. Сигачев, Н. Г. Томилина, И.Н. Шевчук. М., 2007.

Орлов А.С., Гаврилов В.А. Тайны Корейской войны. М.: Вече, 2003.

Панцов А.В. Большая игра кремлевского «отца народов»: Сталин преднамеренно затягивал войну на Корейском полуострове // Независимое военное обозрение. 2008, 18 июля. http://nvo.ng.ru:80/history/2008-07-18/10_stalin.html

Панцов А.В. Мао Цзэдун. М.: Молодая гвардия, 2012.

Панцов А.В. Мао Цзэдун. Великий кормчий. М.: Вече, 2022.

Панцов А.В. Мао Цзэдун. Путь к власти. М.: Вече, 2022.

Панцов А.В. Чан Кайши. М.: Молодая гвардия, 2019.

Петрович В.Г. Отечественная история XX – начало XXI в. Курс лекций для дистанционного обучения по учебнику авторского коллектива под руководством академика РАН А.О. Чубарьяна // http://his.1september.ru/articlef.php?ID=200500109

Рахманин О.Б. Взаимоотношения между И.В. Сталиным и Мао Цзэдуном глазами очевидца // Новая и новейшая история. 1998. № 1. С. 78–91.

Ромм М. Устные рассказы. М., 1991.

Россия и СССР в войнах XX века. Потери вооруженных сил: статистическое исследование / Под ред. Г.Ф. Кривошеева. М.: ОЛМА-Пресс, 2001.

Рябушкин Д.С. Чем завершились события на острове Даманском // Вопросы истории. 2005. № 12.

Соколов Б.В. Людские потери России и СССР в войнах XX–XXI вв. М.: Новый хронограф, 2022.

Стенографический отчет XX съезда КПСС: в 2 т. М., 1956.

Стенографический отчет VI съезда Коммунистической партии Китая: в 6 кн. Кн. I. М., 1930.

Стратегия и тактика Коминтерна в национально-колониальной революции на примере Китая. M.: Ин-т мирового хозяйства и мировой политики, 1934.

Тавровский Ю.В. Забытая половина Второй мировой // Независимая газета, приложение «Дипкурьер». 2010, 17 мая.

Тихвинский С.Л. Переписка И.В. Сталина с Мао Цзэдуном в январе 1949 г. // Новая и новейшая история. 1994. № 4–5. С. 132–140.

Торкунов А.В. Загадочная война. Корейский конфликт 1950–1953 гг. М., 2000.

Федоренко Н. Визит Н. Хрущева в Пекин // Проблемы Дальнего Востока. 1990. № 1.

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть: в 4 кн. М.: Моск. Новости, 1999.

Урланис Б.Ц. Войны и народонаселение Европы. М.: Соцэкгиз, 1960.

Федоренко Н. Визит Н. Хрущева в Пекин // Проблемы Дальнего Востока. 1990. № 1.

Центр изучения партийной истории при Комитете КПК провинции Хэбэй. Последний визит Чжоу Эньлая в СССР // Жэньминь жибао (русскоязычная версия). 2009, 30 апреля. http://russian.people.com.cn/31521/6649117.html.

Черепанов А.И. Записки военного советника в Китае. М.: Наука, 1976.

Шорт Ф. Мао Цзэдун / пер. с англ. Ю.Г. Кирьяка. М.: АСТ, 2001.

Кувата Э., Маэхара Т. Нихон-но сэнсо (Войны Японии) (на японском языке). Токио: Хара сёбо, 1976.

Brothers in Arms. The Rise and Fall of the Sino-Soviet Alliance: 1945–1963. Stanford, California, 1998.

Carlson Evans Fordyce. Evans F. Carlson on China at War, 1937–1941. New York, 1993.

Carlson, Evans Fordyce. Twin Stars of China. A Behind-the-Scenes Story of China’s Valiant Struggle for Existence by a U.S. Marine who Lived and Moved with the People. New York, 1940.

Chang Kuo-t’ao. The Rise of the Chinese Communist Party. Vol. 1–2. Lawrence: University Press of Kansas, 1971–1972.

Chen Jian, Yang Kuisong. Chinese Politics and the Collapse of the Sino-Soviet Alliance // Brothers in Arms. The Rise and Fall of the Sino-Soviet Alliance: 1945–1963. Stanford, Calif., 1998.

China‘s Anti-Japanese War Combat Operations (In Chinese) / Ed. by Guo Rugui, Huang Yuzhang Jiangsu. Peking: People‘s Publishing House, 2005.

The Communist Movement in China. An Essay Written in 1924 by Ch’en Kung-po. New York, 1960.

CWIHP Bulletin: 1995/1996. No. 6–7.

De La Grange, Arnaud. Quand Nixon a sauvé la Chine du feu nucléaire soviétique // Le Figaro. 2010, 12 mai.http://www.lefigaro.fr/international/2010/05/12/01003-20100512ARTFIG00678-quand-nixon-a-sauve-la-chine-du-feu-nucleaire-sovietique.php

Deriabin Peter S. and Evans Joseph Culver. Inside Stalin’s Kremlin: An Eyewitness Account of Brutality, Duplicity, and Intrigue. Washington, London, 1998.

Li Zhisui. The Private Life of Chairman Mao: The Memoirs of Mao’s Personal Physician. New York, 1994.

Liu Shao-chi. On the Party. Peking, 1950.

Lost Chance in China // the World War II Despatches of John S. Service. New York, 1974.

MacFarquhar R., Schoenhals M. Mao’s Last Revolution. Cambridge, Mass and London, 2006.

MacKinnon J. R., MacKinnon S. R. Agnes Smedley: thе Life and Times of an American Radical. Berkeley, Calif., etc.: University of California Press, 1988.

Mao’s Road to Power: Revolutionary Writings 1912–1949: 7 vols. Armonk, New York and London: M.E. Sharpe, 1992–2005.

Mitter, R. China‘s War with Japan: 1937–1945: The Struggle for Survival. London, New York: Penguin Books, 2013.

New Evidence on the Korean War // CWIHP: 1995. 1996. No. 6–7.

O‘Neill, M. Nixon intervention saved China from Soviet nuclear attack //South China Morning Post. 2010, 12 May. https://www.scmp.com/article/714064/nixon-intervention-saved-china-soviet-nuclear-attack [вхождение 28 мая 2019].

Peng G. Report on the Progress of the Autumn Harvest Uprising in Hunan // The Rise to Power of the Chinese Communist Party: Documents and Analysis. Armonk, NY and London, 1996.

Rearden S. L. Council of War: History of the Joint Chiefs of Staff: 1942–1991. Washington, D.C.: Joint Chiefs of Staff, 2012.

Saich T. The Origins of the First United Front in China: The Role of Sneevliet (Alias Maring). Leiden: Brill, 1991. Vol. 1–2.

Seth M.J. Korea at War: Conflicts That Shaped the World. Tokyo et al.: Tuttle Publishing, 2023.

Sпow H.F. (Wales Nym). The Chinese Communists. Sketches and Autobiographies of the Old Guard. Westport, Соnn.: Greenwood Pub. Co., 1972.

Snow, Louis Wheeler. Edgar Snow’s China: a Personal Account of the Chinese Revolution / Compiled from the Writings of Edgar Snow. New York, 1981.

United States Joint Chiefs of Staff: Dropshot: The United States Plan for War with the Soviet Union in 1957. – Dial Press / J.Wade. 1978. https://www.allworldwars.com/Dropshot%20-%20American%20Plan%20for%20War%20with%20the%20Soviet%20Union%201957.html

Whitke R. Comrade Chiang Ch’ing. Boston, Toronto, 1977.

Wu Chunqiu. Remember role in ending fascist war // China daily. 2005, 15 August. P. 4. http://www.chinadaily.com.cn/english/doc/2005-08/15/content_468908.htm

Примечания

1

Мао Цзэдун. Выдержки из произведений (красная книжечка). Пекин: Издательство литературы на иностранных языках, 1967, http://souz.info/library/politica/mao/maorb.htm

2

Мао Цзэдун. Выдержки из произведений (красная книжечка). Пекин: Издательство литературы на иностранных языках, 1967, http://souz.info/library/politica/mao/maorb.htm

3

Там же.

4

Цит. по: Панцов А.В. Мао Цзэдун. Путь к власти. М.: Вече, 2022. С. 53–54. Сяо Юй, товарищ Мао в педагогическом училище в Чаньше.

5

Цит. по: 77 Conversations Between Chinese and Foreign Leaders on the Wars in Indochina, 1964–1977 // Cold War International History Project Working Paper No. 22 (May 1998). P. 70

6

Цит. по: Mao’s Road to Power. Vol. 3. P. 713.

7

За рубежом. 1934. № 31 (63). С. 15. Это – первый очерк о Мао Цзэдуне в советской печати.

8

Цит. по: https://torbasow.livejournal.com/ 334954.html?ysclid=lofswrjnv6313231601

9

Цит. по: Панцов А.В. Мао Цзэдун. Путь к власти. М.: Вече, 2022. С. 93.

10

Ангионеврозы – это группа заболеваний периферических сосудов, обусловленных локальным нарушением регуляции сосудистого тонуса.

11

Цитируется по: Панцов А.В. Мао Цзэдун. Великий кормчий. М.: Вече, 2022. С. 83–84.

12

Цитируется по: Галенович Ю.М. Сталин и Мао. Два вождя. С. 308–309.

13

Цитируется по: Галенович Ю.М. Сталин и Мао. Два вождя. М.: Восточная книга, 2009. С. 410.

14

Цитируется по: Панцов А.В. Мао Цзэдун. Великий кормчий. М.: Вече, 2022. С. 98.

15

Цитируется по: Панцов А.В. Мао Цзэдун. Великий кормчий. С. 99–100.

16

Цитируется по: Панцов А.В. Мао Цзэдун. Великий кормчий. С. 111.

17

Li Zhisui. The Private Life of Chairman Mao. P. 199.

18

Мао Цзэ-дун. Избранные произведения. Т. V. С. 178.

19

Панцов А.В. Мао Цзэдун. Великий кормчий. С. 283.

20

Дацзыбао – рукописная стенгазета в Китае, используемая для пропаганды, выражения протеста и т. д.

21

Отряды студенческой и школьной молодежи, созданные для борьбы с противниками Мао Цзэдуна во время проведения «культурной революции».

22

Панцов А.В. Мао Цзэдун. М.: Молодая гвардия, 2012. С. 24.

23

Панцов А.В. Мао Цзэдун. Путь к власти. М.: Вече, 2022. С. 36.

24

Там же. С. 36–37.

25

Там же. С. 38.

26

Там же. С. 40–41.

27

Там же. С. 72–73.

28

Там же. С. 60.

29

Там же. С. 66.

30

Ли Дачжао. Избранные произведения. М.: ГРВЛ Наука, 1989. С. 158–159.

31

Там же. С. 161.

32

Панцов А.В. Мао Цзэдун. С. 96.

33

Панцов А.В. Мао Цзэдун. Путь к власти. С. 107–108.

34

Там же. С. 113.

35

Мао Цзэдун. Автобиография. Стихи. / Сост., пред., ком., перев. А.В. Панцова. – М.: Рубежи XXI века, 2008. C. 48.

36

Mao‘s Road to Power: Revolutionary Writings, 1912–49: Vol. 1: Pre-Marxist Period, 1912–20. Armonk, New York: M.E. Sharpe, 1992. P. 599.

37

Ibid. P. 523.

38

Панцов А.В. Мао Цзэдун. С. 141.

39

The Communist Movement in China. An Essay Written in 1924 by Ch’en Kung-po. New York, 1960. P. 102.

40

Панцов А.В. Мао Цзэдун. Путь к власти. С. 162.

41

ВКП(б), Коминтерн и Китай. Документы. Т. I. М.: АО «Буклет», 1994. С. 236.

42

Chang Kuo-t’ao. The Rise of the Chinese Communist Party. Vol. 1–2. Lawrence: University Press of Kansas, 1971. P. 220.

43

Панцов А.В. Мао Цзэдун. Путь к власти. С. 173.

44

Mao’s Road to Power. Vol. 1. P. 157, 159, 161.

45

Saich T. The Origins of the First United Front in China: The Role of Sneevliet (Alias Maring). Leiden: Brill, 1991. Vol. 2. P. 448–449.

46

Панцов А.В. Мао Цзэдун. Путь к власти. С. 182.

47

Там же. С. 183.

48

Коммунистический Интернационал и китайская революция. Документы и материалы. М.: Наука, 1986. С. 39.

49

Mao’s Road to Power. Vol. 2. P. 179, 181, 182.

50

Далин С. А. Китайские мемуары. 1921–1927. М.: ГРВЛ Наука, 1982. С. 165.

51

Панцов А.В. Мао Цзэдун. Путь к власти. С. 212.

52

Mao’s Road to Power. Vol. 2. P. 237.

53

Правда. 1925. 22 мая.

54

Панцов А.В. Мао Цзэдун. Путь к власти. С. 225.

55

Черепанов А. И. Записки военного советника в Китае. М.: Наука, 1976. С. 376.

56

ВКП(б), Коминтерн и Китай. Документы. Т. II. С. 202.

57

Mao’s Road to Power. Vol. 2. P. 319, 343, 358.

58

ВКП(б), Коминтерн и Китай. Документы. Т. II. С. 497–498.

59

Глунин В.И. Коммунистическая партия Китая накануне и во время национальной революции 1925–1927 гг.: в 2 кн. Кн. 2. М.: Ин-т Дальнего Востока АН СССР, 1975. С. 153–157.

60

Mao’s Road to Power. Vol. 2. P. 421, 422.

61

Панцов А.В. Мао Цзэдун. Путь к власти. С. 251–254.

62

Там же. С. 258.

63

ВКП(б), Коминтерн и Китай. Документы. Т. II. С. 658–659.

64

Мао Цзэдун. Автобиография. Стихи. С. 55.

65

ВКП(б), Коминтерн и Китай. Документы. Т. II. С. 763–764.

66

Панцов А.В. Мао Цзэдун. Путь к власти. С. 264.

67

Mao’s Road to Power. Revolutionary Writings 1912–1949. Vol. 3. Armonk, NY and London, 1995. P. 31.

68

Ibid. P. 11.

69

Ibid. P. 30–31.

70

Peng Gongda. Report on the Progress of the Autumn Harvest Uprising in Hunan // The Rise to Power of the Chinese Communist Party. Documents and Analysis. Armonk, NY and London, 1996. P. 324.

71

Мао Цзэ-дун. Избранные произведения: в 4 т. Т. 1. М., 1952. С. 94.

72

Mao’s Road to Power. Vol. 3. P. 74.

73

Панцов А.В. Мао Цзэдун. Путь к власти. С. 304.

74

Стенографический отчет VI съезда Коммунистической партии Китая: в 6 кн. Кн. I. М., 1930. С. 98.

75

Мао Цзэ-дун. Избранные произведения. Т. 1. С. 98–99.

76

Там же. С. 87.

77

Mao’s Road to Power. Vol. 3. P. 139.

78

Мануков С. Наркотик государственной важности. Как Европа и Америка торговали в Китае опиумом // Еженедельный Коммерсантъ, 2018, 3 марта, https://www.kommersant.ru/doc/3553643

79

Ibid. P. 155–156.

80

Стратегия и тактика Коминтерна в национально-колониальной революции на примере Китая. M.: Ин-т мирового хозяйства и мировой политики, 1934. С. 236–244.

81

Mao’s Road to Power. Vol. 3. P. 256, 257.

82

Мао Цзэ-дун. Избранные произведения. Т. 1. М., 1952. С. 210.

83

Панцов А.В. Мао Цзэдун. С. 282.

84

Mao’s Road to Power. Vol. 3. P. 433.

85

Шорт Ф. Мао Цзэдун. Пер. с англ. Ю.Г. Кирьяка. М.: АСТ, 2001. С. 234.

86

Панцов А.В. Мао Цзэдун. Путь к власти. С. 348.

87

Коммунистический Интернационал и китайская революция. Документы и материалы. С. 205.

88

Панцов А.В. Мао Цзэдун. Путь к власти. С. 363.

89

ВКП(б), Коминтерн и Китай. Документы. Т. IV. С. 153.

90

Там же. С. 376.

91

ВКП(б), Коминтерн и Китай. Документы. Т. IV. С. 295.

92

Там же. С. 415.

93

Мао Цзэ-дун. Избранные произведения: в 4 т. Т. 1. М., 1952. С. 404–405.

94

Браун О. Китайские записки (1932–1939). С. 134–141.

95

Имеется в виду трактат «Искусство войны» китайского философа VI века до н. э. Суньцзы.

96

Панцов А.В. Мао Цзэдун. Путь к власти. С. 396–397.

97

Владимиров П.П. Особый район Китая. 1942–1945. М.: АПН, 1973. С. 609.

98

Браун О. Китайские записки (1932–1939). С. 154–155.

99

Snow Louis Wheeler. Edgar Snow’s China. P. 95.

100

Mao’s Road to Power. Vol. 5. P. xliv.

101

Панцов А.В. Мао Цзэдун. Путь к власти. С. 416.

102

Коммунистический Интернационал и китайская революция. Документы и материалы. С. 266–269.

103

Там же. С. 270–271.

104

Панцов А.В. Мао Цзэдун. Путь к власти. С. 437.

105

Браун О. Китайские записки (1932–1939). С. 256–257.

106

Sпow Helen Foster (Wales Nym). The Chinese Communists. Sketches and Autobiographies of the 01d Guard. Westport, Соnn.: Greenwood Pub. Co. 1972. Р. 252.

107

MacKinnon Jaпice R., MacKinnon Stephen R. Agnes Smedley. ТЬе Life and Times of an American Radical. Berkeley, Calif., etc.: University of California Press, 1988. Р. 190.

108

Димитров Г. Дневник Георгия Димитрова (1941–1945). С. 130.

109

Панцов А.В. Мао Цзэдун. Путь к власти. С. 463–464.

110

Mao’s Road to Power. Vol. 6. P. xl.

111

Панцов А.В. Мао Цзэдун. Путь к власти. М.: Вече, 2022. С. 5.

112

Carlson Evans Fordyce. Evans F. Carlson on China at War, 1937–1941. New York, 1993. P. 37–38.

113

Carlson Evans Fordyce. Twin Stars of China. P. 168–169.

114

Carlson Evans Fordyce. Evans F. Carlson on China at War, 1937–1941. P. 23, 49.

115

Коммунистический Интернационал и китайская революция. Документы и материалы. С. 283.

116

Панцов А.В. Мао Цзэдун. Великий кормчий. М.: Вече, 2022. С. 4.

117

Галенович Ю.М. Сталин и Мао. Два вождя. М.: Восточная книга, 2009. С. 24.

118

Mao’s Road to Power. Vol. 6. P. 534–535.

119

Ibid. P. 539.

120

Панцов А.В. Мао Цзэдун. Великий кормчий. С. 33.

121

Владимиров П.П. Особый район Китая 1942–1945. С. 123.

122

Димитров Г. Дневник Георгия Димитрова (1941–1945). С. 322.

123

Там же. С. 328–329.

124

Там же. С. 330.

125

Там же. С. 396.

126

Димитров Г. Дневник Георгия Димитрова (1941–1945). С. 430–431.

127

Там же. С. 443–444.

128

Там же. С. 456.

129

Там же. С. 458.

130

Там же. С. 464–465.

131

Ван Мин. Полвека КПК и предательство Мао Цзэдуна. М., 1975. С. 169.

132

Liu Shao-chi. On the Party. Peking, 1950. P. 157.

133

Панцов А.В. Мао Цзэдун. Великий кормчий. С. 42–43. Цитируются дневниковые записи (Владимиров П.П. Особый район Китая 1942–1945. С. 325, 432, 461, 467, 527, 540, 541).

134

Димитров Г. Дневник Георгия Димитрова (1941–1945). С. 213–214, 219.

135

Владимиров П. П. Особый район Китая. 1942–1945. С. 47.

136

Там же. С. 53.

137

Там же. С. 58.

138

Там же. С. 63.

139

Там же. С. 80.

140

Там же. С. 474–477.

141

Димитров Г. Дневник Георгия Димитрова (1941–1945). С. 508.

142

Там же. С. 640.

143

Там же. С. 641.

144

Там же. С. 640.

145

Панцов А.В. Мао Цзэдун. М.: Молодая гвардия, 2012. С. 491.

146

Lost Chance in China. The World War II Despatches of John S. Service. New York, 1974. P. 308–309.

147

Панцов А.В. Мао Цзэдун. Великий кормчий. С. 48.

148

Там же. С. 49.

149

Урланис Б.Ц. Войны и народонаселение Европы. М.: Соцэкгиз, 1960. С. 236–239, 203; Тавровский Ю.В. Забытая половина Второй мировой // Независимая газета, приложение «Дипкурьер», 2010, 17 мая; Петрович В.Г. Отечественная история XX – начало XXI в. Курс лекций для дистанционного обучения по учебнику авторского коллектива под руководством академика РАН А.О. Чубарьяна // http://his.1september.ru/articlef.php?ID=200500109; Mitter, Rana. China‘s War with Japan 1937–1945: The Struggle for Survival. London; New York: Penguin Books, 2013. P. 370; China‘s Anti-Japanese War Combat Operations (In Chinese) /Ed. by Guo Rugui, Huang Yuzhang Jiangsu. Peking: People’s Publishing House, 2005. P.P. 4–9; Соколов Б.В. Людские потери России и СССР в войнах XX–XXI вв. М.: Новый хронограф, 2022. С. 391–392.

150

Wu Chunqiu. Remember role in ending fascist war // China daily, 2005, 15 August. P.4 (http://www.chinadaily.com.cn/english/doc/2005-08/15/content_468908.htm)

151

Кувата Э., Маэхара Т. Нихон-но сэнсо (Войны Японии). Токио: Хара сёбо, 1976. Сообщено Г.Б. Брылевским. Цит. по: Соколов Б.В. Людские потери России и СССР в войнах XX–XXI вв. С. 398–399, табл. 25.

152

Панцов А.В. Чан Кайши. М.: Молодая гвардия, 2019. С. 419.

153

Панцов А.В. Мао Цзэдун. Великий кормчий. С. 58.

154

77 Conversations Between Chinese and Foreign Leaders on the Wars in Indochina, 1964–1977 // Cold War International History Project Working Paper No. 22 (May 1998). P. 108.

155

Ковалев И.В. Диалог Сталина с Мао Цзэдуном // Проблемы Дальнего Востока, 1991, № 6. С. 87.

156

Там же. С. 87–88.

157

Там же. С. 88.

158

См.: United States Joint Chiefs of Staff. Dropshot: The United States Plan for War with the Soviet Union in 1957. – Dial Press/J. Wade, 1978, https://www.allworldwars.com/Dropshot%20%20American%20Plan%20for%20War%20with%20the%20Soviet%20Union%201957.html

159

Rearden Steven L. Council of War: History of the Joint Chiefs of Staff, 1942–1991. Washington, D.C.: Joint Chiefs of Staff, 2012. P. 111.

160

См.: Мельников Р. СМИ: США рассекретили план ядерного удара по СССР // Российская газета, 2018, 9 января, https://rg.ru/2018/01/09/smi-ssha-rassekretili-plan-iadernogo-udara-po-sssr.html

161

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. М.: Моск. Новости, 1999: в 4 кн. Кн. 3. С. 30.

162

Панцов А.В. Мао Цзэдун. Великий кормчий. С. 67–68.

163

Галенович Ю.М. Сталин и Мао. Два вождя. С. 560.

164

Ковалев И.В. Диалог Сталина с Мао Цзэдуном. С. 85–86.

165

Там же. С. 90.

166

Ковалев И.В. Диалог Сталина с Мао Цзэдуном. С. 84–85.

167

Brothers in Arms. The Rise and Fall of the Sino-Soviet Alliance. 1945–1963. Stanford, Calif., 1998. P. 298–299.

168

Тихвинский С.Л. Переписка И.В. Сталина с Мао Цзэдуном в январе 1949 г. // Новая и новейшая история, 1994, № 4–5. С. 136–138.

169

Рахманин О.Б. Взаимоотношения между И.В. Сталиным и Мао Цзэдуном глазами очевидца. С. 89.

170

Там же. С. 90.

171

Галенович Ю.М. Сталин и Мао. Два вождя. С. 159–163.

172

Там же. С. 191.

173

Whitke Roxane. Comrade Chiang Ch’ing. Boston, Toronto, 1977. P. 449.

174

Шорт Ф. Мао Цзэдун. С. 381.

175

Панцов А.В. Чан Кайши. С. 431.

176

Панцов А.В. Мао Цзэдун. Великий кормчий. С. 87.

177

Там же. С. 94.

178

Ковалев И.В. Россия и Китай (С миссией в Китае) // Дуэль, 1997, 25 марта.

179

Там же.

180

Консервативная политическая партия Китайской Республики.

181

Цитируется по: Галенович Ю.М. Сталин и Мао. Два вождя. С. 346–347.

182

Правда, 1950, 18 февраля.

183

Панцов А.В. Мао Цзэдун. Великий кормчий. С. 101.

184

Торкунов А.В. Загадочная война. Корейский конфликт 1950–1953 гг. М., 2000. С. 56.

185

Там же. С. 55.

186

Там же. С. 58–59.

187

Там же. С. 74.

188

Панцов А.В. Большая игра кремлевского «отца народов». Сталин преднамеренно затягивал войну на Корейском полуострове // Независимое военное обозрение, 2008, 18 июля, http://nvo.ng.ru:80/history/2008-07-18/10_stalin.html

189

Ледовский А.М. Сталин, Мао Цзэдун и корейская война 1950–1953 годов // Новая и новейшая история. 2005. № 5. С. 96–97.

190

Орлов А.С. Гаврилов В.А. Тайны Корейской войны. М.: Вече, 2003. С. 90.

191

Торкунов А. В. Загадочная война. С. 113.

192

Панцов А.В. Большая игра кремлевского «отца народов». Сталин преднамеренно затягивал войну на Корейском полуострове, http://nvo.ng.ru:80/history/2008-07-18/10_stalin.html

193

Галенович Ю.М. Сталин и Мао. Два вождя. С. 515–516.

194

Торкунов А. В. Загадочная война. С. 97.

195

Галенович Ю.М. Сталин и Мао. Два вождя. С. 523.

196

Там же. С. 524.

197

Торкунов А.В. Загадочная война. С. 119.

198

Галенович Ю.М. Сталин и Мао. Два вождя. С. 524.

199

Там же. С. 525.

200

Торкунов А.В. Загадочная война. С. 143–144.

201

Там же. С. 144.

202

Там же. С. 144–145.

203

Там же. С. 145.

204

Галенович Ю.М. Сталин и Мао. Два вождя. С. 50.

205

Панцов А.В. Мао Цзэдун. Великий кормчий. С. 120.

206

Торкунов А.В. Загадочная война. С. 248.

207

Там же. С. 259–260.

208

Панцов А.В. Большая игра кремлевского «отца народов». Сталин преднамеренно затягивал войну на Корейском полуострове, http://nvo.ng.ru:80/history/2008-07-18/10_stalin.html

209

Seth, Michael J. Korea at War. Conflicts That Shaped the World. Tokyo et al.: Tuttle Publishing, 2023. P. 126.

210

Россия и СССР в войнах XX века. Потери вооруженных сил. Статистическое исследование / Под ред. Г.Ф. Кривошеева. М.: ОЛМА-Пресс, 2001. С. 524–525, табл. 205.

211

Панцов А.В. Мао Цзэдун. Великий кормчий. С. 127.

212

Whitke Roxane. Comrade Chiang Ch’ing. P. 239.

213

Панцов А.В. Мао Цзэдун. Великий кормчий. С. 133.

214

Рахманин О.Б. Взаимоотношения между И.В. Сталиным и Мао Цзэдуном глазами очевидца // Новая и новейшая история. 1998. № 1. С. 85.

215

Панцов А.В. Мао Цзэдун. Великий кормчий. С. 136–137.

216

Там же. С. 138.

217

Там же. С. 143.

218

Deriabin Peter S. and Evans Joseph Culver. Inside Stalin’s Kremlin: An Eyewitness Account of Brutality, Duplicity, and Intrigue. Washington, London, 1998. P. 111–113.

219

Панцов А.В. Мао Цзэдун. Великий кормчий. С. 140.

220

Li Zhisui. The Private Life of Chairman Mao: The Memoirs of Mao’s Personal Physician. New York, 1994. P. 65.

221

Коваль К.И. Московские переговоры И.В. Сталина с Чжоу Эньлаем в 1953 г. и Н.С. Хрущева с Мао Цзэдуном в 1954 г. // Новая и новейшая история. 1989. № 5. С. 113.

222

Chen Jian and Yang Kuisong. Chinese Politics and the Collapse of the Sino-Soviet Alliance // Brothers in Arms. The Rise and Fall of the Sino-Soviet Alliance. 1945–1963. Stanford, Calif., 1998. P. 285.

223

Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Кн. 3. С. 21–22.

224

Панцов А.В. Мао Цзэдун. Великий кормчий. С. 159.

225

Мао Цзэ-дун. Избранные произведения. Т. V. Пекин, 1977. С. 249–250.

226

Панцов А.В. Мао Цзэдун. Великий кормчий. С. 165.

227

Выступления Мао Цзэ-дуна, ранее не публиковавшиеся в китайской печати. Вып. 1. М., 1975. С. 54–55.

228

Мао Цзэ-дун. Избранные произведения. Т. V. С. 287.

229

Там же. С. 252.

230

Стенографический отчет XX съезда КПСС. Т. 1. М., 1956. С. 230.

231

Галенович Ю.М. Сталин и Мао. Два вождя. С. 7.

232

Мао Цзэдун о китайской политике Коминтерна и Сталина // Проблемы Дальнего Востока, 1994. № 5. С. 107, 108.

233

Выступления Мао Цзэ-дуна, ранее не публиковавшиеся в китайской печати. Вып. 1. С. 93.

234

Li Zhisui. The Private Life of Chairman Mao. P. 154.

235

Панцов А.В. Мао Цзэдун. Великий кормчий. С. 186–187.

236

Материалы VIII Всекитайского съезда Коммунистической партии Китая. М., 1956. С. 508.

237

Панцов А.В. Мао Цзэдун. Великий кормчий. С. 189.

238

CWIHP Bulletin. 1995/1996. No. 6–7. P. 153.

239

Ibid.

240

Крутиков К.И. На китайском направлении. Из воспоминаний дипломата. М., 2003. С. 226–227.

241

Панцов А.В. Мао Цзэдун. М.: Молодая гвардия, 2012. С. 599.

242

Выступления Мао Цзэ-дуна, ранее не публиковавшиеся в китайской печати. Вып. 2. С. 55.

243

Цит. по: Рахманин О.Б. Взаимоотношения между И.В. Сталиным и Мао Цзэдуном глазами очевидца. С. 81.

244

Выступления Мао Цзэ-дуна, ранее не публиковавшиеся в китайской печати. Вып. 2. С. 94.

245

Там же.

246

Панцов А.В. Мао Цзэдун. Великий кормчий. С. 212.

247

Выступления Мао Цзэ-дуна, ранее не публиковавшиеся в китайской печати. Вып. 2. С. 329.

248

Панцов А.В. Мао Цзэдун. Великий кормчий. С. 213–214.

249

Выступления Мао Цзэ-дуна, ранее не публиковавшиеся в китайской печати. Вып. 2. С. 329.

250

Там же. С. 336.

251

Ромм М. Устные рассказы. М., 1991. С. 154.

252

Федоренко Н. Визит Н. Хрущева в Пекин // Проблемы Дальнего Востока. 1990. № 1. С. 123.

253

Li Zhisui. The Private Life of Chairman Mao. P. 261.

254

Ibid. P. 295.

255

Пэн Дэхуай. Мемуары маршала. М., 1988. С. 375–381.

256

Панцов А.В. Мао Цзэдун. Великий кормчий. С. 233.

257

Там же. С. 238–239.

258

Там же. С. 239.

259

Выступления Мао Цзэ-дуна, ранее не публиковавшиеся в китайской печати. Вып. 4. М., 1976. С. 19.

260

Там же. Вып. 4. С. 40.

261

Панцов А.В. Мао Цзэдун. Великий кормчий. С. 262.

262

Великая пролетарская культурная революция (важнейшие документы). Пекин, 1970. С. 191–192.

263

Выступления Мао Цзэ-дуна, ранее не публиковавшиеся в китайской печати. Вып. 5. С. 68.

264

Панцов А.В. Мао Цзэдун. Великий кормчий. С. 277.

265

Великая пролетарская культурная революция (важнейшие документы). С. 116.

266

Панцов А.В. Мао Цзэдун. Великий кормчий. С. 285.

267

Там же. С. 290.

268

Выступления Мао Цзэ-дуна, ранее не публиковавшиеся в китайской печати. Вып. 5. С. 130.

269

Великая пролетарская культурная революция (важнейшие документы). С. 118–119.

270

Панцов А.В. Мао Цзэдун. Великий кормчий. С. 299.

271

Там же. С. 306.

272

Там же. С. 315.

273

MacFarquhar Roderick and Schoenhals Michael. Mao’s Last Revolution. Cambridge, Mass and London, 2006. P. 195–196.

274

Великая пролетарская культурная революция (важнейшие документы). С. 167

275

IX Всекитайский съезд Коммунистической партии Китая (документы). Пекин, 1969. С. 102–103.

276

Li Zhisui. The Private Life of Chairman Mao. P. 537.

277

Никита Хрущев. 1964. Стенограммы пленумов ЦК КПСС и другие документы / сост. А.Н. Артизов, В.П. Наумов, М.Ю. Прозуменщиков, Ю.В. Сигачев, Н.Г. Томилина, И.Н. Шевчук. М. 2007. С. 348–352.

278

Центр изучения партийной истории при Комитете КПК провинции Хэбэй. Последний визит Чжоу Эньлая в СССР // Жэньминь жибао (русскоязычная версия), 2009, 30 апреля (http://russian.people.com.cn/31521/6649117.html).

279

Ли Цзячжун. Как СССР использовал смерть Хо Ши Мина, чтобы улучшить отношения с Китаем //Хуаньцю шибао, 2015, 17 апреля, https://inosmi.ru/fareast/20150417/227570098.html [вхождение 28 мая 2019]

280

Рябушкин Д.С. Чем завершились события на острове Даманском // Вопросы истории, 2005, № 12. С. 168–170.

281

De La Grange, Arnaud. Quand Nixon a sauvé la Chine du feu nucléaire soviétique //Le Figaro, 2010, 12 mai, http://www.lefigaro.fr/international/2010/05/12/01003-20100512ARTFIG00678-quand-nixon-a-sauve-la-chine-du-feu-nucleaire-sovietique.php; O‘Neill, Mark. Nixon intervention saved China from Soviet nuclear attack //South China Morning Post, 2010, 12 May, https://www.scmp.com/article/714064/nixon-intervention-saved-china-soviet-nuclear-attack [вхождение 28 мая 2019]

282

Вооруженный пограничный конфликт в районе озера Жаланаш-Коль: Август 1969 г. //Музей миротворчества он-лайн, http://peacekeeping-centre.in.ua/Museum/China/Articles/Ozero.htm [вхождение 28 мая 2019]

283

Галенович Ю.М. Гибель Лю Шаоци. М.: Восточная литература, 2000. С. 117–118.

284

Выступления Мао Цзэ-дуна, ранее не публиковавшиеся в китайской печати. Вып. 6. С. 283.

285

Панцов А.В. Мао Цзэдун. Великий кормчий. С. 376.

286

Там же. С. 382.

287

Там же. С. 383.

288

Панцов А.В. Мао Цзэдун. С. 729.

289

Рахманин О.Б. Взаимоотношения между И.В. Сталиным и Мао Цзэдуном глазами очевидца. С. 79.

Content

Борис Соколов
Мао Цзэдун

Высказывания Мао Цзэдуна

Интересные факты из жизни Мао Цзэдуна

Главные люди в жизни Мао Цзэдуна

Союзники Мао в Китае

Противники Мао в Китае

Иностранные политические и военные деятели, встречавшиеся или поддерживавшие связи с Мао

Родные и близкие Мао

Китай в конце XIX века

Глава первая Детство и юность

Глава вторая Начало революционной деятельности

Глава третья Нанкинский переворот

Глава четвертая Северный поход Мао

Глава пятая Война с Японией

Глава шестая Гражданская война 1946–1949 годов

Глава седьмая Корейская война

Глава восьмая «Большой скачок»

Глава девятая «Культурная революция»

Глава десятая Ссора с СССР

Глава одиннадцатая Последние годы

Хронология жизни и деятельности Мао Цзэдуна

Библиография

Примечания