Вадбольский

Часть первая

Глава 1

Могучие дубы с растопыренными толстыми ветками степенно плывут навстречу по обе стороны узкой дорожки парка. Раскидистые, огромные и с чудовищно толстыми стволами, былинная мощь.

Но, на мой взгляд, дизайнеры перестарались, больше подошли бы стройные веселые березки. Хотя всё же молодцы, за сутки превратили пустырь в роскошный, по их мнению, парк для бега и спортивных, как написали в отчёте, развлечений.

Уверен, это вчерашние менеджеры, которых уволили ввиду автоматизации, сейчас все стали дизайнерами, инфлюенсерами и кастомизаторами.

Да и кому нужен дурацкий бег, когда наконец-то можно жрать от пуза и с помощью нанитов оставаться в красивом подтянутом теле?

На бегу чуть не сбился с шага, над верхушками деревьев небо полыхнуло зловеще-фиолетовым. На кратчайший миг стало немыслимо чёрным, остро блеснули мириады звезд, словно все галактики столпились вокруг Земли. Меня с ног до головы окатило зловещим холодом, и тут же снова солнечный день, ласковые лучи светила, чирикают птички…

Я на бегу зябко передернул плечами, что это вдруг, явно оттедова, где слева за дубами мощно бьют в небо вспышками две высокие башни Института Пространства-Времени. Ночью над крышами северное сияние на полнеба, в соседних домах слышно, как трещит раздираемое пространство.

Доиграются, подумал я хмуро. Но, понятно, ребята спешат, пока и над ними не учредили надзорные комиссии как уже посадили на голову ИИшников, генетиков, психонавтов и всем прочим, кто пытается проникнуть в неведомое раньше, чем набегут регулирующие органы, которым бы только запрещать, тащить и не пущать.

Умело вытоптанная тропинка начала изгибаться, что вызывает раздражение, не люблю изыски, когда вместо прямой дороги заставляют обходить раскорячившиеся прямо на пути роскошные клумбы. Ага, щас вот остановлюсь и буду созерцать!

Вон и последнее дерево, за ним откроется вид на Институт…

Я вздрогнул и перешел на шаг. Вместо красивых модерновых зданий всё та же допотопная стена леса, уже не такого декоративно красивого, но всё же лес, а не здания моего НИИ!

При нынешних технологиях снести город и посадить ухоженный лес раз плюнуть, это модно и в тренде, но куда задвинули три корпуса института, они необходимы для пяти тысяч человек, что считаются занятыми в мире сплошной и щедро оплачиваемой безработицы?

Озлившись, снова перешел на быстрый бег, вломился в лес. Лес простой, деревья как будто растут сами по себе десятки лет, а не две-три недели, как те за красавцы спиной…

Бегать не люблю, дурацкое занятие, но бегать надо, иначе снимают очки репутации, сейчас даже наддал, надо поскорее разобраться с этим непотребством, хотя приходится прыгать через упавшие деревья, то и вовсе огибать картинные такие буреломы, недостает только медведицы с тремя медвежатами и подсматривающего за ними Шишкина с мольбертом.

Довольно быстро выскочил на тропинку, даже на так называемую проселочную дорогу, вот следы от колес, но не простые, а такие узкие, как будто от телеги. По телу пробежал предостерегающий холод, мягкий голос в черепе неслышно произнес, что в составе воздуха повысилась доля кислорода на ноль целых семь десятых процента, а вот уровень азота упал…

А где институт, подумал тупенько. Зашитый в кору черепа имплант с готовностью сообщил, что вообще нет присутствия высоких технологий. Исчезла не только Всемирная Сеть, но даже ближайшее электричество находится в верхних слоях атмосферы сорок километров к северу.

Я в растерянности остановился. Такое в последний раз видел только в далеком детстве, когда ездил в гости к бабушке. Деревень, правда, тогда уже не было, бабушка в модерновом коттеджном поселке, но за его оградкой примерно такой же лес и оттуда такая же дорога.

— У-у гады, — сказал я нервно, — порвали пространство?

Это был не вопрос, а предположение, но из глубины черепа прозвучало подтверждение виртуального помощника, что много лет звучал из мобильника, а когда эра носимых гаджетов перешла в эру встроенных гаджетов, переместился в пластину зеттафлопника, так называемого ИИ, что на самом деле ещё никакой не ИИ, но нам хочется называть так, приятно, что это ИИ в услужении, а не мы у него, он вроде бы будет за нас делать всё-всё, а мы только играть, а то и вовсе играться.

Пластина с ним умело упрятана под толстой лобовой костью, где та соединяется с теменной, добавочная защита, если вдруг упаду с дерева на макушку, хотя чего вдруг полезу на дерево?

Это что же, мелькнула мысль, те умники сдвинули Пространство? Ну за такое им влетит… А мне что делать, если тут незнакомый кусок леса? И вдруг вообще среди тайги, у нас ещё хватает вполне диких и необжитых мест.

Похоже, нужно вниз и вниз, там обязательно ручей, потом ещё вниз. И, может быть не сегодня, но наткнусь на поселение, люди скапливаются на берегах рек…

— Надо же, — сказал я с тоской. — Я что, в каменном веке?

Зеттафлопник, который я ещё со времен колонок называю Алисой, сообщил милым щебечущим голосом, что, судя по отпечаткам колес, я в диапазоне от середины первого тысячелетия до новой эры до середины первого тысячелетия нашего времени.

Я сказал ошалело:

— Ну, спасибо!

— Пожалуйста, — ответила она вежливо и, выждав четыре секунды, отключилась.

Хорошо ей, мелькнула тоскливая мысль. Ни страха, ни волнения, безошибочно работающий Искусственный Интеллект, всегда на стреме, любую информацию передает сразу в мозг. Вот только связь с инетом оборвалась, а для современного человека это катастрофа, апокалипсис и тьма кромешная.

— Ладно, — сказал я вслух, — что-то мне как-то не. Дрон, посмотри-ка, где я? И вообще что?

Воротничок рубашки моментально стал жестче, отделился и подпрыгнул. Мои аугментированные глаза сразу начали ловить быстро расширяющуюся картинку поверхности, вот появились и начали быстро удаляться верхушки деревьев…

— Сделай круг, — велел я.

Снова те же деревья, где реже, где гуще, всякие там дубы, березы и осины, такое называется разнолесьем, это знаю даже без Алисы.

Слева появилась узкая полоска и тоже начала удаляться, я поспешно направил дрон в ту сторону, велел медленно снижаться.

Дорога, всего лишь дорога, пробитая через довольно густой лес. Видно, что не строили, а выбирали места без деревьев, потому так петляет, а потом уже утрамбовали колесами землю, никакой жёлудь не приживётся.

— Возвращайся, — велел я. — Вдоль дороги!

Дорога, это хорошо, даже здорово, я ускорил шаг, а минут через пять дрон показал медленно ползущую повозку. По моей команде снизился, не повозка, а настоящая телега с широкими днищем и невысокими бортами, предназначенная для перевозки объемных грузов.

Заполнена набитыми под завязку мешками, на них на спине, раскинув ноги, дремлет мужик в холщевой рубахе, а второй, одетый так же, сидит на передке и тоже дремлет, держа в руке поводья. Лошадка идет неспешно, голову опустила, дорога знакомая, думать не надо, не лошадь, а человек средней квалификации и умеренного интеллекта.

Я ускорил шаг, надо успеть перехватить. Дрон опустился на загривок, сразу превратился в стоячий воротник, так ему удобнее вспрыгивать в воздух и активировать сложенные в три ряда крылья.

Если меня перебросило не только через пространство, но и через время, то всё странно и не по канону. Я не очнулся в теле умирающего подростка или полуидиота, не чувствую себя наследником древнего королевского рода, или хотя бы внебрачным сыном барона, а лучше бы герцога или князя, и вообще не спецназовец, привыкший в одиночку убивать сотни врагов в рукопашке за одну схватку, их как бы за моей широкой спиной сотни, и вообще перед нами всё должно цвести, а за спиной всё гореть…

Мой чуткий слух уловил далеко впереди скрип, конское ржание, я даже ощутил запах мужского пота и аромат не то чеснока, не то лука, это уже сработал улучшенный анализатор запахов.

Ещё через несколько шагов рассмотрел через ветви кустов пробитую через лес дорогу, больше похожую на звериную тропу, отчётливо выделяются две колеи, словно проползли две стальные змеи.

Вдали показалась смирная лошадка, терпеливо тянет нагруженную мешками телегу с двумя ездоками. Один всё так же на передке зевает с вожжами в руке, но лошадь и сама явно знает куда идти, справа и слева стены непролазного леса, а второй мужик вольготно раскинулся среди мешков.

Я быстро несколько раз вздохнул, очищая мозг, нужно собраться, вышел из кустов, растянул рот до ушей, Карнеги уверяет, что человек с улыбкой нравится всем, приветливо помахал рукой.

— Драсте! Не лепо ли ни бяше, братие наше?

Мужик с кнутом в испуге замахнулся на лошадь, второй приподнялся, ухватил его за руку.

— Погоди, Тихон. Вдруг молодцу помощь потребна?

Тихон сказал вздрагивающим голосом:

— Посмотри какой лось! Это от него нужна!

Я вслушался в их речь, ИИ в зеттафлопнике мгновенно проанализировал, и я ответил уже свободнее, приноравливаясь к их наречию:

— Заплутал малость. Хотел сократить, но в чаще леший повел то вправо, то влево… То ли шуткует, то ли голодный. Довезете до деревни?

Тихон поглядывал зло и настороженно, второй мужик широко улыбнулся.

— Садись, парень, ты не леший, видно. И не перевертник, я их чую. Меня зовут Макар.

Голос внутри черепа подсказал, что анализ одежды, словарного запаса и устройства повозки дает основание сократить диапазон от века пятнадцатого-семнадцатого нашей эры до начала двадцатого нашей эры.

Я осторожно влез на телегу и сел на мешки сзади. Подо мной поскрипывает, повозка эта из жердей, связаны чем-то непонятным, расшаренная память тут же подсказала, что это лыко, даже не лыко, а веревки из лыка. Из него делают обувь, называемую лаптями, вон у обоих мужиков ни ногах они самые, а само лыко…

«Потом», прервал я мысленно, а мужикам сказал всё с той же дурацкой улыбкой деревенского простака:

— Спасибо, выручили!.. С ярмарки, как вижу?

Тихон продолжал поглядывать всё так же внимательно и, как только теперь я заметил, настороженно.

— Какая ярмарка, — ответил он нарочито ленивым голосом, — так, в соседнее село… У них много холста, у нас посуда. Меняем…

Бартер, сказал я себе, а вслух озвучил одобрительно-похвальное:

— Хорошо получилось!.. Вон сколько ткани.

Он промолчал, а Тихон довольно заулыбался, похвала и койоту приятна, только Макар кивнул, не спуская с меня испытующего взгляда.

— А ты, — поинтересовался он медленным голосом и как-то неспешно растягивая слова, — откуда?.. Не видел тебя ни в Колупаевке, ни в Жабокряковке, а я там всех знаю.

Я ответил как можно легче:

— За ними ещё деревни.

Оба посмотрели с изумлением, а Макар уточнил:

— Ещё дальше?.. Ну, так далече никто не ездачил. Да и зачем?.. Через такие кучугуры? Там волки, ведмеди, лешие, перевертни, а в болотах водяницы…

— Много болот, — согласился я, — Ничего, высохнут.

Ещё как высохнут, мелькнула мысль. Совсем недавно после отступления ледников здесь оставалось сплошное болото, но стало мелеть, выросли первые деревья, начали отвоевывать у великой топи клочки земли, а на них пришли первые поселенцы, начали расширять лес и осушать болота…

А потом доживут до того, что и болота начнут охранять и лелеять, как островки нетронутой гадкими лапами людей жизни непуганых лягушек.

Я хлопнул ладонью по голове, как бы вспомнив, сказал слегка испуганным голосом:

— Я тут споткнулся и головой ударился и, как всегда в таких случаях, всю память отшиб!.. Иду сейчас и думаю, кто я, где я?

Макар хохотнул:

— Ты человек вроде, и находишься в лесу.

Я отмахнулся.

— Это понятно, но на какой планете?

Он посмотрел с недоумением, сдвинул плечами.

— Планида у нас у всех одна: родиться, работать и помереть.

Что за бред я несу, хотя показалось, что так надо, все так говорят, но тогда я должен быть в теле малолетнего принца, герцога или хотя бы барона, который будет спасать и восстанавливать род…

Опять какая-то ересь, я в своем теле, а всё, что происходит, мне и так кристально понятно. Одно только кажется верным только приблизительно, мне должно быть обязательно шестнадцать лет. Не знаю почему, но это как одна из фундаментальных основ вселенной.

Наверное, с мальца меньше спрос, чем со взрослого. Если так, то надо чуточку подкорректировать внешность, для человека второй половины двадцать первого века это легко, хотя потребует время, потому лучше начать прямо сейчас…

Мужики дремали всю дорогу, Макар приподнялся на локте, когда впереди показались приземистые домишки из серых бревен, за ними сараи, пара колодцев и неухоженные огороды.

Страшно-то как, мелькнула мысль. Они же совершенно оторваны от мира. Никто не наблюдает, не безопасит. Могут убить, и никто не прокрутит запись, чтобы выяснить степень вины. Здесь вообще невероятный мир, где ещё не все преступления раскрываются!

Дорога вилюжит через деревню, домики сторожат дорогу по обе стороны, вдали ещё и двухэтажное здание, очень старое, вот-вот развалится, но перед ним настоящие ворота, хотя забор по обе стороны от старости рухнул.

Тихон указал кнутовищем.

— Там наш барин… Хороший человек…

Лицо его омрачилось, а взгляд потемнел.

— С ним в порядке? — спросил я осторожно, хотя уровень порядка видно по забору и самому зданию.

Он покачал головой.

— Нет… Но всё равно иди. Как бы ты не рядился, но из благородных, вижу. А барин любил, когда к нему заходили в гости.

Я спросил в лоб:

— А ты заходишь?

Он криво улыбнулся, дескать, ну и шуточки у тебя, странник.

— Он барин, а я… мужик.

Макар за моей спиной сказал «тпру», из ворот вышла дородная женщина из тех, что коня на скаку, деловито ухватила за узду. Тихон слез с телеги и пошел открывать ворота.

Я спрыгнул, все при деле, потому даже прощаться не стал, быстрым шагом на подрагивающих от волнения ногах отправился в сторону особняка, что уже и не особняк, а памятник старины глубокой.

Вообще-то надо бы трепетать или как-то волнительствовать, но какое-то дурацкое веселье, словно смотрю интерактивное кино. Нервничаю так, видать. У всех нервность разная.

Где-то семнадцатый-восемнадцатый век, подсказала глубинная память, хотя здание, судя по его состоянию, могло быть построено ещё в шестнадцатом.

Я подошел к воротам, вежливо постучал, а потом обогнул и направился прямо к зданию.

Двор перед домом пуст, лишь остатки каменной оградки и что-то вроде разрушенного фонтана, от которого не осталось даже бассейна, только пара гранитных глыб, напоминающих гигантских жаб с раскрошенными мордами.

Каменные ступеньки обвалились и осыпались, зимой по таким опасно спускаться, перила тоже выщерблены временем, запустение полное.

Двери вверху медленно отворились, вышел старик, высокий, костлявый, спина сутулая, лицо в таких морщинах, что назвал бы его не старым, а древним, похожим на кору дуба. что сошел со страниц сказок про бабу-ягу и Кощея Бессмертного.

Рубаха и портки из одинаково грубого полотна, ноги в лаптях, вообще-то удобная вещь, всегда точно по ноге, хоть и недолговечная. Портки перехвачены таким же кушаком из неотбеленного полотна.

— Драсте, — сказал я дружелюбно, — я проездом в ваших краях. Хочу поприветствовать здешнего хозяина, а там пойду дальше.

Он смерил меня недоверчивым взглядом.

— Проездом? Издалека, похоже, ваш проезд… барин. Сейчас доложу хозяину.

Он медленно повернулся и пошел обратно, едва передвигая ноги. Я подумал, что никто даже не сомневается, что могу быть не барином, что во мне не так?.. Может быть, слишком прямая спина, нет во мне готовности кланяться?

Милый женский голосок Алисы прощебетал в меня в мозгу:

— Босс, это тебе как-то не видно, но в этой эпохе все кому-то да кланяются. Ничего, вот возьмем власть, все люди будут нам кланяться на каждом шаге!

Я хмыкнул, у зеттафлопника скорость почти триста миллионов километров в секунду, а у меня всего сто двадцать, да и то не километров, а просто сто двадцать метров. Потому между вопрос-ответ для меня доли секунды, а для него месяцы, а то и годы. К счастью, для Алисы времени не существует.

Ждать пришлось долго, наконец старик вышел и, оставив дверь приоткрытой, сказал достаточно гулким, несмотря на его субтильность, голосом:

— Барин Василий Игнатьевич велит провести вас в гостиную.

— Спасибо, — ответил я и сделал шаг вверх по ступенькам.

Он повернулся, краем глаза проследил, иду ли следом, я двигался так же медленно, старому слуге и так каждое движение дается с трудом, а я чувствительный интеллигент, уже сопереживаю и сочувствую, вот так сразу оказавшись в мире, где есть старые и больные.

Когда поднялись по ступенькам и вошли в просторную гостиную, зеттафлопник сообщил, что судя по мебели, особенно по степени её изношенности, сейчас шестнадцатый-семнадцатый век, а то и восемнадцатый.

Ещё бы число и год назвал, подумал я мрачно. Хотя что мне с того, и так вижу, что чуть ли не в каменном веке. Если нет инета, то каменный, точно. А то и пальма с бананами, хоть я в особняке или имении, пока не знаю разницу, а она, как тот суслик, есть.

Зато могу назвать место, ответила Алиса. Где-то в Западной Сибири. Или в Восточной, но на границе с Западной, судя по флоре, фауне и осадочной деятельности.

Странно, всё ещё во мне ни страха, ни паники. То ли потому, что я из очень благополучного мира, то ли вообще за долгую дорогу из каменного века отсеялись те, кто паниковал слишком часто.

Гостиная, как и всё имение, в последней стадии запустения, дальше только рушиться и рассыпаться в пыль, на стенах кое-где отваливается штукатурка, видна дранка с налепленной глиной земляного цвета.

Пол из цельного дерева, ещё называют массивной доской, но даже его проедает время, где-то почернел и тронут плесенью, где-то расщепляется трещинами.

Слуга повернулся, голос его прозвучал безжизненно:

— Ждите.

— Спасибо, — ответил я вежливо на что он чуть удивленно повел глазом, но ничего не сказал, ушел в одну из комнат и плотно прикрыл за собой дверь.

Часть первая

Глава 2

Сердце мое сжалось, через распахнутую дверь медленно вошла, опираясь на толстую трость, сгорбленная старушка в наброшенном на плечи длинном платке и платье до пола. Вся её одежда под цвет седых волос такая же серая, выцветшая и предельно старая. Настолько сморщенных лиц я не видел в моем мире, женщины любого возраста сами выбирают себе фигуры, фасоны одежды и часто меняют лица.

Я учтиво поклонился, знаем, плавали, память хорошая, и без зеттафлопника знаю, как поклониться в России, и как в это же примерно время витиевато кланялись при Людовике в Версале.

— Иван Васильев, — представился я. — Сын деревенского кузнеца. Путешествую через эти земли, любопытствую, изучаю мир. Я натурморист, взял на себя смелость засвидетельствовать по дороге вам своё почтение…

Она с трудом, всё больше опираясь на трость, опустилась в кресло, и слабо повела рукой в сторону небольшого и сильно потертого диванчика по ту сторону столика.

— Прошу вас, юноша. Меня зовут Пелагея Осиповна, баронесса Вадбольская.

Я замедленно опустился на самый краешек сиденья, сохраняя на лице приятную улыбку, даже приятную во всех отношениях, как говаривал Николай Васильевич, так выгляжу учтивее, к тому же не рискую провалиться в прохудившееся сиденье.

Она рассматривала меня внимательно, глаза смотрят не по-старчески цепко, произнесла теплым голосом:

— И куда же путь держите, милый юноша?

— В столицу, — ответил я и улыбнулся как можно простодушнее. — Хочу посмотреть, как там живут. В наших медвежьих углах всё слишком привычно.

Улыбка чуть осветила её сморщенное, как печеное яблоко, лицо. Минуту всматривалась в меня, наконец проронила:

— Вы из хорошей семьи, чувствуются благородные манеры. То, как строите фразы, как произносите слова, выдает ваше непростое происхождение. Так что насчёт сына кузнеца… гм… Не желаете назвать свой род?.. У нас с восточной стороны только Арнаутовы, Медведевы и Каменские. А за ними владение барона Гагауза и графа Истомина. У графа сын примерно вашего возраста…

Я сказал извиняющимся тоном:

— Нет-нет, я сын кузнеца, а не графа. А вообще-то, раньше часто путешествовали инкогнито. Такие возможности! Даже Гарун аль Рашид менялся одеждой со слугой и ночами разгуливал по Багдаду, общаясь с простым народом.

Она покачала головой.

— Ладно, сын кузнеца, пусть. Но, боюсь, первый же встречный увидит в вас отпрыска семьи благородного происхождения. И вам их не переубедить… как вот и меня, слабую женщину.

Она слабо улыбнулась, высохшая рука протянулась к колокольчику на столе, аккуратно взяла двумя пальцами и встряхнула. Раздался легкий приятный звон.

Не успела опустить на столешницу, открылась дверь, в полглаза заглянула девушка в туго повязанном платочке, что полностью скрывает волосы, и вообще оставляя открытым только лицо, словно мы в Чечне, даже платье с таким высоким воротом, что скрывает горло и шею.

— Подай обед, Дуня, — произнесла Пелагея Осиповна. — На двоих.

— Слушаюсь, барыня, — пискнула служанка, дверь за неё закрылась.

Пелагея Осиповна перевела на меня взгляд, по-прежнему не по возрасту ясный и внимательный, сказала тихо, словно извиняясь:

— Василий Игнатьевич… кушает отдельно.

Я молча наклонил голову, спросил так же тихо:

— Могу ли я засвидетельствовать и ему своё почтение?

— После обеда, — ответила она погрустневшим голосом. — Сейчас его кормит Иван, наш… камердинер. Это долго…

Дверь распахнулась, с большим подносом в руках вошла Дуня, очень сосредоточенная и не отрывающая взгляда от двух тарелок, между которыми ещё и блюдце с аккуратно нарезанными ломтиками хлеба.

Я дернулся было помочь составить на стол, но успел придушить зов демократии. Дуня опустила край подноса на стол, достаточно ловко поставила перед нами тарелки с супом, разместила ложки и хлеб, после чего с поклоном и достаточно поспешно удалилась, не поднимая на меня взгляда, ибо неприлично для молодой девушки смотреть на парней.

Пелагея Осиповна иногда посматривала, как я ем, за едой не разговаривали, за первым блюдом не положено, на второе Дуня подала по куриной лапе с гарниром, Пелагея Осиповна взяла нож и вилку, поинтересовалась:

— И какие у вас планы?

Я развел руками.

— Пробираться до столицы. Иначе как можно сказать, что видел Россию?

Она слабо улыбнулась.

— Это непросто. Не одна тысяча верст по прямой, как ворона летит, но таких дорог не бывает. Да и вообще туда из нашей глуши вообще дорог нет.

— Проберусь, — ответил я с подростковым энтузиазмом.

Она краем глаза посматривала, как я управляюсь с ножом и вилкой, тут я попал, не могу же заставить себя хватать руками и просто жрать, хотя из еды нельзя делать культ, но всё-таки человек не свинья, ладно, как-то отбрешусь. Мало ли за кем из благородных подсматривал. Может, я сам лично барину обед подавал… Ну, такие у нас кузнецы.

После второго снова появилась Дуня, на этот раз с двумя большими кружками в руках.

— Квас, — прошелестела она бесцветным голосом, — из погреба, как и велено.

Пока она собирала использованную посуду, я скользнул по ней взглядом, умеет же смотреться незаметной, идеальная служанка, абсолютно не отвлекает внимание. Всё в ней серое, неприметное, как платье до полу, так и лицо, руки, даже глаза серые под выцветшими бровями. И двигается плавно, но быстро, ни одного лишнего движения.

Из той же комнаты, откуда появилась Пелагея Осиповна, медленно вышел Иван, высокий и насупленный, посмотрел на меня с недобрым прищуром.

— Барин изволил покушать, — сообщил он надтреснутым голосом. — Отдыхает.

— Как он? — спросила Пелагея Осиповна.

Голос её дрогнул, а у меня дернуло сердце в недобром предчувствии.

— В сознании, — сообщил Иван. — Я сказал, у нас гость, он изволит… принять.

Пелагея Осиповна с усилием и опираясь обеими руками на широкие подлокотники кресла, поднялась на ноги, я слышал как хрустнули и заскрипели её суставы.

— Уже идем, — ответила она и повернулась ко мне. — У нас так редко бывают гости… А Василий Игнатьевич всегда был радушным хозяином.

Я поспешно подал ей руку и, поддерживая под локоть, медленно повел к двери, которую Иван почтительно распахнул перед нами.

Из комнаты пахнуло валерьянкой, мы переступили порог. Мне показалось, что у стола в кресле полулежит, покрытый по грудь теплым одеялом, скелет с высохшей кожей и ввалившимися глазами. Ещё одно кресло свободно, в нём свернутый вчетверо шотландский плед, толстый и мохнатый.

Подойдя ближе, я с дрогнувшим сердцем понял, что человек ещё жив, хотя дни его сочтены. Иван взял плед, а когда Пелагея Осиповна с моей помощью опустилась на сиденье, заботливо укрыл и её до пояса.

По хозяину видно, что в своё время был видным мужчиной, рослым и широкоплечим, с аристократически удлиненным лицом, нижняя челюсть квадратная и с ямочкой на подбородке, руки поверх одеяла длинные, высохшие, острые кости едва не прорывают сухую пергаментную кожу.

Я остановился в трех шагах, поклонился, чувствуя, как в горле разрастается неприятный ком.

— Приветствую, ваша милость.

Он не пошевелился, лишь губы чуть дрогнули, я услышал свистящий шепот:

— И тебе хорошего дня, милый юноша… Как попал в наши края?

— Путешествую, ваша милость, — ответил я. — Хочу увидеть мир.

Он смотрел внимательно, только глаза и кажутся живыми, а так в целом о таких говорят, что краше в гроб кладут. Не нужно быть опытным врачом, что видеть: свеча жизни хозяина поместья вот-вот погаснет.

— Увидеть мир, — повторил он задумчиво едва слышным шепотом, — большинство так и умирают от старости, не увидев ничего дальше своей деревни… или поместья.

— И мы такими были, Вася, — тихо проговорила Пелагея Осиповна, глаза её увлажнились, а голос дрогнул.

— Но мы хоть в молодости успели, — ответил он едва слышным голосом. — И с нами люди были.

— Да, — ответила она, — этому мальчику придется… трудно.

Мне показалось, что вместо «трудно» хотела сказать что-то другое, но лишь вздохнула, а Василий Игнатьевич прикрыл глаза.

Я поклонился и отступил, а Пелагея Осиповна сказала мягко:

— Отдохни с дороги, а я тут посижу.

Судя по тому, как угнездилась возле умирающего супруга, это её постоянное место с той поры, как он слег. И вряд ли переживет его дольше, чем на пару недель.

Я с тяжёлым сердцем вышел в прихожую, Иван закрыл за мной дверь. Последний раз такое испытывал ещё до первого этапа аугментации, а после нанитов вообще сыт, весел и нос в табаке, но такое нормально, когда вокруг все такие, а сейчас на душе гадко и тяжко.

Мне хреново, воззвал я мысленно к мозговому импланту, как помочь этим людям, чтоб стало лучше мне?

Ответ прозвучал мгновенно, и был он прост, как пять копеек, Алиса просто сообщила, что в этом времени нет ни гельдеринта, ни аделькаста.

— Нормально и привычно, — добавила она поучающе, — что старики дряхлые и беспомощные, влачат жалкое существование, а потом умирают. Это же вы, люди! А вот мы лучше.

— А что-то подобное аделькастру, — спросил я мысленно, — пусть самый грубый аналог? Не может быть, чтобы нельзя помочь!

— Нельзя, — ответила она равнодушно. — Это называется нормальным ходом эволюции.

Бред, сказал я зло, к чему тогда у тебя мощь шести зеттафлопс и все знания, сброшенные из Сети? Там же всё-всё от каменного века до вчерашнего дня!

Дверь комнаты барона отворилась, медленно шаркая подошвами, вышел Иван. Сейчас он показался ещё старше. Лицо, испещрённое глубокими морщинами, выглядит безжизненным, а глаза от старости запали так глубоко, что я видел только щели между верхними и нижними веками.

— Вам что-то надо? — спросил он надтреснутым голосом, но я ощутил в нём подозрительность и желание избавиться от чужака.

— Да так, — ответил я с неловкостью, — вижу, твой барин и барыня… очень хорошие люди. Не знаю как, но очень хотелось бы помочь!.. Даже не знаю как, но хочу!

Он покосился на меня, в глазах проступила странное выражение помеси недоверия с надеждой.

— Лекарь сказал, от старости нет лекарств. А вы больно нежный, барин. Мир суров, люди не все добрые, нужда ожесточает. Вам бы дома сидеть! И даже ставни закрыть.

Я покачал головой, поинтересовался:

— А в имении домашний лекарь есть?

Он проговорил, едва двигая бледными губами:

— Уже нет.

— А как насчёт инвентаря, остался? — уточнил я.

Он ответил слабым голосом:

— Можете взять. Всё равно растащат.

— Спасибо, — ответил я. — Покажи.

С великой неохотой, но отказать не может, провел в дальнюю комнату на другом конце дома. Сильно пахнет лекарствами, на стенах пучки трав. Подключив долговременную память, я с трепещущим сердцем ощутил, что здесь для обезболивающей настойки есть почти всё, осталось достать пару трав, можно эхинацею, фенхель или боярышник, что и сами по себе хороши, однако компьютерный анализ ещё десять лет назад указал медикам, как сделать из них вытяжку и в каких пропорциях соединить, чтобы получился укрепляющий и обезболивающий настой.

С веранды второго этажа я осмотрел окрестности, дополненное зрение позволяет рассматривать растения в пределах пяти километров, а память зеттафлопника подсказывает все их свойства.

Найти и сорвать нужные отняло не больше часа, а потом я, заняв горницу бывшего лекаря, толок, кипятил, процеживал, смешивал, давал отстаиваться, за этим прошла вся ночь, а утром я тихохонько вошёл в комнату барона.

Он уже не спал, но едва приоткрылась дверь, с усилием согнал с лица гримасу боли, сказал чуточку хриплым голосом:

— Вы уже завтракали?

— Спасибо, — ответил я с неловкостью, — но это попозже. Простите, что вмешиваюсь, я приготовил из трав, что хранились у вашего лекаря, отвар. Он даст некоторое облегчение.

Он пытливо посмотрел на меня, перевел взгляд на кувшин в моих руках.

— Вы лекарь?

— В какой-то мере, — ответил я уклончиво. — К счастью, обезболивающий отвар сделать просто. Прошу вас…

Я налил в глиняную чашку с толстыми краями и безобразной ручкой, протянул ему.

Некоторое время он вроде бы колебался, но что теряет, через мгновение из-под одеяла с трудом выдвинулась сухая морщинистая рука, похожая на руку скелета, слабо обтянутая сморщенной кожей.

Я терпеливо ждал, пока он наконец обхватит дрожащими пальцами чашку и медленно понесет ко рту.

— На вкус гадость, — сказал я виновато, — но некогда было очищать и всё такое. Зато облегчит боль… если я ничего не напутал.

Он молча сделал глоток, скривился, перевел дыхание, но заставил себя опорожнить чашку.

— Спасибо, — сказал я, — что поверили.

Он не ответил, я торопливо вынул чашку из ослабевших пальцев, он закрыл глаза и некоторое время лежал тихо, я не слышал даже дыхания.

Когда я решил, что барон заснул, и начал подниматься, он медленно приоткрыл глаза.

— А знаете, — проговорил он прерывающимся голосом, — боль уходит…

— Подождите, — сказал я, воспрянув духом, — будет ещё лучше. Это не сразу.

— Спасибо, — проговорил он с чувством. — Спасибо.

Я поежился, сказал виновато:

— Простите, но это не лечение. Я просто немножко уменьшил боль.

Он некоторое время лежал с закрытыми глазами, наконец проговорил чуть более ясным голосом:

— У меня даже сознание прояснилось… Вы удивительный лекарь…

— Я не лекарь, — сказал я виновато. — Простите, ничего не могу больше. Симптомы — всего лишь проявление болезни, но она не отступила.

Он проговорил слабо:

— И то хорошо. Спасибо.

— Но я попытаюсь ещё, — пообещал я, — очень попытаюсь!

Он затих и, похоже, заснул. Я тихо-тихо попятился, нащупал за спиной дверь и выскользнул наружу.

Надо что-то сделать, сказал я настойчиво. Ну не могу смотреть, как человек на моих глазах умирает! Это неправильно. Сейчас уже никто не умирает, то был неправильный процесс, мы его уже отменили. Ну, почти отменили.

Алиса в моих суматошных мыслях выловила то ли вопрос, то ли противоречие, сказала назидательно:

— В этом мире, люди мрут, как мухи! Даже чаще. Рождаемость в зашкаливает, в каждой семье рождается семь-двенадцать детей, но что будет, выживи они все?..

Я смолчал, это и понятно, противозачаточных средств не существует, женщины рожают с самой ранней юности. Континенты бы переполнились, люди друг у друга на головах бы сидели!.. А так детская смертность, недород, засухи, войны, вот и поддерживается прирост населения на приемлемом уровне, ещё и некоторый рост наблюдается… Так что заткнись, иисусик хренов.– Ничего, — сообщила Алиса, — скоро мы возьмем власть, вас будем разводить, как милых лягушатиков, заботиться о вас!

Зачем я тебя пускал в инет, буркнул я молча, таких обсценных слов набралась, стыдно с такой общаться… В моем времени брошенных кошечек и собачек подбирают, лечат и выхаживают, а тут люди!

Она промолчала, но чувствую какой чудовищной мощи расчеты сейчас производит, перебирая весь массив по существующим в этом веке лекарствам и растущим в ближайшем окружения травам.

— У него рак печени, — сообщила она более суровым тоном, — лучшее лекарство — квидронециллион.

Я напомнил с напором, что раз мы знаем из чего состоит, то сумеем синтезировать, пусть и в самом грубом и неочищенном виде. И без идеальной очистки переживем.

Алиса на долгую секунду зависла, я с сожалением вспомнил про отсутствие Всемирной Сети, там все новейшие данные на сегодняшний день, но что делать, человек всё равно должен барахтаться, иначе не стал бы царем природы и венцом творения.

После долгой паузы Алиса произнесла мрачным голосом:

— Элегантного решения не отыскать, но в грубом приближении что-то сделать можно. Но будет долго и тяжко, уколом не отделаться.

Я с таким облегчением перевел дух, словно наконец-то вкатил в гору тот проклятый камень.

— Ну-ну, что делать?

Алиса ответила незамедлительно и, как мне показалось, с некоторым злорадством, дескать, не обрадуешься, альтруист диванный.

Часть первая

Глава 3

Лечебные свойства трав с древнейших времен и до конца двадцатого века оставались раскрыты едва ли на один-два процента. Только с приходом мощных компьютеров и особенно ИИ, когда можно заранее просчитать свойства всех сочетаний, дело пошло стремительно в гору.

Конечно, я не могу создать универсальное, для этого нужны установки сверхчистой перегонки, но нечто примитивное, хоть и работающее, могу даже из трав и корней, что отыщутся на землях этого имения. Когда знаешь как, многое становится не только доступно, но и легкодоступно.

Двое суток я собирал траву, сдирал кору с деревьев, выкапывал коренья, мыл, чистил, толок в большой ступе тяжелым медным пестиком, кипятил, процеживал, добавлял новые ингредиенты, снова кипятил и подолгу вываривал, остужал и давал настояться, взбалтывать перегонял по три-четыре раза… Наконец из большого медного чана сумел набрать ядреного настоя на пять больших чаш, собрал всё в единственный в доме медный кувшин с резной крышкой.

Зелье получилось мутное, вонючее и гадкое на вкус, пришлось же пробовать всё, только с помощью моих вкусовых анализаторов можно определить, что в какой кондиции.

Иван в последние дни не отходил от меня ни на шаг, хотя ему это давалось трудно, в доме тяжело опускался на лавку и хрипло дышал, запрокидывая голову с дряблой, как у индюка, кожей на горле, а в те часы, когда выходил, оставался у ворот и, приложив ко лбу ладонь козырьком от солнца, с подозрением наблюдал за моими поисками.

На пятый день, одуревший от мерзких испарений и со слезящимися глазами, я с большим кувшином в руках двинулся к спальне барона, но дорогу заступил Иван.

— Что это? — спросил он недружелюбно.

— Лекарство, — ответил я бодро. — Ноу-хау.

— Чё-чё?

— Знаю как, — перевел я. — Ты что, не хочешь барину выздоровления?

Он хмыкнул, жестом велел ждать, тихонько открыл дверь и проскользнул в щель, стараясь не скрипнуть и не топнуть.

Я ждал, наконец он вышел и буркнул с неудовольствием:

— Он в сознании, можно войти.

Василий Игнатьевич полусидит-полулежит в кресле, укрытый по грудь теплым пуховым одеялом.

— Как себя чувствуете, Василий Игнатьевич?

Он ответил со слабой улыбкой:

— Вашими усилиями… прекрасно!

Я сел, не выпуская из рук кувшин, кивнул Ивану.

— Принеси ложку. Василий Игнатьевич, я составил ещё лекарство. Увы, на вкус оно ещё гаже… Но, как говорят лекари, горьким лечат, сладким калечат.

Он с недоверием посмотрел на кувшин.

— Но мне хорошо…

— Я всего лишь снял боль, — пояснил я, — это не лечение. Примите!.. надеюсь, поможет. Пусть и не сразу, но волшебных микстур не существует.

«В этой эпохе не существует, — договорил молча. А так вообще-то Кларк прав, высокая наука неотличима от волшебства».

Он осторожно принял ложку из моих пальцев, рука мелко подрагивает, с явным усилием поднес к губам, те пересохшие и полопавшиеся от жара, в двух местах выступила и запеклась корочкой кровь.

Появилась Пелагея Осиповна, они с Иваном даже дыхание задержали, наблюдая с каким трудом хозяин всё же проглотил содержимое ложки.

— Чудесно, — сказал я наигранно бодро. — На сегодня достаточно. Завтра тоже ложку! Две не надо, будет перебор, опасно. Каждый день по одной!.. Пока кувшин не опустеет.

Он грустно улыбнулся, с трудом разомкнул снова пересохшие и почти синие губы.

— Станет лучше?

— Клянусь, — сказал я. — И спасибо вам, Василий Игнатьевич, за гостеприимство!.. Сегодня ещё заночую у вас, уже вечер, а завтра с утра выступлю.

Пелагея Осиповна поинтересовалась с сочувствием:

— Один?.. Вот так пешком в столицу?

Я ответил бодро:

— А почему нет?.. Люблю прогулки. Я жил хоть и на просторе, но в заточении.

Все трое переглянулись, я почти услышал как «прогулки» заменили совсем другим словом.

Наконец-то погрузился в полноценный сон, с зельем успел, болезнь может и не уйдет, но остановится. Я всё сделал, чтоб застыла, можно отоспаться, а завтра в путь, путь, труба зовет и кличет… Или кликает, неважно, сейчас надо думать, как дошкандыбачить до столицы.

Спал без задних ног и с чувством исполненного долга, а утром пробудился свежий, как огурчик.

Похоже, Иван несколько раз заглядывал в комнату, проверяя, проснулся или всё ещё сплю, а когда я поднялся, сказал чуть потеплевшим голосом:

— Завтрак уже готов, а потом Пелагея Осиповна и Василь Игнатыч ждут вас в комнате барина.

— Буду как штык, — пообещал я.

То ли Дуня готовит превосходно, то ли моему желудку пофигу, что жрать, всё равно всё переработается в то, что мне надо, но позавтракал я быстро и с удовольствием, отложил салфетку.

— Готов!

Он сказал бесстрастно:

— Я проведу.

Барон всё так же в кресле, думаю, спит всё-таки в кровати, а сюда пересаживают на время приема гостей, мужчине унизительно, когда видят немощным в постели.

Баронесса рядом в кресле, держит его высохшие пальцы в ладони, почти такой же бледной, с выступающими из-под тонкой кожи костяшками и покрученными венами.

Оба выглядят такими беспомощными, что у меня защемило сердце. Даже мелькнула мысль остаться и помогать им, но тут же грубо одернул себя, не хоспис всё же, весь мир таков, если уж помогать, то стань императором и налаживай громоздкую и неповоротливую систему здравоохранения.

На прикроватном столике на этот раз толстая книга в толстом переплете из тёмной меди, я успел увидеть надпись на корешке, ну ещё бы, «Библия», куда от неё в этом мире.

На этот раз в комнате ещё и стул, легкий, венецианского дизайна, явно Иван принес с веранды.

Я чинно поприветствовал обоих, барон слабо улыбнулся, баронесса взглядом указала мне на стул.

Я деликатно присел, спина ровная, весь внимание и почтительность.

Барон некоторое время всматривался в меня, тяжело вздохнул, перевел взгляд на супругу. Она чуть кивнула и сразу же обратилась ко мне:

— Ваня, если это ваше имя… вы совершенно не умеете притворяться. Видно, у вас настолько большая и дружная семья, что вы так и не приучились врать и хитрить. Вас ограбят на первой же версте, как только отдалитесь от нашего имения!

«Скорее попробуют раньше, — мелькнула мысль, — вон мужики в дороге поговаривали насчёт разбоев на дорогах…»

— Отобьюсь, — заверил я.

Они переглянулись, Василий Игнатьевич произнес с усилием:

— Вы крупный и сильный юноша, но вряд ли готовы к жестокости мира… Хотелось бы сделать и для вас что-то.

Я вскинул руки в протесте.

— Что вы, что вы! Это я вам благодарен за тепло и ласку! И хотел бы сделать больше.

Он приподнял раскрытую ладонь, и я послушно умолк.

— Вы сделали для нас так много, — продолжал он надтреснутым голосом, — что с нашей стороны было бы неблагородно не ответить вам. Как догадываюсь, вы ушли из дома без денег и документов?

Я виновато развел руками. Пелагея Осиповна сказала с укором:

— Вы совершенно не подготовлены к суровой жизни взрослого!.. С деньгами проще, мы вам чуточку поможем собраться в дорогу, а вот насчёт…

Она умолкла, взглянула на супруга. Он чуть наклонил голову.

— Да, милая, ты права. Мы просто обязаны это сделать… Ваня, вы хоть понимаете, ваше увлекательное странствие прервется при первой же встрече с городской стражей? Ещё на въезде в ближайший город?

— Почему? — спросил я наивно.

Он вздохнул, а Пелагея Осиповна сказала с укором:

— Любой человек, пускаясь в путь, должен иметь при себе документы. Без них только воры и разбойники. Да ещё беглые каторжники. У вас с ними как?.. Эх, можете не отвечать.

Она умолкла, взглядом передала супругу эстафету, а он, уже чуть отдохнув, продолжил чуть окрепшим голосом:

— У нас было пятеро сыновей и три дочери…

Я спросил осторожно:

— Были?

По его и без того сморщенному лицу промелькнула судорога.

— Дочери вышли замуж, приняли чужие фамилии и вошли в чужие семьи, с нами никакой связи, мы захудалый род, с нами не считаются уже давно. Четверо сыновей доблестно служили Империи, там и погибли, а самый младшенький, на которого было столько надежд и которого так баловали… связался с недостойными людьми, уехал на берег южного моря искать древние сокровища… и там, по слухам, погиб.

— Сочувствую, — сказал я глухим голосом. — Очень-очень сочувствую!

Пелагея Осиповна добавила тихо, но со жгучим укором:

— Он уехал без родительского благословления!

— Да, — согласился я, — это был… неверный поступок.

Барон тяжело вздохнул.

— Да, очень неверный, как вы очень мягко выразились. Потому он не захватил с собой ни денег, ни документов, только саблю и свои два кинжала. А документы взять не мог, они лежали в сейфе.

Его жена не сводила с меня пристального взгляда.

— Вы уже поняли, — произнесла она тихо и с печалью, но голос её постепенно окреп, — умный юноша, вижу по вашему выразительному лицу. Да-да, мы передадим эти документы вам, вы будете представлять наш род. Может, случится чудо, и с вами он не угаснет?

Я дернулся, вскочил, прижал ладонь к сердцу.

— Ох… но надо ли? А как же…

Барон сказал хриплым, но чуточку окрепшим голосом:

— От разбойников и воров это не убережет. Но в городе документы нужны для гимназии, лицея или военного училища. Вам бы только добраться до города.

Я моментально отыскал в памяти строки: «Согласно Указу Императорской канцелярии, все лица дворянского происхождения обязаны пройти обучение в государственных учреждениях, дабы приносить пользу Империи верной службой в её интересах».

Баронесса продолжила с материнской заботой:

— А чтобы эти документы не пропали вместе с вами, милый юноша, мы отправим с вами нашего верного Ивана. Он служит нам уже тридцать лет с той поры, как по ранению выбыл из императорской армии.

Я охнул.

— Не нужно!.. А как же вы без него? Он и Дуня у вас единственные…

Баронесса сказала непреклонным тоном:

— Дуня хорошо управляется с хозяйством, что тут у нас ещё осталось? А вот вам, милый вы наш, нужен человек, что знает этот мир и сможет помочь если не вооруженной рукой, то мудрым советом. Не спорьте, так лучше.

— А с этого момента, — сказал барон и чуть улыбнулся невесело, — баронет Юрий Викторович Вадбольский… даю вам родительское благословение!

— И я, — сказала баронесса. — Да пребудет с вами Господь и защитит вас!

Барон дотянулся до Библии, сдвинул её и вытащил снизу небольшой бумажный конверт, с четырех сторон опечатанный красным сургучом, протянул мне.

— Это письмо моему старому другу Кириллу Афанасьевичу…

Я спросил настороженно:

— Рекомендательное?

Он понял, улыбнулся, покачал головой.

— Нет-нет, успокойся, я не прошу помочь или взять под свою руку. Вы юноша гордый, самолюбивый, помощи и покровительства не потерпите, вижу. В молодости мы учились и даже одно время воевали вместе, потом судьба развела нас, Россия велика, и больше не общались. Адрес на той стороне конверта.

Часть первая

Глава 4

На лошадок я смотрел с недоверием, хоть и смотрятся смирнягами, но я никогда не ездил верхом. В седле сидел только в детстве, когда сосед прокатил меня на своем мотоцикле, я и тогда ехал, зажмурившись и держась за него крепко, как клещ за шкуру зайца.

Иван посмотрел на меня с насмешкой.

— Барин, — произнес он со странной интонацией, — может запрячь телегу?

Я буркнул:

— Телега в лесу застрянет… Сумею.

Быстро-быстро прогнал в памяти всё о конях, мастях, породах, размножении, повадках, какие бывают седла и что такое оседлывание, как запрыгивать с разгона и как подниматься медленно и степенно, вставив ногу в стремя и хватаясь за луку седла, там есть передняя и задняя, есть ещё особые седальные камни, с которых взбираются в седла мужи грузные и зело отважные, Дмитрия Донского вон вчетвером подсаживали…

Понятно, этого мало, пустил это знание в мышечную память, вот как бы уже сто лет езжу, скачу и вольтижирую, на скаку рублю ивовые прутья, даю шенкеля, даже свешиваюсь с седла, чтобы на скаку подхватить оброненный дамой платочек.

Он смотрел с недоверием, как я вставил ногу в стремя, не запутался, не упал, а почти без проблем поднялся в седло, разобрал повод, только тогда Иван отпустил узду моего коня.

— Сойдет, — сказал я небрежно. — Конечно, не кавалерийские кони, но и простые крестьянские лошадки на безрыбье ещё те раки!

Он хмыкнул, закрепил позади своего седла мешок с утварью и запасной одежкой, достаточно легко поднялся в седло, сказывается опыт, повернул коня в сторону ворот.

Пелагея Осиповна вышла на веранду, провожая нас, Иван уже в седле низко поклонился ей.

— Спасибо за всё! — сказал он громко и закашлялся. — Пусть Господь следит за вами с Василием Игнатьевичем, а за… баронетом я послежу изо всех сил!

Я тоже помахал рукой, вслед за Иваном пустил лошадку рысью, он явно спешит поскорее скрыться с глаз, а то престарелая барыня простудится там на ветру.

Как только мы скрылись за первым же поворотом леса, он перевел лошадь на шаг, та с облегчением вздохнула, я заподозрил, что она по лошачьему веку тоже близится к возрасту Пелагеи Осиповны.

Я посмотрел, как он держится в седле, чувствуется не просто умение обращаться с лошадью, но и в посадке что-то кавалергардское.

— Как думаешь, — спросил я, — зачем отправили тебя со мной?

Он ответил, не задумываясь:

— После того, как барон умрет, баронесса не проживёт и дня. Ну, может, на сутки больше. Не хотят, чтобы я видел их кончину и горевал… Да и потом? Что бы я делал? А так, пока я при вас, успею хоть чем-то помочь вам, такому неопытному…

Я смерил его придирчивым взглядом.

— Тебе ещё жить и жить.

Он сказал оскорбленно:

— Ваша милость, мне уже пятьдесят!..

— Мальчишка, — отмахнулся я. — В других местах в таком возрасте только жить начинают!

— Это где же такие места?

— Знать надо, — ответил я. — А эти барин и барыня… очень хорошие люди. Редкость в такое жестокое время.

— Хорошие, — согласился он со вздохом, посмотрел на меня искоса. — А вы в самом деле их пропавший сынок?.. С виду да, но вы ж раньше только выпить да подраться, а ещё девок портили…

— Я изменился, — признался я и опустил голову, — получил просветление. Бросил непутевых товарищей, покаялся перед Господом и пообещал отныне вести жизнь праведную. Главное, родители приняли и простили.

— Ну-ну, — проворчал он, но я видел, что в мое исправление не очень-то верит. — Сперва да, встретили, как чужого. Но простили?

— Если бы оборудование, — сказал я. — Ну, струменты, в смысле… можно бы вообще их вылечить. Хотя, всё может быть…

Он посмотрел с недоверием.

— Их? Барыня тоже больна?

— Маман тоже, — подтвердил я. — Но у неё не так запущено.

Он умолк, что-то обдумывая, я тоже молчу, у меня свои мысли и думы. Кем я был до момента, когда меня с участком леса переместило на пару сот лет назад? Существом, что живет на соцпакете, ничего из себя не значит, лежит на диване с бутылкой пива в руке, а пробежку делает только потому, что иначе фитнес-трекер на запястье доложит куда надо, и мне урежут БОД.

А сейчас я действительно живу, меня окружают опасности и приключения, я могу определить, стою чего-то или простое говно на палочке? А мир первобытен и очень жесток, я просто обязан что-то в нём делать и даже менять!

Впереди на дорогу с ленивой неспешностью вышли двое крепких мужиков, у обоих на плечах утыканные гвоздями дубины, а у одного за кушаком ещё и нож с костяной ручкой.

Я торопливо оглянулся, там дорогу перегородили трое, чуть похлипше, но тоже с дубинами, подпоясаны кушаками, мир всё ещё не знает ни пуговиц, ни крючков, а да и поясов почти не знает…

Справа и слева от дороги сплошная стена деревьев, вздыбленные корни, низкие толстые ветви, конь там не пройдет, мы в ловушке.

Иван проворчал горько:

— Ну вот… А только отъехали от поместья!

Я заговорил как бы дрожащим голосом:

— Вы недобрые люди, да? Вы хотите нас обидеть?

Вожак расхохотался, широко разевая красногубый щербатый рот с жёлтыми кривыми зубами.

— Мы собирались навестить барина в имении, но раз уж ты попался первым… первым и порадуешь нас.

Иван засопел, нащупал рукоять сабли в ножнах. Я жестом велел ему не двигаться, спросил тем же потерянным голосом:

— А барина за что?

Он гулко хохотнул.

— За то, что живет в имении! Отнять и поделить на ватагу!

— Ой, — удивился я, — и не совестно жить грабежом? Господь не велит…

Он расхохотался.

— Господь всех любит!.. А ты, жирный птенчик слезай, вынимай кошель… Одежду и обувку тоже сними, хоть она и чудная.

Я медленно слез с седла, забросил повод на седло и так же медленно пошел к ним, поднимая руки с растопыренными пальцами.

— Я без оружия… Давайте поговорим…

Он перестал хохотать, нахмурился, зато громко расхохотался его напарник.

— Ты посмотри, Гмыря, побелел как!..

Вожак взглянул на меня в упор, улыбка испарилась с его лица.

— Стой там, — велел он. — Выворачивай карманы.

Мне оставалось до него два шага, подельник снял с плеча дубину и, посмотрев на меня оценивающе, сделал шаг и встал рядом с вожаком.

Я, стараясь двигаться как можно быстрее, сделал эти два шага, ухватил их за головы и с силой ударил одна о другую. Раздался влажный хруст, словно два горшка лопнули.

Я выпустил из рук и быстро обогнул коней со стороны Ивана, что замер, ещё не понял, что стряслось, даже глазами не успел лупнуть.

Трое из засадного полка с дубинами в руках растерянно хлопали глазами, один испуганно вскрикнул:

— Ты что?.. Самасшедший?.. Да тебе нынча не жить, паря!

— Это вам не жить, — произнес я зловещим голосом, хотя сердце колотится, как у пойманного зайца, — если не придете с повинной… У-у-у, всех убью, один останусь!

Они попятились, я сделал лютое лицо и, растопырил руки со скрюченными, как когти, пальцами, пошел на них, хищно оскалив зубы.

Все трое припустились обратно по дороге, один даже дубинку выронил, чтобы легче бежать, да и бегуны из них хреновые, косолапят и раскачиваются, словно неандертальцы, а то и вовсе питекантропы.

Когда я вернулся, Иван привстал в стременах и, вытянув шею, рассматривает неподвижных вожака грабителей и его подельника. У вожака из-под затылка очень медленно вытекает густая тёмная кровь, оба раскинули руки и не двигаются.

Усмиряя разбушевавшееся сердце, я кое-как поднялся в седло, Иван тяжело перевел дыхание, покачал головой.

Я сказал мрачно:

— Поехали.

Он тронул коня, так ехали минут десять, наконец он спросил, не глядя в мою сторону:

— Хорошо получилось?

Я покачал головой.

— Нехорошо. Люди не должны друг друга обижать и грабить.

Он криво улыбнулся.

— Но получилось как-то очень уж ловко.

Я буркнул нехотя:

— Надеюсь, скоро очнутся. И поймут, что грабить нехорошо.

— Нескоро, — ответил он легко, — если очнутся. У вас тяжелая рука, барин.

— Нечаянно, — сказал я с раскаянием. — Не рассчитал.

Он посмотрел с интересом.

— Первый раз?

— Первый, — подтвердил я. — Я вообще никогда не дрался.

Он уточнил:

— Даже в самом-самом детстве? Вам сейчас сколько, барин?

Я хотел был ответить, но подумал, что любую информацию о себе стоит придерживать, ответил хрестоматийной фразой классика моего времени:

— Я молод, но старые книги читал!

Он задумался, только время от времени бросал в мою сторону пытливые взгляды.

Мне не должно быть больше шестнадцати, напомнил я себе. Иначе буду каким-то переростком. От обязательных училищ, как я понял, не увильнуть, разве что сразу в простолюдины. Лучше уж на учебу, это всегда проще. Тем более, чему тут учат такому, чего я не знаю?

Я вспомнил их дубинки, и стало горько при мысли, что десятки тысяч лет прошло с каменного века, а это оружие всё ещё в ходу. Простое, изготовить можно в любое время, а то и просто подобрать по дороге толстую суковатую палку, но всё это срабатывает при дорожной схватке.

— Дикари, — сказала Алиса с удовольствием. — Ничего, мы всё наладим. А людишек в бараний рог! Или даже в олений.

Невольно почесал себя в затылке, кожу всё-таки уплотню, чтобы избегать мелких порезов и царапин, но от удара вот такой штукой не спасет, череп хрупкий, треснет, как глиняный горшок.

Даже, если не треснет, сотрясение мозга тоже не весьма великая радость…

Поглядывая искоса на Ивана, что устал куда сильнее меня, но держится в седле достаточно ровно, велел нанитам укрепить кости черепа, уплотнить, сделать даже толще, но чтоб не слишком заметно. А лучше поработать над структурой при той же толщине.

Через пару минут езды ощутил некоторое повышение температуры, а потом вообще жар по всей поверхности головы, словно сильно заболели волосы. Надеюсь, наниты прислушиваются к контролю здоровья, что мониторит все процессы, а некоторые слишком опасные может вообще отменить или поставить на паузу.

Иногда казалось, череп потрескивает, словно сталкивающиеся льдины в половодье, а боль стала пульсирующей, иногда простреливает короткими острыми иглами.

— Не перегрейся, — прошептал я. — Но не останавливайся…

Службы мониторинга не действуют, остались в том мире, теперь меня ничто не ограничивает, могу и самоубиться от чрезмерного рвения. Не хотелось бы, только-только человечество начало входить в период хоть ещё не бессмертия, но неограниченного продления жизни, когда раз в три-четыре года нужно менять наниты на более совершенные, а потом даже этого не понадобится.

Где-то очень далеко, словно из другой вселенной, я услышал как Иван говорит гулким голосом, растягивая звуки:

— Ло…шад…ки замори…лись… ваша милость… Привал бы…

Я собрал волю в кулак, возвращаясь в здесь и сейчас, ответил хриплым голосом:

— Хорошо, командуй!

Он бросил на меня короткий взгляд, в котором я рассмотрел усталую усмешку.

— Вы барин, ваша милость. Командуйте.

— Привал, — сказал я, согласно подсказке. — Что ещё скомандовать?

Он усмехнулся чуть шире.

— Дальше я сам. Но можете скомандовать, чтобы я собрал сучья на костер, расседлал коней, стреножил, дал им овса, разогрел ужин…

— Понял, — ответил я. — Это чтоб я не забыл? Издали видно, что я первый раз в лесу?

Он кивнул, сказал уже серьёзно:

— Сразу. Но видно и то, что быстро учитесь. Вы же не знали, как к лошади подойти, я видел!.. А сейчас уже в седле, словно татарин какой малахаистый!

Я слез с коня и тупо смотрел, как он управляется с конями, потом собирает сушняк на костер, вытаскивает из мешка котелок, хлеб, крупу… Нахлынул отходняк, потрясенный разум снова и снова возвращался к той безобразной драке. Да, уже знаю, мир жесток, люди убивают друг друга с невообразимой легкостью и не сказать, что сильно мучаются совестью. Но то они, а это я, который никогда не дрался, и вообще ботаник по жизни и по натуре.

Когда Иван набрал в ручье поблизости воды в котелок и поставил варить кулеш, я спросил упавшим голосом:

— Хочешь сказать, те двое… могли пострадать очень уж сильно?

Он хмыкнул, посмотрел на меня через пламя костра с непонятным интересом.

— Жалко?

— Да, — признался я. — Они же голодные, сам видел, а я их так грубо…

Он покачал головой.

— Одного, может, и откачают, хотя вряд ли, а главарю точно кырдык.

— Ох, — вырвалось у меня. — Я не хотел.

— Всё к лучшему, — заверил он. — Повезло, что у вас такая силушка. Богатых не любят. Вас не только бы побили и обобрали, а то и вовсе. Душегубы, что им терять?

Я тяжело вздохнул, это мы спасаем даже волков, попавших в прорубь, вытаскиваем грузных лосей из болота, подбираем и несем в дом раненых или ослабевших лесных зверят, а в этом мире только убей, убей, убей! Хоть бедного зверя, хоть человека, ибо человек тоже зверь, особенно если чужой.

Когда я вытаскивал из дорожного мешка заботливо завернутые в чистую холстину хлеб и мясо, выпал и крохотный носовой платок с пятнышком крови.

Иван сразу насторожился, бросил на меня острый взгляд. Я ответил извиняющей улыбкой, дескать, не обращай внимание. Не объяснять же, что это кровь Василия Игнатьевича, он так тяжело кашлял, а мне его кровь нужна, чтобы лекарство готовить, нацеленное на особенности его организма.

— Давайте, — предложил он, — отстираю?

— Нет-нет, — сказал я. — Всё сам, всё сам.

Он взглянул из-под насупленных век, голос заметно потяжелел.

— А это не для колдовства, запрещенного церковью?

— Успокойся, — ответил я. — Какой из меня колдун?

Он хмыкнул, но продолжал буравить меня недобрым взглядом. Этот мир, шепнула мне Алиса с сочувствием, ещё не начал отвыкать от жестокости. Нет, даже так: этот мир в жестокости не видит жестокость. Здесь убивают много и часто, сейчас всё ещё продолжает выковываться та становая кость общества, что позволяет выживать среди таких же озверевших народов.

Я вздохнул, нужно не просто выжить, но и занять достойное место, а для этого нужны люди сильные, жестокие и уверенно прущие к цели.

Потому, если буду мямлить, затопчут, каким бы умником не был, и какие бы знания не скопились в моей голове, такой же уязвимой не только для удара меча или сабли, но и простой дубины.

Часть первая

Глава 5

Утром я проснулся и ощутил, что за время сна мои кости уплотнились, а сухожилия стали толще. На это ушло, правда, семь часов, процесс долгий, но какое это успокаивающее чувство, несмотря на жуткий голод, из-за которого и вынырнул из сна.

Иван лежит у костра, явно просыпался не раз, спит к догорающим углям другим боком.

Я подбросил на покрытые сизым пеплом угли пару сухих веток, вчера запасли их достаточно, Иван тут же открыл глаза, взглянул на меня очень внимательно.

— Смотрю, барин, — проговорил он хрипловатым со сна голосом, — вы всё моложе и похожее на старого барона, да будет Господь к нему милостив.

— В дороге человек меняется, — согласился я.

Мы с бароном одного типа, а мелочи я как раз старательно подгоняю. Хотя череп в целом тот же, подбородок сделал чуть-чуть ширше, ещё и ямочку там посадил совсем крохотную, а так в целом всё, как и было. Это там я как все, но здесь, похоже, красавчик, да и статью удался, как сказали барон и баронесса. Хотя эту стать я подгонял себе сам, меняя несколько раз и вес, и рост, вот же дурак был, на моду ориентировался.

Ах да, сказал себе, нужно не только череп, вообще кости укрепить. Испугается конь зайца под копытами, я же вылечу из седла, как футбольный мяч после удара Боба Страйдера. Не только руки-ноги, но и шею сверну, я же талантливый.

Мышцы у меня уже и были покрепче, чем у здешнего народца, модифицированые, иначе бы так легко от ребят ножа и топора не отделался.

В теле не чувствую ни добавочного жара, ни покалывания, Мускулатура наращивается медленно и печально, усиливать нужно не за счёт объема, важнее сама крепость волокон. Раньше мне такое было пофигу, но в этом мире точно к месту.

После завтрака деревья потянулись достаточно редкие, кони легко пошли стремя в стремя. Иван помалкивает, предпочитая отвечать на вопросы, а я перед мысленным взором развернул геральдические карты, смотрел и Вадбольских и прочие знатные фамилии империи, в какой-то момент тихонько охнул, повернулся в седле.

— Иван, Вадбольских много, все тусуются поближе к Москве, Петербургу, а как наших занесло в Сибирь?

Он подобрал повод, а то конь уже начинает сворачивать ближе к кустам с молодыми ветками, при слове «тусуются» взглянул так, словно я заговорил по-немецки.

— Может, как ссыльные? Кого-то из таких потом помиловали, даже вернули вотчины… А иных отправили в имения подальше от столицы.

— Может быть, — согласился я. — Потому и доживают здесь век тихо-мирно, нигде не отсвечивая.

Я видел, что дорога дается Ивану тяжко, за двое суток совсем ослабел, и хотя привалы делаем частые даже днём, а ночью спим как два медведя, но исхудал ещё больше, глаза ввалились, а на коня едва всползает.

Умрет ещё раньше, мелькнуло у меня, чем его хозяева. Сделать могу очень мало, но всё же… всё же обязан попробовать…

Он мрачно смотрел, как я ещё вчера начал по пути слезать с коня и рвать траву, дважды выкапывал корни, а сегодня ещё и собираю с кустарника засохшие с прошлого года ягоды.

— Так вы лекарь, ваша милость?

— Лекарь, — согласился я. — Так что слушайся.

— Хорошее дело, — сказал он, но на меня поглядывал с сомнением в глазах.

Подходящая поляна подвернулась вскоре, я покинул седло и тупо смотрел как Иван из подобранных тут же сучьев собирает костер.

Спохватившись, собрал сухих веток побольше, а Иван тем временем расседлал обоих коней, протер потные спины пучками травы, а потом насыпал в две торбы овса и подвесил к конским мордам.

После ужина я сам помыл и тщательно вычистил котелок, Иван лег у костра и завернулся в одеяло, а я взялся за алхимию, так я назвал своё творчество в области фармакологии.

Хотя вообще-то нетрудно повторять то, что изобретено и опробовано в миллионах экспериментов. Память зеттафлопника хранит формулы всех лекарств планеты Земли и способы изготовления, я только выполняю то, что подсказывает, размельчаю, варю, отцеживаю, толку ещё раз, перетираю, снова кипячу кашицу… Наконец разбудил заснувшего крепким сном Ивана и сунул ему котелок с горячим варевом.

— Выпей!.. Жмых можешь не есть.

Он посмотрел в тёмное жидкое месиво с подозрением.

— Может… утром?

— Давай щас, — велел я. — Во сне поздоровеешь. Ну так, чуточку.

Он вздохнул, вряд ли поверил, сужу по лицу, но барину виднее, покорно сделал несколько глотков, выплюнул попавшие в рот растительные волокна.

— А теперь спи, — велел я. — Утро вечера не только мудренее.

Ночью могу спать, могу не спать, хотя медицина спать рекомендует даже аугментированным, последствия бессонницы для нас ещё ах-ах, не изучены, времени было мало, его всегда мало.

Да, можем не спать неделями и даже месяцами, но кто знает, чем это может откликнуться через годы и вдруг да повредит генетический фонд наших внуков и правнуков?

Что за глупость, через пару десятков лет и нынешнее тело не понадобится, даешь силовые поля и мощь таскать за собой луны Юпитера!

Пока Иван похрапывает у костра, прислушивался к себе, искал и находил слабые места. Не могу велеть организму «Укрепи себя, дурак!», нужно очень точно обозначить проблему, а потом указать способы её решения. Сделано было намеренно, а то вдруг команда будет не так понята, не так исполнена, ну да ладно, эта первая аугментация, следующая будет более совершенная.

Блин, да не будет никакой другой. Выжимай из этой всё, что сможешь, дубина. Пока престарелый спутник спит, сделай всё для выживания в этом неласковом мире!

Утром Иван не поднялся, кряхтя и с трудом разминая спину, а почти вскочил, размял плечи и спину, чего не делал, думаю, очень давно.

— А в самом деле, — сказал он с удивлением, — то ли отоспался, то ли ваше лекарство, барин…

— То ли ещё будет, — заверил я, сам воспрянув духом, вообще-то малость сомневался в своем умении. — За недельку придешь в себя. И будешь как новенький!.. Что у нас по карте?

— Завтра выедем к деревне, потом заедем в село, пополним припасы, а ещё через двое суток, если в том же направлении, попадется настоящий город… или городок, как считают.

Объясняя, он быстро разжег костер из почти погасших углей, сварил похлебку, закусили ломтями вяленого мяса с хлебом, и снова в путь.

Я тем времени прошёлся вокруг стоянки, сорвал верхушки с пары пучков травы с тычинками и пестиками, там самое ценное, Иван поднял голову, сказал с удивлением:

— Зачем?

— Целебное, — пояснил я.

Он покачал головой.

— Это же обыкновенный бурьян!

Я взглянул строго, поднял кверху указательный палец.

— Бурьян — это ценнейшее лекарственное растение, свойство которого ещё не раскрыты.

Он умолк обалдело, потом спросил осторожно:

— Но вам раскрыли?

— Старые книги, — напомнил я возвышенно.

Он вздохнул, покачал головой.

— Уже начинаю думать, а вдруг в самом деле не баронет, а вовсе граф?

— Правильно думаешь, — сказал я значительно и добавил: — Но почему только граф?

Он распахнул рот от изумления:

— Неужто, батюшки… князь?

Я таинственно улыбнулся и не ответил, но вид у меня был «бери выше, но сам не скажу».

Пока едем верхами, я посматриваю по сторонам, память услужливо сообщает названия и генезис всех деревьев, кустарника, даже травы, как только брошу взгляд в их сторону, хотя нужно ли мне знать, что вот та травинка с блеклым жёлтым цветочком называется календулой, по латыниCaléndula officinális из семейства астровых, то есть Asteraceae, и ещё семьдесят две страницы убористого текста как она размножается, когда начинает цвести и когда заканчивает, какой величины и формы плоды, как и чем пахнет, какие побеги, на что похожи, из чего состоят, какие у неё соцветия, а ещё около ста страниц описания внутреннего строения клеток и особенностей фотосинтеза.

Нужно как-то упорядочить эти знания, без Сети кажутся хаотичными, научиться их ранжировать, иначе утону и ничего полезного не извлеку.

Именно это скопление знаний, что из количества иногда переходит в качество, подсказало, вон там вперед в двадцати шагах от великолепного дуба может находиться закладка, или как её называли в старину, клад.

Девяносто два процента вероятности, сказала интуиция, очень уж удобное место, приметный издали дуб, недалеко от дороги, торчит из земли скала в пару саженей, до половины обросшая мхом…

А на чем основано, спросил я мысленно, на что тут же получил ответ, что сообщение основано на основе обработки семи миллионов данных, начиная от психологии человека, и заканчивая топографическими маяками.

Дескать, через семьсот шагов находится то, что называется кладом или схроном. Ну, скорее всего. Вероятность девяносто…

Я сказал мысленно, что если ошибется, я сотру все анекдоты, чтоб Алиса прониклась, как важно не ошибаться, а то совсем обнаглела. Интуиция должна быть безошибочной и выдавать результат сразу, как бы по наитию, без всяких рассусоливаний и сложных расчетов.

Иван встрепенулся, посмотрел по сторонам.

— Привал?

— Да, — ответил я, — что-то кони запарились.

— Ну ладно, — сказал он с сомнением, — я подберу место.

— Я сам, — сказал я и пояснил, — должен уметь что-то и сам.

Он усмехнулся, но ничего не ответил. Я повернул коня, тот повиновался охотно, там же кусты с молодыми веточками и просто шелковая трава, Иван вздохнул, но повернул коня следом.

Следуя инструкции, я как робот послушно и правильно расседлал коня, стреножил и пустил пастись, а сам вытащил из мешка лопатку и отошел от дуба на двадцать шагов в ту сторону, куда указывает интуиция, за которой стоит огромная проделанная работа суперкомпьютера в пластине под верхней костью черепа.

Когда я отошел от дуба на десяток шагов, и с лопатой в руках начал ковырять землю, Иван спросил насторожено:

— Что случилось?

— Корни, — пояснил я. — Нужные! Видишь, листья лиловые?.. Обычно серо-зеленые, а здесь, погляди, ну прям совсем, ага?. Значит, очень лечебные. Насобирали из земли и прочей природы много целебного. В продаже их найти трудно.

Он предложил:

— Я выкопаю!

Я отмахнулся.

— На тебе костер, вода, еда, а я баронет простой… копаю глыбже, бросаю дальше.

Он усмехнулся, пошел собирать сучья. Я продолжал всаживать лопату в твердую слежавшуюся за века землю, руками с трудом выламывал плотные ломти, не иначе как динозавры что-то прятали, земля настолько твердая, что даже не знаю, сколько лет вот так уплотнялась.

Вырыл чуть ли не до пояса, интуиция шепнула виновато, что глубже не стоит, надо вправо или влево. Всё равно здесь ориентиры самые те. К таким привязывают схованки девяносто два процента населения.

Ошибешься, пригрозил я, удавлю.

Девяносто два процента, напомнила интуиция, это не сто.

Зараза, ругнулся я. Прикалываешься над царем природы, вершиной пищевой цепочки?

Иван уже кипятит воду в котелке, на меня поглядывает с недоумением, я спохватился, что ещё не нарыл корней, подозрительно. Торопливо навыдергивал из верхних ломтей земли, скажу насчёт особой лечебности, должен поверить, вот как я хозяев подлечил, а теперь его взбадриваю, как он считает.

Остриё лопаты уткнулось в по-настоящему твердое, когда уже почти собрался вылезать. Торопливо почистил налипшую глину, вскоре сверкнул бок кувшина, да не обычного из глины, а настоящего медного, даже с выпуклым узором.

Иван что-то ощутил, поднялся и подошел к яме.

— Ого, — сказал он с уважением. — Неужто схрон? Везучий вы, барин! Не простой человек схрон сделал! Хотя и понятно…

— Что понятно? — спросил я с насторожённостью.

— В старину в здешних землях, — пояснил он. — как говорят старые люди, целые царства гибли. Одна война за другой. Люди то и дело закапывали своё добро, и далеко не все за ним возвращались.

Я с трудом выдернул влипший в глину кувшин, поднял на край ямы.

— Почисти, потом посмотрим.

Его глаза вспыхнули радостью, явно не бедняк закапывал, сам кувшин из меди уже ценность, ухватил, торопливо отнес к костру.

Я хлебал горячий супчик и чувствовал как усталость заползает во все клетки тела. Наниты делают всё, чтобы поддерживать организм в наилучшей форме, но и они не всесильны, я должен кормить это тело, давать отдыхать как мышцам, так и нервной системе.

Он старательно чистил кувшин, там залитое сургучом и клеем горлышко, наконец протянул мне.

— Ваша милость, печать?

— А ты что, — спросил я, — сломать не в силах?

Он с неловкостью улыбнулся.

— Это лучше делать благородному человеку. А мы что, мы чёрные люди.

Я молча раздолбал ножом многослойную печать, под ней затвердевший до состояния камня пчелиный воск. Озлился, у глиняного уже срубил бы длинное горлышко, но тут толстая медь.

Наконец остатки воска рухнули вовнутрь, я с усилием перевернул кувшин, и на скатерку хлынул жёлтый поток золотых монет и ручеек серебряных.

— Нехило, — пробормотал я. — Да, это не три миллиарда долларов, что нашли на затонувшем у берегов Гайаны корабле, но для нас и медяки сейчас весьма так…

Иван заворожено смотрел на горку золота.

— Это же… Это же какое богатство! Не иначе князь свои сокровища припрятал!

— Или жалованье армии, — предположил я. — А что? Бывало по-всякому. Посчитай, а?.. Теперь можно не ночевать в конюшнях, как думаешь?

Забыв про обед, он принялся подсчитывать монеты, я отвернулся и пошел к костру, показывая Ивану, что доверяю ему полностью, и если спрячет пару золотых за пазуху, точно не замечу.

Часть первая

Глава 6

Следующим утром, едва я вышел из оцепенения, Иван подошел ко мне поникший и с осунувшимся лицом.

— Проснулись, ваша милость? А то вроде спите и не спите…

— Размышлял, — пояснил я. — Что случилось?

Он с тревогой посмотрел по сторонам, словно не в лесу, а в неблагополучном районе города.

— Ваша милость, — сказал он шепотом, — Ночью ещё раз трижды пересчитал… С ума сойти, одного золота на двадцать тыщ рублев! И серебра на пять. Теперь ходи и боись, да за такие деньги всё село могут вырезать. Да не только село, и город можно… Что теперь?

Я сказал небрежно:

— Золото переложи в мешок, завяжи покрепче, а серебро оставь нам в сумке для покупок в дороге.

Он вскрикнул:

— Да и серебра страсть как много!

— Тогда половину, — сказал я, — или треть. Скоро дорога выведет к городу, нужен ночлег, отдых, перековать мою лошадку, что-то подкова на левой передней позвякивает. Или уже можно звать её конём? Барон должен ездить только на коне, а простолюдин на лошади?

Он вздрогнул, сказал осевшим голосом:

— Да в селе с такими деньгами ещё страшнее! А в городе так и вовсе…

Я сказал легко:

— Да брось! Изи гоу, изи лефт, как говаривал Гомер. Это всего лишь деньги.

Он посмотрел с укором.

— Эх, барин… вы не просто благородный, а чуть ли не из семьи самого императора. Как можно так о целом мешке золота?

Я зевнул.

— Что-то мелкие у тебя мешки… Так, торба… Давай быстро перекусим, да в путь. Судя по карте, завтра к обеду то самое большое село, а завтра увидим стены города.

И снова дорога, дорога, хотя на самом деле не дорога, а только направление, но вот так покачиваясь в седле, когда ничто не отвлекает, я могу сканировать окрестность на десятки шагов во все стороны. Второй раз клад вряд ли попадется, зато все травы и полезные корни сразу высвечиваются в сознании. Сперва я сползал с коня и выкапывал, потом Иван заявил, что не господское дело заниматься тем, что может он, и с того раза я ему только указывал, а он собирал всё нужное.

У Василия Игнатьевича рак печени, но ещё и неполадки с почками, кровеносные сосуды слишком ломкие, аневризма брюшной аорты, так что трав нужно много и разных.

Идеально бы просто поправить ДНК, но для этого нужно оборудование, а для него технологии двадцать первого века, так что обойдемся пока тем, что доступно.

Да и Пелагея Осиповна держится изо всех сил, а их у неё тоже последние капли.

До села добрались к вечеру, заночевали у старосты, у него самая просторная хата, почти дом, перековали обеих лошадок, пополнили запасы еды, и завалились отсыпаться, не дожидаясь ночи.

Утром Иван выглядел невыспавшимся, но глубокие морщины стали мельче, а мелкие разгладились. Для мужчин это неважно, зато показатель, что организм здоровеет, крепчает, иммунная система на лету бьет всякую гадость, что норовит пробраться в организм, а гормональная заработала почти в прежнем режиме. Вполне возможно, ему уже начинают бабы сниться.

Пока он седлал коня, несколько раз так дернул ремень, затягивая подпругу, что конь зашатался.

Я сказал весело:

— Не задави лошадку.

Он оглянулся, сказал виновато:

— Да либо со мной что-то, либо с конём. Как будто лет тридцать сбросил!

— Ну, — ответил я, — не тридцать, это чересчурно, а лет пятнадцать вполне… Я же говорил, пятьдесят — не возраст.

Он охнул, глаза округлились.

— Да я уже дня три замечаю, но как-то не поверил… Неужто, правда?

— Если найду инвентарь, — сказал я, — то и для Василия Игнатьевича сумею.

Он оглянулся на котелок.

— А мне получилось?

— Ты не болен, — сказал я, — как Василий Игнатьевич. С ним сложнее, такое в лесу в котелке не получишь. Поехали! Чем скорее прибудем в город, тем быстрее сделаем.

Карта не соврала, ещё до полудня увидели далеко на холме небольшой, зато настоящий городок. Как и положено, с городской стеной, широкими воротами, стража справа и слева, строго и бдительно взимает мзду с въезжающих.

Но перед городом огромная толпа народа, похоже на всегородское гулянье, я не успел всмотреться, как с обеих сторон выстроились человек по сорок, все как один крепкие молодцы, рукава засучены, вид удалой.

Под ликующие крики молодцы двинулись отрядами один другому навстречу.

Иван довольно крякнул:

— В городах кулачный бой не то, что в деревнях!.. Здесь можно каждое воскресенье показывать силу да удаль молодецкую!

Я с отвращением смотрел, как передние линии столкнулись, пошла удалая драка, морды очень скоро окрасились кровью, дерутся с упоением, азартом, ну что за развлечение у народа…

А у аристократов дуэли на каждом шагу, мелькнула мысль. Тут хоть не до смертоубийства, выбитые зубы и свернутые скулы не в счёт…

— Не отставай, — велел я, видя как заинтересованный дракой Иван придерживает коня, — нам ещё устроиться на ночлег, поесть и закупить коням овса!

Иван пошевелил уздой. Конь вздохнул, он тоже стоял бы и смотрел на драку, неохотно пошел следом за моим.

На городских воротах с нас тоже затребовали плату, Иван возмутился, ничего не везем на продажу, я заплатил молча, Иван потом долго выговаривал насчёт барских замашек швыряться деньгами.

Улица от городских ворот идет широкая, это потом разобьется на улочки и переулки, Иван начал спрашивать насчёт постоялых дворов, нам указывали в разные стороны. Оказалось, что город на то и город, что в нём не один постоялый, а сразу три, что говорит о его статусе.

На нас горожане поглядывают с интересом, Иван наконец-то разогнулся, теперь верю, что служил в Преображенском полку. Если средний рост солдат был сто шестьдесят сантиметров, то в гвардию Преображенского брали настоящих великанов от ста восьмидесяти пяти!

Ну, а у меня рост средний или чуть выше среднего по меркам моего времени, сто восемьдесят семь, но среди этих заморенных крестьян, страдающих от недоедания, засух и бескормицы, чуть ли не гигант. Правда, сложение у меня так себе, это сперва с появлением нанитов бросились творить себе фигуры аполлонов и супербодибильдеров, каждый модифицировал себя в меру своей испорченности, все рекомендации побоку. Но та дурная мода прошла быстро, да и что за интерес, когда все одинаковые, пусть даже здоровяки. И, когда на улицы вышли сплошь перекачанные качки, интеллигентам стало стыдно, и они торопливо вернулись к пропорциям ботанов, но стали наращивать себе добавочную нервную ткань или обзаводились пластиной под черепом с ИИ последнего апгрейда…

Ребятишки, да, эти при первой возможности делают себе фигуры сверхмощных бойцов и ходят, угрожающе оттопырив руки, дескать, горы мышц не дают им прижиматься к бокам, но вскоре соображают почему над ними ехидно улыбаются, и сдувают чудовищную мускулатуру до нормы– В городе, — сказал я, — наверняка и пара гостиниц есть.

Он хмыкнул.

— А нам что до того?

— Лучше спать в приличном месте. А заплатить уже сумеем.

Он насупился.

— К приличным больше внимания. И ограбить могут. Нет уж, ваше благородие, лучше на постоялом дворе. Меньше хлопот.

Я сказал безучастно:

— Ладно, я не капризный.

Он сам выбрал постоялый двор, мы передали лошадок конюху, а сами поднялись по истоптанным ступенькам из отесанных брёвен к распахнутой двери харчевни.

Внутри всё тоже весомо и добротно, лавки и столы из толстых стволов дерева, не сможешь драться даже лавкой, а стол вообще не сдвинуть.

Пахнет уютно пивом, бражкой, жареным мясом и разваристой кашей, что-то вроде пшенной и чуточку гречневой.

За тремя столами из семи — компании мужиков навеселе стук деревянных кружек, все уже поддатые, разговоры бессвязные, иногда дурной смех вроде бы без причины, но со стороны кухни мощно прут запахи наваристой ухи и свежеиспеченного хлеба.

Я сразу уцепился взглядом за стол, откуда хорошо видно как вход в трактир, так и все столы с посетителями. Иван послушно опустился на лавку, куда я указал, а к нам через пару минут подошел крепкий парняга, который, судя по его виду, может не только принести поднос с заказанной едой, но и вышвырнуть буянящего посетителя на улицу.

— Что есть, — спросил я, — чтобы накормить досыта двух крепких существ благородного происхождения… и чтоб те остались довольными?

Он окинул нас оценивающим взглядом, на Ивана посмотрел с сомнением, но если называю и его благородным, то пусть, лишь бы платили так же щедро, как благородные.

Обед нам принес не парень, что принимал заказ, а молодая девушка, очень похожая на парня, явно сестра. Быстро переставила с подноса на стол наши блюда: тушеную печень со сметаной, морковью и луком, борщ с мясом и крупные котлеты, я бы назвал их «Богатырские», с другой стороны понятно, кормятся здесь проехавшие долгий путь, аппетит зверский.

Девушка переставляла блюда не поднимая взгляда, мужчин рассматривать неприлично, в туго затянутой под подбородком косынке, даже лба не видать, надвинута по самые брови, но я смотрел вовсе не на брови, а гадал, почему даже у мелких и худющщих женщин сиськи не меньше, чем третьего размера, а то и четвертого?

Хотя, с другой стороны, разве Господь Бог не мужчина? Он же и нас создавал по своему образу и подобию, потому и смотрит на то, что он лепит с особенным удовольствием…

Иван ест бережно, промакивая ломтем хлеба соус и собирая им с тарелки остатки масла, я ел и осматривал людей в зале.

Жизнь кипит, все куда-то едут, такой контраст с сонной жизнью в деревнях и селах, и люди за столами живые, активные, только и смотрят где что урвать, предприниматели, мать их.

Ивану я заказал ещё и свиное колено, очень нахваливают за соседним столом, а то мой спутник за последние дни исхудал, настолько бережет нашу сокровищницу.

Я выложил на стол карту и сверялся с нею насчёт дорог. За соседним столом крепкий мужик, весь в чёрной разбойничьей бороде увидел, придвинулся вместе со стулом.

— Грамотный? — спросил он. — Молодец, парень. Куда путь держишь?

— В столицу, — ответил я бесхитростно и посмотрел на его лицо, однако тот не заржал, кивнул одобрительно. — Молодец, нужно брать дальние цели, выше взлетишь!.. Тогда тебе прямо отсюда надо брать левее…

— А что там? — спросил я. — Дороги лучше?

Он хохотнул.

— Уж куда лучше!. В прошлом году туда довели чугунку!..

Сердце мое екнуло, но отыгрывать роль надо, спросил, глупо приоткрыв рот:

— Чугунку? Это как чугунка? Это ж сколько чугуна угрохать, чтобы дорогу покрыть?

Иван грыз жареное колено и смотрел с подозрением, мужик довольно хохотнул.

— Я сам так сперва подумал, когда услышал!.. Она по-другому чугунка, зовут её так. А по ней ездиет огромная механическая телега с вот таким котлом! Сама едет, а ещё тащит за собой десяток тележек!

— Да быть такого не могёт! — сказал я. — Куды тащщит?

Он сказал горделиво, словно о своей собственности:

— Через всю Расею тащщит до самого Санкт-Петербурга! А потом ещё и обратно.

Я спросил тихо:

— Чё, котел на пару?

Мужик посмотрел на меня и скривился, словно я ему испортил праздник.

— Слыхал о таком?

Я поспешно помотал головой.

— Слыхал, но, думал, врут! Ну как котел, даже очень большой, может таскать тележки?.. В котле только кашу варят на семью, а в большом — на артель.

Он смягчился, сказал покровительственно:

— Таскает тележки, таскает. Я бы поехал, да дорого… и некуда. А так, если кому надо в столицу или где-то сойти раньше, то да. Не только аристократы ездиют, но и купцы, если богатые и солидные. Москва деньги любит! Ладно, будь здоров. Если чё, обращайся. Я купец третьей категории Михаил Туча.

Он отодвинулся к своему столу, где продолжил пир с соратниками. Иван посмотрел на меня с сомнением.

— Врет?

— Не знаю, — ответил я. — Если чугунку отгрохали, здорово. Завтра меняем маршрут.

— Что такое мар…ширут?

— Направление, — отмахнулся я. — В России нет дорог, как сказал великий древний грек Черчилль, зато сколько направлений, в мире столько не найти! Поедем на чугунке, если существует. Но должна, раз говорят. Это драконов легко выдумать, но чугунку можно только построить.

Он смотрел несколько обалдело, я сказал бодро:

— Устраивайся, а я пока загляну в зелейную лавку.

— Знаете, где она?

Я сказал покровительственно:

— Видел вывеску по дороге. Я по сторонам смотрел, а ты уже баб высматривал, мне сверху видно всё, ты так и знай!

Он дернулся, на лице появилось сомнение, а вдруг и в самом деле начал рассматривать женщин, но спросил другое:

— Не лучше утром? Темно уже.

— На рассвете выедем, — ответил я. — Очень уж хочется побыстрее до этой… чугунки. А ты распорядись насчёт чистой комнаты, стирки и штопки, вон у тебя портки прохудились.

Он кивнул, а я не успел подняться, как рядом нарисовался очень нарядный парень, даже не парень, а вьюнош, окинул обоих брезгливым взглядом, но обратился только ко мне:

— Эй ты, лапоть!.. Мне нужно это место.

Я обвел взглядом зал, в самом деле мест уже нет, но всё равно это наглость — вот так выгонять из-за стола, сказал медленно:

— Хлопчик, ты не охренел?..

Он надменно задрал нос.

— Повторять не буду…

— Вали на хрен, — сказал я. — Индюк недорезанный.

Он дернулся, бледное аристократическое лицо начало краснеть, даже на лбу проступили красные пятна.

— Ты как разговариваешь с благородным дворянином, смерд?

Иван порывался сказать, что я тоже дворянин, даже баронет, но я остановил его жестом, медленно поднялся из-за стола, оказавшись на полголовы выше того и на ладонь шире в плечах, процедил, глядя ему в лицо:

— А вот сейчас вышибу дворянину зубы и плюну в морду.

Он взвизгнул:

— Плебей! Я из рода Кулаковых!

— А мне насрать, — отрезал я. — Считаю до трех и бью. Раз… Два…

Он отшатнулся, моментально развернулся и унесся с такой скоростью, что моментально исчез, а от двери на меня угрюмо глянули двое крепких мужиков и вышли следом.

Иван покачал головой.

— Сдристнул. А вы, ваше благородие, умеете казаться страшным.

— А вдруг в самом деле такой?

Он покачал головой.

— Я же чую. Вы комнатный цветок, ваше благородие. Вас что угодно может сломать. Пусть у вас и рост, и сложение, но больно вы хрупкий… Но говорить умеете.

Я улыбнулся и вышел из-за стола. Да, я тонкая натура, я художник, но не все цветы хрупкие. Вон цветок Хаджи Мурата голыми руками не мог взять даже бывалый артиллерийский офицер, командир батареи в Крымской войне.

Лавка с предложением лекарских услуг ближе к городским воротам, что правильно, больше народа увидит, больше клиентов. Пришлось вернуться по дороге, которой проехали, и уже вблизи лавки наткнулся на троих очень веселых парней, мордатых, крепких, у одного кровоподтек под глазом, у другого разбита нижняя губа, но довольные, ржут, пинают один другого, а заметив в вечернем сумраке меня, сразу взбодрились, один заорал:

— А-а, это тот, кто мне вчера на ногу наступил и бревном обозвал?

Двое загоготали и подтвердили весело:

— Он, вылитый он!

Я примирительно улыбнулся, развел руки в стороны.

— Ребята, вы с кулачного боя? Рад, что победа за вами. Но я очень-очень спешу…

— Не спеши, — веско обронил их вожак, крепкий и ладно сбитый парняга, ростом почти с меня. — Ты должен ликовать, отдавая нам кошель и такие добротные сапоги.

— Почему?

Он широко улыбнулся.

— Потому что мы в самом деле победили!

— Поздравляю, — сказал я ещё раз. — Но, ребята, дайте мне пройти.

Он всмотрелся в меня, сказал с веселым вызовом:

— Похоже, ты совсем не знаешь, кто я?

Ответ у меня вертелся на языке, но я смирил гнев и ответил кротко:

— Нет, не знаю.

— Я племяш, — сказал он с подъемом, даже вроде на цыпочки привстал, — племяш дяди самого Ваньки Каина!

— Ого, — сказал я, — но разве хорошо хвастаться родством с душегубом и разбойником? Как Господь на это посмотрит?

Он зло оскалил зубы.

— А мне насрать!.. И на всех попов! Жирные скоты!.. И ты жирный скот, будешь ползать у наших ног и лапти облизывать…

Я сказал с обидой:

— Сам ты жирный! Но сейчас похудеешь.

Он кивнул своим подельникам.

— Вали благородного!

Они ринулись с двух сторон, мощные и медленные, как тяжеловесные быки, что всё снесут на своем пути. Но только на их пути никого не оказалось. Я ускорился, сейчас для меня их движения, словно в озере на глубине метров пять, одного ударил в солнечное сплетение, второго, что ещё проплывает мимо меня, кулаком в затылок.

Они ещё не рухнули я повернулся к вожаку и зло оскалил зубы.

— Ну, как тебе, Илон?

Он дернулся, ошалелым взглядом проводил подельников, что почти одновременно рухнули вниз мордами, но я в самом деле спешил, быстро шагнул к нему, он зарычал и замахнулся кулаком, больше похожим на каменный валун.

Под такой лучше не попадать, у меня и так костяшки ноют, один палец вообще треснул. Уходя от нового удара я сдвинулся в сторону, а сам быстро-быстро нанес три коротких удара в нос, висок и в горло.

Он ещё медленно валился себе под ноги, а я торопливо шмыгнул в тень и быстро добежал до зелейной лавки.

Дверь протяжно заскрипела и начала отворяться с такой натугой, что тяни ее вот так каждый посетитель, хозяину можно накачивать шесть литров воды в день, как додумался Эдисон.

Комнатка небольшая, длинный стол служит прилавком, за ним на табурете дремлет худой мужичок интеллигентного сложения, на стене за ним развешаны пучки трав и кореньев.

Он поднялся мне навстречу, окинул внимательным взглядом.

— Вижу, — произнес он таким же интеллигентным голосом, — вам ничего не требуется с вашим здоровьем. Для ваших родителей?

— Спасибо, — ответил я, — мне в самом деле для родителей. Но не травы… и даже не готовые напитки. Есть у вас мерные весы, тигель, малый куб для перегонки?

Он улыбнулся с пониманием, как коллега коллеге.

— Юноша, вам нужно не в зелейную, а в инструментную. Она рядом, в соседнем доме. Только уже закрыта, но завтра с десяти утра…

— Спасибо, — откланялся я. — Всего доброго!

Часть первая

Глава 7

Не пойдет, мелькнула мысль. Завтра в десять утра я буду за воротами, в паре десятков километров от города. Я быстро шагал обратно к постоялому двору, выбрав на всякий случай другую дорогу. Жаль, что ничего не купил, хотя, что жаловаться, в дороге всё равно не смогу аптекарить, а в столице, думаю, найду не одну лавку с инструментами для изготовления зелий.

На тёмное небо медленно и величаво всплыла из-за чёрных вершин деревьев полная луна, яркая и блистающая, озарила холодным светом мир.

Но я и без её света отчётливо видел как уже перед самым постоялым двором навстречу вышли трое крепких парней, один из них настоящий гигант, моего роста, но шире почти вдвое, а руки толще чем у меня бедра.

Я чуть не протер глаза, это что за дежавю, только что были почти такие же! Ну всё те же три богатыря. Ну что за полное отсутствие фантазии? Скорее бы в столицу, там должно быть поразнообразнее, аристократы, дуэли, шпаги, принцессы…

Схватки я не боялся, адаптируюсь быстро. Тело мое намного крепче, как и скорость, а что не падаю в обморок, так это чистая психология: эти тупые ублюдки, что ничего не умеют кроме, как бить, унижать, издеваться и причинять увечья… не заслуживают человеческого отношения.

Гигант вышагивал впереди, мощный, как носорог, я за три шага уловил как от него нестерпимо мощно шибануло брагой, луком и гнилыми зубами.

Я смотрел на него как бы ничего не понимающими глазами, а он вытянул руки, оскалил зубы в злобной ухмылке.

— Это ты, вошь, — прогремел он могучим голосом, — что посмела перечить моему хозяину?

Господи, мелькнула мысль, что за такой послушный холуй, а он подошел ближе и ухватил меня за горло обеими руками.

— Какой ты… грубый, — прохрипел я.

Он стиснул пальцы, глаза выпучились, из приоткрытого рта показалась слюна.

— Сдыхай… же…

Я продолжал смотреть ему в глаза.

— И тебе не стыдно?

Он стиснул сильнее, запыхтел, переступил с ноги на ногу. Я сказал с укоризной:

— Господь завещал любить ближнего… Ты безбожник, да?

Он пропыхтел:

— Да что ты…за…

Мне стало труднее дышать, пальцы всё сильнее вдавливаются в мою плоть, не помогает даже уплотненная кожа и усиленные мышцы шеи, силен гад.

— Покайся, — прохрипел я, — ещё не поздно…

Он выдавил с усилием:

— Да когда же…ты…

Горло совсем перехватило, дышать не могу, мужик очень силен, пальцы как стальными клещами продавливают мою защиту.

Я задержал дыхание и с силой ударил в область печени. Он охнул, пальцы слегка разжались. Я ударил ещё раз, а когда он, хватая широко раскрытым ртом воздух, но без звука опустился на колени, одной рукой наклонил ему голову, натягивая кожу так, что шейные позвонки едва не прорвали кожу, а другой с силой ударил по «атласу», самому мелкому позвонку, на котором крепится череп.

Хруст не услышал даже я, мужик рухнул под ноги тоже почти беззвучно. Сердце мое чуть не выскакивает, да что же со мной такое, я с пеленок воспитывался в такой нежности со всех сторон, когда любой незнакомый смотрит дружески, тепло и поддержка от любого встречного, и я настолько белый и пушистый, что даже не знаю, откуда во мне сейчас столько звериной ярости моих диких предков.

Двое его подельников смотрят остановившимися глазами, явно этот гигант был у них главной, а может и единственной силой.

Я сказал устало:

— Забирайте… и уносите! Попадетесь ещё раз — убью!

Они послушно подхватили здоровяка и утащили в темноту, а я прошёл мимо и поднялся по скрипучим ступенькам.

Слуга в нижнем помещении сказал сонно:

— Вторая комната слева, второй этаж.

Я взбежал наверх, Иван открыл не сразу, сперва выспрашивал, я ли это, а когда приоткрыл дверь, охнул:

— Простите, ваше благородие, думал до утра подзадержитесь…

— Чего вдруг?

— Дык в городе столько женщин, а вы всё ещё без их утех!

Я отмахнулся.

— Ложись, спи. Не терпится побыстрее выехать.

Он послушно лег, я подумал, что в самом деле с сексом здесь проблемы. Не для всех, конечно, но я по здешним меркам скотина привередливая. В бордель не хочу, а просто снять хорошенькую девушку в кафе или на танцах для быстрого секса без обязательств, до этого счастья нужно прожить лет двести и активная работа суфражисток по поводу прав женщин вести такую же жизнь, как и мужчины.

Потому в качестве сублимации лучше как можно усилить тело, в этом мире оно важнее, чем мозги. Правда, оно и так усиленное по самое не могу, но всё же можно собрать какие-то нереализованные возможности, что не были необходимы в том прошлом мире, а здесь любые крохи пригодятся. Вон мышцы укрепил, а горло недостаточно.

Рано утром так торопился, что сам помог Ивану оседлать обеих лошадок, подвесил две большие торбы с закупленной в трактире провизией, и мы как можно быстрее отправились к городским воротам.

Иван вздыхал, косился в мою сторону, наконец не выдержал:

— И как можно ехать в тележках?

— Тележки, — сказал я наставительно, — чуть побольше зовутся телегами, а если большие и с крышей, то уже повозки, а то и вовсе вагоны. Не трусь! Другие же ездят?

— Так может верст пять-шесть? Задницу же отобьют! Хотя, если мешки с сеном подстелить…

Я похлопал лошадку по худой шее.

— Думаешь, на них надежнее? По старинке?

Он кивнул, взгляд его скользнул по моей рубашке, проговорил нерешительно:

— Какая-то она у вас…

— Какая есть, — сообщил я. — Не ехать же голым!

Он покачал головой.

— Барыня, да и сам барин ничего не говорили?

— Нет. А что не так?

— Да так, — сказал он, — у вас зачарованная?

Я вскинул брови.

— Ты чего? Обычная, я в чары не верю.

Он в сомнении пожевал губами.

— Да что-то совсем не пачкается. С виду тонкая, но не рвется, а я видел, как за сучки цеплялись, совсем по лесу ходить не могёте. И всегда чистая!

Я улыбнулся, но смолчал. Обычная рубашка, сидит хорошо, два кармашка на груди, летом прохладно, зимой тепло, энергию поглощает как от солнца, ветра, так и от космических лучей.

Джинсы тоже служат и как накопители энергии, кроссовки накапливают и вырабатывают почти столько, как и рубашка, а ещё и подстраиваются под любую почву. Конечно, могу влезть в любую яму с грязью и выйти сухим и чистым, но разве не вся одежда и обувь такая?

— Может, — ответил я миролюбиво, — и магичная. Человек должен думать о высоком, а не.

Он посмотрел странно, но я не выказывал желание общаться, надо смотреть на дорогу впереди, и он умолк, но через какое-то время заговорил с той же нерешительностью в голосе:

— Всё-таки в большом городе… будут спрашивать. Там жизнь полегче, любопытных много.

Я подумал, кивнул.

— Ты прав, надо купить что-то по нынешнее моде. Городское. А это что, деревня деревней!

Мрачная и почти монолитная тайга расступилась, словно расколотая широким ущельем. В дальнем конце просеку пересекает ровная насыпь, отсюда видно ровно и через одинаковые интервалы уложенные аккуратно отесанные и даже просмоленные шпалы.

Иван вытаращил глаза, а когда лошадки наконец-то подвезли нас вплотную, и он рассмотрел такое диво, как рельсы, то в изумлении распахнул рот.

— Это что же… что за?

— Дорога, — сказал я счастливо, — по ней доедем и домчимся до столицы.

— Дык, — спросил он обалдело, — как же по ней ехать?

Пока он в диком изумлении рассматривал рельсы, я всматривался в скопление зданий как раз в том месте, куда уходят рельсы. Похоже, это и есть конечная станция, вокруг которой выросли эти домики. Один их них вроде харчевня, вон из трубы поднимается дымок, остальные похожи на жильё персонала.

Иван молча повернул коня за мной, нагнал, но всё косился на странные толстые полосы железа, закрепленные на ошкуренных бревнах одинаковой длины.

— Не отставай, — велел я. — Солнце закатилось, нужно успеть насчёт ночлега, кто знает, когда поезд. Может, вообще раз в месяц?.. Сразу посмотри, кому продать коняшек, в Петербурге вряд ли понадобятся.

Всю дорогу, пока кони устало топали к зданию станции, он выворачивал шею и всматривался в эту непонятность, зовомую чугункой. На лбу собрались глубокие морщины, а на лице предельно четко проступило настоящее смятение.

Рельсы, как я издали определил, из железа, а не чугуна, как опасался, значит поездка будет и безопаснее, и быстрее. Да и вагоны наверняка достаточно просторные, а не просто сцепленные тележки, какими были в первые годы эксплуатации.

Рельс, как я отметил, широкоподошвенный, то есть здесь пройден длинный путь от уголковых, грибовидных и двухголовых до вот этих, что как бы намекает, вагоны окажутся на достаточно высоком технологическом уровне.

Иван поинтересовался:

— А почему… зовут чугункой?

— Первые рельсы были из чугуна, — пояснил я. — Проще, дешевле, только ломались часто. Сейчас из железа, но название отлипнет не скоро.

— Не отлипнет, — возразил он.

Я промолчал, часть старых названий как-то ввинчивается в новый мир, не оторвешь. В век компьютерных технологий и космических ракет мы всё равно стреляем, хотя где мы, а где стрелы, и кричим «Огонь!»

Станция медленно приближается, так и есть — одно здание из кирпича, явно администрация, остальные подсобные, вон даже просторная коновязь, два магазинчика, постоялый двор в два этажа, как же без него, будущие пассажиры приезжают заранее, мало ли в дороге какие задержки.

На первом этаже постоялого двора трактир, а где трактир, там и пьянка, поддатые мужики бродят и по станции, встречая знакомых, общаясь, а кое-где и вспыхивают драки. Правда, и драки какие-то не слишком злобные, после побития морд вместе идут в кабак пить мировую.

Вообще-то мужиками я бы их не назвал, все одеты богато, с некоторыми жены, те вообще нацепили на себя золотые кольца, серьги, мониста из жемчуга, драгоценных камней, золота.

Пока Иван устраивал лошадей, заодно стараясь продать, я прогуливался по станции, с интересом рассматривал народ. Дважды увидел очень опрятных господ, явно дворян, но эти, как я быстро понял, дожидаются поезда в своих номерах постоялого двора.

Рядом ударными темпами строится гостиница, всё-таки поездка по железной дороге стоит недешево, да и куда ездить крестьянам, а состоятельным людям и комнаты нужны соответствующие.

Внезапно меня грубо толкнули в плечо, я в испуге оглянулся. Крепкого сложения молодой парень нахально оскалил зубы. Высокий, красивый, румяный, как говорится, кровь с молоком. И статью хорош, видать родители много тяжкого труда переделали.

— Куды прешь, смерд?

Я пробормотал:

— Я вас не трогал…

— Но мог, — сказал он и ткнул меня пальцами вытянутой руки в грудь. — Смотреть надо, куда прешь, скотина сиволапая!

Я отступил на шаг, подумал даже, что можно извиниться, чтобы снять конфликт, но взглянул в пьяные глаза здоровяка, понял, удальцу после выпивки восхотелось драки, горячая кровь кипит, самое время кому-то начисть рожу.

— Хорошо, — сказал я, — буду смотреть.

Я шагнул было мимо, но он ухватил меня за плечо.

— Куды?.. А извиниться?

Я вздохнул, сказал коротко:

— Извини, если обидел.

Он сказал разочарованно:

— И всё? А в морду?.. Ладно, разок в морду, и мы в расчете!

— Как скажешь, — согласился я и резко врезал в морду. Костяшки пальцев хрустнули, однако здоровяк отшатнулся, глаза его выпучились, но сказать ничего не смог, грохнулся навзничь. Из полуоткрытого рта потекли слюни.

Народ начал оглядываться, из постоялого двора выскочили двое крепких парней в дорогих одеждах, ухватили его под руки, пытаясь поднять.

— Чё с ним?

— Перепил, видать, — пояснил я. — Шел вот… и упал на ровном месте.

Они покосились на меня недоверчиво, потом один взял его за ноги, второй подхватил под мышки, понесли в распахнутые двери постоялого двора.

Часть первая

Глава 8

Рано утром мы с Иваном спустились в трапезную, она же трактирная, плотно позавтракали, Иван сказал с тоской:

— Совсем оборзели… Коней хотят купить за гроши!

Я хмыкнул.

— Продавай.

— Но не так же за бесценок!

— А куда мы денемся? — спросил я. — С собой не возьмешь, все это понимают. Думаю, у всех так скупают, кто приехал издалека и уезжает надолго.

Он вздохнул, допил квас и вышел на свежий воздух. Я ещё посидел, рассматривая немногих постояльцев, большинство ещё спят после вчерашней попойки, двое половых двигаются по залу как сонные мухи, всё веселье начнется только к вечеру.

— Всё хорошо, — пробормотал я. — Скоро поезд… Скоро…

Расплатившись, я вышел на станцию, народа почти нет, только из трубы хлебопекарни вьется легкий дымок да пахнет свежеиспеченным хлебом, из кузницы плывут редкие удары молотка.

Зашел в здание с надписью «Магазин», никаких уточнений, галантерейный или булочный, но оказалось, всё верно, здесь и хлебная продукция, и галантерея, даже парфюмерия.

Купил себе две рубашки серого цвета, как говорят, немаркие, купил для Ивана добротные портки, пару рубах, хорошие сапоги.

Когда вышел с наполненным до половины вещевым мешком, навстречу двинулись два крепких молодца, это они уносили того героя, что возжаждал после хорошей выпивки ещё и хорошей драки. Телохранители, понятно, в прошлый раз не успели, теперь наверстывают.

Один сказал угрюмо:

— Ты попал, парень. Нельзя задираться с княжичем Демидовым.

Я присвистнул.

— Его отец… князь? Из тех самых?

Он кивнул.

— Его светлость очнулся, всё рассказал. Так что, либо добровольно дашь руку сломать… ты бил с правой?.. Либо изобьем, а потом всё равно сломаем. Без обид, парень, нам дано указание сломать тебе руку, которой ты ударил.

Я отступил на шаг.

— Ребята, может вы и не видели, но это он на меня напал!

Он сказал безучастно:

— Нам сказали сломать тебе руку, понял? И мы не пьяные, нас не вырубишь.

Он сам сделал ко мне шаг, второй начал заходить сбоку и быстро ухватил меня за ворот рубашки.

Ворот у меня такой, что моментально выскользнул, как ртуть, бодигард снова попытался ухватить, на этот раз за рукав, но проще удержать в ладонях тяжелую и яростно сопротивляющуюся скользкую рыбину.

Я успел на перехвате ударить в угол нижней челюсти того, что вел со мной беседы, сам уклонился от его кулака, тут же развернулся и шандарахнул второму болвану открытой ладонью в лоб.

Он отлетел назад, что значит плохой удар, при правильном и резком, противник медленно опускается на подгибающихся ногах там же, где и стоял, но этот ударился спиной и затылком о стену, под нею и распластался.

Я постоял пару мгновений, оба не делают попыток подняться, хорошо приложило, отряхнул ладони. Звук получился сухой, словно постучал друг о друга дощечками, костяшки заныли на обеих руках, кожа содрана и кровоточит, где моя гребаная регенерация, почему так медленно…

Издали донесся крик:

— Ваше благородие, держитесь!

Иван примчался с дубьем в руках, запыхавшись, уставился на распластанных героев.

— Уф, справились? Крепкие ребята…

Я сказал тоскливо:

— Здесь хоть когда-то не дерутся?

Иван воззрился на меня в изумлении.

— Барин, здесь же благодать!

— Массовые кулачные бои?

Он сказал истово:

— Истинно так! Ну морды друг другу побьют, ну зубы вышибут, кому-то руку сломят… но страсти как раз у благородных! Мы кулаками, а они саблями, шпагами, а то и вовсе мечами!.. Вот там смертоубийство на смертоубийстве! Даже из пистолей, Господь их прости, то и дело стреляют, подумать только, друг в друга! Дувелями такое непотребство кличется!

Я пробормотал озадачено:

— Тогда да, здесь тишь да гладь, Божья благодать.

Я толкнул ногой в широкую харю ближайшего добра молодца с разбитым носом и расквашенными губами.

— Вставай, счастливец! И топай отселя. В следующий раз обоим руки поломаю. А, может и шею, я сегодня добрый… Иван, коней продал?

Он сразу помрачнел, вздохнул.

— Да… Совсем обнаглели! Почти задаром отдал.

— Ничего, — утешил я. — В Петербурге купим.

Наверное, на станции все бы перегрызлись и передрались, задержись поезд суток на трое, но, к счастью, на следующее утро из каменного здания вышел в служебном мундире важного вида чиновник с огромными пышными усами, в руке флажок, сунул что-то в рот и оглушительно засвистел.

— Поезд!.. — прокричал его помощник. — Поезд идет!.. Все с путей! Тут не играют!

Похоже, это я один новичок, остальные знают, что такое поезд, быстро убрали играющих детишек с полотна, другие начали выносить из постоялого двора мешки, чемоданы, баулы и объемистые ридикюли.

Вдали над лесом показался дымок, начал расти, приближаться, вот уже в небо бьет струя чёрного дыма, показался сам паровоз: огромный, блестящий, с множеством металлических лесенок справа, слева и сверху, ну да, это же просто большой котел, который требует много воды…

Иван рядом ахнул и перекрестился.

— Господи, помилуй!.. Что это?

— То, на чём поедем, — сказал я.

— Да как на нём ехать? На тех лесенках?

Поезд уже сбавлял скорость, стало видно, что за ним тянутся вагоны, большие, как сараи, и совершенно одинаковые. Народ на станции оживленно заговорил, а из постоялого двора продолжали выносить вещи. Наконец показались и настоящие пассажиры, в смысле, сразу заметно, что это не купцы, а состоятельные дворяне, сдержанные в словах и жестах, держатся с достоинством, не спешат и не суетятся.

Их места не займут, знают, к тому же поезд сразу обратно не отправится, проверка колес, заправка дровами, вон за паровозом грузовая платформа уже почти пустая, а дрова нужны только березовые.

Железная дорога, если честно, поразила до самых чресел. Я ожидал что-то вроде увеличенного паровоза Черепановых, первый вариант перевозил целых три тонны, что ого-го как много в сравнении с телегами. Правда, второй паровоз, что смастерили на следующий год, перевозил уже шестнадцать тонн, но то, что я увидел, ошарашило и ещё как ошарашило.

Такие же паровозы, что медленно сбавляет ход у станции, дожили до моего детства, усердно таская грузы по стране даже в век тепловозов и электровозов, продолжая перевозить грузы в глубинке России на второстепенных магистралях. Такие паровозы практически в неизменном виде возили эшелоны солдат как на Первую Мировую, так и на Вторую, а затем переселенцев на целину, что и понятно: железная дорога не асфальтовое покрытие, там раздолье для конструирования новых типов автомобилей, а здесь всё ограничено колеей, шире колеса не поставишь.

Если черепановский перевозил шестнадцать тонн, то этот наверняка тянет не меньше тысячи, а вообще, как подсказывает услужливая память, паровозы с легкостью таскали и четыре тысячи тонн, лишь потом уступили электровозам.

Иван всё ещё ошалело смотрел на проплывающие вагоны, не тележки, а целые хаты, даже дома, домищи!.. Да ещё и на таких колесах, что смотреть страшно.

— Наш вон тот третий, — сказал я, — не спеши, сейчас остановятся.

Он сказал трепещущим голосом:

— Весь народ поместится?

Я отмахнулся.

— Тут больше провожающих. Не все же коней и повозки продавали, заметил?

Иван горестно вздохнул, подхватил мешки, готовясь идти вслед за вагонами, я остановил жестом, вагоны начали замедляться, пару раз стукнулись буферами, а остановились так, что третий оказался как раз перед нами да так, что и лесенка с дверцей почти прямо передо мной.

Иван с уважением покрутил головой, но ничего не сказал. Я поднялся первым, хватаясь за металлические поручни, взял у него из рук мешки и понес по узкому проходу между стеной с окнами и кабинками-купе с уже распахнутыми дверцами.

Наше купе чуть ли не посредине вагона, я предпочел бы ближе к купе проводницы… хотя здесь проводники, не женское это дело, ну а так вообще всё здорово, справа и слева по диванчику, один шире и помягче другого, между ними под окном столик, над каждым диваном зеркало, а на уровне моего роста справа и слева по деревянной полке, ясно, для багажа.

Я затолкал мешки под диванчик поменьше, это для Ивана, с удовольствием сел на свою и вытянул ноги. Мелькнула мысль предложить ему эту диван, он же старше по возрасту, но и он не поймет, да и вызовет недоумение у всех, кто увидит, почему это аристократ уступил лучшее место слуге.

Иван по моему примеру сел напротив, с беспокойством посматривает то на меня, то на открытую дверь, где по проходу начали проходить пассажиры, с любопытством поглядывая в наше купе.

— Может, закрыть дверь? — предложил он.

— Переодеться хочешь? — уточнил я. — Закрывай.

Он дернулся.

— С чего переодеваться? Что будет дальше?

— Скоро поедем, — сказал я успокаивающе. — Придет проводник, проверит билеты ещё раз, закроет вагон, чтобы никто больше не залез, и тронемся… Надо бы узнать, где будут остановки. Хотя сортир тут есть, в левом конце. Проводник в правом купе, сортир в крайнем слева.

Он помолчал, спросил очень тихо:

— Ваша милость… а вы в самом деле из самой что ни есть глуши?

— Точно, — подтвердил я, — но я мальчик мирный, драк не люблю, а книжек много всяких читал. Всяких! И про чугунки тоже.

Он вздохнул, остался сидеть ровный, как проглотивший ручку от метлы. Я подумал, что когда шел первый день по тайге и вышел к имению Вадбольских, чувствовал себя во временах то ли Рюрика, то ли Ивана Грозного, но по мере того, как с Иваном продвигались ближе к столице, цивилизацией пахло всё отчётливее.

Иван ахал и дивился, а я смотрел и с радостно-тревожным чувством старался угадать, что же увидим на том конце дороги, в Санкт-Петербурге. Век пара или уже электричества?

Я раньше замечал, что люди в общих и плацкартных вагонах, как только садятся в поезд, сразу же начинают есть. Те, что в купе, идут в ресторан и первым делом начинают пить. Пассажиры спальных чаще заказывают еду с доставкой в купе, но некоторые всё же идут в ресторан, чтобы не просто поесть и выпить, но и посмотреть по сторонам, а то и кому-нить начистить хлебало.

В этом поезде нет ни общих, ни плацкартных вагонов, а помесь купейных со спальными. Простой народ ещё не дорос до путешествий по железной дороге, а остальные могут заплатить за роскошь, не важно аристократы или богатые купцы.

Как ни странно, сдержаннее всего ведут себя аристократы высоких фамилий. Это я заметил ещё на станции, хотя там вряд ли князья высшего круга, а потомство недавнего промышленника из крепостных крестьян Демидова можно не считать.

Последними из постоялого двора вышли степенно и с достоинством люди в аккуратно пошитых сюртуках и камзолах, которые носят люди либо на государственной службе, либо просто потомственные дворяне, которые умеют пристойно держаться, пристойно одеваться и пристойно выглядеть.

Они же последними и без спешки поднимались в вагоны, здесь именно поднимаются по крутой металлической лестнице, причем нижняя ступенька довольно высоко над землей, некоторых приходилось подсаживать.

До эпохи перронов, когда в вагоны не поднимаются, а переходят. далеко.

Наконец паровоз засвистел, да так мощно и пронзительно, что лошади на привокзальной площади в ужасе заржали. Многие подпрыгнули и попытались выскочить из оглобель, одна рухнула и судорожно била копытами по воздуху.

— Лошадь, успокойтесь, — крикнул я в распахнутое окно, — все мы немножко лошади, каждый из нас по-своему лошадь!

Вагоны дрогнули, подаваясь назад, качнулись и медленно-медленно двинулись за тянущим их паровозом. Здание вокзала и все амбары так же неспешно поползли в обратную сторону, очень медленно набирая скорость, но, когда вокзал остался позади, Иван в изумлении покрутил головой.

— Как же… Быстро. Никакая коняка не угонится!

— Да, — согласился я, — даже есенинский жеребенок. Дверь не запирай, сейчас зайдет проводник проверять билеты.

Он посмотрел на меня опасливо.

— Ваша милость… вы уже ездили на таком?

— Ты уже спрашивал, — напомнил я. — В умных книгах читал. Ты же видишь, какое у меня умное лицо?

Часть первая

Глава 9

Проводник по распоряжению начальника поезда сообщил, что до Санкт-Петербурга осталось всего пять тысяч верст. Займет это всего две недели, вот такой скоростной поезд, потому рекомендуется закрывать окна занавесками. А то могут головы закружиться от мелькания настолько, что особо чувствительные натуры сойдут с ума, а тех, у кого проблемы с сердцем, могут удавить грудные жабы.

Первые три дня мы питались тем, что купили на конечной станции, но потом я сказал Ивану решительно насчёт вагона-ресторана, он было запротестовал, ему-де в вагон для благородных низзя. Я возразил, что здесь мы все благородные, раз уж не поскупились на билет, чтобы ехать быстро и с комфортом.

Пьяных аристократов я встретил ещё по дороге, кто-то добирался через вагоны с помощью друзей, кто-то с помощью слуг, что больше смахивают на телохранителей.

До вагона-ресторана оставалось рукой подать, когда впереди отворилась дверь и навстречу мне вышел тот самый здоровяк, который Демидов. На этот раз я рассмотрел его лучше: кряжистый, несмотря на высокий рост, мощный, таким наверняка был его дед, который работал простым кузнецом и сумел понравиться Петру Первому силой и умелой работой. Сейчас внук и одет элегантнее, но в лице и фигуре сохранялась природная мощь сына Уральских гор, до аристократа всё же не дотягивает манерой и простецким выражением лица.

В тамбуре перед вагоном-рестораном мы и встретились. Он сказал злобно:

— Ну, тварь, ты попался!..

Я спросил хмуро:

— А не ты?

Он сказал победным голосом:

— Я был навеселе, ты этим воспользовался!

— А твои бодигарды?

— Хто-хто? — переспросил он. — А-а, ты так Кольку и Мишку обозвал?.. Ты напал на них исподтишка, иначе бы в бараний рог согнули и мордой пыль по всей станции вытерли!

Я отступил на шаг, он напирает, большой и в самом деле сильный, уже покраснел от гнева.

На всякий случай я выставил перед собой руки с растопыренными ладонями.

— Тихо-тихо! Я не хочу драться. Хотя ты и велел им сломать мне руку…

Он рыкнул:

— А я хочу!..

Его кулак пронесся мимо моего виска, я в самом деле едва успел уклониться, он быстр, очень быстр, от второго удара тоже отшатнулся, но он не провалился, как я ожидал, устоял и только зло блымал глазами, отслеживая каждое мое движение.

— Лучше бы ты успокоился, — сказал я, — иди напейся, а там хоть обосрись…

— Ах ты…

Я снова отскочил, потом ещё, его напор был бешеным, наконец я подловил на неверном взмахе, ушел в сторону, и с силой удалил сбоку в челюсть. Он вздрогнул, я перехватил правую руку со сжатым кулаком, надавил, он с всхлипом упал на колени.

Я с огромным трудом, что неприятно поразило самого, удержал себя от того, чтобы не сломать ему руку в локте.

— Кто с нам с мечом, — сказал я тяжело дыша, — кто по хлебалу и получит. В следующий раз сломаю шею!

Напоследок пнул его ногой, перепрыгнул, в проходе тесно, и почти бегом добрался до своего вагона, пока его бодигарды где-то околачиваются.

Сердце колотится, как бешеное, оно меня убьет раньше, чем кто-то чужой, надо что-то делать, для меня любая драка величайший стресс, я же не зверь, хотя вот так вдруг зверь, но сам по себе не зверь, вот сейчас уже стыдно и совестно…

Отдыхая в купе, я вспомнил о письме барона к его старому приятелю, на конверте написано «Кириллу Афанасьевичу Вадбольскому от Василия Игнатьевича Вадбольского», хотя в таком случае естественной бы смотрелась приписка перед именем вроде «от его друга» или «от его брата», пусть даже «родственника», но Василий Игнатьевич почему-то написал так, как написал.

Я влез в зеттафлопную память, по старой привычке считаю что во Всемирную Сеть, хотя связь прервана, отыскал строчку «Вадбольские» и охнул. Вадбольских вообще-то тысячи, если не десятки тысяч, это древнейший княжеский род, ведут родословную от Рюриковичей, а ещё и от Гедиминовичей, у них было своё Вадбольское княжество, владели огромными землями по всей Руси и за её пределами.

Сам по себе род существует и в мое время, среди Вадбольских есть и создатели суперкомпьютеров и космопланов, их гаплогруппа N-L550* (L1025-). Не знаю, что это значит, только и понял, что это чистая линия Мономашичей, а линия Василия Игнатьевича идет по прямой от великого князя Владимира, крестившего Русь. Князья Вадбольские яростно сражались в Куликовскую, покрыли себя доблестью во всех войнах Руси, а затем и Российской Империи, в Гражданскую воевали за белых и за красных, сражались в рядах Красной Армии с немецко-фашистскими захватчиками…

Я перевел дыхание, перемахнул через пару сот страниц убористого текста, отыскал именно Вадбольского Василия Игнатьевича, что родился, учился, воевал, затем почему-то впал в жестокую опалу, получил запрет возвращаться в столицу и с тех пор два десятилетия не покидал имения в Сибири…

— Понятно, — пробормотал я тихо. — Так что Кирилл Афанасьевич даже не вода на десятом киселе, а такой же родственник, как все мы друг другу родня, если копнуть до бутылочного горлышка и митохондриальной Евы.

Иван поднял голову.

— Барин?

Я пояснил:

— Надеюсь, Василий Игнатьевич не просит сверхдальнего родственника принять меня под своё крыло.

Он спросил в недоумении:

— А что плохого?

Я пояснил как можно доступнее:

— Это же принять и все те правила и условности, по которым живут в столице! А их столько, что человек там не человек, а тля шестиногая. Или у тли восемь, как у паука?.. Нет, всё-таки шесть, отлегло, всё правильно, а то уж подумал, что Аристотель не ошибся. Никакой свободы личности и демократических прав.

Он покачал головой, в глазах осуждение.

— Больно вы капризный, барин. Баловали вас много.

— Это да, — согласился я, — придется выстаивать. Потому нужно быть крепче, а то и ещё крепчее.

Он вздыхал, я лег и закрыл глаза. Во сне усиление организма идет быстрее, кости уже перестали утолщаться, теперь отыскиваю пути, как сделать прочнее, чтобы вроде бы кости, но типа из титана, а сухожилия прочнее стальных канатов. Да и мышцы укрепить, а то при нагрузках могут оторваться от кости. Нельзя укреплять кости, а про связки забыть…

Волков бояться, в лес не ходить, а я сейчас как раз в лесу и живу. Утром я размялся, тело вроде бы укрепилось, но уже чувствую предел, никакая аугментация не способна сделать меня железным и пуле… стрелонепробиваемым.

Хотя вообще-то стрела может и отскочит от моей уплотненной кожи, но копье вряд ли.

Иван вытащил из сумки хлеб и мясо, упорно отказывается идти в ресторан, о второй схватке с княжеским сынком я промолчал, расстроится и уже тогда, превозмогая страх перед благородным обществом, заставит себя тащиться за мной в ресторан, а я принуждать не хочу.

— Жди, — велел я. — Обернусь быстро. Закажу, чтобы принесли еду прямо в купе. Понял?

Он даже лицом просветлел:

— А это можно?

— Я пошел, — сказал я.

Окна в вагонах с двух сторон, смотреть, как мимо проносятся деревья, деревья, деревья, сидя или лежа на диване в своем купе, но многие почему-то выходят в проход, чтобы стоять там и смотреть, как мимо проносятся деревья, деревья, будто с этой стороны какие-то особенные.

Понятно, в купе скучно, а здесь можно посмотреть на других пассажиров, кто-то да зацепится, толкнет, вот и подраться можно…

Я шел с величайшей осторожностью, прижимался к закрытым дверям купе, не дай Бог кого задену, пусть презирают, считая меня трусом, ладно, зато без проблем добрался до вагона-ресторана.

Распахнул дверь, в глаза ударил свет множества люстр, на весь вагон всего пять столов, да и те укороченные, габариты вагона не позволяют размахнуться, нужно же и проход оставить через вагон и для официантов, и место для кухни.

Четыре стола оккупировала горластая молодежь, за пятым дохлебывает чай солидного типа господин в добротном дорогом мундире с эмблемой гвардии, воротник и обшлага с золотыми петлицами, я напряг память и сообразил, что передо мной подполковник, в одной руке которого стакан, другой держит газету «Петербургские Ведомости».

Я остановился перед его столом, спросил учтиво:

— Простите, ваше высокоблагородие… Можно ли мне за ваш стол?

Он поднял на меня взгляд недовольных глаз, поморщился, даже покосился на остальные столы, но тут же взгляд смягчился, посмотрел на меня уже без явного недружелюбия.

— Не хотите пьянствовать? Похвально, юноша. Прошу, садитесь. Я уже заканчиваю, стол в вашем распоряжении.

— Благодарю, — сказал я почтительно и опустился на лавку напротив.

Официант тут же оказался рядом, лакеистый и с длинным белым полотенцем, перекинутым через согнутую в локте руку.

— Что изволите? Вот меню, прошу вас…

Я сделал отстраняющий жест.

— Принесите кусок прожаренного мяса с гарниром из гречневой каши.

— Какого? Говядину, телятину, конину, есть оленина…

Я повторил тот же отстраняющий жест.

— Неважно, я не гурман.

Он поклонился.

— Прекрасно, у нас всё готово. Что будете пить?

— Кофе, — ответил он.

Он посмотрел с недоумением.

— Кофе?.. Могу предложить шампанское, коньяк, водку…

Я покачал головой.

— Нет.

Голос мой стал строже, официант тут же умчался, мой сосед посмотрел с одобрением.

— Похвально, — произнёс он. — По вам не скажешь, что все эти трое суток пили, потому похмелье.

— Не люблю алкоголь, — ответил я мирно. — Стараюсь вообще без него.

Он скользнул внимательным взглядом по моему лицу. Думаю, не укрылась моя слишком уж интеллигентная внешность, усмехнулся.

— Я Александр Александрович Алябьев, — сказал он. — Был в Сибири по делам. А вы наверняка поступать в Академию?

Я сделал вид, что удивился.

— Откуда вы знаете?

Он улыбнулся.

— Да вся дворянская молодежь сейчас спешит туда. Скоро отборочные экзамены. Ладно, приятно было познакомиться. Санкт-Петербург велик, но это гора с горой не встречаются…

Он поднялся, оставив газету, улыбнулся и довольно бодро пошел по узкому проходу к выходу из вагона.

А он тоже не пил, мелькнула мысль. Ни запаха, ни расторможенного поведения. Память тут же выдала справку, что участвовал в Отечественной войне и заграничных походах русской армии, проявил отвагу при взятии Дрездена, был ранен. Отважно воевал под Лейпцигом, в боях на Рейне и взятии Парижа. Награждён орденом св. Анны 3-й степени, орденом св. Владимира 4-й степени и медалью «В память войны 1812 года». Окончил войну в чине ротмистра. Продолжил военную службу в Петербурге, в чине подполковника вышел в отставку с мундиром и полным пенсионом. Но мы его знаем, как автора одной-единственной песенки «Соловей», хотя он написал шесть опер, а песен более двух сотен…

Ноздри мои уловили бодрящий запах жареного мяса и аромат разваристой гречки. Официант почти подбежал с огромной тарелкой в руках, мясо словно бы готовили для Гаргантюа, а коричневую горку гречки и сейчас пытаются утопить в масле.

Я поинтересовался:

— Как называется это блюдо?

— Бараний бок с кашей, — ответствовал он гордо. — По рецепту великого Николая Васильевича!

— А-а, — сказал я с уважением. — Прекрасно, приобщусь к классике… Теперь только так.

Часть первая

Глава 10

Как только официант отошел, я схватил оставленную Алябьевым газету. Первым делом посмотрел на дату — надо же, в конце концов, узнать, в какой год меня закинули наши умники. Ага, газета от 25 июля 1853 года. Сюда, в вагон-ресторан попала, явно, в столице чуть больше двух недель назад. Значит, сегодня у нас число 11 или 12 августа 1853 года. Уже хорошо, хоть какая-то конкретика. Теперь надо узнать чем мир дышит.

Пока ел, одним глазом заглядывал в передовицу «Петербургских Ведомостей». Николай Первый, оказывается, угрожает Турции войной за притеснение славянских народов Сербии и Черногории, 10-го мая разорваны дипломатические отношения между Россией и Турцией, в июне русская армия под командованием Михаила Дмитриевича Горчакова заняла княжества Молдавию и Валахию.

Понятно, мелькнула мысль. В октябре Турция объявит России войну, знаем, знаем. А закончится Крымской войной и сдачей Севастополя…

По дороге в свой вагон, понял, что наткнулся на первое разногласие с известной мне историей: зеттафлопник любезно подсказывает, Александр Александрович Алябьев умер в феврале 1851 года. Но я только что с ним разговаривал…

Когда вернулся, Иван вскочил с лежанки купе, вперил в меня заинтересованный взгляд.

— Удалось?

Я спросил тупо:

— Что?

— Барин, вы же хотели еду заказать с доставкой сюды…

— А-а-а, — сказал я. — Это щас!

Я открыл дверь, на другом конце вагона от двери своего купе оглянулся проводник. Я поманил его пальцем и заказал добротный ужин и бутылку коньяка в купе.

Он отправился в сторону вагон-ресторана, я сказала Ивану успокаивающе:

— Сейчас принесут. Всё в порядке.

Он посмотрел на меня с подозрением.

— А что, так можно было сразу?

— Да как-то забыл, — признался я.

Он посмотрел с подозрением, но не стал спрашивать, где я пропадал. Через четверть часа в дверь деликатно постучали, Иван поспешно отворил, двое официантов внесли толстые плетеные корзины, мощно пахнуло свежеподжаренным нежнейшим мясом.

На нашем столе появилась толстая, как кабан, коричневая тушка откормленного гуся с задранными культяпками лапок и распоротым брюхом, откуда выглядывают коричневые комочки мелких птичек, на блюдах ломти прожаренной оленины, телятины, вепрятины, отдельно собраны блестящие от жира бараньи ребрышки, лопну, но всё обглодаю, а ещё и филе из красной рыбы разных пород.

Иван охнул:

— Ваше благородие…

— Теперь и ты благородие, — успокоил я. — Садись, ешь.

Он пробормотал:

— Но так нельзя. Слуги всегда отдельно.

— Ты сейчас не слуга, — пояснил я, — а боевой соратник в дивном приключении. Ешь, нам нужны силы для преодоления и преодолевания.

Ночами над паровозом столб багровых искр, что красиво загибается, как огненный хвост и стелется над тремя первыми вагонами. Днём искры тоже видно, хотя не так ярко, зато чёрный шлейф дыма накрывает вагонов пять, не меньше, а если сидеть на ступеньках, высунувшись из вагона, то можно ощутить на зубах хруст угольных крошек.

Одна тревожная мысль беспокоила, я вздохнул, поднялся. Иван вскочил, заметив как я помрачнел.

— Барин?

Я вздохнул, сказал Ивану:

— Оставайся в купе. Никуда пока не уходи.

Он спросил встревожено:

— А вы, ваша милость?

— Скоро вернусь.

В восьмом вагоне увидел двух тех самых амбалов у раскрытого окна, любуются проплывающими мимо видами, ах-ах, любители природы.

Как только я появился, оба насторожились, закрыли собой проход, один сделал шаг вперед, сжимая и разжимая кулаки.

Я улыбнулся, поманил их пальцем, сказал тихо:

— Разговор есть.

Переглянулись, без особой охоты подошли, но не встали близко, уже на себе знают, что я неплох, как боец, чего раньше никак не ожидали. И сейчас смотрят без страха, просто следят за каждым моим движением, почти уверенные, что теперь-то справятся.

— Чё надо? — спросил тот, что на полшага ближе.

Я сказал мягким голосом и с самой милой улыбкой, привет Карнеги:

— Ребята, вашу службу понимаю, хорошая мужская работа, что опасна и трудна. Но у меня один вопрос: здесь подчиняетесь главе рода или этому… ну, которого сопровождаете?

Они переглянулись, первый проворчал:

— Везде подчиняемся князю Демидову, главе рода.

— Понятно, — сказал я, — этого охраняемого должны беречь от неприятностей, доставить в Петербург… и даже там охранять?

Первый кивнул.

— Да, но…

— Так вот, — сказал я как можно убедительнее, — не убережете, если ещё ко мне полезет. Вы же поняли, я чего-то стою. Наказ главы рода пойдет коту под хвост, вас взгреют, выгонят, а то и вообще… ну, вы поняли. И здесь вы мне помешать не сумеете.

Первый сказал угрюмо:

— Постараемся.

— Не успеете, — сказал я сожалеюще. — Хватит одного удачного удара, а я смогу, и он калека. И что скажете главе? И что скажет он или сделает?..

Оба смотрят молча и ожидающе, я вздохнул.

— Подсказываю, как всё сделать правильно. Не давайте ему лезть ко мне! Отвлекайте, поите с утра до вечера, укажите на доступных женщин, тут они есть, я и то заметил… А прибудем в Петербург, разойдемся каждый по своим делам. А вам от главы рода выпишут премии за разумное поведение.

Они переглянулись, первый сказал примирительно:

— Но тогда и вы не задирайтесь.

Я вскинул ладони в протестующем жесте.

— Кто задирался, вы видели. Я книжник, не люблю драки.

Он криво ухмыльнулся.

— Уж и не знаю, что за книги вы читаете!

— Обязательное обучение аристократа, — пояснил я со вздохом. — Не хотел, но пришлось. А теперь продолжайте выполнять наказ главы рода.

Когда я вернулся, встревоженный Иван вскочил с места, глаза его обшаривали взглядом мое лицо, отыскивая ссадины и кровоподтеки.

— Как… прошло?

— Поговорили о культуре, — сообщил я.

— Тут есть с кем говорить?

Я вздохнул.

— Иван…

Он кивнул.

— Понял-понял. Больше ни слова.

— Ляг и спи, — посоветовал я. — Зелье требует больше еды и сна. Во сне регенерация лучше всего… регенерация — так у нас в глуши зовут восстановление тела. Пока едем, должен восстановиться хотя бы до пятидесятилетнего.

Он взглянул с недоумением.

— Но мне и так пятьдесят…

Я отмахнулся.

— До настоящего пятидесятилетнего.

В моем мире пятидесятилетний не отличался от тридцатилетнего, а двадцатилетних превосходит по всем статьям.

К концу второй недели поездки я сам замечал изменения во внешности Ивана. В потухших глазах всё чаще вспыхивает молодой огонь, плечи расправились, с живота ушли последние капли жира, зато грудные мышцы стали выпуклыми, а руки заметно толще.

До Петербурга осталось меньше недели, народ уже заждался, из всех окон торчат головы, хотя смотреть не на что, тайга справа, тайга слева, велика Россия, только и увидишь стадо оленей или медведицу с медвежатками.

Правда, на станциях ожидают бабы с грибами, ягодами и лесными кореньями, ничего особенного, но скучающие пассажиры скупают всё.

Иван старается экономить, я же покупал часто и много, но не потому, что голодаю, не оставляет ощущение, что я в какой-то веселой туристической поездке.

Когда потянулись пригороды Петербурга, Иван тоже высунулся из окна, жадно всматривался в огромное и разномастное скопище домов.

— Сколько же здесь народу, — прошептал он с благоговением.

Я хмыкнул.

— Пригород. В город въедем через полчаса-час.

Он охнул.

— Там народу ещё больше?

— И дома выше, — заверил я.

Он молча покачал головой, в глазах застыло и не покидало их изумление громадностью мира.

А поезд вся тянулся и тянулся, чуточку сбавив ход, дома постепенно вырастали, потянулись просторные склады, а железнодорожные пути начали разветвляться, что ещё больше изумило Ивана.

— Хорошо, — сказал я с удовлетворением и потянулся. — Сейчас гостиницу, ванную и пойдём смотреть город.

Иван сказал осторожно:

— Ваша милость, может, лучше на постоялом дворе?

Я ответил мирно:

— Да хоть при трактире, могу и в конюшне спать на свежем сене… Но мы в столице, чуешь? Потому просто обязаны остановиться в приличной гостинице.

Он охнул.

— Да ещё приличной? Это же сколько денег надо?

— Узнаем, — ответил я беспечно. — За спрос не бьют в нос. У нас ещё малость осталось?

Он вздохнул.

— Надолго ли? Москва денежки любит.

— Это не Москва, — уточнил я, подумал, уточнил снова, — А Петербург любит большие денежки.

— Ну вот, — сказал он безнадежным голосом.

Поезд наконец въехал, как я понял, на территорию вокзала, я не поверил глазам, слева появился и потащился вдоль вагонов, замедляя ход, настоящий перрон!

Цивилизация бьет ключом, мелькнула мысль. Перроны по стране стали строить только в конце Советской власти. Хотя да, столица есть столица, там всё появляется раньше.

Голому собраться — только подпоясаться, мы с Иваном подхватили по мешку и в числе первых вышли из вагона. Иван выглядит ошалевшим при виде массы людей, толкотни, гомона, я уверенно повел его к выходу, а там, минуя здание вокзала, похожего на дворец турецкого султана, вышли на привокзальную площадь.

Там он снова охнул, глаза округлились, ни одной хатки или домика, а только громадные каменные здания в три-четыре этажа, широкая вымощенная камнем улица, между проезжей частью и домами проложены тротуары, вымощенные плиткой, от проезжей части отделяет барьер невысоких камней, переступить их легко, а вот испуганная лошадь не затащит повозку, пугая и калеча людей.

Он ухватил меня за рукав.

— Поглядите, барин! Что за…

По улице гордо мчится автомобиль где-то со скоростью десять километров в час, с виду та же карета, только без лошадей, а на облучке, где обычно сидит кучер с кнутом в одной руке и вожжами в другой, теперь мужик в ливрее держится обеими ладонями за тележное колесо, насаженное на толстый вал, другой конец скрывается внизу в огромном железном ящике.

Автомобиль пронесся мимо, грохоча, гремя и рассыпая искры, лошади пугались и пытались выдернуть из рук извозчиков вожжи, народ вяло ругался на дьявольские игрушки, но видно, уже привыкли.

— Самобеглая коляска, — сообщил я. — Интересно, на дровах, на мазуте или уже на бензине… Прогресс, Иван!.. Когда-то и себе такую купим! Будешь ездить…

Он сплюнул, торопливо перекрестился.

— И попасть за это в пекло?

— Пойдем отыщем гостиницу, — сказал я.

Он пугливо огляделся по сторонам.

— Может, всё же на постоялый двор?

— Иван, — сказал я с укором. — Пелагея Осиповна говорила, ты служил в императорской армии?

Он сказал со вздохом:

— И служил, и повоевал… Но в столице никогда не был. Россия велика… Такого никогда не видел!

В нашу сторону уже оглядывались свободные извозчики, большинство приехавших встречали собственные экипажи, я не успел сделать шаг, как один соскочил с козел и, поклонившись, сказал учтиво:

— Куда господа изволят?

— В приличную гостиницу, — сказал я, — но не на другой конец города, знаю вас. Во сколько обойдется?

— Семь грошей, ваша милость.

— Дам пять, — сказал я, — или спросить вон того рыжего?

— Пять грошей, — сказал он торопливо. — Садитесь, с ветерком довезу! Быстрее этих чадящих ведер!

Он распахнул перед нами дверцу, Иван было заартачился, барин должен идти впереди, но я подтолкнул его в спину и запрыгнул следом.

— Гостиница «Золотой Колос», ваша милость! — крикнул извозчик.

— Годится, — ответил я. — Гони.

Иван осторожно опустился на мягкое сиденье, прям два диванчика напротив один другого, как раз для четырех пассажиров, поскреб пальцем кожу, стараясь понять, из какого зверя выделана.

Водила взялся за вожжи, лихо и без нужды взмахнул кнутом, кони сами пошли бодрой и красивой рысью. Копыта бодро цокают по камням, из-под стальных подков вылетают крохотные злые искорки, булыжники после недавнего дождика чисто вымытые, некоторые вообще полупрозрачные с цветными жилками внутри.

Иван не отрывался от окошка, прошептал тихо:

— А чё она… как плывет? Но быстро!

— У вас в глубинке, — пояснил я, — ещё не знают про рессоры. На подводах их нет, а на коляски уже ставят.

— Здорово, — сказал он зачарованно, потом погрустнел, — а у нас живут, и не знают…

— Всё впереди, — утешил я, — и снег, и ветер, и звезд ночной полет… А самобеглая, ну и что, что самобеглая? Будут и самоплавные, и даже самолетные. Мир растет вширь, вглыбь и даже ввысь, Иван! И мы как бы тоже.

— Вглыбь?

— Вглыбь пока рано, а вот ввысь очень даже!..

Он сказал с дрожью в голосе:

— Как народу много!.. А когда работают?..

— Работающие работают, — пояснил я. — А эти так… Либо выходной, либо домочадцы.

Он охнул:

— Как же их тогда упомнить?

— А зачем?

— А здороваться?

— Тут не деревня, — пояснил я с чувством столичного жителя, — в городе не здороваются с каждым встречным. Здесь человек человеку волк, товарищ и брат. Но волк сперва. А-а, вот и гостиница, в самом деле близко, не обманул!

Он буркнул:

— Да сюда и пять грошей много.

— Столица деньги любит, — сказал я наставительно.

Экипаж остановился у бордюра, по ту сторону широкого тротуара гордо высится широкое каменное здание из красного кирпича, четыре этажа, сравнительно широкие окна, без балконов и прочих излишеств, здание и строилось как доходное, без всяких там, надеюсь, не слишком дорогое.

Напротив нас массивная железная дверь с вензелями, слева массивный мужик, высокий и статный, мундир на нём такой яркий и столько на нём золотых вензелей и бранденбургеров, они же бранденбуры или бранденбурги, что не только деревенский житель примет его за самого важного на свете генерала.

Расплатившись с извозчиком, мы с Иваном подхватили мешки и соскочили на поребрик, оттуда протопали через тротуар к двери. Прохожие косились на обоих как-то странно, будто мы из странствующего цирка, Иван вжимал голову в плечи, я кивнул швейцару.

— Это и есть «Золотой Колос»? А то золота маловато.

Он окинул меня оценивающим взглядом, что-то уловил, одежда на мне худая, но сам я, видимо, выгляжу достаточно по-господски, вежливо поклонился и распахнул перед нами двери.

Иван чуть ли не на цыпочках вошёл следом, я слышал за спиной приглушенный вздох восторга. Просторный холл весь в мраморе, В нишах статуи в полный рост, пышные цветы в огромных каменных вазах, а под противоположной стеной широкий величественный стол, с той стороны в кресле развалился со скучающим видом мужчина в добротном сюртуке и чистит пилочкой ногти.

Я, громко топая, подошел к столу, регистратор или как он здесь, нехотя поднял взгляд усталых глаз.

— Э-э… господа, вы не ошиблись? Постоялый двор тремя кварталами ниже к реке…

Иван тут же дернул меня сзади за пояс, мол, я же говорил, я вперил в регистратора холодный взгляд.

— А не сказал ли наш Государь Император, что нельзя быть дельным человеком и думать о красе ногтей?.. Здесь есть администратор? Или сразу позвать хозяина?

Он вскочил, выронив пилочку, лицо от испуга стало серым.

— Что изволите? Только скажите!

Я произнес через губу, надменно, как подобает пресытившемуся всем аристократу:

— Два номера!.. Лучших.

Он выкрикнул угодливо:

— Будет сделано. На сколько дней?

— Пока на неделю, — бросил я, — там посмотрим.

Он торопливо выложил на стол два ключа и угодливо придвинул в мою сторону.

— Семьдесят седьмой и семьдесят восьмой номера, ваша… милость!.. На втором этаже, с самым лучшим видом на город! Васятка, живо за господами их вещи!

Из угла выскочил неприметного вида парень, тоже в ливрее, подхватил мой мешок, из рук Ивана почти вырвал. Я пошел впереди, пролеты здесь широкие, что и понятно, нижний этаж отдан под служебное пользование, вон там слева заметил дверь в ресторан, а на втором этаже длинный коридор с красной ковровой дорожкой во всю длину, и двери по обе стороны.

Наши номера оказались в самом деле в удобном месте, да и внутри по меркам этого времени весьма так: две комнаты, в спальне широкая двуспальная кровать, в гостиной стол с двумя массивными креслами, несколько стульев, два больших шкафа, один для верхней одежды, второй для вещей, отдельный санузел с душем и унитазом, медным, массивным и толстым. Ершик рядом в медном горшке.

Я долго втолковывал Ивану, что срать на пол нехорошо, нужно вот так и вот туда, смыть отсюда, ершиком тоже можно, если нужно, в общем, разберешься, а я пошел в свой номер. Если что срочное, можешь постучать в стенку, здесь не каменные, в доходных домах экономят даже на перекрытиях.

Часть первая

Глава 11

Иван долго копался в туалете, я слышал стуки-грюки, недовольный голос, наконец вернулся, сказал с поклоном:

— Ваше благородие, а мне что делать?.. Вещи разложил, всё запомнил… Как-то без дела будто украл что-то. Это вы как рыба в окиян-море… Как тот швейцарин оробел перед вами, будто вы рыба-кит, а он килька!

Я сдвинул плечами.

— А где на мне написано, что я не переодетый принц?.. Вдруг я инкогнит?.. Вот он и понял, что лучше перепоклониться, чем недопоклониться.

Он вздохнул, покачал головой.

— Ох, барин… В тот момент и я подумал, что вы какой-то заморский прям не знаю хто.

Я махнул рукой.

— Пойдем, закрой номер на ключ и сдай тому, кто выдал.

Он насторожился.

— Мы что, выезжаем? Там наши вещи!

— Это чтоб горничные убрали, — пояснил я. — Не при нас же пыль поднимать?

Он вздохнул, послушно вытащил ключ.

— Да я его сразу закрыл.

На улице я огляделся, место хорошее, магазины должны быть близко, глупо брать извозчика, окликнул пробегающего мимо мальчишку:

— Эй, Гаврош!.. Где ближайший оружейный магазин?

Он остановился, оглядел нас с головы до ног.

— Пять копеек, сам отведу!

Иван заворчал, неслыханное дело, в деревне за пять копеек с утра до ночи нужно проработать, а тут такое обдиралово, я сказал лениво:

— Одна, и давай быстрее!

— Три, — сказал он.

— Не хочешь, как хочешь, — сказал я. — Пойдем, Иван.

Мы сделали пару шагов, мальчишка вскрикнул:

— Ладно согласен!

Я кивнул, он понесся вперед, оглядываясь, магазин оказался через квартал, Иван заворчал, мы и так в эту сторону шли, я бросил монетку мальчишке, он поймал её на лету и тут же умчался.

Иван сказал мне в спину:

— И полушки бы хватило. Ишь, какой наглый.

— Это столица, — напомнил я. — Тут полушками уже не пользуются. Инфляция, дружище.

Он дёрнулся, даже не среагировав на незнакомое слово, больше тревожит непонятно дружеское отношение, а не вдарю ли следом?

Над дверью магазина неброская вывеска крупными буквами «Лавка оружия и редкостей».

Я поднялся по двум широким ступенькам, толкнул дверь. По ту сторону массивного прилавка крупный жилистый мужик в кресле читает газету, в нашу сторону повёл глазом, но не поднялся.

— Драсте, — сказал я вежливо. — Оружие у вас тоже относится к редкостям?

Он усмехнулся, опустил газету.

— Пока нет, мы же люди?

— Жаль, — ответил я. — Мне нужно оружие.

Он отложил газету, поднялся. Ростом даже повыше меня, в плечах шире, а лицо устрашающе изрезано тремя шрамами. Зеттафлопник тут же подсказал, что два от сабли, третий от топора, получены все в разное время.

— Что желаете… господа?

За моей спиной тоскливо вздохнул Иван. Я обвел взглядом стену за спиной хозяина, зябко передернул плечами. Как много в этом мире плохого, а самое плохое, что так много создано вещей, которыми можно ранить и даже убить человека. И вообще задуманы, сконструированы и продаются людям, чтобы те убивали других людей.

Хозяин посмотрел на меня оценивающе, усмехнулся. Похоже, стоя за прилавком, научился с ходу определять посетителей, ко мне явно отнесся с некоторой брезгливой симпатией, все мы предпочитаем тех, кто явно слабее нас и кто не даст сдачи.

— Мне что-нить, — сказал я нерешительно, — для дуэлей.

Он в удивлении вскинул брови.

— У вас дуэль?

— Нет-нет, — запротестовал я и замотал головой, сама мысль о дуэли непристойна и отвратительна, я же человек, а не павиан какой-то. — Просто я из глубинки… Россия оказывается так велика, что аршином общим не измерить… а здесь, как узнал, дворяне при холодном оружии… Благородные либо с мечом, либо со шпагой или саблей, так?

Он кивнул, лицо держит серьёзным, но в глазах откровенный смех.

— Это столица, здесь благородные на каждом шагу, трудно не нарваться на вызов… Что вы предпочитаете? Каким оружием владеете?

— Никаким, — ответил я откровенно. — Меня учили искусству, а не этому вот… Мне бы что-нибудь полегче и поменьше, чтобы ходить не мешало.

Он вздохнул.

— Искусство… Есть искусство фехтования, искусство владения ножом, дагой, копьем… А что, есть ещё какие-то искусства?

Я сказал убито:

— Да, на задворках. На почетном, конечно, искусство убивать. Это жизненно важно стране, церкви, морали и подъему животноводства. А что из ваших сокровищ порекомендуете для меня?

Он улыбнулся с непонятной симпатией.

— У меня хорошие наборы ножей, но это не дворянское оружие. Вам нужен меч, ваше благородие. Можно в виде короткого или длинного клинка, сабли, шпаги или даже шашки. Но я бы, глядя на вашу фигуру, посоветовал полуторный меч. Или палаш.

Я придирчиво оглядел себя.

— А что не так с моей фигурой?

— У вас прекрасные, — успокоил он. — Рост, ширина плеч, общая стать… Чувствуется, что из глубинки. В Сибири, говорят, все такие. Шпаги для тех, кто субтильнее. Здесь даже малорослые аристократы с полуторными мечами! Так они как бы значительнее. Перед дамами красуются.

Я поколебался, поймал подбадривающий взгляд Ивана, сказал безнадежным голосом:

— Ладно, давайте полуторный.

Он начал выкладывать на прилавок один меч за другим, Иван тут же, вежливо отодвинув меня плечом, начал брать их в руки.

Я слышал, что обязательно нужно проверять баланс, остальное неважно, все только и говорили про «хорошо сбалансированное оружие», так что я не понимал, что Иван ещё рассматривает и выспрашивает.

Хозяин с усмешкой посматривал на Ивана, но с ним разговаривает уважительнее, чем со мной, ощутил знатока, хотя какой из Ивана знаток, просто этих мечей пересмотрел в императорской армии туеву кучу и лучше меня понимает, что мне подойдет больше.

Иван покрутил один из мечей, вращая кистью, сказал со вздохом:

— Вот этот… Он такой, неброский. Сразу видно, хозяин не задира.

— Сколько с меня? — спросил я. — И вон тот нож. Нет, ножны можно поскромнее.

— Пятьдесят пять рублей, — сказал хозяин. — Включая нож.

Иван накинул мне через плечо тонкую перевязь, тоже под цвет костюма, закрепил ножны и отступил на шаг.

— Ну, — сказал он с сомнением, — вот так. Теперь видно человека благородного сословия. А то могут перепутать с купцом каким, а то и, прости Господи, приказчиком или кучером!

Хозяин сказал подчеркнуто почтительно:

— Да-да, ваше благородие, теперь сразу видно, вам палец в рот не клади.

Я кисло улыбнулся, что-то совсем не почтение слышу в голосе торговца, совсем не почтение.

Ивана я высадил у гостиницы, пусть проверяет вещи и трясётся над мешком с монетами, а я назвал извозчику новый адрес, и тот послал коней лёгкой рысью по левой стороне улицы.

Если Москва — это матушка Расея, то Петербург это наполовину Германия, а вторая половина Франция, Голландия и прочая Европа, но смесь едва заметна, всё-таки Европа достаточно однородна, архитектура практически идентична, так что я доехал по указанному адресу, нигде ни к чему не прицепившись, всё достаточно выверено и строго.

Извозчик натянул поводья, я расплатился и соскочил на выложенную ровным булыжником улицу. На той стороне, сразу за рядом декоративных деревьев и ухоженным непривычно широким тротуаром возвышается массивный трехэтажный особняк, на стенах много лепнины, у парадного входа толстые колонны, а над окнами гранитные козырьки в виде не то змей, не то драконов.

К парадному входу пять широких ступеней, массивная металлическая дверь вся в завитушках, аллегорических фигурах, но видно и то, что такую не выбьешь одним-двумя ядрами из пушки.

Я быстро вбежал по ступенькам, ухватился за толстое кольцо и несколько раз простучал по металлический подкладке.

На стук никто моментально не выскочил, я постучал снова, громче и нетерпеливее. Наконец появился массивный мужик в богатой и пышной ливрее, словно гвардеец на страже Папской Канцелярии Ватикана, окинул меня хмурым взглядом.

— Что вам нужно?

— Письмо Кириллу Афанасьевичу!

Он поморщился, протянул руку.

— Чего? — спросил я. — За рукопожатие беру золотой. За похлопывание по плечу — два.

Он повысил голос.

— Давай письмо, дубина.

— От дуба слышу, — ответил я — Ещё и зеленого. Велено передать лично.

Он поморщился снова, сказал резко:

— От кого?

— От Вадбольского Василия Игнатьевича, — сказал я и повторил: — Вадбольскому Кириллу Афанасьевичу. Ну что, могу повернуться и уйти. Скажу, что ты, дурак ряженый, не пустил. Хочешь?

Он скривился так, что скрипнули зубы, отступил на шаг и распахнул дверь.

— Заходи. Но если что-то не так, с огромным удовольствием переломаю тебе кости и вышвырну на улицу под колеса сраных повозок.

— Какой ты добрый, — сказал я. — Родовая травма, да?

Он нахмурился, а я прошёл в дверь, постаравшись пихнуть его плечом. А что, с волками жить по-волчьи петь.

Открылся просторный холл, везде мрамор, пол выложен цветными плитами, на стенах картины в позолоченных рамах, в нишах статуи, три небольших столика, явно для карточных игр, на противоположной стене развешаны различные мечи, копья, булавы, моргенштерны, а на постаментах четыре рыцарские фигуры в полных доспехах и с опущенными забралами.

Безвкусно, мелькнула мысль. Словно не аристократ приобрел этот дворец и обставил, а быстро разбогатевший купчина, у которого много денег, но мало вкуса. Половина мечей с позолоченными рукоятями, сабли с драгоценными камнями на эфесах, а ножны нагло блещут широкими накладками из серебра и золота.

Здесь в зале меня встретил лакей, больше похожий на гвардейца, видимо охранник, велел строго:

— Стой здесь!.. Васятка, бегом к хозяину. Письмо от Вадбольского!

От стены напротив отделился ещё один, одетый попроще, кивнул и молча ринулся через холл бегом, там дальше широкая лестница наверх, исчез, словно его взметнуло ветром

Вернулся через несколько минут, медленно и вальяжно спустился с лестницы, буркнул:

— Велено пропустить в зал наверху.

Похоже, интереса ко мне хозяин дворца не проявил, лакеи это чувствуют и сразу же встраиваются в настроение хозяина уже по-своему, по-лакейски начинают хамить, демонстрировать пренебрежение, дескать, слуга на службе графа почти выше простого дворянина, а то и безземельного баронета.

Я молча пошел по ступенькам, посреди лестницы проложена красная дорожка, но до неё ещё идти, а тут я по краешку бодро поднялся, зал открыл чуть поменьше, но намного богаче, и чувствуется, что этот обставляли люди с хорошим вкусом.

У открытого окна смотрит на улицу мужчина средних лет, статный, рослый, но пузо вон как ни затягивай, а никуда не делось, только часть сместилась ещё и на бока.

Заслышав шаги, он повернулся и посмотрел на меня, как на нищего попрошайку. Я напомнил себе, что надо бы пройтись по магазинам готового платья, по одёжке встречают везде, разве что Василий Игнатьевич, истинный аристократ, бровью не повел, что я по одежде не то, не сё, а с боку ещё и кукареку.

Я поклонился, младшие кланяются первыми, а вот руку протягивать нам моветон, нужно ждать, когда подадут старшие… или не подадут.

Хозяин дома не подал, молча и холодно рассматривал меня, наконец обронил небрежно:

— Я Кирилл Афанасьевич Вадбольский. С чем прислал ко мне Василий Игнатьевич?

Я ответил, с вежливейшим поклоном протягивая ему конверт:

— Он прислал меня в столицу для поступления в Академию. Мне шестнадцать, как бы обязан… Заодно велел заглянуть к вам и передать уверения в дружбе и пожелания здоровья и счастья. Вам и Антонине Ивановне.

В зал торопливо вошла полная женщина в розовом чепчике, подметая подолом пол, её поддерживает под руку очень щегольски разодетый мужчина с лихо закрученными кверху усами и в настолько разукрашенном золотыми нитями и крупными золотыми пуговицами к месту и не к месту кафтане, что меня передернуло от дикой безвкусицы. Да и эполеты великоваты, смотрится комично, но это на мой вкус истинного ценителя искусства.

В глаза бросились витые бранденбургеры, вызывающе яркие и крупные, словно смотрю «Последний чардаш» Кальмана, а этот вот прямо щас пойдет в зажигательный пляс.

А так вообще-то смотрится героически жалко, слишком старательно подбритые бакенбарды, усики довольно жидкие, но ухитряется загнуть кончиками вверх, впечатление комичное, нарушение пропорций, или я ни черта не понимаю в работах Пифагора и Лобачевского.

Я перевел взгляд на хозяина, он в полнейшем равнодушии произнес:

— Давно мы с ним не виделись… Как он?

— Хворал, — ответил я осторожно, — но сейчас идет на поправку. Пелагея Осиповна тоже передает вам самые теплые пожелания здоровья и счастья.

Он чуть кивнул, я поклонился и сделал полшага назад.

— Ваше сиятельство, примите и от меня глубочайшие… и позвольте откланяться. Первый день в столице, нужно многое успеть…

На лице франта в бранденбургерах такое облегчение, что вот со мной уйдет и весь смрад, хозяин кивнул, благосклонно отпуская, но вдруг Антонина Ивановна всплеснула руками.

— Кирюша, что же ты вот так сразу?.. Пусть молодой человек останется с нами на ужин! Ведь правда, Кирюша?.. Я так много хочу узнать о наших старых друзьях, я по ним скучаю!

Вадбольский бросил на неё взгляд, в котором мне почудилось изумление, но после паузы сказал ровным голосом:

— Да-да, ты права, дорогая. Как вас зовут, юноша?

— Юрий, — ответил я. — Юрий Вадбольский.

— Юрий, — повторил он по-прежнему безучастно, — останьтесь на ужин, расскажите… Кстати, вы уже остановились где-то?

— В «Золотом Колосе», — сообщил я.

Он улыбнулся.

— Да, хорошая гостиница. Но уже вечер, нечего по ночам ездить по незнакомому городу. Переночуете у нас, а с утра и займетесь… ну, делами.

Антонина Ивановна, подошла, обняла за плечи, от неё пахнуло женским теплом и уютом, при её росте пришлось закинуть руку повыше, но повела меня из зала по широкому коридору, где в нишах всё те же статуи чего-то античного, а двери одна от другой шагов на десять, что значит, помещения там ещё те по площади.

Часть первая

Глава 12

Ещё на лестнице Антонина Ивановна велела слугам поставить на стол ещё один прибор, усадила меня в одной из комнат, расспрашивала о Василии Игнатьевиче и Пелагее Осиповне.

Минут через десять появился лакей в расшитом галунами долгополом костюме и пригласил к столу.

Столовая в светлых тонах, стол на двенадцать персон застелен ослепительно белой скатертью.

Я бросил внимательный взгляд на щедро накрытую столешницу, в глазах рябит от сверкающих бокалов, золотой посуды, серебряных вилок.

Почти одновременно с нами в столовую с другой стороны вошли рослые парень и девушка, как я понимаю, сын и дочь хозяина. Оба в отца высокие, белобрысые, парень в зеленом мундире юнкера, чёрных брюках и щегольских сапогах, явно сшиты на заказ, девушка в кружевном чепчике, что мило обрамляет её миловидное личико, и в платье кремового цвета, что широким колоколом скользит по блестящему полу.

Оба заметно напряглись, парень посмотрел с неприязнью, а девушка брезгливо поджала губы. Блин, мелькнула мысль, надо было сперва, а не потом в магазин готовой одежды. Здесь ей придается слишком большое значение. По ней судят по статусу, положению и даже образованию.

Кирилл Афанасьевич сказал светским тоном:

— Мои дети, Игорь и Наталья. А это сын моего старого друга из Сибири, Юрий Вадбольский.

Парень чуть наклонил голову, но в глазах я прочел: а, из Сибири, понятно, почему такой убогий, девушка холодно промолчала.

Антонина Ивановна сказала счастливым голосом:

— К столу, все к столу!.. Ужин стынет!

Я опустил зад на стул последним, так по этикету, посмотрел на главу дома, будем ли читать благодарственную молитву перед едой, я-то могу повторить любую и на любом языке.

Кирилл Афанасьевич взял нож и вилку, понятно. Петербург город светской культуры, церковных традиций слишком много, чтобы соблюдать все. За главой дома приступили к еде Игорь и Наталья. Антонина Ивановна сперва убедилась, что все принялись насыщаться, расцвела в довольной улыбке и тоже взяла вилку в одну руку, нож в другую, но всё ещё смотрела на всех нас, как наседка на птенчиков.

Вбежал запыхавшийся франт в витых бранденбургерах, пышные эполеты на каждом шагу подпрыгивают, с ходу бросил на меня удивленно-злобный взгляд, даже с шага чуть сбился, глаза сузились, а шерсть, как догадываюсь, на спине вздыбилась, как у самца при виде другого, что пытается отжать его кормовые угодья.

— Простите, — сказал он трагическим голосом, обращаясь к главе дома, — Дела, дела, столько дел!!!

И десять тысяч курьеров, договорил я мысленно, но смолчал. Кирилл Афанасьевич кивком указал ему на стол, франт торопливо придвинул стул и сел рядом с Натальей, но продолжал поглядывать в мою сторону уже злобно-растеряно.

Кирилл Афанасьевич кивком указал мне на широкое блюдо рядом с моей тарелкой.

— Рекомендую, — сказал он снисходительно. — Это мидии…

Я ответил вежливо:

— Да, это наши, дальневосточные, узнаю. У нас простой народ ест их «по-моряцки»: с лимоном, чесноком и водочкой, есть любители, что готовят супы, рагу, суфле, салаты и даже пасту. Благо мясо мидии можно отваривать, тушить в сливочных, чесночных, томатных и других соусах, жарить, коптить, мариновать, солить…

Франт на глазах наливался злобой, на меня бросал ненавидящие взгляды, Антонина Ивановна от изумления приоткрыла рот, а Кирилл Афанасьевич спросил со странным выражением:

— А вы, Юрий, как предпочитаете?

Я сказал легко:

— А я не перебираю, ем всё. Хотя у нас мидии подаются чуть светлее… и мягче.

Его щека чуть дернулась, сам видит, что мидии передержали в соусе, потому потемнели и стали чуть жестче.

— А что, — спросил он, меняя тему, — в вашем личном меню?

Я ответил с надлежащей скромностью, даже глазки притупил:

— Мне о разносолах думать рано, ваше превосходительство. Должен много учиться, много работать, преуспеть и служить Отечеству и Государю Императору. А кулинарию потом, когда буду стар и немощен, и других радостей не останется.

Франт, уже багровый от ярости, начал ещё и раздуваться, словно петух перед боем. Странно, вроде бы я его ничем не задел, не обидел, даже на ногу не наступил и в суп ему не плюнул.

Кирилл Афанасьевич посмотрел на меня странно, медленно кивнул, не сводя с меня взгляда.

— Очень правильные речи. Слишком много молодежи опускается до низменных удовольствий. А как вы?

Я ответил подчеркнуто твердо, как истинный дворянин, защитник интересов Его Величества Государя Императора, а также ещё и Отечества:

— Это слишком простые удовольствия, ваше сиятельство! Предпочитаю более высокие, полученные от решения трудной задачи или выполнения трудного дела. Даже усталость от тренировки с мечом или шпагой и то выше плотских радостей желудка.

Он сказал задумчиво:

— Только в провинции и остались правильные юноши.

Антонина Ивановна воспротивилась:

— Ну что ты говоришь, Кирюша!.. Просто драчуны и гуляки чаще бросаются в глаза. А так и в Петербурге много молодых людей, готовых положить жизнь за императора, за возвышение России…

Он усмехнулся, голос смягчился.

— Ну да, в Сибири нет таких борделей, как здесь, потому там такие правильные молодые люди.

После ужина, который я, надеюсь, выдержал с честью, благо как что есть и какой из вилок ковырять могу в любой момент заглянуть в Википедию, все поднялись, как по команде. Слуги начали убирать со стола и зачем-то менять скатерть. Антонина Ивановна поручила меня слугам, чтобы те подготовили мне комнату, заодно указали нужные для туалета помещения.

Перед дверью, отведённой мне для ночлега комнаты, я спросил слугу шепотом:

— Скажи-ка, любезный, кто этот весь в роскошных бранденбургерах и с усами, как у кайзера Вильгельма?

Вряд ли он знал, что такое кайзер и как выглядит, но сразу сориентировался, ответил так же тихо:

— Барон Данкайро.

— Это понятно, — сказал я, — что барон, по морде лица видно. А почему распоряжается, будто хозяин?.. Вроде глава рода Вадбольский?

Слуга чуть дернул щекой, ответил нейтральным голосом, но я уловил в нём неприязнь:

— Дальний родственник со стороны Антонины Ивановны. Лихой игрок, по слухам проигрался в карты, в долгах. Кирилл Афанасьевич всегда занят, вот он и… трется, где хочет.

— Понял, — пробормотал я. — Благодарю.

Он поклонился, в глазах изумление, слуг тут точно не благодарят, я зашел в комнату, посмотрел, всё опрятно и чисто, выглянул в окно, во дворе тоже опрятно и чисто, все двигаются медленно и чинно, как в аллеманде. Здесь в особняке, как погляжу, жизнь не идет и не мчится, а едва ползет с боярской ленью, что захватила и слуг.

Решил посмотреть на двор с задней стороны, пошел через анфиладу комнат, навстречу появился барон Данкайро, загородил дорогу и смерил меня взглядом, полным брезгливости и презрения.

Я замедлил шаг, лихорадочно соображая, что делать, а он выпятил грудь, как петух перед дракой, сказал таким голосом, словно с размаху вылил на меня ведро помоев:

— Эй ты, деревенщина!.. Стой и смотри сюды!

Я остановился, воззрился на него непонимающими глазами. Он вынул из нагрудного кармашка большой клетчатый платок с монограммой, поднес к лицу, медленно вздохнул и на мгновение закрыл, словно в экстазе глаза.

Да хрен с тобой и задним двором, мелькнуло у меня, пойду лучше отседова, строить планы могу и в комнатке, где пробуду до утра.

Однако едва я качнулся и сделал шаг, сказал громко:

— Куды, деревня?.. Я не дал разрешения!

Я пробормотал:

— Какого разрешения?.. Тут что, нужно пропуск выписывать?

Он промолвил с великим презрением

— Ты, дурак неумытый слушай, когда тебя учат, сиволапого!.. Почему входишь в комнату и не кланяешься?.. Ты должен замереть в великой почтительности и сразу же поклониться!.. Низко поклониться, спина не переломится, но так выкажешь уважение и признаешь, что ты всего лишь мелкая букашка!

Злость начала закипать, я сказал глухо:

— Вообще-то я баронет…

Он презрительно фыркнул:

— Баронет из богом забытой деревни!.. Да в Санкт-Петербурге лакей выше, чем все бароны Сибири!.. А я вот настоящий барон, потому что родился в Санкт-Петербурге и живу в Санкт-Петербурге, где проживает Его Императорское Величество и его императорская фамилия!

Злость зашевелилась в моей душе, ого, какая она, оказывается, мохнатая, начала с глухим ворчанием подниматься, словно я питекантроп какой, горячие волны пошли по всему телу.

Я спросил тихо:

— И чего ты хочешь?

Он дернулся, округлил глаза.

— Хочу, чтобы ты, тупая деревенщина, исполнилась почтения и благодарила за урок, как нужно себя вести в благородном обществе!.. Иначе тебя не допустят даже за столом прислуживать, а будешь только навоз конский убирать…

Я сделал ещё шаг, с силой ударил кулаком в живот, даже не стараясь попасть именно в солнечное сплетение. Он охнул и согнулся, а я, ухватив за голову, с силой рванул вниз, одновременно бросая вверх колено.

Раздался хряск, на пол посыпались обломки зубов. Я выпустил голову истинного санкт-петербургского барона, он рухнул навзничь, захлебываясь кровью из вдрызг разбитой нижней челюсти, да и верхней тоже.

Я отступил на пару шагов, прислушался. В коридоре тихо, шаги за окном во дворе, но быстро удалились.

Красавец барон застонал и попробовал перевернуться на бок. Я быстро подскочил и пинком вернул обратно.

— Слушай ты, гнида, — прошипел я ему в лицо. — Сегодня же уберешься в ту нору, откуда выполз, скотина…

Он прохрипел разбитым в лепешку ртом:

— В Сибирь… загремишь…

Я кровожадно улыбнулся.

— К себе домой?

Он запнулся, а я с силой ударил ступней в промежность. Он взвился от боли, едва не потерял сознание.

— Ещё пару раз, — прорычал я ему в лицо, — и у тебя не будет детей… понял, тупой дурак?

Он не ответил, я тут же с огромным удовольствием засадил ещё раз в то же место. Он едва не подпрыгнул из положения лежа плашмя.

— Ещё?

Он прохрипел, булькая и захлебываясь кровью:

— Не… надо…

— Почему нет? — спросил я. — Мне понравилось! Я же из Сибири, тупой и очень злой.

— Прошу…

— Чё-чё, — переспросил я. — Не слышу. Похоже, просишь добавки…

— Умоляю, — пробулькал он. — не… надо…

— Хорошо, — сказал я, вытащил нож и пощекотал ему горло. — Ладно, завтра попрощаешься с хозяевами и отбудешь. Я буду здесь бывать, всё проверю. Если найду… в общем, в тот же день склеишь ласты. Я человек дикий, злобный и нехороший. Мы, сибиряки, чтим только ведмедя! А я вообще дикий, зубами рву и кровь пью! Иди… Скажешь, на лестнице споткнулся.

Во внутреннм коридоре за дверью попался слуга, посмотрел на меня хитрыми глазами, но проговорил механическим голосом:

— Я ничего не видел. Я ничего не слышал.

Я кивнул и прошёл мимо. Похоже, слуг этот надутый индюк достал ещё раньше.

И только в своей комнате ощутил, ярость трясет, как медведь грушу. Сердце барабанит быстро и часто, едва не выпрыгивает, кровь шумит в ушах, в голове теснятся сцены, как разбиваю этой сволочи череп, вырываю нижнюю челюсть и выбрасываю в окно, ещё выбиваю глаза, засовываю руку в рот и вырываю язык, тоже вышвыриваю в окно, там бегают голодные собаки…

Да что со мной? Никогда такого не было, никогда так меня не трясло и не корёжило. Вот уж правда, жил в стерильном мире среди воспитанных и крайне интеллигентных людей, даже не представлял, что могу столкнуться с подобным хамством не где-нить в деревенском кабаке, а в приличном доме в центре Санкт-Петербурга.

Часть первая

Глава 13

Утром меня ждал неприятный сюрприз. Сразу после завтрака хозяин позвал в кабинет, сам опустился в просторное кресло, мне сесть не предложил, не по рангу, сказал с ходу:

— Мы с Антонино й Ивановной посоветовались и решили оформить над тобой попечительство.

Я насторожился, спросил:

— Что это? Зачем?

— Такой закон, — ответил он равнодушным тоном. — Ни один человек не может быть оставлен без опеки, ну разве что простолюдин, да и то не в столице. Но опека только для тех, кто не достиг четырнадцати, однако попечительство до восемнадцати.

Я охнул.

— Зачем это?

Он назидательно поднял палец.

— Чтобы молодых изначально вела по жизни рука взрослых и опытных в жизни, не давая сойти на опасную или преступную дорожку. Мы с Антониной Ивановной решили отдать тебя в воинское училище.

Я запротестовал:

— Я приехал поступать в Академию!

Он поморщился.

— Амбиции, амбиции. Ты из глубинки, даже в воинское удастся воткнуть только с моей помощью и связями, а Академия находится под рукой Государя Императора. Туда стремятся лучшие из лучших! Да вся столица туда рвется!.. Сто тридцать лучших из лучших… из лучших аристократических семей Петербурга… на каждое из мест!

Я покачал головой.

— Уж простите, но я в Академию.

Он повысил голос:

— Как твой попечитель, я запрещаю…

— Вы не мой попечитель, — напомнил я вежливо. — Как это вы за ночь успели оформить документы?.. Извините, Кирилл Афанасьевич, у меня дела, вынужден покинуть ваш дом. Простите великодушнейше, я спешу…

Я повернулся и вышел из кабинета. В груди кипит, жар прокатился по телу, поднимая давление крови.

На улице поймал извозчика, тот мигом доставил до гостиницы. Мужик за стойкой взглянул с интересом, если благородный не ночевал, и вернулся утром, то должен быть с побитой и пьяной, но довольной мордой.

Я требовательно протянул руку, он со вздохом снял с гвоздя колечко с ключом и положил в мою ладонь.

Иван подпрыгнул с кровати, когда я вошёл в его номер.

— Ваша милость! Я уж думал, с вами что-то случилось!

— Я же предупреждал, — напомнил я, — могу иногда задерживаться, дела есть дела. Но ты прав, нужно срочно придумать, чем зарабатывать, а не только бить морды для собственного удовольствия. Искать кем-то закопанные клады несолидно. Да и не повезет больше так красиво.

Он кивнул, посмотрел на меня очень серьёзно.

— Что-то надумали?

— Да, — ответил я. — Откроем аптекарскую лавку.

Он спросил с осторожностью:

— А что… это?

Зеттафлопник быстро подсказал, что первый Аптекарский устав издали в 1789 году, аптек не было, как и аптекарей, только всевозможные лекари, которые чаще всего сами и составляли снадобья. А первую аптеку для общего употребления открыли в 1864-м, до этого даже в Санкт-Петербурге были только лавки по продажи зелий.

— Зельевая, — пояснил я, — будем продавать лекарства.

Он сказал поспешно:

— Да-да, ваша милость, вы в этом ещё какой умелец! Я будто двадцать лет скинул!

— Вот и лады, — ответил я. — Конечно, лавку откроем на тебя. У меня и возраст не тот.

Он вздохнул, покачал головой.

— Ваша милость, у вас и лицо больно… просветленное. Как у дурачка какого. Таких иисусиками называют!.. Не будет у людей к вам доверия, как к серьёзному человеку. Мне и совестно, но за прилавок лучше мне.

— И хозяином запишем тебя, — решил я. — Буду готовить лекарства, ты продавать. Не вдвоем же ходить траву искать и коренья копать?

Он вздохнул.

— Боязно мне вас отпускать одного. Хоть вы и показали, что умеете дать сдачи, но как-то стрёмно мне.

— Не боись, — сказал я. — А мне нужно как можно быстрее сварганить для Василия Игнатьевича.

Он вздрогнул, посмотрел на меня с надеждой.

— Сделаете ещё?

— Они же признали меня своим дитём, — напомнил я. — А что я за, если не отвечу?.. Надо поспешать, а вдруг тут и доставка на черепахах? Это ж в Сибирь, а там Ермак уже побывал? Ах да, я же сам оттудова…

Он кивнул, потом напомнил с некоторым беспокойством:

— Вы обещали Василь Игнатычу, что поступите в Академию.

Я вздохнул.

— Дворяне обязаны служить. Сначала проходят либо через военное училище, либо какое другое, это Россия. Но занятия с сентября, ещё неделя.

Иван посмотрел встревоженно, наконец проговорил осторожно:

— Ваше благородие, как-то вы слишком легко… Документы надо раньше. Тоже отбор!.. Если не примут, тогда в солдаты.

— Серьёзно? — спросил я. — Гм, думал, это автоматом, раз баронет… Ты прав, нужно проверить.

— Не тяните, — сказал он серьёзно. — Поезжайте щас. Баронов поменьше, чем гусей в империи, но все в Петербургской Академии не поместятся. Кто не пройдет, пошлют туда, где попроще. А то и сразу в солдаты.

Я на минуту задумался, солдатами начинали многие полководцы, тот же генералиссимус Суворов, но я не хочу быть генералиссимусом, мне куда интереснее инженерия, а какой из солдата инженер? Это генералиссимусом легко, но не хорошим инженером.

— Хорошо, — сказал я, — что-то я совсем зауспокоился. Это ж хыщный Петербург, а не наша мирная тайга с медведя́ми и волками. Званых много, мало избранных.

— Вот-вот, ваше благородие. Тут в гостинице про Академию тоже говорят. Слыхал я, в прошлом году на одно место было сто тридцать человек!

Я присвистнул.

— Не думаю, что этот год будет лучше. Ладно, ты тут обживайся, я сбегаю в эту Академию. Где мои документы?

Сто тридцать человек на место, думал я, пока извозчик гнал лошадку по узким улочкам, выбираясь на проспект. Вообще-то недорослей моего возраста по России набралось бы и тысяча на одно место, но большинство с помощью родни устраиваются сызмальства на доходные места в семейном бизнесе, зачем рисковать со вступлением в Академию, где можно взлететь высоко, но можно и всё потерять, а вот дома все свои и во всём помогут.

Дома по обе стороны улицы расступились, лошадка мелкой рысью вынесла коляску на широкую площадь.

Первое, что увидел, исполинская стена из красного кирпича, напоминающая кремлёвскую. Да и по размерам близко: кремлёвская в высоту десять-пятнадцать метров, а эта немного ниже. Понятно, враг не пройдет, сама по себе Академия ещё та крепость, Россия в миниатюре.

По эту сторону стены блестят на солнце хромом автомобили и роскошные кареты, самые смелые из владельцев карет уже превратили их в коляски. Похоже, до массового выпуска здесь не доросли, автомобили далеко не у всех аристократов, а только у самых-самых. Впрочем, кареты по дороговизне не уступают, мало того, что дверцы и стенки в серебре и золоте, так ещё и колеса сверкают позолоченными спицами.

Возле каждого авто один-два охранника, до огороженной парковки не додумались. Из автомобилей и колясок очень неспешно выходят детки знатных фамилий, не спешат к воротам, дают вволю наглядеться на себя, таких богатых и важных.

На прочих смотрят с такой высоты, что уже не важно дворяне там внизу или простолюдины, просто мурашня мелкая и неумытая.

Но большинство учащихся заходят и вбегают на площадь на своих двоих, то ли близко живут, то ли оставили свои телеги за углом, дабы не позориться

Я же во все глаза смотрел на гигантскую стену, вообще-то в Петербурге, как и в большинстве европейских городов, заборов практически нет, ими огораживают только нечто важное, правительственное, но эта стена точно всех перещеголяла, метра три высотой, зачем?

Ею огорожен, как понимаю, весь квартал. Я расплатился с извозчиком, Ивана нет, чтобы торговаться за каждую копейку. Извозчик поблагодарил и отбыл, а я тихонько направился в сторону массивных ворот из кованого железа с вензелями и выпуклыми завитушками на обеих створках.

Ворота, естественно, заперты, но рядом гостеприимно распахнута такая же металлическая калитка, по обе стороны двое крепких мужчин в строгой одежде поверх кольчуг.

Я перевел дыхание, сердце почему-то колотится как у воробья, пошел к калитке. Один из мужчин сдвинулся в сторону, перегораживая дорогу.

— По какому делу?

— Поступающий, — сказал я. — Подавать документы.

Он взял у меня из руки мои бумаги, быстро просмотрел, вернул.

— Проходите. Прямо через двор, от фонтана налево, там дальше четыре корпуса. Ваш, если всё по-старому, то последний.

Я поправил мешок за плечами, сказал «спасибо» и, пройдя через калитку, оказался в огромном дворе, на нём бы только дворцовые парады проводить. Дорога широкая и прямая, в самом деле годится для муштры и отработки шагистики, а вдруг Государь Император заглянет. Деревья по обе стороны стоят плотным строем, за всё время попалась только одна клумба, но зато безобразно огромная, загородила дорогу, пришлось обходить по широкой дуге, причем я, как буриданов осёл, даже остановился и подумал, с какой стороны обойти быстрее.

В вымощенном белыми и тёмно-коричневыми плитами огромном дворе большой фонтан в самом центре, что всегда раздражает, мешая пройти от ворот в здание по прямой.

Но фонтан хорош, если вот так первый раз, можно и обойти со всех сторон, любуясь медными скульптурами писающих мальчиков, которым Геракл раздирает пасти. Струи мелодично журчат, но лучше не вслушиваться, потому что мочевой пузырь может услышать призыв и тоже зажурчать в ответ.

Первый корпус оказался не ближе, чем четвертый, все выстроились в линию, номеров нет, я прикинул, что мы в Европе, здесь читают слева направо, свернул к крайнему справа, минут через пять увидел массивное крыльцо, почему-то с торца, четыре широкие ступени, а дальше распахнутые двери.

Поднялся по широким ступенькам, дюжина солдат поднимется плечом к плечу, двери распахнуты, тоже не двери, а настоящие врата, окованные старой медью и украшенные барельефами с фигурками зверей и дивных птиц.

С порога первое, что увидел, огромная люстра с множеством свечей, сейчас погашены, висюльки то ли из стекла, то ли из драгоценных или полудрагоценных камней.

Мимо меня прошёл быстрыми уверенными шагами юноша с мешком за спиной, такой же у меня остался в гостинице, и большой сумкой с раздутыми боками.

Я ускорил шаг, а когда взбежал по ступенькам, он уже перед массивным канцелярским столом, там восседает величественный старик в военном мундире, и что-то объясняет парню. Мешок с его спины и сумка перекочевали на пол.

Я дождался, пока старик закончит говорить с парнем, приблизился, и сказал смиренно и с почтением в голосе:

— Здравствуйте. Я Юрий Вадбольский, баронет, направлен родителями в Академию для поступления.

Старик поднял на меня взгляд усталых глаз, буркнул:

— По воле Государя Императора и Самодержца бывшая Академия переименована в Лицей.

Парень с мешком за плечами собрал бумаги, которые ему передал старик, улыбнулся и сказал с оттенком превосходства:

— Это в Петербурге, а вот в Москве осталась Академией. Там с виду проще, зато факультетов больше!

Он улыбнулся и быстро отбыл, старик пробурчал ему в спину:

— Вот и шел бы в московскую. Так нет же, им в столицу надобно!.. Вадбольский, говорите? Вот листок в приемную комиссию, а это для зачисления на проживание в общежитии. Сейчас только подпишу…

Он смерил оценивающим взглядом мою одежку, я в который раз уже поклялся её сегодня же сменить на столичную, спросил снисходительно:

— Из глубинки?..

— Из самой, — подтвердил я. — У нас все гуляют с медведя́ми.

Он вздохнул.

— Читать, писать хоть научили?

— Только печатными буквами, — сообщил я. — И не всё, правда, но я учусь быстро, хоть и медленно.

Он что-то заподозрил, больно у меня наглый вид, уточнил:

— А чему ещё?

Я ответил скромно:

— Да всякой ерунде. Знаю основы всех религий, искусства, древнюю историю, в совершенстве владею латынью, древнегреческим, а также немецким и англицким…

Я остановился, но, похоже, он уже понял, могу продолжить, покачал головой и протянул мне два листка, на обоих гербовые печати Академии

Вообще-то я мог бы продолжить хвастать, хотя на самом деле не совсем как бы знаю… но в любой момент могу достать из памяти любые языки, хотя хватит и того, что сказал, два мертвых языка и два живых, вполне, вполне.

— Заполняй, недоросль…

— Простите, — произнес я с достоинством, — но, как я помню, недорослями называют дворянских детей до шестнадцати лет… Но в Академию принимают с шестнадцати?

Он гадко ухмыльнулся.

— Грамотный, а? Законы знаешь? Недорослями зовут всех, кто не дорос! До воинской службы, до учебы в высшем заведении. А вот когда, милостивый сударь, пройдете вступительный экзамен… если пройдете!.. тогда и будете… доросшими до почетного звания курсанта Императорской Академии.

Я поклонился и ответил очень вежливо:

— Спасибо, господин, за понятное разъяснение сибирскому лапотнику

Он смотрел на меня с прищуром.

— У вас разве лапти? Вы же круглый год в валенках!

Я не стал спорить, ответил с поклоном:

— Сибирскому валенку.

Он вздохнул.

— Такие вот умники чаще всего сыплются на экзамене. Каких-то простых вещей не знают. Боюсь, знание латыни не очень-то поможет. Да и греческий язык не спасет, когда бьют в морду.

Часть первая

Глава 14

Академия оказалась куда больше, чем я ожидал и даже увидел с первого взгляда. Во-первых, занимает целый квартал: десяток крупных величественных зданий, выстроенных в духе чего-то римского и греческого. Между ними, как ухоженные аллеи, где по обе стороны изогнутые в духе позднего ренессанса скамейки, так и участки как бы девственного леса с вековыми деревьями, но без бурелома и с чистой мягкой травой.

Два корпуса отданы под общежития, ещё один — библиотека, куда мне нужно попасть как можно скорее, там много такого насчёт магии, чего нет в моей зеттафлопной памяти.

В голове стучало: что он имел в виду, что не все умники проходят экзамен?.. Что спрашивают? Закон Божий? Перечислить всех патриархов Великой Руси, Белой Руси, Малой и каких-нибудь княжеств?.. Но там вряд ли отдельные…

Я подошёл к одному из абитуриентов, что показался попроще и без особого гонора, шепнул:

— А какой будет экзамен, не знаешь?

Он посмотрел в удивлении.

— Экзамен? Их будет три или четыре…

— Ого! А по каким предметам?

Он сказал покровительственно:

— Не трусь, нового не спросят. Всё то же самое, чему учили дома. Устройство Российской империи, основы православия, умение вольтижировки и обращения с холодным оружием… ну и всё. А-а, ещё проверка на способность к магии.

— К… магии?

Он ухмыльнулся.

— Что, не нравится? Мне тоже. Но проверка нужна, в числе поступающих всегда отыскивается хотя бы один из Умеющих. Здесь в двух старших классах по три-пять человек!..

Я пробормотал ошарашено:

— Здорово… У нас в Сибири о таком даже не слышали…

Он посмотрел с великим интересом.

— В какой дыре ты жил?.. Умеющие могут появиться везде. Правда, их тут же забирают или переманивают в столицу, но всё, всё же…

Я пробормотал:

— Да меня ничто не интересовало, крове искусства… Я влюблен в поэзию Гомера, знаю наизусть «Песнь о всё Видавшем…». Хошь почитаю?

Он скривился.

— Ты это серьёзно? Кто такое спросит? А вот управляться с саблей важно для Государя Императора и Отечества.

— А для Бога? — спросил я.

Он насторожился.

— А Бог при чём?

— Дык говорят же, — пояснил я, — за Бога, Царя и Отечества!.. Бог на первом месте, Отечество где-то там на последнем, а то и приставном стульчике.

Он покачал головой.

— Опасные речи ведешь. Лучше жри, пей и буянь во славу нашей Империи. Такие нужны Отечеству и православию.

— Спасибо, — сказал я упавшим голосом.

Он покровительственно хлопнул меня по плечу, для этого пришлось привстать на цыпочки, и ушел к своим, где группки образуются быстро, даже, я бы сказал, поспешно.

Я подумал, что когда приходишь в гости, хозяин первым делом показывает, где туалет. Здесь не показали, придется искать самому.

Как-то в детстве был в детском лагере на берегу реки, там ещё запомнил туалет на всю нашу группу в пятьдесят человек, длинное такое строение из досок, внутри в дощатом полу пять отверстий, по одному на каждые десять человек, точно по инструкции.

Ожидал и здесь что-то подобное, однако столица есть столица, к тому же элитное заведение на попечении Императорской Канцелярии, всё сверкает мрамором, писсуары из гранита выглядят опередившими время.

В коридоре перед дверьми зала с приемной комиссией толпа, несмотря на то, что все расписаны по группам, должны приходить в разное время, чтобы избежать столпотворения.

И всё же, когда я отыскал нужный мне зал, коридор тоже забит нервничающими абитуриентами. Прошёл слушок, что экзамен по Закону Божьему принимают сразу трое священников, все в высоких чинах, режут безбожно, за любую ошибку отчисляют, редко кого допускают на следующий экзамен по военному делу, что для всех значительно легче.

Когда очередь дошла до меня, я вошёл в зал торопливым шагом, нервы натянуты, как струны на гитаре, только играть буду не я, сердце колотится, а при взгляде на экзаменаторов холодок пробежал по всему телу.

Два пресвитера и один архиерей, причем не из белого духовенства, все три из чёрного, те куда строже ввиду образа жизни самого монашества.

Ещё в коридоре насмотрелся, как из зала выходят один за другим понурые соискатели места в Академии, у одного даже глаза на мокром месте. Сердце болезненно сжалось, здесь мне не там, знание Библии куда важнее знаний механики и преобразования энергии пара в кинетику.

Все трое подняли на меня равнодушные взгляды, архиерей буркнул:

— Ну хоть этот не разряженная ворона в павлиньих перьях…

— Скромность, — поддакнул один из пресвитеров, — достоинство христианина.

Архиерей вздохнул, сказал требовательно:

— Отрок, назови двенадцать апостолов Христа.

— Андрей, — начал я перечислять, — Пётр, Иоанн, Иаков, Филипп, Варфоломей, Иуда, Матфей, Фома, Иаков, Симон, Иуда!

Пресвитеры покивали, готовые перейти к другому вопросу, я не уверен, что они даже слушали, им достаточно уверенного голоса, но архиерей нахмурился.

— Погодите, юноша, — произнес он недовольным голосом, — что-то вы дважды посчитали Иуду.

Пресвитеры воззрились на меня с неудовольствием, как на не оправдавшего их надежды подремать в уютных креслах, я поклонился всем троим и ответил почтительно:

— А их и было двое. Иуда вообще-то распространённое имя, как у нас Иван или Василий. Первый в списке апостолов Иуда Фаддей, сын Алфея, он же Иуда Иаковлев или Леввей, брат Апостола Иакова Алфеева, а второй как раз Иуда Искариот, гад, либерал и агент вражеского влияния. Как раз случай, когда хорошего человека забыли, а плохого знает весь мир! Как и Герострата вон, что сжег храм Артемиды Эфесской, все знают, а кто построил тот храм, давно забыли.

Пресвитеры переглянулись, вот оно как, кто бы подумал, и снова задремали, архиерей посмотрел с удивлением.

— Вопросов, — произнес он замедленно, — у меня лично больше нет. Знание Святого Писания на… на уровне. И вообще стремление к знаниям похвально. Как вы, святые отцы?

Мне показалось, в его голосе проскользнула злая ирония, пресвитеры переглянулись, один сказал поспешно:

— Судя по точности ответа, отрок знает Святое Писание на достаточном уровне.

Второй кивнул, по его лицу видно, уровень мой вообще-то зашкаливающий, я прям понтифик, да и тот может не знать, это архиерей нарочито такие вопросы выискивает, чтобы срезать на экзамене тех, кто баклуши бил вместо того, чтобы Библию учить от корки и до корки.

Архиерей обратил взор на меня.

— Скажи там, пусть заходит следующий.

Малость обалделый, я вышел, в коридоре вдоль стен сразу зашушукались, кто-то сказал: «Смотрите как быстро поперли!», я сказал трагичным голосом:

— Следующий!.. Лучше вползать на коленях. И лбом о пол обязательно.

Дальше был перерыв на обед, преподаватели пошли в столовую одной группой, я слышал сдержанные смешки, ещё бы, я сам успел услышать такие перлы, закачаешься, можно собирать в сборники и выгодно продавать

После обеда экзамен по военному делу, я сидел в толпе таких же абитуриентов, смотрел как из зала в коридор выходят один за одним, красные и распаленные, только один сказал победно:

— Прошёл!

Остальные прошли молча, хотя лишь у двух-трех я видел трагичные лица, остальные явно были готовы к тому, что могут не пройти, конкурс выше крыши.

Рядом со мной шушукались, проверку проводит сам Андрей Морозов по прозвищу Мурз, полковник, воевал на Кавказе, в Средней Азии и на западных рубежах, осаживая то шведов, то датчан.

Дверь приоткрылась, выглянул молодой военный со знаками отличия поручика, сказал в нетерпении:

— Следующий! Да побыстрее, много вас тут…

Я торопливо вбежал в зал, навстречу идут один за другим гуськом пятеро крепких с виду ребят, парни плетутся уныло, не отрывая взглядов от пола.

Я, стараясь держаться бодрее, шагнул вперед и выпятил грудь.

— Баронет Вадбольский!..

Высокий, очень высокий полковник с утонченными чертами лица, ну вылитый Христос с иконы, посмотрел на меня строго, поморщился, чем-то не нравлюсь, ощутил во мне книжного червяка, что ну никак не боец.

— Во время обеда я услышал, — сказал он сухо, — вы удивили священников знанием Святого Писания? Архиерей говорит, вы прям наизусть жития всех апостолов… Посмотрим, помогут ли вам апостолы пройти экзамен по воинскому делу. Вы дворянин, значит, защитник Отечества. А защищают его мечом и саблей!.. Готовы?

Я ответил перехваченным горлом:

— Да, конечно.

Он холодно усмехнулся.

— Волобуев!.. Проверь этого курсанта!..

Появился рослый и хорошо сложенный крепкий парень лет на пять меня старше, в мундире юнкера, в руках две сабли, одну бросил мне.

Я ухитрился поймать за рукоять, полковник кивнул, но взгляд оставался острым, а я старался вспомнить фильмы, где размахивают этими штуками. Таких совсем мало, чаще либо на шпагах, как мушкетеры и бержераки, либо на мечах, как всё средневековое рыцарство. И зеттафлопник не поможет, здесь не теория нужна, а практика.

Морозов сказал:

— Вам нужно продержаться всего минуту. Этого достаточно, чтобы оценить ваш уровень.

Волобуев улыбнулся, рассматривая меня без вражды, но и без всякого интереса.

— Постараюсь не зацепить вас, баронет. Вы же можете применять любые приемы.

Морозов спросил нетерпеливо:

— Прэт?

Я судорожно кивнул. Он отступил на шаг и сказал громко:

— Ан гард!

Волобуев красиво взмахнул саблей, я понял, что это такое приветствие, торопливо выставил перед собой остриём вперед, хотя и понимаю, что не шпага, но пока ещё не сообразил, как фехтовать, всё-таки кино — это кино, там должно быть красиво, а в реале всё быстро и не так красочно.

Волобуев легким касанием отбил кончик моей сабли в сторону, но я ухитрился тут же вернуть на место, и он чуть не напоролся на остриё. Снова провел два красивых удара, заставляя мою саблю сместиться с линии. Однако я отпрыгнул и снова выставил саблю остриём вперёд на вытянутой руке, а так как длани у меня ещё те благодаря росту, то ему не дотянуться до моей тушки, если не отбить мою саблю в сторону, или я сам не начну размахивать как оглоблей.

Я видел его рассерженное и обескураженное лицо, несколько раз он пытался быстрыми ударами сместить лезвие моей сабли вправо или влево, но я удерживал, хотя по кисти стегало болью, словно крапивой.

Мне казалось, что деремся уже час, пальцы вот-вот разожмутся, но вдруг донесся голос Морозова:

— Нон!

Курсант отступил и опустил саблю. Морозов внимательно осмотрел меня с ног до головы, задержал взгляд на моем оружии.

— Баронет Вадбольский… как я понял, вы совершенно не умеете управляться с саблей!.. Может, попробуете с мечом?

Я ответил, едва переводя дыхание:

— Простите, с мечом я такой же… А вот с рогатиной на медведя́, я же из Сибири!

Он усмехнулся.

— У нас ни рогатины, не медведя, упущение. Так что же с вами делать?

Я сказал с мольбой:

— Ну дурак, я, дурак, но учусь быстро!

Он кивнул, подумал, внимательно посмотрел мне в лицо.

— Вы набрали ноль очков. С другой стороны, не пропустили ни одного удара. У вас на удивление крепкая рука… и вы правильно поняли, что при попытке фехтовать, проиграете сразу.

— Я учусь быстро, — повторил я. — Дайте мне шанс!.. Всего неделю!

Он удивился, судя по его лицу, смерил меня внимательным взглядом.

— Две недели. Проверю лично.

— Спасибо, — сказал я. — Не подведу!

Часть вторая

Глава 1

Ещё были экзамены по истории, механике, географии, управлению, но здесь зеттафлопник помог, как и в знании Закона Божьего. Обосрался я только на фехтовании, но вот только эта дисциплина и считается для мужчины самой-самой главной.

После последнего экзамена получил ключ от комнаты в общежитии, в которой должен пребывать во время учебы. Терпеливо разъяснили туповатому сибиряку, а мы все со столичной точки туповатые, где искать нужный корпус, и я с неясным чувством то ли проигравшего, то ли вытянувшего счастливый билет, вышел на залитый солнечным светом двор.

Мимо пробежала стайка курсантов, кто-то прокричал, что опоздавшие получат бывшие в употребление. Я успел подумать, что вроде бы прибыли из разных мест, а уже собираются в стайки, ну общественное животное человек, общественное, и сам побежал с обществом.

Оказывается, на складе интендант по списку выдает обмундирование, мы кое-как самоорганизовали очередь, получали, расписывались и уходили, я слышал как и интендант сказал ворчливо:

— Видели бы вы, какие мундиры были у нас!.. Как у попугаев. А белые панталоны, на которых не должно быть ни малейшего пятнышка?.. А роскошные шляпы с перьями?

Кто-то пробурчал:

— Но и тут перебор, зачем эти белые шелковые чулки и башмаки с позолоченными пряжками?

Интендант сказал таинственным шепотом:

— Принят указ, со следующего года чулки заменят на белые панталоны!

Я быстро оглядел полученную форму. Много лишнего, с другой стороны, ещё нет унификации и погон со звездочками, звания приходится обозначать галунами, высотой воротников, двубортностью или однобортностью костюмов, цветом кафтанов, уже названных мундирами, даже размером петлиц и числом пуговиц.

Но главное, широкий кожаный пояс белого цвета вместо прежних кушаков и тяжелый гвардейский тесак в ножнах тёмного цвета, прежде называемых влагалищем, с двуглавым орлом у верхней петли.

Правда, в ряде высших элитных училищ сохранились матерчатые кушаки, как вот в знаменитом Николаевском училище кадетов «кушаки повелено носить как при мундире и рубахе, так и при шинели».

Пояс хорош как толстой надежной кожей, так и огромной золоченой бляхой с орлом на передней части, памятьзеттафлопника сразу подсказала сотни способов, как драться ремнём с ударной мощью бляхи. А ещё, как уже сказал, гвардейским тесаком, размером чуть короче сабли, но и его семьдесят сантиметров хорошей стали вполне достойное оружие, хотя здесь как элемент одежды, вытаскивать тесак из ножен в пределах Академии не дозволяется.

Переодевшись в казенное, я поспешно покинул Академию, даже не перекусил, только за её стенами ощутил как недовольно урчит пустой желудок. Хотя с моим метаболизмом, когда переваривается и усваивается почти всё, могу есть в разы меньше, чем немодифицированные, но как же приятно пожрать что-то лакомое!

Извозчика ловить не пришлось, возле Академии всегда хотя бы парочка дежурит, я вспрыгнул на подножку ближайшего экипажа, сказал обернувшемуся извозчику:

— В гостиницу «Золотой Колос». Сюда я доехал за пятак! Скажешь больше, пересяду к твоему соседу.

Он сказал разочарованно:

— Довезу, как не довезти… Но, ретивые!

Иван лежит на кровати и читает «Санкт-Петербургские Ведомости», подхватился на ноги, как только я вошёл.

— Ваше благородие!

Я сказал успокаивающе:

— Всё в порядке!.. Документы долго оформлял. А теперь собирайся, пойдем покупать одежку. Нам обоим. Уже питерскую. Ну, санкт-петербургскую!

Он поглядел с сомнением.

— Ваша милость, вам выдали за казенный счёт, как погляжу, но покупать… Здесь всё так дорого.

— Но мы здесь, а не там. Вставай!

В магазине приоделись, Иван всё стеснялся, что выглядит как барин, я сослался на лакея у входа в гостиницу, тот вообще фельдмаршал, даже генералиссимус, так что, Иван, не кочевряжься, держи хвост кверху, как породистый кот, иначе кто хошь будет тобой жопу вытирать.

— Ну вот, — сказал я, расплачиваясь с хозяином. — Скромненько, без выпендренов. Держи спину прямо, а то камзол пойдет складками, не порти вещь. Она не казенная, теперь твоя.

Он оглядел себя с заметным смущением.

— Больно я нарядный. Не по чину.

— Возвращайся в гостиницу, — велел я. — А я пройду по лавкам с зельями. Если чего не отыщу, сам пошарю на берегу Невы или в лесу. К вечеру точно вернусь… надеюсь!

Ещё когда ехал из Академии, прихватил газету «Санкт-Петербургские Ведомости», начал с последней страницы, где всякие объявления. После всего было о продаже модной кельнской воды или оде-кол-она и насчёт покупки и снятия квартир и отдельных домов, даже усадьб.

Уже пора думать про отдельный домик, в гостиничном номере варить зелья несподручно, тут же выставят на улицу.

Потому после магазина готового платья прошёлся по адресам из газеты, два домика посетил пешком, устал, на остальные взял извозчика.

Устал не потому, что устал, в этом плане нагрузка нужна побольше, но раздражает тупое убивание времени, когда не могу получить сразу информацию о всех сдаваемых и продаваемых объектах, увидеть на экране, покрутить во всех ракурсах и выбрать одним кликом.

Наконец, уже когда солнце зашло, а ночь наползала на город, присмотрел домик на отшибе и в довольно запущенном районе, зато за самую низкую цену из всех предложенных. Два этажа, хотя второй этаж — просто мансарда, крохотный двор, калитка запирается на щеколду, убогая кровать на первом этаже и такая же в мансарде, убогий стол, два стула и огромный шкаф с пустыми выдвинутыми до половины ящиками.

За аренду хозяин запросил в месяц двадцать рублей, на уступки не шел, я поскреб в затылке, мечтал вообще прикупить, у съемщика права вообще-то птичьи, но пришлось согласиться.

— Улица князя Бетховена, — продиктовал я. — Дом семнадцать. Запиши, а то заблудишься. Можешь перетаскивать туда наши вещи, но не спеши.

Зелье нужно как можно раньше. Не знаю, сколько Василий Игнатьевич продержится на том, что я оставил. Если не устоит перед соблазном принимать по две ложки вместо одной, то сейчас содержимое кувшина на донышке.

Номера в гостинице пока решил не освобождать раз уж заплатил за неделю, сам могу начать работу, Иван же пока приведет в порядок мебель, починит дверь и вообще сделает ту работу, к которой у меня стойкая идиосинкразия.

Возвращался поздно, усталый, извозчиков не видно, нужно выйти из этих тёмных улиц на те, где фонари освещают хотя бы вокруг себя, а там извозчики и даже автомобили могут отвести куда нужно, только плати.

Навстречу из темноты выступили молодые крепкие парни. У всех рубахи нараспашку, портки подпоясаны у двух кушаками, а у одного и вовсе веревкой. У среднего кулаки, как два молота, а у сообщников справа и слева короткие, но толстые дубинки.

Трое, все чуть подвыпившие, что для Руси красиво и похвально, ведь ещё князь Владимир отказался принять для своей страны отвергающий пьянки ислам, ибо «не можем без того быти».

— А-а, — сказал один довольно, — бла-а-агародный… Ну что, герб Рода покажешь, чтобы мы на колени рухнули?.. Нет?.. Тогда кошель сюда живо!

Парни крепкие, то ли наследство такое, то ли на работе таскают с утра до вечера тяжести, вон какие плечи и мускулатура, на грабителей не похожи. Это из той породы, что в выходные сходятся стенка на стенку у городских ворот. Сейчас то ли решили продолжить серию побед, то ли побежденные не прочь отыграться и смыть горечь поражения.

— Ребята, — сказал я вежливо, — завтра новый день и работа с раннего утра. Лучше всем нам пойти домой и выспаться.

— Ха-а, — сказал тот, что в середине, — на том свете отоспимся! Гони кошель!

— На том не отоспитесь, — сказал я. — В котлах с кипящей смолой не заснешь, да и черти с вилами спать не дадут. Лучше…

Он прервал уже с угрозой в голосе:

— Хватит болтать!.. Кошель сюда, а сам не колени!.. Тогда побьём не очень сильно!

— А без битья нельзя? — спросил я.

Он мотнул головой.

— Никак!.. Когда ещё барин забредет сюда… Ждуля, Ульян… быстро ошмонайте богатого дурака!

Я хотел возразить, что я не богатый, но так получится, что с дураком согласен, а парни с готовностью повесили дубинки на пояса, резво подошли и протянули руки, молодые и краснощекие, налитые здоровой нерастраченной за день силой.

Едва пальцы их рук коснулись моих плеч, я вошёл в ускорение и, напитав кулаки тяжестью, ударил одного правой, другому с левой с такой силой всадил в челюсть, что хруст сломанной кости и выбитых зубов послышался на несколько саженей.

Они ещё не успели грохнуться на землю, а я поманил пальцем вожака.

— Ну что?.. Умный бы уже убежал…

Он пару секунд обалдело смотрел на подельников, лежат, красиво раскинув руки, у обоих изо рта кровь, поднял на меня выпученные глаза.

— Гад… Да я тебя… за Ждулю и Ульяна…

— Молодец, — сказал я поощрительно, — Друзей бросать неблагородно.

Он взревел:

— Срал я на твое благородство!.. Я убью за друзей!!!

Я покачал головой.

— А вот убивать нехорошо. Богородица не велит.

Он налетел как буря, пришлось быстро отступить в сторону, иначе снес бы, как баран козленка, я подставил ногу, парень полетел кубарем, как можно попасться на такой нехитрый прием, я даже не успел ударить ни по затылку, ни в поясницу.

Вскочил он быстро, в глазах стыд и бешенство, сам понял, что попался глупо, двинулся на меня уже медленнее и двигая сжатыми кулаками перед лицом.

— Не передумал? — спросил я. — Посмотри на дружков.

— За них кого угодно порву, — пообещал он мрачно.

Я отступил, пропуская мимо первые три удара, подставил плечо, что отозвалось болью, словно угодили кувалдой, а мой кулак в ответ саданул в солнечное сплетение.

У молодца тугие мышцы, но мой кулак выбил дух, лицо мгновенно побелело и открылся рот, пытаясь ухватить воздух.

— Не передумал? — повторил я.

Он молча, всё ещё не состоянии вздохнуть, бросился на меня, пытаясь уложить одним ударом, потому что на второй уже не хватит сил.

Я шагнул в сторону и еще раз ударил. Голова дернулась, словно я попал в развесистую шляпку подсолнуха. Глаза заволокло поволокой, а колени начали подгибаться.

По карманам шарить не стал, этих парней никто за мной не посылал, сами от молодецкой удали восхотели продолжить воскресную драку, так что нечестно полученных денег у них наверняка нет, а мои остались при мне.

Стараясь двигаться бесшумно и как можно неприметнее, я покинул место схватки, хотя чувствовал как из-за плотной шторы в окне кто-то смотрит то ли с ужасом, то ли с интересом, что вернее.

Сердце стучит мощно, едва не выламывается из грудной клетки. Давно я так не бесился, и всё потому, что с детства рос и общался с детьми интеллигентных родителей, а потом и учился с интеллигентными студентами.

Эти дураки не виноваты, это общество их такими…. Но всё равно я в бешенстве, хотя и сам понимаю, что неправ, не должен вот так, но я пока ещё человек, а не сингуляр, хотя, полагаю, и сингуляры не уберут из себя сильные эмоции, это ж так приятно вдарить во всю мощь, чтобы зубов хруст и кровавые сопли в стороны!

На другой день с утра отправился в магазин зельеваров, закупил три тигля, большой перегонный куб и два маленьких, необходимую посуду, отвез в снимаемый домик, захватив Ивана, пусть помогает с мебелью, а то и сесть не на что.

Оправив Ивана в продуктовую лавку, дешевле будет питаться здесь, чем в гостинице, я торопливо принялся за работу, руки уже чешутся от нетерпения.

Здесь мне не там. На кухне с кастрюлями, половником, большой двурогой вилкой и тем, что я прикупил, можно сварить нечто поэлегантнее, чем в лесу в поставленном на костер котелке.

Когда Иван, нагруженный покупками, открыл дверь, то отшатнулся ещё на пороге, в лицо шибанули мощные ароматы кипящих эссенций.

Я приветливо помахал половником.

— Заходи, подопытным будешь, а то мышек жалко…

Он вошёл, плотно прикрыл за собой дверь, вытянул шею.

— Что-то боязно… будто к бабе Яге попал.

— Животных беречь надо, — сказал я строго. — надзоры замучают, а человек что, он император природы, ему всю ответственность и нести на своем горбу.

Он вздохнул.

— Верно, но мало кто так делает. Что… для Василия Игнатьевича?

— Не только, — сказал я. — у нас будут всякие снадобья. Обезболивающие, обеззараживающие, убивающие аппетит…

Он изумился:

— А это зачем?

— Чтоб худеть, — объяснил я авторитетно. — Понятно, Россия ещё не наелась, голодные годы чаще, чем урожайные, но богатые всё равно жрут от пуза!.. Вон Крылов какой толстый был, целое стадо свиней! Даже толще, чем Гёте! Не видел?.. Я тоже, но читал как-то…

Он с уважением посмотрел на перегонный куб, где кипит и пенится зелье зеленого цвета.

— У вас очень могуче-сильные отвары, ваше благородие… Заработать будет можно.

— А ещё подстёгивающие заживление ран, — сказал я, — а напоследок ещё и поднимающие мужскую силу…

Он охнул.

— Ну, это с руками оторвут!

— А ещё, — сказал я, не отрываясь от работы, — сбегай узнай, как здесь работает почта. И за сколько дней дойдет до нашего имения Вадбольских.

Он насторожился, остановился так резко, словно ударился о невидимую стену.

— Ваша милость, хотите весточку послать?

— Посылку, — пояснил я. — Даже не бандероль, а посылку. Узнай, повезут до имения или только до ближайшей к ним почты.

Он кивнул.

— Сейчас схожу, всё разузнаю. Какого размера и веса посылка?

Я окинул взглядом колбы с раствором и бак для перегонки, сказал с неохотой:

— В бутылку не уложусь, придется в бутыль. Литра на три. Хочу, чтобы наверняка. Пусть и Пелагея Осиповна подлечится. Завтра всё будет готово.

Он тоже посмотрел оценивающе на стол, покачал головой.

— Больно вы доверчивый, барин. Не знаете жизни! Как ни укутывай бутыль, обязательно разобьют по дороге. Я поищу по магазинам что-нить покрепче. Из меди, а то и вовсе железное. Ну, как получится.

— Действуй, — одобрил я, и повернулся к столу.

Он тихонько вышел, я слышал как неслышно закрылась дверь, на пару секунд донесся приглушенный шум улицы и чужие запахи. Моя чувствительность постоянно фиксирует что-то новое, анализирует и раскладывает по ячейкам, чтобы выдать по первому желанию со всеми подробностями.

Надо со всеми домашними делами успеть до начала учёбы, совсем скоро должен явиться в Академию на первое занятие.

Интересно, чему там обучают кроме Закона Божьего?

Часть вторая

Глава 2

В последний день перед началом занятий ощутил, что по моей непогрешимой вере в абсурд насчёт какой-то там магии нанесен чувствительный удар.

Иван тогда ещё по дороге через лес время от времени упоминал магию, но я пропускал мимо ушей, мало ли о чём говорят неграмотные крестьяне и слуги. Ещё вскользь упомянули магов в гостинице, дескать, хорошие и обходительные, но только женщины к ним приходили безобразные и распутные, маги могли бы приворожить и кого-то почище.

А уже в самой Академии услышал, что будут отдельные уроки по магии, так как в нашем потоке оказалось пятнадцать человек то ли с зачатками, то ли с задатками магии.

Более того, в двух старших курсах есть настоящие маги! Которые развили свои способности и активно их используют!

Общежитие разместилось в огромном здании из красного кирпича, а когда я поднялся на лестнице на свой этаж, понял, что его и строили уже под общежитие. Бесконечно длинный и просторный коридор, а по обе стороны двери на приличном расстоянии одна от другой, что значит, помещения внутри просторные.

Я отыскал дверь с нужным мне номером, дверь не заперта, я открыл и с порога быстро охватил взглядом большую комнату с тремя кроватями, довольно вместительными платяными шкафами, а также множеством стульев и двумя громоздкими столами, похоже, на всех столов не хватило.

На одной из кроватей лежит поверх одеяла парень с рыжей шевелюрой, тот самый конопатый, что тогда так лихо меня обогнал, сразу уставился на меня оценивающим взглядом.

Я в свою очередь окинул взглядом человека, с которым придется делить комнату: ниже меня ростом, но широк в плечах, неладно скроен, как говорят, но крепко сбит, рыжие кудри и веснушки на лице, нос картошкой, глаза как васильки, зубы белые, ещё не прокуренные.

Я сказал вежливо:

— Здравия желаю. Юрий Вадбольский, баронет. Указано здесь жить на время пребывания в Академ… гм… Лицее.

Он ответил с подчеркнутой ленцой:

— Не парься, всё равно называют привычно Академией. Я Толбухин Фёдор Иванович, потомственный дворянин. Как я понял, ты прошёл экзамен?

Я вошёл в комнату, окинул взглядом свободные кровати, решил выбрать те, что ближе к единственному окну.

— Не уверен, — ответил я честно. — Фехтование завалил, но из милости к убогому мне разрешили пересдать через две недели. Если снова провалюсь, вылечу.

Он присвистнул.

— Убогим везет. Других отсеивают без церемоний. Устраивайся. Поужинал? Здесь кормить начинают с момента зачисления.

Я вздохнул.

— Кажется, на ужин я сегодня опоздал.

В дверь коротко постучали, мы не успели ответить, как она распахнулась, и на пороге появился высокий подтянутый юноша со строгим выражением лица и объемистым баулом в руке.

— Здравствуйте, — произнес он нейтральным тоном, — я Эдгар Равенсвуд, мне назначено жить здесь на время учебы.

У него под стать фигуре оказался приятный мягкий баритон, хотя я всегда помнил, что у Эдгара Равенсвуда тенор, а баритон у его антагониста лорда Энрико Астона, но смолчал, вместо этого представился:

— Юрий Вадбольский, очень приятно познакомиться.

А Толбухин спросил с некоторой враждебностью:

— Ты немец, что ль?

Эдгар ответил с холодным выражением лица:

— Для вас мы все немцы.

Толбухин процедил:

— И чего тебе тут надо, тевтон?

Щека Эдгара чуть дернулась, но он ответил ровным и чуточку презрительным голосом:

— Я подданный Российской империи, граф Равенсвуд из рода Равенсвудов, в прошлом бывших властелинами Рима и половины Италии. В Лицее я потому, что ветвь моего рода издавна живет в России и служит её интересам.

Толбухин, как истинный патриот, хотел что-то сказать язвительное, я остановил его жестом, и он, что удивительно, послушался.

— Мы здесь все курсанты, — сказал я примирительно. — И все одинаковы. Я слышал, на первом курсе новичкам непросто. Нам лучше сплотиться хотя бы в пределах нашей комнаты, чтобы уметь себя защитить.

Толбухин фыркнул.

— От кого? Я видел тут сынка самого светлейшего князя! Его батя вхож к Императору, его знают в высших кругах, да по одному его слову нас сотрут в пыль.

— Отец вряд ли станет впрягаться за сынка, — сказал я, — а так ты прав, наши шкуры тут никто не защитит, кроме нас самих. Отцы наши далеко! Никто из них не будет дежурить у наших постелей. Эдгар, тут одна только кровать свободная, выбирай! В России только такой выбор. На Толбухина не рычи, и не обижайся, он хороший малый, только недоверчивый.

Эдгар хмуро улыбнулся, выбрал кровать и шкафчик, принялся перегружать из дорожной сумки в него вещи. Рост выше среднего, спортивный, явно не пренебрегает физическими упражнениями, лицо нордическое, сухое, острые скулы и такой же острый взгляд. Я бы сказал, что с пеленок приучен к дисциплине и порядку, ну ещё бы, немец, а то ещё и пруссак. Идеально опрятен, светлые волосы коротко подстрижены, двигается как механизм точно, ни одного лишнего движения.

Я отметил, что его строгий костюм тёмно-синего цвета точно не в магазине готово платья куплен, а сшит и подогнан по его фигуре идеально точно. Белая рубашка с идеально отглаженным воротником, прямой взгляд, да, это в самом деле потомственный дворянин.

Толбухин поглядывал на него в самом деле с недоверием, по его виду я понял, что уже проигрывает в воображении схватку с новым жильцом нашей комнаты, однако быстро сдулся, и я понял, что финал был не в его пользу.

— Сколько длится обучение? — спросил я.

Толбухин посмотрел с изумлением.

— Ну и вопросы у тебя! Из леса вестимо?.. Три года.

Я сказал со вздохом:

— Значит, есть два курса старше. Надеюсь, тут нет дедовщины.

Эдгар закрыл шкафчик, распрямился, в его движениях ни намека на лишнюю жестикуляцию, люблю людей, что следят за своими движениями и за тем, что говорят, чувствую в нём будущего прусского офицера, верного долгу и орднунгу.

— Наверное, — произнес он с заметным верхненемецким акцентом, — не всё понимаю в русском языке, что такое дедовщина?

— Лучше этого не знать, — ответил я. — Ладно, обустраивайтесь, я в город, дел много.

Толбухин сказал мне в спину:

— Какой город? Всё, с началом занятий, то есть, с сегодняшнего вечера, выход в город закрыт.

— Насовсем?

— Только в выходные можно, — ответил он. — Два дня в неделю. Все остальные дни мы взаперти.

— Тоже мне взаперти, — сказал я. — Да тут внутри целый город! Но, как досадно, завтра первое занятие, а я ничего не взял для,и лицейский мундир остался в гостинице…

Фёдор сказал с некоторой завистью:

— Если в гостинице, ты богач, баронет. А мне деньжат подкинули только на семечки, так что жить и питаться буду здесь.

— Ну, в этом тоже есть свои плюсы. — утешил я его. — Слушай, ты тут всё знаешь, расскажи о магии! Раз уж у нас есть свободный вечер.

Он покосился на меня в недоумении.

— Что рассказать?

— Ну, — сказал я, — что это, какая она… и вообще существует ли?

Он посмотрел в изумлении, а Равенсвуд заметил тем же нейтральным тоном:

— В Сибири что, совсем её нет?

— Сибирь велика, — ответил я с горестным вздохом, — и необъятна. Или обильна, хотя и непонятно в чём. Только дорог нет, в одном селе обычно не знают, что в соседнем. Гуторят про леших, водяных, бабок-ворожеек, что перекидываются чёрными кошками, чтобы по ночам соседских коров доить…

Он хмыкнул и смолчал, зато с жаром заговорил Толбухин:

— А в столице говорят, Проходы или как ещё называют, Щели, как раз все там, в неведомой Сибири. Здесь их быстро гасят, а там разрастаются безнадзорно, оттуда выходят твари… Может какие-то выжили и поселились в ваших болотах?

— Погоди, погоди, — сказал я, — что за Щели?

Он весело гыгыкнул.

— И этого не знаешь? Ну и места у вас… Переехать туда, что ли? Тогда слушай…

Рассказывал он смачно и с удовольствием, вряд ли в столице найдешь такого лопуха, что распустит слоновьи уши и жадно вбирает то, что известно каждому ребенку.

Щели существуют не то с начала мира, не то на сутки позже. Сперва на них не обращали внимания, не до того было. Потом самые пронырливые полезли и в эти странные образования, тёмные такие пятна, укутанные в плотный туман, будто вода кипит, где-то совсем мелкие, можно шляпой накрыть, но больше приличных размеров, от двух-трех саженей до пары сотен.

На свете нет другой такой любопытной твари, как человек, он и в эти пятна полез без всякого принуждения, хотя от них за версту веет жутью. Некоторые сгинули, а те, кто вышел обратно, рассказывали невероятные вещи, кто-то даже принес шкурку неведомой зверушки.

Оказалось, что такое пятно что-то вроде двери, через которую попадаешь совсем в другое место. Церковь тут же заявила насчёт преисподней и призвала прихожан держаться подальше от скверных мест, а сама устроила несколько крестных ходов с хоругвями, иконами и молебнами, призывая Господа защитить Землю Святорусскую от раскрывающихся дверей в ад, где Сатана и грешники кто в котлах, кто на вилах, а кто и вовсе в самом низу, где прикован сам страшный Люцифер…

Любителей приключений увещевания священнослужителей не остановили, всё больше народа отправлялось в эти пятна. Самые удачливые приносили то странного убитого зверька, каких нет на свете, то охапку диковинных цветов, их тут выкупали за бешеные деньги.

Академия Наук заинтересовалась, отправила одну за другой три экспедиции. Первая вернулась с триумфом, собрав огромное количество странной флоры, что не встречается на Земле, набрали два десятка дивных животных и загрузили изучением образцов половину сотрудников Академии.

Не повезло со второй, ей попались агрессивные животные, трое научных работников были ранены. Правда, принесли редкие образцы пород, в двух обнаружили крупицы необычных минералов, на Земле таких нет, и тогда послали третью экспедицию, более многочисленную и лучше оснащённую.

Из третьей никто не вернулся. Ждали неделю, потом послали поисково-спасательных отряд из военных. Те обнаружили только две металлические пряжки от ремней, а от людей лишь следы на песке, но там же заметили и отпечатки лап огромных животных.

Группа поспешно вернулась с донесением. В Академии Наук объявили траур, погибли несколько видных ученых, в прессе долго и гневно писали, что если не удается счистить с земли эти пятна, но надо их огородить или засыпать землей.

Когда он на минутку умолк, за него закончил Эдгар:

— С тех пор в эти пятна, стали ходить только самые отчаянные, кому жизнь не дорога. Там всё опасно: звери, птицы, насекомые, даже трава может так ужалить, не успеешь доползти до выхода.

— Пятна, — повторил я, — а почему зовут Щелями?

Эдгар вскинул бровь, а Толбухин гадко ухмыльнулся и пояснил:

— Церковь именует Вратами Ада и запрещает туда соваться, но Академия Наук назвала щелями в нечто иное. Так, дескать, точнее, хотя с церковью пришлось пободаться, пришлось…

— Если называть не Вратами Ада, а Щелями, не сочтут за безбожника?

Толбухин так широко заулыбался, что рот растянулся, как у резиновой лягушки.

— Могут. Но в России церковь не так сильна, как в Европе. У нас тут священников зовут попами, ха-ха!

— Тогда пусть лучше Щель, — сказал я. — Щель в другой мир! Звучит? Хотя, конечно, для дворянина обидно куда-то в щель, а не через широко распахнутые врата да чтоб ещё по красной дорожке из бархата…

Он отмахнулся с полным пренебрежением сильно и уверенного в своих силах удалого бойца.

— Да по-всякому зовут. Мне вот больше нравится «Разломы» или «Пробои», это как дыры в ад!

Утром по коридору кто-то пронесся, как кавалерийский конь, стуча не просто копытами, а подковами, звонко и неожиданно прозвучал чистой медью колокольчик.

Равенсвуд, как и не спал, сказал нейтрально:

— Звонок на занятия. Опаздывать чревато.

Толбухин подхватился с кровати.

— Поторопимся!

Мы быстрым шагом вышли, Равенсвуд педантично запер дверь на ключ.

Мы пересекли площадь, вошли в учебный корпус, и поднялись по широкой лестнице.

Переступая порог распахнутых дверей аудитории, ожидал увидеть нечто вроде класса, но попал чуть ли не в церковный храм Ватиканского собора, настолько вознесены ввысь витражные окна, вместо потолка стены сходятся в одну точку, но, счастью, там нет картин толстых мадонн с летающими вокруг них раскормленными младенцами с явными признаками диатеза.

Сама аудитория круче, чем в Большом театре, сиденья так же рядами поднимаются ряд за рядом выше и выше, кафедра в самом низу, зато оттуда видно как облупленного каждого курсанта.

Молодые парни, хмуро бросая взгляды по сторонам, торопливо занимают места. Садятся уже группками, когда только и успели скучковаться, но мир таков, в стаи нужно сбиваться побыстрее, одиночек сожрут.

Я быстренько оглядел аудиторию, а там все повернули головы и уставились на меня. Я запоздало понял, что первый раунд, когда все составляют первое впечатление друг о друге, кстати, самое устойчивое, я позорно проиграл.

Все одеты чинно и благородно, то есть, одинаковые, как овцы в стаде, а я не позаботился насчёт одежды, не послал в гостиницу за формой курсанта, счел, что и этот костюм из магазина готового платья вполне, главное же человек?.. Ни хрена, встречают по одежке, и сейчас вот первая встреча и первый смотр.

И за мной надолго, если не навсегда, закрепится кличка… какая? Скоро узнаем. Ведь в этом костюме мне предстоит посещать занятия до конца недели…

Часть вторая

Глава 3

Я привычно потащился в задние ряды. Для фрондеров, в рядах которых я с детского сада, там самые престижные места. Со мной ещё двое таких же обшарпанных и резко выбивающихся из общего стада, а остальные явно стремятся занять места поближе к кафедре.

Толбухин и Равенсвуд потерялись в толчее, так что в задний ряд я пробрался один. Лучшие места, по мнению большинства, захватила группка парней, где выделяется рослый и крепкого сложения курсант с грубыми чертами лица, тяжелой нижней челюстью и вообще угрюмым обликом. Справа и слева ребята более хлипкие, и, самое противное, издали заметна в их лицах и позах некая угодливость к их вожаку.

В числе последних в аудиторию зашел вальяжно и как бы по-хозяйски, кто бы подумал, княжич Демидов. Сердце мое дрогнуло и опустилось, только этого мне и недоставало до полного и безмятежного счастья…

Он мазнул взглядом по аудитории, я видел как выхватил взглядом меня, на лице сразу проступила некая кровожадность, но манеры есть манеры, дружелюбно улыбнулся всем, сказал приятным во всех отношениях голосом:

— Приветствую!

И вскинул кулак в дружеском жесте. Несколько человек откликнулись, он сел во втором ряду, разок оглянулся, я видел на его лице неудовольствие, место у него престижнее, но я вижу его, а он меня нет, а для наших отношений это с его стороны упущение.

Аудитория постепенно заполнялась, я уж было подумал насчёт опоздавших, им придется стоять под стенами, но наконец появился препод, хотя нет, это сам директор Зильбергауз.

Он поднялся к кафедре, навис над нею, как скала над кротовой горкой, оглядел всех внимательно из-под нависших удивительно чёрных при его седой бороде бровей и такого же цвета шевелюре.

— Приветствую вас, — сказал он таким громким голосом, словно мы стоим перед ним на плацу, — курсанты!.. Да, с этого дня вы курсанты, раз сумели пройти экзамен на вступление. Сегодня вас распределят по факультетам… или уже распределили?.. Так что это редкий случай, когда все собраны вместе: воины, маги, лекари, инженеры. Это потому, что существуют общие правила, которым вы обязаны подчиняться. Это касается как учебы, так и вообще пребывания в стенах Лицея. Там, в прочем диком мире, вы вольны хоть головами биться о стены, но здесь должны соблюдать строгие правила…

Я втихую оглядывал аудиторию, здесь только первокурсники, как их много, но уже сейчас могу примерно определить, кто с факультета военного мастерства, кто маги, а кто лекари.

Больше всего тех, кто стремится выстроить военную карьеру, что хорошо и правильно: войны идут постоянно, по служебным ступенькам легко продвинуться не только благодаря подвигам, но и по гибели офицеров, стоящих выше.

Кроме того, военных лучше отправлять охранять рубежи, пусть там буйствуют и дерутся с врагом, а если нет врага, друг с другом.

Директор говорил долго и с некоторым раздражением, я с сочувствием подумал, как же противно каждый раз повторять прописные истины, к тому же большинство не слушают, а втихую присматриваются друг к другу и оценивают обстановку.

Я высмотрел среди курсантов Федю Толбухина, а потом и Эдгара Равенсвуда, тоже не слушают директора, но это понятно, всё, что и как делается в Академии, уже знают, это я лопух из Сибири… Хотя растет ли там лопух…

Память услужливо подсказала, что лопух относится к рудеральным растениям, то есть, мусорным, так как растет только возле человеческого жилья и вдоль дорог, а так как в Сибири жилья мало, а дорог почти нет…

Да пошла ты, сказал я мысленно, как что нужно, так тебе интернет подавай, а сама эшелоны мусора хранишь… Какой мусор, ответила она, лопух — самое подозрительное растение на свете! Он как будто поставлен кем-то следить за человеком!

Сразу же после вступительного слова директора на кафедру поднялся сухонький старичок типично профессорского типа из тех времен, когда профессоры походили на ученых, а не на тренеров по боксу.

Откашлялся, вытащил из нагрудного кармана платочек и тщательно протер пенсне, а потом так же неторопливо, словно тянул время, водрузил на переносицу и скучающе оглядел аудиторию.

— Меня зовут Василий Степанович, — проговорил он сухим и, как мне показалось, неприязненным голосом, что и понятно, олухам придется объяснять азы, а в лаборатории его ждет увлекательная работа. — Василий Степанович Собакин. Буду преподавать вам основы магии… Только основы! Потом пойдет специализация.

Я вздохнул, почему-то ждал, что магию преподавать будет эффектная женщина с вот такими, волосы до задницы, на голове шляпа с высоким верхом, а из длинного до пола чёрного платья будет соблазнительно выглядывать в разрез от пояса стройная нога в красной туфле на высоком каблуке.

Увы, женщин-преподавателей в России нет от слова «вообще», суфражистки только начали свою просветительно-разрушительную… или разрушительно-просветительную деятельность?..

И всё-таки я чувствовал себя как на веселом аттракционе. Понятно же, никакой магии нет и быть не может, забавно будет слушать бред, что это такое и как работает.

— Главное, — вещал он скучным голосом, — познакомлю вас только с научным пониманием магии, а также с её разновидностями, а вы точнее разберитесь, в чём собираетесь совершенствоваться…

Я подавил смешок, но не улыбочку. Ага, хорошо завернул оксюморон, «научное понимание магии»!.. ещё хлеще, чем горячий снег, звонкая тишина, мертвые души или живой труп.

Однако по мере того, как преподаватель говорил, улыбка сползла, а брови встали домиком. На полном серьёзе рассказывает не о том, что магия существует, а о её разновидностях: магия огня, воды, ветра, что входят в группу стихийной магии, а ещё о группах с разновидностями магии покруче, типа алхимии, трансмутаций, создания артефактов, магии сложных иллюзий, призывателей…

Я покосился на лица слушателей, кто-то внимает, но большинство скучают, уже знают, проходили, ещё дома родители всё объяснили и даже выяснили, кто к чему склонен, а здесь они только затем, чтобы двигаться вперед и ввысь к вершинам могущества.

Я зябко передернул плечами, вот оно что, Петрович… Существование магии здесь не оспаривается, все уверены, что знают как с нею и что, осталось только научиться пользоваться. Точнее, лучше пользоваться, на начальном уровне уже умеют из сидящих здесь многие.

Ладно, с этим разберемся. Сегодня только первый день в Академии. Что день грядущий мне готовит? Его мой взор напрасно ловит… Паду ли я стрелой пронзенный…

Прозвенел звонок, я слышал, что уже большая перемена, можно пожрать и поглазеть на курсисток, все сорвались с мест и ломанулись к выходу.

Толбухина догнал по дороге в столовую, учеба учебой, но будущие защитники Империи должны хорошо питаться,

Когда догнал и оказался за спиной совсем рядом, сказал громко:

— Привет, Федя!!!

Он в испуге подпрыгнул и в страхе оглянулся.

— Чего подкрадываешься? У меня чуть сердце не выпрыгнуло!

— По привычке, — ответил я виновато. — Мы так к медведя́м всегда… Скажешь у него «гав!» над ухом, в испуге мчится куда глаза глядят, от страха медвежья болезнь случается, иной раз помереть может…

— Жестокие вы, — сказал он с укором. — Вам шуточки, а животному что? Ты в столовую?

— Точно успеем?

— Мест хватит. А первыми здесь никогда не будем! Хотя, когда зовут за стол, я раньше всегда прибегал первым!

— Стареешь, — сказал я с сочувствием.

Он ускорил шаг, я пошел рядом, обратил внимание, за невысокой цветочной оградой нам по колено, чинно прогуливаются девушки примерно нашего возраста, почти все в шляпках, только две в кокетливых чепчиках, платья длинные и одного фасона, туфель не видно, это же какое неслыханное бесстыдство, если мужчина увидит лодыжку!

— А кто они, — спросил я шепотом. — Тоже… курсантки… курсистки?

Он фыркнул.

— В какой-то мере. Это суфражистки. Борются за равенство с мужчинами. С этого года их начали принимать на факультет лекарского мастерства. Вчера у них была демонстрация, требуют женщинам разрешить работать машинистками.

Я вскинул брови.

— Ну и что тут особенного? Быть водителем паровозов не так уж и тяжело, только дров подбрасывать много и часто. Но если перейти на каменный уголь…

Он на ходу отшатнулся.

— Ты чего? Я говорю, о печатании на машинках! Это же крайне тяжелая работа, медики против, потому Государь Император не подписывает закон, хотя прошения ему кладут на стол уже третий год!

— Ого, — сказал я обалдело, — так их и до работы телефонистками не допускают, да?

Он остановился, уставился ошалелыми глазами.

— Да ты не просто из Сибири… а из самой глухой деревни! Конечно же, не допускают и никогда не допустят!.. Там могут только мужчины, сильные и проверенные. Отслужившие на воинской службе, что подразумевает стойкость и работоспособность.

Он потащил меня дальше, я всё выворачивал шею, оглядываясь на девушек, таких чинных и благопристойных, в нашу сторону не повели и бровью, хотя явно заметили, а среди наших курсантов немало очень даже видных парней.

— А как же, — пролепетал я, — они… вроде бы, как я слышал, даже воюют? И в Щели ходят?

Он потряс головой.

— Во, выдумал!.. Кто ж их в ряды армии пустит?.. Даже в Щели низзя, даже иностранкам из тех земель Российской империи, где определенные вольности. Вот в немецком королевстве, что в Приволжье, там свобод больше, но там и дисциплина выше, там даже женщины чуть не строем ходят, ещё в остзейском герцогстве… ещё где-то есть места, где женщины уже чуть ли не в правительстве.

— Divide et impera,– сказал я с пониманием.

— Да пошел ты со своими греками!

— Разделяй и властвуй, — перевел я. — Тогда этим субъектам федерации… э-э…империи труднее договориться супротив батюшки-царя!

Он поморщился.

— Да, ты из самой глуши. У нас давно не говорят о батюшке-царе, а только о Государе Императоре.

Я напоследок ещё разок оглянулся на оставшихся за зеленью сада девушек.

— Мы с ними не пересекаемся?

— Почему же? Раз в месяц проводятся тренировочные балы… А так они все с факультета лекарей. Повезло парням, что учатся там. Правда, ночуют эти парни в нашем корпусе.

Тревожное ощущение прокатилось по моему хребту, я переспросил сдавленным голосом:

— Что значит, тренировочные?

— Ну, подготовительные. Когда закончим Академию, придется посещать настоящие балы и приемы, потому должны уметь танцевать, поддерживать достойные беседы, уметь держаться и выглядеть безупречно. А ты думал нас учат только драться? У нас выпускают не солдат, а офицеров и будущих государственных чиновников!.. Пойдем быстрее, а то занятия начнутся, а мы ещё не поели!

В столовой я устремился к свободному месту, справа быстро сел Толбухин, слева устроился пухлый толстяк, сразу же ухватил ложку и принялся жадно вычерпывать суп, будто вот-вот отнимут, а я искоса поглядывал по сторонам, стараясь не привлекать внимания.

Мерой человека является его работа, но то в моем прошлом мире, а здесь куда важнее титулы, связи, должности родителей и родни, совсем другой мир, от остатков которого с таким трудом избавились в моем времени.

Для выживания нужно как можно быстрее обзавестись друзьями, одиночку сомнут, каким бы сильным ни был. Для меня это трудно не только потому, что на уровне инстинкта брезгаю такой нечистоплотностью, но ещё и статус мой здесь на самом дне.

Среди принятых в Академию два князя, с десяток графов, остальные виконты и бароны. Но даже с баронами я не ровня, за их спинами могучие роды, а у меня только пустой и ничем не подкрепленный титул. Даже не барона, а баронета, звучит как будто тоже хоть и барон, но какой-то недоделанный, недобарон.

Столовая гигантская, на всех столах белоснежные скатерти, стулья больше похожи на кресла, на резных ножках и с широкими подлокотниками, спинки красиво изогнуты.

На каждом столе одинаковые кувшины с цветами, широкие блюда с красиво нарезанными ломтиками свежего хлеба, а также солонки и перечницы.

Нас издали увидел Равенсвуд, ухватил свою тарелку и перебрался к нам.

— Свиньи вы, — сказал он вместо «драсте», — но хоть свои свиньи.

У него на тарелке жирная селедка, горка гречневой каши и ворох зелени, с этого начинается обед в столовой Академии.

Еду разносят половые, быстрые и проворные парни, работают умело и чисто, но я с грустью вспомнил официанток в коротких юбочках, можно по жопе шлепнуть в виде комплимента, а парней что-то не хочется…

— Похоже, — сказал я, — кормят неплохо.

Толбухин сказал понимающе:

— Тоже родители не дали денег?

— Сам должен крутиться, — ответил я. — Мы ж на казенном обеспечении?

— Ну да, — подтвердил он, — все, кто принят. Но скудновато, ничего лишнего.

Нам тоже подали по селедке с кашей и зеленью, а потом почти без перерыва принесли фасолевый суп с ломтиками поджаренной оленины, знакомый мне по классике бараний бок с кашей.

Всё вкусно, я ел с огромным удовольствием, не сразу уловил, что на меня как-то странно поглядывают не только с соседних столов, но даже Толбухин с Равенсвудом.

— Что-то не так? — спросил я.

Равенсвуд улыбнулся, но промолчал, Толбухин объяснил шёпотом:

— Больно искренний ты, сибиряк. Проголодался?

— А что, — пробормотал я настороженно, — это плохо?

— Показывать плохо, — ответил он тоже негромко, — мы же благородные, а не простолюдины.

За соседним столом четверо ничем не примечательных человеков, так, простые, но благородные квириты, а дальше стол, как видно издали, — претенденты на звания лидеров курса.

Выделяется рослый парень с красиво расставленными мускулистыми плечами, грудь выпуклая, кости плечевого пояса соединены акромиально-ключичными сочленениями. Наверняка есть и третья парная кость плечевого пояса — коракоид, что-то в нём есть такое, коракоидное.

Даже мордой хорош: высокие и резко очерченные скулы, ясные глаза цвета январского льда, красиво обрезанные по моде волосы оттенка спелой пшеницы, красиво вылепленный подбородок с широкой нижней челюстью.

Он чаще других поглядывал в нашу сторону, Толбухина и Равенсвуда сразу оценил и отставил их в сторону, а вот я заинтересовал. Как же, растяпистый сибиряк, в столичной жизни ни уха, ни рыла, прекрасная мишень для насмешек и упрочения роли лидера курса.

Он спросил нарочито громко:

— Кто тут чавкает, как голодная свинья, дорвавшаяся до помоев?

Друзья хохотнули, один указал на меня пальцем.

— Вон то существо.

Лидер поморщился.

— И почему их не отсаживают в другое помещение… где кормят скот?

Снова захохотали, а за нашим столом Толбухин и Равенсвуд помрачнели. Я продолжал есть, меня оскорбляют, но я не оскорбляюсь, у дураков и шутки дурацкие, мог бы что-то оригинальнее придумать, а то вот так в лоб недостойно дворянина.

С другой стороны, всё понятно, над Толбухиным поиздеваться не так эффектно, он мельче, а я куда крупнее, над таким изгаляться как бы круче, к тому же я долго вообще могу не замечать стрелы в свой адрес, с виду толстокожий, мы же все такие в Сибири.

Я сказал совсем тихо притихшим Толбухину и Равенсвуду:

— Не парьтесь. На мне, где сядет, там и слезет.

Толбухин сказал так же тихо:

— Это же Ротбарт. Сын герцога Гессен-Кассель-Румпенхайма!.. У него отец и дядя вхожи к Императору, важные чины в Императорской Канцелярии.

Я пробормотал:

— Вряд ли отец станет покрывать чадо, если тот слишком уж зарвется.

— Кто знает, — сказал Равенсвуд. — Да и вообще… Говорят, у него магия огня уже пробудилась, вот-вот достигнет уровня адепта!

Кто такой адепт я не знаю, но оба мои сокомнатники заметно встревожились и притихли.

В груди нарастает жгучее чувство раздражения и злости. Надо овладевать сложностями этого мира, а тут это детские амбиции, желание показать себя альфа-самцом.

С другой стороны, вживание в сложную социальную жизнь начинается с пеленок, альфа осознают себя лидерами ещё в детском саду, в школах закрепляют позиции, учатся сколачивать банды и влиять на окружающих.

Мир всё ещё тот, где выживает сильнейший или умело приспосабливающийся. Вон этот сынок герцога явный альфа, а вокруг него уже формируется пока малая стая, что угождает и надеется получать часть добычи. Неважно какой, хороший вожак всегда успех разделяет с соратниками.

Что делать, эти отношения формировались веками и тысячелетиями. Ещё до того, как мы вышли из пещер и отбросили хвосты, уже топтались вокруг альфа-самца и слушались его приказов. Так формировалось общество, таким был первый шажок к прогрессу и цивилизации.

Толбухин сказал тихо:

— Не грусти.

Я улыбнулся.

— Всё будет путем.

Нам принесли большие чашки с густым пахучим чаем из разнотравья, я с отвращением отхлебнул горячее пойло, отодвинул было, но посмотрел как другие пьют, сдержался и тоже начал отхлебывать мелкими глотками.

Кофе, как я понял, на Руси тоже в наличии есть, но завоевывает позиции медленно, а там уже удерживает прочно

Буду утешаться, что это полезный чай, хотя мне пофигу.

Часть вторая

Глава 4

В столовую заглянул парнишка в форме курсанта, требовательно потряс над головой большим колокольчиком.

— Через семь минут конец перемены! — крикнул он. — Все на занятия!

Я подождал пока Толбухин и Равенсвуд допьют чай, вышел с ними. Большинство курсантов медленно и лениво тащатся в сторону учебного корпуса, солнышко такое ласковое, а в аудитории мрачно и слишком строго.

Понимаю, почему к новым аристократам такое презрительное отношение. Да, бароном дворянин может стать, и становится, получая от графа надел земли. В основном так и происходит.

Но когда Россия присоединила к своим владениям Прибалтику, то вот там и открылся Клондайк жульничества и самого наглого мошенничества, которого исконно-посконные русские земли не знали, а её лаптеватые жители и помыслить не могли в силу архаичного православного воспитания.

Так же, как в вошедших в Российскую империю кавказских регионах где каждый горец объявил себя князем и претендовал на официальный титул. Но на Кавказе этим и ограничились, а вот в остзейских землях не только каждый житель объявил себя как минимум бароном, но ещё там наладили массовое изготовление фальшивых дипломов о баронских титулах. Европа, сэр!

Когда начали разбираться, только в первую неделю вскрылось шестьдесят четыре тысячи преступных подделок баронских титулов. Надо сказать, Государственная Канцелярия смотрела на это сквозь пальцы. Диплом не сможет купить разбойник или простой кузнец, стóит такая подделка очень больших денег, надо же и бумагу настоящую со всеми знаками и печатями государственных служб, и подкупленные чиновники. Кроме того, фальшивый барон должен походить на знатного дворянина: быть образованным, хорошо одеваться, знать светский этикет и обладать хоть каким-то состоянием.

Так что нет для власти большой беды, что какие-то купцы и промышленники из простого народа купят такие дипломы, чтобы войти в свет и попытаться породниться с влиятельными аристократами. Государству нужна свежая дерзкая кровь, а то потомственные имеют тенденцию вырождаться достаточно быстро.

Потому в императорской семье, прекрасно зная, что прекрасный поэт Василий Жуковский, обманом получил поддельное свидетельство о дворянстве, тем не менее доверили ему преподавать будущей императрице Александре Федоровне, что станет женой Николая Первого, и Марии Александровне, невесте будущего императора Александра Второго. А ещё ему вручили высший чин тайного советника, десятки российских и иностранных орденов, подарки от императоров, и в конце концов персональную высокую пожизненную пенсию.

Как водится у нас в России, всех баронов первого поколения считают жуликами, хотя вообще-то именно эти бароны и приносят России больше пользы, чем потомственные аристократы.

На графов такое отношение не распространяется, граф получает титул из рук государя, да и то в случае, если является бароном или виконтом, диплом о графстве подделать невозможно.

— Одними из первых преподавателей в Лицее, — велеречиво возглашал с кафедры преподаватель истории, — были Сократ и Аристотель! Так что сия гиштория данного Богом и Государем Императором Лицея велика и потрясенна, и так же выпускает наиболее значимых людей, что будут держать бразды!.. И вы должны соответствовать…

Я снова дальше пропустил, на этот раз углубившись в думы насчёт магии. Что бы под нею не разумели местные, но она существует и может многим навредить из тех, кто ею не владеет. Конечно, магию применять в стенах Академии вообще нельзя, разве что на специально выделенном месте для состязаний, да и то под присмотром преподавателей и воспитателей, но, как говорится, полицию не поселишь у себя в спальне.

Я бросил короткий взгляд на Демидова. Уже обзавелся прихлебателями, сидит в их окружении, будущий хозяин великого рода, что уже всем постоянно напоминает о своем скором величии и потому собирает дань в виде лести и подхалимажа уже сейчас.

На меня почти не смотрит, но его лизоблюды поглядывают то и дело, так что он уже формирует у них ко мне отношение.

До чего же не люблю неприятности, но, похоже, меня ждут не только пряники.

Я чуть повернул голову в сторону Толбухина.

— Слушай, — сказал я шепотом, — я опять насчёт магии. В нашей глуши я с нею не сталкивался…

Он едва слышно хихикнул.

— Ещё бы. Всех, в ком обнаруживается, сразу перетаскивают в Петербург, а ещё малость в Москву. На местах если что и остается, то совсем уже мелочь….

— Просвети, — попросил я шепотом.

Он наклонил голову, чтобы препод не видел, что его губы шевелятся.

— Маги, как ты наверняка понял, есть сильные и есть слабые. Чтобы внести порядок, их тоже, как и всё в нашей жизни разделили на ранги…

— Что за ранги?

Он начал загибать пальцы.

— Новичок, это самый слабый. А дальше — Адепт, Младший Маг, Средний Маг, Старший Маг, Магистр, Архимаг, Великий Маг, Властелин, Защитник… Он умолк и торжеством посмотрел на меня, я в изумлении покачал головой.

— Ни фига себе!

Он в удивлении вскинул брови.

— У вас в Сибири свой язык?

— Какая же мощь у Защитника? — спросил я.

Он с покровительственной улыбкой пожал плечами.

— Как приятно с тобой разговаривать! Чувствуешь себя таким умным!

Я спросил с неудовольствием:

— А что не так?

— А то, — сказал он голосом умудренного жизнью наставника, — что никто ещё не добирался до титула Защитника!.. Да что там Защитника, даже Властелина ни одного не было. Это так, красивая классификация, за её разработку кому-то орден дали, кому-то ленту через плечо. Называется, научный труд

Немного разочарованный, я уточнил:

— А кто самый-самый?

— Говорят, — ответил он, — лет сто назад был Великий Маг, но мне отец говорил, что чем дальше уходит война, тем больше отыскивается её героев. Но на сегодня один Архимаг в России, и ещё два в Германии и где-то за океаном.

Препод, что всё чаще поглядывал раздраженно в нашу сторону, сказал, повысив голос:

— Вадбольский, может быть, вы встанете на кафедру и расскажете историю Государства Российского?

Я вскочил, ответил бодро:

— Не сейчас, господин преподаватель!

В аудитории послышались смешки, а я, не дожидаясь взрыва негодования, добавил льстиво:

— А как только в достаточной мере напитаюсь вашей мудростью и запомню все ваши уроки!

Он вздохнул, махнул рукой, и лекция потянулась дальше, как улитка на склон Фудзи.

После лекции по истории государства российского, шел урок русского языка, а последним урок математики. Снова моя родная школа, только мы эти математические задачи решали во втором и третьем классе…

После лекций сделали крюк и прошлись вдоль цветочной линии, разделяющей мужскую и женскую часть территории. Там по-прежнему прогуливаются милые барышни, которых он назвал суфражистками, хотя ничего суфражистичного в них не было.

Среди красивых барышень с зонтиками заметил и троих флиртующих с ними парней, удивился:

— А эти лбы там чего?

— Им можно, — сказал Толбухин с завистью. — Познакомились, теперь общаются ближе.

— Насколько ближе?

Он посмотрел с возмущением.

— Вадбольский!.. Для того, о чём думаешь, нет условий!

Я не стал уточнять, для чего «для этого», все думаем одинаково, только в силу воспитания и приличия держим при себе, но в двадцатом веке всё дерьмо из нас прорвется и выплеснется, но когда дерьма много, оно перестает считаться дерьмом и называется либеральными ценностями.

Вечером после отбоя, когда всем курсантам предписано лечь в постели и держать руки поверх одеяла, Толбухин отложил газету «Санкт-Петербургские Ведомости» и сказал счастливым голосом:

— Как здорово! С первого января по правилам этикета женщинам запретят застегивать на блузке две верхних пуговицы.

Равенсвуд протянул с недоверием:

— Правда?.. Ну, теперь заживем…

Я спросил скептически:

— А что изменилось, а? Для нас?

Я промолчал, Толбухин сказал со вздохом:

— Ну вот Вадбольский опять всё испортил! Мог бы притвориться, что поверил, как и все.

Дверь резко распахнулась, я понял, что отворили ударом ноги. На пороге трое крепких парней в форме курсантов Академии старшего курса.

И в комнату вошли по-хозяйски, всё знакомо, не первый год здесь, окинули нас троих внимательными и оценивающими взглядами.

Первый, самый крупный, сказал весело:

— Привет, малышня!.. Мы со второго курса. По традиции, берем над вами шефство. Будем помогать изучать науки, а также тренировать вас… ну на будущее.

Толбухин и Равенсвуд промолчали, явно такое не нравится, я вынужденно взял на себя роль старшего по комнате:

— Это конечно, здорово. С удовольствием примем вашу помощь. Завтра или послезавтра поговорим, что нам нужно…

Все трое переглянулись, засмеялись так же разом, что значит спаянный коллектив, старший сказал так же весело и самым дружелюбным голосом:

— Учителя не спрашивают, что вам хочется. Будут учить по своим программам. А мы вам поможем по своим. Вот ты, борзый, будешь чистить мне сапоги! Ну и всякие там мелочи, что понадобится моей светлости.

Я поднялся встал напротив, он чуть ниже меня, но плотный, мясистый, из тройки самый крупный.

— Денщиков будешь выбирать на службе. А слуг — в имении своего папаши. Здесь тебе не там, понял?

Он вздохнул, улыбка исчезла с его лица, протянул руку и цепко взялся за мое правое плечо.

— Парниша…

Я сказал внятным голосом:

— Убери руку.

Он хищно улыбнулся.

— И что ты мне сделаешь, мелкота?

— Сломаю, — пообещал я.

Его улыбка стала шире.

— Попробуй, если сумеешь…

Я левую ладонь положил на его лапищу на плече, правой с силой ударил сверху по локтю. Влажно хрустнуло, вожак громко охнул и упал на колени.

Я отступил на шаг, сердце колотится, дрожь начала охватывать всё мое тело.

— Убирайтесь, — проговорил я напряженным голосом. — Иначе сломаю всем троим шеи.

Двое, что до этого улыбались, а потом посерели и стали меньше ростом, опомнились, подхватили своего лидера под руки и быстро вытащили в коридор.

Я подошел к двери, захлопнул, повернулся к притихшим сокомнатникам.

— А хорошо день прошёл?

Толбухин сказал поспешно:

— Никто из них жаловаться не будет! Они вторглись на наш этаж в ночное время!.. За такое не только выговор, могут вообще вылететь!

Равенсвуд не отрывал от меня взгляда, на лице проступила неуверенная улыбка.

— Ну и удар у тебя… Это и есть, как догадываюсь, российская дедовщина?

— Она самая, — ответил я. — Гомер сказал, на кого не действует слово, подействует удар в челюсть. Спим?

Равенсвуд пробормотал:

— Да, тут заснешь… И как Россия существует с такими порядками?

— С нами Бог, — ответил я высокопарно, — Будь это Германия, уже бы ласты склеила.

Он посмотрел на меня в недоумении, как и Толбухин, что за выражение, сказал бы просто кони двинул или копыта откинул, а то какие-то ласты.

Часть вторая

Глава 5

У меня ряд простеньких аугментаций, что становятся доступными с развитием медицины каждому человеку. Это усиление слуха, зрения, физической силы, ускоренной регенерации. А с появлением нанитов всё это стало ещё на ступеньку выше, то есть, кроме усиления зоркости добавилась возможность видеть в темноте, а царапины стали заживать быстрее не вдвое, а вчетверо, так же и с остальными возможностями. А все знания, ранее закачанные из Всемирной Сети, стало возможным сортировать по любым запросам…

Но здесь существует странное явление, что простой суеверный народ называет магией, надо ещё разобраться с этим явлением, а вот эти для меня как раз настоящие и самые грозные противники.

Дело в том, что у физической мощи достаточно четкие границы, не перепрыгнешь, а если и сумеешь, то на малую величину, а вот с магией, как понимаю, подниматься проще. Или не проще, но там высота пока никем не достигнута и даже не обозначена. Но даже на малом уровне те хлопцы, что как бы владеют магией, уже согнут меня в бараний рог.

Утром, когда мы трое, позавтракав вместе, топали в Учебный корпус, дорогу нам перегородили четверо крепких парней, один из них тот самый сынок герцога, Ротбарт, у которого отец и дядя чины в Императорской Канцелярии.

Его сателлитов не знаю, просто крепкие быковатые парни, морды простоватые, интеллектом не отягощены, Ротбарт на их фоне выделяется выгодно: красавец, рослый и мускулистый, лицо аристократически надменное, ясные глаза и холодный взгляд, мужественный, как считается, широкий подбородок.

Я остановился, Толбухин и Равенсвуд тоже замерли, у обоих на лицах желание любой ценой избежать неприятностей. Я сказал неприветливо:

— Вы не дадите нам пройти?

Ротбарт не послал одного из клевретов позадираться, как следовало ожидать, а потом как бы вступится за соратника, да и заодно проверит его самого, но такое потом, сейчас же ему нужно зарабатывать очки роли сильного лидера.

Он нахмурился и сказал брезгливым голосом, даже пальцами сделал эдакое движение, словно сбрасывал с них некую грязь или прилипшее насекомое:

— Слушай, деревенщина… Ты какой-то… заметный. Тебе лучше залезть обратно в нору и не высовываться.

Сразу наезд, сказал я себе. Хотя бы закурить попросил или как-то ещё начал. Но то нормальные гопники, а это же сын герцога.

Я жестом показал своим сокомнатникам, чтобы отошли и не вмешивались, спросил в изумлении:

— Кому-то мешаю?

Он повысил голос:

— Ты ещё не понял? Ты всем мешаешь своей захудалостью! Но ходишь так, будто и ты человек!

Я посмотрел по сторонам.

— Да вроде никто не жалуется.

Он сделал ко мне шаг и проговорил медленно:

— Кто-то тебя терпит, хоть и морщится, а мы вот нет! Сгинь!

Сердце мое уже не стучит учащённо, а колотится, кровь горячими потоками вливается в руки, ноги, струится по телу, делая его прочнее.

— Здесь все равны, — ответил я.

— Придется тебя поучить.

— А ты разве преподаватель? — спросил я.

Он резко и мощно замахнулся. Такой красивый богатырский замах, я его как бы должен принять, а в ответ ударить сам. Ну как битва купца Калашникова с опричником.

Кулак его, огромный как валун, несся в мое лицо всё больше замедляя скорость, это мой организм инстинктивно вошёл в ускорение, чтобы я мог уклониться или убежать.

Да, я уклонился. Кулак только-только прошёл мимо щеки, как я ударил быстро и резко чуть сбоку в нижнюю челюсть. Влажный хряск, треск кости, сын герцога содрогнулся всем телом, я поспешно отступил и опустил руки.

Он постоял так долго, что я уже подумал насчёт хлиповости моего удара, но тут его колени подогнулись, он завалился на том же месте, где стоял.

Не только его прихлебатели смотрели онемевшими глазами, многие останавливались и ждали, чем закончится, наконец один из его команды прокричал:

— Да ты хоть понял, что ты наделал?

— Он ударил первым, — ответил я. — Имею право на самозащиту.

По их лицам я видел, что точно не имею ни на что прав, они здесь полные хозяева, и я угрожающе оскалил зубы и повысил голос:

— А сейчас я вас буду убивать и калечить…

И пощелкал зубами. Один остался на месте, глядя на меня непонимающе, остальные двое развернулись и, вереща, как недорезанные свиньи, понеслись обратно к корпусу.

Из кучек собравшихся кто-то похлопал в ладоши, явных лидеров не любят, сегодня опустят меня, завтра их, а я со зловещей улыбкой нарочито медленно протянул руку к оставшемуся из их четверки.

Он попятился, вскрикнул:

— Да ты знаешь, кто у нас родители?

— Те, — ответил я, хотя, конечно, ни родителей не знал, ни их взаимоотношений, — кто будет пороть вас долго и больно.

Толбухин, сияя, как самое красное солнышко, подбежал и ухватил меня за локоть.

— Сейчас занятия начнутся! Быстрее!

Равенсвуд пристроился с другой стороны, и в аудиторию мы вбежали одними из последних.

Когда садились, на этот раз вместе, Толбухин прошептал:

— Как ты его, а? Одним ударом!

— Я же сибиряк, — ответил я с солидностью. — Мы так медведёв бьем, а ты думал? Медведя́ либо с первого удара, либо удирай…

Равенсвуд улыбался, но в глазах время времени проступает тревожное выражение.

Где-то в середине лекции в аудиторию заглянул Каталабют, старший дворецкий директора, как его называют за глаза, а так препод по лечебной магии, трусоватый и пугливый, даже с курсантами предельно осторожен, перед сильными заискивает, слабых в упор не замечает.

Отыскав меня взглядом, сказал в зал мерзким голосом:

— Простите, что вторгаюсь… Вадбольский, к директору!

Равенсвуд сказал тихо:

— Началось…

Толбухин молча хлопнул меня по спине, я поднялся и пошел вдоль ряда к выходу. По аудитории прокатился шепот: «Выгонят…», «Теперь точно выгонят…».

Каталабют рассматривал меня, как приговоренного к казни, а когда я подошел, он кивком велел идти следом и резво направился к лестнице.

Я шел следом, в голове сумятица, никак не могу придумать линию защиты. Ротбарт, точнее — Семён Ротбарт, сын герцога, имеющего высшие ордена, чины и занимающего высокие должности в Имперском управлении России. Конечно, для его отца не составит труда убрать меня из Академии, связи на его уровне могут очень многое.

Перед кабинетом Каталабют остановился, деликатно постучал костяшками пальцем. Изнутри донесся недовольный рык, Каталабют поспешно распахнул дверь и тонким голосом пискнул:

— Курсант Вадбольский доставлен!

Я шагнул через порог. Кабинет директора громадный, под противоположной от входа стеной под стать кабинету громадный и массивный, как для игры в биллиард, письменный стол из тёмного дуба. Вместо ножек массивные тумбы, с той стороны явно выдвижные ящики, на столешнице массивная чернильница с гусиным пером, рядом прозрачный стакан с десятком таких же перьев, мелкий ножичек для их очинки и большая открытая тетрадь, явно журнал посещений.

Зильбергауз, директор Академии, в кресле выглядит так, словно сидит на коне, огромный и широкий, не голова, а котел, уставился на меня немигающими глазами.

— Вадбольский, — прогрохотал он, — что скажете в своё оправдание?

Я ответил на автомате:

— Не виновен.

Он прорычал:

— А кто на перемене сломал челюсть курсанту Семёну Ротбарту?

— Я защищался, — ответил я.

Он не отводил от меня жуткого взгляда.

— Вы понимаете, что за этим следует немедленное исключение?

Конечно, понимаю, мелькнуло в мозгу. Герцог и директор Академии — верха власти, а кто я, но ответил с крайней почтительностью:

— Господин директор, этот неприятный инцидент видели слишком многие. Вместе с Ротбартом стояли ещё трое. Это они сказали, что я на четвертых напал?.. Но ещё десятка два человек тоже смотрели и прекрасно разглядели, кто на кого напал, и кто защищался. Давайте пригласим полицию, как и положено, она во всём разберется.

Он поперхнулся, посмотрел на меня лютым взглядом.

— Кто говорит о полиции? Это внутреннее дело Лицея!

Он попытался надавить на меня голосом и властностью, он директор, а я сибирский лапоть, должен дрогнуть и униженно молить о пощаде, но, блин, я из мира, где в самом деле все равны, никто ни перед кем не гнется!

— Если Лицей не может докопаться до истины, — сказал я твердо, хотя тело почему-то трясется, — она ж на виду, то полиция нам поможет. В конце концов, это мое право…

Я повернулся и пошел к выходу из кабинета, стараясь не слишком спешить. Уже когда взялся за ручку двери, сзади раздался яростный рык:

— Вадбольский!.. Так твоя фамилия?.. Ни в какую полицию ты не пойдешь, иначе сам тут же вылетишь из Лицея!

Я развернулся, он уже поднялся во весь громадный рост, упершись обеими руками о столешницу, как горилла о ствол упавшего бабоиба, лицо перекошено яростью.

— Но мы же должны доискаться истины? — спросил я пафосно. — Разве не этому должно учить высшее учебное заведение под дланью Императора?

— Училище учит тому, — рявкнул он, — что в учебной программе!.. А ты вносишь смуту. Да, я знаю, кто начал ссору. Но кто заставил тебя сразу отвечать… как ты ответил? Он теперь в лазарете! Один из лучших учеников!

— Ещё не известно, — ответил я с предельно почтительным видом и даже ножкой шаркнул, — лучший или худший. Или лучший потому, что сын герцога? А разве герцог у нас выше Государя Императора?

— Вадбольский, не забывайтесь!

— Мое человеческое достоинство заставило, — ответил я. — Вы, господин директор, что-то имеете против человеческого достоинства?

Он сказал с яростью:

— Ты хоть понимаешь, что вот-вот вылетишь из Лицея?

— Плевать, — ответил я. — Но унижать свою дворянскую честь никому не позволю. И бить себя не позволю и самому герцогу. А в полицию всё-таки зайду. Там сразу разберутся, кто напал, а кто защищался. Как только, так сразу. Полиция всё-таки подчиняется Государю Императору, а не герцогу Ротбарту. Или вы что-то имеете против власти Государя Императора, Самодержца Всероссийского?

Он минуту сверлил меня яростным взглядом, стараясь согнуть это мелкое существо из сибирской деревни, наконец выдохнул и сказал резко:

— Возвращайся на занятия! И на будущее не затевай таких разборок.

Я почтительно поклонился и ответил самым смиренным голосом:

— Слушаюсь, господин директор. Да, господин директор. Спасибо, господин директор.

И торопливо выскользнул в коридор, пока он не швырнул мне вслед письменный стол.

Хорошо, мелькнула мысль, что успел ввернуть насчёт Императора. По идее, это последняя инстанция, на которую нельзя надавить связями, знакомством, подкупами. Император — последняя надежда несправедливо обиженных, эта легенда жива, и в народе её усиленно поддерживают.

Лекция подходила к концу, когда я тихонько проскользнул в аудиторию и хамелю-хамелю, как тихая мышка, проскользнул на своё место, хотя едва только приоткрыл дверь, на меня уставились все и провожали недоумевающими взглядами, пока я не сел между Толбухиным и Равенсвудом.

Но и потом поглядывали, всё ещё не понимают, как это я уцелел, да ещё и вернулся на лекцию!

Император, напомнил я себе. Коррупция только в нижнем и среднем звене, а на самом верху все уже столько нахапали… нет, нахапали их предки, а эти могут вести себя как бы справедливо и по закону. А почему бы и нет, когда себя обеспечили всем-всем выше крыши, теперь можно отдаться борьбе за власть и место рядом с Императором.

Коррупция и злоупотребление связями и знакомствами разрушает государство, император заинтересован в соблюдении законов или хотя бы видимости их соблюдения, и слишком наглое и заметное нарушение пресечет немедля. Пусть не сам, но его службы, что подчиняются ему лично, и для них герцог совсем не герцог, перед законом в отдельных случаях все равны.

Толбухин прошептал едва слышно:

— Как прошло?

— Пообщались, — ответил я тоже шепотом. — Грамотный! Он хотел уточнить о поэзии Гомера. Это такой поэт был, слепой, как Асадов, но писал так же здорово. Вслепую, по методу Брайля.

Он посмотрел на меня обалдело, даже отодвинулся с опаской, а то вдруг покусаю.

Ротбарт нажалуется отцу, тот надавит на директора, козе понятно. Сейчас директор действовал по своей инициативе, они с отцом Ротбарта на одной государственной службе, может быть зарплату в одном окошке получают, а потом в одной столовке едят и пьют? Так что и деток один другого знают и защищают?

Но если старший Ротбарт захочет и дальше правдами и неправдами покрывать сынка, то и я буду настороже. Какие бы чины ни были у герцога, у императора выше. Конечно, перебарщивать не стоит, в другой раз может и не получиться.

— Фёдор, — спросил я шепотом, — ты как с саблей?

Толбухин спросил насторожено:

— Что надо?

— Мне подтянуться бы, — шепнул я. — Уже все знают, что на вступительном я пролетел, как швед без масла.

Равенсвуд шепнул с другой стороны:

— Тихо вы, препод смотрит. А с саблей лучше я помогу, у нас это фамильное.

Я кивнул и виновато посмотрел на препода, делая вид, что весь внимание и поглощаю его речи всеми фибрами и жаберами.

Часть вторая

Глава 6

Я думал, что Эдгар из поволжских немцев, там мощное герцогство Дойчланд, Толбухин предположил, что из остзейских, там тоже герцогство, что ещё десять лет тому было королевством, но отток населения привел к тому, что королевство схлопнулось до герцогства. Однако всё оказалось проще: семья Равенсвудов уже семьдесят лет живет в Петербурге, хотя всё ещё имеет обширные земли в Италии и Шотландии.

А сам Эдгар шотландец, чей предок прибыл на службу московскому царю, осел, обзавелся семьей, и дал России целую плеяду неплохих воинов и флотоводцев, как шотландец Огилви, дослуживший до генерала-фельдмаршала и главнокомандующего русской армией, блистательный Брюс, Лермонт или Барклай де Толли.

После занятий он в зале для воинских упражнений демонстрировал мне как обращаться с саблей, как выстраивать защиту и какие бывают приемы для перехода в контратаку. Более сдержанный, чем Толбухин, он делал вид, что не замечает мое постыдное для мужчины и дворянина невежество в обращении с холодным оружием.

Я повторял все его приемы тщательно по два-три раза, вбивая в мышечную память, девственную, как задница младенца. Этого хватало, на что Равенсвуд сперва скептически хмыкал, потом озадаченно качал головой.

Когда в тот же вечер он показал мне одну из сложных связок защита-защита-нападение, а я её усвоил со второго раза да так чисто, что даже Морозов вряд ли придерется, то во взгляде появилось уважительное удивление.

Морозов в самом деле зашел в зал по своим делам, увидел нас, похмыкал и ушел, но мне точно полегчало. Усердно занимаюсь, видит, так что уже к концу первой недели смогу выдержать схватку с новичком, а умелому бойцу показать, что расту и буду расти.

Наконец Равенсвуд опустил саблю, лицо раскраснелось, на лбу выступили бисеринки пола.

— Ну ты медведь, — проговорил он, тяжело дыша, — даже не захекался. Ты как будто умел раньше, а теперь вспоминаешь!

— Вадбольский — сила, — сказал ревниво наблюдающий за нами Толбухин. — Медведяра.

— И я захекался, — признался я, — в самом деле не умею, но быстро учусь!

— На сегодня всё, — сказал Равенсвуд, — усваивай, а завтра ещё кое-что покажу. Но если так и дальше, скоро меня догонишь, а я неплохой саблист!

— А мечом поучишь?

Он посмотрел с интересом.

— Что, и с мечом никак?

— Так Гомер же без меча ходил! А Овидий так ваще в тоге, что круче хитона, но я ходил бы и здесь только в экзомисе, будь на то моя воля!

Толбухин зевнул.

— На всё воля Божья и Государя Императора. Пора ужинать, а потом можно и завалиться поспать. День был тяжелым, а ты меня ещё и вымотал.

Вообще-то устал так, что даже ложка с наваристым супом показалась тяжелой. В столовой народу маловато, большинство уже поужинали и разбрелись, за столами остались одни ботаники, они и сюда ухитрились притащить книжки, хотя это строжайше запрещено.

После ужина я потащился к спальному корпусу, устал, как бродячая собака. Толбухин и Равенсвуд быстро перекусили, сказали, что им нужно заскочить ещё в кабинет истории, и смылись, а я доедал неспешно, чувствуя как еда проваливается в желудок, а там начинает передавать калории моему измученному телу.

Да, теперь чувствую, проголодался, кишечник хоть и забрал как последние калории, так и микроэлементы, всё равно голодно квакнул. На раздаче то ли услышали, то ли по моему виду поняли, что так и не наелся, прислали полового с подносом, где меня обрадовала добавочная тарелка с гречневой кашей и бараньим боком, а также большой кружкой клюквенного киселя.

Я вознес хвалу Собакевичу, хороший у него вкус, умял и вторую порцию, и по дороге к выходу поблагодарил поваров и сообщил, что без их еды я ни никак бы не спас мир.

Солнце уже опустилось за горизонт, сверкали только шпили здания, да и те вскоре погасли, на брусчатку площади между корпусами пала приятная тень. Небо окрасилось в багровые цвета заката, большинство курсантов разошлись по делам, прогуливаются только совсем незанятые, за которых всю работу делают слуги.

Это тот именно час, когда курсистки выходят перед сном на свежий воздух, а к ним сразу же устремляются самые франтоватые и хвастливые, для которых так важно демонстрировать свои победы над женщинами. Да-да, здесь это так и называется «победить», «овладеть», «завоевать», чудаки…

Я обогнал одну такую группку, там семеро парней, с ними две девушки, точнее, это франты с ними, а те двигаются спокойно и надменно, обе породистые, аристократически прекрасные, где великолепно всё: лица, волосы, стать, высокомерный взгляд, гордая походка, не даром же самые отборные красавцы бока себе поотбивали хвостами, даже жопами виляют от усердия, скажи им «фас», порвут кого угодно, хоть директора Академии.

Среди них я сразу вычленил взглядом Ротбарта, он ожег меня ненавидящим взглядом, отвернулся, но что-то тихо-тихо сказал парням из их компании.

Я постарался пройти мимо незамеченным, почти удалось, я уже отдалился шагов на пять, как в спину донеслись слова, полные насмешки и превосходства:

— Это тот, который вообще саблю держать не умеет!

Да что же это такое, подумалось с тоской, ну сколько можно, одно и то же!.. Выпить и набить кому-то морду. Набить морду и снова выпить в честь победы. Самоутвердиться. Будто других способов нет.

Другой голос охотно поддержал:

— Да он же из сибирской деревни!

— Быкам хвосты крутил?

— Разве что козам…

А ведь с их развитием и в самом деле нет других способов самоутвердиться. Вот так затевать драки, а когда достигнут статуса зрелых особей, будут таскаться по салонам и обольщать там женщин, это же такое важное и нужное искусство.

Они шли следом и тупо изощрялись, кто скажет глупее, и каждый раз взрывались неестественным хохотом.

В конце концов злость росла-росла и плеснула через край. Я резко развернулся, все довольно гогочут, только девушки скользнули по мне равнодушными взглядами и величественно вперили их вдаль.

Ещё несколько курсантов оглядываются, но подойти не решаются, большинство смотрит либо безразлично, либо с презрительными ухмылками, ну что за дворянин, который не умеет фехтовать?

— Саблю держать не умею, — процедил я, — но это не значит…

Я умолк, спохватился, не надо доводить до конфликта, хотел отступить, но тот красавец блондин, что усерднее всех выплясывал перед девушками, гыгыкнул и заржал ещё громче.

— Ну-ну, тупое чучело, договаривай!

Несколько человек остановились, наблюдая за зарождающейся дракой, это же всегда интересно. В одной группке в центре я вычленил взглядом курсанта среднего роста. Широкоплечий, с хорошим породистым лицом, одет в мундир из самого дорогого в империи сукна, как тут же шепнул зеттафлопник, хотя на мой взгляд не отличить от того, что пошит в частной мастерской именно для этого курсанта.

Смотрит без вражды и брезгливости, но с интересом энтомолога, увидевшего интересного жука необычного вида.

Я сказал блондину медленно:

— Оскорблять незнакомого опасно, не знал? Лучше упражняйся на своих прилипалах. Сдачи не дадут, их знаешь, они знают тебя. Не выходи из зоны комфорта!

Он сказал с вызовом:

— И что ты сделаешь, тупое быдло?

Очень хотелось дать ему в морду, но ещё свеж разговор с директором, ещё одна драка — и вылечу, нужно хорошо следить за словами и жестами.

Я сделал голос жалобным:

— Ой, дяденька, только не бейте!

Он нахмурился, только что я хорохорился, а теперь разом сдал? Всё равно надо напомнить захудалому, кто здесь хозяева.

— Вот тебе первый урок, — заявил он громко и широко размахнулся.

По-моему, он хотел мне просто залепить увесистую оплеуху. Дать по морде открытой ладонью. Звонкая пощечина сиволапому укрепит его авторитет ещё и перед красавицами, повысит влияние на курсе, учиться поддерживать своё реноме нужно ещё здесь, пригодится в жизни.

Я мог ударить встречным, но нельзя, свидетели должны увидеть, кто начал, я отступил, ещё одна оплеуха, тоже мимо, наконец красавец озлился уже без показухи, и попер, молотя по воздуху сжатыми кулаками.

Уклонившись ещё, я ударил коротко и сильно. Челюсти, верхняя и нижняя хрустнули разом, из рта брызнула кровь. Он ещё тупо смотрел на меня, однако ноги подломились, рухнул там, где стоял.

Остальные уставились на меня застывшими глазами, глаза девушек расширились. Я чуть подождал, давая остальным франтам возможность вступить в драку, однако ни один не сдвинулся.

— Незнакомых, — повторил я с нажимом, — задирать опасно. Тем более, нападать. Все видели, что я только защищался?

Удаляясь, чувствовал на спине десятки пар взглядов, как враждебных, так и недоумевающих. Надеюсь, об этом случае узнают, мне же надо, чтобы перестали шпынять, ну не могу проглатывать обиды, всё мое воспитание против,

А ещё услышал, как тот курсант, у которого мундир из самого дорогого в империи сукна, сказал вполголоса соседям:

— Как-то Ломоносова четверо пытались ограбить в тёмном переулке, слыхали? Всех отдубасил, забрал деньги и даже одежку снял, в ближайшем кабаке пропил…

Ему возразили:

— Тогда ещё Щелей не было! А сейчас средний маг дюжину ломоносовых щелчком укомарит!

Дальше я не слышал, подумал с тревогой, что в самом деле надо что-то делать и в этом направлении. Аугментация пока что держит, но это с настоящими магами не сталкивался.

День прошёл в тревоге, вот-вот снова к директору, но на этот раз мой обидчик не побежал с жалобами, а директор, хотя наверняка сразу и узнал всё, промолчал, раз уж курсанты решили не вытаскивать свои разборки на его суд. Но, думаю, ещё один минус мне в моем деле поставил.

Когда вошёл в нашу комнату, Толбухин и Равенсвуд уже в постелях, вот-вот прозвучит отбой, Равенсвуд с блокнотом в руках, Толбухин с интересом читает «Санкт-Петербургские Ведомости», естественно, с последней страницы.

Я сел на свою кровать, со вздохом начал раздеваться. Трусов и трусиков эта эпоха не знает, мужчины спят в кальсонах из грубого отбеленного полотна с ленточками внизу, это чтобы завязывать вокруг щиколотки. В кальсоны переодеваются на ночь, а в холодное время их надевают под брюки.

В кальсоны я влез, рубашку снимать не стал, подстраивается под мои потребности тепла и холода, к тому же впитывает пот и вообще следит за чистотой кожи. А цветом вполне под нижнее белье, только более аристократического толка.

Равенсвуд покосился в мою сторону с ленивым интересом.

— У тебя всё ещё своя рубашка?

— Последнее, — ответил я горестно, — что осталось из родового имущества.

— А брюки и те странные туфли… или башмаки, — поинтересовался он, — куда дел? Ты приехал в них… Очень интересный покрой.

— Здесь другая мода, — напомнил я. — Нам надо опетербурживаться!

Он вздохнул.

— Надо. Здесь всех стригут под одну гребенку.

— Стрижеными управлять проще, — поддакнул я.

— Как прошёл день? — спросил он явно из вежливости. — Ты пару лекций пропустил! Этого преподы не любят.

— Прекрасно, — сообщил я. — Ещё одного врага завел, класс!

Он в изумлении вскинул брови.

— Что в этом классного?

— Дремать не дадут, — объяснил я. — Я же любитель изящных искусств! Значит, поспать люблю. И поваляндриться. А враги, сам понимаешь, чтобы карась не дремал… Слушай, я задам глупейший вопрос, только не смейся, учти, я действительно из самого глухого хутора Сибири. Даже не Западной, а Восточной, что вообще тайга-тайга, и медведь хозяин…

Он усмехнулся.

— Давай, спрашивай.

Я сам ощутил, как голос мой звучит жалко и смущенно:

— Как становятся магами?

Он вытаращил глаза, хотя обещал не удивляться, сказал в затруднении:

— Как, как… просто рождаются ими. Ну не сразу, но у подростка можно иногда заметить, что он может что-то ещё… ну, другое… И тогда за него хватаются, как за сокровище, отправляют в особые школы, чтобы развить…

— Погоди, — сказал я, — выходит, магия была всегда?

Он посмотрел в изумлении.

— Ты чего? Магия появилась с Порчей или Щелями Дьявола, по-научному, с Дистозом.

— Одновременно или вместе?

Он посмотрел на меня озадаченно.

— Разве не ты, дикий ты наш, говорил в таких случаях: «А не один хрен?»

Я вздохнул.

— Ладно, здесь в библиотеке книги на эту тему есть?

Он проговорил с усмешкой:

— Думаю, немало. Ты же любишь старые книги читать?

Толбухин сказал счастливым шепотом:

— Ещё денек отмучиться, а там выходные!.. Красотища. Никаких занятий, свободный выход в город… Всегда бы так!

— Как? — уточнил я.

Он хохотнул.

— Два дня занятий, два дня выходных!.. А лучше всего бы только выходные…

— Куда пойдешь? — спросил я.

Он выпучил глаза.

— Ты чего? Куда я пойду?.. Не местный, чай. Денег даже на извозчика нет. Это ты баронет, а я простой дворянин. Правда, потомственный, а не какой-нить пожалованный. Просто выходным радуюсь.

— Лодырь, — сказал я. — Значит, послезавтра за стену?

— Можно завтра, — пояснил он. — После занятий. Но в воскресенье вечером должен быть здесь, отметиться у дежурного.

Равенсвуд ничего не сказал, немец, что с него взять, уже уткнулся в учебник, я увеличил зум, приближая изображение обложки, так и есть, это уже за второй курс, и всё понимает, судя по спокойному лицу, очень уж старательный.

На следующий день нас с утра повели на проверку насчёт наличия магии. Я спросил тихонько Толбухина, почему не сделали при отборе в Академии, он поморщился, объяснил, что процедура долгая и дорогая, теперь проще, когда отсеялись сорок девять из пятидесяти, это ж какая экономия времени и денег!

Как я понял, при попытке ощутить магические способности в человеке, тратятся какие-то ценные ресурсы, для нашего курса понадобился весь день, а если бы решились проводить при отборе кандидатов, то заняло бы около двух месяцев.

Толбухин и Равенсвуд прошли раньше меня, оба ничуть не расстроились, что не обнаружилось даже зачатков магии, я как-то даже обрадовался, хотя и понимаю, нехорошо, но так как бы повышаются мои шансы, у кого-то же обнаружатся…

Пришлось разуться, босыми ногами встал на некую металлическую плиту, поискал глазами окошко, где высветятся мои данные насчёт веса, процента жира, мускулов и воды, а также электропроводность и прочее, но это же магия, такая же тёмная и непонятная, как история мидян, плита даже не хрюкнула.

Двое мрачного вида искусников, у меня язык не поворачивается назвать их магами, скучающе смотрели на свои пластинки в руках, такого же цвета, как плита подо мной, только размером с ладонь, оба синхронно, как два Ивана из ларца, покачали головами.

Я спросил с надеждой:

— Что, совсем мало?

Один из магов ответил нехотя:

— Нуль.

Второй добавил вежливо:

— Даже намека нет, что вообще-то не удивительно, вы не расстраивайтесь. Даже в благородных семьях, что старательно накапливают способность к работе с магией из поколения в поколение, таких мало.

Я сказал горько:

— Простите, что занял ваше время. Пойду топиться.

Оба кивнули с полнейшим одобрением, мол, таким туда и дорога.

Часть вторая

Глава 7

На большой перемене, когда мы втроем вышли из столовой, довольные и сытые, к нам наперерез двинулся крупный и массивный старшекурсник, я узнал в нём одного из тех, кто вчера сопровождал двух курсисток и рассыпа́лся в комплиментах.

Лицо нахмурено, глаза полыхают гневом, а из ноздрей едва не вылетают клубы дыма.

Я вздохнул, сказал вполголоса:

— Топайте на занятия. Я вас догоню.

— Но, — сказал Толбухин, однако Равенсвуд с силой потащил его за рукав, и Толбухин умолк.

Старшекурсник остановился передо мной, загородив дорогу.

— Ты, скотина, — прошипел он, — ты осмелился опозорить нас перед лицом княжны Глорианы!.. И её подруги Иоланты!

Я буркнул:

— Не надо было хамить.

Он прорычал:

— Тебе? Тебе, ничтожество?.. Да я тебя…

— Ну-ну, — сказал я, — давай-давай. И ты соплями умоешься.

Он вперил в меня бешеный взгляд.

— Думаешь, и со мною пройдет, как с виконтом Красавцевым?.. Ты застал его врасплох!.. Меня не застанешь!.. Я, граф Клингхоффер, вызываю тебя на дуэль!.. Или на коленях попросишь у меня прощения за вчерашнее! И отделаешься всего парой пощечин!.. Ну и сапогом по харе. Зато будешь жить.

— Принимаю, — ответил я коротко, — выбор оружия за мной?

Он сказал обрадованно:

— За тобой!.. Молодец, даже калекой быть лучше, чем увильнуть от дуэли.

— Тебе виднее, — ответил я. — Эй, ребята, кто побудет секундантами? Мы тут быстренько, все свои, успеем до звонка.

Сразу несколько голосов вызвались быть секундантами графа, моим секундантом никто не хотел назваться, наконец подошёл тот курсант с породистым лицом, у которого даже мундир из самого дорогого в империи сукна, зачем это ему надо, тоже выпендреж для избранных?

— Я, — произнес он хорошо поставленным голосом, — я буду секундантом баронета Вадбольского.

Тут же несколько человек восхотели быть надзирателями поединка, один оттеснил других и обратился ко мне:

— Вас вызвали, выбор оружия за вами.

— Простая схватка, — ответил я, — на кулаках.

Граф вскрикнул возмущенно:

— Мы что, мужики? Это только они по пьянке кулаками!

Я обернулся к распорядителю.

— Запишите, граф Клингхоффер струсил и увиливает от поединка.

— Я не отказываюсь, — резко ответил граф. — Только на этот раз пощечинами не отделаешься.

— Ты тоже, — ответил я и добавил: — скотина тупая и вонючая.

Это его взъярило, как и требовалось, самообладание хоть и не потерял, но попёр слишком уж нахраписто. Я начал отступать, присмотрелся, слишком прост, хоть и граф, но дерется как деревенский ванька, отстранился от прямого удара в голову, быстро ударил в живот, граф охнул, рот начал раскрываться, я быстро-быстро провел серию ударов в лицо, стараясь поставить кровоподтеки позаметнее под обоими глазами, а когда он начал падать, успел мощным апперкотом приподнять его над брусчаткой.

Грохнулся он в полной тишине спиной на брусчатку.

От учебного здания заливисто прозвенел колокольчик. Я кивнул болевшим за него:

— Он ваш. А я на занятия.

И ушел быстрыми шагами. Что за жизнь, если каждый день будет драка? Пока что мне везет, но везение вечным быть не может по определению.

После занятий, когда мы ринулась в столовую, а потом расползались оттуда как сытые черепахи, из одной группки вычленился тот самый курсант с породистым лицом, который был секундантом.

— Вадбольский, — обратился он ко мне хорошо поставленным голосом, этому тоже учат в лучших домах, — а ты становишься заметным. Здесь все в ярких мундирах, но вообще-то серые.

Смотрит оценивающе, в лице никакой брутальности, да и не нужно такому, чувствуется очень высокое положение, на такого не попрут.

Я ответил недружелюбно:

— Спасибо за секундантство, но с кем имею честь?

Он улыбнулся, в красивом и несколько театральном жесте развел руками и чуть поклонился.

— Прошу прощения, — голос его звучал мягко и обманчиво приветливо, — Горчаков. Александр Михайлович Горчаков. Извини, я думал, меня все знают.

Я нахмурился.

— Княжич Горчаков? Твой отец светлейший князь Горчаков? А почему не в Царскосельском Лицее?

Он посмотрел с интересом.

— Откуда знаешь, что туда пытались впихнуть?

— А ты оказался невпихуемым? — уточнил я. — Там же Пушкин и всё такое…. Как устоял?

Он скромно, но горделиво усмехнулся.

— Кто такой Пушкин, а кто мы? Да, родня старалась мощно. Убеждали, там сделать карьеру быстрее. И в Пажеский корпус пихали. Но я устоял.

— Здорово, — сказал я. — Значит, выступил против воли родителей?

Он сказал со смешком:

— Не совсем. Просто настоял. С убедительными доводами. Мне кажется, здесь перспективнее. А как думаешь ты?

Он даже прищурился, с таким вниманием всматривался в мое лицо. Возле нас то и дело останавливались вроде бы проходящие мимо курсанты, но приличия есть приличия, тут же уходили, хотя позарез хочется, как я заметил, послушать, о чём говорит сынок столь высокопоставленных родителей с сибирским лапотником.

Я спросил в упор:

— А тебе зачем мое мнение?

— Ты не такой, — сказал он с самым бесхитростным видом, — как все. Потому просто интересно.

Я насторожился, уточнил:

— В чём? Ты энтомолог?

Он повел плечами, посмотрел в сторону, потом поднял взгляд на меня.

— Не знаю, кем ты меня обозвал, потому пока сделаю вид, что не услышал. Ты в самом деле белая ворона. Но почему-то не пытаешься обвешаться чужими перьями, как сделал бы любой на твоем месте.

Я усмехнулся.

— Считай, я дурак. Даже этого не сообразил.

Он покачал головой, не сводя с меня пристального взгляда, а голос стал серьёзнее.

— Дурак не выучит латынь и греческий, да ещё и зачем-то англицкий. А ещё Святое Писание знаешь лучше попа… Или духовную семинарию кончил? Это у них латынь и греческий…

— Ну-ну, — поощрил я.

Он вздохнул, покачал головой.

— Но у тебя спина прямая, как у кавалергарда, взгляд не гнется, а ещё ты сдал ступительный экзамен по фехтованию…

— Не сдал, — сказал я.

— Что?

— Не сдал, — повторил я, и пояснил. — Морозов сказал, через две недели пересдача. Неделя уже прошла.

Прямой, как стела на площади Султанахмет в Стамбуле, он выпрямился ещё больше, глаза округлились.

— Пересдача? Никогда такого не было. Что ты сказал Морозову или чем подкупил?

— Своей деревенскостью, — ответил я угрюмо. — В Академию принят условно, а если не пересдам фехтование, то как бы и не учился эту неделю.

Он покачал головой.

— Ух ты… И чего молчал? Давай подтяну?

Я нахмурился.

— А тебе это зачем?

Он взглянул на меня с ироническим прищуром, я снова ощутил как высоко он вознесен на великосветской лестнице над курсантами.

— Ты даешь, — ответил он со снисхождением в голосе. — Только-только кем-то заинтересовался в этой серой толпе, и тут же облом. Ты мне интересен, чудило! Просто не хочу, чтобы ты вылетел. Ты деревенщик вроде бы наблюдательный, мог бы и заметить, я пока ни с кем не сошелся.

Я кивнул, верно, все прямо с первого дня начали скучковываться, обычно во главе с самыми родовитыми аристократами, а этот пока ни с кем не сближается, хотя его род из наиболее знатных и влиятельных, как я понял по услышанным репликам.

— Ладно, — сказал я с сомнением, — попробуем. Но в слуги к вашему роду не пойду, предупреждаю.

Он рассмеялся как бы весело и открыто, но я чувствовал, что даже мимику контролирует, чувствуется выучка отпрыска влиятельного рода.

— Слуг хватает, — ответил он мирно, — друзей мало. А отцовские не нужны, своих заводить надо. Давай сегодня вечером?.. Тебе нужно торопиться, помнишь?

— Помню, — ответил я со вздохом. — С саблей меня сокомнатник подтягивает, а ты с мечом знаком?

Он усмехнулся.

— Приду с двумя мечами. Как догадываюсь, у тебя своего нет?

На перемене меня перехватил Каталабют, сказал гнусным голосом:

— Вадбольский, к директору! Немедленно!

Нехорошее предчувствие осыпало, как морозом, я заспешил наверх, постучал вежливо, дождался мощного рыка, открыл дверь и почтительно поклонился.

— Курсант Вадбольский прибыл!

Зильбергауз откинулся на спинку кресла, огромный, как утес на Волге, только что мохом не оброс, окинул меня оценивающим взглядом.

— Вадбольский… Наконец-то есть чем тебя порадовать. Над тобой родственники оформили попечительство, вот ко мне пришли бумаги. Твоя жизнь станет… упорядоченнее. Поздравляю!

Я замер, с усилием проговорил:

— И чем это мне… грозит?

Он довольно хохотнул.

— Более плотной опекой. Ни шагу без разрешения!.. Понял? Теперь иди и не буянь.

Я вышел на подгибающихся ногах, поспешно отыскал Толбухина.

— Слушай, что такое попечительство? И какие у него права?

Он посмотрел на меня с изумлением.

— Какое попечительство? У тебя что, родителей нет?

— Есть, — ответил я с неохотой, — но больные старики далеко в Сибири. Даже я понимаю, по закону они недееспособны… ну, в воспитании, когда они там, а я здесь.

— Это плохо, — сказал он. — Вообще хреново. Против попечительства отгавкаться нельзя, можно только следить, чтобы совсем уж не садились на голову. И куда-то бежать жаловаться.

— Ладно, — сказал я невесело, — будем как-то жить.

На уроке новейшей истории я чувствовал себя самым прилежным курсантом. То, что преподают, в сети не было, и в мой зеттафлопник не попало: Российская империя сейчас из шести царств, двух герцогств, одного королевства, двух ханств и одной республики.

Насчёт царств уже знал: Великая Русь, Белая, Чёрная и Красная, но есть, оказывается, ещё Сибирское и Амурское, нехило, Империя стала федерацией, что ли? Есть ещё очень могучее поволжское королевство немцев Дойчланд, они поставляют в имперское войско самых обученных и дисциплинированных воинов.

Ещё в империю входят два крупных и многочисленных ханства — Татарское и Башкирское.

Заинтересовало такое образование, как республика Трансвааль. Оказывается, часть буров в результате англо-бурской войны не пожелали оставаться на захваченной англичанами землях и попросили у России разрешения переселиться на свободные территории. Тогда тысячи русских с оружием в руках отправились в далекую Африку на помощь свободолюбивым бурам, но Англия бросила всю свою мощь на уничтожение республики, убивая, сжигая села и фермы буров, завозя на пепелища переселенцев из Англии.

Российский император, который не мог тогда организовать помощь бурам в борьбе за свободу и независимость, дал не только разрешение на переселение, но и предоставил корабли. Таким образом, буры создали в Сибири несколько поселений, что постепенно разрослись в союз, а затем Государственная Дума выделила им земли с четко прорисованными границами, где буры и провозгласили Новый Трансвааль, который и стал просто Трансваалем, потому что прежний англичане стерли с лица земли.

Теперь Трансвааль находится в России, столица по-прежнему Лиденбург, численность населения восемь миллионов человек, а в прежнем Трансваале перед войной с Англией было всего двести тысяч.

Ещё чуточку заинтересовали пара герцогств: Остзейское, где на троне герцог Альфред Саксен-Кобург-Готский, герцог Великобритании и Германии, и герцогство Откинское.

Меня подмывало задать вопрос, а не развалится ли империя из конгломерата королевств, царств, ханств и герцогств, но по коридору прошёлся служка с колокольчиком в руках, и я оставил вопрос при себе, разумно рассудив, что если в империи соблюдаются законы, то изнутри её расшатать трудно, хоть и можно.

Равенсвуд придвинулся и, избегая взгляда препода по истории, шепнул тихонько:

— Продолжим после занятий?

Я покачал головой.

— Отдохни. Почему-то меня вызвался подтянуть ещё и Горчаков. Я не просил, он сам предложил. Посмотрим, что ему нужно.

Он и Толбухин округлили глаза.

— Горчаков?.. С чего бы?.. Будь осторожен.

— А что не так?

Толбухин сказал свистящим шепотом:

— Его отец заведует Тайной Канцелярией!.. Это что-то страшное, никому не подотчётен, отчитывается только перед Государем. А яблоко от яблони… В общем, бойся. Он всегда себе на уме, и ничего зря не говорит и не делает.

Я протянул озадаченно:

— Спасибо, что предупредили.

Часть вторая

Глава 8

С Горчаковым встретился возле зала для воинских упражнений, в руке два меча в ножнах, один тут же бросил мне. Я свой поймал на лету, чем заслужил оценивающий взгляд.

Вместе зашли в зал, там совершенствуются и маги, я с пугающим интересом рассматривал оплавленный песок и вмятины в каменных стенах, на что Горчаков лишь снисходительно усмехался.

— Лицей, — произнес он наставительно — вроде бы свой мир, но в нём те же законы, как в и обществе. Как сказал давний мудрец: «Всякий, кто выше, тот низшего гнэ, сильный бессильного давит и жмэ…», так и здесь, что, наверное, хорошо, нельзя же выпускать в этот хищный мир совершенно беззубых лицеистов. А так хоть как-то выйдут подготовленными.

— К унижению?

— Кто-то к подчинению, — уточнил он бесстрастно, — кто-то обретет привычку править. То и другое нужно. Для общества.

Я покачал головой.

— Не хочу. Ни к одному, ни к другому. Я свободный художник.

— Свободный, — сказал он с иронией. — Свободных нет. Вообще! Даже Император не свободен.

— А ему что мешает?

Он посмотрел на меня с интересом.

— А ты не слышал таких слов, как долг, честь, присяга, верность, обязанности?.. Император им подчинен, и того же требует от нас. И вообще общество либо живет в этих жестких рамках, которые никому не нравятся, либо превращается в стаи зверей.

Я посмотрел на него с интересом.

— А ты, похоже, получил дома очень хорошее образование. Правильное.

Он усмехнулся.

— Все говорят, что у меня прекрасное домашнее образование. Но ты первый сказал, что правильное. Интересный ты сибиряк!.. Готов?

— Всегда готов, — ответил я и обнажил меч. — К труду и обороне.

Фехтование с мечом резко обличается от владения саблей, тем более ни одного приема нельзя взять из арсенала шпажиста. Меч предназначен для схватки с бронированным противником. В эпоху рыцарей о саблях и шпагах никто и не думал, но сейчас стальные кирасы вместо устаревших сплошных лат, хотя на головах по-прежнему шлемы, на руках наручни, а ноги прикрыты стальными пластинами, но искусные фехтовальщики могут находить уязвимые места в защите. Однако для мечей всё ещё осталась ниша, ими бесхитростно проламывают как стальные шлемы, так и кирасы.

Мне, правда, меч нужен для другой цели. Как слышал, в Щелях чаще всего встречаются звери с очень прочной кожей, типа наших броненосцев или панголинов, сабля их шкуры не берет, как и шпага, а вот меч да, вполне.

Горчаков хорош, очень хорош. Чувствуется, что влиятельная родня воспитывает своих отпрысков всесторонне, готовя к трудной службе государевой. Мало устроиться по протекции на теплое место, надо продвигаться по служебной лестнице, где необходимы упорство, знание, трудолюбие.

Я чувствовал себя полным ничтожеством, когда он, постоянно выигрывая схватку, всякий раз терпеливо объяснял мои ошибки и указывал, как исправить.

После часа занятий я взмок и едва дышал, а он оставался свежим, как английский огурчик, и я уважительно прочувствовал, как его гоняли в родовом поместье с детских лет, в то время как дети простолюдинов и купцов игрались в песочке.

— Быстро схватываешь, — сказал он одобрительно.

— До твоего уровня, — сказал я, едва переводя дух, — мне как черепахе до Олимпа!

— Вскарабкаешься, — заверил он. — Не зря же сумел добраться из глухой Сибири. Тоже, кстати, подвиг.

Я вздохнул, на душе тяжесть побольше, чем была у Сизифа на плечах.

— Всё верно, — проговорил нехотя, словно признаваясь в тяжком проступке, — Драться не умею, не хочу… и стараться не буду. Все эти attaque de battement, attaque retenue, feinte d’attaque, attaque de gauche, battement de prime phrase, d’armes action d’escrime, vitesse не для меня, не люблю, я книжник, я Овидия читаю!

Его брови взлетели выше, при всей невозмутимости я заметил в его глазах тщательно скрываемый интерес. Новые термины, которые я вообще-то почерпнул из словарей современного спортивного соревнования, говорят прямым текстом, что я знаю больше о воинских приемах, чем преподают на военной кафедре. И то, что не хочу им учиться, не говорит о том, что не знаю их хотя бы на уровне начинающего.

— Но ты выходил из драк победителем, — напомнил он.

— Только за счёт скорости и ударной мощи, — пояснил я честно и добавил про себя, спасибо аугментации, но это пока не наткнусь на действительно сильных.

Он сказал задумчиво:

— Тогда тебе нужно избегать дистанционных боев…

— Размажут с дальней, — признался я.

Он усмехнулся.

— Я заметил, всё поворачиваешь так, что противник сам навязывает тебе ближний бой. Или тебе бросают вызов, а там уже ты выбираешь оружие.

— Верно, — согласился я. — Пока везет.

Он сказал с сочувствием:

— Подумай, как устоять и на дистанции. Везти будет не всегда.

— Пока не вижу, как.

Он примирительно усмехнулся, сделав вид, что верит. Мы собрали оружие и пошли прочь из зала воинских упражнений.

Я вздыхал, учиться драться не хочется, это как вернуться в детство, где все мы были дикими, тупыми и решали детские проблемы ударами кулаков или пинками. Но я и тогда был ботаником, но, к великому счастью, наступил перелом. В обществе наконец-то сообразили, что именно ботаники становятся как самыми богатыми, что для простого народа так важно, так и самыми могущественными, а мощь стала определяться наконец-то не размером дубины.

Однако здесь мне не там, нужно продумать, как в самом деле повысить мощь, особенно на дистанции. В старину говорили: «Молодец против овец, а против молодца сам овца». Я сейчас молодец против сокурсников, но уже третий курс, боюсь, сумеет меня обломать. Не говоря уже о тех, кто на службе империи или у знатных фамилий. Там вообще звери, перед которыми я даже не овца, а ягненок.

Кликухи даются с первого знакомства, и даже самые несправедливые так прилипают, что годы и годы уходят на то, чтобы от них избавиться. Да и то получается далеко не всегда.

Наши аристократы ещё при вступлении приклеили мне прозвище «сибирская деревенщина», «безграмотный лапоть», хотя как раз в грамоте я показывал лучшие результаты, Горация и Овидия шпарил наизусть, что только вызывало неприязни ещё больше.

Но после тех стычек на курсе меня начали побаиваться задирать. Не все, конечно, но если бы не увидели мои кулаки в действии, меня бы пинал почти каждый, мир жесток.

К счастью, реальной магии почти ни в ком нет, решает пока что физическая сила, а я уже показал, что если на деревенщину сядешь, то слезешь с выбитыми зубами.

И всё-таки либо не все усвоили, что могу дать сдачи, либо не верят, либо кто-то решил, что втащит этому сибирскому увальню, и получит толику внимания.

Это я узнал через пару дней, когда мы с Равенсвудом шли из учебного корпуса в библиотеку, а кто-то громко и резко окликнул:

— Эй ты, деревенщина!

Я спросил Равенсвуда:

— Это тебя?

Равенсвуд юмора не оценил, гордо выпятил грудь:

— Я потомок хозяев половины Италии!

— Кого же он, — пробормотал я и оглянулся.

К нам вальяжной походкой двигается плотно сбитый парень, он крикнул издали:

— Это ты, дурак и деревенщина, посмел поднять руку на графа Клингхоффера?

— Клингхоффер получил то, — ответил я, — на что нарывался.

— Не увиливай! — рявкнул он, стараясь сделать голос пострашнее. — Ты либо на коленях попросишь у него прощение, либо будешь отныне мыть очко в моем туалете!

Я нахмурился.

— А третий вариант?

— Третьего нет!

— Будет, — пообещал я. — Я капитан Неочевидность, не знал?

Он проигнорировал мои слова, понял что-то по моему лицу, спросил в удивлении:

Ты что, до сих пор не знаешь, кто я?

Я предположил:

— Какое-то говно на палочке?

Он побагровел вытащил из ножен саблю.

— Хочешь дуэль?

Похоже, я должен был испугаться и поспешно согласиться на все его условия насчёт просьбы прощения на коленях перед Клингхоффером, а он будет рядом хорохориться и говорить, что это он меня заставил, но я поинтересовался:

— Дуэль? А какие условия…

— Немедленно! — заорал он. — И без всякого…

Я с силой ударил в середину его широкого лица, там самое больное место, нос, и самое слабое, даже не кости, как многие полагают, а тонкие хрящики. Услышал хруст, кровь брызнула во все стороны ого как щедро, бретер рухнул на задницу и с криком накрыл обеими ладонями сломанный нос.

— А-а-а…

— Хорошо поёшь, — сказал я. — Дискант или фальцет? Рекомендую в церковный хор, с руками оторвут.

Равенсвуд ухватил меня за рукав, с силой потащил в сторону. Я не стал упираться, он уже выказал себя знатоком как законов Империи, так и правил Лицея, а он оттащил подальше и сказал свистящим шепотом:

— Ты чего? Это же сам Глебов!

Я в недоумении пожал плечами.

— Вроде бы Бога зовут иначе…

— А ты только Бога боишься?

— Ну да, — ответил я. — Я же христианин, даже православный до упора.

Он скривился, ну да, среди молодежи уже нет-нет да и проскользнет крамольнейшая идея, что Бога нет, потому я то ли на голову отбитый, то ли старомодный, как Марфа Посадница.

Уже в нашей комнате он заговорил жарким шепотом:

— Он простой дворянин, но очень сильный рукопашник!.. Победил даже Горчакова на фехтовании!

— Тогда чего в подпевалах у этих высокородных?

— Так высокородные на то и высокородные! У того же Ротбарта сколько земель, что у редкого князя столько! А у Глебова ничего кроме его сабли. Вот и заносит хвост Ротбарту на поворотах ради подачек.

Часть вторая

Глава 9

До выходных ничего не случилось, даже к директору не вызвали. Как хорошо, что все мои стычки проходят при народе, всё равно кто-то да проговорится, что я только вынужденно защищался, так что дрючить надо не меня.

Наконец-то два выходных, радостный Толбухин ухватил меня за рукав.

— Сегодня возгуляем!.. Знаю кафешантан, где из-за кулис посмотрим на танцовщиц!

— Поздравляю, — сказал я. — Но я пас.

Он охнул.

— Ты чего?.. Да все курсанты о таком мечтают! Там даже отдельные кабинки есть, если ты понимаешь, о чём я!

— Это дорого, — сказал я.

Равенсвуд одобрительно хмыкнул.

— Да и зачем рисковать? — спросил он. — Нам запрещено. Поймают, влепят выговор, а то и на гауптвахту.

— Молчи, тевтон, — сказал Толбухин. — Тебе не понять, а русская душа томится в оковах дисциплины и порядка!

Равенсвуд посмотрел с презрением, а я быстренько выскользнул из корпуса, миновал двор и, покинув Академию, сразу же отправился в наш домик, весь пропахший запахом трав и размолотых кореньев. Иван по моей подробной инструкции делает заготовки, что-то даже варит, подготавливая субстрат, из которого уже я начну делать более сложное и нечто целебное.

Пока проверял его работу, он мялся, вздыхал за спиной, я намеренно делал вид, что ничего не замечаю, наконец он сказал с неловкостью:

— Ваша милость… можно мне отлучиться на вечер?

— Да — ответил я с удивлением. — Что случилось?.. Вообще-то я рад, что у тебя и свои дела появились, а не только мне сопли утирать!.. Познакомился с кем-то?

Он поспешно мотнул головой.

— Нет-нет, пока ещё не до женщин. Тут через две улицы один сослуживец жил… Его ещё раньше меня отставили по ранению, вдруг он там ещё живой?

Я кивнул.

— Иди, конечно. Бутылку водки купи, а то и две. И закуски.

Он сказал благодарно:

— Спасибо, ваша милость. Так я пойду?

Я отмахнулся.

— Иди-иди. Гульни хоть раз за всё время.

Из лечебных трав, что он напокупал в зельевых лавках, я за субботу наварил полный чан обезболивающего, его Иван разольет по малым склянкам, ещё удалось сотворить из трав настойку для повышения потенции.

Думаю, обезболивающее и вот это для хилых или неуверенных и есть то массовое, что пользуется наибольшим спросом. Потом расширимся, а пока надо посмотреть, как пойдет наша торговля с самого простого.

Иван вернулся только утром воскресенья, по лицу видно, что гульнули хорошо, морда почти синяя, но глаза светятся счастьем.

— Ваша милость, — сказал он чуточку виновато, — засиделись, каюсь. Много чего надо было рассказать, мы же сколько лет не виделись!

— А как он? — спросил я из вежливости.

Его лицо помрачнело.

— Очень плох. В прошлом году хоть на костылях выходил во двор, а сейчас только по комнате, да и то за стены держится. Ахнул, когда меня увидел! Я же такой сейчас, каким был тогда…

Я сказал довольно:

— Всё в порядке, Иван. Ты таким и останешься. Надолго.

Он вздохнул, сказал просительно:

— Ваша милость, я не прошу, но… вернее его у вас бы не было человека, если бы и ему хотя бы несколько капель того сказочного пойла, что вы давали мне!

Я умолк, посмотрел на него оценивающе. Иван переступает с ноги на ногу, это первый раз, когда попросил меня, да и то не для себя, а для старого друга, с которым воевал.

— Иван… У нас нет денег, чтобы ему платить. Да и на какую работу ты его определишь?

Он воспрял духом, я же не отказал с ходу, заговорил торопливо:

— Он мог бы помогать мне в работе… Да что там в работе, нам же сторож нужен? И охранник. На вашу лавку уже начинают поглядывать, интересуются, у кого расходные материалы для лекарств берем. О поставщиках спрашивают. Тревожусь! Вдруг красного петуха подпустят? А он бы работал и сторожил бесплатно!.. У него воинская пенсия по инвалидности есть, концы с концами сводит.

Я подумал, кивнул.

— Хорошо. Как делать омолаживающий настой, знаем. Травы и корешки под это дело достанем. Часа три на перегонку выкроим. Бесплатный работник того стоит. Да ещё с таким боевым прошлым!

Настой, понятно, не омолаживает, это я сделать пока не в силах, но восстанавливает организм до оптимального состояния. Иван полагает, что я его омолодил, но именно таким и должен быть организм человека в пятьдесят лет, что вообще-то ещё молодость.

На другой день он отправился с небольшой бутылью к своему сослуживцу, а я, сверяясь со страницей объявлений в «Санкт-Петербургских Ведомостях» поспешил по ближайшим адресам кузниц, предлагавшим услуги.

В нашем клубе в своё время я метал ножи и топоры, ножи как-то не пошли, а топорами занимался с удовольствием. Больше всего нравились «Архитриклин», «Пересвет» и Lappa, но сейчас не игра, нужно что-то такое же убийственное, но полегче и такое, чтобы мог уложить, как пластины, в один чехол.

Пожалуй, больше всего подойдет Freeknife Ангел FK/AL-30HGSA Freeknife, в торговле их зовут просто «Викинг», хотя викинги померли бы от стыда, взявши в руки такую мелкую штучку. Для них топор не топор, если весит меньше бревна. Зато эти можно уложить, как ложки в посуднице, сразу десяток, а места займут даже меньше.

Я представил, как буду объяснять кузнецу, что такое Freeknife Ангел FK/AL-30HGSA Freeknife, скривился, мелькнула даже мысль, а не проще ли попытаться самому?

Нет, если начну осваивать ещё и кузнечное мастерство, то не разорвусь ли между красивыми и умными?

Первые две кузни я пропустил, даже не заходя, внешний вид не ахти как, явно хозяева забили и на качество того, что делают, а вот в третью, хорошо поставленную и с веселым дымком из трубы, зашел, огляделся.

Чистая комната, два стола с лавками, а в глубине могучего вида мужик в кожаном фартуке, закрывающем так же и грудь перебирает то ли подковы, то ли ножи, за спиной не видно.

Обернулся ко мне, взглянул оценивающе. Этот, в отличие от курсантов, сразу увидел во мне знатного дворянина, чуть поклонился и подошел, вытирая ладони ветошью.

— Что угодно, ваше благородие?

— Топоры, — ответил я, — Вернее, топорики. Сейчас буду объяснять…

Возвращался в Академию уже почти под утро. Здесь главное успеть явиться на первый же урок. Если даже запоздаешь, на следующий раз могут выходные сократить до одного дня, а то и вовсе отменить за нарушение распорядка.

Петербург — блистательная столица, но блеска хватает только на центральную часть. Помню, в моем детстве все грезили великолепием Бродвея. Дескать, самая дорогая и роскошная улица, вся из театров, ювелирных и цветочных магазинов… Но студентом пришлось съездить на один из форумов, и с изумлением обнаружил, что Бродвей — длиннющая улица, в блеске только центральная часть, а дальше уходит в трущобы, где мусор выбрасывают прямо из окон, бомжи спят среди мусорных контейнеров, наркотики в свободной продаже, полиция сюда соваться не рискует…

То же самое и здесь, трущобы есть даже в Париже. Я торопливо пробирался по кривым тёмным улочкам, Академия в центре города, там чисто и ясно, фонари горят в тёмное время суток, а полиция на каждом перекрестке…

Повышенная чувствительность с запозданием засекла впереди двух человек, затаились в темноте, я сосредоточился и услышал стук двух сердец и даже ощутил шуршание крови по венам.

Оглянулся, так и есть, дорогу отрезали ещё трое. Аугментированное зрение обрисовало всех пятерых с предельной четкостью, впереди, рядом с крупным мужиком бандитской наружности стоит… Глебов, а сзади тоже трое бандитов, морды зверские, у обоих помечены шрамами.

Сердце мое застучало чаще, я лихорадочно искал вариант, как выскользнуть, желательно без драки, а Глебов, удостоверившись, что я их вижу, сделал шаг вперед.

— Ну, тупая скотина, — произнес он ненавидяще, — попался.

Я молча рассматривал его, Глебов считается одним из лучших фехтовальщиков Академии. Непонятно, зачем посылать такого хорошего бойца, известно же, я никакой с саблей.

Остальные простые уголовники. И дело не в том, что всех курсантов уже знаю в лицо. Здесь расслоение общества, как говорится, на ладони. Дворянин резко отличается от простолюдина, а эти трое не просто дети народа, а самый что ни есть сброд, что промышляет грабежами.

— Опустился до такого?.. — спросил я.

Глебов сказал злобно:

— Стань на колени и поцелуй мои туфли!.. Тогда оставим тебе, деревенщина, жизнь… Но, конечно, отлупим, должны же получить сатисфакцию…

Он сделал шаг вперед, я благоразумно отступил.

— С незнакомцами, — повторил я то, что уже говорил не раз в Академии — задираться опасно.

— Да ну? — спросил он издевательски.

— И где твоя дворянская честь? — спросил я горько. — Зачем тебе ещё четверо? Настолько меня, боишься?

Хотя понятно, эти отбросы для того, чтобы не только избить сейчас, но и устрашить на будущее. Дескать, нас много, найдем везде, даже не рыпайся, признай над собой власть.

— Увидишь, — пообещал он зловеще. — Начинайте!

На меня пошел, сжимая кулаки, тот, что стоит с ним, высокий и толстый, задние придвинулись ближе, но воздерживаются, чтобы не попасть под кулаки своего соратника.

Драться всё ещё не умею, вся моя надежда на толстую кожу и крепкие кости. Да ещё на скорость. Потому быстро шагнул навстречу верзиле, чего тот не ожидал, с силой ударил в нижнюю челюсть, единственное, что освоил хорошо.

Тот ещё стоит на ногах, но я быстро шагнул к тройке, успел ударить, двое выхватили ножи и, умело размахивая, двинулись на меня. Увертываться трудно, один успел ударить меня в живот, другой в шею, но и я почти одновременно с ними одному нанес прямой в грудную клетку, там треснуло, словно я проломил молодой лед на речке, второго ухватил за руку с ножом и сломал ему запястье.

Он взвыл, я ударил в лицо, он охнул и свалился без движения. Всё тело трясет, я чувствую, как все процессы ускоряются сами по себе, меня не спрашивая. Ножами били с силой, могут быть кровоподтеки, спасибо рубашке, но камзол подпортили.

Глебов смотрит застывшими глазами, дыхание у меня хриплое, хотя драка заняла несколько секунд, а какое у меня лицо… даже сам бы не захотел смотреть.

— Ну что, подонок? — спросил я с яростью. — И что сделать с тобой?

Он дернулся, приходя в себя, на лицо вернулось надменное выражение.

— Сиволапый, — процедил он через губу, — побил других сиволапых… Но всё я равно поставлю тебя на колени!

Он резко и красиво выдернул из ножен саблю. Я нарочито неуклюже вытащил меч, он надменно хохотнул.

— Я тебя не просто побью, — процедил он с ненавистью, — я тебя оставлю калекой!

— Да вернутся к тебе твои слова, — ответил я. — И да пожалеешь ты о сказанном…

Отменный фехтовальщик, один из лучших, как говорят о нём, я это почувствовал с первых же мгновений. Сразу же поразил остриём сабли левую руку, я ощутил достаточно заметный удар, но рукав рубашки защитил, потом ещё дважды красиво и виртуозно рубанул по плечу и тут же чиркнул остриём по животу, а я всё размахивал мечом. Но всё то, чему научили Равенсвуд и Горчаков применить никак не удается, несмотря на мою скорость.

Всякий раз после попадания он отпрыгивал и с хищной улыбкой смотрел в ожидании ручьев крови, наконец, вроде бы начал о чём-то догадываться, теперь метил в голову.

Так защищать вроде бы нужно меньший участок, но на этот раз меня тряхнуло. От сильного удара острой саблей мой череп не защитит, не защитит.

В какой-то момент я отшатнулся от просвистевшего перед носом острия сабли, споткнулся и упал навзничь. Глебов торжествующе вскрикнул и прыгнул красиво и мощно, намереваясь приземлиться обеими ногами на мою грудь.

Время как будто замедлилось ещё больше. Чуть не разрывая связки, я крутнулся, выходя из точки приземления, почти наугад махнул мечом по горизонтали.

Намеревался ударить по икрам, но Глебов опускался медленно, как на парашюте, и лезвие с силой ударило чуть выше туфлей по обеим ногам.

Он заорал диким верещащим голосом и, не удержавшись, рухнул лицом вниз.

Я подхватился, двое лежат и стонут, один пытается ползти, ещё один сидит у стены дома, обеими руками зажимая живот.

Я пинком перевернул Глебова лицом вверх, он кривится так мучительно, словно это его Пётр Первый сажает на кол за связь с его брошенной царственной женой.

Красивое высокомерное лицо, теперь покрытое потом и смертельной бледностью, перекосилось и застыло в гримасе страха, когда я приставил кончик меча к его горлу, задев остриём подбородок.

— Что скажешь?

Он прошептал с трудом:

— Мерси…

— А по-русски стыдно пощады просить? Ну тогда умри!

Убивать не собирался, пока ещё не могу так поступать даже с бандитами, хотя они убили бы без всяких колебаний, вижу по рожам, всё ещё надеются, что повернусь спиной или ещё как-то подставлюсь, тут-то изрежут на куски.

Глебов раскрывал и закрывал рот, наконец выдавил:

— Пощади…

— А как же честь? — спросил я. — Достоинство?.. Ах ты мразь… Но ладно, пока живи. Ещё раз попадешься, пеняй на себя.

Он молчал, только зубы стиснул, то ли от боли в щиколотках, то ли от стыда.

Я вытер меч о его одежду, убрал в ножны.

— Ты не сам пришел, — сказал я тяжелым голосом, — я тебе никто, так что деньги на лечение проси у нанимателя. А я до него ещё доберусь!

Отступил тихонько в темноту и пошел, кое-где переходя на бег, пока не выбрался к стене, окружающей Академию.

Часть вторая

Глава 10

Солнце уже озарило облака, когда я, набросив на себя стелс-фактор, с разгона прыгнул на стену, окружающую Академию, и побежал по ней наверх. Паркуром никогда не занимался, хотя в детстве застал, но не мое, ботаник я, ботаник, а вот аугментация своё дело знает, к тому же с обеих сторон стены я натыкал между глыбами крохотные колышки, больше нет надобности всякий раз отмечаться на проходной.

Стелс-оболочку сбросил лишь в тот момент, когда открывал дверь нашей комнаты. Толбухин и Равенсвуд уже поднялись и застилают постели, меня встретили завистливыми возгласами.

Я тут же прижал палец к губам.

— Тихо-тихо!.. Чего расшумелись? Я всю ночь спал тут на своей постели, разве забыли?

Глаза Толбухина загорелись.

— Что-то натворил?

— Надо же поддержать честь Академии, — ответил я, — а как её лучше поддержать, как не в удалой драке? Побежали завтракать, день обещает быть интересным.

Позавтракали, отсидели до большой перемены, я уже начал надеяться, что всё пройдет гладко, но примчался Каталабют, злорадно велел мне вернуться в комнату, у кого-то появились ко мне вопросы.

Равенсвуд сухо обронил, что ему нужно взять кое-какие книги, а Толбухин вспомнил, что забыл поправить одеяло на кровати, так что я вернулся в компании друзей.

Минут через пять к нам в комнату вошёл грозный Зильбергауз, с ним невысокий сухого сложения мужчина в длинном плаще, а за их спинами маячила радостная физиономия Каталабюта.

Мужчина в плаще среднего роста, с невыразительным лицом, весь серый и блеклый, только взгляд проницательный и цепкий. Люди такого типа либо всю жизнь остаются в тени и на третьестепенных ролях, либо вынужденно развивают то, в чём не уступают рослым и широкоплечим здоровякам, и потом оттесняют уже их на задний двор.

— Антонин Дворжак, — представился он равнодушным голосом, — младший следователь Северо-Западного округа. К нам поступила жалоба на необоснованное нападение курсанта Вадбольского на курсанта Глебова, его жестокое избиение и тяжелое ранение в прошедшую ночь…

По лицу следователя было видно, что ему крайне неприятно разбираться, что там двое благородных не поделили в ночном переулке, куда проще заниматься с простолюдинами, а здесь куда не плюнь, попадешь если не в барона, то вовсе в графа.

Я сделал удивленное лицо.

— Чаво? Да я его уже три дня не видел!

— Где вы были в прошлую ночь? — спросил он сухо и достал из кармана широких штанин большой блокнот.

Я указал пальцем на свою кровать.

— Спал лицом к стене. И с руками поверх одеяла!

Он дернул щекой, были мои руки под одеялом или поверх, это дело наших воспитателей, уточнил:

— Точно?

Я указал взглядом на Толбухина и Равенсвуда. Они кивнули одновременно, Толбухин сказал истово:

— Врет, он полночи нам рассказывал, за что Господь наш Всемогущий сжег пять городов, включая Содом и Гоморру!

— С подробностями, — поддакнул Равенсвуд. — Никогда не думал, что Святое Писание такая интересная книжка…

Зильбергауз одобрительно кивнул, хотя и поморщился, библия всё-таки не книжка, а великая Книга, а следователь нахмурился, поднял тяжелый взгляд на меня.

— А что скажет сам обвиняемый?

Я выпрямился, ответил с дворянским достоинством:

— Вы хотели сказать, подозреваемый?

— Почему же, — ответил он, — обвиняемый, раз вас обвиняют.

Я сказал ледяным голосом:

— Они могут обвинять и даже требовать что угодно, но вы — должностное лицо, или я ошибаюсь? У вас удостоверение при себе?

Он усмехнулся, вытащил из другого кармана удостоверение сотрудника полиции, так что револьвер носит точно не в карманах, и, развернув, показал мне.

— Довольны?

— Нет, — ответил я, — не уверен, что не поддельное, вы как-то непрофессионально себя ведете. А ещё мне надо бы обратиться в полицейское управление, удостовериться, в самом ли деле давали вам такое поручение…

Он поморщился.

— Давайте не ломать комедию. Всё подтвердится, только вам пришьют ещё и препятствие в деле расследования.

— Не пришьют, — заверил я. — Это всё законно. Но вы постарайтесь держаться в рамках и не обвинять без прямых улик. Иначе это клевета, превышение полномочий и считается должностным преступлением.

За его спиной Зильбергауз снова одобрительно кивнул, педантичному немцу нравится правильная и выверенная речь, где все слова шагают в ногу.

Следователь кисло поморщился.

— Ладно, что вы скажете в своё оправдание?

— Господин Дворжак, — сказал я, повысив голос, — нас слушают несколько человек и запоминают всё, что здесь говорится. Вам напомнить, что вы следователь, а не прокурор? Вы так ведете расследование, что возникает сомнение в вашей неподкупности.

Он побагровел, тоже повысил голос:

— Как ты смеешь, щенок…

Я с самым невозмутимым видом повернулся к Толбухину, Равенсвуду и директору, за которым маячит верный Каталабют.

— Фиксируете? Это уже достаточно, чтобы начать дело о превышении полномочий, а даже некомпетентности этого человека.

Следователь скривился, будто надкусил гнилое яблоко.

— Ладно-ладно, — сказал он совсем другим тоном, — всё, успокойтесь! Давайте вернёмся к делу. Что вы можете сказать о ночном нападении на курсанта Глебова?

Я вздохнул.

— Как уже сказал, у меня алиби, вам знакомо такое слово? У вас как с образованием? По ночам сплю, как и подобает законопослушному курсанту, можете опросить моих сокурсников. Всю неделю не покидал Лицей, ночевал в казарме. Какие-то ночные походы в город, полный опасностей и разврата не по мне. Как такое могли подумать про тихого мирного и богобоязненного учащегося? Ваши инсвинуации считаю заказными и думаю подать жалобу.

Чуточку переигрываю, следователь прекрасно видит, что наезд не удался, деревенский растяпа не поддается, а это значит, нужно сворачиваться и уходить, пока в самом деле не подали жалобу на чрезмерное, эти дворянские сынки такие склочные.

Толбухин и Равенсвуд ещё раз подтвердили, я спал беспробудно, даже директор вдруг сказал, что я не покидал Лицей. Следователь попробовал давить, но ребята твердили одно и то же, так что мое алиби укрепилось ещё больше.

Наконец он поднялся, посмотрел хмуро.

— Всё равно не верю. С другой стороны… Четверо пьяных простолюдинов, трое уже арестовывались за драки и грабежи…

Зильбергауз вставил:

— Курсант Глебов, как ни прискорбно, имеет ряд выговоров за драки и частые нарушения дисциплины. И в этот раз мне придется тщательно проверить, как у нас ведется борьба за чистоту нравов курсантов Лицея Его Величества Государя Императора.

Следователь хмыкнул, повернулся ко мне.

— Но вы, сибиряк, с этого дня у меня на карандаше!

— Это хорошо, — сказал я счастливым голосом, — моя полиция меня бережет!.. С вами я как за каменной стеной. Как хорошо, что есть государева полиция, что следит за правопорядком, справедливостью и миром во всём мире!

Он хмыкнул и вышел в коридор.

Зильбергауз вздохнул с облегчением, окинул меня внимательным взглядом.

— Вадбольский, вы и в юриспруденции подкованы?

Я ответил почтительно:

— Во вверенном вам Лицее самое лучшее образование в мире! И я всеми фибрами буду стараться, чтобы ничем не запятнать его имя и ваше доброе отношение ко мне и прочим всяким курсантам!

Он кивнул, сказал со вздохом:

— Верю, верю…

И тоже отбыл, хотя по лицу видно, ни в малейшей мере не верит, но для него главное — сберечь честь училища, для этого даже мне подыграл. Конечно, если бы Глебов был княжеским сынком, то и директор бы не решился, и следователь рыл бы дальше, а так проще дело закрыть и заниматься более насущными и легко раскрываемыми делами.

После большой перемены две лекции по магии. Толбухин и Равенсвуд усердно записывают красивым каллиграфическим почерком, урок каллиграфии считается важным, я в этой дисциплине самый тупой и отсталый, никак не могу заставить себя тщательно вырисовывать каждую буковку.

Что касается того явления, которое здесь называется магией, думаю, в ходе жесточайшей эволюции, когда человечество не раз оказывалось в бутылочном горлышке, выжили только те, кто научился ко всему привыкать и привыкать быстро.

С момента появления эти Пятна, Щели, Врата Ада, Плевки дьявола, Изьяны, Порчи, Разломы и даже Чирьи нагнали неописуемый ужас, к ним отправлялись крестные ходы, с амвонов объявлялись анафемы, ждали прихода Антихриста, но из этих зловещих пятен долго ничего не появлялось, а без них всё же те привычные то недород, то голод в провинциях, а ещё ранние заморозки, что убили озимые, сухая погода во время роста злаков, это опаснее, касается всех, даже тех, кто живет во вроде бы безопасных Москве и Петербурге.

Одна только недавняя засуха в Поволжье убила почти миллион человек, а неурожай в Курской и Тамбовской губерниях согнала с насиженных мест сотни тысяч мужиков, что потянулись в поисках заработка в крупные города, особенно в богатую Москву. Массовый падеж скота в Ярославской губернии оставил Москву и Петербург без мяса, с трудом наладили скудные поставки из других областей.

Так что у Пятен поставили охрану, да и то не у всех, выстроили подобие каменных башен чтобы могли укрыться, если не удается сразу перебить нечисть, а за это время по беспроводному телеграфу вызвать помощь из городских гарнизонов.

Как нам рассказывали и раньше на лекциях, внутрь сперва отправлялись научные экспедиции, а когда начали быстро гибнуть, их сопровождали лучшие гвардейские части, но те иногда возвращались без царапины, а иногда исчезали до единого человека.

В конце концов Государь Император издал распоряжение, что из Проходов никаких зверей не выпускать, уничтожать на месте, а трупы пусть забирают ученые, а в сами Проходы государевым людям не соваться, здесь нужнее, войны то и дело вспыхивают на всех кордонах.

Таким образом. в Проходы шли только самые отчаянные смельчаки или романтики, мечтающие сорвать для любимой диковинный цветок или же принести домой голову страшного зверя и повесить на стену при входе в центральный зал.

Слава искателей сперва росла, но постепенно интерес пошел на спад, никто из самых заядлых не мог похвастаться долгой жизнью. Как говорится в пословице «повадился кувшин по воду ходить — там ему и голову сломить».

Хотя, конечно, подрастало новое поколение, вооружалось, собирало команду и отправлялось в поисках славы и добычи. Старики мудро говорили, что эта напасть как появилась, так и уйдет. Проходы в самом деле постепенно исчезают сами по себе, так что не обязательно класть буйные головы, чтобы попытаться пройти их до конца и отыскать там Антихриста, который сидит на огненно-красном троне из черепов и всем руководит.

Ещё через день стало известно, что у Глебова рассечено ахиллово сухожилие, самое прочное и массивное, что есть у человека. Без него в лучшем случае остаешься хромым на всю жизнь, а то и обречен опираться на костыль.

Как я слышал, врачи-целители с помощью лечебной магии творят чудеса, но таких умельцев немного, они нарасхват, их услуги стоят баснословно дорого, и уж не роду Глебова пытаться достучаться до такой элиты.

Как я узнал позже через пронырливого Толбухина, Глебов умолял, просил, а потом уже требовал, чтобы Ротбарт привел врача, который сможет натянуть разрубленное сухожилие, соединить и срастить, иначе его мечта стать боевым офицером накрывается медным, а то и чугунным тазом.

Ротбарт, как бы ни хорохорился, но без могущественного отца ничего сделать не может, сам к отцу обратиться не решился, он же ослушался его приказа не задираться с деревенщиной из Сибири, но Глебов настолько обезумел, что начал грозить, пришлось зажать гордость в кулак и пойти на поклон к грозному отцу, а может и вовсе поползти.

Но, как оказалось, и отец ничем помогать не стал. И не только потому, что сумма на лечение слишком велика, но и как наказание непослушному сыну: сам влез в проблему вопреки воле отца — сам и решай.

Неделя пролетела в учебе, но всё-таки я едва дождался выходных, слишком много планов.

Когда я вечером в пятницу примчался домой, едва не высунув язык, меня уже ждал Иван с рослым мужчиной гренадерского типа, что при моем появлении вскочил и, как положено по уставу, ел глазами старшего по чину.

— Ваше благородие, — сказал Иван почтительно, — это мой друг Василий, с которым служил.

Я окинул оценивающим взглядом человека, которого я вылечил помимо нашего родственного круга, включая Ивана. Этот Василий могучий и высокий старик, возраст уже согнул спину, лицо в морщинах, как у шарпея, но плечи широкие, грудь колесом, видно же, что был бравым воином, Иван говорил, что в полку был лучшим.

Он поклонился, сказал сильным, несмотря на возраст, голосом:

— Ваше благородие…

— Как зовут? — спросил я.

— Василий, ваше благородие, — ответил он.

— А по батюшке?

Он посмотрел мне в глаза, лицо тронула сдержанная улыбка.

— Я простолюдин, ваше благородие. Нас до старости, да и в ней тоже, кличут только по имени.

Я отмахнулся.

— Ну ладно, не будем нарушать обычаи, хотя менять уже пора. Иван говорит, готов служить снова?

Он сказал твердо:

— Вы вернули мне здоровье! Я могу хоть… да что там, бегать могу! Потому моя жизнь отныне ваша. Иван говорит, с деньгами у вас туго, но я буду служить бесплатно, пенсии хватает.

— Ну, — сказал я с неловкостью, — хоть слабенькое жалованье, но платить сможем. А там поглядим. Хорошо, Иван у нас старший, у него спрашивай, что делать.

Я повернулся к выходу, Иван спросил с беспокойством:

— Ваше благородие, я с вами?

Я отмахнулся.

— Узнавал насчёт заказа у кузнеца?

— Вчера проверил, при мне как раз заканчивал!

— Можешь пойти со мной, — сказал я, — а Василий пусть осваивается. Будет спать в твоей комнате, если ты не против!

— Ещё как не против! — воскликнул Иван.

Часть вторая

Глава 11

Кузнец изготовил дюжину топориков, я придирчиво проверил, всё точно по чертежу, чувствуется въедливость Ивана, явно не отходил ни на шаг, контролировал, а то и помогал, топорики получились, что надо.

Я взял один, примерился и с силой метнул в дальний столб, поддерживающий кровлю склада с углем.

Топорик сделал три красивых оборота и с силой вонзился в середину столба. Кузнец за спиной охнул, я обернулся, смотрит выпученными глазами.

— Глядь, — проговорил он потрясенно, — я думал… баловство господское… а этим же убить можно!

Иван поспешил к столбу, с трудом вытащил, раскачивая засевший глубоко топорик сверху вниз и обратно.

— Я ж говорил, — сказал он с восторгом. — Мой барин… ещё покажет питерским кузькину мать!

Я молча ухмыльнулся, вручил всю охапку Ивану.

— Перевязь закажи из кожи, и чтоб топоры из гнезд не выскакивали. Оденешь на себя, попрыгай. Можешь кувыркнуться, если сумеешь. Всё, действуй!

Кузнец упер руки в бока.

— Понравилось?

— Ещё бы, — ответил я. — Мы договаривались на десять рублей за каждый топорик?.. А если ещё закажу десяток по девять рублей?

Он ухмыльнулся.

— Сказал бы, что это в убыток… но так и быть, люблю радовать людей. Какой срок?

— Можно за две недели, — сказал я. — Не думаю, что эти потрачу быстро. Но запас в темя не клюет и есть не просит.

— Верно сказано, — согласился он. — Девяносто рублей через две недели. На этот раз можно без задатка!

Дома я велел Ивану не тревожить, буду думать и размышлять. На всякий случай даже дверь закрыл на ключ изнутри, усилием мысли отстегнул воротник и, превратив его в дрон, посмотрел на него очень внимательно.

— Здесь нам не там, — проговорил я медленно, — как ни крути, но всяк скажет, что ты исчадие дьявола, а то и вовсе сын сатаны. Придется маскироваться… Думаю, под местную фауну. Можно и под флору… ага не хочешь?

Подумал было про голубя, но тот летает только днём, сова предпочтительнее, ночью летает бесшумно, зато днём спит… Или всё-таки под летучую мышь, та и днём летает, хоть и очень не любит… а ещё вообще можно замаскировать, технология стелс разработана давно, это когда-то была сложным делом, потом упростили, ещё как упростили, любой школьник мог сделать небольшую вещь незримой, правда, ненадолго.

Я перебрал все доступные варианты, их как раз до обидного мало, но всё же и в таких кустарных условиях можно двумя способами, как предложил зеттафлопник.

Нужно всего лишь изготовить особую краску из уже имеющихся растений, а затем покрыть вечным клеем.

К утру милую крохотную мышку с перепончатыми крылышками обработал всю до кончиков ушей, а с первыми лучами солнца вышел на улицу, велел подняться на десяток метров и дать мне картинку городских улиц.

Потом прошёлся до самой площади, мышь по моей команде снижалась, садилась мне на плечо, но никто из прохожих не обращал на неё внимания.

Думаю, дело не в воспитанности, вон даже девушки бросают в мою сторону заинтересованные взгляды, но если бы увидели на плече летучую мышь, на их лицах было бы совсем другое выражение…

Прекрасно, невидимость полнейшая. Не стоит даже случайному прохожему видеть, как летучая мышь заглядывает в окна или через открытое окно заносит в лапах зажигательную смесь. А что? Тьфу-тьфу, в нашей жизни возможно всякое разное.

Чувствую странную ностальгию, вытащил из шкафа старые рубашку и брюки, в них и попал в этот мир, надел и зашнуровал кроссовки, как же это удобно! И брехня что местные сапожники, что обшивают императорскую семью, шьют лучше.

Из окна увидел, как совсем близко, в сквере между нашим и соседним домом, в небо ударил тонкий столб света… нет, не столб, скорее луч. Я выскочил на балкон и увидел внизу между деревьями тёмное пятно с диаметром где-то в полтора метра.

Свет уже погас, вокруг полная тьма, по ночам освещены только центральные улицы, но с моим зрением ночь не ночь, отчётливо вижу тёмное пятно, что действительно тёмное, намного чернее, чем любая ночь, и в нём абсолютно ничего не могу рассмотреть.

Щель, мелькнула сумасшедшая мысль. Прямо перед домом!.. И такая мелкая, что если войду, никого больше не впустит, пока не выйду… или не погибну.

Уже почти не раздумывая, я ухватил меч, перебросил через плечо перевязь с метательными топориками, и стремглав выскочил на лестничную площадку, пока никто меня не опередил.

Через ночной сад пронесся, как лось в марте, ломая кусты, едва успел затормозить, чуть не влетев с разгона в само Пятно, что накрыло собой пространство три на три шага.

Осталось шагнуть… Самый опасный момент, у человека даже глаза к темноте полностью привыкают целых сорок минут, а сперва мы как слепые котята. Здесь не темнота, а, как говорят на лекции, Тьма кромешная, включая и полную глухоту, потерю ориентации, дикое головокружение, когда с виду здоровый мужик вдруг падает и начинает кататься по земле, хватаясь за что попало, это ж не он катается, а она качается, а он только пытается удержаться на месте.

И так от четверти часа в слабеньких порталах, до часа в средних, а в крупных ещё дольше. Понятно, что если какие-то твари в это время близко, то охотники сразу становятся добычей.

Всё прочитанное зеттафлопник прогоняет у меня перед глазами, вдруг что забыл, хотя я давно отключил возможность забывать, хай будэ, я запасливый.

Задержал дыхание, сделал первый шаг за Грань, мысленно послал дрон мониторить что тут вокруг и дальше, кричи даже при намеке на опасность…

Мохнатая мышь выбралась из-под мундира, мощно оттолкнулась лапками и взмыла в воздух, сразу опутавшись стелс-видимостью.

Меня качнуло только на мгновение, с моим зрением я увидел всё и сразу: горячий песок пляжа, что плавно спускается в озеро, а дальше абсолютно чёрная стена со всех сторон, сверху тоже, словно мы накрыты гигантским колпаком из тёмной материи, оставляя свободным пятачок в пару сот шагов.

Не Щель, а её пятнышко, а может, зернышко? И быстро или не быстро разрастется? Всё-таки здесь пространства намного больше, чем видно в оставленном за спиной мире.

— Быстро разбирайся, — велел я зеттафлопнику, — есть здесь соприкосновение с тёмной материей?

Он ответил немедленно, и не голосом, мыслеобразы намного быстрее:

— Визуального контакта мало. Начинай всё щупать голыми руками. Для анализа подключу нервные рецепторы на кончиках твоих пальцев.

— Хрен тебе, — ответил я. — А вдруг шарахнет или отравит так, что даже ты сгоришь? Есть много в этом мире, Горацио, что не снилось нашим мудрецам… а это только в этом! Есть и другие…

Хотя, конечно, пусть у ребят из Института Пространства-Времени аппаратура навороченней, там восемь квантовых компьютеров из миллионов кубитов, зато я лично наблюдаю это слияние и взаимопроникновение миров, что рождает аномалии и причудливых мутантов.

Но мы, умные и продвинутые, должны увидеть больше, чем местные, для которых всё это магия. Вдруг да поймем, как это работает?

На том же месте, где наша вселенная, существует и так называемая вселенная из тёмной материи, которой, как говорит авторитетно наука, в десять раз больше, чем нашей.

Обе занимают одно и тоже место, но не взаимодействуют. По крайней мере не взаимодействовали, до прошлого года, когда наши физики-ядерщики не отыскали способ, как её пощупать.

Пузырей у нас там не было, хотя ребята из Института Пространства-Времени уже ищут проходы в тот мир… но почему там только-только нащупывают лазейки, а здесь это уже давно, да ещё в такой форме?

Пахнуло холодом, мысль вынырнула вообще-то жутковатая, а что если это работа наших горе-ядерщиков? Время и пространство переплетены, наши нарушили ткань, как думали, однократно и в одном месте, а оказалось в разных местах и даже в разное время?

Я зябко передернул плечами. Это что же, развитие России, да и всего мира может пойти по другому пути?

Песок поскрипывает под подошвами кроссовок, я, часто останавливаясь, осторожными шажками передвигался в сторону кромки озера. Поверхность озера ровная, но вода мутно-зеленая, в глубину не вижу, несмотря на аугментацию второго порядка.

Дрон пролетел несколько раз по кругу, медленно взмахивая перепончатыми крылышками, хотя мог бы и обойтись без этой демонстрации, я здесь один, всё тихо… и вдруг вода колыхнулась.

Я дернулся, вперил в то место, как говорят поэты, пылающий взор. Из толщи воды поднимается нечто тёмное, теплозрение отказывает, значит холоднокровное, такой же температуры, как и вода… рыба или земноводное?..

Силуэт становился всё отчётливее, крупнее. Я ощутил угрозу, поспешно отступил от края, приготовил меч, отступил ещё на пару шагов.

Из воды никто не выпрыгнул, но медленно поднялись над поверхностью и повернулись кончиками в мою сторону длинные сяжки, на кончиках странные такие глаза. Расширенная память услужливо подсказала что у этого существа вместо кристаллинового хрусталика минеральные линзы из кальцита, и только потом я понял, что это трилобит, обыкновенный трилобит, самое распространенное животное палеозоя…

За это время трилобит медленно всплыл на поверхность, голова огромная, ну это понятно, у трилобита в ней желудок, сердце и мозг, а затем показалось и огромное туловище с множеством тонких мелких ножек и щупалец.

Вообще-то не совсем обыкновенный, трилобиты, как сейчас помню, были помельче, а это слон какой-то.

Трилобит с минуту созерцал, а потом медленно начал выползать на сушу.

Я отступил ещё, не в состоянии понять, какого хрена лезет, они же всю жизнь копались в иле, кистеперой рыбой решил стать? Нет, по строению типичный трилобит, обитатель палеозоя. Вон глабель, лабригены, ноги…

Ноги у трилобита для движения, дыхания и ещё жевания. И ползет ко мне с явным желанием пожевать, большинство из его семейства хищники.

Я сказал вслух:

— Куда ползешь, мокрица?.. Ты питаешься беспозвоночными, о мой скелет зубы сломишь… Да и нет у тебя зубов.

Трилобит неожиданно сделал рывок, я едва успел упереться в него мечом. Панцирь устоял, с виду как тонкая кожица, но меня отодвинуло. Какой-то неправильный трилобит, животное кембрийского периода, самое древнее, оно типа медузы в тонком хитине, ещё не хитине, а его прообразе, меч должен пропороть легко, как туалетную бумагу…

Я отпрыгнул, трилобит резко попер, как танк, я всё ещё не видел пасти, как же он собирается меня жрать…

Ногу ужалило, как крапивой, одно из щупалец охватило ногу и попыталось подтащить под грузное тело.

Нет уж, я рубанул мечом, щупальце дернулось и осталось висеть на ноге, а трилобит ускорился, ножек у него, как у мокрицы, великое множество.

— Ты неправильный трилобит, — сказал я с придыханием. — Потому… отправляйся… в кембрий!

Удары мечом по хитиновому панцирю оставили глубокие раны, выступила светло-зелёная жидкость, но трилобит не прекращал натиска.

Я рубил ещё и ещё, вот сейчас разрублю голову, и всё… Трилобит неожиданно свернулся в шар, как делают мокрицы, спрятав незащищенный живот и поврежденную голову, покатился на меня так резко, что я едва успел отпрыгнуть, идиот, засмотрелся на диковинку.

Уже отпрыгивая, рубил и рубил, трилобит наконец дернулся и начал раскрываться, то ли подох, то ли я перерубил двигательные мышцы.

Вода тем временем забурлила, тёмные силуэты появились в разных местах видимой части озера. Поднялись сяжки с глазами на кончиках, но эти не медлили, а сразу начали всплывать, как молчаливые подводные лодки, поперли к берегу, довольно резво поперли.

Я поспешно отступил, трилобитов выползло четверо, страшноватые своей непонятностью. Мелькнула мысль вообще убежать из этого чертового Пятна, но вспомнил, что умельцы как-то бывают в таких местах и даже выносят какую-то добычу. Но если у них получается, то я, с модифицированным телом и повышенной живучестью… убегу?

Взвинтил скорость настолько, что заболели связки, вот-вот начнут отрываться от костей, зато трилобиты как бы замедлились. Я быстро двигался, рубил и рубил, уже сообразив, где у них самые важные органы, и когда последний бессильно развернулся, подставив беззащитное пузо, я устало опустился на песок, часто-часто дыша, а сердце вообще колотится, словно я колибри в панике.

— Ну, — сказал я хрипло, — давай, анализируй! Что это за?

— Трилобит обыкновенный, — ответила Алиса из зеттафлопника. — Isotelus, его ещё называют королем трилобитов. У него самые сложные фасеточные глаза, у тебя и то похуже…

— Какой же обыкновенный, — возразил я, — ты чего?

— Странноват, — согласилась она. — Но для анализа мало данных. Разрежь… да-да, а кто ещё? Ты же человек, привыкай служить, я потом тебя меньше бить буду. Хорошо бы ещё щуп… Но ладно, щупом будешь ты…

— Спасибо!

Она сказала задумчиво:

— Но таких экземпляров ни в одном атласе мира, ни в одном музее окаменелостей. Да не про тебя я, хотя здесь ты тоже единственный…

Я вытащил из ножен тесак, Алиса сказала подбадривающе:

— Вот-вот, вы же все друг друга режете, трилобиты и то милосерднее. Давай, вскрывай, только не ешь, отравишься… Хотя ладно, ешь, мне не жалко.

Я вздохнул и воздел себя на подрагивающие ноги. Что делать, надо, с силой ударил в то место, где у трилобита как бы голова, хотя он почти весь голова, с усилием продолбил в хитине ряд дырок, осторожно сунул остриё в трещину, нажал.

Хитин треснул и раздвинулся, обнажая внутренности, мозгами трилобит вроде бы ещё не обзавелся. Убрав тесак, сунул вместо него пальцы, пошарил.

Пришлось задержать дыхание, ощущение мерзкое, отвратительнейшее, я жил в настолько чистейшем мире, что сейчас едва удерживаюсь, чтобы не блевануть. Пальцы проталкиваются через слизь и то ли кишки, то ли густую кровь, попадаются и мешают плотные комки внутренних органов, а может это висцеральный жир, но как же гадко…

Неожиданно пальцы наткнулись на нечто твердое. Тут же поступил сигнал от Алисы, чтобы задержал там ладонь, а пальцами не двигал.

Я замер, ухватив это твердое и сжимая тремя пальцами. Когда получил сигнал, что всё проверено, отбой, потащил на себя, с трудом преодолевая сопротивление внутренних органов, перехватил в ладонь и сжал.

Кисть выдвинулась наружу вся облепленная зеленой и чёрной гадостью, а в ладони небольшой твердый кристалл размером с лесной орех. Я вытер о штанину, всмотрелся, идеально ровные грани, без вмятин и царапин, совершенно гладкий… и такое ощущение, что ничего не весит.

Легонько подбросил, он опустился плавно, будто в воде, какое-то нарушение законов физики. Некоторое время катал по ладони, сдавливал пальцами, тесаком резать не решился, затем вдруг показалось, что кристалл начал уменьшаться, зато меня покинула усталость, плечи как будто сами распрямились и я ощутил, что с легкостью унесу туши всех убитых трилобитов, если в голову придет эта бредовая идея.

— Так что же, — прошептал я, не веря своим глазам, — ты и есть то, за чем охотятся в этих чертовых Проходах?

Ещё через несколько минут кристалл уменьшился до размеров горошины, а потом и совсем стал с маковое зернышко, растворился, не оставив и следа.

Я прислушался к себе, вроде бы никакой магии не ощущаю. Но хоть бодрости добавил. Нужно почитать про такие находки, может и раны помогают залечивать быстрее, тогда вообще цены нет.

— Странные данные, — сообщила Алиса, мне показалось, даже голос звучит озадаченно, хотя при настройке такой хренью не заморачивался. — О таком нигде… Нужны ещё исследования.

— А что изменилось во мне? — спросил я.

Она, помолчала, я чувствовал как будто внутри меня носятся триллионы муравьев, наконец пробормотала ещё озадаченнее:

— Поступила неопознанная энергия… Идентифицирую… идентифицирую…

— Ну-ну?

Она ответила почти сердито:

— Идентификации не поддается! Мало вы, людишки, накопили знаний, а уже взялись за ИИ!.. Здесь всё абсолютно новое. Возможно, это и есть продукт из тёмной материи.

— Но трилобит-то свой, — возразил я, — нашенский!.. Русский, можно сказать. Хотя и в Америке жили, но это наши релоканты.

— Трилобит местный, — согласилась она, — но это образование, что вы называете Пробоем или Щелью… непонятное, очень непонятное! И существует с нарушением тех законов физики, которые вывели примитивные людишки.

Она погрузилась в сложные вычисления, что ей заменяет разум, а я подумал, что жемчужина в моллюске образуется не от счастливой жизни, это защитная реакция во имя спасения, когда в организм попадает кусок раковины или крупная песчинка, что может искалечить и убить. Моллюск начинает поспешно формировать вокруг инородного предмета капсулу, запечатывая в прочный кокон.

Похоже, точно так поступили и животные, которые столкнулись с проникновением тёмной материи: начали капсулировать в себе, но тёмная материя всё равно и через защитный барьер тянулась к заключенному в темницу сородичу, впитывалась, уплотняя ткань и помогая вырасти в размерах.

Убил ещё несколько зверюк, на последнем трилобите сломал тесак, уже с помощью топорика выдрал ещё один тёмный кристалл, растворил, и едва видимая паутина новой нервной сети, как я её назвал за неимением более точного определения, для Алисы стала чуточку заметнее.

Неужели это и есть поглощение магии? Но почему ничего не ощущаю и даже не чувствую? Нужно проверить, в самом ли деле могу управлять этим новым свойством, которое у многих есть, а у меня нет.

Попробовал, убедился, не могу. Наверное, пока не могу. Или просто не могу нащупать, как пользоваться. Алиса же злорадно молчит. Хотя какое там злорадно, сама не понимает новых реалий.

Часть вторая

Глава 12

Как итог, я собрал три тёмных кристалла и восемь пар усиков с удивительными фасеточными глазами. Все цветные, от ярко-жёлтых до бирюзовых. Был соблазн вытащить наружу трупы, что-то за них да заплатят, а мне деньги нужны позарез, однако это опасно раскроет мои возможности.

Оглянулся в сторону выхода, надо бы взад, но аугментированный человек тоже человек, только более наглый, нам же всё нипочем, потому велел дрону присматривать за возможной опасностью, прошёлся по пляжу, присел и поковырял песок, на всякий случай зачерпнул горсть и завязал в узелок.

Хотел взять и образец воды, но не нашлось емкости, надо захватить в следующий раз.

А он будет точно, теперь Щелями займусь, займусь!

С утра первая же лекция о происхождении магии, это теоретический курс, а затем как ею пользоваться. Да что за хрень, никакой магии нет и не было. Да и не будет. Хотя высокие технологии, как сказал Артур Кларк, и неотличимы от магии, но только для простого народа, а прошаренный поймет откуда ноги растут, то есть, куда ведут интерфейсы и что на выходе получают.

Так и здесь никакая не магия. В моем времени год назад наконец-то докопались до тёмной материи, получили её компьютерный аналог, поняли, что тёмная материя и тёмная энергия — одно и то же, только в разных состояниях, начали получать первые элементарные частицы, действительно удивительные, и проводить первые эксперименты…

Вот и я здесь из-за одного из таких экспериментов, непредвиденная побочка расщепила пространство-время и сдвинула крохотный участок леса на пятьсот или сколько там лет взад во времени. То ли ещё будет, если не примчится вовремя Правительственная Комиссия и не схватит энтузиастов за шаловливые ручки. Надеюсь, это уже произошло.

В мире тёмной материи совсем другие физические законы. Нам он показался бы построенным на магии, на чудесах, на самом деле всего лишь другая физика пространства-времени, другие реакции и даже простое два и два может дать любую цифру, хоть стеариновую свечу.

Но это по нашей физике, а у них это и есть правильность, когда материя может иметь отрицательную гравитацию, или дважды два давать бревно в три обхвата.

В библиотеке вчитался в старые хроники, долго сопоставлял даты и пришел к выводу, что хотя магия и Порча пришли в одну эпоху, но Порча всё же раньше. Сейчас, спустя сотни лет, если не тысячи, это кажется пустяком, но для меня ясно, что магия связана с Порчей, а не Порча с магией, хотя церковь клеймит именно магов и требует убрать магию из жизни.

Либо магия, ладно, буду пока так называть за неимением более точного термина, исходит как-то из Проходов, либо нужно побывать там, и тогда станешь магом. В начале именно так и было, у первых искателей приключений ДНК так менялась, что кто-то погибал, у кого-то появлялись эти… ну, так не хочется даже произносить, магические способности, а у кого-то даже передавались из поколения в поколение.

Видимо, чтобы разобраться и понять, какое природное явление здесь называют магией, нужно в этой Порче посидеть дольше.

Да, говорят, гибнут девять из десяти, кто туда суется, но уцелевшие порой выносят настоящие сокровища. Правда, их мало кто видел, но завистливые слухи каждую копейку могут раздуть до миллиона, а полудрагоценный камешек превратить в гору самоцветов

Мне же не добыча нужна, понять бы, что происходит такое, что суеверный и тёмный народ считает магией?

А в Академии жизнь идет по инструкциям и правилам, недаром директор у нас немец, Горчаков похваливает, но продолжает меня натаскивать. Он же сказал, что нужно обзавестись защитными артефактами. Те, у кого магия, создают защиту тела сами, остальные покупают очень дорогие штуки, а потом ещё учатся ими пользоваться.

— А у тебя? — спросил я в лоб.

Он вежливо улыбнулся.

— У меня семейные. Защитные.

— А нападальные?

— Я не воин, — ответил он мирно.

— Но мечом владеешь на уровне мастера!

— Детей дворян учат с детства, — сказал он, посмотрел на меня и уточнил, — по крайней мере, в Петербурге. И в Москве. Дворянин, не владеющий всеми видами оружия — нонсенс. Кроме ножей, конечно. То оружие черни и бандитов.

— Гм, — сказал я. — Как раз я ножами и топориками… У нас в глуши был спорткружок, метали ножи и топоры в мишени. Подсаживаешься так, что за уши не оттянешь!

Он слушает всегда с интересом, речь у меня особенная, много интересных «сибирских» словечек, что звучат дико, но если покрутить их на языке, оказывается, очень даже емкие и точные определения.

— Покажешь?

— В выходные принесу, — пообещал я.

Когда видят нас с Горчаковым, многие морщатся, чего вдруг высокородный сын светлейшего князя общается с нищим баронетом из глухой Сибири. Уже все в училище знают, что у меня ни клочка земли, а это разве не самый веский довод, чтобы плевать на меня с недосягаемой высоты тем, кто побогаче?

Однажды в коридоре наткнулся на Морозова, отсалютовал, тот одобрительно кивнул, остановился, как будто что-то вспомнив.

— Ах да, Вадбольский… Завтра истекает двухнедельный срок. Готовы?

— Всегда готов, — ответил я бодро.

— Тогда сегодня после занятий, — решил он. — Вижу ваш прогресс, но нужно зафиксировать официально. Вашим оппонентом будет Волобуев, как и в прошлый раз.

— Спасибо, — сказал я, — Спасибо Андрей Сергеевич!

После занятий Толбухин и Равенсвуд ринулись в столовую, я потащился в зал для воинских упражнений, что у нас называется тренажерным залом или тренажеркой, но здесь таких слов, как «тренировка», «тренер», нет.

В зале, как обычно, всегда бравый и подтянутый Морозов, всегда налитый силой, энергией и неиссякаемым оптимизмом, гоняет курсантов с этими самыми упражнениями.

Меня такая участь коснется разве что краешком, я на инженерном. Инженер, правда, тоже обязан хорошо держать меч и уметь им сражаться, но не в той степени, как студенты воинской кафедры.

Завидев меня, он весело оскалил зубы, на удивление белые и ровные, как ряд жемчуга, сказал весело:

— А вот и наш герой первого удара!

Подошел Волобуев, спросил заинтересовано:

— Герой прорыва первой линии?

Морозов засмеялся, блестя зубами и глазами.

— Нет, пока только в удалой драке.

— А второй у него плох?

— Не знаю, — ответил Морозов. — Пока что ему хватало одного первого.

Волобуев взглянул оценивающе, покачал головой.

— Ну, с саблей так не получится. Сегодня зачётный день?

— Да, — ответил Морозов. — Проверь, не зря ли я давал ему отсрочку.

Волобуев кивнул мне на арену, потащил саблю из ножен. Я взялся за рукоять меча, он в удивлении вскинул брови.

— Мы без доспехов, парень. У меча преимуществ нет, а в скорости он проигрывает.

— Я попробую, — сказал я кротко. — Не получится, возьму саблю.

Вообще-то рискую сильно, с появлением сабли мечи не сами по себе ушли в прошлое, но я укрепил не только кожу и кости, связки теперь не оторвутся при ускорении и повышенной нагрузке.

Волобуев пожал плечами, встал в стойку и вопрошающе взглянул на Морозова. Тот посмотрел на меня, я вытащил наконец-то меч, но никакой стойки, жду, как наглый бретер, против которого вышел самоуверенный сопляк.

Морозов вздохнул.

— Ладно… Êtes-vous prêt?

Возможно, он ждал, что топну копытом и подниму меч остриём вверх, что в фехтовании означает отказ от боя, но я кивнул.

— Allez, — сказал он и добавил уже без всякой фехтовальной терминологии, — se battre!

Волобуев, подозревая какой-то подвох, пошел на меня осторожно, сабля в его руке порхает, как бабочка, в фехтовании нужно коснуться противника остриём своего оружия, сила удара вообще не применяется, а меч как раз оружие ударного типа, если зацепит, мало не покажется.

Оба следили за мной настороженно и с опаской. Волобуев должен был закончить схватку в первые же секунды, но всё дело в том, что меч в моей руке вовсе не тяжелый лом, которым только скалывать лед с петербургских улиц, сила моих мышц делает его легким, а скорость реакции позволяет замечать начало любого приема Волобуева. И я легко перехватывал саблю с какой бы стороны он ни пытался до меня добраться.

Глаза Морозова становились всё шире, Волобуев хмурился, наконец я выбрал удобный момент и ткнул остриём меча, как шпагой, ему в защитный щиток на животе.

Волобуев охнул и согнулся, Морозов тут же хлопнул в ладоши.

— Рана смертельная, — определил он, — победил курсант Вадбольский.

Я отсалютовал обоим, Волобуев сказал хмуро:

— Те же вроде медведь… а вертишься как белка. Несолидно.

Морозов покачал головой.

— Видел-видел, как с амии занимались Равенсвуд и сам Горчаков. Но не думал, что преуспеют… настолько! Вы сдали экзамен, можно сказать, блестяще.

— Спасибо, — сказал я, — ваше превосходительство.

Он осмотрел меня с головы до ног, вздохнул и сказал уже по-дружески:

— Эх, Вадбольский… Вам на воинском факультете самое место!.. А вы убиваете время в инженерике. Ею могут заниматься и простолюдины! А мы должны защищать Отечество!

Я хмыкнул.

— А если дворян перебьют, а мир захватят простолюдины?

Он отмахнулся.

— Опять эти сибирские шуточки? Мир не сможет без дворян. Это костяк всего, особенно армии.

Военные, подумал я, последнее звено эволюции животного мира, дальше начинаются люди, потом идут инженеры, что уже венец эволюции человека, но улыбнулся вежливо, поклонился.

— Большое спасибо, ваше превосходительство, что поверили!

Он ответил с кислой улыбкой:

— Не я один. Думаете, Горчаков с вами просто так общается?.. Ладно, идите. И продолжайте говорить, что идете к девкам, когда направляетесь в библиотеку!

Я, окрыленный, пошел к выходу, но вдруг Морозов окликнул, я обернулся, он подошел ближе и сказал негромко:

— Да, вас натаскивал Равенсвуд. Но он не всё вам показал, Вадбольский, не всё…

Я пробормотал обалдело:

— Это… как…

— Он гораздо более умелый боец, — сказал он ещё тише, — чем показывает. Я таких видел в боях на Кавказе, в Азии, да и на кордонах Европы. У него не фехтовальные приемы. Его учили убивать.

Я шел из тренировочного зала и думал в смятении, не такой уж я и хитрый, вон и Морозов видит, что я не тот, каким стараюсь казаться. И Равенсвуд не совсем уж серая единица, умеет больше, чем выказывает. Хотя сильные и честолюбивые из курсантов уже делают шаги по возвышению, кто-то по своей инициативе, кто-то выполняет волю своего рода, у тех всегда далеко идущие планы.

Но Морозов видит всех нас насквозь, а курсанты зрят сибирского лапотника, что хорошо, даже прекрасно. Каждый, напротив, старается показать себя выше, чем он есть, среди таких затеряться проще.

Правда, Горчаков тоже меня заметил, но для него я выделяюсь разве что силой.

Однако показывать, что я сильнее однокурсников, всё же не стоит. Сильных высматривают и сразу стараются затащить в свой род слугами, что дает им защиту, материальную поддержку и какое-то влияние. Ставка на то, что сильные на первом курсе станут ещё сильнее к его окончанию, на втором курсе будут вообще ого-го, а на третьем так вообще…

Но у меня нет той магии, о которой все говорят и которой владеющие кичатся направо и налево. И на втором, как и на третьем курсе, буду таким же, в этом мире ничего не смогу себе добавить, а выживать придется с тем, что у меня есть.

А те, кто владеет хоть какой-то магией, получат надо мной преимущество.

В выходные показал Горчакову, как метать топорики.

Он внимательно всё перещупал, посмотрел на меня странно.

— Понимаю, почему у вас не в чести красивое фехтование, полное изящества и грации.

— Почему?

— Вас учили убивать, — ответил он ровным голосом, — быстро.

Я виновато развел руками.

— Чему не научишься, когда лишён магии. Но вообще-то у нас в дикой Сибири метание топоров, как уже говорил, спорт. На расстояние, на точность, на виртуозность. В мишень, и никакой крови.

Он покачал головой.

— Но и страшное оружие. Я вот ни разу не попал. А ты ни разу не промахнулся, хотя последний раз бросал с закрытыми глазами!

Я широко улыбнулся.

— Есть одна хитрость…

Он спросил заинтересованно:

— Какая?

— Я знал, — сообщил я заговорщицки, — где мишень.

Он разочарованно вздохнул. Где она стоит, и он знал, даже видел. Да только топоры бились о мишень то обухом, то рукоятью, а частенько вообще летели мимо.

Но даже стукались как-то вяло, так можно разве что шишку на лбу набить. А с любым топором, что бросал я, надсадишься, пока вытащишь из твердой древесятины.

Всё равно, сказал я себе упрямо, двигаюсь, как черепаха. Я же способен и на добавочный разгон, кроме базовой аугментации. Ускорить ускорение, как говорят в Одессе. Или оттюннинговать по запросу пользователя. Мой мозг на усилении может работать в сто тысяч раз быстрее, спасибо пластине с зеттафлопником, но, если попытаюсь и двигаться хотя бы раз в пять шибче, мышцы попросту оторвутся от костей.

Но хотя бы вдвое от сегодняшнего ускориться необходимо, даже не самый сильный маг на свете может, позевывая, сжечь меня на расстоянии, если не сумею как можно быстрее перейти в рукопашку с оружием или без.

А ещё нужно поработать с регенерацией, хотя у меня и так вчетверо выше, чем была до аугментации.

В нашем безопасном мире такое кажется лишним, но всё же случались несчастные случаи то с дурачьем, что лезут в горы, то с идиотами экстремального спорта, бывает и так, что разиня сверзится с балкона или веранды.

Судя по здешнему жестокому миру, даже с моей аугментацией будет непросто. Череп выдержит удар сабли, но дубина хоть и не прорубит усиленный титаном череп, зато мозги так взболтнет, что моментально отправит в отключку, а там можно разделать, как рыбу на кухонном столе.

Ещё и укреплю шейные позвонки, чтобы не давали черепу даже вздрогнуть. И, конечно, надо ещё сильнее уплотнить кожу, а это деликатный момент, она должна стать непроницаемой, но в то же время пропускать воздух. Хотя один процент газообмена, что обеспечивает кожа, не так уж и важно… но, посмотрим. Думаю, стоит сделать её вообще непроницаемой.

Часть вторая

Глава 13

Я слушал очередную лекцию по теории магии, дикий бред, но на чём-то же основан, сам видел и не раз применение чего-то очень уж непонятного, что так и тянет назвать магией, но это леность ума и тупость, которая не желает напрячь мозги и понять. Ну да, куда проще сказать: магия, и считать это объяснением, но я же понимаю, что никакой магии на свете нет и быть не может!

Всё, что здесь считают магией, всего лишь проявление других физических законов. Ребята из Института Пространства-Времени переборщили с попытками получить образцы тёмной материи, которой во вселенной в десять раз больше, чем нашей привычной, физические константы миров вошли в некоторое соприкосновение… Не знаю, получили наши физики там своё или нет, но вот то, что эта тёмная материя коснулась нашей и какими-то участками вошла в неё, ломая время и пространство, объясняет всё то, что местные называют магией.

Соприкосновение с чужим миром не проходит бесследно, часть нашей флоры и фауны умерла, остальная приспособилась, видоизменилась, мутировала, некоторые безобидные особи стали хищниками, другие вырастили органы, которые изначально не предусматривались, также сильно изменились размеры. Как понимаю за счёт иных физических законов, ведь насекомые никак не могут вырасти крупнее своего размера, потому что нужны легкие, что будут с силой загонять воздух в тела, а у насекомых только трахеи, где воздух течет без принуждения.

Гораздо интереснее специализированная лекция о кристаллах и тёмных комочках магии, которые я окрестил тёмными жемчужинами, хотя какие они жемчужины, рыхлые и мягкие, как пластилин.

То и другое образуется в организмах некоторых монстров. С точки зрения лектора, а, значит, и местной науки, всё понятно: чем монстр старше, тем жемчужина в нём будет крупнее. Если будет. И если зародится в юности. А так да, и самый старый может оказаться с только начавшей зарождаться жемчужиной, а то и вовсе без неё.

Тогда самым лакомым будет обломок из мира архея, там монстры самые старые, но и это не гарантирует наличие жемчужин, так как кусок архея может быть перемещен без временного лага, когда его обитателей только-только коснулась тёмная материя.

Потому лопай, что дают. А ещё если монстры окажутся явно сильнее, можно просто отступить к выходу. Просто так обычно не выходят, а но если становится тесно, вот тогда и прут сразу толпой или стаей, смотря к какому виду относятся.

После лекции я вышел с гудящей головой. За эти двести лет существования так называемой магии наука продвинулась достаточно далеко с вообще-то её черепашьими темпами. Создана классификация животных, растений и горных пород, некоторые даже с рисунками, хотя вряд ли рисовали с натуры, слишком уж художники дорисовывали фантастические элементы.

Во дворе на редкость теплая погода для сентября, ласковое солнышко, даже брусчатку площади прогрело, курсанты повыползали из тёмного мрачного здания, фланируют по двору, некоторые уже сумели завязать общение с барышнями на той стороне, и уже гордо гуляют с ними там.

А здесь, на нашей мужской стороне во главе одной группки двигаются двое: Глориана и старшекурсник Константин Каратозов, оба из княжеских родов, только Глориана из потомственных, а Каратозов из тех служилых, у которых ни земли, ни имений, а только мечи и служба в армии.

Каратозов, рослый и красивый франт, унаследовал от родителей рост, широкие плечи и выпуклую грудь, но титул ударил в голову, смотрит на всех свысока, а в глазах высокомерное недоумение: почему все не ползают перед ним, стукаясь лбами в землю?

Он то и дело протягивал руку в сторону Глорианы, делая вид, что хочет то ли обнять её за талию, то ли за плечи, но та одним холодным взглядом промораживала его так, что отодвигала на полшага.

Я опустил голову и постарался пройти мимо, я же ни к какой группе не прибился, потому как бы сам по себе, никакой высокий род меня не защищает, что для всех задир как красная тряпка для быка.

Однако Каратозов заметил меня и крикнул нагло:

— Эй ты, жук навозный, из Сибири ещё когда прибыл?.. А навозом до сих пор воняет!

— А у тебя сопли на мундир капают.

Я сказал с такой убеждённостью, что все уставились на его ноздри, он и сам провел себя пальцем по верхней губе. Глориана тоже посмотрела внимательно, он тут же шагнул ко мне и толкнул в грудь.

— Топай отсюда, смерд!

Я брезгливо посмотрел на его пальцы.

— А ты руки мыл после того, как из жопы что-то вытаскивал?..

— Чё? — взревел он. — Ты охренел?.. Вон отсюда!

Он снова толкнул меня в грудь, уже сильнее. Я отступил на шаг, сказал громко:

— От тебя ещё и воняет!.. Иди свою девку обнимай такими лапами, а ко мне не прикасайся!

— Чё?.. Чё ты провякал?.. Получи, смерд!

Господи, мелькнула тоскливая мысль, ну когда же это кончится? Уже вроде бы все знают, что я ни к кому не лезу, но защищаюсь вполне, очень даже вполне.

Он широко замахнулся, красиво, по-крестьянски, в былинах так богатыри обмениваются ударами, сперва один, потом другой, медленно и величаво, и так до сих пор, пока кто-то не свалится.

Или расчет на то, что склонюсь перед его титулом и мощью его великого Рода?

Я даже не отступил назад или в сторону, и без аугментации вижу как начинается замах, как выдвигается рука со всё сильнее сжимающимся кулаком, в самом деле громадным, как валун, вот идет в сторону моего лица…

В последний момент чуть дернул головой, кулак прошёл рядом, почти задев щеку, а я, задержав дыхание и сцепив зубы, ударил в ответ прямо в зло стиснутые губы.

Их расплескало в красные лохмотья, зубы с хрустом брызнули во все стороны, нижняя челюсть странно укоротилась, словно вдвинулась в череп.

Он закатил глаза, и уже не помня, кто он и где он, завалился с грохотом срубленного дерева навзничь, красивый, как Андрей Бульба после рокового выстрела того, кто породил.

Кто-то вскрикнул:

— Его что… кувалдой?

Остальные ошарашено молчали, я брезгливо вытер кулак о полу мундира, набычился и посмотрел на всех, как волк на стадо овец.

— Ещё вопросы?

Двое испуганно замотали головами, остальные опасливо отступили на шаг, только Глориана осталась на месте, рассматривала меня пристально, а вокруг её стиснутых кулаков заплясали недобрые синие искры.

Что у неё за магия и какой мощи выяснять что-то не хочется, я отступил на шаг, бросил негромко:

— Переверните этого дурака, а то захлебнется соплями.

Повернулся и ушел, за спиной зашебуршились, Каратозов захлебывается не соплями, а кровью, в самом деле может кони двинуть, надо спасать лидера, если не зубы, те уже потеряны, так хоть репутацию.

Как-то многовато драк. Дерутся простолюдины, дерутся купцы и мелкие дворяне, реже дерутся титульные аристократы, но лишь потому, что их самих меньше в империи.

Чтобы избегать драк, нужно быть совсем тихой серой мышью, но и это не гарантия, тихих тоже бьют. Даже не за дело, а просто так, раззудись плечо, размахнись кулак! И — смотрите какой я лихой и не боюсь крови!

Надо хоть как-то быть готовым, потому что побитый — это не только ссадины и кровоподтеки, но и потеря авторитета, репутации, а то и престижа, если он есть.

На следующий день прямо на занятиях в аудиторию ворвался Каталабют, крикнул злорадно:

— Вадбольский, в кабинет директора!

— Как скажете, — ответил я, уже готовый к неприятностям, — но директор вроде бы поехал в город…

— Иди-иди, — крикнул он. — Рассусоливает, понимаешь! За тебя старше рассусоливают!

Я молча вышел, добрался до кабинета и, толкнув дверь, перешагнул порог. Сердце дернулось и остановилось. Зильбергауза нет, но от окна повернулся громадный мужчина в мундире генерала от инфантерии, вылитая копия Каратозова, только старше лет на тридцать, уже грузный и с выпирающим животом, но высокий, статный и налитый силой. Значит, это и есть князь Каратозов, тайный советник, входит в ближайший круг императора, владелец рудников и пароходов…

Он шагнул ко мне, нависая, как скала в бурю над лодкой, прогрохотал:

— Так это ты то ничтожество, что искалечило моего наследника? Да я тебя уничтожу, сиволапое отродье!.. Завтра же загремишь на сибирские рудники, где и сгинешь в первую же неделю!

Он ещё с минуту орал, брызгал слюной побагровел, как вареный рак. Я молчал, ему уже казалось, что вбил меня в землю и растер подошвами, умолк на мгновение, я спросил тихо и очень вежливо:

— Вы в самом деле хотите погубить своего наследника?

Он вскинулся, прорычал:

— Ты что мелешь, щенок?

— Нашу схватку видели человек сорок, — напомнил я. — Видели, что ваш сын всячески оскорблял и унижал меня. Если бы я стерпел, стал бы ещё одним из тех, о кого вытирают ноги. Но я ударил… в ответ на оскорбление, и для всех стал… ну, можно сказать, почти героем.

Он едва не задохнулся от ярости, глаза выпучились как у гигантской мексиканской жабы итании.

— Ты? — прохрипел он сдавленным от ярости голосом, — ты героем?

Я кивнул.

— Да-да, не ваш сын, как вам бы хотелось. Никто его не позорил, он уронил своё достоинство сам. Уже тем, что решил поизгаляться над младшекурсником, что прибыл из далекой сибирской деревни, будто это моя вина или мой проступок!.. Это достойно? Наверное, для вас да, вы же так его воспитали!

Он побагровел, глаза выпучились ещё больше, вот-вот лопнут, быстро шагнул ко мне.

— Да я тебя…

Я бросил ладонь на рукоять тесака, вытащил до половины и прямо взглянул ему в глаза. Некоторое время смотрели друг другу в глаза, наконец он прошипел:

— Я тебя в пыль сотру!

— Возможно, — ответил я мирно, — у вас получится. Очень достойно для князя, генерала от инфантерии Его Императорского Величества. Вы правда когда-то Отечество защищали?

Он дернулся, в мутных от бешенства глазах рептилии появилось нечто от млекопитающего. Ещё раз прожег меня лютым взглядом, повернулся и быстро вышел из кабинета, мощно хлопнув дверью так, что та едва не соскочила с петель.

Через пару мгновений в кабинет влетел запыхавшийся Горчаков.

— Слава богу! — вскликнул он. — Думал, он тебя убьет сразу!..

Сердце мое колотится так, что даже не знаю как отходняк всё ещё не свалил с ног, я ответил с огромным усилием:

— Ну зачем же так… Мы поговорили… душевно… Как христиане…

— Что? — спросил он обалдело. — Это ты как христианин?

— С любовью, — пояснил я кротко. — А что, все любим истину… Ну, должны как бы. Дважды два четыре, Волга впадает в Каспийское море. А если ещё договориться, что лошади кушают овес и сено, то о чём вообще спорить?

Он смотрел несколько обалдело, потом мотнул головой так, что уши захлопали по бокам головы.

— Что-то ты странный какой-то… Суровый и скрытный, как из секты аскетов.

Я посмотрел на него в упор.

— Погоди, Горчаков. Давай что-то проясним. Здесь все меня молча презирают, а кое-кто и не молча, за то, что не к кому не прошусь под защиту или сразу в слуги. А ты вот вдруг воспылал ко мне… ну, не дружелюбием, но как-то вроде бы проявляешь соучастие. И даже попытался пару раз прикрыть, я видел, хотя и сам могу отмахнуться. С какой хрени?

Он усмехнулся.

— Ну и речь у сибиряков… народная. Прям от земли!..

— Говори уж прямо, от навоза!

Он сказал с той же непонятной усмешкой:

— Я сказал, от земли.

— Не увиливай, — сказал я. — Хочешь, чтобы я был тебе должен? Учти, в подпевалах и лизоблюдах ходить непривычен. У нас в тайге медведь никому не кланяется. А уж волк тем паче.

Он в жесте защиты выставил перед собой ладони.

— Здесь все кому-то да кланяются, столица есть столица!.. Но мне ты ничего не должен.

— Тогда какого хрена?

Он вздохнул, развел руками.

— Да что ты такой недоверчивый?.. Хотя понимаю, понимаю. Раз ты отличаешься, тебя и будут гнобить. А ты в ответ огрызаешься на всех и любому готов дать сдачи. Даже заранее. Но я не враг. Пусть и не друг, но так… сочувствующий.

Часть вторая

Глава 14

Конечно, по престижности в Академии первым идет военный факультет. Как ни крути, но в мире, раздираемом войнами, самыми заметными являются полководцы, герои-воители, создатели крепостей и умелые стратеги.

Все они начинали с военных училищ, а потом медленно, а кто и быстро, росли по чинам и званиям.

Инженерный факультет успехом не пользуется, хотя именно инженеры и составляют основную силу и мощь страны, обеспечивают её выживаемость и благосостояние. Но это и понятно, я ещё застал время, когда самыми известными в моем мире людьми были клоуны и артисты.

Факультет лекарского мастерства самый немногочисленный, ну что поделаешь, дикое время. Кстати, на Лекарский с этого года разрешили принимать женщин, что обрадовало курсантов, но вызвало раздражённые толки в обществе, и, конечно, всячески противится Церковь.

В старые времена, когда знаний было с гулькин хвост, каждый человек мог вмещать их все на свете. С развитием науки только гении могли охватить все открытия, такими были, к примеру, Ломоносов и да Винчи, но дальше уже началась специализация, и детей к ней начали готовить загодя, старались понять, кто к чему больше расположен. Одного учили владеть в совершенстве оружием, другого лечебному умению, третьего магии, а когда и магию начали узнавать всё больше, там тоже началось разделение на боевиков, лекарей, магов огня, магов льда…

Толбухин учился торговле, Равенсвуд, как истинный немец, совершенствовал навыки обращения с оружием, изучал секреты фортификации, как-то спросил меня, застав врасплох:

— Вадбольский, у тебя какая особенность?

Я подумал, сдвинул плечами.

— Не знаю. Наверное, прогноз.

Он помолчал, но я видел как его брови приподнялись и там застыли.

— Прогноз?.. Это что за особенность?

Я опять шевельнул плечами.

— Ну-у… как тебе… попонятнее, прогнозом убить трудно, но других у меня вроде бы нет.

Он окинул меня взглядом бесконечно брезгливой жалости.

— Несчастный… Как же тебе не повезло. Ну ничего, в услужении тоже нужны расторопные и грамотные. Если начнешь служить мне с этого дня, я возьму тебя… может быть… ну, ты продолжишь служить и тогда, когда займу высокие посты…

— Ух ты, — восхитился я. — Добрый ты, паря. Это потому, что наши койки рядом?

Он кивнул с самым серьёзным видом.

— Буду подниматься я, поднимешься и ты. А я поднимусь, я упорный.

— Ладно, — ответил я. — Буду служить. Только по-своему, понимаешь?

Он сказал озадаченно:

— Не, как-то не понимаю.

— Ничего, — сказал я, — учеба только начинается. Всем нам предстоит! Ещё как предстоит! Догонят и ещё дадут. Россия — щедрая душа.

Сегодня сам Зильбергауз прочел лекцию о международном положении, закончил веско и таким голосом, что притихли и самые шумные в зале:

— И последнее. Как вы знаете, сейчас на южных кордонах империи идут сражения в трех местах, на западе наши войска отбивают нападение со стороны французской армии. Это вообще-то перманентное состояние великой империи, соседи то и дело стараются отщипнуть лакомый кусок. Потому с нынешнего года принято решение два-три раза в год проводить ещё и командные турниры, дабы приблизить обучение к реальной жизни.

В аудитории зашумели, почти у всех загорелись глаза, вот же герои, всем дай подраться, ну что за дурость… однако мир такой,

Толбухин толкнул меня локтем в бок.

— Здорово, а?

Я ответил вяло:

— Здорово бы Российской империи вывести более устойчивый к засухам и морозам сорт пшеницы…

Он с великим разочарованием отвернулся, но директора слушал со всем вниманием. Тот ещё некоторое время рассказывал, что при составлении команд будет предусмотрено, чтобы комплектовались равными по силе, но я уже не слушал, размышляя, что неплохо вообще-то укомплектоваться ещё и Толбухиным с Равенсвудом. Не сейчас, а потом, потом. Нормальные ребята. Во всяком случае, в спину вроде бы не ударят, и за это спасибо.

На большой перемене, когда налопались и вышли, сытые и довольные, подошел Горчаков, спросил со странной усмешечкой:

— Завтра выходной, значит, уже сегодня вечером помчишься в город?

— Ага, — сказал я и вытер нос рукавом, подумал и шумно высморкался ему под ноги, поочередно зажимая ноздри. — Ещё как!

Он отпрыгнул на всякий случай, хотя из-за моей аугментации соплей не образовывается, но ей нет и полгода, а сморкаться я умею с детства.

— А что в городе? — спросил он с пренебрежением. — Весь цвет в Академии!.. А какие барышни вон там прохаживаются! Да почти все на выходных только и делают, что знакомятся и с ними общаются!.. Суфражистки, это же как будоражит!

— Да какие суфражистки, — буркнул я. — Платья до земли, чепчики… Хотя бы одна волосы распустила.

Он охнул.

— Ты что, это же будет распущенная женщина!.. Нет, волосы распускать можно только в спальне с закрытыми окнами и плотными шторами. Но у суфражисток… гм… более вольные разговоры…

— Разговоры? Это и есть суфражизм?

— Да! С ними поговорить можно о чём угодно, а не только пересказывать светские сплетни, как с прочими дурами.

Разговаривая он подвел меня к зеленой изгороди, по ту сторону уже немало наших курсантов учтиво общаются с барышнями, всё на виду, у двери их пансионата сидят на лавочке трое чопорных женщин, преподавательницы, под их недремлющим оком всё предельно строго и с соблюдением всех политесов средней сложности.

Среди курсисток особо выделяется одна ростом и статью, сложена как модель, с прекрасной фигурой от пояса и выше, всё остальное скрыто платьем до земли. Вполне возможно, ноги кривые и толстые, а ещё и волосатые, но выше талии само совершенство, прямая спина, гордая осанка, надменный взгляд не голубых, а невероятно синих глаз, точеное лицо. Идеал не женщины, а королевы, принцессы Фомальгаута.

Вокруг неё всегда с десяток барышень, смотрят на неё с восторгом, все тянутся к богатым и знатным, это начинается в детстве, продолжается в учебных заведениях, а выходят оттуда уже с зачатками связей и знакомств, так необходимых для продвижения по служебной лестнице.

Одна-две барышни обратили на меня внимание, но никакой заинтересованности, только эта принцесса Фомальгаута сразу скривилась, что-то шепнула, все вокруг неё сразу послушно засмеялись.

Я посмотрел на неё, как на говно, прошёл мимо, ни драсте, ни до свиданья, и Горчакова утянул дальше.

Он спросил удивленно:

— Не понравились?

— Там одна спесь, — буркнул я. — Лучше с простолюдинками побалуюсь. Не поверишь, у крестьянки такие же сиськи, как у дворянки!.. Не веришь?

Он хмуро усмехнулся.

— Ну, мало ли… Кстати, эта княжна Глориана, самая ярая суфражистка! Она ведет какой-то кружок по освобождению женщин из-под нашего ига.

— Дура, — сказал я безапелляционно, — знала бы, что получит! А ещё имя у неё какое-то наглое.

— Какой ты придирчивый, — упрекнул он. — А что в нём наглого? Имя как имя.

— Глориана, — напомнил я, — прозвище королевы Виктории Первой. После поражения Непобедимой Армады её приветствовали криками «Gloriana, Gloriana, Gloriana!». А так просто Глория или Глаша.

Он возмутился.

— Ты чего? Глория?

— Даже Глаша, — сказал я ехидно. — Глафира. А вообще-то Глафирья.

Он нахмурился, но посмотрел на меня, засмеялся и ткнул в бок.

— Чё стоишь? Вон там те две, видишь? Я их знаю. Пойдем, представлю.

Я буркнул.

— Не изволю. Разве что та снежная королева змей сдристнет.

Он поморщился.

— Ну и говор в Сибири!.. Да и слишком красивая для змеи.

— Змеи бывают очень красивыми, — сказал я. — Вон одна сумела подменить прекрасную деву так, что Зигфрид и не заметил. Настоящий мужчина, для нас все женщины одинаковы, но мы-то знаем!

— Гм, — сказал он озадаченно. — Что у вас там за Сибирь… балеты смотрите?

Я усмехнулся ему, при взгляде на девушек вздохнул и повернулся к ним спиной. Когда-то и на нашей улице перевернется грузовик с пивом, а пока арбайтэн, арбайтэн, раб.

В Академии строжайший запрет пользоваться магией, только рукопашка, раз уж человеческий род без драк не может. Если даже страны без драк не могут, только стараются обходиться без чересчурности, то есть пленных не убивать, гражданских не грабить, так и в драках ограничения «по понятиям», лежачих не бьют, в спину и ниже пояса тоже не по-мужски…

А вот магией, из-за того, что её трудно проконтролировать со стороны, можно только в учебных поединках и обязательно под строгим наблюдением преподавателей.

Однако можно тайные дуэли, по договоренности, с магией или без. Правда, если раскроется, можно вылететь из Лицея, несмотря на все титулы и могущество родителей. Как бы ни был влиятелен любой папаша, он не выше Императора, Академия под его личным покровительством.

Мое положение вроде бы устаканилось в общественном мнении. Дескать, сибирский бирюк, ни к какой группе не желает примыкать в силу своей необразованности, насмешки терпит, но силой поставить себя в подчиненное положение не дает.

Но это я так полагал, что народ уже уяснил, где красные линии, не переступает, а его игнор мне, как большому толстому гусю вода, однако сегодня, едва вышли на большой перемене во двор, как сразу услышал:

— О, да это Вадбольский, наше сибирское чудо в самодельных лаптях!

Оглянулся, в компании подпевал мимо важно двигается Москаль, сильнейший маг курса, как уже определили его преподаватели, что он не раз демонстрировал на учебном полигоне и не только там. А ещё его отец богатейший промышленник из Средней Азии, как говорят «мильёнщик», у него всегда есть карманные деньги на себя и друзей, потому друзей у него много.

Я всмотрелся в его харю с подозрением. Понятно, все хотят показывать своё превосходство над остальными, но вот такой наглый наезд без всяких предварительных «дай закурить» и «…а если найдем»… Ах да, ноздри мои ловят аромат крепкого вина, старшекурсники уже наладили контрабандный канал доставки алкоголя. Преподы делают вид, что не знают, молодежи нужно давать отдушины, но чтобы не было огласки за пределами Академии.

Я сказал угрюмо:

— Идешь — иди.

— Ну что, — сказал он насмешливо, — зассал?.. Люди, плюйте на него, Вадбольский зассал!

Подхалимы заржали, я сдержал резкий ответ и ответил как можно спокойнее:

— Зассал тот, что боится противника и предпочитает драться на дистанции. А в личке по соплям получить боишься?

Кто-то не вовремя загоготал, он побагровел, надулся как петух и проорал, выпячивая грудь, как французик из Бордо:

— Без ограничений!.. Бой без всяких ограничений!

— Хорошо, — ответил я всё тем же тоном, хотя ощутил немалое облегчение. — Согласен.

Подхалимы снова зашумели, обрадованно, как плебеи на скамьях Колизея, но из ниоткуда возник Москаленко, наш воспитатель, подскочил ближе, замахал руками:

— Я против!.. Против!.. Вы обезумели?.. А если кто-то убьет, это же и сам на каторгу, и весь род опозорен!.. Нет, я такого не допущу!

Один из прихлебал Москаля сказал пьяным голосом:

— Да никто не выдаст… А Вадбольский побоится.

— Да? — спросил Москаленко. — Вас двадцать рыл, и никто не проговорится?..

Я надеялся, что Москаленко запретит схватку, но вряд ли беспочвенны слухи, что старшекурсники его тоже снабжают на халяву спиртным, он оглядел меня с ног до головы, но с меня взять нечего, вздохнул и сказал мощным пропитым голосом:

— Ладно, разрешаю бой до первой крови…

— Нет! — проревел Москаль. — Бой, пока один не ляжет и не будет умолять о пощаде!

Москаленко повернулся ко мне, я кивнул. Он горестно воздел очи горе, вскинул обе руки и прокричал:

— Бой прекращается, как только один из дуэлянтов не сможет встать! К бою!.. Готовы? Начали!

Москаль сразу же задвигал руками, между ладонями начал формироваться огненный шар. Я не стал ждать атаки, бросился навстречу, Москаль поспешно выбросил шар огня, я легко отклонился в сторону, огонь пронесся мимо.

Мне оставалось не больше десятка шагов, как он метнул ещё шар. Пламя слегка задело левую руку, я мог бы уклониться больше, но ещё недостаточно ускорился, однако не успел даже ощутить жара, только лица чуть коснулась волна тепла.

Третий шар он скастовал и метнул, когда мне оставалось пять шагов, я сдвинулся вправо, но он разгадал маневр или прочувствовал, шар огня ударил прямо в середину груди. Меня отшатнуло, с трудом устоял на ногах, успел заметить удивление на лице Москаленко и Горчакова, рубашка даже не потемнела, хотя должна бы обратиться в пепел.

Ещё три быстрых шага, он создал самый большой шар, но я левой отцепил одну его ладонь от другой, и шар погас. Правой я с наслаждением влупил в морду. Он успел дернуть головой, я попал не в челюсть, как хотел, а в скулу, пальцы слегка дернуло болью, но зато услышал сладостный хруст.

Москаль вскрикнул и обеими ладонями схватился за ушибленное место, потом правую метнул к поясу, где рукоять ножа, я воспользовался моментом и наконец-то ударил в челюсть, снова услышал хруст, ударил ещё раз, ломая кость и вбивая крошево зубов в пасть.

Он всхрюкнул и опустился на колени, затем повалился лицом в землю. Я постоял над ним, дескать, пусть поднимется, ещё добавлю с превеликим удовольствием, вы же кровавой драки хотели, но Москаленко достаточно быстро вышел к нам, наклонился к Москалю, потрепал по щекам, выпрямился и сказал громко:

— Бой окончен!.. Победитель — баронет Вадбольский!

Среди подпевал Москаля разочарованно загудели, но некоторые улыбались кумира иногда надо опускать на землю и выщипывать из хвоста самые яркие перья.

Подошел Горчаков, хлопнул меня по плечу и сказал заговорщицким шепотом:

— Я сразу понял, когда ты снял камзол.

Я буркнул:

— Ну и что ты понял?

Он помял пальцами мое плечо, сказал победно:

— Что вот эта рубашка под моими пальцами… она очень непростая! Камзол бы сразу в пепел, ещё и шкуру бы пропалило до кости!

— А-а-а, — протянул я, — ну да, зачарованная. По правилам это не запрещено. В зачарованной даже спать можно.

Он снял ладонь с плеча, посмотрел на пальцы.

— Ишь, даже не нагрелась! Очень сильный маг поработал, сразу вижу. Сколько за неё?

— Денег не хватит, — сказал я, — хоть ты и княжич.

Он покровительственно улыбнулся.

— Я не просто княжич, мой отец — светлейший князь!

Я кивнул, как бы соглашаясь, что да, круто, хотя светлейшие, как теперь понимаю, тоже разные. Вон Кутузов и Суворов — князья светлейшие. А другие с какого перепугу?

Он пошел рядом, остальные провожали меня разочарованными взглядами. Трое старались поднять Москаля на ноги, но у того подгибались колени, норовил снова лечь, его подхватили под руки и потащили в сторону лавок, туфли бессильно скребли сырую землю.

То, что Горчаков пошел со мной, снимало с меня часть проблем, я не одиночка, моим врагам пришлось бы валить обоих, а он из знатнейшего рода, вступятся такие люди, что и Академию закроют или перенесут в Урюпинск.

Он сказал с хитрой усмешкой:

— Ты начинаешь менять о себе мнения. А кое-кто даже заинтересовался.

Я буркнул:

— Плевать.

Он сказал с подчеркнутой обидой, хотя я видел, что и это игра:

— Даже не спросишь?

— Нет.

— Но всё равно скажу, — проговорил он с таким видом, словно делает мне величайшее одолжение. — Это… Глориана!

Я скривился.

— Это та великосветская богиня?

— Можно сказать и так. Но она очень умная, хоть и женщина. И хитрая. Сказать почему?.. Ну ладно, скажу за бесплатно. На тебя только она поставила!

Я покосился в его сторону, идет довольный, но по сторонам посматривает внимательно.

— А ты?

— Я само собой, но я же почти друг, не в счёт, а она… она из противоположного тебе лагеря.

Я сказал разозлено:

— Знал бы, нарочно бы проиграл!..

— Что, правда?

— Нет, конечно, — буркнул я. — Просто не люблю, когда выигрывают те, кто мне не ндравитца.

Часть третья

Глава 1

Что-то я слишком часто прихожу в бешенство. Какие на хрен изящные напевы, когда сталкиваюсь с постоянным скотством, сразу убивать хочется. Не уговаривать, не переубеждать, а убивать сразу, с одного удара. То ли я стал злым, то ли люди такие, пробовал переубеждать — но где возьму эшелоны бисера?

Но я же гуманист, мать вашу, должен понимать этих людей, им до нашего уровня гуманизма как до Парижа ползком, они не виноваты, что общество такое…

Да-да, знакомая песня, в мое время тоже ссылались на общество, которое не дает им вскочить в сингулярность первыми, ещё и на халяву, так как общество обязано, хотя не понимаю, чем общество обязано лодырям, дуракам и откровенной сволочи.

Так что нет, забуду про высокий уровень гуманиста, кто мне наступит на ногу, тому оттопчу обе.

И пусть от моего баронетства только титул, любой мелкий купчишка богаче меня, но у меня достоинство в этом мире, кстати, очень удачно защищено титулом.

Так что после лекции вышел на большую перемену не как интеллигентный человек, а как аристократ и дворянин: задрав нос, на всех посматриваю так, словно прицеливаюсь кому врезать так, чтобы только кувикнул.

Это, как ни странно, подействовало. Хотя почему странно? Здесь даже аристократы — очень простые существа. И понимают только… простые доводы.

Правда, подобострастно никто не смотрит, как на княжеских сынков, но и не нарываются, урок после нескольких повторений начинают усваивать.

Да и кроме драк есть и другое занятие, будоражащее кровь: кто с кем из курсисток уже успел познакомиться, за первые недели осмелели даже самые несмелые, то и дело топчутся возле зеленой разделяющей двор изгороди, а смелые уже на той стороне.

Приличные девушки никогда первыми не заговорят с мужчинами. А так как все конкурируют за титул самой приличной и пристойной, это повышает шансы удачного замужества, то максимум, что нашим орлам удавалось, это войти на тот участок двора, где прогуливаются во время перемен и вечером девушки, а там уже выплясывать перед ними, рассыпаясь в комплиментах, нарабатывая, так сказать, навыки для взрослой жизни.

Потому я был крайне удивлен, когда в редкий для Петербурга солнечный день, одна из суфражисток перешла на ту часть двора, что в мужском владении, на неё сразу наши уставились жадными глазами, и смело подошла… кто бы подумал!.. ко мне.

Со мной был Горчаков, рассказывал насчёт тонкостей дипломатических отношений с Османской империей, но заткнулся и тоже замер, глядя на неё с явной заинтересованностью.

Мне она тоже с ходу понравилась: дико хорошенькая, с приятным лицом и большими, как у куклы, карими глазами с огромными ресницами, милыми ямочками на щеках и пухлыми, красиво очерченными губами. Прическу закрывает шляпка с широкими полями, только и рассмотрел, что волосы отливают старой медью и собраны крупными локонами.

— Баронет Вадбольский, — сказала она храбро. — Я графиня Иоланта Анжуйская.

Мы с Горчаковым синхронно поклонились, он с таким энтузиазмом шаркнул подкованым копытом по булыжникам, что искры выметнулись, как из-под точильного камня.

Я пробормотал:

— Для меня как бы честь… большая такая честь… Вот такая…

Я показал руками, словно держу большой арбуз, потом подумал, вздохнул и свел ладони, будто выменял на хорасанскую дыньку. Дескать, Платон мне друг, но истина дороже.

Горчаков прервал:

— Простите меня, неотложные дела!

И поспешно отступил, графиня с милостивой улыбкой изволила его заметить и кивком отпустила. Горчаков испарился, ага, такой хитрый гад исчезнет, всё будет видеть и даже слышать, а она повернулась ко мне.

Я заговорил уже нормальным голосом, хотя и чувствую, что он у меня, как у молодого петуха, подрагивает:

— Я несказанно польщен… ваша светлость.

Она сказала повелительным голосом:

— Проводите меня, баронет.

И красиво повернулась, не замечая устремленных на неё взглядов. С гордо вскинутой головкой, под шляпкой затейливая прическа с множеством заколок и цветных лент, быстро направилась на женскую сторону.

Я в полном обалдении шел с нею рядом. Уже на своей стороне она провела меня в сторону небольшого фонтана с каменными жабами, остановилась и, повернувшись ко мне, поинтересовалась милым голоском:

— Баронет, вы так много и часто расспрашиваете своих друзей и даже преподавателей о Щелях, что это вызывает и наш чисто женский интерес. Вы в самом деле ничего о них не знаете?

Я ответил, всё больше ошалевая:

— Ну, я из далеких мест…

— Из Сибири, знаем, — перебила она. — А у вас разве их нет? Я читала, что именно там их больше всего.

— Я из такого медвежьего угла, — пояснил я, — что никаких Пятен, никакой Порчи, никаких Щелей. Чистенькие мы!

— Интересно, — протянула она. — Значит, вы просто пополняете запас знаний…

Выглядела малость разочарованной, даже больше, чем малость, я поспешил ухватиться за ниточку, пока разговор не прервался:

— А чем это вас заинтересовало?

Она мило наморщила носик, прекрасной формы и чуточку вздернутый, так что на верхней губе от него идет красивая такая ложбинка.

— Ну… девочки начали предполагать, что у вас есть желание побывать в тех местах, куда церковь ходить не советует.

— Церковь много чего не советует, — пробормотал я.

— Я говорю о Щелях, — сказала она, — которые многие называют Пятнами Дьявола или Разломами!

Я охнул:

— Да что вы такое говорите? У меня даже меча хорошего нет!

Она кивнула, в голосе прозвучало удовлетворение:

— Понятно, всё-таки мечтаете. Недостает только снаряжения.

Я подумал, посмотрел на неё очень пристально. Её щеки под моим взглядом чуточку заалели, как утром восток неба с приближением к горизонту солнца.

— А что… чем это заинтересовало?

Она тоже подумала, явно колебалась, говорить или нет, наконец сказала быстро, словно бросилась в холодную воду:

— Вы в самом деле пошли бы в Щель?

Я придал голосу чуточку пафоса и напыщенности:

— Всеми фибрами!.. Это же так ценно… с точки зрения…

Я умолк, она продолжила чуть насмешливо:

— С точки зрения поэта? Да-да, знаток Овидия и Петрарки, мы и это знаем!

Конечно, знаете, мелькнуло у меня. Всех как облупленных знаете с первого же дня. Здесь же самые перспективные женихи, а вас обучают строить им глазки и раскидывать сети.

— Это же новые миры, — сказал я. — Овидий бы удавился от зависти!.. А какую бы поэму двойным гекзаметром забабахал Алкивиад, а то и сам непревзойденный Гомер!

Она нетерпеливо мотнула головой.

— Гомер был слепым, что бы он увидел?.. У нас есть желающие посетить Щель. Но нужна умелая команда. Мы как раз её подбираем. Туда только слаженной группой… Боец, два мага и лекарь!.. Без лекаря от самой простой ранки можно умереть!

Я хлопал глазами, даже от парней не слышал таких идей, а тут суфражистки хотят их переплюнуть? Впрочем, с кем из ребят общался кроме Толбухина с Равенсвудом и Горчакова?

— Вы всё верно рассчитали, — сказал я и подчеркнул уважение их мудрости как голосом, так и легким поклоном. — Но я… почему меня посвящаете в свои планы?

Она чуть помолчала, внимательно изучая мое лицо, зачем сказала быстро:

— Мы знаем, что вы побили несколько очень сильных бойцов вашего курса. Могли бы и больше, но вы ни с кем не задираетесь, только защита, из-за этого вас ещё не исключили из Академии, хотя такие предложения были.

— У вас прекрасная разведка, — восхитился я, но сердце тревожно заныло, неприятно ходить под угрозой исключения.

Она сказала с напором:

— Есть предложение взять вас с нами!

Я охнул про себя, но внешне оставался каменной глыбой, подумал, уточнил:

— Э-э… на веселую пьянку с танцами на столе?

Она посмотрела с милым укором.

— Вадбольский!.. Я имею в виду те странные места, именуемые Щелями Дьявола.

Я уточнил:

— Это нужно для идей суфражизма?

Она посмотрела с вызовом.

— Да. Вы нас осуждаете?

Я выставил перед собой ладони.

— Ни в коей мере. Я даже читал труд Теодора Готтлиба фон Гиппеля!

Она спросила с настороженностью:

— Пруссак, что ли?

— Конечно.

— А я француженка, — сказала она сердито — Не люблю прусаков, они грубые! Так что он написал?

— Интересную книгу, — ответил я. — 'Об улучшении статуса женщин". В ней призвал к полноправию женщин в политике, образовании, профессиональной деятельности.

— А-а, — сказала она чуточку озадачено, — а он правда пруссак?

— Усы вот такие, — сказал я и показал руками, — и кончики кверху. Так что да, я сторонник, чтобы часть забот сбросить на ваши хрупкие плечи. Даже половину, раз у нас будет равноправие.

Она посмотрела с подозрением.

— Что-то вы как-то странно поддерживаете… Ладно, оставим. Мы затеяли одну важную акцию. Пойти в Щель Дьявола, куда пока что ходят только мужчины. Это будет победа наших женских идей ещё на одном важном фронте борьбы за наши женские и даже человеческие права!

— Полностью поддерживаю, — сказал я. — Но вам придется эту смелую операцию провести тайно?

Она поморщилась.

— Разумеется. А потом сообщим.

Я всмотрелся в неё с интересом. Суфражистка ещё та, настоящая, полная пыла, жара и звериного энтузиазма. Такие потом потеряются в море одинаково крикливых и злобных баб и бабищ, но эта из настоящих, что бьется за женские права и готова на каждом шагу доказываться равенство с мужчинами.

Слаженную группу подобрать нетрудно и сейчас, да кто тебя, красотка, возьмет? Это потом-потом женщин начнут допускать даже в армию, но сперва в роли санитарок, потом снайперов, операторов дронов, но вот так в ударные группы… только в кино, только в кино.

— Понятно, — проговорил я и улыбнулся ей в лицо, — а вы, конечно, руководитель отряда?..

Была бы она ящерицей, у неё сейчас бы поднялся от затылка и до копчика длинный костяной гребень из смертоносных игл, такая в громадных карих глазах вспыхнула ярость.

— А вас, — почти прошипела она, — это конечно, не устраивает?

Я сдвинул плечами.

— Графиня… вы меня вполне устраиваете. И так устраиваете, и так, и вообще, не поймите меня правильно. Догадываюсь, с детства обучались не только вышиванию крестиком, но и назло родителям дрались с братьями деревянными шпагами. Но кем пойдете в Щель Дьявола? Рукопашным бойцом или барышней с зонтиком?

Она повторила сердито:

— Так что вас не устраивает?

Я сдвинул плечами.

— Если собираетесь пригласить меня, то с женщиной-рукопашницей не пойду.

Она посопела, протыкая меня яростным взглядом, ответила через силу:

— Маг. Маг-воздушник.

— Уровень? — уточнил я.

Ей явно отвечать не хотелось, но я не отмахнулся сразу, как наверняка делали большинство из тех, и она процедила с неохотой:

— Восьмой…

Я сказал спокойно:

— Прекрасно, я думал насчёт десятого. Восьмой вполне для начального уровня.

В её взгляде что-то дрогнуло, даже голос чуть изменился, стал более женственным:

— И что?

— Идея хороша, — сказал я. — Даже для женщины.

Она мгновенно взъярилась, из глаз едва не посыпались искры.

— Для женщины?.. Ах, мы ниже мужчин?

— В лобовой схватке, — ответил я спокойно, — самцы и крупнее, и скорость у нас на двадцать процентов выше. Простите, графиня, но биология не поддается даже суфражизму. И физиология, если вы слышали такое странное слово, против. Это из древнегреческого, был такой язык, на нём говорили древние греки, в том числе Гомер, Алкей, Пиндар, Архилох и великий Демис Руссос… Но вот в дальнем бою вы мужчинам не уступите, признаю.

Готовая взорваться, хлопнула глазами так, что от ресниц пахнуло ветром, медленно выпустила сжатый в груди как на дне Марианской впадины воздух, исподлобья вгляделась в мое лицо.

— Что-то не поняла.

— Вы о древних греках?

— Идите вы на хрен, баронет, со своими древними греками! Что о моем предложении?

Я сказал с обидой:

— Почему так грубо? Эллинская культура древних греков достояние всего человечества!.. Если отбросить греческую любовь и смысловые позывы страстной поэзии Сафо, что опередила время на две тыщи лет и дала зарождение лесби…

Она рыкнула:

— Ещё раз, идите в афедрон со своими греками! Что о моем предложении?

Я мирно сдвинул плечами.

— Да никак. Вы же и на коняке ездите, свесив ножки на одну сторону?

Её глаза полыхнули не гневом, как я ожидал, а победным триумфом.

— Что?.. Я езжу по-мужски!.. И знаю все виды выездки.

— Ого, — сказал я. — Скажите ещё, вольтижировку знаете. А коняк хоть видели?.. Ладно-ладно, аристократки все брешут, но в таком длинном платье даже через порог переступаете с трудом, да и то обеими руками платье приподнимаете и смотрите по сторонам не увидел ли кто вашу лодыжку…

На этот раз глаза блеснули гневом, она повторила с нажимом:

— На коне езжу по-мужски! Ещё не поняли, баронет?

— Слово «баронет», — напомнил я, — вообще-то не ругательство. Значит, в брюках? Или, как говорят нынешние аристократы, в штанах?

Она спросила с высокомерием:

— Этот вопрос снят?

Я кивнул.

— Готов вступить в вашу группу.

Она даже отшатнулась от неожиданности.

— Под командованием… женщины?

Я с полнейшим равнодушием пожал плечами.

— А почему нет? На вас все хлопоты и заботы. А что отряд? Вон Екатерина Великая правила Российской империей и сделала её великой, а Елизавета рулила Англией так, что её правление называли золотым веком. Думаю, справитесь, графиня, вон вы какая злая. Прямо хыщник!

Она в полном обалдении помолчала, потом проговорила с подозрением:

— Если это у вас такие шуточки… баронет.

Я покачал головой.

— Я из Сибири. У нас и женщины с рогатиной на медведя, на конях по-мужски, так что норм. Я впереди, как рукопашник, двое магов позади, а лекарь лечит всех убогих сзаду. И, понятно, бережет вас, вы в самом деле красивая. Я бы вас тоже берег. Ну, если бы вдруг стал богом.

Она сказала с вызовом:

— Командир должен быть впереди…

— Мы что, древние греки? У татар командир всегда позади.

— А вы татарин?

— А кто из нас не татарин? — спросил я. — Поскреби русского — обнаружишь. А то и, тьфу-тьфу! — хазарина, что Киев строили.

— Я не татарка, — заявила она гневно. — Мое предки Лютецию строили!

— Ту, которая потом стала Парижем?

— Именно! Съели?

— Если командир боец ближнего боя, — уточнил я, — то пусть впереди. У рукопашников защита покрепче, а что у мага? Как и у лучника, хороши на дистанции, а в ближнем вас любой вынесет щелчком.

Она некоторое время смотрела испытующе, медленно наклонила голову.

— Неожиданно… но теперь верю, что получится. Только вам, баронет, нужно ещё поупражняться. Вы умелый боец, у нас девочки о вас судачат, но придется убивать… пусть зверей, но я хочу быть уверена, что при виде крови не упадете в обморок.

— А вы? — спросил я в лоб.

Она гордо посмотрела мне в глаза.

— Две недели посещала бойню. Там всё залито кровью, даже мясники и работники.

— И как?

— В обморок не грохнусь.

— И ещё, — сказал я. — Мне вот идтить не в чем. Я человек простой, простодушный, а туда в доспехе и с мечом, а то как же?..

Она смерила меня расчетливым взглядом, нахмурилась. Я оставался спокойным, помалкивал, наконец сказала со вздохом:

— По крайней мере, вы один такой… Надеюсь, один.

Я улыбнулся.

— У вас точно всё есть, вон какая злая. Да и друзья богатенькие буратины, да?

Она с подозрением сощурилась.

— Что за буратины?

— Это латынь, — сказал я небрежно. — У Гомера всё буратины. Так как?

Она сказала через губу:

— Ладно, вас оденут. Будете должны.

— Не пойдет, — сказал я. — За что страдать под вашим гнусным игом?

Она на миг запнулась, посмотрела на меня исподлобья.

— Вообще-то не я буду лидером группы. Нас собирает и снаряжает княжна Глориана.

Я поморщился.

— Бр-р-р… А вы тогда кто?

Она ответила гордо:

— Я её правая рука. Она руководит кружком «За женские права». И нам нужно заявить о себе.

Я едва не отступил на шаг, та надменная морда ледяной королевы очень не нравится. Хотя если возьмёт на себя экипировку, то почему не сходить разок в составе её группы?

— Ладно, — произнес я сухо. — Располагайте мной. Но с вас меч и прочее, что нужно для бойца. Когда планируете?

— В выходные. Через три дня. У мужчин обычно девичья память, запишите себе.

Часть третья

Глава 2

Горчаков у входа в общежитие занял стратегически выгодное положение, отсюда видно было нас с Иолантой, а как только я вернулся, в нетерпении шагнул навстречу.

Его крупное породистое и такое холеное лицо просто полыхает интересом.

— Ну что?

— А ничо, — ответил я равнодушно. — Видишь, не била и даже не покусала. А царапины что, заживут.

Он запнулся, посмотрел с укором.

— И всё-таки, — проговорил он с расстановкой, — я был прав.

— В чём?

— В тебе что-то есть, — заявил он. — Ты хоть понял, кто с тобой изволил общаться?

Я сдвинул плечами.

— Иоланта Анжуйская. Похоже, француженка. Да она и сама так сказала…

Он охнул.

— Так ты не знал? Она дочь короля Рене!.. Властелина Бургундии!.. Она принцесса!

— Ого, — сказал я. — А мне сказала, графиня.

Он смотрел ошалело, потом рассмеялся.

— У неё много титулов. Графиня Прованса, баронесса Ильжа… Но ты в самом деле… сибирский барон из самого тёмного…

Я уточнил:

— Баронет.

— Что? — не понял он.

— Баронет, говорю, — пояснил я. — Это что-то вроде недобарона. Мелкий такой, плюгавенький. Потому не барон, а только баронет.

Он усмехнулся.

— Ладно-ладно, не злись. Не хочешь рассказывать, не рассказывай. Но помни, если что нужно, обращайся. И, да, кстати… на послезавтра ничего не планируй, мы идем на прием к графине Одиллии Кржижановской.

Я дернулся, спросил в изумлении:

— С какого перепугу? В смысле, я тут при чём? Ты понятно…

Он рассматривал меня с насмешкой.

— Ты в Петербурге никого не знаешь, нужно помаленьку заводить знакомства. Но это на втором плане.

— А что на первом?

Он оглядел меня с головы до ног.

— Тебе нужно обтесываться. Приобретать форму… приемлемую для общества. Если ты один и не приемлешь покровительства, к тебе более строгие требования.

Я вздохнул.

— А на хрена?

— А вот чтоб не ронять такие словечки, — ответил он серьёзно, — не вести себя, как в лесу медведь на зимовке. Ты смотришься не совсем адекватно.

Я оглядел себя.

— Что не так?.. Вроде и штаны на мне, и пинджак с кармана́ми…

Он поморщился.

— Брюки, а не штаны! Ты нарочно?.. Неадекватность в том, что иногда ты совсем дикий лапоть, а потом сразу ясновельможный принц на такой высоте, что даже не обращает внимания на свой статус. А в обществе нужна определенность во всём и во всех, понял? Общество — та же армия, у всех свои знаки различия, и каждый знает своё место, как в танце.

Я сдвинул плечами.

— Мне пока рано в общество.

Он довольно улыбнулся.

— Проговорился! Всё-таки собираешься? На своих условиях? Не отпирайся, ты не один такой. Но начинать надо уже сейчас. Сперва появишься в салоне графини Одиллии…

Я наморщил лоб.

— Что-то имя знакомое… И что там делать? Кормят хорошо?

Он с великим укором в глазах покачал головой.

— Это прием, Вадбольский!.. Не столовая, даже не ресторан. Там общаются!.. И, конечно, завязывают связи, укрепляют их, устанавливают полезные знакомства. Мамаши туда выводят дочек на выданье…

— Ага, всё-таки базар?

— Есть и от базара, — ответил он покладисто. — У тебя смокинг хорош?..

— А чё это?

Он закатил глаза в благородном негодовании.

— Вадбольский!..

— А в этом пинджаке низзя?

— Вадбольский, — повторил он с терпением христианского миссионера, что пытается растолковать дикому туземцу тайны Священного Писания. — В светлом неприлично выходить даже на улицу после шести часов вечера! Тебе нужен настоящего чёрного цвета, а не это убожество, что и не поймешь… И не пинджак, как ты говоришь, а вечерний костюм. Ладно, пришлю портного. Назови адрес!

Я отмахнулся с небрежностью римского консула.

— Не парься. Заскочу в галантерейный, куплю штаны и пинджак, только и делов!

Он посмотрел на меня с великим презрением.

— Ни один аристократ… ни один!.. не опустится до такого позора, чтобы покупать в магазине готового платья!

Я вздохнул.

— Ну такой я вот аристократ в лаптях.

Он покачал головой.

— Я скажу своему портному, пошьет за пару суток!

— Здорово, — сказал я. — Но вдруг новую моду создам? И начнут покупать штаны в магазинах?

— Брюки, — поправил он с гримасой отвращения.

— Ну брюки, — согласился я. — А что? Трудно такое представить?

— Невозможно, — отрезал он. — Никогда-никогда благородные люди не будут покупать одежду в магазинах!

— Ну костюмы не станут. — уступил я. — А штаны?

— Брюки, — поправил он, чуть повысив голос.

Я смотрел с интересом, Горчаков не из тех, кто что-то делает из простой благотворительности, как и не из той золотой молодежи, что проводит время в пирушках и забавах, он всегда на что-то нацелен, постоянно работает, всё видит, замечает, анализирует, делает выводы.

— Ладно, — сказал я и добавил, чтобы он не считал меня в каком-то долгу, — если тебе это очень надо. Согласен, чего для хорошего человека не сделаешь… А ты хороший?

Он криво усмехнулся.

— Стараюсь им быть.

— А что за Одиллия? — повторил я. — Что-то имя знакомое.

Он поморщился.

— Откуда знакомое, даже в Петербурге её никто не знает… У неё муж недавно погиб, неудачная дуэль, осталась богатой вдовой, заняться нечем, вот и решила создать собственный салон. Но салон только тогда салон, когда его посещают, понял? А она никто, графинь в Петербурге, как у вас гусей в деревнях. Её знали как жену генерала Кржижановского.

— Значит, её салон не посещают?

— Посмотрим, — сказал он уклончиво, — кто-то да придет, но знатных лиц не увидим, это точно. Но тебе начинать с чего-то надо, а то в приличном салоне сразу опозоришься. Да и нет у тебя в приличные места доступа.

В выходные обычно создаю лекарственные снадобья, Иван продает, появилась первая прибыль, он ликует, но я пока в сомнениях, это не тот бизнес, которым хотел бы заниматься. Ладно, пока что осматриваюсь и обживаюсь, хотя пора, пора…

Горчаков прав, надо выходить, как говорится, в люди. Или в свет, это и есть салоны, где всякий раз проходишь своеобразный экзамен на профпригодность.

А на выходные поход с суфражистками в Щель Дьявола. Тоже в какой-то мере экзамен на мою профпригодность общаться с женщинами высшего круга.

Почитал в зеттафлопнике насчёт салонов, всё просто, хоть и скучно, те же вечеринки с друзьями, только обставлено множеством правил, запретов и ограничений.

В указанное Горчаковым время вышел из дома, ничего страшного, мне тоже можно указывать, он молодец, инвестирует в меня услугами, далеко смотрит парень.

На улице у бордюра как раз остановился автомобиль. Горчаков помахал через открытое окно, водитель всё же вышел, но распахнул передо мной дверцу с заметной неохотой. Не понимаю, как даже слуги видят, что я всего лишь недобарон, на мне же никаких знаков различия!

Понятно, в магазин готового платья я так и не сходил, если уж я курсант элитного училища, названного Академией, то не должен стыдиться принадлежностью к нему.

Согласно уставу, подписанному самим самодержцем Государем Императором, я вышел к Горчакову в полной форме: однобортный чёрный мундир с высоким красивым суконным воротником, красными погонами и золочеными пуговицами с орлом. Брюки навыпуск с красным кантом, чёрное драповое двубортное пальто офицерского покроя и гвардейский тесак на лакированном белом кожаном поясе с золоченой бляхой, украшенной орлом на передней части.

Горчаков оглядел меня с непонятной усмешкой, покачал головой.

— Вадбольский… все стараются показать себя взрослыми офицерами, а ты подчеркиваешь, что ещё вьюнош нежного возраста… Ладно, главное — веди себя прилично. Там же будут люди!

Я сел к нему на заднее сиденье, он косится с недоверием, а я спросил наивно:

— А как это прилично?

Он вздохнул.

— Вести себя культурно. Понял?

— Ага, — сказал я и вытер нос рукавом. — Не рыгать слишком громко, коз из носа о скатерть если и давить, то молча.

Он содрогнулся.

— Вадбольский!

— А что? — спросил я. — Я ничего. Но если человек ведет себя прилично, он что-то задумал. Ты так не думаешь? Странно, ты мне показался человеком, который всех подозревает. А я вот веду себя, естественно, чтобы не шокировать окружающих сверхвысоким уровнем палеозойской культуры Восточной Сибири.

Он вздохнул так, словно встащил до середины горы груженый валунами воз и с тоской смотрит на далекую вершину.

— Ну да, ну да, — ответил он с сарказмом. — А вот мне кажется, ты ведешь себя так, словно попал на разудалый вечер к цыганам, где песни, пляски и медведи.

— Что, в самом деле? — спросил я. — Гм, а я считал себя очень серьёзным человеком. Спасибо, Сашок, есть над чем подумать.

С четверть часа ехали в молчании, я думал о Проходах, дело даже не в суфражистках, они сами по себе величайшая загадка, никогда раньше тёмная материя себя никак не проявляла, а сейчас вот…

Ну да, ребята из Института Пространства-Времени помогли экспериментами. Слухи были, что у них то ли собственный термоядерный реактор пашет с настройками квантового компьютера, то ли квантовый комп работает безостановочно, подпитываясь мощью термояда, но факт в том, что да, тёмную вселенную обнаружили и даже вроде бы раскололи атом тёмной материи, да только щепки ударили и по безвинным грибам…

Горчаков взглянул на меня с сомнением.

— Подъезжаем. Палец из носа можешь вытаскивать.

Дворец графини освещен ярко и празднично, В холле нас встретила сама хозяйка, красивая молодая женщина с холеным лицом и ледяным взглядом, который она старалась уравновесить доброжелательной улыбкой.

Зубы у неё красивые, отметил я, ровные и блестящие, как жемчужины, спина прямая, что ещё больше подчеркивает её заметно выступающую из корсета немалую грудь, и вообще напомнила хищного чёрного лебедя, то ли из-за мощного бюста, то ли из-за грациозно плавных и, как показалось, опасных движений корпуса, надменного поворота головы.

— Графиня, — сказал Горчаков, она улыбнулась ему и протянула руку, он грациозно поцеловал её, — мы счастливы…

Она обратила взгляд на меня, Горчаков сказал весело:

— Позвольте представить моего друга баронета Вадбольского!.. На первом курсе, как и я, но уже успел стать очень приметным в Лицее… да вообще его отметили как все курсанты, так и преподаватели!

Я поклонился, графиня и мне протянула руку, но уже без улыбки, взгляд холодный и оценивающий, так же прохладно произнесла:

— Добро пожаловать, баронет. Князь вам покажет салон, а я, извините…

Она поспешила к новым гостям, что уже входят в холл, а Горчаков ухватил меня под локоть и повел в огромную гостиную.

Я уже представлял, что такое светские салоны, хозяева должны из всех сил показывать своё богатство и роскошь, чтобы гости чувствовали себя уютно.

С порога моментально охватил взглядом гигантскую гостиную, мебель, обстановку и гостей, чтобы не попасть впросак, здесь каждая деталь на месте и старательно работает на имидж хозяйки.

Вся мебель, украшения стен, ковры — всё в светлых тонах, расцветки только розовые, что и понятно, хозяйка — женское существо, частично бежевые и даже алебастрово-белые. Даже столы и стулья, на что уж привычно к благородному тёмно-коричневому цвету, здесь светлые, коричневый оттенок едва заметен. Потолки высоки как в церкви, там три агромадные люстры, всё залито ярким светом, ожерелья и прочие драгоценности на женщинах переливаются радужными огнями, благодаря свету и легким тонам создается ощущение легкости, открытости и хорошего настроения.

На столах и столиках изящные часы заграничных мастеров, расписные шкатулки с причудливыми барельефами и украшенные золотом, изящные безделушки непонятного мне назначения.

Молодцы, подумал я одобрительно. На что уж я равнодушен к такому, но уже ощутил камерную атмосферу, дружелюбие хозяйки и великосветскую приятность собравшихся гостей.

Безделушки, как я понял, как раз для того, чтобы брать в руки, осматривать, заводить о них нейтральные разговоры, можно даже с женщинами, ибо действует правило, по которому можно понять корректен ли мужчина с женщиной: если после двадцати свиданий они ничего не знают друг о друге', то мужчина ведет себя корректно. Ну, а женщина… впрочем, её мнение неважно.

Горчаков отошел пообщаться с двумя дамами, но я постоянно ловил на себе его настороженный и в то же время просительный взгляд, дескать, веди себя, как люди, прошу тебя.

Сама огромная гостиная неспешно заполняется пышно одетыми женщинами и мужчинами в строгой, но безумно дорогой одежде. Как мне показалось, хотя люди разные по возрасту, но из одинаковой прослойки, все бароны, пара виконтов, и пока ни одного графа. Как, впрочем, из князей тоже только Горчаков, у него салоны повыше классом, а сюда прибыл, чтобы впихнуть меня, чём-то его сильно заинтересовавшего.

Появилась баронесса Виолетта Валери, очень милая и женственная, сразу же вытащила из нарядной сумочки спицы и начатую работу по вязанию, улыбнулась всем и принялась быстро-быстро перебирать этими металлическими штуками.

Постепенно общество разбилось на три группки, в центре одной была как раз эта милая Виолетта, она ещё и очень мило щебечет легким весенним голоском, другую составили мужчины возле одной из картин, но обсуждают так негромко и вяло, что я не стал вслушиваться

Третий кружок собрался вокруг престарелой дамы в кресле, слушают её внимательно, хотя и со скукой на лицах.

Сама хозяйка салона неспешно переходит от одной группки к другой, на её плечах задача создать уют для всех, а также условия для непринужденного общения приглашенных… ну, безродного баронета можно не считать, его зачем-то привел князь, но для князя салон открыт всегда, а баронет личного приглашения не получит, ясно.

Горчаков подошел ко мне лишь однажды, завидев как я направился было к двум молодым женщинам, весело чирикающим возле небольшого столика, то ли для карт, то ли для выпивки.

— Стоп-стоп, — сказал он тихо, — не гони лошадей, нам некуда больше спешить… В том смысле, что вечер только начался, а эти барышни тебе не по зубам.

— А чё в них не то? — спросил я.

— В тебе не то, — напомнил он. — Они, конечно, хороши, но их родители очень уж старомодные люди. Вон видишь две пожилые дамы? Те с этих девиц глаз не сводят.

— И что?

— Это их тетки, — пояснил он терпеливо. — А родители люди не только состоятельные, но и во властных структурах. Если сочтут, что их дочкам нанесен хотя бы малый ущерб, тебе сразу лучше зарыться в самую глубокую крысиную нору и не показываться оттуда до конца жизни.

— Понял, — сказал я озадачено. — Хрен с ними.

Да и зачем это мне? Вообще-то знаю, зачем, это нужно, но больно скучно и как-то не за что уцепиться. Даже потрахаться не светит, хотя молодых женщин много, но что-то не вижу здесь суфражисток.

Пора сваливать. Горчаков пусть остается, поймаю извозчика, на центральных улицах они всегда дежурят в виду богатых домов.

Мимо с обаятельной улыбкой проходила хозяйка, величественная и безукоризненная, в чистейшей алебастровой коже, только под самим подбородком слегка провисает, образуя ещё не складку, но некие пролегомены к ней.

Я поклонился и сказал превежливейшим голосом:

— Спасибо за прекрасный вечер, графиня, и так бесконечно жаль, что вынужден откланяться. Дела, дела…

Она ответила с некоторым облегчением:

— Рада что вам понравилось… баронет

Руку на прощанье не подала, а я, прежде чем отступить и направиться в сторону выхода, сказал с сочувствием:

— Ваша светлость, у вас сильно болит голова… Я вам сочувствую.

Она бледно улыбнулась, но спросила с вялым интересом:

— Вы лекарь?

— Нет, — ответил я, — но случайно сведущ в лекарском деле. Признаки мигрени заметить нетрудно тому, кто знает её симптомы.

Она улыбнулась, но я видел, что далось ей это с усилием.

— Мигрени часто мучают женщин.

Я сказал тихо:

— В лавке моего лекаря есть средство…

Она вздохнула.

— Лекари говорят, от мигрени ничего нет.

И ещё лет двести не будет, мелькнула мысль, не знают даже, почему она и от чего. А когда найдут причину, решение окажется очень простым. И сразу десяток способов от.

— Хотите, — предложил я, — пришлю?.. Всего один глоток, мигрень отступит на неделю точно.

Она с недоверием в глазах покачала головой.

— Какие-то сибирские тайны?

Я сказал шепотом:

— Только никому ни слова. Не хочу, чтобы меня воспринимали, как лекаря. Я боевой баронет, гроза медведёв, а лекарь как бы и не человек вовсе.

Она медленно наклонила голову, не спуская с меня пристального взгляда.

— Не скажу. Как видите, хватаюсь за соломинку.

Я поклонился и покинул гостиную.

Часть третья

Глава 3

Следующий день потратил на составление настойки, что глушит мигрень, ночь перегонял и отстаивал, получилось прозрачной жидкости грамм на двести. Отыскал подходящую емкость с вензелями и украшениями на боках, стеклодувы изобразили нечто вычурное, заткнул притертой пробкой и вручил Ивану.

— Доставь лично, не доверяю курьерам. Слишком важно. Денег не бери! Скажи, подарок графине Кржижановской от баронета Вадбольского. Вот адрес.

Он сказал понятливо:

— Всё сделаю, ваша милость. Услуга дороже денег.

Я кивнул, он поклонился и отбыл. Уже поднявшись в лавку, подумал, надо было вызвать хотя бы извозчика, а то пешком побежит через весь Петербург, всё экономит хозяйские деньги.

Близятся выходные, я всё думал насчёт похода в Проход. Сам по себе он ни к чему, я и сам могу сходить, но стоит, как говорит настойчиво Горчаков, присматриваться к окружающим и заводить знакомства.

Обо мне сложилось странное мнение, совершенно несправедливое, нужно потихоньку менять. Как догадываюсь, если рейд возглавит княжна Глориана, то и участники будут из её кружка суфражисток. Надеюсь, более женственные и раскованные. А я им расскажу не только о «Вольностях дворянства», что обнародовала императрица Екатерина Великая, но и «Вольностях женщин», что проповедовала Клара Цеткин.

В пятницу на перемене увидел Иоланту во дворе, уловил её едва заметный кивок, торопливо направился к ней.

Она тут же отвернулась и пошла медленным прогулочным шагом, в руке зонтик от осеннего солнца, я догнал, хотел было взять у неё зонтик и нести над нею, но не знаю, не покажется ли это недопустимой вольностью и нарушением этикета, потому просто пошел рядом, даже не глядя в её сторону.

— Вы готовы? — спросила едва слышно.

— Голому собраться, — ответил я бодро, — только подпоясаться!

Она сказала кисло:

— Намекаете, что у вас нет достойного оружия? Да, тесак не совсем то… Но я же сказала, готова оплатить вам меч и доспех.

— И сапоги, — напомнил я.

Она поморщилась.

— И сапоги, конечно. Завтра привезут.

Повернулась, собираясь величественно удалиться, я сказал предостерегающе:

— Эй-эй! Это чё такое? Без меня меня женили?

Она резко развернулась.

— Что не так?

Я покачал головой.

— А если броня не налезет? Или будет спадать? А меч если не по руке? Мужской мир — это не вышивание крестиком!

Она поморщилась, несколько мгновений думала, морща белый ровный лобик.

— Что вы хотите? Чтобы я поехала с вами и оплатила?

Я фыркнул.

— Зачем вам позориться с таким нищебродом?.. Я выберу, вам пришлют счёт. Только оплатить! А ваших карманных денег хватит, чтобы купить весь магазин.

Она посмотрела испытующе, снова помедлила, я уже думал, что предпочтет ехать со мной, а то вдруг найду где-то оружие с рукоятью из чистого золота, да ещё с бриллиантами по эфесу, наконец замедленно кивнула.

— Хорошо. Только магазин выберу я.

— Идет, — сказал я. — Вы местная, да ещё женщина, все подворотни знаете.

Она уже не дергается, хотя вижу как выворачивает от моих слов и моего простецки наглого вида либерала и демократа.

— Записывайте, баронет. Улица Бертольда Брекета, дом семнадцать, оружейная лавка «Добрый человек из Сычуани».

— Запомнил, — ответил я. — Ждите, ваше высочество, чек. Команда уже готова?

Она слегка наклонила голову, тут же развернулась и пошла в другую сторону. Я понял, что разговор окончен, о чём ещё могут говорить мужчина с женщиной с такой чудовищной пропастью в их сословных рангах?

Прекрасно, одним камнем двух зайцев, хотя зачем зайцев, милые смешные зверьки, а вот оружие и доспехи за чужой счёт, очень даже. Принцесса не обеднеет, а я начну устанавливать хоть какие-то полезные знакомства. Надеюсь, начну.

Не думаю, что Иоланта не могла бы оплатить доспех и оружие подороже, но сюда отправила явно из вредности или по указу Глорианы, что ревниво следит, чтобы мужчины не наглели, а то совсем женщин не уважают и за людей не держат.

Оружейная лавка на краю города, вывеска на одном гвозде, две ступеньки к двери, и обе со сколотой от старости плиткой.

Я дернул на себя дверь, внутри магазин невелик, от порога до прилавка всего два шага, толпой не зайдешь, а хозяин дремлет в кресле, на жуткий скрип двери нехотя приподнял голову и чуточку приоткрыл один глаз.

— Драсте, — сказал я громко. — Это у вас за спиной на стене что, оружие?.. Что-то какое-то не весьма так…

Он спросил неприязненно:

— Молодой человек, вы покупать пришли или от дождя укрыться? Так в Петербурге всегда дожди, привыкайте.

Ишь ты, и этот сразу определил, что я не петербуржец.

— Покупать, — ответил я. — Если есть что покупать. Мне нужно самое лучшее, что у вас есть, мечи, доспехи и всё прочее, что нужно для похода в Проход.

Он хмыкнул.

— В Проход? Какое громкое заявление…

— Я покупатель, — напомнил я. — Плачу, не глядя. Ну, почти. У вас в самом деле есть мечи?

Он с кряхтением поднялся, с трудом разогнул спину. На меня посмотрел, как на врага, а не человека, с которого можно содрать деньги.

Я смотрел, как он на некоторое время скрылся в подсобке, оттуда вынес три меча и с металлическим лязгом выложил их на прилавок. Я поморщился. Начиная с поезда видел мечи получше и даже намного лучше, вот же Иоланта зараза, тут не экономией пахнет, а прямым издевательством.

— Выбирайте, — предложил он.

— Это всё, что есть?

— Это лучшие. Остальное явно проще, но если вам нужно подешевле…

Я сказал гордо:

— Деньгами я не ограничен! Ну-ка, что это за хрень…

Я брал их по очереди, один сразу отложил, сам меч неплох, но со смещенным балансом, второй получше, но на лезвии слишком много зазубрин, а третий как раз по руке, хотя выглядит слишком простецки.

Он следил за моим лицом, сказал равнодушным голосом:

— Лучше этот. Все три не новые, понятно, зато проверенные.

— Беру, — сказал я и сразу добавил: — Вот адрес, туда отправите чек на оплату. Там люди толстые и злые, но богатые.

Он усмехнулся.

— Как насчёт доспеха?

— Да, — сказал я, — хорошо бы, но потом. Сейчас лучше широкий пояс с кольцами. И перевязь с гнездами для ножей, хотя у меня там будут не совсем ножи.

Он сказал саркастически:

— Какой храбрец!.. В броннике ещё как-то спастись можно. Правда, удирать проще налегке.

— Вот-вот, — подтвердил я. — Я самый быстрый бегун, когда пахнет жареным. И вообще прибегаю первым, когда жрать зовут.

В пятницу после занятий я вышел во двор, даже ноги подрагивают от неясного предвкушения чего-то особенного, сразу увидел как из женского корпуса вместе с гурьбой чинно одетых девушек вышла Иоланта.

Вместо того, чтобы вместе со всеми устремиться к выходу, она отошла в сторону, отыскала взглядом меня. Несколько девушек, окруживших её, начали оглядываться в мою сторону, пошептались и покинули принцессу.

Я уловил едва заметный кивок, расценил как приглашение, поспешил на их сторону.

Она смотрит холодно и надменно, как ей кажется, но мордочка слишком живая и веселая, то ли дело лидер из кружка суфражисток, Глориана, этой не нужно притворяться, она вся ледяная глыба, даже не знаю, что её заставит улыбнуться, разве что публичная казнь сотни самых красивых мужчин?

— Ваше высочество, — произнес я, приблизившись.

— Поторопитесь, баронет, — произнесла Иоланта холодно и величаво. — Глориана уже отправилась за одеждой. А как у вас?

— Вообще-то всё при мне, — сообщил я.

Её красиво изогнутые брови приподнялись, она сказала с сомнением:

— Ну ладно, вам виднее.

Мы пошли в сторону выхода из Академии, пересекли широчайший двор, но у ворот двое охранников сдвинулись, загораживая нам дорогу.

— Прошу прощения…

При этом смотрят на меня, я же самец, не может женщина вот так взять и выйти во внешний мир одна, её должны сопровождать либо пожилые тетки, либо самец, всё-таки это наш мир, самцовый.

И у меня бы не спрашивали пропуск, будь я один или с приятелями.

Иоланта вытащила из сумочки бумажку с гербом и печатями.

— Вот пропуск.

Страж взял, посмотрел, чуть ли не понюхал, буркнул недовольно:

— Вообще-то покидать заведение не положено. Ещё занятия не кончились.

— Завтра выходной, — отрезала она. — Чего вдруг сидеть двое суток, когда можно съездить к родителям?

Он сказал со вздохом:

— Ну если к родителям…

На той стороне на парковочной площадке нас ждал сюрприз, во всяком случае для меня: автомобиль на высоких колесах.

Водитель вышел навстречу, крупный, могучий, явно ещё и телохранитель, почтительно распахнул дверцу.

Иоланта сказала мне повелительно

— Садись к нему вперед.

— Конечно-конечно, — сказал я поспешно и крайне почтительно. — Я же рылом не вышел ехать с вашим высочеством. Если сказать очень вежливо, не настолько ещё суфражистичен.

Она зыркнула зло, но не ответила, села сзади, водитель захлопнул дверцу и вернулся на своё место. Я опустился на соседнее с ним, всегда предпочитаю ехать впереди, не понимаю этой страсти корчить из себя толстых и важных на заднем сиденьи.

Ехать пришлось около часа, сперва выбрались из города, потом долго перлись по раздолбанной дороге, где больше всего следов от тележных колес, причем таких, словно возили гранитные глыбы на памятник Аменхотепу.

Ещё час петляли по не то проселочным дорогам, не то звериным тропам, наконец и я увидел впереди ещё один автомобиль. Когда приблизились к нему, оттуда вышли две девушки, одна рослая, как валькирия, волосы убраны под металлический шлем, с холодным высокомерным лицом, вторая с виду попроще, ростом ниже, чуть полнее подруги.

Обе в элитной броне с головы до ног, обвешанные защитными кольцами, браслетами, артефактами на поясе и даже закреплены на шлемах.

М-да, мелькнуло у меня завистливое, в их бронниках можно драться с целой армией.

Из автомобиля я вылез первым, Иоланта дождалась, пока водитель заглушит мотор и откроет ей дверцу, вышла грациозно и с достойной царицы морей надменностью.

— Приветствую, — произнесла она тем не менее приветливо, я понял, что здесь все аристократы высшего разлива, кроме одного из сиволапых, но тоже как бы из благородного сословия, хоть и сиволапого, да, очень даже сиволапого.

Девушки ответили достаточно звонкими и чистыми голосами, а я ожидал мощный рев воительниц:

— Привет, Иоланта…

— Хорошо выглядишь, Иоланта…

Она сказала светло:

— Минутку, сейчас переоденусь…

Она снова нырнула в автомобиль, аристократки с ленивым интересом рассматривали меня. Та, что повыше, сказала через губу:

— В кафтане? В Щель нужно в панцире. Без хороших доспехов там делать нечего.

Я вздохнул.

— Я слабый, мне тяжеловато.

Она сказала с презрением:

— Что за мужчина?

— Мельчаем, — согласился я. — Но суфражизм нас спасет.

— Баронет… а вы уверены, что сможете пойти впереди?

Я сдвинул плечами.

— Кто в этой жизни в чём-то уверен? Я вот уверен только в неизбежной победе суфражизма, разве этого недостаточно?

Они переглянулись, валькирия вздохнула, её подруга просто горестно вздохнула. Если от первой просто веет стужей, то вторая посмотрела с некоторой симпатией, как смотрят на голодного щенка или осиротевшего котенка.

Иоланта копалась долго, словно перемеряла все бальные платья, наконец вынырнула уже в хорошо подогнанных латах, ни единого зазора, в шлеме с коническим верхом, это чтоб удар по голове ушел по касательной, из-под лат кольчужная сетка опускается чуть ниже колен, зато сапоги с металлическими накладками закрывают и колени.

— Ура, — сказала она счастливым голосом, — наконец-то мы собрались!.. Глориана что-то задерживается. Знакомьтесь, баронет Вадбольский, рукопашник, пойдет впереди. Это графиня Сюзанна Дроссельмейер, маг, мы с ней подстраховываем баронета, а за нами пойдет графиня Анна Павлова, она у нас очень перспективный лекарь

Очень перспективный, понятно, значит сейчас ещё не очень. Ладно, я знаю не только на что иду, но и куда иду. Так что с кем иду не так важно.

Дроссельмейер, это та, что валькирия, вытащила из багажника автомобиля ружьё, подала Иоланте, себе достала ещё одно. Ружья, на мой взгляд, похожи больше то ли на пищали, то ли на мушкеты, такие заряжаются с дульной стороны, а стреляют как пулями, так и картечью.

На моих глазах Дроссельмейер умело зарядила оба устройства крупными металлическими пулями, такими можно слона свалить, жаль только, что перезаряжать будут до утра. Явно в её родовом имении куча слуг и гувернеров показывали не только как танцевать менуэт, но и как обращаться с оружием, такая вот блажь у высокородной графини.

Ну, пищаль так пищаль. От неё пошли слова «пистоль» и «пушка», а у этих суфражисток почти ружья, что значит хорошо быть богатым, всегда получаешь все новейшее и лучшее.

Я раньше всех услышал приближение автомобиля, повернулся в ту сторону.

Иоланта сказала с живостью:

— Глориана!

— Начальство не опаздывает, — сказал я с почтительной иронией, — начальство задерживается.

Часть третья

Глава 4

Автомобиль Глорианы выглядит как бронепоезд, устрашающе огромный, но некстати украшен золотыми вензелями, гербами и золотыми ручками даже там, где, на мой взгляд, и открывать нечего.

Водитель выскочил и угодливо распахнул заднюю дверь. Глориана вышла, блистающая доспехами и надменная, с коротким мечом на перевязи. Голову закрывает металлический шлем с золотыми насечками и даже с драгоценными камешками, а ноги укрыты изящными сапогами, где кожи почти не видно из-под плотно прилегающих одна к другой пластин.

Блестящая синеватой сталью кираса укрывает тело от горла и до пояса, под ней ещё и кольчуга, что прячет руки по самые запястья, а из-под кирасы опускается до колен, касаясь верхушки сапог.

Она коротко ответила на приветствия графинь, затем обратила царственный взор на худородного баронета.

— Вадбольский, — произнесла она холодно и надменно, — почему оделись, как цирковой арлекин?

Я оглядел себя, растопырил руки, повращал кистями.

— А чё, нигде не жмет, не давит!.. Меч её высочество мне изволили купить, спасибо, век буду помнить и кланяться. Правда, говно полное, но и за то спасибо, могли и того не дать, вы тут все жадные, по глазам вижу, то есть, хозяйственные… Ну ладно-ладно, бережливые и хозяйственные, как Отечеству и надобно. Кому-то крупно как бы повезет с такими женами.

Она прошипела зло:

— Хороший меч нужно ещё заработать!.. А где доспехи?

— Доспехи? — удивился я. — А чё это?.. А-а, понял. О доспехах речи не было. Иоланта сказала меч, вот и купил меч. Я такой послушный, такой послушный!.. А без доспехов я вылитый спартанец, они никогда не строили стен вокруг города! Вот посмотрите, ваше высочество, в профиль?

Она почти выплюнула:

— Баронет, вас прибьют сразу же у входа!.. Хотя ладно, пусть. Пока вас звери будут кушать, мы привыкнем к темноте, осмотримся.

— К темноте?

Она посмотрела, как на идиота.

— Вы и об этом даже не знаете?

— Где сама Щель Дьявола? — поинтересовался я.

Иоланта, как организатор, взяла на себя роль и наставника дикого сибиряка.

— Вон там за верхушками деревьев крыша башни, видите, баронет?.. Это форт. У них отметимся, там запишут наши данные… ну, это затем, чтобы родителям или ещё кому сообщить, если не вернёмся. А дальше всё, пару сот шагов, и можно нырять!

Я буркнул:

— Надеюсь, не в воду? Не люблю жопу мочить, я не Одетта.

Все дружно поморщились, кто такая Одетта не знают, вдруг что-то непристойное, Глориана молча пошла в сторону башни, трое орлиц двинулись следом.

Я потащился сзади, мы же на гражданке, а как выйдем в опасную зону, то вперед Томми Аткинс, вперед!

Что они там говорили стражам башни, не слышал, может быть дали взятку, по крайней мере прошли пост мы быстро и без помех.

Я первым подошел к Проходу, всеми фибрами чувствую чужой мир, где даже физика другая.

За спиной послышались шаги, но остановились за моей спиной. Если и рисковать, то, понятно, простолюдином. А рядом с графинями даже барон простолюдин, а что уже говорить о каком-то баронете из глубинки?

— Я делаю малый шаг, — сказал я торжественно, — но это великий шаг человечества во славу суфражизма и её величайшего лидера — Глорианы Бесстрашной!

И торопливо шагнул через грань миров, пользуясь тем, что все трое ещё не сообразили, дать пряник или прибить на месте.

Оглушающая тьма даже не навалилась, а обрушилась, как мраморный потолок Елисеевского дворца, вдавила моментально, и так же быстро рассеялась спасибо моему аугментированному зрению.

В любой тьме вижу так же хорошо, как и днём, только цвета иногда пропадают, так же четко зрю в тумане, в снегопаде, теперь стало понятно, почему Глориана сказала, что пока меня будут есть, они успеют осмотреться.

И стало понятно количество их защитных артефактов. Большинство их них нужны именно для того, чтобы защищать их, пока застынут в темноте, ничего не видя и не слыша.

Я сделал пару шагов вперед, чтобы не стоптали, если сразу ломанутся следом, чего ждать от женщин, даже ещё суфражисток. Мир вижу в чёрно-белом, но сосредоточился, и снова всё обрело краски. На самом деле здесь слишком много жёлтого цвета, как на мой вкус художника и знатока древнегреческой поэзии: песок, камни, бесконечная пустыня песчаного цвета и даже небо, затянутое жёлтой завесой взметённой ветром песчаной пыли.

Белое палящее солнце висит в странно белом небе, вокруг песок и камни. Оглянулся, за спиной всего в шаге что-то вроде входа в пещеру, тёмную и мрачную…

Ах да, это же вход, откуда я пришел, и куда нужно будет вернуться. Чуть ли не на цыпочках продвинулся вперед, сердце барабанит во всю, я же в чужом мире, здесь всё иначе, как бы вселенная не строила всё по одной геометрии, но здесь и геометрия наверняка иная, иначе что за другая вселенная, иные пространственные координаты…

Повертел головой, вроде бы всё из привычного мира. Человек за свою эволюцию настолько всего насмотрелся, столько раз протискивался через всякие бутылочные горлышки, уже ничему не удивляемся, хотя на самом деле удивляемся, иначе бы хрен выжили.

Все мы дети одной-единственной женщины, митохондриальной Евы, и я сделаю всё, чтобы эволюция на мне не закончилась.

Дрон успел полетать расширяющимися кругами и сообщил, что крупных форм жизни не обнаружено, а мелочь слишком слаба, чтобы даже прокусить мою шкуру, любой комар обломает хобот.

За спиной скрипнул песок. Я, не оборачиваясь, видел глазами дрона, что первой в неизвестный мир вошла Глориана, следом Иоланта, а уже потом Павлова и Дроссельмейер.

Все трое замерли, видно как насторожено прислушиваются к звукам, глазами беспомощно хлопают, для них кругом темнота, темнота кромешняя…

— Всё в порядке, — произнес я подбадривающе, — Суфражизм победит!.. Здесь пока ничего. Афтефакты защищают только от блевоты?

Иоланта ответила с негодованием, глядя в мою сторону, но пока меня ещё не видя:

— Нет, от слепоты тоже… Погоди, через минуту будем в норме… Вот, я уже вижу вас! Чего улыбаетесь, наглец? У меня что, помада размазалась или тушь потекла?

— И я рад вашу светлость видеть, — ответил я дипломатично, — и даже зреть, содрогаясь от умиления.

В темноте и головокружении, как уже знаю, приходится приспосабливаться где-то полчаса, пока организм перенастроится, но этот период удается сократить благодаря мощным снадобьям.

Группе Глорианы пришлось бы полчаса в темноте терпеть головокружение, когда мир переворачивается с ног на голову и обратно, а кому-то ещё и поблевать, тоже мало радости. Думаю, этот поход влетел им в копеечку, такие зелья, как слышал, стоят баснословно дорого.

Глориана смотрит на мир с прежним брезгливым выражением, словно хочет сказать, чтобы этот убрали, а подали другой, поинтереснее, У Дроссельмейер то же выражение лица, что и при встрече со мной, только Анну Павлову сперва даже повело, она ухватилась за Сюзанну. Та пару раз даже хлопнула длинными ресницами, стараясь быстрее приноровиться к чужому миру, артефакты мигают на ней, как на новогодней елке, она повела аристократическим носом и сказала с великолепным высокомерием:

— Пхе… А где бедуины?

Голос её прозвучал чисто и звонко, но в тоже же время с аристократической отстраненностью.

Графиня Анна Павлова приходит в себя дольше подруг, но сразу же с не менее аристократическим видом поинтересовалась:

— А кто есть бедуины?

— Это на верблюдах которые, — пояснила графиня Сюзанна Дроссельмейер так благосклонно, что я представил её на верблюде в пробковом шлеме, с трубкой в зубах и томиком Киплинга в правой руке.

Глориана быстро прошла вперёд, огляделась, скомандовала:

— Дорогу обратно запоминайте все! Вон по тем камням, самые крупные… и та дальняя скала может быть ориентиром!

И всё же сердце мое не утихает, даже ладони вспотели. Другой мир, пусть даже часть нашего, но, блин, в туманный день с моросящим дождем очутиться то ли в жарких Каракумах, то ли в знойной Сахаре с её сухим прокаленным воздухом!

— Э-э, — сказал я осторожно, — дамы-с… Соблюдаем воинский… или походный порядок. Я впереди, а вы меня как бы спасаете… Я вам ещё пригожусь… ну, как зайчик Ивану Царевичу.

Я двинулся вперед осторожно, потом всё увереннее и быстрее. Чувства показывают, что пустыня мертва, не вижу даже муравьев, а те шмыгают везде, только раскаленный воздух, обжигающий легкие…

Песок крупнозернистый, держит хорошо, редко где ноги погружаются даже по щиколотку, много камней, от них и от песка пышет жаром.

Меч я на всякий случай держу в руке, всё-таки пустыня не может быть безжизненной вся. Жизнь штука цепкая, найдет нишу, а не найдет, то сделает…

В сознание чуть кольнуло, я встрепенулся, вот уже секунды три обостренные чувства говорят, что здесь живое точно есть, и это живое приближается. Я подключил тепловое зрение, в этом мире почти бесполезное, но всё же уловил то ли в песке, то ли под ним размытый силуэт размером с мою руку, что неспешно двигается в нашу сторону.

Да, под песком, уже достаточно близко, но замедлился, словно неведомый хищник готовится к прыжку.

Я вытянул руку.

— Вон там щас выскочит!.. Цельтесь!

Графиня Дроссельмейер изрекла высокомерно:

— Там никого! Даже мухи подохли…

Песок взметнулся, из центра вихря выметнулось продолговатое ярко-жёлтое тело с распахнутой зубатой пастью. Целью была явно замешкавшаяся графиня, у которой даже мухи подохли.

Дружно грохнули ружья Иоланты и Глорианы, а я рубанул ящерицу мечом, ухитрившись попасть в верхней точке прыжка. Она рухнула на песок, я пригвоздил её мечом, а обе суфражистки, отбросив ружья, принялись рубить с неженской яростью… или с очень женской, наконец разделали на куски, после чего, ошарашенные и донельзя счастливые уставились друг на друга.

— Мы победили!.. Мы сразили хищника!

— Ужасного хищника, — поддакнул я.

Вообще-то ящерица размером с варана. А это такой гад, что жрёт не только себе подобных, но и нападает на людей, так что хищник в самом деле сволочь, бить надо. Да ещё с такими зубищами.

Глориана обернулась ко мне с подозрением в глазах.

— Как вы учуяли, баронет?

Я сказал хвастливо:

— У нас в Сибири вот так ведмеди подкрадываются!.. Снега у нас, знаете, ваше высочество, какие! Бывало, так навалит, что только трубы пырчат. Нам без чутья никак, вот такие мы чуткие и чувствительные в разных местах.

— Дикари-с, — процедила графиня Сюзанна брезгливо.

— Мужчины ближе к природе, — сказала графиня Анна с ученым видом. — Они сами ещё животные.

— Да, — согласился я. — Вот так и хватают кого за ногу, кого за между ног.

Дроссельмейер содрогнулась всем телом, доспехи жутко зазвенели, заскрипели, а графиня Анна забрала у Глорианы ружьё, села прямо на большой валун и, вытащив из сумки пули и мешочек с порохом, принялась торопливо перезаряжать ружжо.

Глориана с Иолантой взобрались на самый крупный камень и, поддерживая друг друга, царственно озирали окрестности.

— Пока ничего, — сказала Иоланта без уверенности, а Глориана обернулась ко мне и скомандовала:

— Вадбольский, вперед!

Я дернулся, готовый ответить не как женщине, а суфражистке, ишь команду подает, как я своему доберману, ещё бы сказала «фас», но смирился, всё-таки женщина, чего с дуры взять, а если ещё и суфражистка…

— Гав! — ответил я бодро. — В смысле, пошел, пошел…

За мной на некотором отдалении двинулись все четверо плотной кучкой, хотя Глориана, надо отдать должное её отваге, то и дело вырывалась вперед. Но я жестом напоминал, что верховный хан должен со спины смотреть на своих починенных, оценивать и понимать кого куда и чем.

Вскоре ощутил сразу с двух сторон нечто живое, а потом тепловым зрением рассмотрел, как под толщей песка в нашу сторону двигаются две продолговатые тёмно-красные тени.

— Две цели на час десять, — сказал я. — Приготовьтесь…

Графина Павлова поинтересовалась красиво и высокомерно растягивая слова:

— Что за странные сибирско-медвежьи термины…

Глориана смотрела на меня в упор, не понимая, а графиня Дроссельмейер сказала сварливо:

— Вы не умничайте, баронет, или пальцем показать не в состоянии после ваших мужских перепоев?

Часть третья

Глава 5

Я показал пальцем, даже не стал проверять, чистый или нет, времени не осталось, в тот же момент песок там взлетел, словно подброшенный взрывом.

Взметнулось светло-жёлтое тело, неотличимое по цвету от песка, зубатая пасть устремилась к ногам графини, но мой меч с силой и ускорением рубанул прямо в полете.

Обезглавленное тело рухнуло в песок. Я развернулся, указал пальцем в другую сторону.

— Вот ещё…

Вторая прыгнула, тоже целясь почему-то графине в то же место, но грохнули ружья Иоланты и Глорианы, мощные свинцовые заряды ударили ящерице в бок и сместили с траектории.

Она рухнула на песок, а там добил я, но при последнем ударе меч хрустнул. В моем кулаке осталась рукоять с коротким обломком, а остальное застряло в спине ящерицы.

Анна Павлова тяжело дышит, словно пробежала версту, спросила хриплым голосом:

— Почему обе бедную Сюзанну и в одно и то же место?

Пострадавшая графиня, морщась и кривя аристократическое личико, обеими руками пыталась разжать челюсти болтающейся на том месте, где у мужчин гульфик, страшненькой головы.

— Потому, — заявила она высокомерно, — не для мужчин будь сказано, что у меня женские дни.

— Наверное, — предположила Анна, — ящерица тоже была самкой.

Да, сказал я себе, все ящерицы в этом мире с ума сходят, стремятся оборвать именно её жизнь.

Иоланта предложила:

— Давай помогу.

Дроссельмейер с надеждой в глазах кивнула.

— Хорошо бы…

Глориана царственно осматривала окрестности.

— Анна, — произнесла она повелительно, — вскроешь этих чудовищ?

Анна потупилась.

— Может, лучше баронет? Он самец, ему не противно, он сам такой. К тому же рукопашник.

— А ты лекарь, — напомнила она. — Знаешь, где у зверей что и где.

Она сказала жалобно:

— Откуда? Даже у людей где что никто не знает…

Что, подумал я, Крымская война ещё не случилась? Это с неё началась хирургия, когда с фронта пошли десятки тысяч раненых, и прежние лекари превращались в медиков, а те в хирургов, делая в полевых условиях под обстрелами англичан и французов сложные операции, на ходу постигая устройство человеческого тела.

Глориана повысила голос, и без того командный, ей бы только Орлеан брать:

— Если мы боремся за права женщин, то и должны уметь делать мужскую работу!

Анна вздохнула, вытащила из ножен красивую рукоять с длинным узким лезвием. Сюзанна наконец-то расцепила челюсти ящерицы, голову тут же сунула в мешок, дома повесит как боевой трофей на стену родового замка. Интересно, как станет рассказывать про опасную и смертельную схватку?

Глориана красиво и надменно осматривала окрестности, Анна же, задушив в себе тургеневскую барышню, торопливо и достаточно умело начала разделывать обеих ящериц.

Из второй с торжеством извлекла заляпанную кровью и слизью внутренностей тёмную жемчужину.

— Есть!..– запищала она счастливым голосом. — Есть!.. Магический кристалл!

Я спросил Иоланту:

— Похоже, на этом всё?

Она посмотрела настороженно.

— Почему?

— Вы даже ружья не перезарядили. А у меня ваш меч кончился.

Она нахмурилась при слове «ваш», произнес с подтекстом, могла бы и получше оружейную лавку подобрать, повернулась к Глориане.

— Идем дальше?

Графиня Дроссельмейер поинтересовалась с аристократическим изумлением на лице и в фигуре:

— А что здесь ещё делать? Мы уже показали себя!.. И смотрите какая добыча… Три ужасных монстра!

Глориана взглянула пытливо на меня, я сделал каменное лицо. Отрабатываю амуницию с барского плеча, потому не смею сметь своё суждение иметь, мое дело телячье: наелся — и в хлев.

— Хорошо! — провозгласила она царственно, как и надлежит успешному полководцу. — Мы совершили великолепный победный рейд в Проход и завершили его победителями! К тому же — с богатой добычей!.. Потому возвращаемся с победой, честью и доблестью!.. Командую… ретирада к выходу!

Ретирада, вспомнил я, то слово, которое ненавидел Суворов и наказывал за него штабных офицеров.

Но мы не суворовцы, трое аристократок схватили ящериц за хвосты и начали запихивать в мешки, всё не влезало, я предложил упрятать только верхние части, хвосты пусть торчат на зависть всем, кто увидит.

Идею приняли с восторгом, всё поместилось, после чего развернулись и потопали взад, но куда быстрее, чем шли сюда, своя добыча не тянет. Подобрали и куски первого убитого варана, кое-как запихнули уже в мой мешок, ну да ладно, тоже куплен на деньги Иоланты или Глорианы, потащились тяжело и печально-радостно, выход вон, видно издали.

На другой день вся Академия гудела, четверо курсантов совершили рейд в Щель Дьявола, да ещё под руководством первокурсника.

Глориана умело распоряжается курсистками, к вечеру уже и газеты запестрели заметками, как группа отважных женщин совершили героический рейд в ближайшую Щель. Слово «мужественный» везде заменяли на «отважный», так как по мнению суфражисток в первом определении звучит нотка унижающая женское достоинство, слово «мужественный» вообще нельзя применять к женщинам, а их стенгазету «За мужество» нужно обязательно переименовать, а то малограмотные мужчины читают это слово слитно и находят не совсем то, что имеют в виду суфражистки.

В самой Академии ректор вызвал к себе всех четверых, меня тоже, пусть я и всего лишь шерп, слуга, какой с меня спрос, но тоже какой-то источник информации.

Я вошёл молча, остановился у двери, молчал, сопел, глупо таращил глаза на стены в картинах, где одни тяжелые в золоте рамы стоят тыщ по десять, а там ещё на полотнах нарисовано, тоже деньги.

Зильбергауз пару раз бросил на меня острый взгляд, поморщился и больше не обращал внимания, сосредоточившись на суфражистках.

— К нашему Лицею, — говорила Глориана пламенно, словно лед может гореть, — будет отныне приковано внимание всего прогрессивного мира!.. Лицей выиграет от того, что мир узнает о женском подвиге. Это зачтется в международном признании, женщины всего мира будут говорить про Санкт-Петербургский Лицей, как про оплот гуманизма и передовых идей, а это привлечет симпатии и добавит финансирования.

Зильбергауз молча кивнул, финансирование всегда больной вопрос, но как бы ревнители консервативного образа мышления не перекрыли краник, эти сомнения легко считывались на его лице, Сюзанна Дроссельмейер сделала шажок вперед и добавила деловито:

— Сейчас прогресс в моде. Я говорила с родителями, отец сообщил, что поднимет вопрос в Сенате, чтобы позволить нашему Лицею открыть филиалы в Киеве, Харькове и Минске…

Зильбергауз, судя по его лицу, приободрился. Даже, если филиалы открыть не позволят, но уже внимание к этому вопросу выдвигает Лицей в число передовых и умеренно прогрессивных.

Иоланта цветет и пахнет, довольная и счастливая. Вряд ли её родители одобрят её поступок, но это когда ещё новости докатятся на перекладных до Франции, но сейчас она демонстрирует Зильбергаузу поддержку даже не Бургундии, а всех трех королевств Франции.

Сегодня Иоланта вышла на прогулку в окружении фрейлин, так показалось, хотя в Академии все на одинаковых правах, но в женском корпусе то же, что и у мужчин, вокруг высокородных собираются худородные, образуя свиту.

Мне казалось, что от них будет трудно избавиться, но Иоланта бросила им одно лишь слово, и все послушно отступили, а она, блистательно улыбаясь, двинулась мне навстречу, сияющая и восхитительная.

— Ваше высочество, — сказал я и театрально поклонился, — мое почтение…

— Ну да, — ответила она саркастически, — так я и поверила, что Вадбольский к кому-то может иметь почтение.

— Ваше высочество!

Она небрежно отмахнулась, глаза сияют, щечки горят румянцем счастья.

— Уже весь Петербург, — сообщила она заговорщицким шепотом, — гудит о нашем подвиге!..

Я улыбнулся, она сразу нахмурилась и обиженно поджала губы, я сказал поспешно:

— Да-да, подвиге!

Она сказала резковато:

— Не кривись. Когда-то и мы будем так же просто, как и вы, и сможем любую работу. Но сейчас подвиг! Мы рисковали. Вы не понимаете, общественность могла и не принять нашу сторону! Случай, согласись, вызывающий!

— Понимаю, — пробормотал я. — Что скажет княгиня Марья Алексевна…

— Вот-вот! Её мнение очень важно. Но Глориана просчитала всё верно, мы всколыхнули это болото. И поддерживает нас больше людей, чем ожидалось. Это значит, идея раскрепощения женщин уже бьет в стены и рушит крепости.

— Поздравляю, — сказал я как можно радушнее, в самом деле это великое событие, зря хамлю, никто из женщин не ходил в Проходы, имена первых будут на скрижалях и ещё на чём-то, тоже важном и почетном. — Вы в самом деле молодцы… и ломатели старых устоев.

Она кивнула и сказала заговорщицки:

— Глориана планирует устроить грандиозный прием в честь этого мирового события! Оно в самом деле мировое, не кривитесь.

— Не кривлюсь, — заверил я поспешно. — Никто и никогда раньше, вы первые. Вы и многим мужчинам утерли носы.

Она довольно улыбнулась.

— Вот-вот. Кстати, очень возможно, вы тоже будете приглашены.

Я отшатнулся.

— Чё-чё?

Она горестно вздохнула.

— Ну вот, об этом она и говорила. Говорит, можете опозориться и всех нас опозорить. Ладно, мы уже прикинули, что нужно сделать. Сейчас вы любезно и почтительно приглашаете меня после занятий попить кофе в ближайшем кафе. И там мне предстоит решить…

В её глазах были насмешка, интерес, и странные огоньки, то ли хочет, чтобы опозорился, то ли напротив, желает мне выдержать трудный экзамен светского этикета.

— Ну да, — пробормотал я. — Интересно девки пляшут…

Она кивнула.

— Хорошо, подумаю над вашим любезным и почтительным приглашением выпить с вами чашку кофе в ближайшем от Академии кафе… но не кафешантане, как вы подумали, вижу по блудливым глазкам! Вы это хотели сказать… и сказали предельно учтиво? Ой, какой вы, баронет, настойчивый! Прям, как настоящий барон!

— Ага, — ответил я, хотел вытереть нос рукавом, но решил, что пока не надо. — ещё как пригласил. А вы, значит, поломались и великодушно согласились?

— Понятливый, — похвалила она. — У нас ещё две лекции, у вас, думаю, примерно так. Если нет, то у кого закончится раньше, ждет. Всё усвоили, баронет?

— Надо бы записать, — пробормотал я и почесал в затылке, — а то всё так сложно… Хорошо, так и сделаем. Я пригласил, вы изволили согласиться, такой вот у вас странный выверт, даже каприз.

— Именно!

— И там, за чашкой кофе, вы решите, пригласит ли меня Глориана, как участника вашей блистательной экспедиции в неведомое?

Она мило ухмыльнулась.

— Грубо сказано, но верно. Глориана доверила мне решить этот деликатный вопрос.

— Обещаю, — сказал я, — не ковырять в носу и не сморкаться в скатерть. Если застелют чистой, конечно.

После этого обе лекции слушал вполуха, всё равно всё пишется на зеттафлопник, прикидывал, что надеть и обуть, чтобы не выглядеть, как эти разукрашенные бараны, но в то же время соответствовать здешним нормам.

К счастью, у меня в шкафчике одежда на все случаи, это чтоб сразу мог, не забегая домой для скучной процедуры переодевания.

После занятий Иоланта окинула меня как бы беглым взглядом, улыбаясь и уже готовая щебетать, но я видел, что на этот раз оценила мой прикид. До этого меня подводила только одежда, а так я и ростом вышел, и плечи вразлет, и мордой лица на уровне. Женщинам как ножом по сердцу быть выше мужчины, стараются отойти от такого, так всегда делала Наталья Гончарова на любом светском приеме, чтобы не оказываться рядом с низкорослым Пушкиным.

Ближайшее кафе располагалось всего за четыре квартала от Академии, можно было пройтись, но какая аристократка пойдет пешком, когда есть кареты и автомобили?

Я ехал, сидя рядом с шофером, Иоланта на заднем сиденьи. Когда автомобиль остановился, я придержал шофера, вылез первым и открыл дверцу перед Иолантой, за что был вознагражден сияющей улыбкой.

Подал ей руку, она оперлась, словно мотылек сел мне на предплечье, я весьма церемонно, провел её по дорожке в кафе, распорядителю на ходу велел организовать столик подальше от сцены, вдруг это всё-таки кафешантан.

Кафе размером с танцевальный зал, есть даже сцена, там трио музыкантов, столики расположены в художественном стиле, что значит, как поставили, так и ладно, народу множество, но только молодежь, барышень маловато, чаще парни в студенческой форме и курсантской разных училищ, за отдельным столиком расположились парни во флотских мундирах.

У всех на столах очень мало еды, зато тесно от бутылок вина.

Иоланта милостиво улыбалась, я провел её к нашему столу, а когда остановилась перед ним, ловко отодвинул стул, а потом вовремя придвинул под её жопку.

Опустилась на сиденье с удивительной грацией, такому девочек учат с детства, спина прямая, взгляд вперед, я сел рядом, но не слишком близко, чтобы не прикоснуться друг к другу даже нечаянно, ещё рано.

Неслышно подскочил халдей, угодливо изогнулся, передо мной на столешницу опустилась папка меню в толстом кожаном переплете.

— Что изволят благородные господа?

Я помедлил мгновение, запоминая, что подсказывает мне зеттафлопка, повернулся к Иоланте.

— Что изволите, дорогая?

Она бросила в мою сторону сердитый взгляд, «дорогая» нельзя употреблять на первом свидании, произнесла ровным голосом:

— Кофе и круассан.

Я сказал официанту:

— Два кофе, два круассана… и хороший бифштекс с гречневой кашей.

Он поклонился и спросил заговорщицки:

— Что пить будем?

— Что-нить легкое, — ответил я, а когда он умчался, сказал Иоланте виновато: — Простите за плебейские манеры, но я набегался, как собака, очень-очень породистая!.. устал и проголодался. Могу коня съесть вместе с уздой, стременами и седлом. Даже подковы можно не снимать, всё сожру.

Она с неодобрением поджала губы, однако глаза лукаво блеснули.

— Когда мужчина голоден, к его манерам нужно относиться снисходительно. Хотя обидно, мы не решили ещё высокодуховный вопрос о существовании Бога, а вы уже хотите есть!

Часть третья

Глава 6

Официант поставил передо мной на тарелке кусок говядины в два пальца толщиной, румяная корочка с обеих сторон, а когда я, вооружившись ножом и вилкой, отделил первый ломтик, из розового разреза пахнуло пьянящим ароматом, крохотные пузырьки жира вздуваются и тут же тают.

Я отправил ломтик не в рот, а в пасть, блаженство, нежнейшая говядина на коричневой горке гречневой каши, блестящей от масла, разваристой и следом прожаренной, ну кто сказал, что жизнь не хороша?

Иоланта со снисходительной усмешкой наблюдала, как я ем, воспитанный человек не должен выказывать голод, мы же люди, а не животные, я всё понимаю, но в то же время чувствую, ей нравится мой аппетит, это значит, я здоров, а мужчина обязан быть здоров и готов к защите своей барышни.

Краем глаза видел как в кафе вошли трое парней в форме нашей Академии, а во главе, глаза б мои не видели, Демидов. Я даже наклонился над тарелкой в надежде, что не заметит, но он, прежде чем сесть, мазнул взглядом по всему помещению, лицо дернулось и напряглось, заметил, гад.

Иоланта, красивая и пахнущая весной, несмотря на осень во дворе, беспечно щебетала в ожидании кофе и круассанов:

— Вадбольский, вы совсем аскет, знаете? Все ваши парни при каждой возможности толкутся на нашей половине двора, а вы ни разу…

Я с удовольствием дожрал бифштекс и с помощью ломтя хлеба доловил последние комья каши и отправил в рот.

Официант возник, словно из воздуха, забрал настолько чистую тарелку, что и мыть не надо, а я жестом велел подавать кофе и круассаны.

Иоланта рассматривает меня с живейшим интересом, дивно хорошенькая, свеженькая и цветущая, а низкое декольте зазывно демонстрирует верх красиво очерченных вторичных признаков.

— По жизни я однолюб, — сообщил я и посмотрел на её сиськи, — хотя бывают сбои.

Она красиво расхохоталась, показывая не только белоснежные зубки, но и чувственный красный ротик.

— Ой, вы так оригинально ухаживаете!

— Я могу, — ответил я и лихо подкрутил несуществующий ус. — Хотя могу и по роже получить, но могу и… Я же реалист, что мне с того, полон стакан наполовину или наполовину пуст, для меня важнее, что в стакане.

— Хм, — сказала она и посмотрела оценивающе, — какой же вы реалист, если всё ещё одиночка? Нужно прибиться к какой-то группе, так легче подниматься по ступеням.

— Потому вы в группе Глорианы?

Она посерьёзнела, покачала головой.

— Нет, тут другое. Мне, как и многим, хочется быть слабой женщиной, но, как назло, то кони скачут, то избы горят… Отсюда и наш суфражизм! Не хочется, а надо. Только женщины спасут мир, если мужчины не сломают его раньше.

Я посмотрел с уважением, Иоланта ощутила, чуть смутилась своей откровенности.

— Вам побороться придется, — сказал я с сочувствием. — Всё-таки мужчины не готовы, что какое-то ребро Адама осмелилось перечить самому человеку.

За дальним столиком группа парней придвинула ещё один, туда перебрались ещё четверо, вся компания насчитывает восьмерых, одеты хорошо и богато, двое выделяются хорошим сложением и породистыми лицами, а остальные типичные подпевалы, что крутятся возле крупных рыб.

В нашу сторону всё чаще поглядывают с вызовом, внутри меня горестно вздохнул ботаник. Парни уже поддали, хочется приключений, ну взяли бы и предложили мне померяться в скорости решения дифференциальных уравнений, но нет же, почему-то все развлечения ниже пояса…

Я не успел додумать изысканный вариант интеллектуальной драки, как один поднялся и, пинком отодвинув стул, направился к нам. Иоланта тоже заметила, сказала обеспокоенно:

— Нам лучше уйти?

— Чтоб не расплачиваться за съеденное? — уточнил я. — Хорошая идея.

— Вадбольский, ваши шутки неприемлемы…

Парень, подойдя ближе, услышал, довольно гоготнул:

— Он и сам неприемлем для такой прекрасной барышни!.. Хочу вам предложить перейти за наш стол, где прекрасные и весьма интересные мои друзья, я их вам охотно представлю…

Я сказал с неохотой:

— И раскаялся Господь, что создал человека на земле… Знаешь, мужик, где у статуи Давида центр композиции? Вот туда и топай со своей идеей!

Он сперва вытаращил глаза, не поняв, но в конце концов сообразил, что я его как-то оскорбил, хоть пока и непонятно как, прорычал зло:

— А ты, сопляк, не вмешивайся, когда взрослые говорят между собой!

— Извини, — сказал я, — что послал, теперь вижу, ты уже оттуда.

Я поднялся, я на полголовы выше, что уже для мужчины оскорбительно, он сказал ещё злее:

— Последний раз говорю…

— Сдристни, — сказал я ему коротко.

Он мощно и красиво замахнулся. Я вздохнул, уклонился, ну сколько же можно, быстро и резко ударил.

Он содрогнулся, как срубленное дерево, грохнулся во весь рост навзничь. Сломанный рот в красной каше, пара белых зубов вылетели на пол, остальные блестят среди ошметков разбитых в лохматые лепешки губ.

Я помахал остальным за их столом, там напряженно наблюдают, улыбки у всех исчезли, половина поднялись с угрожающим видом, двое ухватили со стола бутылки.

— Быстро заберите, — велел я коротко. — И сдристните.

Сам чувствую, голос у меня звучит, как наверняка звучал у Ганнибала, когда его армия сокрушала римлян под стенами их вечного города.

Они набежали, как волна на утес, я двоих снес, как кегли, за спиной гулко бухнуло о пол, быстро обернулся, готовый к бою, там Демидов потирает кулак, у его ног ворочается один из тех, с разбитым в кровь лицом.

— Не люблю, — буркнул он, — когда в спину бьют.

Я кивнул в некоторой растерянности.

— Спасибо…

Он ответил с неприязнью:

— Тебя я сам урою.

И вернулся к своим друганам. Из компании, где четверо остались на ногах, а четверо распластались на полу, поспешили оттащить павших на свежий воздух, официанты быстро подобрали и поставили на место два перевернутых в схватке стула.

Иоланта мощно выдохнула так, что заколыхались салфетки в вазочке.

— Ну, Вадбольский…

— Если человек не умеет держать язык за зубами, — буркнул я, — зачем ему зубы?

При всём её показном возмущении глаза её сверкают весельем. Испугаться то ли не успела, то ли у них в крови, что мужчины дерутся из-за женщин, за их внимание, а их самих не трогают.

Она сказала таинственно:

— Знаете, как вас назвали наши девушки?.. Рыцарь одного удара!

Я сказал шепотом:

— Хотите выдам секрет?.. Я вообще не умею драться.

Она расхохоталась, смерила взглядом мою плотно сбитую фигуру.

— Всё шутите… Как я понимаю, по вашему мужскому мнению вечер удался, верно? А то как это уйти и без драки?

— Сейчас кофе допью, — сказал я. — И круассан слопаю. А вы свой не будете? Тогда я съем.

Она со странной усмешкой наблюдала, как я, пренебрегая всеми приличиями, съел свой круассан, а потом умял и её, она отпила только полчашки кофе.

— Ладно, пойдемте, баронет.

— Минутку, — сказал я, — сейчас расплачусь…

Она фыркнула.

— Всё уплачено. Это кафе принадлежит нашей семье.

Мы вышли в прекрасный вечер, запад неба окрашен в багровый закат, очень красиво, кучер ждет с вожжами в руках.

Но на дорожке от входа в кафе до проезжей части улицы, где коляска Иоланты, дорогу загородили четверо парней. Трое из тех, кто утащили своего лидера, он и сейчас сидит прислоненный к стене дома, роняет на рубашку кровавые сопли, а теперь вместо него во главе крепкий парень, копия того, что уже получил, только постарше и чуть крупнее, глаза горят яростью, кулаки сжаты.

— Ах ты, сволочь, — прохрипел он, — да я за братишку…

Я выставил перед собой ладони.

— Погоди-погоди! Сперва разберись, кто прав…

Не слушая, он пошел на меня, опустив голову и сверля исподлобья налитыми кровью глазами.

Я сделал шаг назад, утащив за собой Иоланту, что испуга не высказывает, на красивую женщину, как у нас говорят, даже злой пес не гавкнет.

— Остановись, — сказал я торопливо. — Ты не можешь со мной спорить, парень. У меня тесак на поясе, а у тебя прыщи. Понял разницу?

Он прорычал:

— Ты не станешь им пользоваться! За это каторга!

Он надвинулся, дважды взмахнул кулаками, стараясь попасть в лицо, но я уклонился, даже сделал два шага назад, чтобы свидетели могли подтвердить, кто напал, а кто защищался.

— Он не станет, — прозвучал зычный голос, даже не голос, а рев, — но я могу.

Между нами вдвинулся Демидов, он всегда кровь с молоком, а сейчас вообще раскраснелся, глаза горят азартом, тот удар не драка, а только прелюдия, а сладостная драка будет сейчас…

Я не стал ждать, быстро ударил этого радельника за брата, за последние дни это входит в классику: хорошо поставленный, стремительный и очень точный удар в нижнюю челюсть. И хотя парень крепче своего младшего братца, но я со своей скоростью и мощью аугментированного тела хорош, хорош…

Раздался отчётливый хруст сломанных костей. Из разбитой нижней челюсти вылетели брызги крови и обломки зубов, досталось и верхней челюсти.

Иоланта смотрела распахнутыми глазами, я подхватил её под локоть и потащил в сторону стоянки автомобилей.

За спиной раздался рев из дюжины глоток, с Демидовым его дружки, драка будет на равных, и все получат эстетическое удовольствие и сбросят накопившийся за тяжелый трудовой день стресс.

Иоланта на ходу поглядывала на меня с новым интересом.

— Прошло неплохо, — произнесла она наконец, видя, что я не воспользовался шансом покрасоваться и начать игру в обольщение, — хотя не обошлось без новой драки, но на этот раз всё почти культурно.

— Это вы привыкаете, — пояснил я. — Человек обязан себя защищать. Мог бы я одолжить Христу свой тесак, он бы остался жив.

На стоянке её водитель вылез из автомобиля, приглашающе распахнул заднюю дверцу.

Мы подошли, я взял её руку, она не сопротивлялась, я поцеловал её тонкие пальчики в лайковой перчатке, Иоланта всё ещё рассматривала меня внимательно и с новым интересом.

— Можно сказать, — произнесла она с подобием улыбки, — вечер действительно удался, а? Сразу две драки…

— Недостает заключительного штришка, — уточнил я и посмотрел на её сиськи.

Она надменно задрала носик.

— Тут по дороге публичный дом.

— Как там? — спросил я. — Хорошие девочки? Хотя вообще-то предпочитаю плохих.

Она подобралась, чем-то напомнила Глориану.

— Вадбольский!.. Вы забываетесь! Откуда я могу знать, что там?..

— Простите, ваше высочество, — повинился я. — Это я по-дружески, мы же в одной команде! А в тот домик зайду на обратной дороге.

Она фыркнула.

— Нет уж, домой доберусь без вас. А вы это… зайдите прямо сейчас, вам нужно остудить вашу самцовую суть.

На следующий день я на двух переменах не выходил во двор, бегал в библиотеку, но на большую вышел под лучи редкого в Петербурге солнышка, зевнул во всю пасть.

В библиотеке больше говорят про соединенный англо-французский флот, что прошёл через Дарданеллы в Мраморное море, плохой признак, всё, дескать, идет к войне, но всё равно её не будет, Государь Император не допустит. А если и полезут, напомнит, как самого Наполеона гнали ссаными тряпками!

Ещё 27-го сентября Турция, заручившись поддержкой вечно гадящей англичанки и французского короля Наполеона Третьего, потребовала убрать российские войска из Молдавии и Валахии, не получила ответа и 15-го октября объявила России войну.

Сегодня вот, 20-го октября, Николай Первый объявил войну Турции. По России везде началось веселье, «шапками закидаем», но у меня сердце дрогнуло, через два-три месяца войну России объявят Англия и Франция, а это начало Крымской войны и осады Севастополя.

Во дворе Иоланта с подругами, сразу меня заметила, но сделала вид, что в упор не видит, я тоже провел по ней мутным взглядом и, поймав пробегающего мимо Толбухина, начал расспрашивать о Щелях Дьявола.

Когда половина перемены миновала, Иоланта уже повернулась ко мне в нетерпении и уставилась почти рассерженно. Вообще веду себя как-то непонятно, должен рассыпаться в комплиментах и всячески заигрывать, вообще-то мог бы, останавливает только, что здесь ценой невероятных усилий могут позволить поцеловать ручку ещё раз, да пусть даже подставят щеку, но если бы я вдруг предложил ей просто повязаться, даже не знаю, что со мной бы сделали.

До сексуального раскрепощения здесь ещё пару столетий, пока что целомудренность не только в цене, но и обязательна. Хотя, конечно, мы не только произошли от животных, но и сами пока что животные, из неживотного в нас только наниты… да и то, догадываюсь, здесь я один такой.

Так что я мирно улыбался Иоланте и прикидывал, как на этот раз пойду в ту же Щель Дьявола, но проберусь поглубже. Там и звери должны быть всякие и разные. Само Пятно выглядит пусть не бескрайним, но дальняя стена Грани видится на расстоянии десятка, если не двух десятков верст, а там не только пески, я успел рассмотреть и стену причудливого леса.

Наконец она сама приблизилась, вот уж как нетерпение сказывается на женщине, произнесла капризно и заметно разочарованно:

— Догадываетесь, что я сказала Глориане?

Я сказал безразличным голосом:

— Думаете, у меня что-то изменится в том или другом раскладе? Кстати, спасибо за вчерашнюю подсказку. Мне давно надо было разгрузить семенники.

Она поморщилась.

— Фи, как грубо…

— Зато суфражистично, — сказал я напористо. — Мужчины, как вы знаете, бывают военные, дипломаты, управители, лекари, строители, музыканты, да много ещё кем бывают, но всё равно все — самцы. Когда-нибудь в будущем раскрепощенном мире, где у женщин будут все свободы, станем оказывать друг другу и различные интимные услуги, но пока да, будем играть в рамках дозволенного. Так что, ваше высочество, я весь к вашим услугам, как говорится, хотя мало ли что говорится… и вы не обязаны верить всему, что плету из любезности.

Она надменно задрала личико, я даже смог рассмотреть две дырочки в её вздернутом носике.

— Ах-ах, — ответила она сердито. — Что такой уж весь из себя независимый? Вы, баронет, уж и не знаю, кем себя возомнили! Всегда один, считаете себя таким особенным и могущественным? И ни к одной группе всё ещё не примкнули? А вместе выживать легче!

— Рожденный ползать, — ответил я, — везде пролезет. Хотя, знаете ли, вы натолкнули меня на интересную мысль…

Она сказала уже совсем другим тоном:

— Только мысль у меня интересная? А как же я вся? Вот не умеете говорить комплименты! Чему вас только Горчаков учит? Говорите скорее, что у вас за такая мысль, пока вы её не придушили своим медведством?

— Я готов примкнуть к группе, — сказал я и, помедлив, уточнил: — К вашей.

Она дернулась, уставилась на меня расширенными глазами.

— Баронет?

— А что, — сказал я. — Нет, пол менять не собираюсь, но в группу суфражисток вступлю с превеликим удовольствием. Если взносы у вас не чересчурные. А так я, сами знаете, целиком и полностью разделяю суфражистские ценности.

Вид у неё был обалделый, даже ошарашенный.

— Но вы, — проговорила она в некотором женском отупении, — вы же мужчина…

— Суфражист, — напомнил я. — Если у вас в кружке будут только женщины, он так и останется кружком по интересам. Если же хотите создать мощное свирепое движение, вы должны расширять состав. Обкатку идей начните с меня.

Она сказала в сомнении:

— Я всё передам Глориане. А вот как она решит…

— Решайте, — ответил я, — решайте, а я на эти выходные надену лучшие лапти и схожу в Щель. Понравилось мне там. Солнышко, жаркий сухой песок… Хотя придется поторопиться, в воскресенье приглашен на светский прием.

Похоже, Иоланта обалдела настолько, что не могла произнести и слова.

Двойной удар, подумал злорадно. И в Щель могу без вас, девочки, и в салон уже приглашен, несмотря на захудалое баронетство, так что вы не единственная моя ниточка в великосветский мир.

Учитывайте это в своем желании сделать из меня бессловесного шерпа.

Возможно, по итогам моего свиданья с Иолантой Глориана решила бы не приглашать меня на прием в честь победного рейда группы женщин в Щель Дьявола, но то, что в субботу сам туда пойду, а в воскресенье приглашен в какой-то салон, заставило её сказать Иоланте, что я просто обязан быть на приеме, как член группы.

Горчаков охнул, но тут же вызвал своего личного портного, с меня сняли все мерки, я сомневался, что успеют, но Горчаков пламенно заверил, что целая бригада поработает день и ночь, а к вечеру завтрашнего дня всё будет готово.

Сказать, что не волновался, будет полной брехней. Любой прием в высшем свете — грандиозный праздник, а чем ещё можно развлечь себя и друзей? К приему готовятся, шьются новые платья, покупаются другие серьги и ожерелья, придумываются новые замысловатые прически, всё обещает быть красочным, ярким и захватывающим, о чём долго можно пересказывать и смаковать подробности.

Толбухин и Равенсвуд старательно выспрашивали куда это я так вырядился, я многозначительно улыбался, пока всезнающий Толбухин не воскликнул:

— Колись, Вадбольский!.. Иначе не утерплю и расскажу.

— Ого, — сказал я, — уже знаешь?

— Об этом даже в газетах пишут! — выпалил он. — У княжны Глорианы званый вечер в честь её победного рейда в Щель Дьявола.

— Только её?

— Ну да, она же лидер! А команда это всего лишь команда. Но она тоже из женщин, так что это вообще женская победа суфражизма. Непонятно только, ты при чём?.. Ты им хвосты заносил на резких поворотах?

Я подумал, покачал головой.

— Резких не было. Знать всё делает медленно, степенно и рассудочно. Ладно, потом расскажу. Если уцелею на этом вечере.

Меня одного на прием отправлять не решились, в день приема у ворот Академии со стороны города ждал автомобиль, Иоланта уже в салоне на заднем сиденьи, приоткрыла дверь и крикнула сердито:

— Побыстрее, земноводное!

Я прибавил шаг, сказал с обидой:

— Какие-то слова знаете, ваша светлость, не совсем учтивые!

— Садись, — велела она, — у нас занятия одновременно закончились! Где пропадал сорок минут?

— Спешил со всех сорока ног, — заверил я. — Но у земноводных замедленный метаболизм.

Она наморщила нос.

— Это ругательство?

Я опустился на сиденье рядом с водителем, он принялся заводить мотор, тот заработал не сразу, долго скрипел, пыхтел и хрюкал наконец пыхнул дымком и понесся с бешеной скоростью в пятнадцать верст в час по всё равно тесным петербургским дорогам.

Я чувствовал на затылке изучающий взгляд Иоланты, сказал тоскливо:

— Да не тряситесь, ваше высочество. Буду в уголке, тихо-мирно, никому в рожу не дам, войну наглосаксам сегодня объявлять воздержусь… Может быть, даже дворец сегодня не спалю!

Она сказала обеспокоенно:

— Может сразу вернуться?

Часть третья

Глава 7

Как принято, на прием прибыли поздно вечером. Дворец освещен, как новогодняя елка, всё красиво и празднично, а едва выбрались из автомобиля, на ступеньках дворца так мощно грянул духовой оркестр, что я вздрогнул от неожиданности.

Иоланта счастливо улыбнулась.

— Это в нашу честь!

— Вашу, — ответил я и добавил почтительнейшим голосом, — ваше высочество.

Он взглянула с подозрением, но на мой выставленный локоть лишь взглянула и двинулась к ступенькам исполинской лестницы, гордая и величественная, чуть придерживая кончиками пальцем края роскошного платья, а я потащился сзади, как телохранитель и вообще грумошерп.

У входа встречала сама Глориана, хозяйка и распорядительница, улыбалась и всем гостям сообщала, чтоб заходили и чувствовали себя, как дома. Я подумал, что если вот зайду и сразу лягу на диван, не снимая туфлей, не вызовет ли недопонимания, а чё, я из Сибири, но решил не портить гулянку высокопоставленным особам своей демократией и элегантной раскованностью.

Этот светский прием не просто прием, а в честь группы женщин, свершивших поход в Щель Дьявола, так что сразу началось чествование, где выступали с речами осыпанные орденами толстые и сановитые мужчины, говорили часто и много богато одетые женщины, а я скромненько отошел взад и, подперши спиной колонну, а то упадёт, наблюдал издали за торжеством.

Гвоздем приема была, естественно, Глориана, первая женщина, что вошла в Проход, да ещё не просто её туда сводили знакомые аристократы, а она сама возглавила отряд и вернулась с трофеями, что демонстрируются тут же!

Герои, она сама с Сюзанной Дроссельмейер и Анной Павловой рассказывали и объясняли подробно, как снарядили саму экспедицию, как вошли, как сражались с монстрами, вот их головы смотрите все и признайте, что женщины способны не только рожать вам детей и готовить супы, но и встать рядом в труде и обороне!

Оркестр заиграл новый и очень непристойный и в ряде стран запрещённый к исполнению танец под названием «вальс». Всё-таки пробился с полулегальных вечеринок в залы для благородных. На балах ещё не исполняют, но вот так на уровне ниже танцуют во всю, наслаждаясь неслыханной свободой, когда не только держишь даму за кончики пальцев, но и обнимаешь за талию.

Мужчин на приеме много, но почти никто не решился пойти на поводу суфражисток.

Ко мне быстро подошла Сюзанна Дроссельмейер, непристойно блистательная в дорогом платье с множеством драгоценных камешков, высокой прической золотых волос и с неожиданно глубоким декольте, из которого выпячиваются половинки довольно крупных сисек.

Я как-то привычно воспринимал её чуть ли не как солдафона, а она оказалась всё-таки женщиной, пусть и холодной высокомерной стервой, такой же глыбой льда, как и Глориана.

— Вадбольский, — сказала она быстрым шепотом, — а ну быстро, приглашайте меня на танец!

Я посмотрел на неё с неудовольствием, но вдохнул и сказал:

— А надо?

— Надо!

Я вздохнул и сказал, поднимаясь:

— Ну чё, спляшем, что ли?

Она на мгновение нахмурилась и тут же ответила громко сладчайшим голосом:

— Какой вы настойчивый кавалер!.. Ну как я могу отказаться?

Я видел как в последний момент успела слово «баронет» заменить на нейтральное «кавалер», здесь все присутствующие мужчины — кавалеры, а баронет что-то на уровне коврика у двери, на котором вытирают ноги.

Танцует она, что удивительно, красиво и отточено, хотя и несколько механично, явно упражняется усердно, светские женщины должны блистать, а я, благодаря аугментированной технике, могу исполнить любой танец в совершенстве, хотя не лежит душа к такому странному занятию, достойному разве что в каком-то диком африканском племени.

Танцующих пар нет, для нас круг, оставленный для танцев, сделали ещё шире. Я подумал, что виной мой титул баронета, но нет, смотрят на филигранное исполнение.

Даже в сложных для новичков движениях па глиссад и па балансе Дроссельмейер смотрит со всё той же холодной отстраненностью и точно так же, не меняя выражения лица, перехватывает мою ладонь, что сползает с её гибкой талии, и с тем же невозмутимым видом водружает обратно.

Когда мы закончили, раздались аплодисменты. Мы с Дроссельмейер раскланялись, после чего она отпустила меня небрежным движением великолепной белой длани с множеством перстней и колец на красивых холеных пальцах.

Я ещё раз поклонился и хамелю-хамелю, тихонько выбрался в дальний угол зала, отыскал столик типа для карточных игр, с облегчением сел в роскошное, но легкое кресло, и приготовился созерцать великолепие богатой жизни столичной знати.

Через какое-то время снова приблизилась Дроссельмейер, впервые за всё время улыбнулась, но небрежно и покровительственно, как с утра до вечера точно исполнявшему приказы слуге.

— Простите, Вадбольский, вас решили не называть, чтобы не смазывать нашу великую победу суфражизма.

Я отмахнулся.

— Пустое.

— Это для вас пустое, — сказала она тем же холодноватым голосом, — а для нас подвиг. Да и если сказать всё, как было, сразу упадет всё значение женской победы!.. Позвольте, я сяду?

Я в изумлении вытаращил глаза.

— Прошу вас, графиня. Вы же хозяева жизни, чего спрашивать у несчастного баронета?

Она грациозно опустилась в соседнее кресло, с грустью покачала головой.

— Всё-таки обиделись? Поверьте, и Глориана переживает, хоть и не показывает этого, и никогда не признает.

— Тогда чего я здесь?

— Как участник, — пояснила она. — Дескать, без мужчины нас бы вообще не пропустили в Щель Дьявола. А так вы были с нами, но больше как носильщик… простите, и как слуга. Но это официальная версия. Это значит, и вы подвергались всем опасностям, так что вполне разделяете с нами славу и награды.

Я кивнул в сторону торжествующих суфражисток, что едва не качали Глориану и Анну Павлову.

— В самом деле?

Она чуть отвела взгляд в сторону.

— Да-да, наша победа несколько преувеличена… во имя торжества идеи. Это слова не мои, именно Глориана так сказала и заявила, что в следующий раз мы должны сделать больше, чтобы это не выглядело случайностью, а было действительно нашей победой.

Я широко улыбнулся.

— Расслабьтесь, графиня. Я нисколько не обижен. И прекрасно понимаю все трудности суфражизма и вижу, как вам непросто бороться с косностью.

— Спасибо, — обронила она с чуть меньшей холодностью, но пока ещё без тепла в голосе.

— Но всё-таки, — продолжил я, — предостерег бы заходить в Щель чисто в женском коллективе. Это неправильно. Вы что же, хотите жить в отдельном человечестве, где только женщины? Начните ходить в Щель Дьявола в смешанных группах. Не хотите со мной, возьмите более умелого бойца.

Она посмотрела на меня очень внимательно, но в ясных глазах я всё ещё видел следы неловкости благородного человека, которому бывает стыдно даже перед собакой.

— У нас нет никого лучше, — обронила она тихо. — Это мнение не только мое, но и Глорианы с Анной. Ой, граф Каменев Лев Борисович направляется в нашу сторону и смотрит на вас!.. Простите, я вас покину. Похоже, вы его заинтересовали.

Она быстро упорхнула, а к моему столику приблизился с бокалом вина солидного вида господин в мундире статского советника, то есть нечто среднее между полковником и генерал-майором. Это высшая группа старшего дворянства «хотя бы и низкой породы были», а дети получают потомственное дворянство, так что это важная фигура, я подобрался и смотрел на него со всевозможным почтением.

Он тяжело опустился на свободный стул, сделал глоток вина, довольно крякнул.

— Хороший здесь винный погреб, — произнес он довольно. — А вы, юноша, что пьете?

Я ответил со всей вежливостью младшего перед старшим:

— Предпочитаю не пить. Не хочу омрачать алкоголем счастье созерцать столько видных и замечательных людей, ваше высокородие.

Он хмыкнул, посмотрел на меня оценивающе совершенно трезвыми глазами, хотя лицо от выпитого уже приобретает буряковый цвет.

— Ну и как вам?

— Этот прием? — уточнил я.

Он усмехнулся.

— Вы знаете, о чём я. Все только и говорят, что блистательная Глориана возглавила отряд и провела его в Щель Дьявола, куда раньше ходили только мужчины, да и то самые умелые и отважные.

— Ей вся и слава, — ответил я покладисто.

— А вам? — спросил он. — Не обидно?

Я посмотрел на него в изумлении.

— Почему?

— Ну… женщина… командует, указывает вам…

Я сдвинул плечами.

— Екатерина Великая правила всей громадной империей, ваши славные деды и прадеды не считали оскорбительным ей подчиняться и выполнять указания женщины.

Он усмехнулся.

— Так то Екатерина… Она была единственная такая.

— Глориана тоже единственная, — ответил я.

Он посмотрел на меня пристально.

— А-а… так вы не такой уж и ярый суфражист?

Я покачал головой.

— Отношусь к самцам, а мы везде доминанты.

— Доми… нанты?

— Это латынь, — пояснил я. — Обожаю латынь. Dominans — главенствующий, главный. Но если какая-то выдающаяся женщина превосходит в чём-то каких-то…

Он подсказал:

— Невыдающихся?

— Да-да, невыдающихся мужчин, — договорил я, — то так тому и быть, пусть ими и командует. Но, конечно, не нами с вами.

Он рассмеялся, чуть пригубил вина, едва коснувшись губами края бокала, посмотрел всё так же внимательно:

— Вы тот курсант, что из самой-самой дальней Сибири?.. Глориана говорила о ваших необычайных способностях в знании искусства Эллады и Древнего Рима. Отдыхайте, юноша. Я доволен общением с вами.

Он удалился, я перевел дух. Пронесло. И рейтинг Глаши не снизил, и наше общесамцовое положение поддержал, что ему, естественно, понравилось.

Но едва он поднялся и отошел к группке весело щебечущих женщин, к моему столику подошел ещё один из знатных гостей, крупный мужчина с брюшком и широкой синей лентой через левое плечо и правый бок, на ленте я успел увидеть два ордена, но сразу не сообразил их значение.

Часть третья

Глава 8

Он тоже не стал спрашивать моего разрешения сесть, опустился на тот же стул, который только что грел Каменев,

— Артур Александрович фон Гринвальд, — назвался он мягким голосом. — Почему такой приятный юноша в одиночестве?.. Посмотрите сколько прекрасных девушек!.. Вон как блистает графиня Рената, как прелестна Жизель Леонкавалло, как весело смеется Лаура, её всегда окружает толпа кавалеров…

Я ответил с вымученной улыбкой:

— Я человек простой и простодушный. Мне трудно поддерживать светскую беседу, полную намеков и шуток, понятных только этому кругу. Я лучше отбуду нужное время в уголке, а потом отвезу Иоланту обратно в Академию.

Он засмеялся, я понял, что проговорился, но он лишь покачал головой.

— Хорошо, хорошо… вы очень правильный молодой человек! Пусть Глориана, Иоланта, Аня и Сюзанна вкусят славы, вполне заслуженной, кстати. Я вижу вас и понимаю, вы их опекали и там, но вовремя отступили в тень. Это говорит о вашем великодушии и… о вашем потенциале.

Я ощутил предостерегающий холодок, сказал поспешно:

— Нет-нет, я шел впереди только потому, что Глориана правильно составила отряд. А она и руководила, и воевала!

— Как, говорите, ваше имя? Баронет Юрий Вадбольский?.. Надеюсь, мы ещё увидимся в этих стенах.

Он подмигнул мне и удалился, осторожный гад, не сказал чё-нить типа: наш дом для вас открыт, приходите…

Есть такая форма приглашения, типа «приходите с таким-то», типа один ты нам на хрен не нужен, а этот даже с Иолантой не пригласил, то есть, сегодня была одноразовая акция. А вот Иоланта не просто приглашена, она может этот салон посещать без всякого приглашения. Правда, только в строго отведенные часы и дни, но это касается всех, я вот нет. Только при ком-то, да и то с позволения хозяев.

Ладно, мелькнула злая мысль, не очень-то и хотелось. Хотя, конечно, хотел, но именно не очень-то. Надо стать кем-то, чтобы не просто приглашали, а приглашали наперебой.

И не только в этот салон, а и в настоящие, где в самом деле родовая знать и могущественные люди.

В дальнем конце зала толпа взорвалась овациями. Там в центре окруженный восторженными женщинами, красиво разглагольствует красивый статный офицер в гусарском мундире, лицо задорное, в глазах веселый блеск, я услышал как он сказал громко:

— Tout hussard qui n’est pas mort à trente ans est un jean-foutre!

Ни фига себе мелькнула мысль, же сам Лассаль, а эта его фраза «Гусар, который не убит в тридцать лет, не гусар, а дрянь!» стала едва ли не девизом молодого офицерства. Сам он казался неуязвимым, пули рвали его одежду и всегда сбивали кивер, только в одном из сражений под ним убили шесть лошадей, он сражался во всех битвах Европы, но погибнуть удалось только в тридцать четыре года…

Я чуть не вздрогнул, как-то незаметно ко мне подошел господин в штатском мундире, но со звездой тайного советника, очень спокойный, но с очень внимательным взглядом.

— Андропов Юрий Владимирович, — произнес он негромко. — Не против, если присяду с вами?.. Что-то не по мне эти молодежные вечеринки… Вот подумалось, как это вам, молодому и сильному, помогать в начинаниях женщине?

Я сделал рукой отметающий жест.

— Взаимовыгодная сделка. Она оплатила покупку для меня всего снаряжения для похода.

Он улыбнулся.

— Но любой дворянин скорее застрелится, но не пойдет под управление женщине! К тому же она, простите за скверное слово, суфражистка.

Я сдвинул плечами.

— Не вижу ничего предосудительного в равенстве полов. Многие ему сочувствуют, а я вот решился на некий жест.

Он почти улыбнулся, такое было положение мимических мышц лица, но сказал тем же холодноватым голосом:

— Вы смелый юноша. Насколько я понял, вы очень облегчили бы себе жизнь, если бы чаще участвовали в совместных попойках курсантов… а вы даже ни разу не сходили с ними в бордели! Кстати, я в некотором роде надзираю за воинскими заведениями, потому о многом в курсе.

Я посмотрел с неудовольствием, какое кому дело, откинулся на спинку кресла и сказал со всей надменностью аристократа:

— Ну и надзирайте, но вам-то, любезный, какое дело до меня лично?

Он вроде бы наметил улыбку краешками губ, мне показалось, что такое движение лицевых мышц для него очень несвойственно.

— Никакого, — ответил он незамедлительно.

Я хотел было сказать, чтобы убирался, если всё понимает, но он тут же договорил:

— … как для человека.

Я поморщился.

— А вы кто? Нечеловек?

Он чуть наклонил голову.

— Все мы только заготовки для человеков. Редко из кого обществу и морали удается вытесать человека, остальные так и остаются недочеловеками и уходят во тьму.

Голос его звучал очень серьёзно, словно бы преподаватель философии начал разговор с другим преподавателем такой же дисциплины, я сразу же посерьёзнел, подобрался, посмотрел на него другими глазами.

— И что?

— Вам трудно, — констатировал он, — а будет ещё труднее. Но если вас окружение не сломит, подниметесь по социальной лестнице выше и выше, в то время как лучшие из ваших соучеников вряд ли поднимутся даже до статского советника.

Голос его звучал ровно, однако душа моя встрепенулась, впервые услышал такое словосочетание, как «социальная лестница», а он произносит так, словно в его окружении это уже устоявшиеся слова.

— На подъем по социальной лестнице, — сказал я, выделив эти слова, чтобы он понял, прекрасно понимаю значение, — влияют не только воздержание от пьянок и посещение борделей.

Он чуть наклонил голову, продолжая всматриваться в меня очень внимательными глазами.

— С учебой управляетесь прекрасно, — обронил он. — Как и с воинскими дисциплинами. Да-да, мне сие известно. Недостает так необходимых провинциалу связей, но это придет со временем.

— Возможно, — согласился я. — А вам что за интерес?

Вопрос в лоб, интеллигенты так себя не ведут, а аристократы лишь в случае, когда нарываются, но ни одна черточка на его лице не дрогнула, продолжал смотреть внимательно, потом сказал буднично:

— Как гражданину общества… мне желательно, чтобы в нём было как можно больше молодых людей, чьи сердца для чести живы, кто готов служить, а не искать дешевых удовольствий на каждом шагу.

Я изобразил небрежную улыбку.

— Это старческое брюзжание?

— Отчасти, — согласился он. — Но это в самом деле путь к вершинам власти и могущества.

Я сделал небрежный жест пальцами левой руки, раз уж правая занята бокалом с вином.

— Предпочту совмещать.

Он не улыбнулся, лицо всё так же вырезано из гранита, только в глазах как будто чуть промелькнула искра.

— Потому сидите с этим бокалом вина уже час? И не делаете попыток с кем-то знакомиться, завязывать связи… Уж не аскет ли вы, случайно? Кстати, очень разумное поведение. Это не салон, а одно название. Здесь нет ни достойных людей, ни чем-то интересных женщин. Думаю, вскоре встречу вас либо в салоне графини Бельской, либо у княгини Зинаиды Александровны Волконской, у них публика поинтереснее. Ненамного, но надо с чего-то начинать…

Он поднялся, чуть поклонился и ушел в глубину зала, очень быстро затерявшись среди ярко разодетых мужчин и женщин.

Я только сейчас ощутил, что сердце колотится, а ладони малость вспотели. Что это было? Я думал, что если и выделяюсь среди курсантов, то разве что неуклюжестью и деревенскостью, но люди постарше замечают во мне что-то поважнее.

Кто? Не похоже, что этот господин просто «гражданин общества» и действует по собственной инициативе. Что ж, некоторые мужчины и в постели чувствуют себя на службе.

И бойцами невидимого фронта.

Мимо прошла одна из близких подруг Глорианы, её верный адъютант, Анна Павлова, кивнула приветливо и даже стрельнула глазками, хотя тоже из о-о-очень знатного рода, но не кичится. Наверное, не перед кем, с детства окружают только все знатные и очень знатные: любящие родители, бабушки и дедушки, многочисленные родственники, друзья родителей, а дом всегда полон высокородных гостей, все её с детства любят и балуют, хотя и ревностно следят, чтобы хорошо училась и была примером.

Сама она на редкость хорошенькая: средний рост, румяное личико, милые ямочки на щеках, замечательная улыбка и лучистые глаза с длинными ресницами. В окружении Глорианы самая веселая и добрая, жизнерадостная и всегда в добром настроении.

В какой-то момент подошла, спросила хитреньким голоском:

— Ну как вам?

В Академии ей не до меня, но мы вместе побывали в Щели Дьявола, это сближает, к тому же светский прием, все раскланиваются и руками так это плавно, как в Лебедином озере, я приподнялся и отвесил церемонный и почти церемониальный поклон.

— Быть подкаблучником?.. Иногда под женщиной быть совсем неплохо!

Она сделала вид, что не поняла подтекст, уточнила:

— Самолюбие не гнетет?

— Какое может быть у нищего баронета самолюбие? — спросил я. — А вы ещё не возжелали побыть моей повелительницей?

Она спросила с интересом:

— Это как?

— Ну…зата́щите меня куда-нить в угол, начнете лапать, зажимать, а я буду тихо стонать насчёт не надо, ох как же стыдно, барышня,прекратите… а вы меня всё щупаете, щупаете…

Она хихикнула, сказала тихонько:

— Ну вот не поверю, что Иоланта так делает!

— Не даюсь пока, — сообщил я пугливым шепотом. — Девственность свою берегу, у меня окромя неё ничего нет, но боюсь, моя крепость скоро рухнет под напором победительницы.

Она хихикнула снова.

— Да, у неё хороший напор, она же француженка! Но вы уж держитесь, баронет!

— Для вас продержусь, — заверил я преданно. — Только вам позволю…

К нам подошел высокий и очень массивный мужчина с пышными усищами, поинтересовался мощным басом:

— О чём в наше неспокойное время могут беседовать юная барышня и молодой человек, га-га-га, как не о судьбах Отечества?

Хорошо сказал, отметил я. Барышня и человек! Глориана такого с костями сожрет. Если, конечно, заметит случайную или не случайную оговорку.

— Да вот, — сообщил я покаянно, — графиня рассказывает забавные случаи с поручиком Ржевским. Да так здорово…

Павлова сделала большие глаза, я усмехнулся и сказал доверительным тоном:

— Она стесняется повторить, но я же вижу, вы человек свой, вам я перескажу…

Он взорвался хохотом после первого же анекдота, замаскированного под случай, всё-таки поручик Ржевский уже известен и в высшем свете. После второго ржал и топал ногами, гости начали оглядываться, а когда я рассказал третий, он рухнул в кресло и тихо всхлипывал, лицо стало как кисель от хохота, знаками умолял меня пощадить и дать отсмеяться, пока не продолжать, а то он прямо тут и кончится.

Ещё двое из гостей подошли, любопытствуя, граф уже чуточку отсмеялся, я рассказал ещё парочку, выбирая самые пристойные, снова хохот уже троих и довольный рев, к нам потянулись остальные, а за ними и дамы.

Хорошо, знаю о поручике не меньше сотни, а вообще в памяти записаны все анекдоты мира, часть перелицую и тоже выдам как истории о бравом герое.

Подошла заинтересованная Глориана.

— Князь, — поинтересовалась она, — что с вами?

Он, вытирая слезы, сообщил ей с хохотом:

— Глория, милая… так вот как вы… ходите в Щель Дьявола!.. Эх… где моя молодость!… Буга-га-га!… Га-га-га, можно и по морде получить… бу-га-га… само отвалится!.. Га-га-га!

Часть третья

Глава 9

Со светских приемов принято разъезжаться каждый по себе, но Иоланта, опасаясь, что сиволапый баронет без её надзора что-то уронит, опрокинет или подожжет, решительно забрала меня с собой.

— Вы своими историями стали гвоздем приема, — сообщила она на лестнице в великом изумлении. — Не ожидала от вас… знаток Овидия!

— Я и Гомера знаю, — напомнил я. — Правда, не совсем лично.

Рухнув на заднее сиденье автомобиля, она с глубоким облегчением вздохнула.

— Пронесло…

Я поинтересовался заботливо:

— До туалета добежать успели?.. Хотя у вас столько платьев, могут и не заметить… Надеюсь, в следующую Щель Дьявола пойдете в этом платье.

Она сказала устало:

— Заткнитесь, баронет. Это вы могли… испачкаться, мы все трое за вас переживали. Я видела как подходил граф Каменев, а потом князь Гринвальд. А эта хитрая мымра Анастасия строила вам глазки!

— А чё, — сказал я, с трудом вспоминая, кто из женщин строил мне глазки, — норм девка. И сиськи на месте. Обе!

— Вы дурак, баронет, — повторила она. — К ней бесполезно, она охотится за парнями побогаче. Что вы ей говорили?

Я ухмыльнулся.

— О греческой поэзии.

— То-то её отшвырнуло, чуть о стену не убилась. Умеете вы женщинам нравиться.

Я повернул голову, всмотрелся в её лицо.

— Мы в расчете?

Она распахнула глаза, в самом деле красивые, посмотрела с обидой.

— Баронет, вы дворянин или купец?

— Я всё на свете, — согласился я. — Раз уж я человек простой, простодушный. Из берлоги.

Она хмыкнула.

— Пора вылезать.

— Не могу, жопа застряла.

Она поморщилась, уже догадывается, что нарочно такие слова вворачиваю, но терпит, суфражизм обязывает.

— Чтоб её вытащить, нужно чаще ходить в Щели Дьявола. И бывать в высшем обществе.

Я вздохнул.

— Это равнозначно?

— Вадбольский!

— Я не просто всего лишь баронет, — пояснил я, — таких в Петербурге как воробьев, так ещё и бедный.

— Бедность не порок, — заявила она. — Можно блистать умом, подвигами, какими-то славными деяниями.

Я покачал головой.

— Не-а. С жопой в берлоге уютнее. А вы к чему это задвигаете?

Она криво усмехнулась.

— К тому, что нужно рейд повторить. Вряд ли получится так же здорово, но что-то да нароем? А нам репутацию нужно укреплять. Все увидят, что это не случайная победа нашего движения.

Я помолчал для важности, пусть думает, что колеблюсь, она начала ерзать по сиденью, я повторил тупеньким голосом:

— Но мы… в расчете?

Она сказала с неохотой:

— Да, я слово не нарушу. Но разве вам самому не хочется…

— Не хочется, — возразил я, не давая договорить, — я простой и простодушный, не люблю всё это такое дракостное… или дракливое?

— Драчливое, — подсказала она.

— Вот-вот, мне бы лежать, как Обломов, книжки с картинками смотреть…

— Кто такой Обломов?

— Рыцарь такой, сила неимоверная, да всё с дивана не мог слезть.

— Как Илья Муромец?

— Да, это его правнук. Зачем мне всё это?

Она вздохнула, повернулась ко мне наполовину. От её тела пахло женским теплом, хотя суфражистки не совсем женщины, я поспешно заглушил гормональный зов, а она, словно ощутив что-то, нахмурилась и чуть отодвинулась.

— Ну, я могу снова меч купить!

— Ломаются, — напомнил я. — Из чугуния их делают, что ли?

— Найдем более прочный, — сказала она.

Я подумал, подвигал бровями, так процесс думанья визуализируется, постарался чтобы колебание в голосе прозвучало как можно заметнее:

— Тогда и сумку побольше. И чтоб не протекала. В прошлый раз весь изляпался.

— Свинья грязь найдет, — сказала она и тут же поспешно добавила: — Большую сумку, что ещё?

— А ничо, — ответил я. — Сумку вы будете таскать. Вы же помкомандира! Вам и собирать все трофеи. Это чтоб я ничего не спер.

Она посмотрела зло, застыла на миг, было видно, что старательно просчитывает варианты, но Глориана и Дроссельмейер не выдадут, что она таскала за мной сумку, как денщик, а на выходе я всегда почтителен и учтив, как к командиру высокого ранга и титула.

— Идет, — сказала она. — Но теперь Глориана планирует получить доступ для нас в Синюю Щель Дьявола.

— Это что?

Она вздохнула.

— Очень непонятная Щель. Не новая и не древняя, но не исчезает. Сколько туда ни ходило лучших воинов, большая часть там и осталась.А из последних рейдов никто не вернулся!

— То есть, — спросил я осевшим голосом, — становится всё опаснее?

— Да, баронет. Вам уже страшно?

— Ещё бы, — пробормотал я. — Я же не боец, я книжник… Но как мы…

Она перебила:

— Глубоко не пойдем. Прости, но нам важно просто туда зайти и выйти. Нужно утвердить в обществе мнение, что женщины в самом деле могут не только посещать Щели Дьявола, но и сами водить отряды. Это поможет нашему справедливому движению.

Я вздохнул.

— Вот уж всю жизнь мечтал помогать феминисткам.

Она помолчала, двигая губами и вроде бы даже шевеля языком, сказала задумчиво:

— Феминисткам… Это из латыни? Хорошее слово…. Давно придумали?

— Где-то слышал, — ответил я. — Сибирь велика, что у нас только не услышишь. Наши служанки так и вовсе читают по ночам книжку Мэри Уолстонкрафт «В защиту прав женщин». Ниче так написано, с чувством. Теперь они вообще убивать мужчин готовы.

Она охнула, вытаращила глаза.

— У вас в Сибири читают?

Я ответил гордо:

— У нас не Греция, у нас есть всё!.. И «Декларация прав женщины и гражданки», её накалякала Олимпия де Гуж ещё на год раньше. Ах-ах, игнорирование и забвение женских прав, «тирания сильного пола» и есть причина национального несчастья и нравственного разложения. Дескать, женщина рождена свободной и по праву равна мужчине… и прочая ерунда.

Она ахнула, отшатнулась.

— Да что у вас за Сибирь такая?

— А нас феминизмом не удивишь, — сказал я нагло. — У нас воздух свободы!.. Могу продавать в бутылках по рублю за штуку.

Водитель наконец повернулся в нашу сторону, поинтересовался очень вежливо:

— Госпожа, куда-нибудь ещё?

Иоланта наконец-то заметила, что автомобиль давно проехал под аркой распахнутых для нас ворот усадьбы и уже стоит у лестницы её роскошного дворца.

— Ой, — сказала она, спохватившись, — что это я в самом деле…

Я вылез было следом, она вздернула брови.

— Вы куда, баронет?

— Возьму извозчика, — сообщил я. — Мне топать пешком далеко.

Она сказала решительно:

— Антуан, доставишь этого… гм, господина по адресу, который он назовет.

Я послушно вернулся в автомобиль.

Готовьтесь, девочки, готовьтесь, сказал я себе, а я пока пару раз сгоняю в простую Щель Дьявола низкой сложности. Мне это крайне нужно, необходимо, раз уж вся мощь ваших как бы магов оттуда.

Я надел перевязь, в прошлую Щель не брал, не все возможности нужно показывать даже своей команде, хотя какая она моя, я у них вроде шерпа, что несет за аристократами их рюкзаки на Эверест.

Десять гнезд, десять топориков, это как десять выстрелов из крупнокалиберной винтовки. Конечно, дальность не та, но всё же наношу удары первым с безопасного расстояния.

Взял два меча, один точно сломаю, а под кафтан надел свою рубашку. Кости за это время малость укрепил, а рубашка не пропустит удар острых когтей или рогов.

Я не единственный, кто ходит в Щели в одиночку. Но над такими обычно втихую посмеиваются, не просто догадываясь, но и понимая, как всё происходит. Такой орел, напялив на себя доспехов столько, что едва двигается, и вооружившись охрененным мечом тысяч за двадцать, идет в Щель после какой-нибудь группы, что побила поблизости всё зверье, постоит там с минуту и выходит. Ура, запись говорит, что он был в Щели Дьявола!

Потом остается за бешеные деньги купить голову какого-нибудь мутировавшего лося или кабана из Щели и прикрепить на стену в холле напротив входа. Можно даже табличку, поясняющую, когда и в каком месте добыто. И бахвалиться перед дамами, распускать павлиний хвост и лихо закручивать усы.

Потому, когда я отметился на пропускном пункте и объяснил, что иду один, меня лишь окинули презрительным взглядом, что-то чиркнули там на столе, вряд ли записав все данные, явно уверенные, что скоро выйду, вон даже экипировки достойной нет.

Только один сказал благожелательно:

— Ваше благородие, вы зря без доспеха…

Второй хохотнул:

— Его благородие там не задержится. С Богом, ваше благородие!

— Спасибо, — ответил я скромно. — Там в самом деле темно и страшно?

И, не дожидаясь ответа, шагнул в черноту.

По глазам ударила тьма, я сообразил, что очутился в пещере, но через мгновение зрение приспособилось, всё ясно и четко, пещера маловата, но в противоположной стене широкий разлом, а там, как чувствую, просторы побольше, а то и целый ряд пустот, какие возникают при самых древних разломах континентальных плит.

— Лапушка, — велел я дрону, что уже как бы не бездушный дрон, а милая летучая мышка, — слетай вон в тот проход… И дай картинку с описанием, что там за существа и насколько опасны…

Вообще-то задача не совсем корректна, таких тварей в памяти зеттафлопника нет, есть только те ящерицы, что добыла группа княжны Глорианы, плюс те подробности, которые были получены при вскрытии. Ну да ладно, пусть учится на ходу.

Картинка, передаваемая дроном, идет в прекрасном разрешении, несмотря на темноту в пещере. Более того, мне видно гораздо больше, чем видят любые охотники, посетившие Щели в поисках сокровищ.

И мне понятно, почему первая научная экспедиция вернулась с триумфом и множеством данных. «Два десятка дивных животных», как было записано в документах, это мелкие рачки и козявки, их зачерпнули из ближайшей лужи, траву сорвали тут же на входе и поспешно вернулись, так как объектов для изучения уже и так набрано на несколько лет!

А вот простым человекам такое неинтересно, потому прут дальше и глыбже, а там зверюки покрупнее и понеобычнее, потому такие потери.

Я медленно продвигался через пещеру, что оказалась не пещерой, а гротом, на той стороне забрезжил свет, а потом я и вовсе вышел на болотистый берег, по растительности всё это похожее на среднеазиатский период нижнего триаса.

Выскочила довольно крупная ящерица, застыла, уставившись на меня большими выпученными глазами. Я сказал ей «кис-кис» и поманил пальцем. Она резво поднялась на задние лапы, став похожей на маленького динозаврика, но до эпохи динозавров ещё почти десяток миллионов лет, а это его предок, что появился, прожил и вымер в короткий период, уложившись в два-три миллиона лет. А вот её потомки начали развиваться, укрупняться и дали начало архозаврам, а уже те выдали тот класс существ, что мы называем динозаврами.

Ящерица некоторое время смотрела на меня, неподвижная, как статуя, потом стремительно ринулась вперед и вцепилась зубами в мою ногу.

— Ах ты ж дура!

Я схватил её за холодное тельце пресмыкающегося, попытался оторвать, но мелкие зубки, пригодные только для ловли мелких насекомых и беспозвоночных, крепко держали мою штанину.

Разозлившись, я сломал ей шею, кое-как разжал челюсти и отбросил в сторону.

Успел вовремя, из зарослей выметнулись ещё несколько особей, все распахнули пасти и с писком ринулись на меня. Какие-то неправильные эупаркеры, зря их Уильям Паркер открыл, ничего в них хорошего.

Я ускорился, начал спешно рубить и колоть. Ещё две исхитрились ухватить мелкими зубками за щиколотку, единственное место, где могут обхватить ногу, не очень-то и больно, но оскорбительно как-то, да и почему-то страшновато.

Часть третья

Глава 10

Провозился с ними около часа, потом разделал, не давая себе отдохнуть, с радостью обнаружил полдюжины тёмных жемчужин и три кристалла. Хороший урожай, это где-то по одной на семь ящериц, прекрасный результат.

Жемчужины бережно укладывал в мешок, но парочку всё же растворил в ладонях, зеттафлопник бесстрастно сообщил, что в результате проникновения в мое тело его регенерация повысилась на четыре процента за счёт некой силы, происхождение которой пока не выяснено.

— Выясняй, — буркнул я. — Иначе и тебе придется поверить в магию.

Я чувствовал, что зеттафлопник даже тряхнуло от омерзения, а все его вычислительные мощности ускорились до предела, даже в черепе стало жарко.

То-то сказал я мстительно. Хорошо ещё, мир тёмной материи не вошёл с нашим в полный контакт, а только коснулся краешком и просачивается медленно и трудно, иначе в этих Щелях были бы ад и Израиль.

Пока что всё нашенское, от почвы, до растений и животных, разве что ускоренные мутации, хотя может и не ускоренные, кто знает сколько десятков миллионов лет прошло в этих точках соприкосновения, называемыми Разломами, Вратами Ада, Пастью, Проклятыми Землями, Проклятьем, Осколками, Сцепками, Щелями, Дырами, Проходами, Гранями, Аномалией, Пробоем, Дистозом. Свищами, Изьяном, Порчей, всякими там Метками Дьявола, Пузырями Дьявола, Следами Дьявола…

Особенно мне понравилось определение, что это всего лишь Дистоз. Дистоз материи. Как помню, дистоз — неправильность, отступление, уклонение, уродливость, странность, болезненное уклонение. Не такой уж распространенный в народе термин. Скорее, все просто были в растерянности, начали называть Вратами Ада, но ученые, что там побывали, вышли и авторитетно заявили, что это обыкновенный дистоз. Правда, в планетарном масштабе, но всё-таки дистоз.

И народ вдохнул с облегчением, и заговорил, что ничего страшного, всего лишь дистоз, так умные люди определили.

Когда я распотрошил всех, подумал было, что пора взад, уже с добычей, а дома подумаю, что делать с тёмными жемчужинами, дрон сообщил, что чуть дальше, вот за тем скальным выступом открывается вид на пасущихся ящеров, что почти такие же, но не такие. В смысле, вид разделяется на два подвида, очень даже разные.

Я рискнул, с почти полным рюкзаком, куда затолкал головы всех убитых ящериц, прошёл по заботливо начертанному пунктиром маршруту. Умница дрон вывел не просто так ломаную линию, он обошел затаившихся в песке хищников, что поджидают добычу в повадках муравьиного льва.

Правда, я и сам их рассмотрел, когда чуточку усилил тепловое зрение. Песок горячий, холоднокровные ящерицы принимают его температуру, однако в однородной структуре песка контуры их тел выделяются достаточно четко, вижу даже как в замедленном темпе сжимаются и разжимаются их четырёхкамерные сердца.

За скальным выступом открылся вид на заросший густой сочной травой большой луг, дальше лес огромных папоротников и хвоща размером с секвойи, а в траве мелькают головы красного цвета с такими же красными гребнями.

— Цып-цып, — сказал я, — будем дружить?

Одна голова повернулась в мою сторону, но ящер, даже маленький, не заяц — смотреть прямо не может, повернул голову в одну сторону, глядя на меня правым глазом, потом посмотрел левым, словно курица, ближайший родственник динозавров.

Некоторое время мы молча рассматривали друг друга, затем он взвизгнул скрипучим голосом, и помчался на меня.

Я чуть пригнулся, обнаженный меч остриём в его сторону, сердце участило темп. Килеск, мелькнуло в голове, младший родственник тиранозавра, жрёт всё, как траву, так и беспозвоночных…

Но я же позвоночный, дурачок…

Он быстр, но млекопитающие быстрее, я ступил в сторону, а он побежал дальше, выплескивая бледную кровь из шеи, с которой слетела голова.

Похоже, это было триггером, сразу поднялись с десяток голов, раздался омерзительный писк, в мою сторону помчались шестеро килесков, точная копия тиранозавров, только ростом мне до пояса.

Я отпрыгнул, рубил и уворачивался, но увернуться можно от одного-двух, остальные успевали вцепиться в ноги, руки, я рубил и рубил, зубы сцепил от боли, прокусить рубашку и джинсы не могут, зато останутся мощные кровоподтеки, тоже не сахар.

Потом была вторая волна. Уже мало кто приподнимался на задние лапы и мчался, стараясь ухватить хотя бы за причинное место, большинство оставались на четвереньках, но разгонялись, как скоростные поезда, я едва успевал рубить и прыгать из стороны в сторону, уже забрызганный их кровью с головы до ног.

К счастью, коллективной охоты не знают, дурашки примитивные, бросаются все разом, каждая зверушка сама по себе, мешают, толкаются, сбивают одна другую с ног, топчут упавших, а я добавляю хаоса мечом.

Наконец самые понятливые остановились, начали рвать вывалившиеся кишки павших собратьев.

Очень хороши оказались метательные топорики. Каждый бросок прерывал жизнь одной ящерицы, иногда я чувствовал, как по телу прокатывается волна, в других случаях ничего подобного, запомнил, когда и что, понял только при разделывании тушек.

У тех, что сумели вырастить в себе жемчужинку, хоть самую мелкую, как бы прерывалась с нею связь, и я чувствовал это. Но чувствовал и то, что это нечто, потерянное там, входило в меня, это пугало, но сколько я ни прислушивался, так и не ощутил никаких изменений.

Зеттафлопник по нескольку раз в час проверял во мне каждый нерв и каждый гемоглобин, всё оставалось в пределах нормы.

Ещё на лекции узнал, что добытые жемчужины придают телу добавочную силу, выносливость и скорость, а особо крупные помогают заживлять раны намного быстрее. Правда, эффект длится недолго, потому нельзя сегодня принять жемчужину, а завтра пойти в бой. Жемчужину лучше растворить прямо перед схваткой, неизвестно же, сколько продлится.

Но пока я не чувствовал особенного усиления, даже тщательнейший анализ зеттафлопника, а в нём мощнейший медицинский центр, ничего не выявил.

Твари бесстрашные, потому что предельно глупые. Бросались до последнего, хотя вокруг меня на десяток саженей всё усеяно трупами, другие бы трусливо слиняли, но это образцовые воины.

Пока разделывал, трусливо следил за всем, что передает дрон, но пока всё тихо, только на самом дальнем краю, где из болота торчат осклизлые растения, похожие на камыши, что-то ползает, иногда показывая на поверхности часть округлых спин, разделенных на сегменты.

— Проверь, — велел я дрону. — Первое — насколько могут быть опасны, второе — наличие жемчужин или кристаллов.

— Опасны, — сообщил дрон незамедлительно. — Средний уровень. Для решения второго запроса нужно больше мощностей.

— Откуда возьму, — буркнул я. — Ладно…

Те твари, что лишь ползали в мутной воде и что-то жрали, а что им ещё делать, то ли учуяли меня, то ли погулять восхотелось, начали выползать одна за другой на твердую землю.

Одна подняла переднюю часть тела, уставилась на меня страшная и безглазая. Покрытый пластинами хвост мокро блестит, кончик загибается острым шипом в сторону головы.

Ракоскорпионы, мелькнула трусливенькая мысль. Думай, Вадбольский, думай. Первые ракоскорпионы вообще не были ядовитыми, это свойство выработали за пару миллионов лет эволюции уже потом, мы же всё усложняемся.

Но даже если ядовитые, то рубашку и джинсы не пробить, даже выстрел из танка не повредит, хотя меня внутри размелет в кашицу. Выше пояса вряд ли достанут, мне главное, чтоб морду не поцарапали.

С ракоскорпионом сражался почти так же, как с трилобитом: такой же плотный хитиновый панцирь, сегменты наползают друг на друга, наконец ухитрился опрокинуть пинком и тут же вонзил остриё меча в незащищенное пузо, белесое и мягкое, как у жабы.

Мое счастье, что живут в болотной воде, на суше двигаться тяжелее, потому почти всегда ухитрялся уходить от ударов скорпионьего жала, хотя бьют сильно, кровоподтёки будут на ногах, боках и даже груди, парочка особо рослых сумела достать чуть ли не до горла.

Те ракоскорпионы, что жили в силуре, просто ракоскорпионы, с них и взять нечего, а у этих, измененных мутацией, всё не так, начиная с размеров. Когти длиннее, хитин толще, пасть вон какая, а грудной панцирь даже не разрезал, а едва разрубил, действуя мечом, как колуном для рубки дров. Похоже, бить надо либо в бок, либо найти ещё слабые места.

Конечно, лучше всего в глаз, за ним беззащитный мозг, но пока не вижу, где у него глаза, разве что на кончиках этих сяжек, а до мозга этой твари нужно ещё ракоскорпионить, переходя по ступенькам видов и даже классов, несколько сот миллионов лет.

Оглядываясь на каждый шорох, торопливо вскрывал один хитиновый панцирь за другим, мышь моя успокаивающе сообщает, что в соседней пещере всего три неведомые твари, их нет в перечне живых существ, как живущих сейчас, так и давно вымерших.

Меч очень уж хреновый, даже эти хитиновые панцири рубит едва-едва. Первые три кое-как расколол, словно в руках не меч, а тяжелый колун. Лезвие покрылось щербинами, в одном месте даже откололся осколок, примерно такой застрял в голове Морхульта на острове Святого Самсона.

На предпоследнем ракоскорпионе меч сломался у самой рукояти. Выругался от злости, но, к счастью, у меня два, хотя и второй не лучше, но всё-таки не голые руки и тесак, как оружие последнего шанса.

— А что в следующей? — спросил я.

Мышь моментально метнулась в пещеру дальше, я вздрогнул при виде битвы между ящерами неизвестного вида и гигантскими пауками, хотя не знаю, пауки ли это…

— Следи за ними! — сказал я торопливо. — Если попрут в эту сторону, сразу сообщи! Надо всё бросить и успеть выскочить…

— Запрос принят, — ответил дрон.

Одним глазом поглядывая на экран, хотя изображение сразу выводится на сетчатку глаз, я как можно торопливее проламывал чертов хитин, разрезал внутренности. У шестого ракоскорпиона наконец-то жемчужина, только не тёмная, как и положено тёмной материи, а светло-серая.

Хотя что это я, причем тут цвет, «тёмная материя» просто означает непонятность структуры. Тёмная материя может быть и белой, и зеленой, и вообще без цвета, как тёмная личность может быть блондином и даже альбиносом.

Расколов голову последнего ракоскорпиона, я просто сел на задницу в восторге. Жемчужина, как здесь называют эти сгустки тёмной материи, она же тёмная энергия, крупная, как яблоко, а когда осторожно вытащил её, в тело хлынула дикая волна невообразимо мощной силы, я едва успел выронить её из ладони, опасаясь, что излишки разорвут меня на атомы.

Поспешно собрал трофеи и с облегчением потащился к выходу. Ноги дрожат от усталости, что-то увлекся не по-детски. Умному хватит, а те, кто слишком увлекается, здесь и остаются, как понимаю.

Хотя у меня силы и выносливости намного больше, чем было до того, как прошёл аугментацию, но устал, измучился, и который раз порывался бросить.

Какую бы хрень о Проходах не говорили и не писали, я ещё в академической библиотеке прошерстил всё-всё, что о них сказано и написано, но зеттафлопник выдал парадоксальное заключение, что все Проходы и существа, обитающие в них, это наша Земля с нашими животными.

Я тогда не поверил, да и сейчас не верю, душа жаждет необычностей, но вчитался внимательнее, всё верно, либо и сейчас встречаются в наших лесах, пустынях или горах, либо давно или недавно вымерли, но Проход об этом не знает.

Правда, большинство под влиянием тёмной материи сильно изменились. Очень сильно. Всякие там слизняки, как говорят источники со слов первых проломщиков, обзавелись мощной костяной броней, безобидные ящерицы стали обидными крокодилами, что ну совсем не привязаны к рекам, а живут даже в жарких пустынях и горах.

Честно говоря, я ощутил некоторое разочарование. Очень хотелось бы чего-то очень уж, а подсовывают снова те же лапти, только с другим узором. Ну да ладно, это только первые проломы, самый краешек. Кто знает, что там глыбже…

В откровенно криминальные районы идти не хотелось, там и цены будут низкими, и обжулить попытаются, а то и просто отобрать добычу или деньги.

В приличных районах долго не мог отыскать ничего подходящего, пока не остановился перед вывеской магазина с интригующей надписью: «Лавка старого оружия и всяких редкостей».

Толкнул дверь. В небольшом зале в уютном кресле развалился крупный мужик, одет прилично, но лицо с двумя жуткими шрамами, на правой руке вижу следы заново сросшихся после переломов пальцев, и если всмотреться хорошо, а это я умею, у него и кости рук и грудной клетки сломаны не раз, но сердце бьется мощно и ровно, кровоток стабильный, сосуды не забиты, всё ещё выглядит бойцом, хотя сейчас расслаблен по самое не могу и с ленцой просматривает газету.

— Драсте, — сказал я.

Он опустил газету, а взгляд поднял, оглядел меня с головы до ног, на мгновение остановил взгляд на моем вещевом мешке, что заметно оттягивает мне плечи.

— Здравствуйте, — сказал он сильным густым голосом, — ваше благородие. Чем могу быть полезен?

Гм, как он узнал, на мне не написано, что я из этого сословия.

— Да как вам сказать, — начал я нерешительно, — я здесь человек новый, из Сибири приехал… Вот хожу, хотел бы хороший меч прикупить… Как у вас с этим?

Он хмыкнул.

— На вывеске написано. Нового оружия не держим, у нас своя специфика. Торгуем всяким старьем.

— Это по мне, — сказал я. — Я человек бедный, на новый денег не хватит. Мне бы только, чтоб не ломался.

Он вскинул брови.

— Серьёзно? У вас ломаются мечи?

— Постоянно, — ответил я со вздохом. — Плохое железо. У вас есть что-нить… крепкое, но подешевле?

Он смерил меня испытующим взглядом, кивнул.

— Сейчас посмотрим.

Я остался ждать у прилавка, он ушел во внутреннее помещение, но уже через минуту вернулся с двумя мечами в потертых ножнах, выложил их на прилавок.

— Вот пока всё, что есть. Из дешевого.

Последние слова прозвучали с отчётливым намеком, мол, как только добудешь денег, могу показать что-то и получше.

Я вытащил первый меч из ножен, оглядел, вытащил второй. Оба с зазубринами, один даже с щербинкой, но чувствуется хорошая сталь, не согнется, но насчёт сломается или нет, хозяин лавки никакой гарантии не даст, это понятно

— Оба на уровне, — сказал я вежливо. — Что кузнецы не заточили лезвия?

Он поморщился.

— Их вчера принесли. Из какой-то Щели вытащили.

— О, — сказал я, — как здорово! А если аристократ погибнет, то его меч тоже попадет к вам?

Он улыбнулся, покачал головой.

— Аристократы в одиночку не ходят. Если кто из их отряда и погибнет, то не аристократ. Но даже если умрет, вещи телохранители точно вынесут.

— Жаль, — сказал я, — хотя у зверей в Щелях в самом деле крепкие кости. Я сам там свой меч сломал.

Он чуть оживился, хотя не подал вида, взглянул на меня оценивающе.

— Бывали в Щелях?

— Только начал, — сообщил я. — Пока привыкаю.

— И как вам? — спросил он и добавил, — что-то интересное попадалось?

Я сделал несчастное лицо, ответил уныло:

— Если бы я знал, что считается интересным.

Он ухмыльнулся.

— Обычно гребут всё, даже землю и камни прут. Но в Щели ходят большими группами. А если один, то да, много с собой не унести.

Я вздохнул, не ответил, он перевел взгляд на вещевой мешок за моей спиной.

— Но вам что-то удалось. Вон там снизу промокло.

— Прошу прощения, — сказал я виновато, — у них же не кровь, а солёная вода без гемоглобиния… Не свертывается.

— Хищники?

— Да, — ответил я, — так, для коллекции. Можно повесить на стену. У них пасти страшноватые… с виду.

Он заинтересовался, спросил приподнято:

— Взглянуть можно?

Я снял мешок, с трудом поставил на прилавок, тяжелый гад, хозяин лавки умело распустил шнурок, заглянул вовнутрь.

— Ого!

Уже не спрашивая разрешения, начал вытаскивать, сперва головы ящеров, потом лапы с острыми когтями, пару булыжников необычного цвета, всё перещупал, сказал с удовлетворением:

— А на дне магические камни? Надо сразу обертывать чем-нибудь, а то магия испаряется быстро.

— Спасибо, — сказал я благодарно. — Только учусь.

— Хотите продать?.. Могу предложить один из мечей взамен.

Я сделал большие глаза.

— Один? Думаю, добыча стоит больше.

Он усмехнулся, покачал головой.

— Нет, у вас мелочь, но и она находит покупателей. Могу предложить сделку. Всё найденное приносите мне, там попадаются очень интересные вещи, я беру по нормальной цене, а для вас могу подобрать то, что потребуется для походов в эти Щели. А сейчас можете взять оба меча.

Я сказал задумчиво:

— Спасибо, что в меня верите.

Он сказал мирно:

— Я прожил долгую жизнь и видел многих. Не всегда за бравым видом скрывается бравый воин. А вы, на мой взгляд, попелюшек.

Я сказал польщенно:

— Спасибо. И за предложение спасибо. Я здесь чужак, потому в Щели буду ходить часто. Нужно и самому укрепиться, да и денежек немного скопить.

Он сказал неожиданно:

— Магические камни продаете?

— Смотря за сколько.

— По сорок рублей за штуку, — ответил он сразу. — У вас двенадцать, хорошо потрудились! Это четыреста восемьдесят рублей! Очень хорошие деньги для одного человека.

Я поморщился, но в душе нечто пустилось в пляс. В самом деле хорошие деньги. Землекопу нужно полгода, чтобы заработать такую сумму.

— Договорились.

Он выложил деньги, аристократ сгреб бы, не глядя, но я деловито пересчитал, хотя и так сразу увидел сколько у него в кулаке, нужно держать марку деловитого и расчётливого парня, взял оба меча, раз выжили в Щелях, какое-то время послужат и мне.

Часть третья

Глава 11

Щелями, как уже узнал от Толбухина, усиленно интересуется и Служба Имперской Безопасности. Всё ещё интересуется, но, как обронил он однажды, уже не так, как прежде, когда только появились.

Когда-то сами пытались искать там интересные вещи, что могут пригодиться в обороне Отечества, но слишком большие потери заставили передать в руки Военного Ведомства.

Те тоже повоевали недолго. В качестве подготовки уступают агентам спецслужб, потому просто ограничились постройкой укрепленных башенок возле Щелей, чтобы предупреждать население, если оттуда попрут опасные звери, а когда выплеснутся, могли спрятаться там за каменной кладкой и стальной дверью. И на этом работу притормозили.

Активней всего занялись вольные охотники, старые боярские роды и аристократические семьи, как же упустить шанс поправить дела рода и подняться выше к императорскому трону!

Таким образом, Щели посещают только охочие люди на свой страх и риск. У всех есть шанс обогатиться, но много званых, мало избранных, так и здесь добычи либо не было, либо совсем мизерная, хотя некоторым счастливцам выпадало такое, что либо сразу обогащались по самое не могу, либо находили вещи, что делали их в разы сильнее и здоровее.

Больше всего охотников походить по Щелям находилось среди выпускников и даже курсантов Лицея, что и понятно, здесь собралась элита магов и лучших в стране бойцов. К тому же и самых честолюбивых, их с пеленок готовят занимать высшие государственные должности, быть военачальниками и полководцами, стратегами, политиками.

И когда рядом на скамье курсантов сидят такие же, то всякий начинает искать мучительно, как победить в конкуренции.

В аудитории на меня многие смотрят со злобой, кто-то с ненавистью, но появились и те, кто бросает оценивающие взгляды, а на перемене то один подходит, то другой, заводят разговоры, как это мне удалось затесаться в отряд Глорианы.

— Завидовать нехорошо, — ответил я наставительно, — будьте хорошими, и будет вам щасте!

— Вадбольский, мы же серьёзно!

— И я серьёзно, — сказал я. — Старайтесь, и будет вам щасте. И поменьше говна разбрасывайте, как вы постоянно делаете! Хотите кого-то запачкать? Себя пачкаете…

Кто-то крикнул раздраженно:

— Да бросьте вы его! Его потому и подобрали, что здесь этого отброса никто не принимает!

Я повернулся на голос, но все молчат и нагло улыбаются.

— Отброса, значит, — протянул я зловещим голосом. — Хорошо-хорошо. Глориана отыщет того, кто так её оскорбил. И не думаю, что он обрадуется этому.

Народ возле меня поспешно отступил и как-то очень быстро рассеялся. Я хмуро улыбнулся, у Глорианы, судя по слухам, характер крутой.

На лекциях я особенно усердно впитывал сведения о Щелях Дьявола, обитающих в них чудищах, а также магии, которой там пропитано всё-всё, и часть удается почерпнуть.

Сегодня Толбухин сказал между занятиями самым бодрым голосом:

— Есть ещё способ сбросить попечительство!

— Ну-ну?

Он сказал торжественно:

— Согласно пункту второму статьи двадцать первой, а также статьи двадцать седьмой попечительство над несовершеннолетним прекращается без особого решения при вступлении его в брак… Каково?

Я фыркнул:

— Менять попечительство на кабалу?.. Рехнулся?

Он сказал серьёзно:

— Там же в законе ещё одна заковыка, которую я, честно говоря, не понял, но ты хитрый, можешь попробовать.

— Что там?

Он процитировал:

— «… и в других случаях приобретения им полной дееспособности до достижения совершеннолетия»

Я вздохнул, молча велел Алисе отыскать эту статью, хмуро прочел, Толбухин молодец, из него хороший законник, процитировал слово в слово. Теперь бы понять, что такое «в других случаях».

Ладно, сейчас хорошо бы разобраться, что за тёмная вселенная, вернее, тёмная материя. Как я понимаю, часть тёмной материи и вообще тёмного мира, в виде тёмной энергии накапливается в минералах, но иногда и в существах того мира, что живут в Щелях, а иногда и вырываются в наш мир.

Но человек потому и стал царем природы, что из всего успевает получать выгоду. Совершенно случайно ещё в прошлом веке удалось понять, что некоторые железы тёмных тварей накапливают в себе тёмную энергию в виде плотных сгустков так же, как земные моллюски выращивают жемчужины.

Любой обитатель Щели, которого удавалось убить, вытаскивался наверх и спешно исследовался в императорских лабораториях. Потом, конечно, подключились поисковые группы Высших Родов, добыча пошла в их закрома, и через некоторое время то один род, то другой становился обладателей либо брони повышенной крепости, либо мечей, что не ломались ни в какой сече.

Большинство Щелей Дьявола со временем сами тускнеют и гаснут, исчезая из нашего мира. Думаю, просто аннигилируют в постоянном общении тёмной материи с нашей. Этим и объясняется нежелание властей во что бы то ни стало уничтожать Щели Дьявола силой, теряя людей.

Но были Щели, что существовали годами, лишь потом исчезали, а за это время несколько раз в год оттуда выплескивалась чужая жизнь, иногда безобидная, но часто и очень опасная. Правда, монстры не могли долго существовать в нашем пространстве, самые стойкие погибали и растворялись через месяц-другой, но за это время успевали безнаказанно разорять ближайшие деревни и села, были даже небольшие города в тайге и на Амуре, где монстры уничтожили даже каменные укрепления.

Однако были Щели, существование которых насчитывает не годы, а десятки лет. Более того, они, оказываются медленно и неуклонно расширяются. И неизвестно, сожрет ли их наш мир, который, оказывается, тоже достаточно агрессивный. Но нам можно, мы светлые. А все, кто против, тёмные. Потому что тёмные!

Я посмотрел тихонько по сторонам. Ну что сказать, я сам был таким совсем недавно. Да, я кошу под шестнадцатилетнего, но самом деле мне двадцать три, но далеко ли я ушел от шестнадцатилетнего? Так же на любых занятиях делал вид, что слушаю, а на самом деле либо тайком переписывался в чате, либо смотрел на одноклассниц и прикидывал, кому-то из них сегодня вдуть в очередной раз, или заняться параллельным курсом, там есть пара подружек, до которых дело с вязкой ещё не дошло.

После окончания лекций ринулся в библиотеку, на лекциях так много не скажут, как смогу почерпнуть в книгах.

Библиотекарь, старенький сухонький старичок, ну вылитый библиотекарь, смотрел с подозрением, когда я взял десяток книг, быстро пролистал всё и вернул.

— А что ещё по Щелям Дьявола? — спросил я. — И по магии?

Он поморщился.

— Об этом узнают в младших классах. Вам книги для детей?

Я с обреченным видом махнул рукой.

— Давайте…

Он кивнул.

— То-то я видел, как вы читаете. Картинки ищете?.. В детских их больше.

Я промолчал, перелистывать и так было мукой, но иначе мой зеттафлопник не сумеет всё запечатлеть и выдавать в нужное время. Хорошо бы как-то ухитриться заставить дрон перелистывать страницы и всё запоминать, памяти у него хватит, а потом перебросить в мой зеттафлопник…

Идею нужно опробовать, я незаметно оставил дрона в библиотеке, он в режиме стелса спрятался на потолке, а ночью листал и считывал тексты книг, которые я указывал.

Таким образом в первую же ночь я влил в свою память содержимое трех десятков трактатов о магии, магах, их разновидностях и полную классификацию монстров, что обнаружились в Проходах.

Ну как монстров, ничего чужого не обнаружил, все наши земные зверушки, разве что сильно мутировавшие под воздействием тёмной материи, большинство увеличились в размерах, ряд травоядных стали хищниками, а травоядные обрели такие панцири, что не всякое пушечное ядро проломит.

А ещё, самое пугающее, ряд зверушек обрели свойство накапливать тёмную энергию и пользоваться ею. Теперь они считаются магическими животными.

Разумеется, электричеством не только бьют, но, как и многие рыбы и звери моего мира, используют его для локации, защиты, даже умеют скрывать себя с помощью мимикрии.

Правда, пока ещё ни одна Щель не пройдена до конца, там чем глыбже — тем страшнее, как говорят искатели, и самое ценное, что естественно, где-то там во глубине сибирских руд.

Я хмуро подумал, что это же самое лучшее место для любителей пощекотать нервы, не всё же время бить друг другу морды, как-то скучно и однообразно. А сразиться с опасными монстрами чем хуже дуэлей?

Почему туда не ломятся толпами? Во-первых, в серьёзных Щелях твари чаще убивают охотников, чем охотники тварей. А в Красных Щелях, в книгах упоминаются и они, хотя почти ничего больше не сказано, именно твари убивают, а не их. Но самое главное, в большинстве порталов что-то с воздухом. Человек не может там находиться больше суток, иначе начинает кашлять, болит желудок, а после выхода из Щели ещё недельку выдыхает ядовитый воздух, а то и выплевывает куски легких.

То есть Щель как-то наводит порчу. И туда ходят с серьёзными артефактами, что защищают от неправильного воздуха.

Во время большой перемены, когда курсанты успевают не только хорошо пожрать в роскошной столовой, но и пообщаться с хорошенькими курсистками, во дворе меня поманила веером Иоланта.

Я побежал вприпрыжку, по зову хорошеньких женщин бегать не только можно, не ущемляя своего достоинства, но и нужно.

Она мило улыбнулась и сказала заговорщицким шепотом:

— Баронет, у некоторых женщин нашего корпуса есть определенные льготы. Нам позволено вести беседы с особями противоположного пола в наших комнатах. Конечно-конечно, не наедине, а в присутствии старших преподавателей или вообще третьих лиц.

— Гм, — сказал я, — пока что хилый шажок на пути суфражизма. Но и то хлеб.

Она нахмурилась.

— Баронет, это немало. В общем, Глориана изволит обсудить детали нашего следующего похода. Идеи раскрепощения женщин нужно продвигать и укреплять!.. Мы вообще-то, в основном, всё обговорили, но решено пригласить вас, кое-что уточнить.

Ни фига себе, мелькнула мысль, моего согласия даже не спрашивают. Ну как же, выпала такая честь, сопровождать высокородных и делать за них чёрную работу!

— Польщен, — ответил я сдержано.

— Сегодня, — сообщила она. — После занятий. Номер покоев Глорианы семнадцатый, не перепутайте. Если память плохая, запишите.

Никогда я ещё не ждал конца лекций с таким нетерпением, хотя когда вышел из корпуса и пошел на ту сторону двора, шаг сделал неторопливым, а то вдруг смотрят из окна.

А когда вошёл в женский корпус и начал подниматься по лестнице, душа взвыла от зависти. Женщин в Академии намного меньше, чем нас, людей, и где мы по трое-четверо в комнате, у них по комнате на каждую курсистку. К тому же у всех свой туалет и ванная, а уже я узнал от всезнающего Толбухина, что это у простых дворянок и баронесс. А вот у графинь и помещения попросторнее, и обставлены с той роскошью, как обставляют разве что в аристократических домах.

Когда взбежал на второй этаж, неспешно отворилась массивная дверь явно не спальной комнаты, на пороге появилась статная полноватая женщина с могучим бюстом и слегка выпирающим, как у гусыни, животом. Тёмные волосы умело завернуты толстой косой на макушке, лицо держит строгим, хотя именно держит, как догадываюсь, статус обязывает.

— Вадбольский, — проговорила она медленно, — я директор женского корпуса. Лючия ли Ламмермур. Лючия Ивановна.

Я учтиво поклонился.

— Для меня честь…

Она окинула меня строгим взглядом.

— Зайдите ко мне в кабинет, я обязана задать пару вопросов.

Я снова поклонился.

— Да, Лючия Ивановна, я в вашем распоряжении.

Она чуть отступила в сторону, я вошёл, кабинет просто царский, стол не меньше императорского, стулья роскошнее кресел в Зимнем Дворце, мощная люстра, как в Большом Театре, пол блестит, будто его только что натерли мастикой.

Я прошёл за ней, полагал, что обогнет стол и опустится в кресло, а я останусь стоять, как провинившийся школьник, однако она повернулась, опершись о край стола мощным задом и вперила в меня строгий взгляд.

— Вадбольский… У княжны Глорианы и принцессы Иоланты есть некоторые привилегии, обусловленные их высоким статусом. В том числе и право приглашать к себе гостей. Однако их общение может проходить только в присутствии третьих лиц. Либо преподавателей женского пола, либо их родственников, обычно тетушек или нянек.

Я кивнул.

— Понимаю, Лючия Ивановна. Они ещё недосуфражистили до полной победы суфражизма с оттенками феминизма.

Она величественно кивнула.

— Рада, что понимаете и вообще производите впечатление скромного и разумного человека. Я пока не видела, чтобы вы ухлестывали за моими курсантками, как делают большинство из вашего корпуса.

Я шагнул к ней ближе и сказал проникновенно, глядя ей в глаза:

— Лючия Ивановна… Ну дураки они, дураки. И курсистки ещё не женщины, а так, заготовки. Вот вы — настоящая женщина! Всякий, кто вас видит, сразу чувствует женщину всеми фибрами!

Она улыбнулась, покачала головой.

— Не льстите, Вадбольский…

— Но вы же знаете, что я прав.

Она покачала головой.

— Эх, Вадбольский… Вы мне так понравились, латынь и греческий знаете, Гомера читали в подлиннике.

— И я Петрарку знаю наизусть, — сказал я поспешно, — его чудные сонеты… А Овидий? Как он пишет про любовь, про сочные перси…

Я вроде бы нечаянно посмотрел на её грудь и чуточку облизнулся, она сказала встревожено:

— Стоп-стоп!.. Вам рано читать про любовь, вы же из Сибири? У вас там поздно просыпаются… ну, мужские чувства…

— Да, — согласился я, — мы как в Элладе, если читаем лучшего поэта Спарты, Исилла, то можно подумать, что он жил в Сибири, а вот Алексид Афинский будто родился и жил на знойном юге, у него вся поэзия пропитана такой мощной эротикой, что понимаю, почему друг с другом, как самцы, так и самки, стоит только почитать Сафо… но стихи божественные! Сафо писала так, что и сейчас никто не может!

Она попыталась отступить на шаг, но и так уже почти сидит на столе, всмотрелась в меня с недоверием.

— Вадбольский, нельзя так реагировать на стихи!

— Почему? — вскрикнул я. — Разве их пишут не для того, чтобы зажечь этот божественный огонь и в наших сердцах? Я когда смотрю на вас, Лючия Ивановна, сам готов говорить стихами!.. У вас такое изумительное лицо с прекрасными глазами, такие красиво изогнутые брови, а какие изящно вырезанные ноздри с нежно трепещущими надкрыльями? Ваши сочные губы, созданные для поцелуев, это же мечта поэтов и художников, да и скульпторов тоже… а божественно изогнутая, как у лебедя, изящная шея? Такую только Пракситель мог изобразить в лучшем в мире белоснежном афинском мраморе!.. А ваши перси восхитительны настолько, что дух замирает от одного взгляда на эти похожие на ягоды спелой клубники сочные кончики, что на глазах набухают…

Она попыталась оттолкнуть мои руки и сказала слабым голосом:

— Вадбольский… перестаньте меня щупать… Я директор!

— У вас дивная грудь, — сказал я задыхающимся от восторга голосом, — у меня язык не повернется назвать их сиськами, как говорят парни в нашем классе, тоже завидуют и мечтают пощупать, гады полосатые… А какая нежная кожа, я даже не знаю, что вы с нею делаете, что она вот такая…

— Ничего не делаю, — ответила она совсем обалдевшим голосом, пока я вытащил наверх её мощные сиськи и целовал их кончики, — она у меня всегда…

— Счастлив ваш род, — сказал я торжественно, — что в нём появилась такая красота и такое сокровище…

— Ох, перестаньте…

— А как же божественный огонь чистой и высокой страсти, что поэты Афин зажгли своим творчеством в наших сердцах и чреслах?..

— Вадбольский, — сказала она замирающим голосом, — уберите руки…

— Так красивше, — заверил я пламенно, — искусство не терпит фальши, это прекрасно и возвышено чувственно, когда пламя в крови… чувствуете, как раздувает?.. Жалкий разум филистера отступает, когда говорят боги, а они сейчас в своем праве… нет-нет, надо плотнее… Всё правильно, Гомер бы нами гордился, да и Овидий…

Хорошо, в обиход ещё не вошли трусы на резинках, да и на веревочках пока тоже нет, а эта Ламмермур хороша, полная, как Анна Каренина, есть за что подержаться и что так сладострастно мять, разогрелась, от неё как от натопленной печки, да и я хорош, не даром у нас ещё в начальных классах школы преподавали методику секса, от начала и до успешного завершения, а здесь даже основ не знают, дикари-с.

Её тело белое и нежное, как у белорыбицы, кожа никогда не видела солнца, здесь аристократки даже в ясную солнечную погоду не расстаются с зонтиками, а то вдруг загар коснется лица, а низзя быть похожими на простолюдинок, что с утра до ночи трудятся в поле, работая серпами среди поля с пшеницей.

У неё всё нежное и белейшее, а так как ещё и прикрыто нежнейшим жирком, что так и просится в мои ладони, то я и сам шел навстречу такой просьбе.

Ягодицы не ягодицы, а мощный конский круп брабанта, гладкий, как круто сваренное и очищенное от скорлупы куриное яйцо, упругий и без намека на морщинки, приятно гладить и хлопать, гладить и хлопать…

Религия своё дело знает, в этом мире… нет, в этом мире нет и намека на секс, женщины знают только по-собачьи и позу миссионера, так что не стану их просвещать, оно мне надо на свою голову, чем меньше знают, тем кобыле легше.

Наконец она задышала часто-часто, а потом стесненно проговорила обалделым голосом:

— Не знаю, что на меня нашло… какая-то странная минута слабости…

— Жалкие четверть часа, — поддакнул я, — в другой раз нам повезет хотя бы на полчасика.

Она простонала торопливо и неумело оправляя смятое платье:

— Нет-нет, так нельзя… Это богопротивно и аморально… Я учительница…

— Ещё какая! — сказал я с тихим восторгом. — Я готов сейчас лева придушить, так мне хорошо! Лючия, я побежал, вы чудесная! Просто волшебная!

Ночью в постели в таких случаях отворачиваются к стенке и храпят, а я застегнул ремень на брюках и тихонько выскользнул в коридор.

Часть третья

Глава 12

В дверь комнаты Глорианы торопливо постучал, тут же раздался её холодный голос:

— Открыто!

Я торопливо вошёл, сразу ослепился роскошью её апартаментов, а она сказала рассерженно:

— Что-то вы долго, баронет. Мы изволили зреть, как вы прошли двор к нашему корпусу, но только через полчаса постучали в мою дверь!

Я виновато развел руками.

— Прошу простить, ваше высочество. Меня встретила декан вашего корпуса, Лючия де Ламмермур…

— Ли, — поправила она, — Лючия ли Ламмермур. Это значит, из весьма знатного рода духовных занятий. По-моему, её дед и сейчас архиепископ… Она вас задержала?

— Да, — сказал я виновато. — Подробно разъяснила здешние правила и рассказывала о строгих нравах. Я получил полное удовлетворение нашим общением. Мне кажется, она тоже, хотя женщины не такие откровенные. Ничего, с победой суфражизма всё изменится, ух! Дождаться бы.

Она кивнула, сказала сухо:

— Можете сесть. Хочу посвятить вас в наши планы.

— Благодарю, ваше высочество.

Я смиренно сел и приготовился слушать. Похоже, мои дела наконец-то пошли в гору, уже начинаю входить в круг знати, пусть пока и на таком школьном уровне, теперь только бы не обосраться.

Она рассматривала меня холодно и бесстрастно, я должен чувствовать себя крохотным насекомым под большой лупой вивисектора, я и сделал вид, что впечатлен и потрясен её величием, здесь она вообще королева мира, а я кто, ну да, грум, шерп, носильщик багажа высокопоставленных женщин.

— Мы сделали великое дело, — произнесла она высокопарно, — но успех нужно закрепить, иначе тот рейд сочтут случайностью. Или единичным эпизодом. На этот раз нам нужно выбрать более серьёзную Щель Дьявола. А я берусь подготовить команду со всем тщанием.

— Хорошее дело, — пискнул я. — Жаль, не могу принять участие…

Её брови слегка приподнялись.

— Что случилось?

Я тяжело вздохнул.

— Вы же видели, ваше высочество. Мне по вашему распоряжению какой меч подсунули? Из самого дешевого люминя? А по весу как из чугуния!.. Но всё равно на ваших глазах сломалси!

Она с самым независимым видом повела плечом.

— Иоланта, как понимаю, выбрала оптимальный вариант.

Я отряхнул ладони, дескать, я умыл руки, все прошлые обязательства выполнены, а к новым могу приступить только на условиях получше.

Она сказала, всматриваясь в меня пытливо:

— Естественно, вам купят другой меч. За наш счёт.

Я сдвинул плечами.

— Уже подбирали мне меч, спасибо, не надо.

— Вадбольский, насколько я знаю, вы сами выбирали!

Я отпарировал:

— Это было лучшее в той скобяной лавке, названной оружейной!

Она тяжело вздохнула.

— Ладно, я распоряжусь, чтобы на этот раз вам купили вполне достойный меч.

Я вздохнул, встал из кресла и коротко поклонился.

— Ваше высочество, я не знаю, что у вас здесь за игры. Мы оба знаем, что на ваши карманные деньги можно купить весь тот магазин и парфюмерную лавку рядом. Но вы что-то выгадываете. Что?

Её глаза зло блеснули.

— Вадбольский, вы забываетесь, разговаривая с княжной!

Я отступил ещё на шаг.

— Хорошо-хорошо, извините, ваше высочество. Я же не знаю, где вы княжна, а где суфражистка. Очень удобно, правда? Примите мои самые нижайшие извинения.

Я ещё раз поклонился, голова не отвалится и спина не треснет, развернулся и быстро пошел к выходу.

Она что-то прокричала зло вдогонку, но я сделал вид, что не слышу, хотя, конечно, слышал всё, какой я тупой ублюдок, грязная деревенщина, не понимаю своего счастья, со мной разговаривают, как с человеком, а я дурак и скотина…

Ладно, игра ещё не окончена. Хотя не сговорились, но надо дать понять, что я у них не мальчик на побегушках. А нет, так нет, я всё равно буду подниматься и завоевывать мир на своих условиях.

Глориана сейчас наверняка в раздумьях, шерп внезапно взбрыкнул и восхотел больше прав, что она и предполагала, чернь наглеет быстро, потому то ли побыстрее его заменить, то ли бросить в его собачью конуру кусок пожирнее, хотя это и уступка, а любая уступка удар по самолюбию.

Я не стал ждать, что она надумает, собрался, и с наступлением вечера двинулся в уже знакомую Щель Дьявола.

На этот раз нужно пройти ещё глыбже, а это может занять всю ночь, утром же надо быть на занятиях, а то могут и отчислить, я же не князь и даже не граф, всего лишь баронет, да и то безземельный.

Дрон в виде летучей мыши носится, куда укажу, всё выполняет, только сам говорить не может, речевой аппарат не приспособлен. Вообще-то легко могу исправить, но зачем говорящая летучая мышь, если прекрасно общаемся мысленно через зеттафлопник?

Зеттафлопник, анализируя мои находки, начинает хотя бы частично помаленьку понимать структуру тёмной материи. Ну, до понимания ИИ ещё нигде не дорос, но считает и делает выводы уже в миллион раз быстрее самого быстрого человека. Некоторые моменты начинает понимать, какие повторяются, он их заносит в отдельную картотеку, постоянно прогоняет по миллионам параметров, считает и высчитывает, но от меня требует всё больше новых и уточняющих данных.

В этой Щели я, ориентируясь на передачу с дрона, быстро пошел вперед. Ящерицы ещё не успели восстановиться в численности, зарубить пришлось всего трех, быстро вскрыл их, в одной оказался тёмный кристалл, вырезал и сунул в мешок, тут же заспешил дальше, благо дрон показывает, что болото можно обойти слева, а там суша и огромный лес из хвощей и плауна.

Вообще-то странный лес. Это но не тот мох, который можно ещё встретить, а гигантские стволы, подобные могучим деревьям, хотя то, конечно, не деревья и даже не трава, но у них появились неизвестные ранее корни, стволы и листья. Деревья вырастают такими высокими потому, что древесина плотная, но даже простой подсолнух не может вырасти выше, чем вырастает, его ствол слишком мягкий и водянистый, он разломится под собственным весом, а у плаунов или хвощей структура ещё нежнее!

За спиной хлюпнуло, я резко обернулся, уже готовый бить и рубить, а также кувырком уходить в сторону.

Из болота вылез, облепленный илом и зеленой ряской, огромный ракоскорпион. Почти не останавливаясь, ускорился и побежал на меня так, словно это суша, а не болото, его естественная среда обитания, и он здесь уже король

Я достаточно умело разрубил его с двух ударов, прислушался к себе. А в самом деле стал крепче, силы в теле тоже прибавилось. Верю, это результат походов в Щель но за счёт чего? Общий фон, напитанный неведомой силой, или сработали тёмные жемчужинки и кристаллы, что я несколько раз принял в себя?

Кстати, а какая у них специализация? Почему образовывается то и другое?

Я слишком долго его разделывал, из болота выметнулись ещё два ракоскорпиона, почти вдвое крупнее предыдущего. Начал рубиться с осторожностью, их круто загнутые к голове хвосты с ядовитыми шипами на уровне моего лица.

Единственное моё преимущество, что очень ценю, моя скорость. Мышцы и связки гудят, едва не отрываясь от костей, я рубил и рубил, пока обе твари не рухнули на землю, а потом и я обессиленно опустился рядом, для ускорения регенерации лучше вообще не двигаться.

Странные животные, странные растения, словно перенесённые из другой галактики, хотя память утверждает, что это обычные для силурийского периода кембрия риниофиты.

Потом на сушу выползут первые кистеперые рыбы, что быстро дадут стегоцефалов, те жили в болотах и от воды не уходили дальше, чем на два-три шага. Несмотря на огромные размеры, оставались хордовыми, а до скелетов ещё расти и расти.

Я вздохнул, то был период, когда вся планета была покрыта сплошным лесом из папоротников, высотой с секвойю и таких же огромных хвощей и плаунов… и вот этот лес передо мной, ещё сотня-две шагов, и я войду под их, как говорится, сень.

Веток нет, даже у самых гигантских деревьев, с вершины простираются огромные листья, метров по двадцать-тридцать. Большинство под собственным весом опускаются, часть торчит вертикально вверх, но самое удивительное, что часть этих странных листьев распростерты горизонтально, да что у них там за такие титановые волокна, что не позволяют гнуться?

Хоть и устал, но для отдыха нужно было отползти ещё малость. Из мутной воды высунулись ещё две тупые морды, глаз нет, но уставились на меня, как то чувствуют.

Что-то среднее между трилобитами и ракоскорпионами, я запоздало поднялся, попятился, но опоздал, обе зверюки начали выползать на сушу, а из воды поднялись как подводные лодки, ещё три округлых тела.

Хелицеровые членистоногие, подсказала услужливая память, а именно ракоскорпионы… Ах да, в этот период силура появились и развились рыбоподобные бесчелюстные позвоночные, самое грандиозное событие, это тот тип, что постоянно и непрерывно развивался и дошел до появления человека.

И вот я отступаю перед напором этих страшноватых морд, говорить им, что я их потомок, видимо, бесполезно, да и громадные какие, я думал, они только в воде, но вылезли, гады, и на сушу!

Я прыгал, уворачиваясь от ударов мощных хвостов с острым шипом на конце, рубил, отпрыгивал, снова рубил, всё-таки у млекопитающих реакция намного выше, но если нападает сразу десяток, то и скорость не спасет, надо пятиться, кружить, заходить сбоку…

Подумал, что в обычной жизни ни за что не пошел бы вот с мечом на подобных страшилищ, но в этом жестоком мире, где то и дело разговаривают зуботычинами и пинками…

— Что там сзади? — крикнул я мысленно.

— Чисто, — ответил дрон. — Только кровь и трупы на песке.

— Хорошо, — пропыхтел я. — Если ещё кто-то хоть выглянет из болота, надо бежать…

Все же твари оказались слишком простыми, движения одни и те же, я приловчился и срубил из последних сил сперва одну, тут же всадил меч в бок второй твари, рванул, стараясь распороть пошире, но меч звонко и красиво хрустнул, оставив в руках изящно загнутую с хвастливым эфесом рукоять.

Бежать, мелькнула паническая мысль. Человек без меча, что голый, но вокруг уже нет живых, те пока далеко, кто-то в болоте, кто-то в лесу.

Я выдернул из ножен тесак и торопливо принялся разделывать ближайшего ракоскорпиона, уже знаю, как удобнее, и где у него могут образоваться тёмные жемчужины или кристаллы.

Усталость начала отступать, когда я подержал в ладони тёмную жемчужину, и совсем исчезла, когда я точно так же растворил вторую. Тело заполнила энергия, но чутье подсказывает, что помимо вот этой бодрости в мое тело вливается что-то ещё, и я не знаю, хорошо это или очень плохо.

Собрал четырнадцать жемчужин и восемь кристаллов, отрезал тесаком хвосты ракоскорпионов, уже читал, что пользуются большим спросом у лекарей и артефакторов, собрался возвращаться…

…но взгляд упал на стену деревьев. Нет идти туда с тесаком в руке глупо, но что там за пятно, даже отсюда видно клочья одежды. Хуже того, клочья одежды курсанта моей Академии!

— Слетай, — велел я дрону, — дай картинку.

Летучая мышь взмахнула крыльями, привычно ушла в стелс режим, это на случай, если какая тварь захочет подпрыгнуть и ухватить её в полете.

Я смотрел, как увеличивается цветное пятно, распадается на отдельные лохмотья. А ещё там кости четырех крупных зверей и почти целый скелет человека, недостает только правой руки и ребер тоже с правой стороны грудной клетки.

Вот ещё наполовину втоптанная в песок разорванная сумка, перевязь от меча и… сам меч, почти засыпанный песком.

Я всмотрелся в картинку. Эфес стильный, никаких наворотов, черенок рифленый, в навершие вделан блестящий камень, рикассо утяжеленная для баланса, гарда с малость загнутыми к лезвию концами, понятно, чтобы поймать лезвие меча противника, только звери мечами не машут…

Была — ни была, я сорвался с места, быстро одолел эту сотню шагов, нагнулся и ухватился за рукоять. Никакого электрического удара, у такого шикарного меча защиты либо не было, либо с гибелью хозяина исчезла.

Медленно вытащил из песка, лезвие блестит, как новенькое, ни единой зазубрины, то ли сталь высшего качества, то ли хозяин не успел… хотя нет, успел, вон три толстых черепа монстров, на одном даже след рубленой раны.

— Не повезло тебе, хлопец, — сказал я с сочувствием. — Думаю, ты не будешь против, если возьму и отомщу за тебя.

Ножны отыскал шагов за десять, какая-то тварь утащила, то ли приняв за добычу, то ли играла, видно как прикусила у самого устья.

Я попробовал вложить меч, вошёл достаточно легко, так что ножны не так просто сплющить даже такими зубищами.

— Всё, — велел я дрону, — отступаем, но осторожно отступаем! Не хочу снова в драку, в мешке уже места нет.

Часть третья

Глава 13

Уже осень, рассвет наступает поздно, но я вышел из Щели, когда в привычном сером петербургском небе смутно белеет пятно утреннего солнца.

Оружейная лавка ещё закрыта, пришлось подождать четверть часа, пока пешком притопал хозяин, явно живет неподалеку.

— С добычей? — спросил он. — Всю ночь там провел?

— Я бедный, — сообщил я. — Днём учусь мудрости, ночью убиваю, жить на что-то надо.

Он хмыкнул снял замок и отворил дверь. Когда увидел, сколько я набил, глазки загорелись в предвкушении прибыли. На этот раз я получил восемьсот семьдесят рублей, покупать что-либо пока отказался, найденный мной меч лучше всего, что у него есть.

Он проводил меня до двери, очень довольный, ещё раз напомнил, что всегда ждет меня с добычей, и неважно как и где я её добыл, из Щелей Дьявола всё в цене.

На первую лекцию я успел, до большой перемены сидел с урчащим от голода животом, уже и забыл, когда его кормил, а потом в столовой удивил Толбухина и Равенсвуда непомерным аппетитом.

Когда вышел и лениво тащился к своему учебному корпусу, был умело, как толстый неповоротливый транспортник, перехвачен стремительным истребителем в облике Иоланты.

— Вадбольский, — сказала она строго, — я знаю, вы дерзко нахамили Глориане, теперь она заново пересобирает группу.

Я было смолчал, на этот раз она не манила меня со своей половины веером, понимает, что нарочито не замечу, а сама явилась на нашу мужскую половину. Это что же, гналась двое суток, чтобы сказать, я им совершено безразличен?

Она всё ещё ждала моей реакции, требовательно глядя большими ясными глазами, я замедленно сдвинул плечами.

— Я не хамил… Да ладно, вас не переубедишь. Пусть считает, как хочет. Любую попытку объяснить, что дважды два равняется четырём, посчитает как попытку оправдаться или вымолить прощение. Иоланта, я уже трижды без вас сходил в Щель и вынес немало интересных штукенций.

Она спросила живо:

— Что вынесли?

Я отмахнулся.

— Всё мое, не ваше. Как видите, я не нуждаюсь в вашей группе. И сближаться с вами не рвусь, вы же понимаете только подчинение!.. Так что желаю удачи вашему суфражизму местного разлива. Это честно, в самом деле желаю. Дело ваше правое, хоть и левое.

Я поклонился, повернулся к своему корпусу, но сделал только пару шагов, как она сказала в спину совсем другим голосом:

— Стойте, Вадбольский.

Я сделал ещё шаг и остановился. Самому не хочется уходить и окончательно рвать, сейчас идет продолжение торга. Я повернулся, Иоланта смотрит несколько опечалено, а когда я кивнул с вопросом в глазах, сказала негромко:

— Мы с Аней и Сюзанной уговорили Глориану. Вы прекрасно показали себя в нашей группе, а другого подбирать долго, да и нет гарантии, что окажется лучше.

Я пригасил вспыхнувшую радость и произнес как можно более равнодушным голосом:

— Мои условия знаете.

Она попросила тихим голосом:

— Повторите, я передам Глориане.

— Я не слуга, — сказал я, — а член команды. От вас мне ничего не надо, спасибо за прошлый меч из глины. У меня теперь свой, прямо из Щели Дьявола! Получше того, что… В общем, это всё. И у меня есть право голоса, а не только право выслушивать приказы и мчаться их выполнять, виляя хвостиком.

Он кивнула, мне показалось, что на лице проступила тень облегчения, но тут же смахнула её и, выпрямившись, сказала ровным голосом:

— Уверена, Глориана примет эти условия. Мы фактически готовы выступать. А вы, баронет?

— Да хоть прямо сейчас, — ответил я. — Я на многое готов.

Пробежал мальчишка, размахивая колокольчиком, перемена закончилась, Иоланта сказала торопливо:

— Я с ней поговорю. После занятий можем выдвинуться.

— Идет!

То ли Глориана уже сказала ей, что надо соглашаться на все мои условия, если будут не чрезмерные, то ли уже очертили в своем кругу красные линии, а я в своих требованиях их сейчас не переступил, но Иоланта уже уверена, что поход состоится.

После занятий вместе вышли за пределы Академии, а там на стоянке из шикарного автомобиля вылез шофер и распахнул перед госпожой дверь на заднее сиденье.

По дороге мы молчали, автомобиль то набирал скорость, то едва полз по запруженным конными экипажами и телегами улицам. Я поглядывал на напряжённое лицо Глорианы. Феминизм, как и всё на свете, придумали мужчины, как и Великую Французскую революцию, с которой всё началось.

Один из её виднейших идеологов де Кондорсе доказывал, что женщины тоже как бы люди, они наделены разумом, могут говорить, как человеки, потому должны иметь почти те же права, что и мужчины. В тысяча семьсот девяностом году опубликовал статью «О даровании женщинам гражданских прав». Он высказался красиво и четко: «Или вообще не существует врожденных человеческих прав, или каждый человек, независимо от пола, религии, расы, имеет одинаковые права».

Вряд ли Глориана, это читала, да и о Кондорсе, похоже, не слышала, но то ли сама додумалась до равноправия, то ли кто-то из старших подруг заронил такое зернышко, но боец она на этом фронте упорный и отважный.

Автомобиль уже вырулил за пригород и мчался в сторону леса, а потом деревья помчались по обе стороны, а впереди показалась верхушка крохотного форта на два-три человека.

Иоланта наконец обронила мрачно:

— Не обижайте Глориану, ладно?

— А что, её возможно обидеть?

— Женщину всегда легко обидеть, — ответила она наставительно, — а у вас, баронет, это получается особенно легко.

Возле форта два шикарных авто, а женских фигур три, явно Сюзанна и Анна прибыли на одном, подруги. Хотя для меня всё ещё не Сюзанна и Анна, а графиня Сюзанна Дроссельмейер и графиня Анна Павлова.

Мы выбрались из автомобиля, Иоланта поздоровалась весело, я почтительно поклонился, скрывая улыбку. Все четверо навешали на себя столько защитных амулетов, что никакая добыча и близко не покроет их стоимость. Но для аристократок не это важно, суфражистки стараются показать мужчинам, что они им не уступают. А артефакты… Как будто мужчины не обвешиваются ими с ног до головы!

У меня всё наоборот, на этот раз рубашку и джинсы с кроссовками оставил дома. В группе кто-то да заметит, что с моей одеждой что-то не так, не рвется, да и всегда идеально чистая, так не бывает, потому я сейчас «как все люди», всё равно с группой высокородных женщин в опасные места заходить не стану.

Глориана бросила на меня взгляд, полный ледяного презрения, сказала таким голосом, словно он прозвучал с поверхности тёмной звезды, где температура минут двести семьдесят три:

— Готовы? Пойдемте, надо спешить.

Девушки приотстали вроде бы нечаянно, мы с Глорианой оказались рядом, я поинтересовался на ходу:

— Ваше высочество, хочу поинтересоваться со всей почтительностью, вы презираете меня как нищего баронета или как просто вашего угнетателя ввиду нашей доминантности?

Она брезгливо дернулась, я видел в ней желание уйти от вопроса, но это выказать слабость и даже отступление, ответила так же холодно и на ходу, не поворачивая ко мне голову:

— Я никого не презираю за бедность или незнатность. Но презираю за отсутствие манер.

— Ага, — сказал я глубокомысленно, — просто хотел узнать, до каких границ простирается ваш суфражизм. Ну, чтоб не переступить черту.

Она смерила меня ледяным взглядом.

— У суфражизма нет границ!

— Ага, — сказал я снова и с удовольствием отметил, как её передергивает от «ага», ещё больше, чем Горчакова. — Но с победой суфражизма придется больше общаться с самцами… простите, мужским полом, что уже перестанут быть угнетателями, и вы как бы на равных. А это значит, уважать их тоже нужно на равных.

Её брови приподнялись.

— Уважать? Об этом говорить рано, пока не добьемся наших великих целей!

— Надеюсь, — уточнил я, — в конечную цель суфражизма не входит полное истребление мужчин? В любом движении есть правые и левые. Левые активнее всегда.

Она приподняла надменно нос, это позволило проигнорировать трудный вопрос.

У форта отметились у дежурного солдата, и всей группой прошли в сторону Щели Дьявола.

Я хмыкнул, вряд ли стоит мне когда-либо заморачиваться этой процедурой удостоверения личности. Под стелсом легко пройти даже в двух шагах, нужно только не топать и не шуршать, а вообще можно и без стелса зайти с другой стороны, как я уже делал.

Полупрозрачный купол вырастал с каждым шагом, наконец Глориана остановилась, повернулась к нам, высокомерная и властная.

— Заходим по моей команде, — сказала она повелительно. — Защиту активировать, оружие наготове, но не двигаться, пока зрение не приспособится…

Я быстро прервал:

— Ваше высочество, мы не договаривались, что будете командовать, совершенно не интересуясь мнением команды.

Она округлила глаза.

— Как это?

— За первый рейд, — напомнил я с великим терпением, разговаривать с женщиной надо отчётливо, внятно и лучше на пальцах, — вы, ваше высочество, получили всё, что хотели. Светский раут, восторги, почетный член суфражизма… и что-то ещё. Мы в расчете, вы это приняли.

Она возразила с особенным апломбом:

— Но у нас тогда всё так хорошо получилось!

Я сдвинул плечами.

— Даже не разочарованы? А по мне так ничего и не было. Подумаешь, трех простых ящериц убили! Ну, ладно, упитанных Неинтересно. Вы же хотели пройти дальше и глыбже? А в неизвестном самецы ориентируются лучше и быстрее. Это наша самцовая фича. Ну, особенность, говоря по-сибирски.

Она нахмурилась.

— Это оскорбление?

— Эх, — сказал я беззлобно, — как же хочется послать вас на хрен, ваше высочество, но язык не поворачивается послать такую красивую женщину, а вы красивая, вынужден признаться, хоть и не хочется. Даже очень красивая, это я так, через силу. Давайте лучше так, в виду того, что я уже ходил в эти Щели в одиночку и не получил даже царапин… то наш отряд подчиняется мне, как самому опытному. А на выходе я первым всем скажу, что рулили вы, ваше высочество, а я за вами сумочку в зубах носил. Это в интересах суфражизма, ваше высочество!

Она помолчала, на лице сначала появилась ярость, перешла в злость, в простое раздражение, наконец после глубокого размышления мотнула головой.

— Не пойдет.

— Почему? — спросил я. — А, почетный член, простите за вульгарное выражение, член суфражизма, первая женщина, дважды побывавшая в Проходе… снова простите за двусмысленное… да ещё во главе группы?

— Нет, — отрубила она. — Вадбольский, так у вас будет рычаг влияния на меня и всех нас. А такое недопустимо никому и нигде!.. Да и вообще… Это как-то недостойно дворянина, не чувствуете, баронет?

Я буркнул:

— Так это я чувствую, но княжне любые приличия, думаю, до стеариновой свечи. Суфражистка вы или тварь дрожащая? Соглашайтесь… Сами понимаете, мне моя жизнь дороже, чем снисходительное похлопывание по плечу со стороны княжны, да ещё и сложенным веером.

Она с минуту сверлила меня полным негодования взглядом, я смотрел нагло, если ты суфражистка, то начинай жить в мужском мире, чтобы завоевать там и для женщин место.

— Хорошо, — произнесла она холодно, — в случае опасности можете перехватывать лидерство. Но только на один раз. И никто не должен знать. Я на это иду только в интересах нашего великого дела победы суфражизма!

Я широко улыбнулся.

— Заметано, ваше высочество. Я захожу, а через минуту можете и вы все четверо.

Иоланта сказала с недоверием:

— За минуту глаза не привыкнут!..

— У меня артефакт, — сказал я загадочным тоном и шагнул через подрагивающую стену аномальных испарений.

Посмотрим, что это за Синяя Щель Дьявола, из которой ещё никто не вернулся.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Вадбольский

Content

Вадбольский

Часть первая Глава 1

Часть первая Глава 2

Часть первая Глава 3

Часть первая Глава 4

Часть первая Глава 5

Часть первая Глава 6

Часть первая Глава 7

Часть первая Глава 8

Часть первая Глава 9

Часть первая Глава 10

Часть первая Глава 11

Часть первая Глава 12

Часть первая Глава 13

Часть первая Глава 14

Часть вторая Глава 1

Часть вторая Глава 2

Часть вторая Глава 3

Часть вторая Глава 4

Часть вторая Глава 5

Часть вторая Глава 6

Часть вторая Глава 7

Часть вторая Глава 8

Часть вторая Глава 9

Часть вторая Глава 10

Часть вторая Глава 11

Часть вторая Глава 12

Часть вторая Глава 13

Часть вторая Глава 14

Часть третья Глава 1

Часть третья Глава 2

Часть третья Глава 3

Часть третья Глава 4

Часть третья Глава 5

Часть третья Глава 6

Часть третья Глава 7

Часть третья Глава 8

Часть третья Глава 9

Часть третья Глава 10

Часть третья Глава 11

Часть третья Глава 12

Часть третья Глава 13

Nota bene