КОМ: Казачий Особый Механизированный

01. В ЖЕРНОВАХ

САРАНЧА

Если ты думал, что магические знания тебя спасут — ты глупец. Если ты уверен в своих физических и магических силах — ты глупец вдвойне. Ты просто идиот конченый, вот что…

Столь глубокие мысли — слабое утешение, если магии — ноль, лежишь, засыпанный землёй, и только половина лица торчит наружу из раздавленного окопа. Антимагические гранаты — это страшная штука. Против магов, естественно. Солдатики-то бегут, бодро стреляют своими смешными пукалками, отступают на прежние наши позиции, но хоть что-то делают. А ты, весь из себя бравый казак, маг, повелитель стихий, лежишь и силишься вытащить своё тело из земляной ловушки.

Бессилие ужасает.

Над головой тяжко застонало, протяжно скрипнуло, и, кажись, в полуметре от глаз в землю вдавило огромный кусок железа. Проскрежетало — и, оттолкнувшись, заставив землю сильнее осыпаться, железо улетело вверх, оказавшись ногой этих огромных шагающих машин, что щедро сеяли вокруг себя смерть.

Осыпавшаяся земля, слава Богу, позволила выдернуть себя из земляной ловушки. Я огляделся. Ну, если здраво рассуждать, наш фланг прорвали как… в голову лезли сравнения с тузиком и фуфайкой. Эти огромные шагающие машины щедро и, видимо, в автоматическом режиме отстреливали от себя антимагические гранаты, сводя на нет все самые сильные (контактные и ближнего действия) заклинания. Но я ещё жив, и снадобья, которыми на службу ратную щедро снабдила меня матушка, действовали.

Огляделся, рядом валялась маленькая пушка. Одно колесо оторвало, щитка тоже не было. Расчёт разбросало рядом, щедро украсив пыльную траву красным. Снаряды? Да вот же, целый ящик! Если бы не зелье силы, хрен бы что у меня сейчас получилось. Но пока травки сибирские действуют — я сверхчеловек.

Второе колесо оторвалось вообще легко. Орудие выровнялось. Затвор лязгнул и жадно сожрал желтый длинный цилиндр снаряда. Над головой проплывал очередной металлический колосс. Маленький жалкий муравей, ползающий у его стоп в оплывшей воронке, никого не интересовал. Прекрасно. Я задрал ствол (манипуляция, в обычном человеческом состоянии невозможная), упёр затвор в землю и прямо в брюхо засадил из пушки. Грохот выстрела стеганул по ушам, а я уже дёргал затвор и вставлял следующий снаряд. Правда на этом, как мне сначала подумалось, удача-то моя и закончилась. Вместо того чтоб воткнуть выстрел в то же место, я поскользнулся на вылетевшей гильзе, и ствол качнуло вбок. Жахнуло. Снаряд с визгом скользнул по ноге колосса… и воткнулся ему в сочленение!..

Шагающая громадина словно споткнулась и завалилась на левый бок.

Многотонная махина долбанулась о землю, попутно раздавив свой же небольшой, истошно стреляющий броневик. Я перезарядил пушку, немного высунулся из воронки и сразу же упал назад. Позади шагающих исполинов по полю шли несколько цепей пехоты. Ну, вот не с пушкой наперевес с ними воевать… Да даже будь у меня что-нибудь подходящее — в одного, без магии, я бы навоевал, да…

Лег на склон воронки и принялся закапываться. Земля легко ссыпалась прям на меня, лицо прикрыл оторванным колесом орудия. Лежать пришлось долго. Вражья пехота не торопилась — опасаются, поди, под дружеский антимагический огонь попасть. Наконец звуки шагов. Шорох осыпающихся камней. Рядом постояли. Звук журчащей воды…

Да он ссыт, падла! Хорошо, не на меня, не знаю — выдержал бы или нет. Шорох земли.

Лежу.

Лежу.

Потом какая-то мошка поползла по щеке, легонько дернул головой, а она не унимается, зараза.

Очень медленно вытащил руку, просунул под колесо, стряхнул щекотную мелочь. Тишина. Нет, конечно, не тишина — грохот боя никуда не делся, но он уже привычен, а вот рядом с моей воронкой — тишина. Осторожно вылез из земли. Приподнялся над краем воронки. Рядом никого. Вдалеке, около основной линии наших окопов, шла вялая перестрелка.

Кстати. Огляделся и подобрал валяющуюся винтовку одного убитого из расчета пушки. Обшарил тело, снял ремень с брезентовыми подсумками, потом подумал и обобрал еще пару трупов. Им без разницы, а мне может пригодиться. Разжился патронами и парой гранат. Предстояло решить — куда двинуться. Если ударить в спину цепи пехоты врага… ну, может, пару успею подстрелить, а потом всё. Грохнут меня. А можно сыграть в партизана, глядишь, больше толку выйдет. И, в конце концов, должны же силы вернуться, не может антимагический шок длиться вечно. А вот когда всё на свои места встанет, то там я уже самостоятельная боевая единица. И не маленькая!

С такими мыслями я подхватился и лёгкой рысью, с винтовкой наперевес, кустами-ложбинками побежал в тыл наступающим войскам.

Минут через пятнадцать чуть не выскочил на изрытое воронками ржаное поле. Пригнулся, огляделся. За полем, видимо, был хутор или маленькая деревушка. Из-за деревьев виднелись белёные стены мазанок, крытые соломой крыши, журавль колодца. И надо всем этим возвышался совершенно чуждый этому месту металлический цыплёнок вражеского боевого шагохода.

Пехоты видно не было. Вообще, что удивительно, ни человека, ни собачьего лая. Жутковатое ощущение, я вам скажу.

Краем поля к хутору шла дорожка, обросшая буйными зарослями полыни. Вот по ней-то, чутка пригибаясь, я двинул к жилью. Всяко меньше заметно, чем прямо через поле переться.

Крадучись, заглянул через заборчик ближайшего домика. Посреди залитого солнцем двора распластался застреленный пёс. Сквозь звенящую тишину просочились звуки, как будто скулит кто-то. Собаку мелкую не добили, что ли? Вот, ещё возня какая-то. И шлепки.

Осторожно проскользнул в раскрытую калитку. Невнятные звуки раздавались из распахнутого сарая. Стараясь двигаться неслышно, заглянул.

Худшее из того, что я предполагал — насильственное уестествление. Пара уродов трахают крестьянку. Жирный боров в спущенных до колена штанах дергается между раздвинутых ног, подельник держит руки жертве.

С длинного выпада, прям как учили, вбил штык под лопатку жирного. В грудь толкнуло холодной волной, словно водой плеснуло. И в голове прояснело. Опа! Это, выходит, его жизненной силой мой безмагический шок подправился?

Мысли на потом отодвинуть!

Отшаг. Поворот винтовки. Уставил ствол в лицо второму.

— Но, но, донт шют[1]! — тот оттолкнул руки девушки и на карачках, спиной вперед пополз в угол.

Молодой, лет двадцать, русые волосы прилипли сосульками ко лбу. Только что ты был королем мира, победителем, а через секунду, может, будешь трупом.

— Ух ты ж бля, англы? А вам то каким боком тут? Хов мани оф ю[2], сука? — представляю свой акцент, смесь нижегородского с казанским.

— Ту[3], — он взглянул на жирного, из-под которого выкарабкивалась на удивление тихая девушка, — уан[4]…

— Вармашин из юрз?[5]

Военная машина твоя?

— «Локуст»? Йес, оурз[6].

— Живая? — я протянул руку девушке, не отводя взгляда от неудавшегося насильника.

— Яволь[7], — пискнула та, запахнула платье и выскочила из сарая. Блин, хоть бы спасибо сказала.

Перехватил поудобнее винтовку. Ну и чего с этим уродом делать? Нет, излишними сантиментами я вообще не страдал. Надо будет — я его на ремни порежу. А вот надо ли? Времени, чтоб определиться, не так уж много.

— Гоу-гоу[8], — качнул винтовкой на выход.

Он послушно поплелся на выход, но тут мелькнула тень, и англ завалился с торчащими из груди вилами. Блин, вот бешеная девка, пристрелить же мог! А она упала в ноги, мёртвой хваткой вцепилась в мои сапоги и что быстро-быстро забормотала по-немецки.

— Стоп-стоп-стоп. Вообще не ферштеен, — я поднял её.

Чего с молодой бабой делать на войне, я вообще не понимал. Нет, чего с бабой делать, я знал. Но не под пулями же! Тащить с собой? Как? На чём? О-о-о! На чём!!!

Во дворе стоял шагоход. В бивуачном положении и с открытой бронедверью кабины. С трудом оторвал от себя девку. Запрыгнул на торчащий назад сустав и подтянулся до кабины. Ну — тут, слава Богу, всё более-менее понятно. Люди-то одинаковы, две руки, две ноги. Разберусь. Так, как эта хрень заводится?

Пока я тыркался с кнопками, в люке показалась белобрысая голова. Да в рот мне ноги, второй раз чуть не прибил! Вот бедовая!

— Ты куда… ядрён корень!.. Куда лезешь?

А девка, не слушая меня, забралась в кабину шагохода, протиснулась в уголок за кресло пилота и притихла. Только зыркала на меня синими глазами и что-то тихонько бормотала. И чего с ней делать? Вытаскивать, так ещё укусит. Да и хрен с ней. Хочет сидеть — пусть сидит!

Наконец нашелся тумблер пуска двигателя. Для особо талантливых к технике — прямо перед носом. Переключил, внизу гулко загудело, и машина затряслась мелкой дрожью. Так, дальше что?

Захлопнул люк и толкнул от себя стопор. Земля в прорезях окошек резко ушла вниз, и шагоход слегка качнулся. В принципе, базовые знания по вождению подобных машин нам преподавали, но то были отечественные аппараты, да и устаревшие изрядно. А это — чистокровный англ, совсем новенький, я такую модель даже и не видел ещё. Покачал рычаги, машина шагнула вперед, потом назад.

Понятно.

Потом вправо-влево. С этим тоже разобрались.

Теперь надо решить, куды бечь? Что к своим, это понятно, но как?

Тут из-за спины показалась рука, и девка стала тыкать вправо, что-то лопоча по-немецки. Потом стала дергать за плечо. Туда, мол, рищт. И чего там такого особенного? Ладно, в принципе, почему нет? Качнул рычаги, и шагоход, рывком ускоряясь, понесся вправо. В окошках мелькали деревья, кусты, машина с треском ломилась сквозь них. Куда несёмся? Щас выбегу наступающей линии в тыл — вот счастье будет!

Показалась низинка. Я плавно остановил «Локуст». Хотя какой он теперь «локуст»? Будет по-нашенски — «Саранча», тем более, у него коленки назад, как у кузнечика. Остановился в кустах, на краю воды. А впереди болото. Такое, знаете, типичное: много воды, мох и чахлые березки. Вот я бы влетел туда…

Повертел башней, оглядываясь, а за правое плечо снова немка дергает. И рукой тыкает, погонщица, блин.

— Куда сейчас-то? Мокреть сплошная!

Деваха не унимается, лопочет на своём, пальцем тычет. Чего она там показать мне хочет?

Развернул машину. Прошел, хрустя кустами, вдоль болота. Опа! Похоже, брёвна старой гати. А на наших картах её не было, это я хорошо помню. Но вот выдержит ли старая дорога «Саранчу»? Это прям всем вопросам вопрос. Ну, с другой стороны, попробовать можно. А девка всё не унимается, трясёт плечо, на дорогу показывает.

— Да понял я, понял!

Шагоход, скрипя бревнами, осторожно шагнул на гать.

К СВОИМ!

Как я выходил к нашим, как матюками доказывал злой пехоте, что я не враг, а вахмистр отдельного Иркутского казачьего корпуса Коршунов, и что мне надо к своим — это отдельная песня. И как потом до хрипоты спорил, доказывая, что шагоход теперь — моя собственность, ибо что с бою взято, то свято. И не надо мне медали «за особые воинские заслуги», вы мне машину отдайте! Это штабным. И это уже со-овсем другая история.

А вот про то, как попал на заметку к полковому батюшке, рассказать стоит. Отец Илларий шибко серьёзен у нас. После кажного боевого задания расспросит: что да как, а уж ежли смерть вражья случилась — в обязательном и срочном порядке к нему на исповедь. Вот и тут, как увидел меня — сразу:

— Сын мой, вижу я, что у тебя есть настоятельная потребность со мной побеседовать.

Есть — так есть. Препираться, что ли? Я сперва думал, он из-за девчонки меня на заметку взял. Явился в большую палатку, заменяющую нам полковую церковь, и сразу говорю: так мол и так, бать, не было у меня с ней ничего.

А он рукой этак отмахнулся и спрашивает:

— Убивал?

— Было. Даже не знаю, как сказать: одного или двоих?

Запросил Илларий подробностей. Я, как есть, ему вывалил: одного — сам, штыком, второго — девка, вилами, воспрепятствовать не успел.

Задумался он, бороду аж в кулак зажал:

— А скажи-ка, сын мой, приходилось ли тебе ранее убивать?

Я чуть не засмеялся:

— А как же, батюшка! Многажды.

— Тогда скажи: отличались ли твои сегодняшние ощущения от прежних?

Вот тут мне не по себе стало. Это чего такое со мной сделалось?

— Отличались, — говорю. И про чувство странное, когда жирного заколол, рассказал.

Сидит батёк, испереживался весь, только что бороду не жуёт.

— А что такое, батюшка? — спрашиваю я опасливо. — Иль беда какая со мной приключилась?

— Так! Наклони голову! — батюшка накрыл мою буйну головушку епитрахилью[9] и прочитал разрешающую от грехов молитву. — Теперь садись на лавку к столику и жди!

Отец Илларий вышел куда-то, почти сразу вернулся и шлёпнул передо мной лист бумажный и ручку самописную: — Пиши, сын мой: «Обязуюсь никому ни при каких обстоятельствах не разглашать содержание сегодняшнего разговора»… Написал? «кроме случаев, когда сведения будут затребованы иноками монастыря святого Марка Печерского».

Вот тут меня Кондратий обнял. Монастырь Марка Печерского! Это ж обитель иноков-некромантов, которые от смерти энергию забирать могут! Дар редчайший, и, честно сказать, страшноватый.

— Ну, чего ты с лица-то исказился? — сурово усмехнулся Илларий. — Дату сегодняшнюю поставь, добавь: «в сем клянусь своею жизнию» и подпись… Давай бумагу.

Изъял он моё обязательство и бровки этак домиком сложил:

— А теперь, Илюша, надо нам с тобой дознаться: с чего вдруг обычный маг-природник смог энергию жизни вобрать? В досье твоём написано, что проверяли тебя в юности штатно, и подобных способностей отрок Илия не проявил. Да я и сейчас, глядя на тебя, вижу, что нету в тебе таких талантов.

— Нету! — искренне выпучил глаза я. — И отродясь не было!

— Вот видишь. А следы в ауре есть… — батюшка сел напротив и подпёр щёку кулаком. — Н-да, задача… А второго, говоришь, девчонка рядом с тобой упокоила — и не было уже такого чувства?

Я напряжённо перебирал воспоминания.

— Да не было! Не было, батюшка!

— Тихо, тихо. Да ты не кричи. Всё-таки, не сам убил, — он постукал кончиками согнутых пальцев друг о друга. — С другой стороны — ты ж не обучен, мог на расстоянии и не ухватить… — он снова пристально взглянул на меня, высоко подняв брови и распахнув глаза: — Или мог?..

— Да не знаю я! — я аж вспотел, чес слово!

— М-м-хм-м-м… — протянул батюшка. — Тогда, Илья, пойдём медленным путём. Давай-ка вспоминать по шажочкам, что ты сегодня делал, с того момента, как проснулся. Каждую мелкую деталюшечку…

И вспоминали мы битых два часа, пока не припомнил я, что предупреждали нас сегодня о возможном прорыве, и что атака ожидается мощная.

— И-и-и?.. — батюшка аж приподнялся, словно рыбак, вываживающий большую рыбину.

— И вместо обычного воинского снадобья выпил я особое.

Отец Илларий аж рот открыл:

— И ты каждый раз перед боем воинское снадобье пьёшь⁈ Это ж какие деньжищи!

Я смотрел на него, чувствуя себя ужасно глупо. Мне как-то про деньги и не думалось.

— Так ведь матушка-то моя — лучшая на Иркутский район травница. Она мне и в дорогу собирала, и посылками присылала…

— Погоди! Ты же Коршунов? Евдокия Максимовна — твоя мать, что ли⁈

— Ну да.

Матушка, хоть и отказалась в служивые люди идти и потому дворянство принимать не стала, дара была немалого, хоть и необычного — видела травы насквозь — какой вред в них и польза, как их ловчее применить, как сочетания сложить, чтоб эффект в десятки раз мощнее стал. За её снадобьями издалече приезжали и платили за то немалые деньги.

— Так-так-так-так-так! И какое, говоришь, особое снадобье ты принял?

Я неловко пожал плечами:

— Дык… Просто особое. Конвертик зелёный да с крестиком, чтоб, значицца, не промахнуться… Не знаю, с обычным я пушку-то в небо поворотил бы — нет?

Глаза батюшки чисто угольями загорелись:

— Вот, Илюша, и нашли мы нашу причину! — он подскочил и забегал по палатке: — А ещё есть? Зелье то? Тьфу, снадобье?

— Есть парочка. Ингредиенты в него идут шибко редкие.

— Так-так-так… Ты, Илья, их больше не пей, от греха… Принеси мне — щас прямо сбегай. На экспертизу отправлю.

Пришлось бежать. Возвращаюсь с пакетиками — батюшка пишет. Кивнул мне, головы не поднимая:

— Садись! Участие в военных действиях запрещаю тебе на полгода, — он поднял на меня глаза и прямо зыркнул исподлобья: — И это не шуточки! Природной склонности нет, а как себя магические каналы поведут — знать мы не можем. Вдруг болезненная страсть сформируется? А мне из хорошего бойца психопата-маньяка не хотелось бы получить!

Я поёжился. Меня как-то тоже подобная перспектива не радовала.

— Посему: домой. Отдыхать, восстанавливаться. Потом обычная комиссия — и можешь брать новые контракты. Выплаты получишь как по магическому повреждению, держи моё заключение, — он шлёпнул на бумагу печать и протянул мне. — Строго! С сегодняшнего дня от боевых действий отстранён. Понял?

— Так точно, — растерянно протянул я и пошёл в штаб — бумагу показывать.

02. НАШ ПУТЬ БОЕВОЙ

ДО ДОМУ

Ну, к чести штабных, всё мне оформили в лучшем виде, и медаль дали — «Георгия», третьей степени, и «Саранчу» не зажали.

И возвращался я на поезде с той не сильно удачной компании и с медалью, и почти без дырок, и живой-здоровый. И не в пассажирском вагоне, а прямо в кабине «Саранчи», пристегнутой цепями к грузовой платформе. Без комфорта, конечно, но зато при своём. А позади кресла пилота, на нескольких мешках с сеном, спала Марта. Как вышел к своим, вцепилась в меня, бегала следом, ну как собачонка. Безопасники день с ней промурыжились и отпустили. А майор — так вообще, хлопнул меня по плечу и сказал:

— Это теперь твоя головная боль, а не моя. Спас, вот и отвечай, казак.

— Да я ж даже не понимаю её!

— Ну, научишь. Да и чего там понимать? Баба же, — и ржёт…

Вроде, по каким-то там конвенциям положено. Справку даже выписали, в которой я числился ответственным за неё лицом. Тут уж, как говорится: пищи, а беги.

Доехали до Иркутска. И тут я застрял. Железнодорожный вокзал — на одной стороне Ангары, а родное село — на другой. На мост меня городовой не пустил, чуть не раздавил его, прям под опоры кинулся. Свистит, палкой регулировочной машет:

— Стой! Стой, кому говорю! Шагоходы по мосту никак не велено пускать!

— А как мне на тот берег? Пустил бы ты меня батя, а то задавлю…

— Я тебе сказал нельзя, оболтус! Порушишь пролёты, сам утопнешь и мост сломаешь. Иди вон направо, да жди паром.

— Спасибо, служивый, а то я прям потерялся.

— Не потерялся, а берега попутал! В прямом и переносном смысле. Давить он меня вздумал!

— Ну, извини, я вот только с платформы, а до поезда на польском фронте, вообще без остановки.

— Чё? Комиссовали по ранению?

— Да не-е, вышел срок контракту. Весь наш призыв по домам распустили, там теперь другие бойцы, свежие да рьяные.

Чё, всем рассказывать, что ли? Да и подписка. К тому же, срок и впрямь почти вышел. Пока все бумаги оформил — неделю, что ли, не дотянул.

Городовой поправил уставную шашку, и отдал мне честь.

— Ну тогда, добро пожаловать домой, казак! Звать то тебя как?

— Коршуновы мы, с Карлука.

— А-а, пересекались с твоим батяней, справный казак. Передавай поклон от Курумова Антона, он знает.

— Обязательно передам.

«Саранча», поскрипывая суставами, спустилась к Ангаре. Неподалеку от моста располагалась пристань, на берегу высилась бетонная чушка, а из воды к ней тянулся толстенный канат. Ну, теперь только ждать… я откинул люк.

Привлеченная свежим воздухом из-за кресла вылезла Марта.

— Смотри, Марта, Ангара-река. Мы уже почти дома!

Она сверкая любопытными глазками, что-то сказала мне на своём, и махнула рукой вперёд.

— Ага, вон на той стороне Иркутск, щас парома дождёмся — и домой. Как же я за мамиными харчами соскучился…

Марта опять что-то сказала. Вообще она оказалась знатной трындычихой. Болтушка. Всё ей было любопытно, она ещё когда ехали на платформе, постоянно окно или бронелюк откроет, пальцем мне тычет и по-своему лопочет. И, главное, совсем не боится.

Прачки ей ещё в части кой-какое бельишко подобрали да пару старых гимнастерок. Ну и шинель. Она, эта шинель, правда, ей до пят получилась. Ходить вообще никакой возможности не было. Так она её на мешки с сеном положит, ночью в неё залезет, ей же укроется. Сопит, один нос торчит. А я себе кресло пилота в походное положение развернул и в нём спал. Не шибко удобно, но уж как есть.

Через час подошёл паром. Здоровенная баржа, с мотором-тарахтелкой, крутящим барабан с тросом. Но даже эта плавучая дура качнулась, когда «Саранча» зашел на неё.

Паромщик замахал мне флажком:

— По центру давай, по центру! Сажай своего цыпленка, не дай Бог перевернёмся!

Выполнил все его распоряжения, мужик явно соображает, что говорит. Пустующее место быстро забили телегами и отарой овец. Вот правильно овец по мосту не пустили, они бы там устроили… Мотор баржи выплюнул клуб чёрного дыма, и посудина неторопливо поплюхала на правый берег. Прозрачная вода Ангары плескала в борт, в глубине важно шевелила плавниками рыба. Эх, на рыбалочку бы щас! Марта опять тыкала пальцами и что-то лопотала.

— Это откуда такое чудо, господин казак? — грузный детина-моторист с улыбкой смотрел на столь редкое для него зрелище.

— С польского фронта. Вот прибилась, и не знаю что делать, она ж совсем по-русски ни бельмеса.

Он рассмеялся.

— Выучится. А не сочтите за обиду, она с вами…

— Да не-е, ты что, дитё ж ещё. Я с неё двух аглицких уродов снял, теперь вот…

Моторист подобрался, взгляд посерьёзнел.

— А уроды?..

— Червей кормят, а может ещё кто их схарчил… я тела не хоронил, не до того было.

— А вот нормально. Это — хорошо! Это по-нашему! Насильнику и душегубу спуску никогда давать не надо. Вот я бы… — он сжал здоровенный кулак, и лично мне стало ясно, что вот он бы… А потом останки в Ангару рыб кормить, и дело с концом. — Спасибо вам, господин казак, что спасли невинную душу. Ишь какая, волосики ровно одуванчик, — он улыбнулся, — оченно солнечная девчонка.

Я рассмеялся.

— Ну ты из меня героя-богатыря-то не делай…

Выгрузка прошла в обратном порядке. Сначала овцы, которых сразу загнали в небольшой загончик прям у причала, потом телеги, а последним уже я. Оказавшись на твёрдой земельке, подсадил Марту в кабину и повёл «Саранчу» по берегу, по течению Ангары — к дороге в Карлук. По любому, если я щас в город выйду, то всех городовых соберу, как собака блох. То «брусчатку попортишь!», то «лошадей перепугаешь!» Мы уж вот так, спокойно, бережком до доков дойдём, а там уже и Качугский тракт.

НА ПОРОГЕ

Солнышко припекало, по небу плыли белые барашки облаков, мотор мерно гудел, сервоприводы опор поскрипывали. «Саранча» бодро чапала по тракту, обгоняя подводы и редких верховых, один раз навстречу прополз трактор, тащивший сразу несколько подвод со строевым лесом. И что-то я так расчувствовался — домой еду, почти доехал уже! — что распахнул люки — и боковой, и верхний — и начал песни орать. Эх-х, гармошки не хватает!

И прибыл я в Карлук герой-героем. Да, прям посреди улицы шагает «Саранча», за мной ребятишки бегут, улюлюкают. Собаки лают, носятся вокруг. Казак с войны вернулся! В родной Карлук, да с собственным шагоходом!

Подошёл к родным воротам, а там — батюшки! — полон двор народу! Все мечутся, суетятся, столы на дворе накрывают, вон сестренка Наталья пирог тащит, а следом Лизавета жареного порося целиком прёт. Так-та-а-ак. Однако, сдал меня кто-то. Хотел же сюрприз сделать!

О! Семён ворота открывает!

Я завёл на двор «Саранчу», остановил её у конюшни, заглушил двигатель. Ну, пора. Наклонился, мягкий противоударный шлем скинул, снял с крюка фуражку, огладил форму… Встречай, родня, сына!

Откинул входную дверцу. И аж вздрогнул от приветственных воплей!

Спрыгнул с опоры прям в объятия матушки. С батяней поручкался, сестёр расцеловал, с дядьями обнялся… И только я вышел на середину двора, как по толпе словно волна тишины прошла. Замолчали все. Я обернулся. Из кабины «Саранчи», смущенно улыбаясь, выбралась Марта.

— А эт-то ещё кто⁈ — тишину прорезал гневный голос матушки.

— Это, мама — Марта. Я тебе потом всё объясню, мам, не устраивай, а?

— Чего это я не должна устраивать⁈ Чего это ты мне привёз-то, а?!!

— Маман, не начинай скандаль…

Тут из-за спин моих сеструх выплывает девица, разряженная просто в пух и прах — не на встречу случайного соседа, а на губернаторский бал впору. В ушах длинные серьги-висюльки, все в каменьях — как бы не брильянты, вон какие зайчики вокруг прыгают! Губки подкрашенные поджала и эдак на матушку мою выразительно — мырк-мырк:

— Ну, Евдокия Максимовна, я гляжу, у вас и без нас хлопот предостаточно. Пойдём мы. Доброго всем денёчка, — и подола́ми шёлковыми ш-ш-ш-шу-х-х-х…

А за ней ещё пяток расфуфыренных девок — попылили, носы задрав!

Сестрицы мои, на эту выходку глядя, аж зашлись, думал — задохнутся от возмущения. Это я потом, когда голова остыла, понял, что под запару вместях со встречей бойца хотели мне и ярмарку невест организовать, а пока до того обидно стало, аж кровь в голову бросилась!

Короче, безобразно всё получилось. Маман орёт, родня потихоньку со двора рассосалась, Марта в «Саранчу» реветь залезла, а с папаней и дядьями я чуть не до драки разругался.

— Да пашись оно конём! — по итогу я залез в шагоход и прям со двора прыгнул на улицу. Бешено глянул на зарёванную девчонку: — На рыбалку поедешь со мной, а, Марта? Ух ты, немчура, всё одно ни хрена не понимаешь…

На психе разогнал «Саранчу» почти до максималки, чуть на повороте забор бабы Прони не своротил, обошлось. И помчали мы с Мартой на Дальнее. Это выпасы почти у Ангары, они от нашей деревни так и есть — самые дальние. По пути заскочил в нашу рыбацкую избушку, взял снасти и, перейдя шагоходом вброд до небольшого островка, через час сидел на реке.

Обидно, спасу нет. Вернулся, называется, домой! А, главное, маман всё равно разберётся, сильно потом, но разберётся — а извиняться не будет. Но́ров не тот. По-любому, батяню зашлёт. Вот главное, узнать бы, какая гнида про мой приезд родне сообщила? Весь праздник испоганили, твари.

А вечером натянули мы с Мартой тент, развели костерок под кустами, жарили рыбу, и что-то меня на воспоминания пробило. И, главное же, ни хрена Марта не понимает. А сидит, делает вид, что ей интересно. Головой по сторонам вертит, а глазёнки всё на меня таращит. Рыбу уплетает. Да и всё равно, это лучше, чем никого — живая душа же.

— Ну, слушай…

КАРАКУМЫ-ПЕСКИ…

— Мелким никогда я не был. Годам к десяти маманю уж перерос, но поначалу тощий был да нескладный. А потом дар начал пробиваться, сразу жисть другая пошла: помимо гимназии — тренировки специальные, упражнения да хитрости — чтоб, значицца, магию внутре возрастить. Дальше — больше: ухватки особые, секреты семейные. Потом экзамен магический. Чин дворянский личный дали да в служилое сословие оформили…

Как в силу-то вошёл, стали родители к серьёзным делам меня приучать. Поначалу по хозяйству что посложнее. Коней, допустим, на дальние выпасы в ночное сгонять, где лихие людишки могут втихаря поголовье отполовинить. Раньше надо было пастухам деревенским доплачивать, а теперь — пожалста, я. Бычков норовистых на бойню отогнать — опять же я. Потом мамане понравилось. Стала она меня по местным поручениям засылать. Ну, там, в Иркутске чего заказать-привезти — это недалече, за день обернуться можно…

А под конец и совсем важное доверять стали. Вот, дядья — братовья маманины — затеяли у якутов бирюзу перекупать да в Китай её возить. Дело выгодное, китайцы ту бирюзу шибко ценят. А батя на контракте. Кого отправить? Правильно, Илюху. Даром, что тринадцать лет. Грамота дворянская получена — могу родовую подпись от Коршуновых поставить. Дядья, конечно, за мной приглядывали, но от семьи я вроде как единственный мужчина. Ох, раздувался я тогда от гордости, сейчас вспомнить смешно.

Батя со службы приехал, обрадовался — эвона, сынок-то вымахал! Я гоголем ходил. Дескать, всё мало́й-мало́й — а тут на тебе! Взрослые дядьки за руку здороваться начали.

В тот год по осени ещё Катерину замуж выдавали. Их трое у меня, сёстер-то. Лизавета, старшая, к тому времени уж три года как мужняя жена была. Муж у неё — дядька солидный. Главный почтмейстер Иркутска, не хухры-мухры тебе. Катя вот за Афоню выскочила. Катюха девкой была — ух, огонь! Кавалеры толпами пороги обивали. И военные ухаживали, и чиновники.

Но Афоня — не будь дурак! — всех переплюнул. Небо! Романтика! Даром, что дирижабль у него транспортник. На прогулку позвать — и над городом катать, а? Ну вот, и я говорю — романтишно. Да и предложение явился делать на дирижабле, всю люльку изукрасил цветами ла лентами. Летучий корабль! Мы на нём и свадьбу играли, по-над Байкалом летали, Катерине все подружки обзавидовались.

Наталье тогда всего пятнадцать лет было, она через два года замуж выйдет, тут я не поприсутствую, а жаль. Говорят, торт Олежа в своей мастерской сам сделал, просто волшебный, под стать императорской свадьбе.

Ну так вот, с чего я начал-то. Приехал батя с контракта, Лизу замуж выдал, месяца три дома просидел — и так ему маман успела плешь проклевать, что подписался он на первое же предложение, которое заезжий вербовщик выкатил — на полных двенадцать месяцев, тюрбаны́по пескам гонять.

Это уже потом оказалось, что тюрбаны, что по пескам, а вначале-то бумага пришла, что, мол, бедовые люди на южных границах пошаливают. И вербовщик, собирающий служивых, сам — одноногий ветеран, от колена — деревяшка, так и сказал:

— Нужна ваша служба, казаки. Обстановка такая, что потребны люди крепкого складу да выучки, и чтоб в седле долго могли сидеть, и шашкой как следовает махать. Донские уже подписались, вот и вам бы, иркутяне, тож не слабо было бы…

А и не слабо.

От иркутского казачества подрядились поехать подсобить аж триста человек. Ну, и батя мой среди них. А я вроде как за главного дома остался. Почему «вроде»? Так — маман. Как какая надобность: «Ты у нас в доме мужчина, вот и делай!» — а как не нужен: «Брысь! Без тебя взрослые дела решать будем!»

И так мне это качание туда-сюда осточертело, что когда батяня, заранее подписавшись на второй срок, на побывку прибыл, то обратно в Каракумы-пески мы с ним вместе улетели. А что? Чем я других хуже́е? Ростом — оглобля двухметровая. В седле сидеть мог сутки, стрелял из всего, что дома было: и из револьверта, и из ружья, и из винтовки. И в особых ухватках магических меня батя, да и дядья как следует поднатаскали. Так что на нехватку пары месяцев до пятнадцати годков мало кто смотрел, наши — так точно.

* * *

Марта слушала меня очень натурально, изредка поглядывая на подвешенный над огнём котелок — не пропустить, как кипеть начнёт, да сразу чаю заварить. Заварки у нас вот мало осталось — не экономил, надеялся, что скоро уж дома будем. Эх, родня… Как проснусь, до города сгонять, что ли? Прикупить на рынке чего по мелочи.

* * *

— Каракумы удивили меня, конечно, сильно. Ле́са нет, жара несусветная, воды мало, по колодцам, да по оазисам. Да ещё найди их, без карты-то. И ещё странные звери — верблюды́. Это щас в Иркутске зоопарк завели, с Монголии привезли трёх горбатых на потеху публике, а тогда-то — ты что! — редкость неимоверная. Во-от. И высадились мы на крохотном полустанке. Пылища! Жарища! Ветер сухие кусты меж барханами гоняет — перекати-поле. Это из нашего-то сибирского начала ноября, когда уж снег лёг — в ихний, сухой да жаркий. Поездом приехали. Хорошо, нас предупредили тулупы не надевать.

Я даже спервоначала подумал, что вообще тот тулуп зря взял, можно было и налегке перекантоваться — пока ночь не пришла. Сразу жара в дубак перекинулась! Но это потом. А пока — стоим, которые новенькие, как три сосны на сопке, шало озираемся. Всё чужое!

Атаман, правда, долго глазеть не дал, живо нас распределил, кто куда. Кого сразу в обход, кого бивуак обустраивать, кого лошадок обихаживать. Я с батяней в обход. И ты понимаешь, Марта, вот прям ещё тогда, сразу надо было подумать, что с моей удачей воинской что-то не так.

В первом же обходе наткнулись на тюрбано́в, что караванщиков грабили.

Сразу, как там в песне поётся: «шашки наголо, да в руке кистень…» — покрошили мы их мало что не в лапшу. Я потом блевал дальше чем видел. Ты, Марта, когда-нибудь видела разрубленного пополам человека? Вот и я до того не видал. Свиней колол, баранов, прочую скотину дворовую. А человека — в первый раз, да чтобы так…

С этого похода-то и началось мое личное кладбище. По сей день, наверное, уже душ сорок-сорок пять будет, а, может, и более…

03. РАЗГОВОРЫ

ТРАНСВААЛЬ

— Немчура ты бессловесная, Марта… Надо бы тебе учителя русского подыскать, а то ни бе, ни ме… Ну во-о-от.

Через полгода, как полагается по табелю, меня в прика́зные произвели. Это, если с обычными воинскими чинами сравнивать, не просто рядовой уже, а вроде как, ефрейтор. На самом деле — тот же рядовой, ток чуть постарше. Ну и надбавки за чин чуть побольше. А под конец контракта, за полный год — уже в младшие урядники. Это как унтер-офицер, первая ступенечка. В штабе сказали: повезло, мол, тебе, Коршунов! Пятнадцать лет — а уж младший урядник!

Но это всё из-за того, что много боевых стычек было, да дважды — большие операции по зачистке банд устраивали, поэтому приравняли к военным действиям. Если б мы просто вдоль границы катались да в спокойном режиме дежурили, мне бы до того младшего урядника три года пришлось бы служить, а то — пять.

Батя срок второго контракта месяц не дослужил, как раз во второй зачистке ранило его сильно. Руку левую полковой дохтур не смог до полной подвижности восстановить — вот и комиссовали по ранению, да окончательно. Ушёл на пенсию в чине подъесаула. Старший обер-офицерский чин, до штабных не дослужился. Дворянство у него личное, ненаследное, тут, какая бы ни была беспорочная служба, для дальнейшего роста или особое геройство нужно, или в высшее военное училище идти. Это тоже — или большие деньги, или чтоб большое начальство направило. Большое начальство высоко, а большие деньги на семью потребны — четверо детей, да трое девки! Замуж собрать прилично надо. Да и не гнался батя за чинами…

Ну, так вот. Собираемся мы, значицца, до дому, медальки «За охрану южных границ» к мундирам прицепляем да значки погранслужбы новенькие, а тут ещё один вербовщик подваливает:

— А что, казаченьки, не хотите ли хорошую деньгу заработать?

Парень у нас в команде был, Стёпка Кинфеев, тот за словом в карман никогда не лез. Сразу:

— И куда ты нас вербуешь, дядя? Золотишко на Аляске караулить? Несподручно нам будет из жары да в лёд прыгать.

— Именно поэтому я здесь, господа, — осклабился вербовщик. — Климат жаркий, но помягче здешнего будет. А оплата вдвое против вашей теперешней.

Ребята присвистнули. В Каракумах контракт не дешёвым считался, почти по военным расценкам, а ежли дороже платят…

— Ты нам правду говори, дядя, не темни, — прекратил нашу дискуссию подошедший подъесаул. — Коли муть какую тут толкаешь — сейчас взашей погоним!

— Всё в полном порядке! — надулся вербовщик. — Извольте сопроводительную документацию досмотреть!

Но подъесаула нашего так не собьёшь:

— За что надбавки царские, выше боевых? Отвечай!

— Так за срочность! — вытаращил глаза вербовщик. — Кроме того, участие в боестолкновениях стопроцентное, идёт конфликт.

Слово за слово, нарисовалась картина. Набирали казачков не куда-нибудь, а в Трансвааль! А Трансвааль, Марта — это Африка. Туда или месяц на корабле плыть, или неделю на грузовом дирижабле лететь.

Зачем в такую даль? — спроси. А я отвечу.

У государева брата, Светлейшего Князя Кирилла, была маленькая частная компания. Совсем маленькая. Со стороны кто незнающий глянет — подивится: за каким лешим Великому Князю участочек земли в южной Африке покупать? Да было бы хоть приличное поместье, тогда понять можно: экзотика, природы всякие, охота, опять же. Так ведь земли-то — с гулькин пуп!

А на той земле, Марта — шахты! Алмазы добывают. И энтих алмазов там — завались, иной раз как булыжники под ногами валяются! Я в первый раз увидел — не поверил, думал смеются надо мной ребята. Неогранённый-то алмаз — страшненький, и не скажешь, что драгоценность.

И шахты эти на самом деле — государевы. Только англы в Южную Африку первые забежать успели, да на кажном углу теперь вопят, что земелька та — зона их особливых интересов. Чтоб, значицца, никакое государство на ихнюю территорию не заходило. Потому, чтоб международную политику не раскалять, обстряпано всё на частное лицо — Светлейшего Князя Кирилла. Дескать: может себе позволить землицы прикупить, причуда у его такая. А с частного лица какой спрос?

Но гладко вышло ток на бумаге.

По-первости, пока всё строилось да разворачивалось, русских там только конвойный полк был. Бандитов гонять, да бунты усмирять, ежели таковые будут.

Но англы, ясен пень, быстро расчухали, кто тут свой интерес имеет. Сразу не понравилось им, что Россия в Африке богатеет — это и козе понятно. И сплавили они местным ниграм губатым кучу своего старого оружия. Как раз и случай представился подходящий: королева англская, значит, перевооружение своей армии затеяла. А старое оружие куда? Правильно, впарить дурачкам, да под кредит, да чтоб кому-нибудь из заклятых друзей нагадить. Со всех сторон выгода! Ну и всунули это самое просроченное оружие ниграм. С тем, чтоб они русских пощипали.

У нигров тактики со стратегией никакой нетути, лишь бы скопом навалиться и палить куды не попадя. Зато много их, чес слово, как муравьёв. Как быть? Или тебе банды залётные зачищать — или война на все фронты — разница есть? Вот и я говорю, туго нашим пришлось, да так, что во все стороны вербовочных агентов позаслали, иначе накрыться бы африканским алмазным шахтам медным тазом.

Послушали мы, да и подписались. А чего? Я только рад был, что из-под родительского крыла вырвался. Был бы тут батя, хрен бы кто мне разрешил контракт на войну взять! Мне ж ещё шестнадцати не было, даром что лоб здоровый.

Ну, поехали.

Подробности про разгоревшуюся войнушку нам ребята из команды дирижабля порассказали, пока летели. На скором военном, к слову скажу тебе, добрались меньше чем за сутки. По дороге одна краткая остановка была, на какой-то армейской базе. Там наше новое начальство телеграмму получило срочную, так что помчали мы дальше не в расположение конвойного полка, а в указанную в телеграмме точку. И сходу — в бой.

Что там за напасть случилась, это нам есаул перед высадкой растолковал, чтоб хоть чутка готовы были. Замес вышел нешуточный, и щедро нигры русской кровушкой полили земельку африканскую. А бронепоезд, который алмазы в порт возил, взять не смогли. Рельсы подорвали, а чего дальше делать — тяму не хватает. Пушек у них было мало, да и те далеко, пока тащили по своим саваннам, наш дирижабель и прилетел.

БРОНЕПОЕЗД

— Ночи там тёмные, Марта, и мы с высоты видели, что неприятель обложил бронепоезд, как стая шавок — медведя. Огромная чёрная туша паровоза, вытянутая сцепка вагонов, оранжевые пятна пожаров и искры летящих пуль. Красиво. И страшно.

Капитан поднял дирижабль почти под потолок — на десять километров, поэтому нас и не видно-не слышно было. Зависли прям над боем — и быстро упали вниз, дирижабль аккурат над крышами вагонов остановился, а уже последние метров двести мы прям из грузового люка прыгали, на верёвках. Скажу тебе: страшный опыт! Земля вот она, рукой достать. Замедлитель на поясе негромко трещит, а крыша вагона всё ближе и ближе.

Там, знаешь, были не только бронированные вагоны, а и пассажирские. Вот их-то никто не бронировал, и к дыре в крыше такого вот вагона меня потоком воздуха и вынесло. Я на последних метрах просто отцепился и упал в эту дыру. А там такое…

Это ж был как бы личный поезд Светлейшего князя. Ну, как минимум, под его патронажем. Вагоны роскошно отделаны, чисто дворец — красный бархат, позолоченное дерево, персиянские ковровые дорожки… И вот всё это сплошь кровищей залито. И трупы под ногами. Кажись, даже женские. А самое страшное, что освещение не вырубилось. Лампочки яркие, плафоны хрустальные. И всю эту бойню весёлым жёлтым светом заливает.

Я поначалу подумал, что всех гражданских нигры порезали. Глядь — в глубине вагона, около разбитой двери в купе последний наш боец стоит. Огромный дядя! Я-от под два метра тяну, а он на ладонь меня выше. И на лице окровавленном глаза — ярко-ярко синие.

Это потом, когда он отмылся, я рассмотрел, что волосы у него русые, и что бородка аккуратная, докторская, и пенсне — а пока я видел только, что весь он от пят до макушки угваздан чужой кровью. И два топора в руках. И трупы нигров под ногами — кабы не все его.

Мыслишка мелькнула: топор метнёт — пришибёт ведь! Кричу:

— Свои мы, подмога! Казаки!

Посмотрел он на меня, да так спиной по стенке и сполз. А я огляделся и понял, что из подмоги-то именно в этом вагоне только я и есть. Ты не думай, у меня и шашка и карабин были, даже две бонбы ручные. На крайняк ежели.

Побежал к нему — и тут не до осмотров стало. В вырванную с корнем дверь по другую сторону вагона полезли гости незваные. Первых пятерых я из карабина снял, как в тире. А чего? Там коридор в метр шириной, куды уворачиваться? А потом и шашкой пришлось помахать.

Эти нигры — страшные, жуть! Я такими чертей представлял в детстве, когда нам батюшка проповеди читал. Чёрные, глаза навылупку, орут чего-то по-своему. И совсем не боятся! Прям толпой в бой лезут, чисто оголтелые. Так и лезли до последнего, пока не кончились. Я, главное, ухватки-то пока не применял, чтоб, значит, не обессилить не вовремя, пока оружьем справлялся. А потом вообще не до мыслёв лишних стало. Эти чёрные, которые в дверь пролезли, оказались лишь первым отрядом.

Ну, по чести, не первым вообще, первых-то дядька с топором встретил, а я лишь потом подтянулся… Но то не важное. А важное было в том, что эти черти снова и в дверь, и в окна полезли. Я ж только карабин перезарядить успел.

Сначала положил троих, что в окна заскочили, а потом уже не до стрельбы стало. Карабин — он, конечно, короче полной винтовки, но всё равно дура длинная, не особо с ним в коридоре вагона развернёшься, я его на пол бросил и с шашкой да засапожником управлялся. Вот тут мне уроки папани пригодились — сто раз я его вспомнил с благодарностью!

Он же как учил? Мол, не только с коня клинком должон уметь, а и в стеснине. «А ежели ты в густом подлеске махаешься? Что, все осинки посрубать, чтоб тебе сподручнее стало?» Ну и заставлял меня по-всякому… Даже лёжа учил.

В том поезде весьма пригодилась мне батина наука. Вот прям оченно сильно.

Эти нигры в основном со странными железками лезли, такие, знаешь, как детские рисунки, каляки-маляки. Ручка деревянная, а из неё лезвия криво-косые в разные стороны торчат. Я тебе потом в арсенале нашем покажу, трофеи мои… И, главное, чего от этих штуковин ждать — непонятно. Там такие живопыры были… Ну, говорил: покажу потом. Я ж из них самые страшные после боя пособрал.

А вот некоторые нигры были со справными саблями, а глицкими, наверное. Хорошо, что ни хрена ими не умели, махать бестолково и орать — и всё. Вот только много их было. А ещё представь, под ногами трупы посечённые, они по ним лезут, поскальзываются, запинаются, но всё равно лезут, как мёдом им намазано.

Ну ухватками лепил, конечно. Под конец и ильиным огнем, и льдом уже шваркал, карабин-то перезарядить некогда…

Ни до, ни после ни разу я в такую мясорубку не попадал. До того потно было! И вот, подумал уж: пришел мой личный северный зверёк, мочи нет… и тут мимо лица пролетает красный пожарный топор и сносит того последнего нигру, которого я уже не успевал уработать!

Тот дядя с топорами, ага. Не помер он, а устал до полусмерти! А как оклемался — на помощь мне и поспешил.

И такой, знаешь, голос спокойный, невозмутимый аж до непрошибаемости:

— Что ж вы так неаккуратно, любезнейший?

И выдёргивает мне из бедра африканскую живопыру! Я её в горячке боя и не заметил. Кровь, конечно плеснула. Боли-то сразу в горячке не почувствовал, но рана некрасивая. Ну, думаю, отбегался. А дядька так, знаешь, прихлопнул ладонью по ране, а кровь и остановилась. Мать честная! Дивной силы лекарь!

Понял я тогда, как он против толпы со случайным оружием выстоял. А ещё — что нет в рукопашном бою страшнее противника, чем маг-целитель. Ты его лупишь — а он исцеляется! И тебя лупить успевает. Если бы не неимоверное количество тех нигров, этому дяде моя помощь и не понадобилась бы.

Представился я дохтуру честь по чести:

— Коршунов Илья, младший урядник Иркутского войска.

— Николай Бобров, профессор оперативной хирургии.

— Это ничего, что мы запросто, а то, мож, вы граф какой?

Он хохотнул.

— Нет, братец, не граф я, да и после сегодняшней заварушки, даже будь я графом… Теперь мы кровью повязаны.

Из разбитого купе выглянула девушка. Вот он кого защищал, понятно…

Я подобрал карабин, дозарядил его и протянул Николаю.

— Умеете?

— А чего уметь, направил на врага, да за-сю́да потянул.

Бобров, казалось, был слегка пьян. Это уже сильно потом я догадался, во сколько сил ему тот день встал. Прям на грани. В купе оказались последние выжившие, и почти у всех их были залеченные раны.

По итогу отбились мы и оборону держали, покуда из главной конторы на втором паровозе ремонтная бригада со свежим, ещё позже нас нанятым отрядом охраны не приехали. Так вместе мы и пасли тот поезд, покуда рабочие рельсы не починили. Потом в воздушный в порт алмазы сопроводили. Получается, долго проторчали там. Если б магов было мало — как есть перемёрли бы от мертвецкого духана, а так — нигров огнём пепелили, своих — в лёд складывали, чтоб, значицца, домой отправить, честь по чести родной земле предать.

Много льда получилось, Марта. Цельна гора.

Светлейший Князь тоже, оказывается, в том поезде ехал, ток в другом вагоне. И ранен был тяжело, и только в конце, когда точно отбились, исцелил его наш дохтур.

Оченна сильное впечатление на Светлейшего битва произвела. Говорят, горько сокрушался, что отказался вовремя причальную платформу для дирижаблей построить. Думал, дескать, чего там — двадцать кило́метров до воздушного порта, ветка железнодорожная есть готовая… Ан вон как вышло.

Страстью этакой проникшись, Кирилл Фёдорович кажному выжившему в том ночном бою алмаз подарил. Ну, не сильно большой, конечно. Но всё ж таки — алмаз, да сверх положенной платы. Мда. Хотя не сильно он алмазами раздарился, я тебе скажу — мало служилых в живых осталось. Ну и наших, казаков, из десанта, тож многих повыкосило. Вот тебе и тройное жалованье…

Ну а кто головы сложил, тем семьям пенсию, как положено. Судьба наша такая, казацкая…

Через месяц догнали нас и награды. За тот поезд я своего первого «Георгия» получил и досрочное производство в чине — из младшего урядника в урядника. Да и не только я, понятно. Все, кто тот бронепоезд отбивал — все герои, жаль, многие посмертно.

Дослужил я тот контракт. И стычки были, и кровищи повидал, и пороху изрядно понюхал. На удивление, обвык, даже на год ещё подрядился — хотел к осьмнадцати годкам деньжат побольше заработать, чтоб, значицца, самостоятельным казаком домой явиться.

Второй год даже спокойнее прошёл. Свои-то уже все предупреждённые, с тройными усиленными конвоями передвигались. А вот русскую географическую экспедицию, знать про военный конфликт не знавшую и вляпавшуюся прямо в нигровскую засаду, пришлось отбивать — это да. Главное, они шли-то именно к шахтам, точка выхода у них там была. Пяти километров не дошли. Но успели тревожной ракетницей шмальнуть.

* * *

Котелок забулькал. Марта подскочила, сняла с огня, заварила чай, дождалась, пока по полянке распространится чайный аромат, и зачерпнула мне настоя трофейной эмалированной кружкой с розой на боку.

Я принял благодарно, кивнул на вещмешок:

— Ну, раз уж мы сегодня без пирогов, давай, что ли, сухарей погрызём.

Она поняла, достала свёрток. О, ещё сахара большой кусок! Живём! Но на рыночек всё-таки сгонять придётся. Без нормальной жратвы грустно жить, как ни крути. А одну рыбу есть я тоже не подряжался.

— Ну, слушай дальше…

04. ВОТ ТЕБЕ И ВОССТАНОВЛЕНИЕ СИЛ…

ЗА СПАСЕНИЕ

— Наш отряд туда бросили, на выстрел ентой ракетницы — вот мы летели! За кем? Куда? Никто не знает.

Но успели. И отбили. И даже до базы доставили почти целых, а уж там доктор Николай всех пострадавших заштопал.

Второй серией мы на следующий день на то же место ездили документы и дневники экспедиции искать. Профессор ихний, как полечился, давай рыдать и волосёнки на себе рвать. Как же! Полтора года адского труда!

Нашли. Нигры раскидали их, конечно, но не взяли — без надобности им бумага, видать. Главный профессор как свои бумаженции увидел да в придачу коллекцию сушёных мух и жуков — чуть не окочурился от счастья. И потом три недели за нашим войсковым старшиной[10] ходил, чтоб наш отряд, значицца, за те бумажки наградили. Примучил его своими просьбами до того, что тот написал-таки ходатайство. Пришли нам медали «За спасение погибавших», всему отряду. Войсковой сказал: получайте, что есть, медалей за разыскивание бумажек пока не придумали, а этих сумасшедших жуколовов вы всё равно спасли.

Вот так получилось: три года дома не был. Но вернулся — руки-ноги целы, да и бошку, слава Богу, не зацепило. Наград прибавилось. Да и вахмистр уже! На войне-то чины только успевают перед глазами скакать, особенно младшие — кто их там жалеет!

Алмаз княжеский по приезде вполне неплохо продал — шесть тыщ рубликов с копейками получилось, прибавил за три года жалованье, да премиальные, да наградные — и все капиталы свои, показавшиеся мне фантастически огромадными, в банк положил, под проценты — пусть себе лежат. На прожитье оставил триста рублёв — нормально, не каждый служащий в полгода такие денежки зарабатывает.

А вот маман как узнала, сколько нас с того десанта выжило, чуть голову мне не откусила. Злющая была, прям цербер. И, слышь-ка, после того случая вступила ей новая блажь — женить меня, и чтоб внуков поскорее непременно.

И потянулась череда свах. Я даже и не знал, сколько ентих свах у нас в окрестностях обретается! Просто неимоверное количество. И фотокарточки девиц притаскивают, красивше некуда. Не, ну правда красивые. Там и лица, и фигуры были — у-у-ух! Я б, можить, и сам к ним чего-нить подкатил, кабы добровольно. Но вот когда так — через силу, да под давлением — не-е-е.

Но маманя взяла цель — не собьёшь! И сестры ещё… Я говорил, вроде? Один я у мамки сын, да три дочери. И они четвером, единым фронтом, давай мне мозги скипидарить. Кажный день мне мозг вынут, тряпочкой протрут, слезой горючей на тему внуков польют и на место вставят. «Всё, чтоб ты понимал, — говорят, — для твоей же пользы!»

И вот что обидно. Батяня — ну героический казак же! Как шашкой кого пластануть — первый, а как сына от матери спасти, ну хоть в чём помочь — нету, кончился героизм.

И так мне плешь проели, что года я не продержался. Сбёг. Прям на польский фронт. Там паны в очередной раз про Речь Посполитую вспомнили, у дойчей да франков денег да оружья подзаняли — и давай вновь мир делить. Тут же англы подтянулись — без этих в последние года ни одна заварушка не обходится, в кажной бочке затычка. Пусть пирог и чужой, а они кусок отхватить никогда не против.

Ага, наделят они! Может, конечно, не прирастёт земелюшкой матушка-Россия, но и своего не отдаст, будьте покойны!

Вот, полтора года я в Польше отвоевал: год основного контракта да полгода продления. Вернулся домой. Два «Георгия» у меня! «За спасение погибавших» — третья! Шеврон «За беспорочную службу»!

И чего?

И тут ты, Марта. И всё — не сын, не брат…

Нет, ты не думай, я на тебя вообще не в обиде. Если б ты ещё русский знала…

ВРОДЕ КАК ОТПУСК

На другой день я, как и собирался, сгонял на рынок. Припасы-то, я говорил, у нас почти все вышли. Набрал круп, чаю китайского плиточного, окорока копчёного кусок, лука да хлеба свежего. Ну и ватрушек сдобных до кучи.

Между прочим, как полагается, зашёл в городскую канцелярию Иркутского Казачьего войска, предъявил документы, подтверждающие обзаведение техникой. Деловитая канцеляристка сбегала куда-то, притащила моё личное дело:

— Очень хорошо, господин Коршунов! Сегодня же оформим все бумаги на перевод вас в особый механизированный отряд. Запись о медотводе я сделала, отдыхайте, восстанавливайтесь, — и глазками чёрными стреляет. — Имейте в виду, особый отряд в случае начала военных действий подлежит немедленной мобилизации. Все сторонние контракты на этот момент приостанавливаются.

Я ус подкрутил, говорю:

— Так, может статься, я ещё и на польский фронт успею вернуться?

— Это вряд ли, господин вахмистр, — подключилась к разговору вторая, с веснушками. — Судя по новостям, месяца три-четыре — и конец войне.

Тут дверь отворилась, и вошёл целый генерал, да с толпой сопровождающих, разом прекратив наши любезные беседы. Я во фрунт вытянулся, каблуками прищёлкнул, а при первой возможности папочку свою подхватил и незаметно слинял. Как там поэт писал, Сан Сергеич? Избави Боже нас от начальственного гнева, да и от любви тоже — вроде того.

Вернулись на берег. Вокруг осень золотом горит! В ивняке по берегам уток со своими выводками — кишмя кишат. Днём теплынь стоит, ночью мы в шагоходе печечку на магическом усилителе подрубаем, чтоб спать не мёрзнуть. Харчей навалом. Бежать никуда не надо. Красота!

— Чё бы и не жить? — говорю. — Жить можно. Всё одно с родственничками вопрос решить надо, а там посмотрим.

Марта-то рада, лопочет по-своему, кивает, а сама костёр снова гоношит, котелок тащит. Похлёбку варить!

— Ладно, хозяйствуй, — согласился я. — А я покуда порыбачу.

После казённой-то провизии свежая рыбка на ура идёт — и в ухе́, и просто жареная, даже и трижды в день.

Через три дня на берегу объявился батяня. Ага, с флагом перемирия. Нет, понятно, что «Саранчу» на ангарских островах не спрячешь — больно здоровая, да и непривычного вида, но всё равно, что-то рановато. Я его или дядьёв раньше чем через неделю не ждал.

— Полезай-ка, Марта, в «Саранчу».

Глазёнки на меня вытаращила. Вроде, отдельные слова уж понимает. Конкретнее выражусь:

— Давай-давай! Кабина! Шнелль[11]!

Жестами команду усилил. Ничего, сообразила. Быстренько залезла и притаилась, как мышонок прям.

Отец подгрёб на лодке. Вышел, поставил около котелка бутыль самогона и говорит:

— Ну, рассказывай.

— И чего это я кому должен рассказывать?

— Ты отцу-то не хами. Не дорос ещё.

— Ой ли? Как кровь свою проливать на трех фронтах — это я взрослый, а как вежливо со мной говорить — щенок получаюсь? Не правильно это ты, батяня. Я за собой вины никакой не знаю, чтоб на меня, домой с войны, да с трофейным личным шагоходом и медалью пришедшего, при всём честном народе родные люди орали! И за Марту вы мне ещё ответите. Это ж надо, а? Я девчонку спас, мне за неё отвечать. И в обиду никому её не дам, даже вам!

— Ишь ты, распетушился, героический казак, — бате, вроде, и неловко было, и авторитет свой ронять не хотелось. Покряхтел, сдвинул фуражку на затылок. — Э-эх! Грехи наши тяжкие… — и неожиданно спросил: — Закусь у тебя найдется?

— Рыба жареная да паёк казацкий походный, — ехидно ответил я. — Вы ж меня разносолами так встретили, кусок поперёк горла встал!

— Хватит стыдить, сказал же. Кружки давай…

И под самогон выяснилось. Оказывается, приезд мой сдал городовой, с моста. Он, значит, мужу Лизаветы, Виталию-почтмейстеру, с будки позвонил, а пока я ждал парома, пока до родной деревни добирался, все всё уже и знали. Сюрприз, ага…

Два дня деревня бурлила новостью, а вчера в Карлук из Польши вернулись пятеро казаков нашего отдельного Иркутского корпуса. И, естественно, тут же были с подробностями выспрошены: чего это Илюшка Коршуновский на польском фронте выкинул?

Навстречу версии, приобретшей уже размах вида «украл девку и сбежал с войны с шагоходом» выдвинулась возмущённая отповедь моих сослуживцев. И о том, как я из-за линии фронта «Саранчу» привёл. И про немецкую девчонку Марту. Она ж при штабе сколько вертелась, а там и безопасники, да сами штабные — весь корпус мою историю знал. Полагать надо, про подвиги мои рассказывали с жаром, негодуя практически как за себя. Уж такими подробностями всё обросло, чего они там ещё присочинили, у них выходило, что я, как бы не в одно рыло, то польское наступление сбил. И говорят: поэтому, мол, штабные «Саранчу» и не зажали.

А как узнали казаки про встречу мою с роднёй, так во главе с настоятелем прихода карлукского пришли на наше подворье. Хотели, говорят, руку пожать, поблагодарить за воспитание отличного сына-казака — ага, меня — а замест того вразумлять приходится! Настыдили и отца, и дядьёв. Маман, конечно, фыркала, но против авторитета настоятеля и дедов ничего сказать не смогла. И по сему отправила отца меня искать да домой вести.

Занятная, конечно, байка вышла. Да что-то кисло мне.

— Вот ты скажи, батя: я что, — бычок? За кольцо в носу потянул, значит — я к вам и побежал?

— Да понимаю я всё! — он хлебнул, шумно выдохнул, и продолжил: — Есть у меня идея. Но, чур, матери не говори. Смотри, в Иркутске живёт знакомец мой, вахмистр Харитонов, Вадим Петрович. Он сейчас при иркутском ипподроме курсы ведёт. Фигурная выездка, сабельный бой, стрельба, рукопашные ухватки. Редкого воинского таланта человек. Я тебя к нему отправлю, на полгода, в обучение. За это время, так думаю, мать до последней кондиции дойдёт — сын рядом, вот он, а не поговорить с кровиночкой никак. Приедет замиряться. По любому. И с сёстрами тоже отношений не поддерживай, пусть маринуются. А вот потом домой и вернёшься.

ХАРИТОНОВСКАЯ ШКОЛА

Так началась моя новая жисть.

За польский фронт да за предыдущие кампании у меня скопилась приличная кубышка, при желании можно было весьма приличный дом прикупить, да не в деревне, а в самом Иркутске, только пока не совсем ясно было — оно мне надо? Как судьба развернётся — задом ли, передом, да и вообще, останусь ли в Иркутске жить или рвану отсюда с горя, можно было только гадать. Так что покуда «Саранчу» за копеечку малую определил я на постой в ангары воздушного порта, снял себе и Марте маленький домик на две комнатушки, тоже совсем недорого — и кажный день на учёбу. Всё наше обучение конное да пешее будет, шагоходы здесь не надобны, потому и не стал «Саранчу» на двор ставить, перегородит же всё.

Обучение моё началось с удивления. Вот, вроде, сызмальства в седле, всё должен про лошадей знать от и до — ан нет! Оказывается, правильно выезженная лошадка такие кунштюки может, что хоть стой, хоть падай. И живым бруствером лежит, даже раненая не шелохнётся, пока казак из-за неё палит по ворогам, и раненого волочь ко своим обучена. Прям как собака, подойдёт, повод тебе почти что в руки даст и волочёт за собой, главное — ремни не отпускай. Некоторые даже по крышам скакать обучены, чисто козы какие. И по узким лестницам могут. Это ж сколько маневров в городе можно с такими лошадьми натворить! Лошадка — это ведь в главном-то что? Это рывковая скорость передвижения на коротких дистанциях. На длинных человек бёгом любую лошадь уроет. Ну, тренированный, конечно.

Так у вахмистра Харитонова других и не водилось. Он вообще оказался человек разнообразных талантов. Со всей области к нему инвалидов везли, на специальное обучение. И что? Эти инвалиды потом оченным спросом во всяческих воинских структурах пользовались. Вот стоит городовой, сразу видно — отставной военный, вот руки у его нету. А он бандюгов и одной рукой может скрутить опосля обучения у вахмистра. Или какой одноногий, так тоже — злой человек расслабится: чего от инвалида ждать? Ну и зря. Много чего ждать можно, если с умом.

Вот ум мы и прилагали. И особливое старание. Так что время летело птицей. Утром завтрак в себя закинешь — и на учёбу, вечером поужинал — и спатеньки, уставший, как бревно.

Самым ярким впечатлением от первой недели учебы у Харитонова была не каменная усталость, как могло бы показаться а… чувство беспомощности.

Инструктора наши были сплошь дядьки в возрасте: седые усы, бритые затылки, выцветшие до белизны гимнастёрки. В первый же день Харитонов — лично! — для выстроившихся на спортивной площадке учеников показал, как надо полосу препятствий проходить — аж завидно стало! Это ж не просто лихость и скорость получилась, а до такой степени отточенно-эффективно, что выглядело строгой, почти совершенной красотой, когда каждое движение становится эталоном, к которому нам, молодым, ещё стремиться и стремиться!

— Учитесь, пока я жив, ребятки! — не сбив дыхание, обратился к нам Вадим Петрович сразу по прохождении. — А сейчас — входящие испытания. По общей физической подготовке что сейчас, что в середине курса, что по его окончании — все задания будут едины. Вот и посмотрим, как вы за полгода подрастёте. По отделениям разойтись!

Вот огреблись мы в тот день, я скажу. Нашей десятке в наставники был назначен такой же пожилой дядька, как все остальные инструктора. И на старте первого трёхкилометрового забега я думал, что уж в простом кроссе-то от него не отстану. Куда там! Седой дяденька, не примечательный на вид особыми кондициями, носился вокруг бегушего отделения, дружески нас матеря. Это я уже сильно потом понял, что дружески. А в тот день разозлило в край. Он ещё и подначивал нас на ответочки, но возразить ему что-то — означало дыхание сбить и от группы отстать, а это было бы совсем позорно.

К концу дистанции подвыдохлись мы преизрядно. А ведь это было только частью комплекса! В общем, под конец входящих испытаний Мы, молодые парни, падали от усталости, а инструктора, наравне (и с опережением!) выполнившие весь комплекс, держались бодрячком, словно и не было для них всех этих усилий.

Аж обидно стало, чес слово. Вроде и я не мальчик для битья. Сызмальства в седле, и обучение батино прошёл, и пороху и крови настоящей понюхал, ан нет. Сопляк получаюсь, если эти деды вот так могут. А я — нет.

И начали мы стремиться дедов догнать. Как говорится, правильный казак иногда стыдится посмотреть в глаза своей лошадке — сколько он съел овса и сколько он пробежал. Гос-с-споди, никогда столько не бегал! И ладно бы бегал, а то кажный день с выдумкой. То нам дадут бревно одно на троих, бегите с ним, то один круг ты брата казака на закорках несёшь, а следующий круг уже тебя тащат.

За месяц скинул восемь кило! И это при том, что ел всегда сытно и много. Всё как в прорву улетало, организьма тарелку густых щей проглотит, краюху хлеба щедро маслом мазанную, солью посыпанную, вместе с кашей да с мясом срубает, а ты сидишь и думаешь — «чего бы ещё пожевать?»

Ну и, опять же, другим боком в плюсе, что я об обидках на родню и думать совсем забыл. Придёшь на съёмную хату, немножко с Мартой потрындишь о том о сём, харчи в топку закинешь — и спатеньки. Какие мысли о обидах? Ты чё? Главное — на следующее утро себя из кровати выдрать и на учёбу вытащить.

Но вот, опять же, где-то на второй месяц я поймал себя на мысли, что уже даже негромко напеваю во время бега. Втянулся. Да и наставники всё чаще одобрительно хмыкали. А это оченно грело гордость.

Марту я тем временем определил в школу при городском Знаменском женском монастыре. Там из монахинь и переводчица с немецкого оказалась. Сперва учили говорить и, главное, писать на нашем. Кажный день она хвасталась мне своими новыми познаниями, и порой это было так забавно. Но говорить по-русски училась прям стремительно. Только с глаголами у неё всё трудности выходили: «он пойти», «я приготовить» — всё в таком духе. Но хоть так. Спасибо, живём тихо-мирно, ничто, как говорится, не предвещает.

05. ШТОРМИТ

МОЖНО Ж БЫЛО ПО-ЧЕЛОВЕЧЕСКИ…

Неделя за неделей стали наши разговоры с Мартой больше на человеческие походить, а не на беседы выпимшего бати с конём. Хорошая, значит, ей учительша попалась!

Потом пошли экономические уроки. Знаменский монастырь-то — он как раз по хозяйственной части и подготовке девиц к управлению хозяйством иль имением славился. А тут тебе сразу и практика! Марта за хозяйство наше, хоть и немудрящее, принялась с энтузиазмом и истинно немецкой скрупулезностью. Завела тетрадку, в которую приход-расход денег исправно карябала. И в пятницу мне на подпись подсовывала.

Пытался ей объяснить, что мне это ваще не упёрлось — так в слёзы. Усядется у окна, тетрадку на колени положит — и сидит, слёзы точит, в окно носом шмыгает. И, главное, денег-то тех уходит — ну смех один: на покушать, да постираться, да ещё на тетрадки, да учебники. Нет, вот надо же ей. «Орднунг!»[12]

Стал подписывать, конечно.

Спали мы в разных комнатах. Так опять же — соседи смотрят с укоризной: «Ишь, молодой, с девкой во грехе живёшь!» Ладно бы ещё, молча чего себе думали, так нет, надо же языком своим какую гадость ляпнуть! А у меня на это разговор короткий:

— Чё ты сказал? Марта кто-о? — ну и в рожу н-на!

Крик! Визг! С городовым пособачимся, вроде утихнет — потом заново…

Сколько рыл начистил, пока настоятельница монастыря по просьбе Марты не явилась с соседями разбираться. С того дня всё резко поменялось. И дядьки-соседи себе лишнего не позволяли, а уж кумушки-соседушки и вовсе сочувствием прониклись: сирота, да жертва войны… Ну и то, что она в православие, почти сразу, как говорить стала, перешла, тоже помогло.

Я тоже учился изо всех сил. И не только на курсах. По выходным роздыха себе не давал, самостоятельно ходил на ипподром — ранёшенько, покуда воскресные группы не заявятся. Полный комплекс физподготовки делал: и бег, и полосу препятствий, и всякие хитрые упражнения. А потом, сверх того, в магических ухватках тренировался, чтоб, значицца, из формы не выпасть. После польского фронта всё, слава Богу, восстановилось без последствий, а то переживал я поначалу, боялся, что магически дефективным стану — ан пронесло.

В таком загруженном режиме дни успевали лететь — только моргай. Выпал и растаял первый снег. Потом задождило — так, что с деревянного тротуара не сойди, по колено в грязь увязнешь. Так эта квашня и не подсохла — приморозилась, укрылась постоянным снегом. Пришли настоящие морозы, потом, один за другим — зимние праздники. Мы даже ёлочку маленькую наряжали.

Казалось: вот только новый год встретили — а вот уж и Масленица, и отгуляли её! Разыгралась дружная весна, я начал потихоньку прикидывать, что скоро уж конец моему ученью…

А потом в школе Харитонова случился скандал. Везет мне на них. Ага.

ШКАНДАЛЬ

Тренировка началась как обычно. Пробежка — четыре круга по периметру ипподрома, потом рукопашный бой, потом должна была быть выездка, и говорят, инструктор прибыл некий весь из себя особенный, из новосибирского мажеского университета, что-то он там такое запредельное знал, что ах!

На тренировочную площадку зашла смутно знакомая барышня. Зеленая амазонка, маленькая шляпка с вуалью, сапожки блестящие чёрные. Прям картинка. Вахмистр нас построил, она вышла перед строем.

— Бойцы! С сегодняшнего дня я ваш преподаватель! — тут её взгляд упёрся в меня, и дамочка без остановки продолжила: — Всех, за исключением этого… — она небрежно и презрительно махнула ручкой в меня, — прошу проследовать на полосу препятствий.

Ученики разошлись, а я остался стоять. Стою… Молчать в строю давно научен. Надо — пояснят. А не пояснят — может, стоит подумать об окончании обучения? На дуэль её не вызовешь. Мамзель, всё-таки. Всё что оставалось — это вперить взор в вахмистра и ждать. Тот обернулся к преподавательше и гневно упёр руки в боки:

— Ты это что творишь? — но дамочка так же упёрла руки и, ничуть не смущаясь моего присутствия, заявила:

— Я обучать тех, кто себе наложниц немецких с войны привозит — не намерена.

— Ложь! — не выдержал я. — Явная и грязная ложь!

— Ты кого лгуньей навеличил? — она аж подпрыгнула. Да и вахмистр грозно насупился.

— Вас. И будь вы мужеского полу…

Вадим Петрович не выдержал:

— Коршунов, так за неё найдётся кому на дуэль выйти!

— Ну, так выходите! — я пожал плечами. — Если вы за ложь готовы кровь пролить, Бог вам судья. А я никаких наложниц с войн не привозил — это раз. Второе, я знаю источники этой злой сплетни, это два! А в-третьих, сходили бы вы, дамочка, в Знаменский монастырь, да поговорили с тамошними монашками или, прям с настоятельницей, о немке Марте и её судьбе. За сим, позвольте откланяться. Вахмистр, жду секундантов. Честь имею.

Быстро собрал свои вещи и под недоуменными взглядами соучеников отправился домой.

Пришёл с ипподрома — делать нечего. Сидел дома, злился. Нет — ну надо, а? И главное — от чего всё пошло? От кого? Родная кровь так жизнь попортила! Марта с учёбы пришла, увидела моё состояние, присела за стол, руки как ученица сложила:

— Рассказывайте, герр Коршунов, — говорит.

— А что рассказывать? Опять матушкины слова ядовитые вылезли. И уж вылезли, где не ожидал — в школе у Харитонова. Сижу, вот, секундантов жду. А на дуэли с самим Харитоновым, знаешь, шансов маловато. Я его, конечно, втрое моложе, так он втрое же меня опытнее. Быть тебе, Марта, второй раз сиротой.

Сказанул и сразу пожалел.

Бросилась ко мне в ноги, ревёт, мол, всё из-за неё, она во всём виноватая. Дурь, короче.

Успокоил как мог, по волосам золотым погладил.

— Садись, — говорю, — чай пить. Утро вечера мудренее. Я тебе баранок с маком от Сытина принёс. Самые вкусные в Иркутске. А Сытин у нас кто? Не знаешь, ты Марта. Сытин у нас — муж моей сестры, Натальи. Кондитерский дом у них. Оченно вкусные вещи пекут.

Попили чаю. Марта ушла в свою комнату уроки учить, а я с книжкой на кровать завалился. Делать-то всё равно нечего.

ПОЧТИ ПОСОЛЬСТВО

На следующий день на учёбу не пошёл. Сидел, ничего не делал, тихо зверел. Даже жалко, едрид-Мадрид, что с соседями помирился, а то какой бы был хороший повод кому морду разбить, успокоиться! Лежал, читал, пока за воротами кто-то колокольчик не задёргал.

Вышел — ба! Да тут цельная делегация! Харитонов, барышня-инструктор, настоятельница, батяня с матушкой и Марта до кучи. Отец откашлялся:

— Ну что, сынок? Во двор пустишь, или на улице разговаривать будем?

— А у нас есть, о чём говорить?

— Да уж найдётся.

— Ну, если найдется, проходите, чего уж.

Посторонился, и они гуськом прошли во двор. Смотрю, маман придирчиво оглядывается. А что оглядываться? Двор метён, даже травка молодая чуть не по линеечке подстрижена (это уж Мартина блажь, у нас на такое и не смотрит никто), нигде ничего не валяется. Да и вообще — это съёмное жильё, так что, какие ко мне могут быть претензии? Я усмехнулся:

— Будьте как дома.

Марта проходя мимо, ободряюще вытаращила свои выразительные глаза, а настоятельница мягко улыбнулась. Ну, хоть кто-то на моей стороне.

Зашли, столпились во дворе, молчат, переглядываются.

— Ну, — говорю, — чему обязан?

Вперёд вышел Харитонов.

— Ладно, я эту кашу заварил, мне её и есть! Пришёл, вот, извинения официальные приносить. Не часто я это говорю, но что уж… Извини меня, дурака старого. Не разобрался, а теперь стыдобища какая. Мало я её порол, мало… — на мой недоумённый взгляд вахмистр пояснил. — Да дочка это моя, Анфиска. С Новосибирского магического приехала, на каникулы, вот я и попросил её полосу препятствий вам усложнить… Но… мало порол… давай, горе луковое.

Он вытолкнул вперед инструкторшу Анфису. По багровому от смущения лицу и неестественно прямой спине барышни я внезапно понял, что папаня восполнил недостаток порки вот совсем недавно. Мда…

— Приношу вам, господин Коршунов свои искренние извинения. Я оказалась в плену ощущения собственной ложной значимости. Мне следовало проверять любую информацию, особенно такую эмоциональную. Ещё раз, приношу вам свои искренние извинения.

Я коротко поклонился.

— Господин вахмистр, госпожа Харитонова, ваши извинения приняты. За сим вас не задерживаю. Приношу извинения, но дальнейшее общение — это уже сродственное дело.

Харитонов пожал мне руку, а девица дернула головой в поклоне, и они ушли.

Стоял, думал. Ну как-то этот бардак с родичами надо заканчивать. Но, опять же, если придирки и наветы будут дальше продолжаться… даже не знаю…

— Так и будешь молчать? — не выдержала маман.

— А о чём говорить? Я для вас, матушка — вечный сопляк непонятливый. Вы внуков от меня ждёте, а сами вокруг скачете, словно я всё в штаны писаюсь. Вы уж определитесь. Папане я уже сказал: на фронте я умереть — взрослый, а дома быть — малый.

Она сердито сопела и смотрела в землю.

Ох, и тяжко мне было, но… Зная характер моей матушки — она и так подвиг совершила, себя переломила, на съёмную квартиру явившись… Н-да. Придётся и мне ответную дипломатию разводить.

— Ладно, — продолжил я, — вы таки родители мои, ссориться нам не с руки, но прошу маман, норов свой уймите. Я уже давно под стол не хожу, а вы и не заметили… Э-эх! Проходите в дом. Я сейчас до кондитерской схожу, к чаю чего-нибудь куплю, а то гости на пороге дорогие, — я усмехнулся, — а в дому шаром покати. Я, знаете, к дуэли готовился, не до разносолов тут было… А вы пока с Мартой поговорите. Пообщайтесь.

Вышел со двора. Ну вот правда — как сбежал от них. А и без разницы. Куплю торт, будем обидки сладким заедать. Да ещё настоятельницу надо бы уважить.

Дошёл до кондитерской, а там тоже драма. Перед дверью стоит девчушка и плачет, а в пыли перед ней три пирожных валяются. Выронила, наверное. Етить-колотить, и так горько плачет!

— Ну что ж ты, красавица, слёзы солёные льёшь? Щас быстренько горю твоему поможем! — подхватил её под ручку и открыл дверь в кондитерскую. — Давай-ка выбирай, чего тебе нравится, а мне, барышня, тортик самый наилучший заверните, пожалуйста. И подсчитайте плюсом, что вот эта красавица выберет.

Оплатил, взял торт, да и вышел из кондитерской.

Ладно. Пришёл домой, а там не то что бы идиллия, но перемирие в картинках: все четверо сидят за столом, чай пьют и баранки вчерашние доедают. В гляделки играют.

— Та-дам! Торт заказывали?

Папаня поморщился. Сразу видно: ему мой тон весёлого идиота не понравился. Ну, так и я не двадцать пять андреек[13], чтоб всем нравиться.

Поставил угощение на стол.

— Начинайте, я сейчас, буквально через пять минут буду.

Вышел в сени, достал из шкафа парадную форму, щеткой пыль с неё стряхнул и быстренько надел. Когда вернулся в кухню, с удовольствием посмотрел на вытянувшееся лицо маман и понимающую улыбку отца. Перед ними стоял не пацан, а служивый казак Иркутского войска. И медалей да памятных значков у меня на груди было по-всякому если не больше, то уж точно не меньше, чем у любого моего сверстника.

— А вот теперь поговорим. Я, маман, наверное, первый скажу, да? Я — полноправный казак Иркутского корпуса. Давно уж в совершеннолетии, коли вы забыли, зимой уж двадцаточка стукнула. И медали-ордена, как видите, и личный шагоход. До старшего вахмистра дослужился. А вы ко мне как к несмышлёнышу?.. При всей родне, соседях опозорили, даже слова сказать не давали. Посему думается мне, уйду я из семьи. Сам, своим умом жить стану. А то ваше ядовитое влияние даже учиться мне помешало. Деньги есть, образование вы мне дали, за что безмерно вам благодарен, ну а дальше сам. У вас вон три дочери остались, вот их и воспитывайте.

Матушка так усердно наглаживала пальцами скатерть вокруг своей чашки — хлеще утюга. Не успел я завершить отповедь, как она кинулась каяться:

— Погоди, Ильюша. Я уже всё сама поняла. Спасибо матушке-настоятельнице — вразумила. И соседям, и родичам я сама всё объясню. Ты уж прости меня!..

А я… А что я? Стоял при полном параде, как будто на награждении, или, не дай Бог, на эшафоте. Смотрел на ровненький, покаянно склонённый пробор волос, уложенных в узел на затылке. А седоватая маманя-то у меня уж…

И вот что с ней делать? Простишь, так она через некоторое время опять всё по новой начнёт. Да стопудово начнёт! Чтоб Евдокия Максимовна, да без инициативы⁈

— Знаешь, матушка, ссориться нам не с руки, всё равно, так или иначе, помиримся. Но! Есть у меня одно условие. Вот — Марта. Девчонка смышлёная, ужасть. Вот и воспитай-ка мне травницу, чтоб хоть маленько у тебя переняла. А заодно ключницу. По-любому, будет хозяйство — вот, чтоб она могла с ним справляться, пока меня на месте не будет.

— Так я думала ты её в жены…

— Вот снова те же песни, на тот же мотив! — с досадой хлопнул я по столу, матушка аж руками испуганно всплеснула. — Я её просто привез с войны! У нас кое-кто себе котят-кутят подбирает, а я вот её…

— Извини, извини, Илюшенька, я поняла…

Но теперь меня понесло:

— Никаких лямурных дел у нас не было! И не будет! Зарубите себе это на носу! И больше, чтоб я разговоров на эту тему не слыхал! Понятно вам⁈

— Понятно! Чё ж тут непонятного? — сразу согласилась матушка, тараща на меня глаза.

Впрочем, сама Марта, да и мать-настоятельница от неё не отставали. Пучились на меня — совно три кошки за бантиком на верёвочке следят. Один батя невозмутимо наблюдал за тем, как маман пыталась наводить мосты. Дескать: сама увязла — сама и выгребай…

— Вот Марта, — маман дипломатично показала на Марту ладошкой. — Она, значицца, будет кто? Воспитанница?

— Вот! Можете же, когда захотите! Воспитанница! — и чего мне самому такое простое и чёткое определение в голову не пришло? А то всё «просто Марта» да «просто привёз».

Матушка довольно приосанилась. Это она в горячке ещё не допетрила, чем я её озадачить хочу.

— Но правильно воспитать её надо. Дитё ж ещё. Только воспитатель из меня, как из говна — пуля. Так что, матушка, придётся вам за это дело браться. Не сейчас, конечно, а когда у меня да у Марты обучение закончится. И мне с сертификатом обучения выгодные контракты легче будет найти, и она русский подучит.

На том и порешили. Матушка, покрутив ситуацию так и этак, нашла для себя, что тут она снова выходит на ведущие позиции, и пришла в состояние душевного спокойствия и удовлетворённости. Родители ещё немного у меня посидели да засобирались в Карлук. Вроде, и недалеко от Иркутска, а полтора часа вынь да положь.

Договорились, что на выходные приеду их навестить, и я проводил их до ипподрома. Оказалось, что пролётку папаня там запарковал, а до моего дома пешком шли. Чё к чему? Неужто хотелось ноги бить? Марта ещё немного поговорила с настоятельницей, и та тоже попрощалась. Вообще, её молчаливое присутствие здорово мне помогло — всё-таки поддержка.

ДОВЕСОК

Когда все ушли Марта рассказала:

— Я сидеть в классе, учить урок. А настоятельница говорить: «Марта, к тебе пришлить». Кто пришлить, зачем? Я выходить в садик, а там они уже все сидеть. Мы, говорить, хотим поговорить. А я им: вот вы тут сидеть, вас есть четыре человек — и разговаривайть друг друга, сколько вам хотеть! И хотеть уйти. А мать-настоятельница говорить, что нужно им всё рассказать… Они спрашивать, а я всё и рассказать. А потом мы сюда приехать-приходить. Я плохо сделать? — а сама глазёнками голубыми мне в глаза смотрит, одобрения ждёт.

— Ты — вообще молодец! Всё правильно сделала. Только тебе теперь ещё прилежней учиться надо, скоро в Карлук возвращаться.

— Пи-лежней?

— При-леж-ней, это значит лучше, сильнее…

— А-а! Поняла. Обязательно буду!

А я что-то так устал внезапно. Словно силы куда утекли. Вот всегда у меня после серьёзных разговоров, особливо с матушкой, так. Сначала кураж, потом отходняк.

— Так, ты давай доедай торт, а я спать пойду. Что-то нервы мне окончательно повынесли…

На следующий день, на ипподроме, на учёбе, всё было как обычно. Только соученики иногда вопросительно на меня смотрели, но особо о своём личном распространяться не стал, мне с ними детей не крестить. В завершение урока вышли на полосу препятствий. Как оказалось, новая преподавательша оснастила её магическими ловушками и вообще, шла по ходу преодоления полосы учащимися и подбрасывала подлянки. Но тут уж все понимали, что это очень хорошо. Лучше в мирное время через пот, чем на войне через кровь. Посмотрев пару прохождений, я тоже решил попробовать. Решил ставить всё на скорость. У меня и шагоход такой, значит, рискнём ломиться как лось. Ну и влетел, как тот лось в паутину. Вот немного бы медленнее — и успел бы среагировать. А мадама-то хороша! Так ловушку замаскировать — это дорогого стоит. Ну, будет впредь мне наука.

06. БЛАГИМИ НАМЕРЕНИЯМИ…

КАКАЯ ВСТРЕЧА!

Так прошла неделя. Я упарывался на учёбе, Марта не отставала. В субботу с утра решил вновь наведаться в полюбившуюся Марте кондитерскую. Ей сладостей накупить, да еще чего-нить в Карлук родне — обещался, как-никак. По-любому, опять шалман соберется. Встреча меня любимого номер два. Ага.

Погоды, несмотря на начало апреля, разыгрались прямо майские. Теплынь! Я выглянул на крылечко, решил, что никаких курток мне не надо, кителя предостаточно — и направился за вкусностями. На улицы на радостя́х высыпала масса народа, поскорее сменившего шубы на лёгкие весенние одежды. Отдельные смелые барышни и вовсе игнорировали накидки и пелерины, прогуливаясь в модных платьях цветочных рисунков. Город сразу сделался радостным и нарядным.

Дошёл в отличном настроении. Закупился, ажно два больших бумажных пакета. А на выходе столкнулся с той рёвой, что пирожные прошлый раз выронила.

— Так, — она ткнула меня пальчиком в грудь, — вот и вы! Подождите-ка, господин казак! Я вам в прошлый раз спасибо не сказала, а вы уже исчезли, как же так? Мне что бегать за вами?

— Да, собственно, и не надо. Мы не для спасибов девушкам пирожные покупаем.

Она слегка склонила головку на бок и оценивающе посмотрела на меня.

— А позвольте поинтересоваться, для чего же вы покупаете незнакомым девушкам пирожные?

Я посмотрел на неё внимательнее и мысленно стукнул себя по лбу. Вот я дура-а-ак… Какая же это девчушка? Даром что маленькая и хрупкая, а фигуристая-то какая! И взгляд совсем не детский. Раньше глазки были красные — заплаканные, а сейчас красивые карие. Одета скромно, платье строгое, почти как форма гимназическая, вот я и решил, что… Да понятно, не тем голова занята была, но всё ж таки, вот я олень слепошарый… С чего я в прошлый раз вообразил, что ей лет двенадцать?..

Я стоял, совершенно по-дурацки хлопая глазами и думал, что барышня-то не просто симпатичная — красавица! Её бы приодеть с форсом, и придётся кажный день на дуэли за такую мамзельку драться. А что?.. А и согласный я — драться. Главное, чтоб на меня смотрела и улыбалась мне вот также.

— И что же? — девушка насмешливо прищурилась. — Так никакого ответа и не будет?

Так, казак, спокойнее. Сейчас главное: правильное впечатление произвести.

— Да за ласковый взгляд! Такая цена, вам, красавица, по карману?

Она вдруг сделалась серьёзной:

— Издеваетесь, да? Ну и ладно! Всё равно, спасибо вам.

— Не-е, не издеваюсь, как вы могли такое подумать? Просто растерялся от вашей неземной красоты, вот и несу всякую чушь.

— Точно — издеваетесь. Нашли тоже мне красоту неземную…

— Для того, чтоб доказать вам, что говорю исключительную правду, позвольте пригласить вас завтра куда-нибудь… Воскресенье же, прогулочный день. Я, правда, в местных заведениях, куда пригласить приличную барышню, не шибко силен. Всё знаете, воинская учёба, да дела домашние.

— М-м-м… Это вопрос серьёзный, тут подумать надо, обстоятельства взвесить. — девушка стрельнула на пакеты глазками и с вечным женским любопытством, при этом уводя тему в сторону, спросила: — А сладости кому? Вот уж не думаю, что бравый казак торт в обед трескает. Вам бы больше подошло… — она критически осмотрела меня, — торт… такой слоёный: слой сала, слой мяса, слой сала, слой мяса… Ну не выглядите вы любителем сладкого.

О! Уже бравый казак! Всё же, движемся в правильном направлении! И торты из сала с мясом оченно одобряем!

— А позвольте проводить вас, милая барышня. Куда бы вам ни нужно было… А с тортом вы правы. Это я для родителей и Марты.

— Марты? — Она заметно сникла. — А это кто, невеста ваша?

— Нет. Я на войне польской сиротку подобрал, привёз, теперь она вроде сестры моей младшенькой. А что это мы всё без имён? Позвольте представиться: Илья Коршунов, старший вахмистр Иркутского казачьего войска.

Девушка повеселела.

— Серафима Шальнова. Дочь присяжного стряпчего[14] Александра Ивановича Шальнова. Сейчас как раз к нему направляюсь. Вот зашла в кондитерскую, время к обеду, думала папеньку чем-нибудь угостить. А тут — вы, Илья, мой спаситель.

— Ведите, Серафима, как минимум до места работы батеньки провожу вас, а дальше, извините, тоже родители ждут, — я приподнял пакеты.

Я предложил ей руку, и она чинно прихватила меня за сгиб локтя.

— Да тут недалеко, папенька сегодня в банке, какие-то дела завершает. Но если наша краткая беседа покажется взаимно приятной, то я не исключаю возможности пообщаться ещё раз, но уже не по воле случая и в более приличном для разговоров месте.

Вот девица, палец в рот не клади! Да оно и хорошо. Экая куколка красивая! И на норов бойкая. Оченно мне нравится, когда девица весёлая, а не как рыба снулая… Так, теперь главное — первое впечатление не испортить.

ОТ ДВЕРИ ДО ДВЕРИ

— Итак, куда бы вы желали сходить в моей компании?

Куда ходят с девицами в городе, я ума не приложу. В театр? Э-э-э… в цирк?

Пока сёстры на выданье были, маменька ради общества чуть не каждые выходные выезжала и в театр, и на званые вечера, и на губернаторские балы — с дочерьми, естественно. Где иначе девицам подходящую партию сыскать?

Сеструхи, между прочим, у меня как на подбор — красавицы, да и магическим задатком не обделены, о чём имеют записи в паспортах. Однако на службу государственную ни одна из них пойти не захотела, последовав примеру маменьки — всю себя посвятить домашнему очагу, стать опорой мужу и матерью семейства. Поэтому и личного дворянства не приобрели. Что, впрочем, не помешало им удачно выйти замуж. Афоня вон с Катериной как раз в театре познакомились.

Но одно дело с родителями, и совсем другое — лично девушку пригласить. Такой совместный выход — это практически заявка на женитьбу. Сигнал, так сказать, обчеству. Я-то прям почувствовал в себе немедленную готовность хватать барышню, да двигать с ней под венец, а она вон как осторожно на меня смотрит.

В деревне у нас как было? Гулянья по воскресеньям. Коли не хочешь в город ехать, можно было и там чинно-благородно пообщаться. На площади перед сельской управой оркестрик играл, а иногда и на гармонях умельцы. Там же вечерами танцы — кто-то из бабулек-матрон обязательно рядом, для благопристойного пригляда.

А тут? Как не ляпнуть, чего не след? Да и девушку в дурацкое положение ставить не хочется.

— Ну-у, — она оценивающе посмотрела на меня, — по-первости, можно в городском парке погулять, там нынче зверинец обновили, называется теперь по-модному — зоопарк, очень интересно. Можно по набережной пройтись. Там музыка, Иркутский полковой оркестр по выходным играет. Как вам?

— Да мне, собственно, без разницы. Можно вообще и туда, и туда. И на зверюшек посмотрим, и по набережной прогуляемся. Съедим чего-нибудь, например.

— Мороженое! — сразу оживилась Серафима. — В зоопарке обещались палатку поставить, со всякими сортами!

— Прекрасный план! В вопросах поедания мороженого я весьма сведущ.

— Неужели?

— Да-а, в заграницах случалось разных сортов пробовать. Редко, правда. Там всё больше условия таковы, что не до мороженого.

— А вы уже и в заграницах успели побывать?

— Трижды.

— Да ну⁈ — не поверила Серафима. — С родителями? По семейным делам, наверное?

— В некотором роде. Два раза — с отцом, да. В один отряд завербовались.

— Так вы имеете в виду военную службу? — расширила она глаза.

— Так точно. Три разных точки прохождения контрактов.

— А сколько же вам лет, Илья?

— Двадцать по зиме стукнуло.

— Ничего себе! И прямо приходилось воевать⁈

Я перебрал в голове свои поездки…

— Немножко. Так во сколько удобно будет за вами зайти?

— Может быть, лучше у памятника на набережной встретимся?

Это означало, что меня наглым образом лишат целого часа общения с приятной девушкой — полчаса дороги туда, да полчаса обратно!

— Отчего же так?

— Боюсь, не отпустят меня с кавалером. Папенька у меня строгий.

— Серафима, а давайте я официально попрошу вашего папеньку разрешить нам прогулку. Уж если сам спрошу, то не откажет, я надеюсь?

— Ну не знаю…

— Так мы ж ничего неприличного…

— Все вы так говорите…

Теперь уже я напрягся.

— А кто эти «все», любезная Серафима?

— Да есть тут, — она неопределённо махнула ручкой, — разные… Намёки неприличные делают, улыбаются, а у самих взгляд такой масляный, фу!

— Вы в следующий раз пальчиком мне в оного неприятного ткните, я ему глазки-то попорчу. Сделаем как у китайского мишки.

— Это как?

— А, знаете, — я обвёл рукой область вокруг глаз, — вот тут чёрное всё будет.

Она хихикнула.

— А что есть такие мишки?

— Ага, в Китае, пандами зовутся. Ужасно смешной зверь. Большой, толстый, траву ест.

— Прям траву?

— В Китае растет трава-бамбук, вот он её и ест. Не как наш Потапыч.

Честно говоря, в Китае-то я как раз не был. Но дядья рассказывали.

Болтая о всяких пустяках, мы дошли до здания банка. Действительно совсем недалеко, о чём я даже успел пожалеть.

В банк мы зашли не через центральные вход, а со служебного двора. Серафима предъявила пропуск, и нас впустили.

— Тут, вообще-то, кроме банка куча контор… — мы подошли к двери кабинета. — Вот тут мой папенька сегодня работает.

— Ага…

Но договорить мне не дали.

В ЖИЗНИ ВСЕГДА ЕСТЬ МЕСТО ПОДВИГУ…

Стена коридора метрах в пяти дальше от нас вдруг вспухла взрывом. Пакеты я отбросил, не глядя — куда. Наработанным на фронте движением, закрылся левой рукой щитом, а в правой (сам не заметил — как) появился револьвер. Из пролома выскочила фигура в сером комбинезоне мастерового и направила на меня здоровенный ствол непонятного оружия. Разбираться, что это у него за бандура, я не стал, а тупо снёс выстрелом полчерепушки. Не то чтоб я такой снайпер — стреляю-то почти в упор!

— За мной стой! — крикнул я Серафиме. Впрочем, она вперёд и не лезла. Пискнула испуганно и присела, закрывая голову руками. Вот и ладно!

Из пролома выскочил следующий налётчик. Не останавливаясь, метнулся за шкаф и бросил в нас круглый предмет.

— Пригнись!

Круглая хрень, предположительно граната, отскочила от щита и упала мне под ноги. Я успел сделать два выстрела. Впрочем, промахнулся, когда граната таки рванула. Как в анекдоте — «сильный зверь, но лёгкий» — меня впечатало в Серафиму, перекувырнуло, и вместе унесло назад в коридор к здоровенной кадке с фикусом. Серафимины кульки, которые она испуганно прижимала к себе, естественно, художественно сплющились и размазались по нам обоим. Запахло малиновым джемом.

Всё, ядрёна колупайка, вы меня разозлили!

Шип холода пробил навылет шкаф, за которым прятался незадачливый метатель гранат, и разворотил ему грудь.

— В очередь, сукины дети! В очередь! — и уже тише, Серфиме: — Спрячься за бочку фикуса! Сиди мышкой и не выглядывай. Щас я тут!..

Что «я щас» я сам ещё толком не знал, но оставлять без внимания подобное отношение к своей персоне — это, знаете… Отряхнулся от героически погибших пироженок (везёт нам, а!), подскочил в дыре в стене и с трудом удержал палец на спусковом крючке, увидев в проломе изгвазданного в извёстке городового. Служивый, присев за ящиком, увлечённо палил из табельного пистолета куда-то дальше в коридор.

— Помочь⁈

— Ага, я щас перезаряжусь, и мы их… Ты маг? — кивнул он на голубоватую линзу щита.

— Есть маленько, — я перебрался к нему ближе и скрючился, чтоб не изображать мишень. — А это что за уроды?

— Да хрен их знает, тут пока разбираться некогда. Они все в серых комбезах, как будто с обслуги дирижабля какого. И узкоглазые. Можа буряты, якуты или монголы, а можа хунгузы какие… — он перезарядил пистолет.

— Ну, командуй!

— Давай потихоньку вперёд, и не пали в кого попало, а то наших грохнешь, — как будто бы сам, только что, не палил в белый свет как в копеечку.

— Служивый, щит у меня односторонний — всё что в нас летит, отобьёт, а мы сквозь него стрелять можем.

— Удобно, — оценил городовой.

Ведомые его подсказками, мы прошли коридор, миновали изрешеченное тело грабителя, вышли в операционный зал, о чём свидетельствовала бронзовая табличка на дверях, валяющихся прям у входа в этот зал. Длинные стойки резного красного дерева сейчас покрывала белёсая известковая пыль, повсюду блестели осколки стекла. Посреди зала валялись три тела, предположительно — нападавших, один охранник полулежал, привалившись к колонне и из-под него расплывалась красная лужа. Я выдернул из кобуры тюбик универсального геля.

— На-ка, вколи быстренько потерпевшему! — а сам внимательно сканировал помещение. Может ещё кто из нападавших есть… А ничего так охрана, почти отбились. Красавцы!

Охранник от укола пришёл в себя и забормотал:

— Петрович, они с заложниками в сейфовой! Да брось меня! До дохтуров доживу, вы этих валите, только аккуратнее. Они Семёна и Кешу-кассира убили, — раненый махнул рукой в сторону торчащих из-за стойки ног в начищенных штиблетах, — в сейфе Степан Акинфиевич и Людочка… Бандюгов ещё четверо.

Ни хрена себе, у нас нонеча банды по Иркутску-городу бегают! Я тихонько присвистнул.

— Где сейфовая?

— Я покажу, — городовой подобрал валяющийся у тела убитого Семёна пистолет и, явно намереваясь палить с двух рук, осторожно пошёл к незаметной за стойкой двери.

— Не торопись, — слегка притормозил его я. — Значит так, дверь откроется — я сразу параличом лупану, по площади, мож, кого зацеплю. После уж ты стреляй. Лучше по рукам-ногам, энтих бы живыми взять, по любому, у них сообщники есть.

— Давай.

Мы встали около двери. Открывалась она, как назло, на себя. Поэтому служивый убрал один пистолет за ремень и на мой кивок рванул дверь. Время, как со мной в таких ситуациях случается, потекло как патока, тягуче-медленно.

Вот открытая круглая дверь сейфа, около неё стоит на коленях господин в костюме-тройке, над ним — двое в комбинезонах. В руках у грабителей монструозного вида револьверы. Девушка лежит на полу с прижатыми к голове руками. Два бандита внутри сейфа набивают деньгами мешки. Швыряю паралич, он серебристой паутиной оседает на группе у двери сейфа. Хватило всем, — и заложникам и грабителям. Пара в сейфе недоуменно пялится на меня, а потом пытаются вытащить оружие из кобур. Одному пробивает плечо ледяной шип, и он улетает в глубину сейфа, а второй, заорав от нескольких попаданий в ноги, валится на пол.

Всё. Виктория!

— Вяжи этих! — я кивнул городовому на стоящих в параличе бандитов. Судя по бешеному взгляду, они были явно против. — Я в сейф, посмотрю, как там те…

— Принято.

На этом мои приключения закончились. А началась самая натуральная тягомотина. Бандюгов свяжи покрепче, дыры в тушках им по-быстрому перевяжи, чтоб раньше суда дуба не врезали, полицейский наряд, наконец-то прибывший на место ограбления, прими, сопроводи, разъясни, бумажки подпиши, ещё бумажки, ещё…

Спасла меня Серафима. Она, опасливо озираясь, вошла в операционный зал в сопровождении сухонького лысоватого мужчины — наверное, папы.

— Илья, ты тут?..

— Да вот, как-то, — развёл руками, — не отстают, с-с-с… с-служители закона, — вывернулся я.

— Вы это прекратите, молодой человек, — полицейский чиновник, ведающий расследованием, нахмурился в мою сторону. — Геройствовали? Извольте соответствовать!

— Да куда уж больше-то?

— И тем не менее. Немалая копеечка награды и личная благодарность губернатора за поимку преступников и предотвращение преступления положены. Вам же не лишние?

— Э-э, не лишние, — пошёл на попятную я. — А что прям все бумажки нужно сейчас заполнять?

Полицейский коротко переглянулся с папой Серафимы и кивнул каким-то своим мыслям.

— Да мы, в общем-то, уже почти закончили. Вот тут поставьте подпись, спасибо, расшифровку подписи, и-и-и вот тут. На этом всё. Не задерживаю вас. И ещё. О произошедшем прошу пока не распространяться. Идёт следствие.

— Болтать языком не обучен!

— Да не обижайтесь вы, ну, право слово, не хотел обидеть! Просто вас, скорее всего скоро начнут осаждать местные репортёры.

— А вы им про меня ничего не говорите, а? — чего-то с газетчиками у меня желания общаться не было.

— Ага, витязь-спаситель инкогнито, — он улыбнулся. — Вы уж простите, но на каждый роток платок не накинешь.

— Это да.

07. ЖИЗНЬ МОЯ ДЕЛАЕТ РЕЗКИЙ ПОВОРОТ

КОГОТОК УВЯЗ — ВСЕЙ ПТИЧКЕ ПРОПАСТЬ…

Я повернулся к терпеливо ожидающим меня Серафиме и её папеньке.

— Приношу свои извинения за задержку.

— Нет, это я хочу выразить вам благодарность, за спасение своей дочери, — стряпчий Шальнов схватил мою руку неожиданно крепкой ладонью и энергично затряс. — Вот, значит, не вся молодёжь нынче хлюпики! Есть кому за Россию-матушку постоять!

— Да я и посидеть за неё могу, и даже полежать.

— А вот не надо сарказма, молодой человек! — невзирая на слова, Шальнов улыбался. — Тут ведь главное — своевременная и умелая реакция!

Ну наглеть, так наглеть.

— А позвольте спросить, награда за спасение дочери положена?

А вот сейчас у Шальнова глаза-то заледенели.

— Объяснитесь, молодой человек?

— Так не подумайте плохого! Я просто, ещё когда сюда вашу дочь провожал, всё думал: как бы мне спросить вашего согласия на прогуляться с ней — в центре города, на зверюшек в зоопарке посмотреть, ещё может куда она захочет… Мороженое, опять же…

— Тьфу ты, а я уж подумал. Нет, но каков наглец! Есть у тебя моё согласие, есть. Но! — он поднял палец вверх. — Ежели она сама не против!

Серафима стрельнула глазками.

— Я — не против.

— Ну, вот и отлично! Завтра день воскресный. После обеда ждём вас. Запоминайте адрес…

К тому моменту как я, наконец, откланялся и вышел из здания банка, прошло ещё полчаса. Этак я к родителям только вечером попаду!

Зато, какой концерт с ахами и охами я получил от Марты!

Ну ещё бы! Пошёл за тортом, пропал на несколько часов, а явился расписной и грязный, как чушка!

Заламывания рук продолжались до тех пор, пока я не рявкнул. Ну правда, сколько можно, а? Тут полицейские чины всю душу вымотали — и ещё эта девчонка! Ну, понятно, что она обо мне заботится. И это, в общем-то, даже приятно. Но не сегодня, пень горелый!

— Так. Прекращаем кошачьи вопли! Доставай мой комбинезон пилота, он, слава Богу, в порядке — и за мной в порт. Молчать, я сказал!

И представьте себе, она дисциплинированно заткнулась и бросилась выполнять приказы. Вот что немецкая кровь значит! Орднунг — наше всё.

А почему комбинезон, а не парадную форму? А вот. Опасался я, как бы ещё какое приключение мне на голову не свалилось. Повседневную форму Марта сразу поволокла, замочила, если с парадкой что случится — в чём я завтра на свидание пойду, а? В пилотском комбинезоне? Очень смешно.

Свиданием я рисковать не хотел, родню парадной формой не удивлю, они меня всякого видали, так что, как любил говаривать наш полковой интендант: выбор очевиден. К тому ж, помчим мы всё одно на шагоходе.

По итогу, до Карлука мы добрались уже поздним вечером. И это хорошо, что на «Саранче» — конным экипажем вообще бы впотьмах прибыли. Гости распевали за столами на усталом энтузиазме. Чувствую, уже всё выпито и съедено. Так, остаточки подбирают. И тут я! Ага — встречайте, кто на ногах стоит.

Не, ну встретили, конечно, и даже матушка от приветственных воплей удержалась. Смотри-ка, блюдёт обещание. После штрафной рюмки чаю, значит, рассказал о причине задержки.

Зря.

Вот реально, нахрена мне это надо было? Сказал бы, что вчера злоупотребил — поверили бы, и всё норм… Так нет же!

Половина казаков на пьяную лавочку решила вот прямо сейчас ехать бить хунгузов!

Я им:

— Так непонятно, хунгузы это вообще были или нет?

— А не важно! — отвечают. — Мы найдём, кому чего выписать!

Еле уболтал до завтра подождать. Мол, на свежую (ну или, в их случае, трезвую) голову по-любому лучше́е будет. Сам дядьёв спрашиваю:

— Городовой где? Кто эту ораву буйную завтра угомонить должо́н?

А они мне:

— Вон, у плетня лежит.

Ах ты, титька тараканья! Вот не было же хлопот! Судя по всему, он завтра этот их пьяный набег на Иркутск и возглавит. Вот как проснутся, похмелятся — и всё, «Мальбрук в поход собрался»!

ЧАИ ГОНЯЕМ

Но, слава Богу, утром, едва я продрал глаза, в усадьбе обнаружился батюшка. И я не своего папаню имею в виду, а нашего Карлукского настоятеля, явившегося после воскресной службы (на которой он не обнаружил добрую четверть мужской части своей паствы) увещевать и наставлять заблудшие души.

И вот тут-то я и узнал, что такое «кары египетские, аспидам винопийным да похмельным на голову посылаемые…» Попик ругался так виртуозно, что эти самые похмельные казаки только морщились и втягивали головы в плечи. Досталось даже городовому, хотя в обычное время они с батюшкой выступали единым фронтом на ниве вразумления провинившихся. Пожалуй, только я да Марта избежали матерных отповедей. Я — как героическая личность, а Марта потому как сроду алкоголь не пила, и даже обычные в женском обчестве сладкие наливки недолюбливала.

Так что «алкогольный мятеж, подрыв порядка и лично госуда-а-аревой (палец гневно в небо!) власти!» не состоялся. И хорошо.

А вдвойне хорошо, что батюшка наш в целительной магии шарит, от щедрости душевной больные головы «овцам заблудшим» полечил, после чего искренне раскаявшиеся радостно вымелись со двора, пока батёк на второй круг с проповедью не пошёл.

После разгона похмельной братии в усадьбе настала тишь да гладь, да полная благодать. Батя самовар давай кочегарить. Деловитая маман с утра летала по дому в прекрасном расположении духа.

— Ой, Ильюша! Поди-ка! Чуть не забыла, так и запурхалась бы!

Такие заходы меня сразу настораживают.

— Чё, мам?

— Да чё настрополился-то? Иди, чё покажу!

Слава Богу, никаких страшных «сурпрызов» не обнаружилось. Маман с гордостью продемонстрировала нам «партаменты», в которых будет проживать Марта — ну, это в будущем ещё. Такой симпатичный флигелёк, и даже с отдельным санузлом. Эти удобства как в моду вошли, по первости-то, вообще казались верхом роскоши. Это сейчас почти у кажного прям в избе — и тебе душ с горячей водой, и тёплый туалет. Расчухал народ, сколь комфорту прибавляется, возрадовался! А то по нашим зимам бегать на улицу, как я в детстве — не набегаешься. Особливо для баб с их деликатным устройством.

Комната хорошая, светлая, кровать с высокой периной, покрывало шёлковое китайское переливается, три подушки горкой, комодик кружевной салфеткой накинут (это, по-любому, сестра Лизавета расстаралась), стол рабочий с письменным прибором, пара стульев да выгородка, шторками завешанная, с крючками-плечиками для одежды.

Марте очень понравилось, глазки заблестели.

А маман-то хитрюга! Ишь, за прошлый вечер как расстаралась! Дескать, раз уж ты вместо котёнка сиротку с фронта привёз — так глянь, как мы к ней со всей душой. Дипломатия!

Пришлось хвалить, раз такое дело.

За утренний чай сели уже только семьёй, и я обстоятельно обсказал: чего, где, как, и вообще — нахрена это я в банк полез. По-моему, больше всего маманю с сестрами обрадовал образ некоей Серафимы и мои сегодняшние предстоявшие с ней «променады». Это, прям… даже… некоторым образом, настораживало.

Я собрался с мыслями и твёрдо (ну, я надеюсь) заявил:

— Маман. Сеструхи. Ежели я увижу в моём будущем свидании тень… — чёт они не сильно прониклись, пришлось встать и слегка нависнуть: — Я сказал внятно: ТЕНЬ!.. Вашего!.. Присутствия!.. Считайте, что я не ваш сын, и не ваш брат. Свою жену, спутницу на долгие времена, ту, что я буду беречь и любить… Ай, раскудрить твою через коромысло! Чего вам объяснять, а⁈ Жену я буду выбирать сам, и без ваших, несомненно, умелых подсказок! Ясно сказал? Или повторить для особо упёртых и непонятливых?

Таковых не нашлось. Ну, по крайней мере, на словах… Но и это было огромным завоеванием. Таки за полгода разлуки присмирели. Или притаились…

Афоня, Катин муж, перевёл разговор на транспортную тему:

— Алексей Аркадьевич, получил я подтверждение по дирижаблям. Наша очередь четвёртая и пятая.

— Что, сразу два можно взять? — удивился батя. — Ты ж говорил, только один?

— Я на Илюху сразу подал. У него уж третья компания, да не просто, а с боевыми! Он теперь тоже ветеран считается.

— Дело! — обрадовались все.

— И туточки финансовое вспоможение от губернатора очень даже в строку ляжет! — довольно потёр руки батя.

— Так, погодите! — не понял я. — Какой ветеран, какие дирижабли?

И главное — кто и куда уже пристраивает мою честную кубышку⁈

Сеструхи сразу наперебой кинулись объяснять, но батя цыкнул:

— Да не клопочите вы! Чисто куры перед кормёжкой! Афанасий пусть расскажет.

Афоня огладил аккуратную бородку:

— Ситуация простая. Наши на польском фронте ломят. Много техники трофейной, в том числе и дирижабли. А у нас и так переоснащение в армии только прошло, старый парк в частные руки распродают. И тут ещё машины! На общий рынок их выставить — сразу что?

— Цены на всё вниз сползут, ежу понятно, — уж насколько я не торговец, дак и то соображаю.

— Во-о-от! Выйдет шило на мыло, только мороки в три раза больше. Так наше ведомство военно-технического обеспечения решило хитро. На русские модели ценник оставить прежним, а трофейные распродать со скидкой. Но! Только ветеранам боевых действий и без права перепродажи ранее десяти лет. Чтоб, значицца, недобросовестных спекуляций не было. Официальное оповещение вчера утром в «Военных ведомостях» вышло. А я узнал вечером в пятницу. У меня в управлении ведомства однокашник служит, позвонил — я вас с отцом сразу и записал. Такое предложение раз в десять лет приваливает, и то по счастливому случаю. Соображаешь?

Я прикинул, сколько там у меня на счету контрактных скуркулено, да если алмазные приплюсовать…

— А если не хватит? Дирижабль даже со скидкой — игрушка не дешёвая.

— Не хватит — мы с матерью добавим, — веско сказал отец. — Считай, на обзаведение. Это ж у тебя, Илюша, сразу за душой дело будет! Для семьи гарантированное содержание. При нашей лихой службе — сам понимаешь…

— Ты пойми, за четверть цены технику получишь! — горячо убеждал меня Афоня. — Ох, была бы у меня такая возможность, я бы займ в банке взял!.. Они ж распродаются как есть, только вооружение снято. А так всё оставляют: и защиты, и двигатели мощнее гражданских!

— Жрут они тоже мощнее, хочу тебя предупредить, — усмехнулся Виталий, Лизаветин муж (это который почтмейстер).

— Да и пусть! — Афоня с азартом развёл руками. — Зато скорость! Это ж можно скоростные поставки организовать! Экспресс! Спрос у нас есть, а никто не делает — парка подходящего нет. И грузоподъёмность у военных выше, — он повернулся ко мне. — Я, Илюха, что бате предложил: мой дирижабль да два ваших — объединяемся в товарищество. У меня клиентская база наработана, возможности для расширения, ремонтная зона, техническая обслуга, конторские работники — всё есть. Обеспечиваю загрузку товаропотоком. Прибыль делим поровну на троих.

Вот это меня прям убедило. Видать, посчитал Афоня и решил, что сильно выгодное дело получится, раз готов всё на себя взвалить, а делиться поровну. Я протянул руку:

— Согласен!

Все как отмашки ждали — загомонили радостно.

— За это надо выпить! — перекрыл всех батин командный голос.

— Только мне винца, — попросил я. — Не буду водку пить сегодня.

— Праильно! — подпрыгнула маман. — Сегодня у Илюшеньки день ответственный! И не зыркай на меня, сынок. За тебя ж переживаю!

И вот опять — хоть режьте, а как начинает она в мою пользу выступать, меня сразу терзают смутные сомнения. Эх, маманя…

Выпили за дирижабли по рюмочке, и засобирался я на променад. Попрощался с роднёй, папане руку жамкнул, расцеловался с маманей. Загрузились с Мартой в «Саранчу». Ей ещё завтра на учёбу. Заодно Виталия до города подбросил. Вот должность начальственная! Хоть выходной, хоть праздник, а ежли важное что предвидится — изволь, присутствуй!

На главпочтамте Витю высадили, быстренько доскакали до сьёмного дома. Я в прыжке загнал шагоход во дворик — обвершка[15]-то низко стоит, для боевых машин ни в какую не предназначена, даже если это МЛШ[16].

Видели бы вы лица соседей, когда мы с Мартой из «Саранчи» вылезли. Так-то они все, в принципе, знали, что я пилот шагохода, но чтоб своими глазами, вживую увидать! В Иркутске крупногабаритная техника вообще была редкостью. По центру нельзя — мостовые портит, лошадей пугает. А ещё, окромя того, дамочки впечатлительные попадаются, в обмороки хлопаются.

А по окраинам шарашиться большим железякам — дела нет. Тут же предместья, почти дерёвня. Куда ни глянь — в основном одноэтажные простые домики. Улицы и проулочки широкие, немощёные. Просто травка да подорожники. И тут — на тебе! Чудеса технического прогресса!

Не обращая внимания на торчащие над заборами лица соседей, поставил «Саранчу» в походное положение и запер. А то, знаете ли, разные люди бывают…

Надел парадку, протёр бархоткой ордена с медалями, шашку нацепил, глянул на себя в зеркало — красавец! Взъерошил Марте волосы и вышел.

КАК НАЧАТЬ?..

В доме Шальновых меня ожидали. Папенька вышел лично проводить дочку на променад, оценил мой бравый вид, кивнул строго:

— К пяти часам пополудни вернуться!

— Будет сделано, Александр Иванович! — прищёлкнул я каблуками и предложил Серафиме руку.

Наряжена она сегодня была куда как симпатичнее, но, на мой личный вкус, можно было и не столь строгий вырез у платья выбирать. А тут прям под горлышко, да ещё воротничок-стоечка с кружавчиками. Зато расцветка весёленькая, розочки-листики, а не то что серая мышка. И подол не в самый пол, а по последней девичьей моде, открывающий изящные щиколотки в ажурных тоненьких чулочках.

Так, казак, спокойно! Нам ещё идти надо. Переключился с мыслей про ножки… Переключился, сказал! В черепушке суетно заскакали соображения: о чём говорить-то⁈ О погоде⁈

— Славная нынче погодка, не находите?

Серафима сморщила носик:

— Илья! Только не говорите мне, что в ожидании прогулки вы штудировали наставления мадам Куролеповой!

Честно сказать, я немного растерялся:

— А кто это?

Серафима стрельнула глазками:

— Есть такая… матрона. Нудная, ужас! Строчит нравоучительные брошюрки. «Приличные темы для общения между молодыми людьми»… «Поведение юношества на светских мероприятиях»… — она передёрнула плечиками. — Тётушке моей очень нравится. Она считает своим долгом, раз уж папе приходится меня одному воспитывать, помогать ему в этом нелёгком деле, — Серафима слегка закатила глаза. — Приходит и зачитывает мне всякую муть из этих книженций. Я сперва не знала, как с ней быть. Родни у нас и так немного, ссориться не хочется. А потом придумала!

Девушка посмотрела на меня с весёлым лукавством, и я, конечно же, сразу спросил:

— И как же?

Она слегка задрала носик и, весьма довольная собой, пояснила:

— А я ей всякие вопросы глупые задаю. Только она паузу сделает — воздуха-то тоже набирать надо — я тут же что-нибудь и спрашиваю.

— К примеру?

— К примеру: «Тётушка, вы не знаете, сколько килограмм морковки бегемоту в пасть войдёт?»

— Озадачилась, верно, ваша тётя. Бегемот — скотина серьёзная.

Серафима засмеялась:

— Ещё как озадачилась! Очки на нос стянула и поверх на меня смотрела. А потом говорит: «Детка, тебе уже семнадцать лет, что за вопросы⁈» А я говорю: «Вдруг я в цирке буду счетоводом служить — должна же я знать объём затрат»? На это она не нашлась, что ответить и пошла чай успокоительный с валерианой пить. А в другой раз не успела она книжечку достать, я и говорю: «Тётя, а у слона хобот — он же вместо рук, верно?» Она говорит: «Верно, там у него и пальчик такой специальный есть», — а сама книжечку открывает. А я спрашиваю: «Как же он тогда им дышит-то? Выходит, это — нос?» Она говорит: «Ну, выходит — нос». А я тогда: «Как же он носом брёвна носит?» Захлопнула она книжечку и пошла папеньке жаловаться на мою легкомысленность.

08. ШАЛЬНОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ

ПРОМЕНАД

Проявленный интерес девушке понравился, а я с удовольствием посмеялся вместе с ней.

— А папенька?

— А папенька наоборот. Сказал, что это у меня от пытливого ума, и что лучше бы мне книги по естествознанию приносить. Тётя испугалась и говорит: «Что ты, Сашенька! Ведь в этих книгах и рисунки людей без одежды есть! Даже мужчин!» А я в дверях стояла и говорю: «Тётя! Откуда вы знаете⁈» Потом она соли душистые от обморока нюхала и веером обмахивалась, но брошюрки мне зачитывать перестала. Так, принесёт, положит: «Читай, детка!»

— Читаете?

— Пролистываю на всякий случай. Вдруг спросит что-нибудь, — Серафима поправила ажурную летнюю шляпку. — Да что мы о таких скучных материях! Илья, расскажите лучше, что это за медали у вас? Я видела, папа оценил.

— Так это не всё медали, в нижнем ряду — значки. Где служил, особые события. Это вот последний — за Польский фронт, это — за год погранслужбы, это — за Трансвааль, и ещё один тоже оттуда, за десантную высадку.

— Это как? — удивилась Серафима.

— А с дирижабля, на специальных системах. Из люка тебя выкидывают — вж-ж-ж-жик! — ремни скинул — и в бой.

— Страшно-то!

Я пожал плечами:

— Ну, кто-то же должен. За тот бой нам и медали дали. Всем выжившим.

И начал я рассказывать про свою военную службу. Больше, конечно, старался на интересное упирать — зачем юной барышне подробности про кровищу и смерть, правда же?

Так за разговорами мы до набережной и дошли. А та-а-ам! Музыка гремит! Зазывалы у входа в зоосад диковинами заморскими приманивают, обезьянка в нарядном платьице с желающими фотографируется. По полтине[17] за карточку.

Так-то обычно пятиалтынный[18] за маленькую просят, но тут, вишь — обезьянка!

— Не хотите ли сфотографироваться, Серафима?

Девушка округлила глаза:

— Ой, а она не укусит?

— Что вы-что вы! — зачастила ярко разукрашенная пышная тётя в разноцветной хламиде, долженствовавшей изображать некие чужестранные наряды. — Наша Кокошенька очень ласковая, милая. Присаживайтесь, барышня! Вот сюда, под пальмочку.

И правда, пальма — живая в горшке! Скамеечка при ней.

— А вы что же, молодой человек? — тётя суетилась вокруг, усаживая мою зазнобу в лучшем ракурсе.

— Мож, я лучше встану?

Тётя глянула на меня, критически сощурив правый глаз:

— Такой солидный мужчина! Нет. Стоя вы больше пальмы будете! Вы вот сюда на лавочку… ага-ага… и руку этак в бок уприте… Отлично! И… вы позволите, я чуть вам фуражечку подправлю?.. Оп! Великолепно! Так… Кокоша! Кокошенька, детка, поди сюда!

Обезьянка подошла вразвалочку и резво вспрыгнула Серафиме на колени.

— Ой! — охнула та.

— Не-не-не, не бойтесь! Ручку вот так… Головку чуть вбок и подбородочек приподнять… И улыбочку… Ну, прелесть. Вот так замерли! — тётя выскочила из кадра, и флегматичный фотограф предупредил:

— Внима-ание, не моргаем! Сейчас вылетит птичка! — и спрятался под глухое покрывало.

— Скажите: соси-и-иски! — сбоку скомандовала тётя. — Кокошенька, лапку!

Обезьянка привычным жестом положила свою крохотную коричневую ладошку на Серафимину подставленную ручку в белой кружевной перчатке и улыбнулась во все свои зубы. Хорошо, Серафима сейчас её морду не видит — точно испугалась бы.

Фотоаппарат щёлкнул, и фотограф вынырнул из своего тёмного укрытия:

— Готово, господа! Фотографии будут отпечатаны к завтрему, во всякий день мы здесь с одиннадцати часов утра и до закрытия. Сколько желаете снимков?

— Два сделайте, — попросил я, оставил два гривенника[19] залога, и мы пошли в зоопарк.

Зоопарк за то время, пока меня дома не было, расстроился и расширился почти вдвое. Территорию теперь ограждала кованная узорчатая ограда, внутри подрастали деревья, превращая прежний зверинец в настоящий парк, в котором помимо вольеров с животными организовали прогулочные дорожки, уставленные красивыми скамейками для отдыха.

— Развернулись они, однако! — подивился я.

— А вы давно здесь были? — сразу спросила Серафима.

— Больше двух лет прошло.

— О! Тогда для вас будет много нового! Прежние вольеры значительно расширили и сделали, знаете, как будто в дикой природе. Скалы привезли и даже целые деревья, с огромными комами земли. Мы с девчонками из гимназии бегали в прошлом году смотреть, как их пересаживали. Такие огромнищие машины, с ковшами! А с другой стороны хваталки у них, как клешни, да много! — она наглядно изобразила манипуляторы. — Волкам даже логовище сделали, пещерку настоящую. И всяких экзотических навезли, из жарких стран.

— Как же они зимой не околеют?

— А для этого, представьте себе, организовали крытые павильоны! Купец Второв позаботился!

Купец Второв был известным в нашем городе меценатом, миллионером, и в то, что он мог запросто, с плеча, кинуть сотню-другую тысяч рубликов на благоустройство города, я вполне верил.

Я купил билетики в кассе-будочке, и мы вошли в широкие ворота.

Сразу против входа стоял указатель: большая стрелка с надписью «БЕГЕМОТ».

— Ух ты, бегемота завели!

— Ага! — радостно откликнулась Серафима. — Его недавно совсем доставили! Пойдёмте? Местечко поближе займём. Его в полдень как раз кормить должны.

— Занятная, должно быть, картина! И вам представится отличный случай узнать, сколько же еды помещается в пасть сей экзотической твари. Будет на что беседу с тётушкой переводить.

— И правда! — она весело засмеялась.

Песчаная дорожка пропетляла между деревьями и выскочила на открытую площадку с большим остеклённым павильоном посередине.

— Ну, видно, что Второв строил! — отметил я.

— Точно, инженерная манера весьма сходная, — умненько согласилась Серафима.

Любой человек, который хоть раз видел знаменитый Второвский пассаж, сразу понял бы, что видом павильоны зоопарка напоминали именно его.

Высокие, в два этажа, конструкции несли над собой ажурную металлическую крышу, полностью закрытую стеклянными вставками. Боковые же стенки представляли собой сплошную череду высоких остеклённых окон. Сейчас, по причине наваливающейся на город жары, на крышу была накинута обширная сеть с прикреплёнными к ней тряпичными «листьями», а окна полностью распахнуты, так что внутри павильона гулял ветерок и царила приятная прохлада.

Вот, молодец Второв, что придумал устроить эдакое заведение! Или тот, кто ему подсказал — молодец!

С четырёх сторон в павильон вели лесенки в полтора десятка ступенек. Поднявшись по любой из них, вы попадали на опоясывающую вольер широкую галерею для публики. Здесь уже толпилось немало таких же хитрых, как мы, желающих заранее занять местечко для наблюдения за кормёжкой.

— Вон туда бы, — Серафима показала подбородком. — Там внизу дверца, смотритель заходит, и если рядом встать, видно здорово. Эх, жаль там дядьки столпились!

— Да какие ж это дядьки! — усмехнулся я. — Студиозусы! Пошли.

Мы пробрались сквозь толпу до желанного места и аккуратно протиснулись поближе к ограде. Студенты не очень довольно потеснились, давя на меня косяка, но скандала устраивать не захотели. Вот и славно. А я прикрыл свою барышню от возможных толчков, наслаждаясь тем, что в такой толпе условности стираются, и сейчас я почти её обнимал.

Внизу почти всё внутреннее пространство занимал искусственный водоём с небольшой полосой берега.

— Смотри-смотри, всплывает! — Серафима увлечённо вцепилась в прутья ограды, забыв, что мы пока что на «вы».

В зеленоватой полупрозрачной воде поднялась и подрейфовала в нашу сторону громадная тёмная туша. Над поверхностью виднелась спина да верхняя часть морды. Время от времени бегемот подёргивал ушами — должно быть, отгонял назойливых мошек.

— Ну, здоро́в! — оценил я.

— А вы разве в Африке бегемотов не видели? — живо поинтересовалась Серафима.

— Не водятся они в Трансваале-то. Слоны ходят, носороги, львы, зебры, ну и мелочовка всякая, вроде шакалов да гиен.

— А жирафы?

— И жирафы, — согласился я. — В наших местах редко ходили, один раз только забредшее стадо и видел.

— Ух, как я вам завидую! — вздохнула Серафима. — Во стольких местах побывали! А я вот жирафа только в книжке видела.

— Привезут, поди. Эвон как размахнулись! Только не помёрзнут ли животины зимой? Тонковата защита.

— В прошлую зиму уже слоны зимовали, не помёрзли. На морозы вторые рамы ставят и топят. Тут печи, говорят, с магическими стабилизаторами стоят. А бегемоту даже бассейн с подогревом сделали.

— Серьёзный подход.

Внизу под галереей брякнул колокольчик, и бегемот всплыл повыше, всем своим видом показывая ожидание.

— Смотритель вышел! — восторженно сообщила мне Серафима.

И пусть бы тот смотритель подольше своего бегемотуса кормил, а моя барышня продолжала бы ко мне прижиматься. Понятно, ей я сказал не это, а нечто вроде: здорово-то как. Да и вообще, наблюдать за кормёжкой у меня получилось не очень. Вроде, в распахнутую пасть кидали сено, морковку, яблоки… Мечты мои невольно совсем в другую сторону поехали. Такая девушка в руках! И тут организм мой вовсю начал подавать сигналы, что с мечтами он вполне согласен! Девушка шикарная, и даже очень. Да ёк-макарёк, скоро эту свинюшку переросшую кормить перестанут — как пойду⁈ Надо мысли в какую-никакую другую сторону развернуть!

Я постарался сосредоточиться на чавке, радостно распахивающейся навстречу еде. Ух зубищи здоровенные! Не такая уж безобидная зверюшка, даром что сено ест.

Еле как в нужную кондицию пришёл. Не хотелось бы оконфузиться на первом свидании-то.

Ну вот и закончилась кормёжка, народ потихоньку потянулся с галереи, сразу стало свободнее. Обернувшаяся Серафима мой вспотевший лоб истолковала по-своему.

— Жарко, да?

— Так мы же мороженое есть собирались! — нашёлся я. — Кажись, самое время.

— Ой, правда!

И пошли мы в специальное кафе, посреди зоопарка устроенное. Там можно было взять мороженое и с собой в вафельном кульке, но мы решили, что настоявшись в толпе, можно и отдых ногам дать, купили по три шарика (клубничного, шоколадного и ананасового) и уселись с хрустальными креманочками за столиком в теньке. Болтали про всякое. Потом ещё гуляли, глазели на заморских зверюг. Прошлись по набережной, послушали оркестр и угостились лимонадом. Как-то легко и незаметно перешли на «ты» — куда как веселее общаться!

Потом пошли мимо фонтанчиков на Тихвинской площади, где сидела бабулька, торгующая пирожками.

— А вон у той бабули мы с одноклассницами, когда я в гимназии училась, каждый день пирожки покупали, — сообщила Серафима по мере приближения. — Вкусные!

— Так давай купим? У нас час ещё в запасе, пока гуляем — съедим.

— А прилично будет?

Мы остановились.

— Да кто нас с тротуара столкнёт⁈

— И правда.

— С чем вам? — с готовностью спросила наблюдающая за нами бабуля. — С яблоком? С картошкой? С мясом?

— Всяких давайте, по четыре. Только в разные кульки, чтоб нам не путаться.

— Конечно-конечно…

Нда, с пирожками я, конечно, погорячился. Серафима съела три штучки и начала отдуваться:

— Ой, всё! Я больше не могу…

А мне обжорой тоже в её глазах неловко выглядеть.

— Может, отца возьмёшь, угостишь? — мы как раз до дома Шальновых дошли и чинно стояли у маленького палисадника, выбирая отпущенное время.

Она аж засмеялась:

— Да ну, неудобно. Явлюсь к нему с пирожками…

— А что?

— Не, лучше ты домой неси, Марту свою порадуешь.

— Через полгорода с кульками?

— Да погоди, я тебе авоську вынесу.

Серафима сбегала, притащила мне сетку, мы ещё постояли немного — пока часы в распахнутых окнах нижней квартиры не начали отбивать пять часов — и пошёл я домой, авоськой помахивая. Доволен был страшно! Договорились в следующее воскресенье также встретиться, погулять. А уж как Марта пирожкам обрадовалась! Особенно яблочным. Любит она их, страсть.

Так что день задался.

Но ещё не закончился.

ТЕЛЕГРАММА

В обмен на сетку с пирожками Марта схватила со стола листок с наклеенными серыми полосками с отпечатанными буквами и давай им трясти:

— Вот! В обед проносить!

— Принесли.

— Принесить.

— Ладно, Бог с тобой. Давай, что там?

Телеграмма была из Управления ведомства военно-технического обеспечения: «Коршунову ИА явиться для выкупа ТС по спецочереди Омск трофейная база 17 апреля 11.00».

Ядрёна колупайка, как успеть⁈ Семнадцатое — среда! Без денег ехать — толку нет, а банки все в воскресенье закрыты!

Рукой Виталия была сделана приписка: «Поехал к бате в Карлук. Прочтёшь — дойди до Афониной конторы. Витя».

— Так, Марфуша! — это её в монастыре так наловчились называть: «Марта» на русский манер «Марфа» будет. — Лопай пирожки, я до воздушного порта сгоняю! Могу допоздна задержаться или вовсе не явиться. На засов дверь заложи! Если что, я постучу и голос дам.

Выскочил со двора, помчался, с трудом сдерживаясь, чтобы не перейти на рысь. Мысли в голове скакали вровень с торопливыми шагами. Есть ли рейс подходящий на завтрашнее утро? А если нету — как быть? Не явишься в указанный срок, опоздаешь — поди, другому очередь передадут? Мож, они потому и время такое ма́лое дали, чтобы лишь бы повод был лишних людей из списка подвинуть?

Порт у нас дальше ипподрома. Пока бежал, на сто рядов так и эдак успел тревожные соображения по кругу прокрутить. Принёсся весь в мыле, ввалился к Афоне в контору, а он сидит за столом с купчиной чернобородым, чаи гоняет. Увидел меня, обрадовался:

— Илья, второй раз здоров!

— Здорово! И вам здравствуйте, — мы с незнакомым господином пожали руки, на ходу представляясь:

— Демид, будем знакомы.

— Илья, весьма рад. Так вот, Афоня! Виталя просил к тебе зайти. Я галопом! В курсе насчёт телеграммы?

— Ещё бы! День сегодня — все с обеда мечутся, один ты с барышнями разгуливаешь, — Афоня добродушно посмеялся. — Для начала, успокойся. Демид — товарищ мой, который нам в нашем реприманде берётся помочь, — мы ещё раз раскланялись. — Теперь слушай по порядку. Ты спокойно уехал, — начал обстоятельный рассказ Афоня, — а мы у родителей так славно сидим, ничто не предвещает. Проходит часа три — приносится назад Виталя! Глаза по полтинику, телеграммой трясёт.

— Отцу тоже предписание прислали?

— А как же! На среду же, только на полчаса позже.

— Ну-ну?

— Вот тебе и «ну»! Не был бы наш Виталий в тот день в Почтамте, бате телеграмму только завтра бы доставили. Да и тебе, наверное. Почтальоны-то в воскресенье выходные!

— Мы бы тогда точно никуда не успели!

— Если только военный курьерский не арендовали бы. Но не вариант, что тот сейчас в Иркутске.

— Вряд ли, — покачал головой Демид. — В пятницу делегация с нашего моторного завода во Владивосток улетела. Не вернулись ещё.

— Ну вот. Виталя велел мне в Иркутск гнать, вопрос с транспортом решать и тебя караулить, а сам он чуть позже батю привезёт. Утром к восьми двигаем до банка и снимаем всё, что есть. Чтоб по возможности лучшую модель взять. Оттуда — летим сюда. Мой «Бычок» в рейсе, завтрашний пассажирский западный нам не пойдёт, остановок у него больно много, прибытие в Омск в среду к вечеру. А вот у Демидова «Воздуха» завтра в девять отправление.

— Не успеем к девяти! — едва не запаниковал я.

— Ради такого случая, — чернобородый снова солидно кивнул, — я вылет придержу «по техническим причинам», не переживай. Загрузитесь — ребята сразу двинут, в пути чуть форсажу дадут, нужное время нагонят. Ваше в Омск прибытие в восемь утра. Правда, на погрузочную станцию, от неё до трофейной базы на пролётке часа полтора, но всё равно — ещё и с запасом явитесь!

Полночи я ворочался, переживал: как оно получится и получится ли? Вот странно: только вчера я про дирижабль тот знать не знал, а ещё утром сомневался: нужен ли он мне вообще — или ну его к ядрёне матери? А теперь весь в беспокойстве, чтоб не сорвалось.

09. НЕРВОЗНОЕ

МЧИМСЯ В ОМСК

Утром подскочил ни свет ни заря, не стал положенного времени дожидаться, нарядился в комбинезон, пошёл к Витале с Лизаветой, отец-то у них ночевал. К семи дотопал — а они тоже давно на ногах, чай пьют. Меня, естественно — за стол. От волнения кусок в горло не лезет.

Лиза подошла, чашку ставит:

— Ты успокойся давай. Голова соображающая нужна, попей вот, с мёдом да с настоем пустырника, для нервов полезно. Плюшку съешь, как на голодные зубы дела решать?

Отмахнулся я от плюшки, чай пустой проглотил. Не знаю уж, от мёда ли или от травы (а может, от того, что настойка была матушкина, на самогонке), но полегчало мне. В банк пришёл почти спокойно. Снял, можно сказать, всё. С четырёх военных годков, да с алмазными, да с процентами натикало тридцать тысяч девятьсот двенадцать андреек. На счету рубль оставил, чтобы не закрывать, остальное снял. Как всё это стопками выложили, я аж обалдел. Этаких деньжищ зараз я в жизни не видывал! Несколько гектар землицы можно было прикупить да домину на ней отгрохать со всеми пристроями и службами!

Снова накатили на меня сомнения… да отступили. Хозяин я своему слову или что⁈ Решили — покупаем дирижбандель! И точка!

Деньги сложил в походный сидор, из кабинетика вышел — смотрю, из соседнего батя с таким же сидором выходит, а через минуту и Афоня подтянулся.

— Понеслись, ребятушки! Полчаса осталось!

У крыльца нас Афонино ландо[20] ожидало с помощником на козлах — чтоб потом до дому-то экипаж доставить. Долетели до воздушного порта ласточками. Без трёх минут девять, даже отправку не задержим!

Я выскочил, чуть вперёд не убежал — Афоня кричит:

— Илья, с поклажей помоги!

Смотрю: сзади в багажнике стоит аж четыре авоськи, все свёртками набиты да судками запакованными.

— Это чего?

— Харчи. Лизавета в дорогу собрала.

Я присвистнул:

— Не осилим.

— Ничё, много не мало, найдём кого угостить.

У подъёмника нас ещё два серьёзных господина встретили, оба в лётной форме.

— Знакомьтесь, господа, — представил Афоня, закрывая дверцу подъёмника и нажимая нужные кнопки, — это наши пилоты, Сергей и Дмитрий. Пока приглашены в разовый рейс, рекомендации самые наилучшие. Если сойдёмся характерами, — он многозначительно поднял брови, — будем говорить о постоянном контракте.

— Судя по выправке, с военным прошлым? — хитро прищурился батя, пожимая руки.

— Так точно! — хором ответили оба, а Сергей добавил: — Вышли по выслуге на пенсию. Вот, пытаемся влиться в гражданскую жизнь.

Хорошо, Афоня сообразил! Иначе где мы на месте людей найдём, чтоб дирижабли в Иркутск отогнать? Им, кстати, можно и часть провизии сбагрить, у обоих котомки скромные.

Загрузились. Полетели.

На борту «Воздуха» каюты были не столь комфортабельные, как в пассажирских дирижаблях, никакого, естественно, первого класса. Я вообще не уверен, что их можно было к какому-то классу отнести. Скорее, нечто среднее между вторым и третьим. Небольшие отсеки вроде поездных, на четыре полки каждый. В стене лючок круглый, навроде корабельного иллюминатора. Полки мягкие, обтянутые практичной искусственной кожей. Столик откидной — вот и весь комфорт. Нас с батей и Афоней поселили в отдельное купе, пилотов — в соседнее, в котором на оставшихся местах поочерёдно спали техники обслуги дирижабля.

Батя первым делом достал фляжечку и сказал нам с Афанасием:

— Вы как хотите, молодёжь, а я летать боюсь.

— Ну, тогда по пять капель не возбраняется, — согласился Афоня и выставил на стол три походные алюминиевые кружки, — наливай, бать.

Грамм по пятьдесят махнули, закусили, чем Лизавета послала, я немного посидел, потаращился на облака за иллюминатором — чувствую: плыву. Залез на верхнюю полку, сидор под голову сунул — и отрубился часов на шесть. Ночью-то почти не спавши!

Проснулся от разговора: Сергей с Дмитрием возвращали какую-то посуду со спасибами. Ага, поделился, значит, Афоня, не пропадут Лизины старания!

С полки свесился — внизу батя спит вполглаза. Тоже свой сидорок под головой. Лучше уж перебдеть, чем без кубышки остаться.

Увидел меня:

— Чё, Илюха, выспался?

— Так-то но.

— Ну, слазь, чай пить будем.

«Чай пить» в Сибири — это универсальное. И под завтрак подходит, и под обед, и под всякое время суток. Иной раз так чаю попьёшь, что по самое не балуйся обожратушки.

Сели чай пить, в очередной раз обсуждая, каких бы нам хотелось дирижаблей. То есть, в основном говорил Афоня, а мы с батей слушали, на ус мотали. Я так понял, Афанасий успел и с нашими пилотами обстоятельно переговорить, которые через знакомых про эту распродажу что-то слышали, и с командой дирижабля. Многое из услышанного, наверное, было чистой воды выдумкой, но что-то ведь и правда.

На мой взгляд, самой ценной информацией было известие, что надо в списке аппаратов обязательно коды сверять. Там такая длинная полоска циферок через чёрточки. Так вот, третья группа цифр — код сохранности. Оценка, грубо говоря. По стобалльной шкале, чем больше число — тем меньше ремонта понадобится. Техника-то трофейная, попадается и с повреждениями, и не все из них сразу в глаза бросаются. Купишь так поросёнка в мешке — и мучайся потом.

Я возмечтал, конечно, о цифири «100», но Афоня уверил меня, что подержанная техника, даже в идеальном состоянии, выше метки «95» получать не должна по правилам торгов.

— Ладно уж, проворчал батя, — на девяносто пять мы тоже согласные. Да и на девяносто, наверное. А, Афоня?

— Всё, что выше восьмидесяти — это почти идеальное состояние! — с жаром заверил тот. — Обычно списывают за износ отделки. Но хорошо бы, конечно, на месте уточнить…

Так и летели, пили-ели, разговоры разговаривали да спали.

Похоже, Демидовы работники жали, как говорится, на все педали, так что на Омскую погрузочную станцию мы примчали даже не в восемь утра, а полседьмого, опережая все расписания. Все три грузовых причала были пока заняты, но диспетчер разрешил высадить людей на малом пассажирском.

— Ну, прощевайте, господа хорошие! — раскланивались мы с Демидовскими воздухоплавателями. — Спокойного вам неба и лёгкого рейса.

— И вам удачной покупки и благополучного возвращения домой!

Мы вышли на площадку причала, втиснулись в кабину подъёмника и стремительно понеслись вниз.

Несмотря на раннюю рань погрузочная станция деловито гудела и грохотала, шипели механизмы, урчали новенькие дизельные приводы.

— Пошли! — Афоня повёл нашу делегацию за собой в сторону диспетчерской. — Глядишь, попутку поймаем.

Но… К нашему разочарованию, ни попутных колясок, ни грузовых подвод, ни какого-либо вообще транспорта в сторону собственно Омска не предвиделось. То есть, в принципе-то транспорт был, и возницы даже не против были нас подвезти, но все они стояли под погрузкой и самый ближний по прикидкам должен был изготовиться к отправлению часам к десяти.

— Поздновато! — с досадой упёр руки в боки Афоня.

— Так, можмыть, вам таксо попробовать вызвать? — предложил диспетчер. — Счас я номер поищу.

Новая надежда вспыхнула и погасла. То ли номер оказался недействительным, то ли оператор на том конце провода заснул накрепко, но все попытки дозвониться не привели ни к чему. Всех нас начала охватывать досада и смутное беспокойство. Опоздаем?.. Неужто такой путь проделали — и зазря⁈

— А далеко до Омска-то? — спросил батя.

— Да кило́метров семь через поля до ближних окраин, — ответил из своего окна сочувствующий диспетчер.

— Дорога есть?

— А как же! Подводы-то как идут? Меж полей дорога.

Отец сдвинул фуражку на затылок, прищурился на нас с Афоней:

— Ну — и чё стоим? И так полчаса уж потеряли с этими хожденьями да расспросами. Семь километро́в даже бешеной собаке — не крюк, а нам-то — и подавно! Летуны пущай остаются, чё им почём зря ноги бить — с попутками доедут. А мы пошли!

— Алексей Аркадьевич, а дойдём? — Афанасий озабочено кивнул на отцову ногу, которая, вроде, и была залечена после ранения, но в непогоду здорово давала о себе знать.

— Ты, кабинетский работник, ещё от меня отстанешь! — браво расправил плечи отец.

— Прощения просим, — обратился сразу к нам всем Дмитрий, — мы бы с Сергеем тоже пешком, с вами. Мы бы хотели участвовать в осмотре. Всё-таки, военная техника от гражданской отличается, мы можем заметить какие-то неисправности и недостатки, которые вам в глаза не кинутся.

— Тоже верно, — согласился Афоня. — Ну что, тронулись?

— Давай помалу, — батя закинул сидор за спину и направился к воротам погрузочной станции, за которой виднелась развилка и несколько указателей на ней. Подойдя ближе, мы увидели в том числе и нужную нам стрелку: «Омск, 7 км».

Потопали.

Как назло, подводы, экипажи и пара пара пыхтящих, тракторов волокущих за собой вереницу платформ — всё двигалось нам навстречу. В сидоре у Афони побрякивало.

— Бросил бы ты на дирижабле эти плошки! — покосился на него батя.

— Ага! — Афанастий только половчее поправил сидор. — Бросишь! Катерина за свои склянки-жестянки голову мне оторвёт! Хорошо хоть, какой-то модный дорожный набор недавно купила — все пустые миски, как матрёшки, друг в друга складываются. Не хотел брать, так она разобиделась — специально для дороги приобретённый!

Батя ухмыльнулся:

— Вся в мать! Это повезло мне, что мы второпях собирались, а то бы тоже насовала мне банок да кастрюлек — и не чешет, как ты потом с этой походной кухней телепаешься. На всё только глазки удивлённые да бровки вот так, — он картинно приложил указательные пальцы ко лбу под самыми волосами: — А что, разве нельзя было то да сё сделать…

Да уж, на фантастическое планирование наша матушка горазда. Кстати, удивительно, что у неё лично всё всегда вполне себе получалось. Волшебство какое-то.

— Женишься, Илюха, — посулил мне Афоня, — тоже будешь в дороге плошками греметь.

Я прикинул перспективу.

— А что, я согласный. Надо, пожалуй, тоже себе дорожный набор прикупить, чтобы плошки друг в друга складывались. Заранее. Подготовить, так сказать, почву.

Батя с Афоней дружно заржали.

А чего? Больше часа топать нам, дорога скучная, плосковато да пустовато вокруг — смотреть не на что, кего бы и не позубоскалить?

БЛИЖЕ К ЦЕЛИ

Через час, вопреки собственным уверениям, батя начал заметно прихрамывать на пораненную в Каракумах правую ногу. И, главное — ни бревна, ни пня у дороги, чтоб присесть.

— Давайте хоть постоим, передохнём, — предложил Афоня.

Остановились озираясь — во все стороны чисто поле, взгляду зацепиться не за что. Вдали, километрах в двух-трёх, вроде бы предместья города виднеются — серая полоска низких деревянных окраинных строений с поднимающимися кое-где дымка́ми.

И тут подумал я, что не надо отца примучивать. Солнце поднялось повыше и разогнало утреннюю зябкость, можно и переждать.

— Знаешь что, бать? Ты с дороги сойди, да на травке хоть присядь. Сухо, вроде. Да вообще, все оставайтесь. Я до города налегке добегу, найду экипаж да возвернусь. Вы только с места не уходите, не то потеряемся.

Я оставил отцу свой сидор, прихватил немного денег на извозчика и помчался бодрой рысью в сторону города.

Через десять минут я достиг первых усадеб — небогатых и, очевидно, не особо приветливых. Серая череда заборов, низкие избы без особых украшательств. Скорости не снижая, порысил по улице — прямо-прямо, туда, где промелькивали более высокие и нарядные здания. В конце второго квартала мне повезло — на перекрёстке приметил скучающего извозчика. Сразу к нему, само собой.

— Любезный, свободен?

— Отнюдь, молодой человек. Ожидаю выхода мамзели. Велено минут тридцать обождать, но зная дамочку, полагаю, что выйдет все сорок, а то и час. Далее везу её в новомодный салон красоты. После чего могу прибыть в ваше распоряжение.

Извозчик мне попался дивно велеречивый. Однако долго изумляться было некогда.

— Эх, мне быстрее надобно, братец! А не скажешь ли, где можно было бы сразу две пролётки нанять? Нет, три, наверное.

В пролётке одно двухместное сиденье и не особо широкое. Втроём влезем ли? А козлы маленькие.

— Эва вы загнули, господин военный! — культурно удивился извозчик. — Три! Много народу собираетесь везти?

— Пять человек.

— Зачем же вам морока с тремя экипажами? Давайте мне сейчас пятиалтынный, я вас свезу к железнодорожному вокзалу, минут десять туда, успею вернуться в срок. Там в надежде на прибывающих пассажиров стоят совершенно разные экипажи, даже и дилижансы. Но дилижанс для вас будет излишне. Вы наймите фиакр. Он, конечно, четырёхместный, зато на козлах у него спокойно помещается ещё два пассажира умеренной комплекции, кроме кучера! И стоить это будет в два раза меньше. Вам куда?

— Вернуться километра на два по тракту в сторону воздушной погрузочной станции, оттуда до военной трофейной базы.

— М-хм. Будут говорить, что шибко далеко — не верьте. Начнут цены ломить — вы не стесняйтесь, более двух с полтиной не давайте, они ж крохоборы, империал[21] заломят, не постесняются.

— Поехали! — я запрыгнул в пролётку и через десять минут, действительно, был доставлен к большой вокзальной площади.

— Как остановимся, — напутствовал он меня по дороге, — сразу смотрите: которые бордового цвета экипажи — Городского общества гражданских перевозок, они самые чистые, и извозчики в рейс выходят трезвые.

— Понял.

— Я вам явных знаков подавать не буду, но напротив встану, чтоб рядом.

— Благодарствую.

Вот уж и домчали.

— Счастливо добраться, господин военный, — приподнял шляпу извозчик, принимая монетку.

— И тебе не хворать! — я обернулся к четверым подозрительно взирающим на меня управителям бордовых экипажей и уже привычно изложил предполагаемый маршрут, завершив словами: — Даю два рубля, коли доедем с ветерком — полтина сверху.

Извозчики переглянулись, и ближний ко мне кивнул, хрипловато и немногословно ответив:

— Пойдёт. Поехали.

— Могу я сесть на козлы, любезный?

Извозчик слегка потеснился:

— Присаживайтесь, господин старший вахмистр! Любой каприз, как говорится, за ваши деньги.

Я усмехнулся, усаживаясь:

— Разбираетесь в чинах?

Тронулись.

— Было дело, служил в части обеспечения, до выхода в запас по ранению.

— В каком чине вышел?

— Ефрейтором. Да и много тут в Омске военных обретается, и не захочешь — выучишь погоны. Какие чины, какие части…

Я разговаривал с извозчиком, стараясь забить дурацкую тревожность. Мало ли, какие неожиданности могут случиться? В голову лезли всякие разнообразные и местами даже фантастические предпположения. Верно, успокоюсь я, лишь когда мне дирижабль с надлежащими бумагами выдадут. Если выдадут. Да мать твою за ногу, все нервы уж исчесались!

Вскоре мы выехали из города. Хотелось привстать на козлах, чтобы поскорей увидеть: вот они — отец, Афоня и пилоты, всё нормально, ничего за время моего отсутствия не случилось… Одёрнул себя, заставил сидеть спокойно. В обморочную барышню превращаться — увольте-с!

К тому же, вскоре я увидел нетерпеливо топчущийся Афонин силуэт. Он, кажись, тоже рассмотрел меня на фиакре, заторопился, замахал руками. Поднялись из зарослей ковыля остальные, пошли на дорогу. Ну, хоть тут успокоиться можно.

Загрузились в экипаж, поехали. Путь, и впрямь, оказался неблизкий, около часа ехали мы в объезд города, кружной дорогой. Поля перемежались рощицами, и лесополосами. После одной из рощ наш извозчик показал вперёд бородой:

— А вон и трофейная база!

Да я и сам уж догадался по огромным буграм сероватых спин жирижаблей, расставленных по полю, словно гигансткие морские котики, улёгшиеся для сна.

10. ДЕЛЬФИН И РУСАЛКА

РУКАМИ ПОЩУПАТЬ

На въезде наши документы придирчиво проверили, внесли в журнал посещений: Коршунов Илья Алексеевич, Коршунов Алексей Аркадьевич, сопровождение — 4 человека и экипаж, потому что, увидев масштабы, Афоня предложил извозчику:

— Братец, останься, повози нас. Ещё, гляди, и в город придётся возвращаться. Оплатим вдвое.

Тот пошевелил бровями:

— Идёт, господа хорошие.

Итак, с пропускного пункта нас отправили в контору — ну, это рядом оказалось здание. Секретарь шибко удивился, что иркутские прибыли, но — делать нечего — оформил нам явку и занёс в очередной журнал. Выдал пропуск на осмотр:

— Что ж, господа, ваше время у стряпчего назначено на одиннадцать тридцать и на двенадцать. К этому времени нужно определиться и вернуться сюда для заключения купчей. Прошу без опозданий! Таким образом, Коршунов-младший, у вас есть на осмотр полтора часа. И у Коршунова-старшего два. Извольте получить списки техники, представленной на продажу… Распишитесь, что получено… Ваши два экземпляра. Здесь, обратите внимание, графы: указание стояночного номера, артикул и цена.

Тут дверь открылась, и вошёл полковник воздушных войск с подвёрнутым наполовину левым рукавом. Мы с отцом привычно прищёлкнули каблуками и кинули руки к фуражкам, отдавая воинское приветствие. Полковник повторил тот же жест в ответ и пошёл к столу секретаря.

— Определились? — расторопно спросил тот.

— Да, номер третий.

— Господа, позвольте ваши списки, — деловито затряс пальцами секретарь и, приняв бумаги, вычеркнул в обоих списках третью графу. — Получите! Обратите внимание, к моменту вашего договора ещё два номера будут вычеркнуты, поэтому лучше сразу присмотрите по три варианта. Можете отправляться на обзорное поле.

Пошли мы. Афоня тут же у меня листок из рук вытянул, глазами жадно зашарил — да так, что тот листок читая, чуть с лестницы не сверзился. А я обалдел слегка, потому как цены, вписанные в верхние строчки успел рассмотреть: восемьдесят да девяносто тысяч. Экие деньжищи!!!

— Афоня, бать, в сторонку отойдём-ка!

— Чего? — Афоне не терпелось побежать и, что называется, ручками товар пощупать.

— Ребяты, у меня таких денег, что в энтой бумажке обозначены, нетути. Тридцать тысяч девятьсот андреек. Это вообще всё, что у меня есть. А тот дирижбандель ещё заправлять надоть, обслуживать…

Афоня прищурился, посмотрел на отца.

— Восемьдесят. Если всю мелочь пересчитать, что дома наличностью болталась, ещё рублёв двести будет.

— И у меня двенадцать с половиной, — прищурился Афоня. — Ну что, бюджет понятен. Смотрите, — он тряхнул бумажкой. — Верхние позиции — это аппараты класса «А-0», «А-1», большегрузы. Я, сразу говорю, на такие и не рассчитывал. Есть и совсем мелкие «Вэшечки», рассчитанные на короткие рейсы. В труднопроходимой местности они хороши или для военных, которые с расходами не считаются. А в нашей ситуации — конкуренция с железкой очень неинтересная выйдет. Так что, Илья, хотя они и дешевле, но выгоды они тебе не принесут. Так что мы будем выбирать что-то из разрядов «А-3» или «Б». Я сейчас ещё с ребятами переговорю, будем прикидывать! — и устремился к экипажу.

Мы с отцом шли помедленнее.

— Ну ты, бать, силён! Восемьдесят тыщ!

— На старость копили, — слегка пожал плечами отец. — да тридцатку из них, считай, тебе хотели положить на обзаведение, усадьбу поставить…

Мда. Мысли у нас с батей одинаковые. Когда теперь получится меня выделить — вопрос. Но — чего уж там — сейчас перед нами другая задача. Афоня с пилотами воткнулись в список, сыпя какими-то малопонятными терминами, цифирями и буквами.

— Ну, бать, Илюх, смотрите, — наконец, повернулся к нам Афоня. — Вот эти, с номера двадцать второго по тридцать четвёртый — по деньгам подходящие. Хорошие машины, как раз удобного класса для нашего сегмента перевозок: достаточно вместительные, но не слишком огромные. Скорости должны быть хорошие, маневренность на уровне… — Афоня посмотрел на наши скептические лица и понял, что в технические подробности вдаваться не стоит. — Из них предпочтительны четыре, видите, оценка сохранности: восемьдесят семь, девяносто один, девяносто два и девяносто четыре! Все хоть и приписаны были к польской армии, произведены чешским концерном «Божек и Рингхоффер». Лучшие воздушные верфи в Европе! Последние два аппарата — самые нам интересные, лишь бы их из-под носа у нас не выхватили.

— Ну, поехали смотреть, что ли? — батя с кряхтением забрался в фиакр. — И-э-эх… Домой вернёмся — сразу к Лизавете.

— Разболелась нога? — сочувственно нахмурился Афоня.

— Да не говори. Старость, мать её, не радость.

Лиза у нас имела дар целительский. Не сказать, чтоб особо мощный, но её усилий обычно хватало, чтоб неделю батю нога не беспокоила. А тут, вишь, за день расходил. Хорошо, Афоня догадался экипаж не отпускать!

Поехали. Мы с батей, понятно, смотрели чисто для вида — чего бы мы в этой технике соображали! Будь шагоход, я бы ещё мало-мало разбирался, а так… Ну, большие махины, притянутые к земле специальным крепежом — всё, что я могу сказать. Впечатляют.

Толку просто так кататься не было совсем. Нас интересовали четыре конкретных аппарата, по их стояночным номерам мы и поехали.

Рядом с каждым дирижаблем нёс вахту дежурный, который, при желании, мог сопроводить и внутрь, осмотреться. Само собой, мы тут же воспользовались этой возможностью. Причём, пока мы с отцом топтались в по-военному суровой жилой части, Афоня с пилотами и дежурным пронеслись по техническим отсекам, высматривая возможные дефекты.

Эти действия повторились четырежды, после чего мы вернулись к первому осмотренному нами дирижаблю — который был с наивысшим баллом.

Экипаж остановился почти под брюхом, пилоты выскочили и направились ещё раз глянуть на какие-то одним им известные детали, а Афоня откровенно восхищался машиной, оцененной на девяносто четыре:

— Илья, если этот раньше нас не выхватят, то его и бери! Красавец!

— Шестьдесят тысяч, — прочитал я в сопроводительной бумаге. Этот был самый дорогой из поглянувшихся нам четырёх, остальные на две-три тыщи подешевле.

Батя, сопя, развязал сидор и выдал мне три упакованных банковских пачки сотенных андреек:

— Ну, держи, сынок. Наш с матерью тебе подарок на самостоятельную жизнь.

Ага. Вот оно, моё «обзаведение». Взял, конечно.

Пилоты вернулись, деловито сообщив, что некая штука, название которой звучало как заклинание, на своём месте и признаков неисправности не имеет. Ну и отлично.

ПРИОБРЕТЕНИЕ

Вернулись обратно в контору уже без пилотов (они остались в фиакре ждать) — как раз предыдущий ветеран (третьеочередной) в выгородку к стряпчему пошёл.

— Господа, номера четырнадцать и восемнадцать уже заняты, — предупредил секретарь, вымарывая эти номера в лежащих перед ним списках. Вот и повезло нам! Наши номера никто не занял. — Определились? Илья Алексеевич?

— Да, двадцать пятый.

— М-хм-м… — он быстро сделал пометку в моём бланке. — Алексей Аркадьевич?

— Двадцать седьмой.

— Отлично. Прошу, присаживайтесь. Стряпчий примет вас, как только освободится. Возможно, и пораньше.

Стряпчего вполне понимаю. Чем по пять минут между посетителями мух считать, так лучше имеющихся пораньше принять да хоть чайку попить полчаса.

Мы отошли в угол, сели на лавки. Афоня повозился и отсчитал бате недостающие ему восемь тысяч. Дальше — только ждать. В контору постепенно прибывали следующие из очереди военные. Подходили заранее, за час-два. Получали списки и предупреждения. Обменивались с нами воинскими приветствиями.

Надо сказать, ни одного в чине младше подполковника я не увидел. Ну, с другой стороны — недешёвое это дело, дирижабли покупать, пусть даже и со скидкой. Это нам вот так случайно подфартило.

Потом нас по очереди вызвали в кабинет, оформили все бумаги (собрали сверх оплаты по империалу пошлины за внесение купчей в государственный реестр), секретарь выдал нам ключи, временные регистрационные знаки и опознавательные коды (постоянные по месту приписки будут оформляться), предупредив, что бесплатная стоянка закончится в полночь, и следует либо покинуть трофейную базу до этого времени, либо оплатить постой в соответствии с прейскурантом.

Мы с батей разом уставились на Афоню, который моргнул нам обоими глазами и негромко уверил:

— Улетим.

— Стоянки не нужно, — за двоих ответил отец, — сегодня отчалим.

За сим нас отпустили восвояси.

Афоня сиял, словно золотой червонец, и довольно потирал руки:

— Ну, братцы! Вы оставайтесь, а я в город сгоняю. Полётные путёвки оформлю, чтоб проблем с воздушной инспекцией не было, да и в Иркутском воздушном порту чтобы приняли нас без проблем.

— Жратвы какой-никакой в дорогу купи, — проворчал батя, выдав зятю блестящий империал. Я тоже скинулся, прибавив:

— Пилотов не забудь. На голодные зубы науправляют тебе.

Афоня слегка надулся и развёл руками:

— Ну, уж это-то мы с пониманием! — подвёз нас с батей до наших покупок и укатил в город.

А мы пошли новое имущество обживать.

Батиному аппарату пилотом определили Дмитрия, моему — Сергея. И всё же мне казалось странным — как они в одиночку машины поведут? Это ж вам не шагоход! В одной кабине пилотов сколько всяких пультов-рычагов. Метаться между ними, аль как? А моторный отсек? А прочие системы, даже названий которых я не знал, но они же были, и кто-то там должен был находиться, исполнять свои задачи — хоть следить за показаниями приборов?

С этими мыслями я бродил по дирижаблю, осматривая то пространство, в котором что-то мог соображать: жилые и транспортные отсеки.

Интересно, что они тут перевозили? Трофейные бригады выгребли всё подчистую, спасибо, хоть полки оставили — хорошие такие, прочные, снабжённые надёжными ремнями крепежа (полагать надо, чтоб при непредвиденных обстоятельствах груз с полок не съезжал). Были и отсеки для крепления крупногабаритного груза. Прибраться бы тут, выкинуть щепу от разломанных ящиков, какие-то обрывки верёвок, клочья картона, торчащие из-под некоторых полок. Может, и займусь, пока лететь будем? Двое суток спал, копыта землю роют.

Жилой блок оказался довольно большим — на тридцать две каюты. Часть оказалась одноместными (видать, офицерскими, с небольшими письменными столами, крошечным личным туалетом и совсем уж крошечным душем). Часть — двухместными, более узкими и предусматривающими один санитарный узел на шесть таких кают. Эти для рядового состава, полагать надо.

Осмотрел в спешке брошенное жильё. Тоже хлама полно. Книжки какие-то с романтическими девицами на корках (всё не по-нашенски) — выкинуть нахрен. Журналы технические на тему приблизительно «всё про дирижабли» — это можно оставить, может, парням-пилотам или механикам интересно будет. Плакаты с девицами полуголыми… Занятно, конечно, однако батюшка зайдёт, освящать станет — срамно, да и проповедей многочасовых потом не оберёшься. Отодрал, к ядрене фене.

Надо сказать, что не все каюты выглядели обжитыми. Некоторые, по всей вероятности, стояли про запас, на случай перевозки пассажиров. В углах коек-полок лежали скатанные матрасы и клетчатые шерстяные одеяла, увенчанные плоскими армейскими подушками. В тех, что показывали признаки человеческого присутствия, постель была по-военному заправлена грубоватым бельём с чёрными казёнными штемпелями.

Так, осматривая каюты, дошёл до крайней в ряду «рядовых», но одноместной, со столиком и привязанным на верёвочку журналом. Что тут записывали — я в польских буквах, да ещё в таких каракулях разбираться не возьмусь. Толкнул дверь в туалет… а это оказался не туалет, а каптёрка! А на полках — простыни да наволочки стопками! Пусть сероватые, зато чистые. Мне, конечно, в походах всяко приходилось, но свежую постелю наш брат военный завсегда больше уважает.

Позвал Серёгу, выбрали мы себе по каюте, благоустроились. Вместе нашли камбуз. Вот где был трам-тарарам! Не понять уже, что варили пшеки, но это что-то, похоже, болталось вместе с кастрюлей по полу и размазалось довольно большой лужей. Частью прокисло, частью засохло…

— Вот за этот камбуз дирижаблю единицу и сняли! — сказал, морщась, Сергей.

— Слышь, Серёга, ты примерно шаришь: что тут где. Помоги уборочную найти — должна ж она тут быть! Я бы наведение марафета прям отсюда начал.

— Что — сам будешь убираться? — удивился Сергей.

— А чего? Мы из простых собак, не из породистых, — усмехнулся я. — Для меня подмести-помыть не зазорно. Да и нам самим в этой кухне харч себе готовить. Не на этой же куче?

Сергей слегка сдвинул на затылок свою голубую лётную фуражку:

— Ну, раз такое дело, давай вместе и возьмёмся. А то что за чистоплюй я, получается?

Показал мне Серёга, где уровень запаса воды смотреть — больше половины нормы ещё пока что, можно без дозаправки до Иркутска идти. Включил вентиляцию на камбузе, чтоб кислятину вытягивало. Нашли мы тряпки-швабры да скребки, давай отмывать — вдруг крик. Батя с Дмитрием пришли, ищут нас по отсекам. Увидали наши старания, давай помогать — делать-то всё одно нечего.

Зато когда оттёрли облитую липким и засохшим внутреннюю дверь и смогли открыть кладовку, обнаружили там на полках в специальных отсеках и консервы всякие, и почти не проросшую картошку, и яблок целый ящик, и прочие хрюкты-овощи. А в холодильниках, дорабатывающих последние часы на резервном питании — буженину, всякие сыры и вина нескольких сортов.

— Это, сто процентов — только для офицеров, — авторитетно сказал Дмитрий.

— А теперь для нас! — подмигнул батя. — Ну-ка, братцы, перекусим, да выпьем по бокальчику за наше приобретение. Хлеба нет, поэтому придётся буженину прям на сыр класть. Кто столь сурового жизненного опыта не имеет — придётся себя заставить.

Сергей засмеялся и пошёл проверять шкафы. С третьей попытки нашёл посудный, и даже бокалы на ножке — правда, походные, какого-то светлого металла, слегка смахивающего на серебро.

— Кучеряво жили пшеки! — оценил батя. — А штопор есть? Или горло срубать будем?

Нашёлся и штопор. Разлили бутылку, напластали мяса да сыра

— Ну, молодёжь, — батя поднял свой бокал, — раз уж мы на этом шарике, то за него первого и выпьем. Имя бы ему дать, а, Илюха? Не думал?

А я и впрямь не думал ещё! Что если… Я представил себе обтекаемый вытянутый корпус дирижабля, с рулевыми лопастями хвоста и кабинкой под брюхом, сбоку напоминающими силуэт плавников…

— А пусть будет «Дельфин».

— Ну, за «Дельфина»! — чокнулись, немножко на пол покапали.

Хорошо перекусили, между делом рассказывая о своих находках — я про каптёрку, Сергей про навигационные карты. Потом взяли немного белья, ещё бутылку, бокалы и пошли на второй дирижабль. Там наоборот чисто всё было — аж по-дохтурски стерильно. И шаром покати.

Разливали прям на трапе, брызгали вином на дирижаблевое брюхо — чуть не полбутылки расплескали.

— Нарекаю тебя «Брусника»! — весело заявил батя.

Выпили, но всё же удивились.

— А почему «Брусника»? — спросил Дмитрий.

— Сперва, — доверительно сказал батя, — я как услышал, что сын аппарат «Дельфином» назвал, хотел свой в пару окрестить «Русалкой», — он огладил усы и хитро прищурился. — Но потом я подумал, что жена мне не простит. А брусника — ягода для здоровья полезная. Пироги из неё вкусные, настойки, опять же.

Мы засмеялись и пошли смотреть, как у «Брусники» внутри. Успели пройти с подробной экскурсией по всему жилому модулю, заглянуть в транспортный отсек, оценить каюты, которые батя и Дмитрий себе выбрали — а Афони всё не было.

11. С КОРАБЛЯ НА БАЛ

ДОМОЙ

Дмитрий с Сергеем объявили, что несмотря на имеющиеся на руках заключения о техническом состоянии, человеческий фактор со счетов тоже сбрасывать не стоит. Поэтому помимо системы навигации и механической части приводов управления неплохо было бы осмотреть оба аппарата на предмет наличия/отсутствия элементов бортового вооружения, случайно оставленных (или, не дай Бог, неразорвавшихся) боеприпасов на борту и прочего из боевой части. Вдруг да недосмотрели трофейщики? Да и вообще, вдвоём инспектировать сподручнее, особенно арсенал и крюйт-камеру (сиречь «артиллерийский погреб»).

И, раз уж позволяет время, они как раз этим и займутся.

А мы с батей остались дурью маяться. Ну, посидели. Ну, поговорили. Чего на совершенно пустом дирижабле-то делать далёкому от летучей техники человеку? Беспокойство, отступившее было, когда добрались до конторы, накатило с новой силой. Не зная, чем себя особо занять, вышли на улицу, свежего воздуха глотнуть.

— Чевой-то дело к вечеру, — я с тревогой осмотрел сереющее небо, на фоне которого в нескольких местах поднимались освобождённые от наземных креплений аппараты. — Не случилось бы с Афоней чё.

Батя сдвинул фуражку на затылок и упёр руки в боки:

— Ну, случилось коли — будем выяснять да искать. Ограбить его не должны были, деньги он все почти мне оставил. А если уж…

Но договорить, что «если», он не успел. Из-за рядов аппаратов вырулил большой дилижанс, на козлах которого, рядом с кучером, сидел Афоня, а внутри и даже на втором этаже, на крыше — куча всякого народа.

— Мы тебя уж потеряли! — крикнул батя, когда карета остановилась напротив нас. — Людей, что ль, собирал?

— Да не, Алексей Аркадьич, люди заранее ждали. Больше времени ушло, пока полётные путёвки оформил, да все разрешения, да телеграфировал в Иркутск насчёт причальных мачт, которые мы зарезервировали, что подтверждаем — ответа ждал…

— Ну, понятно.

— Так! — Афоня сделался страшно деловой и замахал руками в сторону дилижанса: — Первая команда — сюда, поступаете в распоряжение Дмитрия Петровича, — он ткнул рукой в сторону появившихся из дирижабля Сергея с Дмитрием: — Вторая, отправляетесь с Сергеем Викентьевичем на второй дирижабль. Времени немного, через час выйти желательно. Топливные ёмкости на осадок отстоявшийся и посторонний механический сор — осмотреть! Исправность дублирующих узлов и механизмов — проверить, да поживее!

Приехавшие команды засуетились, разбираясь.

— Господа пилоты! Сейчас последние проверки и незамедлительно отправляемся, в форсированном темпе идём до Новосибирска. До двух вряд ли добраться успеем?

— Не успеем, — сразу мотнул головой Сергей. — Даже если без задержек выйдем, прибудем в третьем часу. Ещё ж на восток летим — значит, в четвёртом.

— Ага. Туда-сюда на ветер скидку сделаем… Ну, значит, на прибытие в четыре будем рассчитывать. В Новосибирском резервном воздушном порту делаем остановку на шесть часов — вам поспать. Как только швартуетесь — немедленно вам отбой. Дальше до Иркутска без остановок. В светлое время дня на четыре часа возьмёте отдых, помощники вас заменят. Точки «от» и «до» определите сами. Задача ясна?

— Так точно! — оба пилота по-военному бросили руки к козырькам.

— Сергей, Илья, давайте в дилижанс — и к себе! Я сейчас базовых техников вызову, чтоб разблокировали нас, заканчиваем проверку и отправляемся.

С ОБНОВКОЙ!

Добрались благополучно, в Иркутск прибыли ранёшенько утром в пятницу. Афоня нас с батей сразу к себе повёз, чтоб потом заново не собирать. Точнее, даже не так. Сперва мы по дороге к Лизавете заскочили, отцу ногу подлечить, а оттуда — к Афоне. А там матушка с Катериной, все в тревоге — как говорится, чуть свет, уж на ногах, ждут!

Обрадовали, только успели малость освежиться да чайку попить — двигать пора. Сперва в регистрационную контору, за постоянными номерами. Тут снова пошлину пришлось платить — за внесение постоянного номера, названия дирижабля и имени владельца в реестр. Оттуда в канцелярию воздушного порта — за постоянными опознавательными знаками. Там сразу батюшку портовского пригласили, освятить новоприобретение. Потом к нотариусу — доверенности делать, чтобы Афоня мог без нашего присутствия договора заключать, путёвки оформлять и прочее, и прочее.

Еле как к двум часам пополудни управились. Афоня сразу:

— Ну, Илюх — давай к нам! Маман с Катериной, не иначе, стол организовали — обидятся.

Почесал я в затылке.

— Э-эх… Вся моя учёба на этой неделе наперекосяк пошла! Заедем хоть, объяснюсь. А то ведь сорвался я, не предупредил никого.

— Да заедем! — легко согласился Афоня. — Всё одно по пути.

— И за Мартой?

Тут Афоня покряхтел, раздумывая. До монастыря — эвон крюк!

— А за Мартой посыльного пошлём, который в тот раз твоё ландо домой отогнал, — подал усталый голос батя. — Пущай привезёт. Ему кака разница, куды мотыляться?

Такой вариант всех устроил.

Заскочил я на ипподром, переговорил с Харитоновым. А он меня удивил:

— Не потеряли мы тебя. В понедельник заходила девчонка-то воспитанница. Как бишь её? Матрёша?

— Ну, можно и так.

— Так зашла, сказала: «Срочный вызов, Илья лететь, я не понимать куда». Про телеграмму толковала. Я уж сообразил, что дело серьёзное. Ты вот что, приходи-ка завтра. Позанимаюсь с тобой дополнительно. А то ведь в понедельник — всё, экзамены у вас.

Мне стало неловко.

— Неудобно, Вадим Петрович, ваше личное время занимать.

— Ты брось! Неудобно ему. Я эту неделю парней знаешь как дрючил⁈ Ваши показатели — это и качество моей работы тоже. Так что завтра к восьми без разговоров!

— Так точно!

— Ну вот, другой коленкор…

Приехали мы к Афоне — а там уж все мои сестрицы, полон дом детей, да друзей, да хороших знакомых, да все нарядные, столы ломятся — чисто именины государя-императора праздновать собрались! Афоня нас с батей в бока толкает:

— Проходите-проходите дальше, в спальню!

А там на вешалках наши мундиры парадные ждут, да с медалями. Ишь ты, сговорились!

Принарядились мы чин чинарём. Вышли — все давай хлопать, орать. Смотрю, и Марта уж тут, тоже как медный грош сияет. Ну, ладно, жалко, что ли — отпразднуем!

Хорошо, у меня появился повод лишнего на грудь не принимать: объявил, что на завтра с раннего ранья мне назначено личное испытание (для пущей важности слегка приукрасил) — за два тоста принял: за «Дельфина» да за «Бруснику» по рюмочке — а после только морсом бокал наполнял.

Но гульнули от души — за этакую обнову! И гармошка откуда-то вывернулась. На двор гулянье выплеснулось — плясать! Тётки за столом наоборот, протяжное да душевное запели… Вечер накатил прохладой. Собрался я тихонько, комбинезон пилотский в авоську затолкал, Марфушку свистнул — да и улизнули мы до дому, пока никто меня не заметил да длинных разговоров «за жисть» не начал.

СУББОТА

На ипподром я пришёл пораньше, размяться как следует, прежде чем меня начнут на фарш рубить и в пироги закатывать. Ан, не первый оказался! С противоположной стороны улицы ко входу на территорию шли двое учеников из нашей группы. Один, завидев меня, остановился в воротах, поджидая.

Федя с жандармского управления. Нормальный парень. Насколько знаю, за особое усердие и успехи в поимке грабительской банды направлен на курс за служебный счёт и жилы рвёт, чтоб попасть с первую десятку — в таком случае свидетельство об окончании будет приравнено к ускоренному прохождению двухгодичного младшего офицерского училища и даст ему право получить обер-офицерский чин через полтора года, а не через двенадцать.

— Здорово, Илья!

— Здорово, — мы пожали руки и дальше пошли рядом.

— Тут, ребята с уголовного мне стукнули: интересовались тобой, — Федя слегка посмеивался. — Я уж думал, реально случилось что — пропал Илюха. А оказалось, ты у нас герой геройский!

— Погоди! Интересовался-то кто?

— Да из банка какой-то дядечка. Говорят, когда ограбление-то было, подошёл к нашим жандармским после и всё про «героя-спасителя» выспросил: действительно ли казачьего войска унтер-офицер, фамилию, адрес — всё вызнал. Дочка, говорят, с ним была хорошенькая, всё платье от пирожных оттирала…

Ах, вот это кто! Выходит, папаша Шальнов отнёсся к моей просьбе о прогулке с дочерью со всей серьёзностью и немедленно навёл необходимые справки.

Не, ну тут я его понимаю! Мало ли какие служилые бывают. Он, может, в бою герой, а по жизни — дебошир, пьяница и вообще дурак? А ты с ним дочку отпустил.

Так-так-так… Учитывая обширный и довольно специфический круг знакомств, который мог бы быть у присяжного стряпчего, Александр Иванович, скорее всего, уже собрал на меня целое дело с подробностями: где родился, когда крестился, как живёт и чем дышит. А так же кто моя родня и что маманя готовит на воскресный обед. Впрочем, это даже к лучшему. Мне скрывать нечего.

— А что ж ты не спрашиваешь, почему ему всё рассказали? — полюбопытствовал Федя.

— А чего тут спрашивать? Поди, позвонил по дружбе жандармскому начальству, сразу сверху и тюкнули: отвечать на все вопросы!

— Ты знал, что ли?

— Так догадался.

Вот сойдутся Шальнов с моей матушкой на почве закулисных соглашений, тут к гадалке не ходи… Сплошные интриги и заговоры, куда не плюнь!

Но тут со спины раздался бодрый голос Харитонова:

— Ага! Пораньше решили прийти! Похвально!

Мы с Фёдором переглянулись: времени-то! Едва восьмой час начался! Не говоря уже о том, что суббота была у нас законным выходным, и я вились мы сегодня исключительно добровольно.

— Кто рано встаёт, тому Бог даёт! — нравоучительно поднял палец вверх Харитонов. — Всем, кого имею счастье лицезреть на площадке — дополнительная подарочная схватка с наставником!

— Ох, чувствую, потрещат сегодня наши рёбрышки… — почесал в затылке Федя.

А я подумал: вот интересно. В пословице ведь не сказано, чего конкретно Бог даёт тем, кто раньше времени припёрся. А вдруг тех самых люлей?

ПРОМЕНАД НОМЕР ДВА

Хорошо, что у меня есть сестра-целительница! Иначе бы в воскресенье я встать не смог, не то что на прогулку с девушкой идти. А так — вчера до Лизаветы доковылял, сегодня подскочил бодрячком, в ближний храм с Мартой сходили: на воскресную службу, да молебен за будущие экзамены заказать, у обоих на днях начинаются. Ну а без пяти одиннадцать я, как штык, стоял у знакомого палисадника. Квартира Шальновых располагалась на втором этаже просторного двухэтажного дома.

В Иркутске целая улица была таких — каменных, специально выстроенных после последнего пожара для городского служащего люда среднего класса — в прямой близости от центра (ко всяким присутственным местам пешком недалеко пройтись), два этажа, верхний — одна квартира, нижний — вторая, выходы на разные углы. Двора практически и нет — разве что поленницу сложить, если хозяева на магическом отоплении экономят, да клумбы со цветочками завести.

Я прохаживался у Серафиминого подъезда и примечал, что тётушка-хозяйка нижней квартиры проявляла ко мне живой интерес. Сперва она нарочно гераньки на окнах поливала, а сама глазом всё в мою сторону накашивала. Потом занавески кружевные задёрнула и вроде как ушла. Но я ж вижу: стоит, поглядывает. Не начала бы сплетни распускать, клюшка старая.

Тут дверь распахнулась, выпорхнула Серафима, не успела поздороваться — заметила мой взгляд и резко развернулась к окну соседки, притопнув каблучком:

— Тётя!

Но никакой тёти уж в помине не было — только шторка чуть колышется.

Серафима сердито фыркнула и обратилась ко мне:

— Добрый день, Илюша!

Сердце у меня радостно прыгало в груди, да и сам я неудержимо расплывался в улыбке, не обращая внимания на всяких тёть:

— Ой, уж добрый, Серафима Александровна! И погодка сегодня славная, как раз для прогулок, — я подставил спутнице руку кренделем и подмигнул: — О погоде-то можно говорить, мадам Куролепова разрешает.

Сима фыркнула и ухватила меня за локоть ручкой в кружевной перчатке:

— Надо ж ты, запомнил!

— Поди-ка забудь такой ужас, — мы вышли на улицу. — Выходит, это и есть твоя тётя?

— М-гм. Папа специально нижнюю квартиру выкупил и перевёз её из Тобольска. Тяжело одинокой вдове жить. Детей у неё нет, да и родственников больше никаких, — она быстро оглянулась через плечо и потянула меня на поперечную улицу: — Пойдём-пойдём, а то так и будет вслед подглядывать!

Мы перешли дорогу и скрылись за густо зеленеющими кустами высаженных на газонах сиреней. Серафима поправила крошечную (буквально, с ладошку) шляпку, надетую, видимо, исключительно из-за того, что какая-то шляпка на голове должна быть:

— Куда сегодня?

— Сперва — к зоопарку, нам же…

— Ах, точно! Фотографии забрать!

— Во-о-от! А потом — куда ноги понесут.

Для фотокарточек я заблаговременно взял сегодня планшетку. Трофейную, между прочим, доставшуюся мне вместе с шагоходом. Тогда она картами с пометками была набита. Карты, понятное дело, штабные изъяли, а планшетку мне оставили. Хорошая сумочка, кожаная, плоская — как раз фотографии не помнутся.

— Я, вообще-то, думала, ты фотографии заранее заберёшь.

— Забрал бы, коли хоть один денёчек свободный выдался бы.

— Неужто вас так сильно гоняют на этом вашем ипподроме?

— Хлеще коней, — усмехнулся я. — Вчера вот еле ноги с занятий приволок. Только не в этом дело. Я ж почти всю неделю отсутствовал.

— Да-а? И где ж ты был?

— По дороге в Омск, немножко там — и назад.

Истории про то, как мы с батей да с Афоней за аппаратами гоняли, хватило почти до самого зоопарка.

— Так у тебя теперь свой собственный дирижабль есть⁈ — восхитилась Серафима.

— Самый настоящий.

— А что за завод? «Небесные странники» или «Шубин и сыновья»?

— Чешский концерн «Божек и Рингхоффер».

— Никогда не слышала. Надо будет у папы спросить.

Ага. Значит, Александр Иванович скоро в курсе будет, что некий вахмистр Коршунов дирижабль приобрёл. Что же, моей репутации только в плюс. Интересно, с точки зрения судебного стряпчего, это меня поднимает в линейке потенциальных женихов или нет?

— Ты что, обиделся, Илюш? — забеспокоилась Серафима.

— Не-ет, что ты! Задумался немного.

— Ой, а фотографа нет!

— Не может быть. Спросим в кассе, если что.

Но спрашивать не пришлось. Через головы небольшой очереди у киоска с лимонадами, я увидел дамочку с обезьянкой:

— О! Вон они, чуть подальше сегодня встали.

Мы обошли толпу и остановились неподалёку от фотографа, ожидая, пока он отснимет очередных гуляющих. Тот сразу приметил нас и любезно заулыбался навстречу:

— Добрый день, добрый день! Когда снимочек делали?

— В прошлое воскресенье, — ответили мы хором.

— Да-да-да, секундочку… он принял со своего рабочего столика один из альбомов и принялся переворачивать плотные страницы, между которыми оказались вложены фотографии. Сима каждый раз слегка вытягивала шейку, заглядывая, но всё было не то.

— Ой, вот мы! — пискнула она радостно и схватила фотокарточки, рассматривая их блестящими глазами. — А хорошо вышло, да?

— Преотлично! — уверил её фотограф, принимая у меня недостающую оплату. — Благодарю, господин казак!

Отошли мы в сторонку, карточки рассматриваем, и тут слышу я голоса как будто знакомые…

— Поленька, ну почему вдруг возникла такая срочная необходимость? Почему мы не вышли прогуляться вчера вечером, по прохладе? Ты ведь знаешь, что мне сейчас лучше не выходить на солнце!

— Ничего, дорогой, один раз ради меня вполне можно потерпеть.

— Но я договорился с друзьями, меня будут ждать в бильярдной…

— Знаю я ваши бильярдные!

— Ну, хочешь, поедем вместе? Я научу тебя в американку… Право слово, мне дурно…

Я обернулся на голоса. Поразительно, какое дивное совпадение! Лучшая подруга моей сестрицы Катеньки, Полина, тащит своего недавно вернувшегося муженька — как бишь его? Евгений, что ли? — который буквально позавчера жаловался, как плохо он стал переносить жару после долговременной командировки на арктическую станцию…

12. БУРЯ МГЛОЮ…

ЗООПАРК. НЕТ, ЦИРК!

Полина пёрла впереди своего арктического супруга как ледокол, раздвигая толпу решительным: «Позвольте!» Увидела меня — сразу обороты сбросила:

— Ой, Илья, какая встреча! Вы тоже вышли прогуляться в этот приятный денёк? Совсем не ожидала вас увидеть!

— Я себя-то не ожидал сегодня здесь увидеть, — пробурчал Евгений, протягивая мне руку. — Здоров! Как сам?

— Пока всё было хорошо.

Евгений скосил глаза на свою жёнушку, усмехнулся, приподнял шляпу:

— Барышня, не имел чести быть представленным, Евгений, моя супруга Полина…

— Серафима, — представил я. Моя спутница изобразила еле заметный книксен и передала мне фотографии. — Прощенья просим, — я поместил карточки в планшетку и приложил руку к козырьку, — но нам нужно идти.

— Конечно-конечно, — сладко расплылась Полина, — доброго денёчка!

— И вам того же, — мы разошлись, как корабли бортами.

— Может, теперь мы поедем в бильярд? — с тоской спросил Евгений за нашими спинами.

Полина шикнула, но тут же смилостивилась:

— Ладно уж. Но научишь играть меня в эту англичанку.

— Американку!

— А какая разница?

Серафима тихонько хихикнула.

— Это кто такие?

— Катеньки-сестрицы подруженция с муженьком.

— М-м. А пойдём ещё раз бегемота посмотрим?

Обеспечивать безопасность барышни в глазеющей толпе было приятно.

— А пойдём!

В этот раз мы столь же удачно повторили наш манёвр по проникновению на любимое Серафимино место. Также со звяканьем колокольчика вышел служитель и начал забрасывать зверюге в пасть сенно-овощные вкусности. Вот как раз морковка пошла.

Над шумом толпы прозвенел детский возглас:

— Маколька! Маколька![22]

Я невольно отвлёкся на этот звук. И… Нет, ты глянь! Прямо напротив нас, по ту сторону бассейна, стояла ещё одна моя знакомица. На сей раз Лизаветина подружка, Ирина, со всем своим выводком ребятишек — мал мала меньше. Мелкого не вижу, должно, с нянькой в колясочке оставили, а старшие четверо — все тут, бегемота разглядывают. А Ира вот разглядывала нас с Серафимой и не успела отвести глаза, заулыбалась мне радушно, закивала даже.

Я в ответ руку к козырьку приложил, конечно, тоже кивнул слегка — знакомая, всё-таки. А сам чувствую — закипать потихоньку начал. Так-так, значит. Не вняли, выходит, матушка да сестрицы? Сговорились, голубушки? Соглядатаев отправили. Ну я вам…

Как кормёжка закончилась, я поскорее свою барышню под ручку — да на улицу. Точно, вон и нянька с колясочкой похаживает!

— Пойдём-ка, Серафима, мороженое съедим?

— Пойдём! — весело согласилась она. — А там у бассейна ты с кем здоровался?

— Старшей сестры подружка с детьми пришла.

— А-а. Это у которой маленький пищал на морковку?

— Ага.

Глянь-ка, всё приметила!

У павильона с мороженым меня догнал её один довольный возглас:

— О-о-о-ой, Илья Алексеевич! — я скрипнул зубами и медленно развернулся в сторону говорившей. Двух! Этих двух подружек явно Наташка прислала. Обе они были одного с ней класса, на три года меня старше, тоже давно замужние и даже, кажется, с детьми — и казались мне взрослыми тётками.

— Какими судьбами? Право, не ожидала вас тут увидеть! — живо защебетала вторая. Обе дружно закивали головками, как китайские болванчики, в два голоса представляясь Серафиме. — А вы тоже за мороженым зашли? Может быть, посидим вместе, поболтаем?

— Спасибо за предложение, барышни, — ответил я, чувствуя, что начинаю звереть, — но у нас были другие планы.

— Ой, скажешь тоже — барышни! — захихикали подружки в два голоса, но от нас отстали.

— М-м, в вафельных кулёчках возьмём? — нашла повод лишний раз порадоваться Серафима.

— Тебе в вафельке больше нравится? — я аж огорчился. — А в прошлый раз чего не сказала?

— В прошлый раз мы посидеть хотели, и из креманочек тоже вкусно. А сегодня я шоколадного хочу. С орешками.

Мы взяли по порции мороженого, поскорее ушли из этого павильона — пока Наташкины подруженции-сороки за нами не увязались — и свернули на одну из боковых тропинок. За оградой тянулся большой загон, сделанный под вид куска леса — для благородных оленей, которых специально для этого с Алтая привезли. В просветах деревьев виднелись рыжеватые бока небольшого стада.

— Знаешь, Илья, — умненько предположила Серафима, — ты семье, наверное, рассказывал, как в зоопарк ходил — вот, они, должно быть, с друзьями поделились, и те захотели тоже?

М-хм. В том-то и дело, что не рассказывал…

Но вслух я ответил:

— Должно быть. Да и бегемот — зверюга интересная, взрослым — и то в диковинку, а уж малы́м-то!

— Вот! Поэтому сегодня и знакомых столько.

— М-гм. Аж кишат.

Сима хихикнула.

— А дирижабль у тебя большой, Илюш?

И тут я подумал — чего я стесняюсь-то? И начал бессовестно, пользуясь опытом Афони, расхваливать Серафиме свой новый аппарат, обещая, как только его обкатают и благоустроят, выделить денёк и пригласить её на воздушную прогулку над городом. Вроде, успокоился даже, отвлёкся от мыслей о шпионках. По дороге попался небольшой фонтанчик, в котором мы ополоснули липкие от мороженого пальцы. А жизнь-то налаживается!

Тропинка вывернула на круглую площадку, на которой бурлила толпа. Завлекалы, ряженые под цыган, пели и на гитарах да скрипках наяривали, а тётка с бубном плясала на пару с медведём в жилетке. Миша изрядно притопывал и кланялся, снимая картуз. Серафима привстала на цыпочки. Маленькая она, из-за спин ей ничего не видать. А толпа здесь была гораздо более плотная и взбудораженная, чем вокруг бегемота. Эх-х, я б её и на плечо посадил, скажут ведь: неприлично… О! Взгляд мой упал на невысокую ограду этой площадки, собранную, как сейчас любили говорить, «в деревенском стиле». Не знаю уж, в какой деревне они видали этакие криво-ко́сые заборы из палок и коряг, но в некоторых местах меж тонкими коряжинами попадались самые настоящие пни, весьма массивные. Правда, по пояс мне.

— Серафима, а давай на столбик подсажу тебя?

Она немножко опешила от такого предложения и посмотрела на меня круглыми глазами:

— А заругают?

— Ну, мальчишек же не ругают, — ткнул я на противоположную сторону площадки. — Вон папаши и девочек ставят. Давай, пока тут не позаняли!

Пеньков-то было не так много, едва с десяток. А желающих на них забраться — куда больше.

— Только ты не отходи, а то как я слезу?

— Конечно!

Я подхватил её за талию — Сима тихонько ойкнула — и поставил на ближний пенёк. Пушинка же!

— Ой, мишка, мишка-то в жилете! — засмеялась она и захлопала в ладоши, тут же забыв про свои страхи.

Медведь сплясал ещё несколько танцев, стянул с головы картуз и пошёл по кругу, собирая монетки и кланяясь. Представление мне понравилось, так что я тоже кинул от души пятиалтынный.

— Ну, давай, сниму тебя.

— Ой, может, я сама? — застеснялась вдруг Серафима.

Теперь на медведя смотрели не все, некоторые кидали на неё заинтересованные взгляды. Потоптавшись и примерившись, она совсем смутилась и призналась:

— Ой, нет, боюсь.

— Ну, давай, не бойся, я помогу. Присядь чуть-чуть…

Я аккуратно подхватил свою зарумянившуюся зазнобу за талию и поставил на землю, чтобы в следующую секунду услышать:

— Надо ж было из себя недотрогу-то корчить! То всё нос воротила, а то — смотри-ка, сама на кобеля скачет…

Серафима вспыхнула, а я резко развернулся, чтобы увидеть двоих… как бы сказать… да двоих хлыщей! Вот они, видать, те самые, которые с масляными глазами и скользкими предложениями.

СПУСКУ ДАВАТЬ НЕ ОБУЧЕН

— А ну извинились перед дамой. Оба! — я аж голос свой не узнал — низкий угрожающий.

Хлыщ побелобрысее фыркнул:

— Велика честь!

— В таком случае извольте принять вызов на дуэль, сударь. И вы тоже, — кивнул я второму, лупоглазому.

— Уж не прямо ли здесь ты собрался драться? — лупоглазый брезгливо вздёрнул верхнюю губу. — Даже такой мужлан как ты должен бы знать, что использование оружия, как обычного, так и боевого, в общественных местах преследуется законом. Думаешь, медальки нацепил — герой? Собакам на выставках тоже медальки дают! — он явно любовался собой.

Я затылком чувствовал, что сзади уже собралась падкая на зрелища толпа.

— Ошибся я, ребятушки, вызывая вас на дуэль, — оба наглеца высокомерно приосанились, а зря. — На дуэль равных вызывают. А вас чтоб хорошим манерам научить, мне и оружия не надобно.

Эх, не прошла даром Харитоновская школа! Оба хлыща когда сообразили, что я вовсе не юлить перед ними начал, всего-то и успели, что дёрнуться. Одному в рыло — н-на! — только штиблеты над заборчиком мелькнули. Второму — под дых, за шкиряк — да туда же его!

Сам перескочил — и давай их в прошлогодней прелой листве волтузить.

Публика орёт, визг, писк! А вот и свистки!!! Я схватил за шкирки обоих, от души в последний раз впечатав мордами в грязь, приподнял — успеть надо сказать, пока городовые не отняли — встряхнул от души, так что зубы у обоих клацнули:

— Чтоб нынче же вечером принесли барышне свои глубочайшие извинения — в присутствии родителя её! Иначе найду вас, шакалы паршивые, и каждый день бить буду, как по расписанию! Ясно⁈

— Стоять! — свисток раздался совсем рядом. Я бросил обоих хлыщей, обернулся на свист и встал по стойке смирно.

Перескочивший через ограждение городовой при виде меня затормозил, словно в стену въехал. Да и я чутка расслабился. Хотя бы сразу бить не будут. Знакомец из банка!

Но следом лез околоточный надзиратель, настроенный куда более решительно:

— Чего встал, Потянин? Крути дебошира!!!

— Да погоди, Василь Романыч, — Потянин придержал своего начальника и громким шёпотом доложился: — Это ж герой!

— Какой герой, чё ты лепишь мне⁈ — околоточный ещё кипел, но хватать меня тоже не торопился, пригвождая, однако, к месту свирепым взглядом. Внизу, в изрядно взрытых газонах, возились и стонали, привлекая к себе внимание, «потерпевшие».

— Да тот, — заторопился Потянин, — который о прошлой субботе «Государственный банк» спас! Господин участковый пристав представление-то подавали о награждении господину полицмейстеру, помните? — начальство внимало информации, всё более успокаиваясь, и Потянин даже опустил сдерживающую руку, прибавив многозначительно: — Говорят, сам губернатор подписал.

Стоны из-под ног враз стали тише, да и ползанье, вроде, прекратилось. Посмотреть я не мог — героически таращился на околоточного, вытягиваясь во фрунт.

— Та-а-а-ак! — с выражением «да пашись оно конём!» протянул околоточный и повернулся к толпе.

Теперь и я мог бросить взгляд: Серафима была здесь же, ревела в три ручья. Подозреваю, что она и убежала бы, да толпа вокруг стеснилась так, что не протолкнуться. И вот теперь она рыдала, а вокруг — мать честная — наши шпионки! Две сороки и даже Ирина со всеми ребятишками, все успокаивают, веерами обмахивают да успевают платочки подавать. Вокруг них мгновенно сбилось сочувствующее женское общество едва ли не из двух десятков лиц.

— Кто может пояснить по случаю этого безобразного происшествия⁈ — грозно спросил околоточный.

Ответным воплем его чуть не унесло! Дамочки заголосили все разом, да каждая своё! Объединяло их то, что все гневно потрясали веерами, сумочками и зонтиками в сторону валяющихся хлыщей.

— Позвольте, дамы! — привычный к командам голос одним махом перекрыл весь этот курятник. Из-за спин возмущённого женского собрания выдвинулся незнакомый мне военный в форме лётной службы. И с полковничьими погонами!

Полицейские разом вытянулись. Я тоже. Хотя, казалось бы, куда уж больше.

— Полковник Сафонов. Имел неудовольствие наблюдать сцену с самого начала. Оба этих господина, — он ткнул перчаткой в лежащих, — оскорбили спутницу этого молодого человека. При этом извиняться они отказались, и сделанный по чести вызов на дуэль также не приняли. Но продолжили оскорблять уже казака, обозвав его мужиком и быдлом, и далее понося воинский мундир и сравнивая боевые награды с собачьими значками. У господина казака не оставалось иного выхода, как вступиться за честь дамы, свою, а также всего воинского сословия, — тут он обернулся к притихшим женщинам и по-командирски спросил: — Верно дамы⁈

Такого дружного и мощного «да!» я не слыхал от женского собрания ни до этого, ни когда-либо после.

Городовой и околоточный переглянулись:

— Значит, что? — околоточный начал загибать пальцы: — Публичные оскорбления лиц дворянского сословия — раз! Оскорбление армии — два! Демонстрация пренебрежения к наградам, жалованным самим Государем Императором — три!

— И подстрекательство на драку в общественном месте, — подсказал городовой.

— Правильно! Это четвёртое. Доставай бумагу! Протокол напишем, чтоб господина полковника не задерживать. Ещё бы одного свидетеля нам…

— Меня пишите! — вперёд выдвинулась дама обширных достоинств в несколько старомодной шляпке с траурной каймой. — Купеческого сословия вдова Селивёрстова. Я за этими безобразниками с час наблюдаю. Сколько девиц мимо прошло — для каждой дурное слово нашлось. Только за тех барышень вступиться было некому — аль кавалеры у них потрусливее оказались. А этот — молодец! Так их! Злословья спускать не след.

Околоточный, казалось, был не очень рад.

— Вы, сударыня, что же — случить разбирательство, в участок прийти сможете?

— А чего? Сюда ж я пришла. Надо будет — и в участок, и в суд приду, будьте покойны.

Полицейские переглянулись между собой. Околоточный кивнул:

— Пиши её, Потянин.

Еле как через полчаса нас отпустили. Серафима, вроде, успокоилась, но хлопочущие вокруг неё бабы — нет. Хором убедили её, что после такого, конечно же, надо прилечь и успокоительных капель принять — или успокоительных солей понюхать — или, хрен их разберёт, какой-то дрянью виски смазать… В общем, что надо домой, лежать и помирать. И эдак ловко усадили в экипаж той самой купчихи и под контролем подруженций-соро́к умчали! Я только вслед помахать и успел.

Ну, сходил на свидание, пень горелый! И такая меня злость взяла.

Поймал пролётку, адрес сказал:

— Пулей гони! Рубль получишь! — полетели со свистом!

Домчался я домой, только и хватило выдержки, что парадку на комбез переодел. Марта глазёнки выпучила:

— Что такое? Куда?

Такой злой был, еле зубы разжал:

— Надо! К вечеру буду!

Запрыгнул в «Саранчу» — и рысью в Карлук!

Думаете, пока гнал — успокоился? Хрена с маслом! Заскочил во двор — только что дым у меня из ушей не валил. Из шагохода выметнулся — а родственнички мои сидят, красавцы, на улице — тёплыми погодами наслаждаются, чаи гоняют.

Мать увидела меня, вскочила, аж с лица исказилась:

— Ильюшенька! Что случилось⁈ У тебя глаза-то — глянь! Красные аж!

Я подошёл и встал рядом с ней, из последних сил сдерживаясь:

— Глаза, говорите, красные⁈ И не стыдно вам, маман⁈

Матушка совершенно искренне всплеснула руками и схватилась за сердце:

— Да что творится-то, Господи! Чисто минотавр! Илья! Говори толком!!!

Этот вопль немного сбил меня с настроя, и я выдавил чуть спокойнее:

— Кто придумал соглядатаев послать? Подружек сестриных, а?

— Как?.. — растерянно переспросила маман и тут, в три секунды, в ней произошла разительная перемена. Я прям понял, как я примерно выглядел только что.

Евдокия Максимовна упёрла руки в бока и сделалась похожа на бомбу перед взрывом:

— Кто посме-е-ел⁈

Сёстры молча выпучили глаза.

Мать схватила половник, которым только что разливала компот и треснула по столу, так что все подпрыгнули:

— Кому сказала⁈ Отвечать, живо!

— Да чё такого-то… — суетливо забормотала Наташка. — Ну попросила девчонок глянуть аккуратненько…

Мать не успела набрать в грудь воздуха для вопля, как Катерина, кося на Наталью, пробормотала:

— Не могла меня сперва спросить? Я тоже Полину попросила, одна-то не так заметно…

— Та-а-ак, — голос мамани прозвучал раскатами приближающегося грома. — Лизонька, скажи-ка нам, дорогая — ты тоже кого-то попросила?

Лиза смущённо покосилась на меня.

— Да я, в общем-то… не хотела. А тут Иринка говорит: поведу своих короедов бегемота смотреть. А я и говорю… там Илюшка… со своей… — голос Лизы становился тише и тише, пока не угас совсем.

13. МАМАН ДЕЙСТВУЕТ

ВНУШЕНИЕ

Маман в сердцах бросила на стол поварёшку, забрякавшую по тарелкам, и очень тихо велела:

— А ну, встали все трое и пошли за мной!

Молчаливая вереница скрылась в доме. И дверь за собой заперли!

— Она их не прибьёт? — опасливо поёжился Афоня.

— Не должна, — возразил Олег, — всё-таки дочери… — тревожного взгляда с дверей, однако же, не спускал.

— Да перестаньте вы! — охолонил нас батя. — Совсем-то из матери монстру не лепите! И ты, Илюха, колом не стой. Витя, налей ему стопку, лица нет.

— Не буду, — мотнул головой я, — мне ещё домой бежать, придавлю кого с пьяных глаз.

— Тогда чаю вон. Мать как раз с мятой заварила, успокаивает. Или компоту. Чё хоть вышло-то, нам расскажи, пока баб нет.

Я успел рассказать, а батя с зятевьями — бурно одобрить мои решительные действия по пресечению неуважения к барышням, и только тогда из дома появились сеструхи и маман — причём, все с красными глазами и припухшими носами.

— Илюш, ты не сердись на нас, — проникновенно начала Лиза. — Мы больше не будем.

Вот простота хуже воровства, а…

— Фотки-то покажь, — дипломатически перевёл тему батя. — Или дома остались?

Я почесал в затылке. Такой злой был — куда планшетку-то бросил?

— Кажись, в шагоходе. Щас посмотрю.

Планшетка валялась за креслом стрелка. Хорошо, жёсткая, не помялись фотки.

Принёс:

— Пальцами жирными не хватать!

— Да ладно-ладно! — матушка поспешно спрятала руки под фартук. — Мы из твоих рук посмотрим!

Начал с них с батей, так торжественно и пошёл вокруг стола.

— Покажь-ка ещё раз! — попросила матушка и склонилась поближе, благостно улыбаясь: — Ц! Краси-ивая! — и тут же сердито насупилась: — А те-то, ироды! Такую девочку обидели! Матушка-то, говоришь, померла у неё?

Не припомню, честно говоря, чтоб я такое говорил… Ох, маманя! Навела ведь уже справки, как бы не быстрее судебного стряпчего!

— Отец её один воспитывает. Там ещё тётка рядом живёт, отцова сестра, вдова.

— А! — отмахнулась маман. — Тётка — всё не то! Мать и пожалеет, и поругает, как надо. Тётку такую поди-ка поищи, чтоб сердцем дитё чувствовала… Так! — она вдруг резко встала. Ну-ка, дед, пошли!

НЕСЁМСЯ

— Куда? — не понял батя.

— На кудыкину гору! Парадный мундир иди надевай.

— Это зачем ещё?

— С Шальновыми разговаривать поедем.

Маман стрельнула на меня глазом и подмигнула.

Чёт мне тревожно. И, кстати, фамилию девушки я ей точно не говорил. Маман не свататься, надеюсь, собралась? Жест, как на мой взгляд, несколько… преждевременный. Но встать поперёк матушки, когда она впала в этакое боевое состояние — затея неосуществимая…

— Афоня, Витя! — матушка поразительно быстро появилась на крыльце принаряженная и деловито скомандовала, подтверждая мои худшие опасения: — Лестницу тащите-ка!

— Зачем тебе лестница-то понадобилась? — из-за её плеча недоумённо спросил батя.

— Как — «зачем»? Ты что, дед! Мы когда дотащимся в бричке-то? На шагоходе помчим! А я вам не молодуха, по железякам скакать. По лесенке ещё заберусь, куда ни шло…

Ошарашив этим заявлением всех присутствующих, маман стремительно прошуршала в свою «травную» — отдельный и, скажу, немаленький дом, в котором в особенном порядке раскладывались, вялились, сушились, перетирались и превращались в готовые снадобья всяческие травки, полки были заставлены склянками, мензурками, банками и коробочками, а в дальней комнате возвышались бочки с брагой, перегонные кубы, приспособы для очистки и ещё какие-то баки, бутыли, фигурные ёмкости с кранами и иные малопонятные приспособления. Матушка появилась оттуда с небольшим кожаным саквояжиком как раз когда зятевья с батей закончили лестницу рядом с дверцей шагохода прилаживать.

— Витюша, мы ночевать-то, поди, к вам придём, у Ильюшки-то тесно. К десяти хоть дома будьте.

— Всенепременно, Евдокия Максимовна!

Маман полезла по лестнице, наполовине вспомнила — остановилась, обернулась через плечо, крепко придерживаясь за ступеньки:

— Лиза! Вы уж приберите тут… На ночь на дворе не бросайте!

— Сделаем, мам! Езжайте спокойно! — уверили её сеструхи хором.

Матушка добралась до верхних ступенек и теперь примеривалась, как бы ей перешагнуть внутрь кабины. Отец, прищурясь, наблюдал за её эволюциями:

— Дуся, может, в бричке?

Маман сердито посмотрела на него, переставила одну ногу на порожек входного люка:

— Ых! — вцепилась рукой в окантовку люка.

— Держу, не боись! — подбодрил снизу батя.

— Да кто боится! — пробормотала под нос маман, коротко выдохнула и переместилась внутрь кабины целиком. Что-то глухо бумкнуло. Ёксель-моксель, лишь бы не убилась там.

— Так, я пошёл! — торопливо сказал батя и взлетел по лестнице, забыв про свою больную ногу.

— Ну, и я пошёл тоже, — я попрощался с роднёй и забрался в «Саранчу». По лестнице-то насколь ловчее! — Ну, всё, ребяты, забирайте!

— Как выгружаться-то будете? — тревожно спросил Олежа, до того молча наблюдавший за спектаклем.

— Придумаем что-нибудь! — махнул рукой я и закрыл дверь.

— Ох, и сложная зверюга, Ильюша! — уважительно сказала маман, рассматривая панель управления.

— М-гм. Вы, маман, в левое кресло садитесь. Только ничего не трогайте! Там на подлокотниках кнопочки — не нажимать. Это кресло стрелка, ещё шмальнёте в кого-нибудь.

Там, конечно, предохранители стоят, но в способностях Евдокии Максимовны чего-нибудь из любопытства включить я был более чем уверен.

— Ой! — испугалась она. — Я, можмыть, вот тут, в уголочке?

— А садись, правда, на соломку, — одобрил её выбор батя и поправил старую шинель, которая с осени так и лежала в уголке на мешках (Марте-то мы давно другую одёжку справили). — Устраивайся, можешь даже и прилечь. А я спробую, на стрелковом месте присяду…

— Устроились? — я внимательно посмотрел на родителей. — Держитесь, если с непривычки не по себе будет. Маманя, там рядом с вами ручка в стене есть.

Она зашарила рукой:

— Ага, вижу!

— Ну, понеслись!

Летел я, конечно, не на самой полной скорости, но довольно быстро. Бате понравилось. Матушка поначалу охала, потом успокоилась, начала в колпак кабины поглядывать.

— Беспокоит меня, — осторожно начал я ближе к городу, — как мать спускать-то будем?

— Да-а, слабое место нашего плана, — согласился батя. — Может, бочком к какому-нить высокому крыльцу притрёшься?

— Хм. Это ж надо такое крыльцо, навроде детской горки, чтоб я впритык встать смог. К обычному-то — дом не даст морду просунуть…

— На балкон её, разве что, высадить? — задумчиво зажал бороду в кулак батя. — Или… О! О! — он затыкал вперёд пальцем.

— Чего?

— Вон! Дилижанс видишь? Нагони-ка да тормозни его! На второй этаж сойдём, на нём и до центра доедем. А ты — к себе, зверюгу свою во двор ставь и парадну форму одевай да под подъезд к зазнобе явись и жди. Крикнем тебя.

Неожиданно.

— Подходяще! — одобрила маман, и дискуссии сделались неуместны. К тому же, и дилижанс вон сам останавливается, людей высаживает.

Наша плотная притирка вызвала в рядах пассажиров ажитацию, возница вскочил на козлах и замахал кнутом:

— Куда! Куда! Карету сомнёте!

— А ну, не кудыкай! — строго велела маман, кинула на заднее сиденье второго этажа газетку (где только взяла, в саквояже везла с собой, что ли?) и величественно вышагнула на неё. — Видишь: людям ехать надобно.

На это извозчик не нашёл, что возразить и молча наблюдал за выгрузкой странной пары, спросив только:

— Двое? Более не предвидится?

— Двое, — подтвердил батя, а маман кивнула:

— Продолжайте путь, любезный.

А я помчал к себе на окраину. Через забор привычным манером перескочил, забегаю домой — Марта посреди комнаты с моей парадной формой на плечиках стоит.

— Давай-давай! — выдернул я парадку у ней из рук.

— Я только что решить её повешать! — возмущённо воскликнула Марта. — Сколько можно на стул валять!

— Ну, извини! — я поспешно скрылся за шторой и запрыгал, стягивая сапоги. Ёшки-матрёшки, сколько раз я за сёдни переоблачился-то?

— Ты совсем уходить или вернуться? — спросила из-за шторы Марта.

— Вернуться. Наверное. Ты закройся, я в окошко стукну.

Переоделся я пулей. Бросился в двери. Чуть не выскочил. Метнулся назад, в сенях едва не сбив с ног Марту!

— Что такой⁈ Куда⁈ — испуганно вскрикнула она.

— Планшетку забыл! — я пробежал за шторку, встряхнул комбез, подхватил планшетку и побежал уж окончательно:

— Закрывайся!

— Яволь-яволь! — успокоила меня Марта, прикрывая дверь. — Всё хорошо быть! С Богом! Не волновайтся!

Я автоматически отметил, что в Мартином употреблении глаголов намечается какой-то перелом, и поспешил в сторону дома Шальновых, стараясь не сбиваться на бег. За две улицы до нужной выскочил на небольшой торговый пятачок, почти пустой по случаю приближающегося вечера. В окне булочной виднелось, что продавец выкладывает оставшуюся выпечку поближе к кассе и ставит над ними табличку: «ЗА ПОЛЦЕНЫ!» Пожилая бабуля, сидящая в кресле у входа в книжный меланхолично перелистывала страницы небольшого томика. А худощавая цветочница закрывала ставни своего павильона.

ПОДХОДЯЩИЕ

Я метнулся к ней.

— Сударыня! Одну минуту!

— Что такое? — с титаническим спокойствием переспросила она. — Вам нужен букет?

Ещё бы! Фактически, сейчас я в третий раз увижу Серафиму не случайно. Да и родители мои явились знакомиться — так, вроде? Значит, самое время продемонстрировать серьёзность намерений.

— Нужен букет! Кровь из носу!

Продавщица, накидывая на ставни крючок, сурово предупредила:

— Белых роз нет. И лилий тоже.

— А розовые есть? Или хоть голубые? Мне для юной девушки, нежное что-нибудь надо.

Она повернулась и смерила меня очень серьёзным взглядом:

— Нет, голубые — не то. А розовые есть, — подохла ко входу и щёлкнула выключателем магического светляка, врубая освещение павильона. — Проходите.

От ваз с цветами шла ощутимая прохлада. Должно быть, генераторы холода в вазах лежат. Продавщица деловито оглянулась:

— Насколько серьёзен повод?

— Очень серьёзен.

— Собираетесь делать предложение?

Я откашлялся.

— Пока нет, но… с намерением, так сказать…

— Понятно. Общаетесь недавно, правильно я понимаю?

— Верно, — я оглядывался, стараясь сориентироваться в изобилии красок. — Может, вот этот?

— Красивые цветы, но нет. Поверьте мне, молодой человек, это не ваш выбор. Они слишком тёмные и слишком тяжеловесные. Для юной девушки мы возьмём вот эти, — она извлекла из понятного только ей хаоса вазу с нежно-розовыми, некрупными и словно воздушными цветами. — Бледно-розовый, — девушка посмотрела на меня со значением, –это символ только зарождающихся чувств. В нём восхищение дарителя свежестью и нежной красотой девушки. А чтобы букет выглядел ещё более лёгким и хрупким, мы добавим в него гипсофилу.

— Что? — не понял я.

— Вот эти веточки с меленькими белыми цветочками.

— А-а.

— Она означает чистоту, невинность и вместе с тем — начало чего-то нового. Если вы хотите предложить девушке вашу симпатию, вполне соответствует. К тому же, дополнительным оттенком смысла эти цветы несут любовь и вечную преданность.

— Ядрёна колупайка, как всё сложно-то…

— А вы как думали! Каждая девица знает справочник по языку цветов наизусть. Принесёте что-нибудь наугад, а она прочтёт, к примеру: со всем уважением, давайте расстанемся.

— Ах ты ж, пень горелый!

— Вот именно. Поэтому, лучше всегда консультируйтесь со специалистом. Делаем букет?

— Конечно!

— Сколько роз?

— А давайте все!

— М-хм. Тогда корзинку надо. Слишком толсто получится в букете.

— И корзинку посчитайте!

ПРЕДОБМОРОЧНОЕ

Под подъезд Шальновых я примчался, слегка ошалевши. Сердце долбило в груди, как молот. Оглянулся туда-сюда… Как понять: родители приехали или нет? Поставил корзинку на скамеечку у палисадника и прислушался. Из приоткрытых окон верхнего этажа долетали обрывки разговора. Слов не понять, но голос стряпчего Шальнова я узнал. А вот и батя! И маменька что-то поддакивает.

Ну, хоть тут можно успокоиться. Я присел на лавочку рядом со своей корзинкой… чтобы через короткое время подскочить и начать расхаживать туда-сюда, поминутно сверля взглядом распахнутое окно Шальновской гостиной. Полагать надо, Серафиму туда тоже не позвали. Интересно, на какую сторону выходит её комната? Кроме трёх распахнутых окон, из которых доносились отзвуки неспешного разговора, все остальные стояли наглухо задёрнутые плотными портьерами.

Вдруг затопали шаги, словно кто-то тяжело шёл по деревянной лестнице, и из двери подъезда выглянула средних лет женщина в простом платье и платке, повязанном на затылок:

— Сударь, Илья Алексеевич — вы ли?

— Я!

— Пройдёмте, просим.

Я дёрнулся за ней.

— Цветочки-то оставили!

От волнения я забыл про свой букет! Поскорее схватил корзину и поспешил за женщиной, кем бы она ни была. Но вряд ли это Серафимина тётя, ту я мельком видел — не похожа. Скорее, бабу в косынке можно было определить как прислугу «за всё» в этом доме — и горничная, и кухарка, и на посылках, коли потребуется.

Мы поднялись по холодной лестнице, прошли обширные светлые сени…

— Пожалте, — баба распахнула передо мной дверь, и я оказался в гостиной… сплошь уставленной вазами и бутылями с букетами белых цветов. Тут были и розы, и лилии, и ещё какие-то пушистые, названий которых я не знал.

— Добрый вечер, Илья Алексеевич, — Шальнов пошёл ко мне навстречу, вполне дружелюбно улыбаясь и протягивая руку для рукопожатия (что, в общем-то, внушало некоторую надежду на благополучный исход предприятия). — Я попросил пригласить вас первым, чтобы, в некотором роде, прояснить ситуацию с этой оранжереей.

На этом месте батя усмехнулся в усы.

— Да-да! — продолжил Александр Иванович. — Кто бы мог подумать, что сегодня вечером мы будем благоухать, как губернаторский сад! Так вот, — он с улыбкой обернулся ко мне, — те двое мерзавцев, которых вы столь блестяще поучили сегодня хорошим манерам, недавние жильцы из соседнего дома, явились с час назад с нижайшими извинениями. Обещал им, что если узнаю, что они приближались к Симочке хоть на сотню метров, упеку в столь далёкую нору, которой они даже представить себе не могут, — глаза Шальнова сделались холодными и жёсткими, но тут же оттаяли: — И, представьте себе! Получаса не проходит — является курьер. С целой телегой белых цветов и запиской, свидетельствующей якобы о раскаянии. Зря принял. Серафима сердится, наотрез запретила к себе вносить. И куда я с этими цветами…

— А вы в храм отправьте, пусть там украсят, — подала голос матушка. — Цветы хорошие, вижу, правильными эликсирами обработаны, недели три, а то четыре простоят. Людей порадуют.

— И то верно! — обрадовался Шальнов. — Глаша, соберите-ка их в вёдра да снесите в Успенский храм, им белое весьма пристало. Да отправляйтесь уж домой, и так задержались сегодня.

— Помочь, мож, с гостями-то? — громким шёпотом спросила Глаша.

— Ничего, мы управимся. Ступайте, покуда храм на ночь не закрылся.

— Ага! — заторопилась кухарка, споро составила букеты в два здоровенных ведра и погремела с ними по лестнице.

— Ну вот, — Александр Иванович деловито потёр руки, — теперь можно и Серафиму пригласить. Одну минуту, господа.

Сердце у меня снова задолбило, прям под горлом. Я потянул воротничок, и тут вошла она. В очень милом домашнем платье и с простой косой вместо причёски. Поздоровалась со всеми тихонечко:

— Добрый вечер! — увидела мою корзину и слегка прикусила губу.

— Это вам, Серафима Александровна, — обратился я подобающим в обществе манером и поставил корзину на стол, чтоб уж руки освободить и не чувствовать себя столь по-дурацки.

Шальнов смотрел на дочку с хитрым прищуром:

— Ну что, эти цветы возьмёшь — или тоже в храм отослать?

Сима стрельнула по сторонам глазками. Ответила совсем уж еле слышно:

— Возьму, — и слегка порозовела.

— Ну, так бери! — отец повёл подбородком, и Сима взяла со стола корзину, обняв её двумя руками. Спряталась за неё, можно сказать.

14. ОТВЕТСТВЕННЫЕ МОМЕНТЫ

ДОЗВОЛЕНИЕ

— Ну что, дети, — Александр Иванович сделался до некоторой степени торжественен, — мы тут узким родительским кругом посидели, побеседовали… — он мастерски выдержал паузу. — Во времена нашей с Алексеем Аркадьевичем и Евдокией Максимовной юности подобной беседы хватило бы, чтобы публично объявить о помолвке, не интересуясь вовсе вашим согласием, — Серафима зарумянилась сильнее. — Но нравы меняются, и молодёжи теперь предоставляются куда более широкие права. Однако не будем забывать и о приличиях. Мы, — он повёл рукой и мои родители согласно закивали, — одобряем ваши встречи. Илья Алексеевич — желанный гость в нашем доме, разумеется, в присутствии меня или моей сестры…

— Это само собой, — проворчал батя, — иначе щас же сплетни поползут!

— Так же мы не будем ограничивать вас в возможности прогулок, в приличных местах и в приличное время. Касательно прочих увеселительных заведений вроде театров, тут, мы думаем, также нужна компания старших родственников. Во всяком случае, пока не решён вопрос с помолвкой, — тут Серафима совсем порозовела, даже шейка… — А сейчас предлагаю угоститься чаем с малиновым пирогом. Я самовар доставлю, а ты, доченька, отнеси цветы и подавай на стол: пирог, приборы…

Дальше мы сидели за столом и очень чинно пили чай, ведя светскую беседу. Понятное дело, что Александр Иванович с моими родителями не даром приватно беседовали битый час. Стороны по шпионской части вполне стоили друг друга. И если для Евдокии Максимовны достаточно было уже того, что девушка недурна лицом, из приличной семьи и готова стать потенциальной матерью, то стряпчего Шальнова, полагаю, интересовало многое.

Об окончании гимназии, предположу, он и сам вызнал, а также о характеристике моей и о том, что сейчас я заканчиваю Харитоновские курсы (тоже плюс в мою пользу в плане служебных перспектив). Шагоходом батя не преминет похвастаться. Да и дирижабль в качестве источника постоянного дохода — тяжёленькая гирька на мою чашку весов.

То что усадьбы у меня личной нет — это, конечно, минус. Но будет же! А покуда мы и с родителями уживёмся — сёстры все разъехались, дом большой, на две трети пустой стоит. Матушка вон как печенюшки барышней Шальновой напечённые нахваливает.

Да, мысли мои уже вовсю неслись в ту сторону, где мы с Серафимой обустраиваем собственное гнёздышко и живём долго и счастливо, как в сестриных женских романах. Главное, чтоб не получилось, как батя иногда иронически добавляет: «И померли в один день, потравившись грибами…»

Воспользовавшись подходящей паузой, я спросил:

— Так я завтра после экзамена зайду тогда? — а чего, коли сами говорят, что в гостях видеть рады? Поди, после приглашений от ворот поворот не пропишут?

Серафима круглыми глазами посмотрела на отца.

— Это же ближе часам к пяти будет? — деликатно уточнил Александр Иванович.

— Примерно так.

— В таком случае с удовольствием ожидаем вас на чай.

— Всенепременно буду.

Посидели мы ещё и откланялись. Я немного прошёлся с родителями, через две улицы до дома Витали с Лизаветой их проводил. У ворот я притормозил:

— Уж заходить не буду. Застряну опять на два часа, а завтра с утра экзамен, в себя ещё прийти надо бы.

— М-гм, — согласилась матушка и тут же уточнила: — У тебя эликсиры-то мои ещё остались?

Прозвучало странно. Раньше она иначе как снадобьями свои порошки и настойки не называла.

— Куда там! Усиленные в Польше все изъяли, а простых давно и следа нет.

— Ой, Ильюшка, что б ты без матери делал? Подержи-ка, Алёш, — маман водрузила саквояжик бате на руки и начала в нём что-то перебирать, стеклянно побрякивая. — Вот!

Склянок было две, разного цвета: зеленоватая и чайная.

— Смотри. Зелёную сегодня на ночь выпей, даст хороший сон, организм весь успокоится, восстановится. И не гляди на меня бешено! После беготни туда-сюда да разговоров этих на тебе лица нет! А коричневую — завтра, перед завтраком, для бодрости и ясности разумения, — я молча кивал, и матушка, видать, решила, что слишком я витаю в облаках, переспросила строго: — Запомнил ли? Повтори!

— Да запомнил, мамань! — не будешь же спорить с ней? — Зелёную на ночь, коричневую с утра. Чё тут запоминать?

— Ну, ладно, иди с Богом!

Мы с батей пожали друг другу руки и разошлись в разные стороны. Маман уже чуть не вприпрыжку взбегала по Лизаветиному крыльцу — сто пудов сейчас хвастаться начнёт, как она здорово всё устроила!

Да и ладно, я не гордый. Лишь бы срослось, как я хочу.

Дотопал до дома, счастливо представляя, как завтра в гости на чай пойду. Может, Серафимушка для приятного времяпрепровождения какую-нито песенку споёт? Что-то не припомню я — кажись, не видал в гостиной-то фортепьяны? Да и Бог с ними, с песнями. Можно о чём другом поговорить.

Честно говоря, думал, пришагаю домой, да сразу спать завалюсь. В калитку вошёл — Марфушка двери избы отворяет: караулила меня в окно! И тут вдруг напал на меня такой страшный жор…

— Ужинать? — спрашивает Марта.

— Срочно! — говорю. — Всё, что есть в печи, на стол мечи!

— Жареный картошка и жареный маленький колбас, — по-военному отрапортовала Марта и брякнула на стол горячую сковороду. — Приятный аппетит!

— Сама-то садись.

— Нет, я уже успевайт поест.

Так, чую, с глаголами нам ещё работать и работать…

Посмотрел я на сковороду, вздохнул самобичевательно и половину сразу ложкой отодвинул. Обожраться перед экзаменом — дело дурацкое. Уж лучше я после. А к завтрему мне надо лёгким и подвижным быть. Так что поужинал умеренно, жор двумя большими кружками чая залил, сверху опрокинул зелёный бутылёк — успокоиться, и впрямь, надо было, а то так и тянуло по двору ровно заводной паровозик кругами бегать — да и спать завалился, организьму восстанавливать.

ТОРЖЕСТВЕННОЕ УТРО

Утром проснулся — голова ясная, отдохнувший и уже спокойный, а не как дергунчик на ниточках. Опять же, излишне едой перегружаться не стал, пару жареных колбасок с куском хлеба, чаем запил — готов, боец! На коричневый бутылёк посмотрел да в шкафчик его спрятал. Не буду пить. Иначе что выйдет? Не по-честному. Все, значит, просто так, а я на экзамен на усилителях приду? Нахрен! Всю жизнь потом думать, что обманом вперёд пролез. Зря ли полгода на тренировках на андреевский флаг рвались? Сколько наработал — столько пусть и будет.

Форму, ясен пень, надел такую, в которой не жалко по земле валяться. Парадный мундир аккуратно свернул, в газету — и тоже с собой попёр. Велено взять для финального построения. Тоже понятно. Чую, изваляемся мы сегодня почище, чем в польских окопах.

— Ну, с Богом! — сурово напутствовала меня Марта, которая тоже собиралась на экзамен, но на куда более спокойный, экономический, и попозже.

— И тебе ангела-хранителя на твоей контрольной! — пожелал я и бодро пошагал в сторону ипподрома.

Шёл, раздумывая внезапно о философском.

Вот не знаю с чего бы экзамены представлять праздником? Ещё с гимназии меня удивляло: как экзамен — так флажки гирляндами натянуты, все празднично одеты и улыбаются, как идиоты. Ну, по правде, не все улыбаются, конечно. Если ты к экзамену не готов, чему лыбиться?

К чести Харитоновских курсов, учащихся спустя рукава у него не водилось. Желающие полоботрясничать (было двое таких, рассчитывавших денежки заплатить, балду пропинать и корочки аттестационные за так получить) не выдержали интенсивности занятий. И что, что немалые деньги за обучение платятся? Всех обалдуев Харитонов в первый же месяц вывел. Не сдал контрольный минимум — до свидания, на курсах нянек нет.

Оставшиеся учились не за страх, а за совесть. Всё-таки, результаты экзаменов становились прямой протекцией при приёме на лучшую службу. А это знаете ли, не фунт изюма…

Судя по всему, ипподромское начальство относилось к экзаменам ещё более помпезно, чем гимназическое. Над центральным административным зданием сегодня гордо развевались флаги — и государственный, и Иркутской губернии, и несколько воинских, различных подразделений. За забором наяривал что-то бодрое оркестр, и, к моей досаде, туда же тянулись ручейки зевак. Развлечений мало, свободному народу завсегда на что-нибудь поглазеть охота. Но вот то, что на нашем экзамене кроме праздной публики присутствовали оченно важные для нашего города гости, немного удивляло.

Вот, на передней трибуне господин полицмейстер усаживается. Его присутствие как раз понятно — это ж к нему большинство выпускников Харитонова попадут. Внезапно на соседнем кресле вижу сестрицу свою, Лизавету. Эва! Значит, и Виталя-почтмейстер здесь!

Присмотрелся через головы суетящихся помощников в жёлтых рубахах — точно! Вон он Виталий, с какими-то ещё важными господами раскланивается. Интересно-интересно… Вроде, мелькали слухи, что почта наша заберёт на себя часть особо важных грузов, которые раньше всё с военными оказиями отправляли. Тогда им, конечно, хорошие охранники-курьеры нужны. А вон те важные — кто? И, опять же, зачем они тут? Тоже кого на службу присматривают или от скуки пришли глаза потаращить?

Понятно, что экзаменующихся никто не просветил, и в раздевалке бродили смутные слухи касательно того, что за господа и с какими целями занимают кресла на трибуне.

— Прям как в учебнике по древнейшей истории, — с усмешкой сказал Федя, — где на арену гладиаторов выпускали.

— Ага! — засмеялся в ответ его приятель, Савка. — Кто выжил — экзамен сдал!

— Сплюнь ты, балабол! — одёрнули его. — На ентих экзаменах завсегда каверзу какую-нибудь жди.

— Да брось ты, какая тебе каверза⁈

— А такая! Возьмут и заместо специальных лошадок, к выездке обученных, обнаковенных поставят. Покажь-ка тогда своё уменье!

— Ну, ты это загнул! — не согласился Савка. — По-твоему, что — Харитонов опозориться, что ли, восхотел? Это ж то же самое, что на соревнование по плаванью отправить плавать необученных!

Умом я был согласен с Савкой, однако вредные слова заронили зёрна сомнения. Тревожно, ядрёна колупайка! Специальные-то лошади — учёные, прям как служебные собаки, и сопроводят тебя, и поддержат, и помогут. А с улицы взять, пусть даже и к верховой езде привычных? Как с ними полосу препятствий проходить и экзамен сдавать? Это ж не езда получится, а ёрзанье, прошу пардону. Но то такие, пустые мысли…

Повесил я парадку на свой крючок, на крылечко вышел, смотрю — вдруг что ещё важное высмотрю?

Как вокруг тревожные голоса гудеть перестали, я в общем-то, и успокоился. Глупости это всё, с гладиаторством. Ради чего нас полгода муштровали? Чтоб зараз замордовать, что ли? Ерунда. Да и не похоже на арену нисколько, разве только песок на площадке перед трибуной высоких гостей посчитать.

А вот что на самом деле и больше всего внушало опасение — это улыбка Анфисы, доченьки Харитонова. Вот прям совсем эта улыбка меня не радовала. И особенный такой, знаете, плотоядный взгляд, который эта дамочка время от времени бросала на экзаменующихся, постепенно выбирающихся на длинное крыльцо подсобного домика.

— Тоже на Анфиску смотришь? — тихонько спросил Федя, вместе с Савкой толкавшийся рядом.

— Н-но. Сильно уж довольная. Подозрительно. И смотрит так…

— Словно тушку барашка в мясном ряду выбирает, да? — предложил свой вариант Сава. — Ходит, приглядывает: пойдёт на казан плова — не пойдёт…

— Похоже, — согласились мы с Федей.

— Чего вам там похоже? — тут же поинтересовались сзади.

— Да смотрим вот, — Федя сдвинул фуражку на затылок. — Каверзу пытаемся угадать.

— А чего? — парни подвинулись ближе.

— Сами гляньте, — я слегка кивнул, стараясь не привлекать к нашему разговору особого внимания, — мамзелька Харитонова сильно улыбается господам проверяющим. И на нас косяка давит. Вы там внимательнее будьте, мало ли.

Согласились с нашими наблюдениями не все. Дескать: выдумываете вы, ребята. Девка, может, жениха выгодного заприметила, глазки строит. Кое-кто из сотоварищей вообще бухтеть давай: мол, у тебя с ентой самой Харитоновой конфликт, а ты на всех этот конфликт тянешь… На что я возразил:

— Тяну — не тяну — вопрос десятый. Моё дело предупредить, а прислушаетесь вы или клювами прощёлкаете — выбор ваш.

Я бы лично мимо ушей такого предупреждения пропускать не стал. Лучше, как говорится, перебдеть, чем опростоволоситься. Но за руку каждого не потащишь, да то уже и не моя печаль. Тут бы самому экзамен сдать.

Вообще, из предыдущих пояснений, сами испытания не особо должны были от усиленной тренировки отличаться.

Первым номером — бег. Только не просто обычные круги, лишь бы пробежать, а уже на скорость, кто первый. Тут я особо не волновался, по-любому в числе первых пяти буду.

Второй очередью — полоса препятствий. Причём, как предупредили: сразу, без перерыва… Вот это уже серьёзней. И чуйка пищит, что где-то в этом испытании Харитонова дочка как раз сильно выступит — она ж мастерица на каверзы!

Третьим номером, аккурат под сбитую дыхалку — стрельба.

Потом фигурная выездка. Это более-менее понятно.

Ну и на закуску рукопашка. По бегу и выездке проблем особо не предвиделось. Стрельба тоже, а вот рукопашка, это вам доложу… Тут такие оторвиголовы обучались! Даже и не совсем понятно: зачем они на курсы пришли? Чисто за бумагой о прохождении оных? Если б только так.

ИСПЫТАНИЯ, ПУНКТ ПЕРВЫЙ

Трибуны ипподрома успели преизрядно заполниться народом, оркестр заиграл торжественный марш, и пошли мы на построение. И не думайте, что здесь я первый по росту стоял! Бойцы в основном были подобраны дюжие, моё место в строю — четвёртое. Нормально, я слишком напоказ тоже выставляться не люблю.

Ну и, собственно, началось. Построили, Харитонов вышел, толкнул речугу: мол, он всеми нами гордится, и всё такое. И, значицца, чтоб не подвели его. Ну, оно и понятно. Он — глава школы, ему наше сегодняшнее выступление, как визитная карточка. Хорошо себя покажем — ему почёт и уважение. В лужу сядем — и наоборот могёт статься. Зрителей вон сколько, на шаляй-валяй отмазаться не получится.

Особливо предупредили нас, что никакой помощи и подсказок друг другу не дозволяется. Экзамен индивидуальный, за подобные фортеля — сразу дисквалификация. Сурово, однако, но тоже справедливо, тут все с пониманием.

Первый сигнал. Вышли на бег. А я смотрю: гаревая[23] дорожка-то наша кое-где таким синеньким отблескивает. Не шибко заметно, но ежели особливо посмотреть… И главное оно не везде, а как бы лужицами по дорожке разбрызгано.

Предупредить — как? Да никак. Вон, наблюдатели-жёлторубашечники стоят, сурово бдят: чтоб без нарушений. А Федя просёк, что я что-то углядел, бровями этак, типа: что? Я глазами на дорожку показал, а больше и не скажешь ничего — оба вылетим.

Ладно, теперь уж как есть.

Сигнальщик шмальнул из ракетницы — отсчёт пошёл!

Поскольку бежать аж четыре круга, я не торопился. Сколько мы эти круги бегали, всегда одно и то же. Полгруппы сразу резвыми лосями вперёд летит… чтобы к третьему кругу сдуться. Я за собой такое тоже знаю, сколько раз за эти полгода пробовал так и сяк — поэтому темп взял умеренный, давно рассчитанный, чтоб раньше времени не помереть. Тише едешь, дальше будешь, ага.

Ничем этот забег от других не отличается. Тут, как бы ни хотел показать результат, выше головы не прыгнешь. Но нашлись ретивые, рванувшие вперёд пуще прежнего и даже сразу заслужившие аплодисменты трибун. Дальше неслись середнячки. И в хвосте — курсанты, по мнению публики, отстающие. И я, значицца, с ними.

15. С ЗОЛОТЫМИ БУКВАМИ

БЕЖАТЬ-ТО БЕЖИМ…

Нам, последним, с трибун свистели, укали и даже улюлюкали. Обидно, пень горелый! Чуть было не рванул я вперёд, догонять. И вдруг сообразил! Это ж тоже проверка! Специально сделано. Было бы время присмотреться, сто пудов у трибун парни в жёлтых рубашках стоят, которые первые начинают свистеть-кричать, публику заводя — вот рубль ставлю смело. Да что там рубль — сотку! Эти свистят, а важные дядьки на экзаменующихся смотрят: поведутся ли бойцы на провокацию? У кого выдержка какова?

Ах, вы, жуки навозные!

Мы тоже не лыком шиты — решил я и завёл в голове песню, под которую бежать легко было. А на трибуны и вовсе внимания обращать не надобно. Я максимально сосредоточился на задаче, велев себе смотреть под ноги в оба глаза — на бегу синюю размазню почти не видать. А в ней по-любому каверза!

И как оказалось, не прогадал.

Смотрю: то один, то второй курсант спотыкаются на ровном месте. Нет, понятно, что никто не упал. Тут лопухов-то нет. Но неприятственно: темп рвёшь, дыхание сбиваешь, да ещё с трибун в тебя пальцами тычут, насмешки выкрикивают. В общем, хотелось бы избежать столь досадного реприманда.

А лужи эти — на скорости в самый притык проявляются, зарррразы! Всё одно перескакивать приходится, ритм срывать. Это я ещё по воде мал-мал соображаю, а ребята, кто по другим стихиям или послабже, и вовсе ничего не видят, не говоря уже о тех, кто без магического дара. Раз — один носом клюнул! Оп — другой! А вот и Савка вляпался, прямо передо мной — аж носом в землю посунулся, в кувырок ушёл! Мне, чтоб за него не запнуться да не урыться, пришлось резко в сторону взять. Невольно замедлился. Зато заметил важное! Там, где Сава в лужу наступил — светиться перестало! Мокрым блестит, а синего нет. Значит, что? Значит, кто их наших подорвался, тот и снял гадость. Харитонова с преподавателями на трибуне сидит, далековато ей, а коли ближе к нам потащится — это уже отследить можно.

Бегу, глаза в разные стороны, чес слово: и перед собой успеваю стрелять и за бегущими наблюдаю. Так и есть! Одноразовые ловушки-то! Наступили — блеск пропал, разрядилось. А ребята наоборот туда ногой второй раз попасть боятся. Зря! Подновления не включаются.

Разобрался я — жить веселее стало! Бегу смело за основной толпой, по следам без опаски шлёпаю. Смотрю — рядом со мной ещё несколько парней что-то соображать начали, стараются в следы предыдущих наступать.

К третьему кругу мы с самыми скоростными аккурат сравнялись, уже в затылки им дышим. Как говорит наш Сава: «Бегмя бежим!» А ситуация у первых — хоть разорвись! И скорости хочется выдать, и страшно в магические препятствия вляпаться, и выдыхаться помаленьку начали — в общем «и хочется, и колется, и мама не велит». А бежать всё равно надо. Бегут первые ряды, чисто гончие: все как один в дорожку пырятся — кто чё заметит. От каждого мокрого пятна шарахаются.

Прикинул я: эти передние щас предсказуемо отставать начнут. Полгода носимся по ипподрому, кто чё может, все давно уж выучили. Отсмотрел я за третий круг весь центр дорожки — нету больше бликов гадостных синеньких! Все пособрали — разминировали. Значит, свободно всё, можно прибавить скорость.

Поднажал я потихоньку. Пока мысли всякие гонял да присматривался, оказался в лидирующей восьмёрке. И есть ребята-соученики, которые могли бы сейчас наддать, да всё осторожничают. Само собой, коли ловушек чётко не видишь, лучше уж синица в руке, чем дятел в ж… (пардону просим).

Огляделся я ещё раз. Чисто всё. И дочка Харитовская там же, на трибунах, сидит как пришитая.

Эх, ребятушки, четвёртый круг пошёл — а ну, веселей, залётные!

Как наддал я жару! И первым за мной Еша рванул. Это наш брат казак, только что по национальности — бурят, из Бозоя. Сообразил, хитрован, что я чего-то вижу — след в след понёсся. А за ним, на этакий фокус глядя — и остальные цепочкой выстроились!

Это я потом узнал, когда первым добежал и услышал:

— Первому — двенадцать баллов, следующей тройке — одиннадцать!

Обернулся, руки в колени упёр, отдышаться пытаюсь, сморю — половина курсантов, чисто волки, когда по снегу цепочкой бегут — так через финишную черту и вваливаются.

— Всем остальным из этой группы — десятка! — выпалил строгий капитан. — Не тормозим! Живо на полосу препятствий!

Да ёшкин кот, а! Но таки прав он, сказано же было — без перерыва.

НЕ ТОРМОЗЯ!

Полоса препятствий имелась посреди ипподрома в трёх комплектах — вот ко всем им по порядку прибытия очереди и выстроились

Полоса-то стандартная, наша. Да вот только Анфиска Харитонова, язви её в корень. Такой неприятный фактор мажеский. Да ещё первому бежать! А с другой стороны — была не была. Вышел на стартовую, всматриваюсь, чего-то отблёскивает, а чего непонятно. Ну будем посмотреть.

— Пошёл! — скомандовал наблюдатель в жёлтой рубашке и нажал кнопочку секундомера, сам же споро пошёл вдоль полосы, чтобы примечать мои огрехи, буде каковые обнаружатся, и записывать их в специальный блокнотик.

Помня своё прошлое фиаско со скоростным прохождением, нонеча бежал, «торопясь медленно». Оно вернее будет. Пока енти блики выглядывал, чуть не вляпался. На лабиринте «Змейка» все брёвнышки оказались залиты как бы маслом скользючим, вообще захватиться не было сил-возможностей. Пришлось так просто пробегать.

Потом чуть с бревна не урылся, автоматически себя мажеской силой от землицы оттолкнул — не запрещено, слава Богу.

Потом чучелко, которое надо было шашкой уколоть, или рубануть, уворачиваться вздумало.

Да уж, много гадостей девичий мозг придумать может. А ежели эти придумки ещё и мажеской силой подтвердить — то просто держись получается. Ну и держался.

Еле-еле прошёл. Парни за мной, чувствую, приободрились. Выходит — разрядил я ловушки, им по чистой полосе бежать? Любопытно, а глазеть некогда. Соглядатай мой с секундомером командует:

— Стрельба! — а сам секундомер жмёт, в блокнотике чевой-то карябает. — Время, время!

До места стрельбы и идти-то недалеко, ан подрезал меня Ешка. По второй линии полосу препятствий проскочил и на два шага меня опередил, жук. Его «надсмотрщик» притулился рядом во входом, а мой, через плечо мне глянув, объявил:

— Мы вторые! — это он не мне, а другому такому же в жёлтой рубашке парню, который Федьку привёл.

— Понял, — кивнул тот и на всякий случай напомнил: — Господа экзаменующиеся, разговоры по-прежнему запрещены.

Ясно море. Хотя я и так догадаться могу, какую Анфиса Феде каверзу заготовила. Штаны вон по колено мокрые. Край рва сыграл. Или слишком скользким оказался. Как уж Федька исхитрился весь в воду не ухнуть — потом узнаю. Нам сейчас пострелять бы хорошо.

Привычного тира у Харитонова не было. Такая нарочно состроенная небольшая деревенька из досок. Пулями уж вся изрядно издырявленна, не разваливается только благодаря магическому подкреплению. Рычаг дёргаешь — заходишь внутрь. И поехало!

Идёшь с наганом или с винтовкой, а на тебя со всех сторон мишени выскакивают. И главное, что не во все из них стрелять надо — вроде как гражданские вперемешку с бандюганами, да в разном порядке, не заучишь раз и навсегда. Успеет бандитская мишень на тебя боком развернуться — всё, убит. Заодно проверка на скоростную перезарядку тож, не умеючи — никак по времени не уложишься. Вон, слышно как раз, как Еша палит. Но это упражнение нам привычное, сколько тыщ раз обкатанное — и не сосчитать.

Полезное дело. Не всё ж время мне на шагоходе кататься? Случай разный бывает.

Не успело утихнуть, Еша взопревший из дверей вывалился — меня туда:

— Время пошло!

А дальше только успевай!

Дважды чуть не обмишурился: на бандитских мишенях косынки да фартуки оказались напялены! Только и успел узнать по усам да по бороде.

Но отстрелялся. Выскочил — Федя сразу за мной.

Дверь в «деревеньку» захлопнулась. Стою, отдышаться пробую.

Теперь-то всех остальных ждать. Потому как на выездке есть обязательные групповые задания. Ну и, опять же, жребий при всех надо тянуть — какая тебе лошадка достанется. Оне, конечно, все хороши. Плохих на ипподроме, да на обучении у Харитонова зачем держать? А всё равно, есть предпочтения всякие. Вот, чтоб их исключить, жребий и нужон.

ПОД ЗАНАВЕС

Пока стоял, смотрел как остальные полосу препятствий проходят. Это разговаривать нельзя, а глазеть друг на друга — пожалста, сколько влезет. Хотя парнишки в жёлтых рубашках для пригляду так при нас и отирались.

Ну вот, стою я, значицца, наблюдаю.

Оказалось, что надежды на чистенькую полосу после вперёд прошедших — зряшные! Хитрая Анфиска так устроила, чтоб после кажного прохождения ловушки заново настрополялись, чтоб, как говорится, никто не ушёл обиженным. По три штуки на бойца, да не те же самые, а всякий раз разные!

Жестковато, зато по-честному. Иначе что же — первые всё на себя собрать должны?

Постояли мы, покуда первый десяток отстрелявшихся не собрался и пошли на лошадиную жеребьёвку.

На выездке особых каверз не было. Оно и правильно. Лошадок же жальче нас, их-то чего уродовать. Отскакались, порубили лозу, через оксер[24] попрыгали — да и всё.

Сдали лошадей конюшим, и строем пошли к трибунам. Ухватки казацкие гостям показывать. Гладиаторы, етить его, первая партия. И, главное, было бы перед кем, а то сидят, жабы надутые, сами поди ради своих чинов палец о палец не ударили…

Тут ровно клюнуло меня в висок. Не знаю, может, остаток маманиного снадобья успокоительного сработал. Сам себе удивляюсь: чего меня злоба-то вдруг взяла, прям даже не знаю?

И в то же время смотрю — у всех соучеников ноздри раздуваются и глаза бешенные…

Ага! Опять Анфискины мажеские происки!

Задышал медленно, стараясь успокоиться, а то по злобе́можно таких делов натворить, что мало не покажется. Но опять же восхитился: вот лиса! Достанется же кому-то в жёны. А ежели она ещё как на голову влиять могёт? От намучается ейный муж…

Разбили нас на пары, и давай мы образцово показательно друг друга валять. Ну как образцово? Некоторые ярость так и не сбросили, чуть зубами противника не грызли. Но за этим уж учителя следили — ведро холодной воды — и все дела.

Ох, и выпала мне «удача» в этот раз. Федя! Федя-Федя, съел медведя. Он же как раз из этих, спец-агентура, даром что унтерский чин, а самые злобные банды отлавливал. Талант от Бога, говорят.

Вот и повалял меня тот талант от души. Если б не Анфискина подляна (уж себе-то врать не буду), скатал бы меня Федя в колобок. Слил бы я рукопашку, как пить дать. А так я получил свою порцию трындюлей, на эмоцию его вытащил, да за счёт этого пару раз на ошибках подловил — еле как в ничью вывел.

На этом наши наблюдатели в комиссию наши блокноты сдали, а нас в раздевалку отправили, всех ждать и в парадку наряжаться.

Идём, пот со лбов утираем. Дозволение общаться получили.

— Не пойму я, — мрачно пробормотал Федя, — никогда такого не было…

— И вот опять? — хохотнул Сава.

— Да погоди! Я серьёзно. Никогда такого не было, чтоб в схватке злобой захлёстывало.

— Так Анфиска же, — пожал я плечами. — Как в зону её влияния вошли, так и началось.

Парни аж остановились.

— От, лярва! — от души хлопнул себя по ляхам Сава. — Нарочно?

— Ну, конечно. Должно быть, проверить хотели, как мы под попыткой контроля себя ведём.

— А если б на комиссию по злобе полезли? — смурно спросил Федя.

Эвона как его штырило!

— Ну уж, не до такой степени, поди… — пробурчал Еша.

Да уж, если бы ученики морды преподавателям набили, Анфиску бы по голове точно не погладили…

Ждать пришлось не особо долго. С час, может. Сперва пришла вторая партия, потом и третья. Обсуждали каверзные подлянки, прикидывали, кто как себя показал. Радовало уже то, что откровенно плохо ни один не выступил и не опростоволосился.

Никаких циферок и баллов нам после пробежки больше не сказали. Да и вообще, подозреваю я, что и первые цифры капитан выкрикнул не для нас, а для ребят-наблюдателей. А наше дело — крайнее. Себя показали, а уж хорошо ли, плохо ли, экзаменаторы решат.

Я вот лично не сильно собой доволен. Нет, по бегу первый. А по полосе можно было и лучше. Опять, непонятно: можно было ли? Других-то мало кого видел. На выездке, вроде, не хуже других. На стрельбах тоже — не «застрелили» меня ни разу, а вот всех ли бандюганов уработал или, того хуже, не зацепил ли гражданские мишени — этого никто не сказал. Ну и в рукопашке ничья. Хотя с Федей гораздо хужее могло выйти.

В общем, маялись мы неизвестностью, покуда не явился распорядитель и не велел выходить на финальное построение.

Встали мы перед трибуной — двадцать восемь выпускников. И тут важные гости давай слова говорить. У них, должно быть, заранее тексты были заготовлены — уж больно гладко. А, может, и натасканы они на это — складно слова друг к дружке лепить. Только долго. О славе Отечества. О героическом будущем. И о выдающихся заслугах. Причём, великое подозрение, что о большей части построенных эти господа ни ухом ни рылом, но разливались красиво. Короче всех сам Харитонов сказал. Поблагодарил за усердие, поздравил и зачитал три группы фамилий.

Первые — чей результат приравнен к ускоренному прохождению специальной двухлетней программы младшего офицерского училища. Вторые — закончившие с отличием. И третьи — закончившие успешно.

Дальше мы орали: «Служу царю и Отечеству!» Федя рядом со мной на радостя́х, что в первой группе оказался, так голосил — я думал, на правое ухо оглохну. Впрочем, я вопил не хуже. Приятно ж! Коршунов-то тоже в первой группе! Я, то есть. Ну, может, не самый способный, но чего могу!

Вручили нам аттестаты в тиснёных золотом корочках, сфотографировали на память всем курсом. И… и что же — всё? Завтра день — а мне никуда не бежать, с утра не подрываться и можно продрыхнуть до обеда — никто слова не скажет?

Как-то незаметно мы оказались в жизнерадостной толпе. Кажется, и меня кто-то поздравлял.

— Илюша! — ко мне протиснулась Лизавета и прихватила под локоть. — Пойдём-ка в сторонку. Пока там Витя с кандидатами разговаривает, я хоть подлечу тебя немного.

— Да я, вроде, ничего…

— Ага! Этот здоровый-то как начал тебя валять — я думала в обморок упаду от страха! Хорошо, — Лиза понизила голос, оттесняя меня к пустым лавочкам, — маманин эликсир, должно, сработал?

Я усмехнулся:

— Да я его не пил.

Лизавета аж остановилась:

— Как «не пил»? — и глаза такие сделались, вточь как у матушки.

— Да так. Решил, что не по-честному будет.

— Илюшка! — она в сердцах шлёпнула меня по руке веером. — Ты совсем дурак, что ль⁈ А пришибли бы тебя⁈

— Лизонька, — я изо всех сил старался не ржать как конь, такая сестрица сейчас была смешная. Маленькая, сердитая… — А то, что брат твой полгода спецом людей мордовать учился — ты во внимание не принимаешь? Лечи давай, или я так пойду.

Лизка сердито схватила меня за запястье, бурча что-то про «этих мужчин», которым ничего доверить нельзя…

— К мамане аж из самого монастыря Марка Печерского за эликсирами едут, с поклонами, а ты вздумал нос воротить.

— С какого-с какого монастыря? — обалдело переспросил я. — С некромантского⁈

— Тише ты! — Лиза тревожно обернулась на толпу. Никто на нас не смотрел. — Ты не знал, что ли? Это, конечно, не секрет, но маман просила не распространяться.

— И давно?..

— Да… С прошлой осени где-то.

А вот это уже интересно.

16. ВОТ ТЕБЕ И РАЗ

ЛЮБОПЫТНОЕ

Занятная оказалась ситуация: в конце прошлой осени, как раз когда у меня с женской половиной родни состоялось молчаливое друг друга игнорирование, явились к матери визитёры, да с таким предложением, от которого она не смогла отказаться. Подробностей и деталей Лизавета и сама не знала, но для монастыря Марка Печерского матушка согласилась делать такие заказы, которые не должна была производить более ни для кого. Более того, неулыбчивые иноки взяли с неё страшную клятву, что ни одно особо сильное снадобье не пойдёт в оборот до тех пор, пока монастырские эксперты не дадут своего заключения: безопасно ли оно для широкого использования или требует особливого контроля.

Взамен мамане было оформлено личное дворянство, а работа на монастырь признана необходимым служением.

А я и не знал!

Интересно девки пляшут. Выходит, наш полковой батёк доставил мои пакетики с «особо сильным» куда следует, там произвели исследования и решили маманю к делу на пользу государства привлечь. Эвона как.

И тут до меня дошло. Какое там безделье⁈ Какие мечты дрыхнуть до обеда⁈ У нас вообще-то в Польше война идёт, полгода, отпущенные на восстановление от магической травмы, чуть не месяц назад закончились. Нам (мне с моим шагоходом) отсрочку от призыва дали, только принимая во внимание обучение на военных курсах. Вот она — корка на руках. Значит, что? Значит, топай, Илюша, в городскую канцелярию Иркутского Казачьего войска, да отправляйся на фронт. Заодно деньжат к свадьбе подзаработаешь. Если, конечно, твою зазнобу раньше за другого жениха не сосватают, более мирной службы.

И-э-эх…

Я спрятал свидетельство об аттестации в планшетку и пошёл угвазданную повседневную форму из раздевалки забирать. А выходя оттуда, решил, что — нет. Сегодня в канцелярию не пойду. Трое суток законной отсрочки имеется — вот и славно, до четверга и отложим. Хоть три дня отпуска, да мои.

ТРИ ДНЯ

Притопал домой — Марты нет. Пишет сейчас, поди, контрольную. Решает свои экономические задачки, помогай ей Бог.

Самовар кочегарить дровишками было лень. Согрел, как мы на фронте делали — заклинанием. Снял крышку да запустил внутрь огненный сгусток. Вода махом забурлила. Использование в быту боевых заклинаний не особо одобрялось — нерациональное расходование магической энергии, да к тому же рассеивание излишков могло привести к нежелательным эманациям вблизи приборов с магическими деталями. Но у нас до всех соседей расстояние приличное, а у меня из магических заморочек — один двигатель в шагоходе, у которого вокруг дизельного агрегата контуры магические. Так он, как всякая военная техника, экранирован — будь здоров!

В общем, не страшно.

Заварил чаю свежего да сел с кружкой подумать.

Ладно, что мы имеем? Курсы закончены, Марта тоже за эту неделю экзамены сдаст, с роднёй мир восстановлен — можно бы и в Карлук на житьё возвращаться. Тем более, что житья-то как такового мне и не останется. Явлюсь в четверг в канцелярию — могут сразу на следующий день и на фронт отправить. А Марфушке давно флигелёк приготовлен, пусть обживает. При матушке, глядишь, научится и в травках получше разбираться, опять же польза.

Одно только кисло. Как подумаю, что полгода до отпуска Серафиму не увижу — на душе тошно. А как представлю, что её за это время кто другой сосватает — сразу прибить кого-нибудь хочется. Вот прям взять и…

Хлопнула дверь, и на пороге нарисовалась Марта, сияющая, как начищенный рубль:

— Моя получайт отлишный балл!

— Молодец! — похвалил я. — Много ещё экзаменов осталось?

— Два. Среда и суббота. А твой как успех?

— Гляди, — я достал из планшетки аттестат.

— М! Буква золотой! — оценила Марта. — С отличием, примерный. Молодец! Праздничный обед варю!

— Да какой уж обед! Теперь ужин вари, времени-то! — я спрятал планшетку. — Часам к девяти приду, — я подумал, — может раньше…

Это если Шальновы знак мне подадут, что нахальный кавалер слишком уж засиделся.

Как удачно, что путь мой проходил через перекрёсток с цветочной лавочкой! Заглянул, конечно! Худощавая хозяйка меня узнала:

— А! Молодой человек с корзиной роз! Надеюсь, ваша беседа прошла удачно?

— Вполне! Приглашён на чай.

— Ещё бы! Не каждый кавалер заходит с таких козырей. Полагаю, сегодня вам нужно что-то небольшое и милое, соответствующее моменту?

— Точно так, барышня.

— Возьмите вот этот… — дальше она произнесла несколько диковинных названий, ни одно из которых не удержалось в моей голове… — Они очень гармонично будут сочетаться с теми розами. Посоветуйте вашей даме оставить их в этой упаковке. Там губка, обработанная специальными эликсирами для большей сохранности композиции.

— Сколько с меня?

— Двугривенный.

— Всего-то?

— Так ведь и букетик небольшой.

— Благодарствую!

Я забрал нежное благоухающее чудо, основание которого уместилось у меня в ладони, и решил, что неплохо заглянуть к зятю Олегу в кондитерскую, чего-нибудь занимательного к чаю взять.

На удивление, он оказался в магазинчике сам, оценивал раскладку в витрине каких-то новых шоколадок. Всучил мне три штуки, разных сортов — попробовать, говорит. А денег не взял! Вот, не люблю я такое, неловко. Ну да ладно, найду способ отдариться.

Двери у Шальновых мне открыла Глаша, на сей раз выряженная более парадно, в кружевной фартук и косынку.

— Проходите в гостиную, сударь, барышня сейчас выйдут.

Прохожу — а там тётушка сидит. Я каблуками прищёлкнул:

— Добрый вечер, сударыня! Не имел чести быть представленным!

— Синицына, Ольга Ивановна, — церемонно кивнула та и ручку тянет. Пришлось приложиться.

А тут и Серафима выпорхнула. Её ручку я поцеловал с куда большим удовольствием, и букетик вручил, и шоколадки — сразу три!

— Я смотрю, вы, — при старших-то мы на «вы», — Илья Алексеевич склонны к решительным действиям, — хихикнула Серафима. — Розы корзинами, шоколад — пачками.

— Новинка! — говорю. — Зять предложил попробовать, вот мы с вами давайте и оценим. Вдруг невкусно? Я ему тогда такую претензию выкачу!

— М-м? Это кулинария «Сытин и сыновья»? — с любопытством спросила тётушка.

— Так точно, та. Сыновья там, правда, пока ещё пешком под стол ходят, но Олег решил сразу, чтоб потом название не менять.

Хлопнула внизу входная дверь, и по лестнице послышались шаги.

— А вот и Сашенька! — обрадовалась тётушка. — Подавайте, Глаша, чай…

В общем, чтоб не утомлять вас — вечер хорошо прошёл, спокойно. Я не преминул похвастаться выдающейся аттестацией. Обсуждали городские новости и сводки о войне. По всему выходило, что нааши ломят, но сколько ещё бои продлятся — неизвестно. Я, честно говоря, не насмелился сказать, что обязан на фронт отправиться. А ну как плохо воспримут? Мало ли. Сейчас я — почти жених, а скроюсь на полгода… Не решился, в общем.

Зато Серафима пела. Фортепьян у Шальновых не было, но имелась маленькая женская гитарка, и так моя зазноба славно себе на ней подыгрывала, заслушаешься.

Тётушкины часы под полом начали отбивать восемь, и Александр Иванович любезно спросил меня:

— Илья Алексеевич, не останетесь ли на ужин? — тут я понял, что пора и честь знать. Жирно сильно будет в первый же день на ужин набиваться. А вот на второй…

— Если вы не возражаете, завтра хотел бы пригласить Серафиму Александровну на вечерний променад — аккурат к ужину вернёмся.

На другой день, пока Марта готовилась ко второму экзамену, сел я на шагоход да до деревни сгонял. Поговорил с родителями, объявил, что к концу недели кончится моё вольное плавание, чтоб комнату мне приготовили да постоянное место во дворе определили под «Саранчу». Батя-то сразу догадался, куда ветер дует, а маманя не сообразила. Так сильно обрадовалась, мне аж неловко стало.

И опять ничего не сказал. Лучше уж перед самой отправкой, меньше слёз.

С Серафимой эти два дня гулял в своё удовольствие, вечерами чинно ужинали у Шальновых.

В среду Марфуша порадовала вторым успешно закрытым «на отлишный балл» экзаменом.

А в четверг я прихватил свой новенький аттестат, книжку воинскую с записями о местах службы, наградах и прочем и отправился в войсковую канцелярию, предписание об отправке на фронт получать.

РАЗВОРОТ

По дороге прикупил шоколадку — девчонкам-канцеляристкам, чтоб дело моё быстрей нашлось да ловчей пристроилось. Прихожу — а в канцелярии все такие в приподнятом настроении, улыбчивые. Ну, думаю: день рожденья, может, у кого аль именины? Ус подкрутил, шоколадку и аттестат на конторку выложил:

— Утро доброе красавицы! Старший вахмистр Коршунов по окончании учебных курсов для дальнейшего прохождения службы явился.

— Ой! Помню-помню вас! — слегка прищурилась чернявенькая. — Вы по осени с личным шаагоходом прибыли!

— Так точно! Имел медицинское предписание на полгода восстановительных процедур.

— Это ж какие-такие процедуры вы на учёбе проходили? — засмеялась рыженькая.

— А мы сейчас посмотрим! — чернявая раскрыла аттестат и уважительно протянула: — У-у! Харитоновские! Эк вы, ребятушки, себя не жалеете! Вам доктор восстановление прописал, а вы добровольно на мордобитие.

— Да с особым отличием! — заглянула в корочку вторая. — Сейчас дело достану. И книжку воинскую покажите-ка… — я предъявил. — Так и думала! Отметку об учёбе не внесли.

— А надо было?

— Конечно, вам бы сразу по прохождении курсов и заполнили бы, — она стянула с конторки шоколадку: — Но можно и у нас, не страшно.

— Внесём вам новые данные одновременно с заполнением личного дела, — деловито заперебирала листочки первая, — и гуляйте.

— Как — «гуляйте»? — не понял я. — Говорили ж, в случае военных действий обязательная мобилизация…

— А вы не слышали ещё? — хором удивились барышни.

— Победа! Кончилась война, утром рано циркуляр пришёл! — защебетала рыженькая, пока её подруга вписывала новые данные аккуратными округлыми буковками. — Покуда даже набора на новые контракты не объявлено, многие с фронта остаются на дослуживание.

— Так что… — чёрненькая закончила перепись, захлопнула и вернула мне аттестат с воинской книжкой, — сейчас вы птица вольная! Гуляй, казак!

— Вот, спасибочки… — слегка ошалело пробормотал я и вышел из кабинета.

Это что же?.. А я ить настроился уже, волю в кулак сжал…

За дверью соседнего кабинета заговорили, ручка начала поворачиваться. Я торопливо развернулся и направился в сторону лестницы.

На улице остановился посреди тротуара, фуражку на затылок сдвинул… Ядрёна-Матрёна, а я уж в голове все разговоры прокрутил, как маманю успокаивать буду, как Марту ей передавать, как с Серафимой объясняться… Всё колобком смешалось.

— Дяденька, купите газетку! — рядом остановился мальчишка с пачкой свежих номеров «Иркутских ведомостей». — Новости хорошие! — пацан смотрел на меня против солнца, морща веснушчатый нос. — Объявления…

— Давай, — сунул ему копейку и решительно пошёл к Лизавете. Утром она точно дома. До бати с матерью далеко, с ней хоть пока поговорю, всё-таки старшая.

Лиза, завидев меня, страшно обрадовалась.

— Наконец-то вспомнил, что у тебя родня есть! Пока силком не затащишь, не дождёшься, чтоб в гости зашёл!

Она поскорее усадила меня пить чай в пустой гостиной, покуда четверо её детей самодостаточно веселили себя на детской половине.

— Да вот поговорить с тобой хотел, сестрица.

— А что такое? — Лиза сразу встревожилась, поразительно сделавшись похожей на нашу маман.

— Сложности у меня, видишь ли…

Рассказал я сестрице свою думу тяжкую во всех подробностях.

— И, ты понимаешь, только что готов был немедля на фронт на неизвестное время уехать…

— А как понял, что не поедешь, сразу никаких контрактов не хочется, так? — угадала Лизавета и задумчиво помешала ложечкой в чае.

— Так, — с досадой согласился я. — А придётся. Иначе — что? Ни усадьбы тебе своей, ни подарок приличный невесте подарить…

Лиза стрельнула на меня глазом на слове «невесте» и сочувственно подпёрла щёку ладошкой:

— Может, занять тебе на свадьбу-то, а, Илюш?

— Ну, вот ещё! — отмахнулся я. — После свадьбы жить, знаешь ли, тоже надо. А я долги буду раздавать.

— А дирижабля ваша?

— Та дирижабля пока деньги только кушает. Обслуживание, переоборудование… Когда она начнёт копейку в семью приносить — вилами на воде писано. А кубышка моя уже и дно показывает.

— М-м-х-х-хм-м-м… — протянула Лиза. — Как ни крути, на контракт вывозит.

— Вот и именно. А я на полгода отлучаться ну никак не хочу.

— Ещё бы! Барышня прехорошенькая, да с таким папаней — это сразу деловые связи и всё такое прочее… Партия выгодная. За ней знаешь сколько кавалеров приударять пытались? М-м! Очередь построй, так вокруг дома обмотаются. И не факт, что не будут ещё пытаться.

— Ты мне это к чему говоришь, а, сестрица?

— Сигнализирую! — приподняла брови Лизавета. — Что не кукла тряпошная тебе досталась, понимать надо!

— Так я и понимаю! — я сердито вскочил и заходил пол комнате. — Чё бы я тогда к тебе припёрся, скажи⁈

— Да погоди, не метлеси! — Лиза прикусила костяшки пальцев и вдруг потянула к себе газету: — Слушай-ка, Илюшка, а давай мы объявления посмотрим?

— Так там продам-куплю, толку с них…

— И не только! — решительно возразила сестра. — Тут всякое есть, — она начала листать. — О! Даже брачный раздел! Я иной раз люблю что-нибудь здесь почитать. Умора! Смотри, — Лиза засмеялась и начала мне зачитывать: — «19-летняя особа, весьма недурна собой, ищет утончённую и чуткую душу, с которой суждено будет ей пройти рука об руку всю бренную жизнь, миллионера и предпочтительно пожилого. Цель — брак. Адрес: Иркутск, главный почтамт, для №542». Какова, а⁈ Утончённая натура в поисках миллионера! Или вот: «Молодой офицер желает познакомиться с миловидной состоятельной вдовой, не обременённой детьми. Тайну переписки гарантирует честным словом. Ответит на письмо с фотографией…»

— Лиза, ты мне на что этот паноптикум зачитываешь? Мы что искать хотели?

— А, контракты, точно! Это на третьей странице должно быть…

С полчаса мы с сестрой перебирали объявления. Всё находилось не то. Или оплата смешная грошовая — а я уж к приличному уровню жалованья привык, или на полгода ехать надо, или, к примеру, поступление на постоянную службу требуется. В ту же жандармерию набирают. А при таком раскладе я сразу из военнообязанных выбываю. И, что неприятно, шагоход тоже сразу придётся сдать. Не хотелось бы…

— Давай-ка в ранешних посмотрим? — предложила Лиза и шустро притащила аж две газеты — за прошлую неделю, с вырезанным посередине прямоугольником (расписание театральных постановок) и за позапрошлую, слегка уже пожелтевшую.

Принялись мы с ней штудировать газетки. Опять всё то же! Или на постоянку, или длительный контракт, или…

— О! — выпалила Лиза и потыкала в бумагу пальцем.

— Что?

— Смотри! — она передала мне свою газетку, примяв посередине. — Сразу под складкой.

Ага-а! «Торговому дому 'Трофимов и сыновья»… — далее огромными буквами: — ТРЕБУЮТСЯ ОХРАННИКИ-СОПРОВОЖДАЮЩИЕ ГРУЗОВ… — и снова мелко: — из Иркутска до Монголии на условиях краткосрочных контрактов. Опыт военной службы обязателен. Оплата оговаривается индивидуально, сообразно вашей личной квалификации и наличию оружия. Отправление караванов еженедельно по средам.

Лица, желающие лично справиться об условиях заключения контрактов обращаться в канцелярию торгового дома в часы приёма: с 10 ч. Утра до 3 ч. дня, Большая ул., дом 6′.

— Если контракт на раз туда-сюда сходить, — Лиза выразительно вытаращила глаза, — так можно между ними выходной себе делать, праильно?

— Так-то правильно. Платить сколько будут?

— Так можно узнать! За спрос в лоб не треснут, поди.

— Поди… Дай-ка, адрес гляну да сразу и схожу, пока время свободное.

— Газетку возьми, да и всё. Да обратно ко мне зайди, как раз к обеду. И новости расскажешь…

17. ЗЕМЛЯ И НЕБО

ТРОФИМОВ И СЫНОВЬЯ

Шёл я к улице Большой, размышляя о насущном. Сколько, интересно, могут предложить служивому казаку за сопровождение торгового каравана? Сколько вообще люди на гражданке получают? Федя вот, сокурсник мой по Харитоновскому обучению, говорил, что он, служа городовым старшего разряда, получает как бывший армейский старший унтер-офицер тридцать шесть рубликов в месяц. Я когда первый раз про этакие капиталы услышал, аж не поверил.

Это ж с глузду можно съехать! Как жить на такие «огромные» деньжищи? А семью как содержать? Хотя… если пересчитать… Старший армейский унтер — это то ж, что в казачьих чинах старший урядник. В старшие урядники меня после трансваальского поезда досрочно произвели. Даже не знаю, как сравнивать. В Трансваале-то на алмазах так жирно платили, как нигде больше. На каждого вдвойне жалованье начислялось — иначе никто в эму мясорубку лезть не хотел. И это уже после обычной тройной надбавки за постоянные боевые действия. Если взять обычную сумму за месяц да обратно поделить… всё равно голый месячный оклад сто восемь рублей получится. Ровно в три раза больше, чем городовой получает.

С другой стороны, ты на контракте по году семьи не видишь, а городовой кажный день домой возвращается, ест-пьёт не казённые харчи и спит в своей постели, и не обязательно один. Тут мысли мои поехали вовсе не в ту сторону. Я припомнил, что, если совсем-то откровенно, обычно при военных частях были… кхм… так скажем, вспомогательные отделения. Чтобы, значицца, служивые люди не слишком отягощались плотским томлением. И можно было туда пойти и за мзду малую уединиться с дамочкой не самой страшной наружности, проверенной на предмет всяких болячек войсковым дохтуром, а главное — политически благонадёжной. Потому как, старослужащие рассказывали, случались в прежние времена в частях порой неприятственные казусы — вплоть до диверсий, когда придёт какая-нибудь мамзелька со стороны, подола́ми пометёт заманчиво, а сама отраву в воду подбросит или ещё какую-нибудь дрянь сотворит.

Батя меня просил особо на счёт сих «вспомогательных частей» дома не распространяться, не вводить маман в ажитацию. Да и сёстрам о таких вещах знать особо незачем. И вообще…

Я остановился напротив крыльца с надписью «ТД Трофимов и сыновья», силясь понять, каким образом с прикидки возможных денежных перспектив съехал к военным отделениям терпимости, плюнул на это дело и поднялся по ступенькам. Дёрнул дверь — не заперто. Колокольчик известил о моём прибытии звонким бряканьем. Обширная комната имела вид обычной конторы с несколькими шкафами для бумаг, сейфом и двумя массивными письменными столами, на которых громоздились стопки документов. Никого.

— Минуту! — крик раздался из двери, почти скрытой за дальним шкафом, и вскоре оттуда появился плотный среднего роста мужчина в деловом купеческом костюме и светлых нарукавниках. В руках он сжимал несколько разграфлённых листов, в которых что-то помечал вечной ручкой. Мужчина окинул меня цепким взглядом и сунул ручку в нагрудный карман: — Слушаю вас, сударь.

— Я по поводу вашего объявления в газете, — я предъявил номер «Иркутских ведомостей», который так и нёс в руках. — Охрана караванов, — внезапно меня вдруг посетило сомнение и я неуверенно уточнил: — Это же торговый дом «Трофимов и сыновья»?

— Верно-верно! Трофимов Семён Трофимович, к вашим услугам. Прошу, присядем, — он показал мне на один из свободных стульев, придвинутых к боку стола, а сам устроился напротив.

— Коршунов Илья Алексеевич, старший вахмистр Иркутского казачьего войска. В данный момент заинтересован в краткосрочных контрактах.

— Так-так, — кивнул Семён Трофимович. — Прежде чем мы перейдём к детальному обсуждению, могу я увидеть вашу воинскую книжку?

Я расстегнул планшетку и предъявил требуемый документ:

— Извольте.

Пару минут представитель торгового дома «Трофимов и сыновья» (судя по отчеству, относящийся как раз-таки к сыновьям) перечитывал мой послужной список. Заглянул на страничку наград, уважительно поднял брови.

— Что ж, более чем достойный боевой опыт. М-хм. Сразу очерчу круг нашей деятельности. Наш торговый дом ведёт плотную торговлю с Монголией. Как вы могли прочесть в объявлении, каждую среду из Иркутска выходит караван. Время в пути в оба конца со всеми стоянками и торговыми задержками составляет десять дней. То есть, выдвигаясь в путь утром среды назад вы вернётесь поздно вечером в пятницу следующей недели.

Я прикинул:

— Если десять дней туда-обратно, а отправка только по средам, то выходит, что меж контрактами всяко-разно четыре дня свободных, так?

— Верно. Вы можете отдохнуть четыре дня и подписать повторный контракт. Или взять перерыв больше. Но тут сразу честно предупреждаю: бывают ситуации, когда желающих больше, чем мест. И в таком случае торговый дом, конечно же, отдаёт предпочтение регулярным сотрудникам.

— Это козе понятно. Хотелось бы ясности в вопросах оплаты и обеспечения.

Семён Трофимович сложил перед собой руки стопочкой:

— Содержание в пути: питание, медицинское обслуживание и боевые расходы торговый дом берёт на себя. Ставка оплаты по контракту зависит от того, имеется ли у вас собственное оружие и какое? Или нам придётся вооружать вас из собственного арсенала торгового дома. Охранники, не имеющие собственного вооружения, получают жалованье из расчёта сорок рублей за десятидневный контракт.

Я тоже степенно сложил руки на столе и максимально скромно ответил:

— У меня боевой шагоход.

Семён Трофимович несколько секунд переваривал эту информацию. К его чести он не стал восклицать что-то вроде: «Неужели шагоход⁈» — или: «Вы имеете в виду эти огромные шагающие машины⁈»

— Могу я уточнить, какого класса и какой модели ваша техника и какое вооружение на себе несёт?

— Конечно! Класс МЛШ — то, что у нас в войсках называют «малыш» — мобильный лёгкий шагоход новейшей английской системы «Локуст», по-нашему «Саранча».

— Купленный или?..

— Трофейный, конечно. С бою взятый. Быстрый, маневренный, достаточно защищённый для охранных целей в том числе.

— Так-так, а по вооружению?

— Оснащён штатным тяжёлым пулемётом, сверх того трёхлинейным пулемётом и дополнительно — штатной же «саблей». Это у шагоходов, если вы в курсе, выдвижное оружие, здоровенный такой заточенный стальной дрын…

— Да-да, я наслышан, — Семён Трофимович откинулся на спинку своего стула и несколько секунд молчал, постукивая друг об друга большими пальцами. — Илья Алексеевич, если вы не против, мне нужно сделать один звонок. Я не могу принять единоличное решение по вашему вопросу. Обождёте?

— Так пришёл уж — обожду.

— Я постараюсь надолго вас не задерживать.

Минут пять я ждал, пока Семён Трофимович из подсобной комнаты обсуждал ещё с кем-то мой вопрос, плотно притворив за собой дверь. Это придало мне некоторой уверенности. Не хотел бы он нанять меня с шагоходом — сразу бы вежливо сказал, мол: такое не интересует. Или — что им вооружение полегче требуется, шашка да винтовка, к примеру. С другой стороны, если им так здорово охраны не хватает, что аж объявления в газету приходится давать, один шагоход — он же несколько вооружённых людей заменить может. И смотрится внушительно, солидно.

Мне теперь главное — не стушеваться. Я ж на своей «Саранче» не воевал ни разу. Упражняться, правда — упражнялся. Ох, сколько дизеля пережёг, по заброшенным вырубкам да по распадкам в окрестностях Иркутска носясь! На ипподроме-то на ней несподручно, боялся покрытие дорожек попортить.

Сухостоины гигантской саблей рубил, было дело.

Стрелял тоже, но не сказать чтоб очень много. Не самое дешёвое удовольствие. Но стрелял, несколько раз даже на стрелковом полигоне время проплачивал, чтобы во всякие вылетающие штуки палить, а не просто по статическим мишеням. Но… Всё равно всё это — не то, что в бою.

А с другой стороны, желторотым птенцом меня тоже нельзя назвать. Кто польскую железную монстряку из пушки приголубил, а?

Я приосанился, и тут вернулся Семён Трофимович. Не могу сказать, что сговорились мы в одну минуту. Длинно расписывать будет — но торговались. Он сильно хотел бы платить мне за троих (и я его как торговца очень даже понимаю), но я уверял, что одна «Саранча» смело заменяет взвод, и, кстати, снабжение ей тоже потребно — иначе странно будет, ежли я всё заработанное жалованье истрачу на дизель и техническое обслуживание. Это что же выйдет? Что я катаюсь за Трофимовыми из альтруистических соображений?..

В общем, сговорились на том, что, помимо снабжения для меня, «Саранча» получает дизельное топливо и, если понадобится, необходимый ремонт и подзарядку магического контура (хотя вот это вряд ли, у шагоходов они практически вечные). Также торговый дом восполняет израсходованный боезапас к пулемёту, если придётся его использовать. Я же, как владелец техники, получаю пять базовых окладов — то есть двести рублей за десятидневный контракт (при условии, что я буду сотрудничать с Трофимовыми регулярно).

В общем-то, регулярность меня тоже устраивала. Выходило, что в месяц у меня будет получаться две командировки, да восемь дней дома смогу побывать, а жалованье буду получать практически также, как на польском фронте. Со всех сторон плюсы!

ЕЩЁ ПЛАНЫ

— Ты бы, Илюша, сильно не радовался, — охолонила мой пыл Лиза, обедать к которой я прилетел со своими новостями. — Раз хорошую деньгу платят, значит и служба опасная. Стали бы купцы задарма деньгами разбрасываться⁈ Где ты такое видел?

— Это, Лизонька, как раз понятно. Но… работа наша такая. Стезя казацкая. Ты бы лучше вот что. Ты бы сделала доброе дело для сиротки, — постарался перевести я тему.

— Для которой? Для Марты, что ль?

— Ну. Учится-учится девчонка, головы не поднимая. Завтра последний экзамен у ей. А в понедельник хочу собрать все пожитки да к мамане под крыло её переселить. А то — мало ли, десять дней меня не будет. Ну как обидит кто девчонку? — Лиза кивала, соглашаясь. — Так я что хотел попросить-то. В выходные с малышнёй пойдёшь гулять, — в этом месте племяшки, деловито работавшие ложками, чтоб скорей убежать из-за стола, навострили уши, — возьми Марфушку с собой? Я тебе денег оставлю. Пусть ребятишки хоть на зверюшек посмотрят да мороженого поедят…

Мелкие радостно запищали. Зоопарк! Да ещё мороженое!

— А ну, цыц! — строго прихлопнула по столу Лизавета. — Ешьте спокойно, иначе не видать вам зоопарков, как своих ушей!

Но я-то знал, что это она так, для видимости.

— Сам-то — тоже на гулянье пойдёшь? — спросила она, имея в виду, конечно, Серафиму.

— Пойду. Но не туда. Не спрашивай пока, получится — расскажу.

Секретность моя была немного напускная, но необходимая, и вот почему. К субботе Афоня обещал все доделки с дирижаблем закончить. В понедельник у «Дельфина» первый рейс (на Индию скоростным пойдёт), значит, у меня остаётся всего два дня, чтобы Серафиму с папенькой на воздушную прогулку пригласить. Обещал.

А Марту мне тоже хотелось как-то порадовать. Старается девчонка, женский экономический курс, считай, закончила — должны же быть в жизни праздники? Но одну по городу бродить я её отпускать не хотел, наткнётся ещё на хлыщей каких-нибудь праздношатающихся или на дураков выпивших. А самому её на прогулки водить — тоже вариант дурной. Город от деревни чем отличается? Да ничем! Размерами, разве что. Обязательно найдутся знакомые и «доброжелатели», которые будут к Серафиме и всему её семейству таскаться с известиями, что кавалер-де ваш с другой мамзелью прогуливается. А то ещё анонимки строчить, тьфу… Поэтому Лизавета со своим выводком в качестве компании — лучший вариант. И присмотрит надёжнее любой наседки.

В прежние дни Марта всё с книжками сидела, нос лишний раз из дома не высовывала, а сейчас, вроде, пообвыклась, говорит получше, да и учёба закончилась — можно и погулять.

Вполне довольный своими умозаключениями, я направился в контору к Афоне, вместе с ним съездил, глянул на подготовку дирижабля, получил несколько дельных советов, как лучше красивое свидание в небе над городом организовать, а уж от него — привычным маршрутом — за букетиком, за гостинцем — да и к Серафиме.

Озвученное не условно-отдалённое, а вполне конкретное предложение полетать над городом в ближайшую субботу, едва не сорвалось.

— К сожалению, — покачал головой Александр Иванович, — в сие время я буду в небе, но совсем на другом борту. Деловая поездка, отменить не смогу.

— Папенька! — Серафима прижала к груди руки и готова была расплакаться. — А как же?..

— Возможно, твоя тётя согласится тебя сопровождать. К сожалению, сейчас мы не можем уточнить, Ольга Ивановна отправилась навестить свою подругу.

— Но тётя же говорила, что боится высоты⁈

— Если вы не против, — вступил в этот родственный спор я, — я мог бы пригласить свою сестру для компании, с мужем. Это кондитер Сытин, вы о нём должны бы слышать.

ВОЗДУШНАЯ СУББОТА

По итогу вместо свидания под строгим бдительным контролем отца составился целый воздушный пикник: нас сопровождала Серафимина тётушка, для которой семейный долг оказался превыше всяких страхов и все три мои сестрицы с мужьями.

Наташа, Катя и Лиза оттёрли меня от организации застолья (впрочем, я особо не возражал), а Олег обеспечил десерт в виде пирожных-дирижабликов, как он гордо сказал: «Индивидуальное штучное исполнение!»

Зато я пригласил музыкантов! Афона порекомендовал. Трио «Изысканная эпоха», флейта, скрипка и виолончель. Больше всех впечатлилась чопорная тётушка и начала даже весьма мило мне улыбаться.

Погода не подкачала, виды были обеспечены шикарные. После застолья, пения модных романсов и даже небольшого котильона сестрицы затеяли играть в игры.

Сперва в рифмы — по кругу, когда каждый по очереди называет слово, а сосед справа должен быстро выкрикнуть рифму и тут же предложить новое слово, которое рифмует следующий сидящий. Некоторые выходили довольно забавны.

Потом в чепуху. Всем раздали по листочку и по карандашу, и Лизавета, которая любит в таких делах водить, начала задавать вопросы.

— Кто?.. — записав ответ, все загнули верхние края листиков с записями и передали их соседям по кругу. — С кем?.. — снова загнули и передали. — При каких обстоятельствах?.. — и так далее вопрос за вопросом. В итоге получилось несколько абсурдных рассказов, и некоторые повороты заставляли хохотать всю компанию.

Под занавес Катерина предложила новую игру.

— Полина привезла из Петербурга! Смотрите. Берём квадратик бумаги и пишем какой-нибудь предмет, но так, чтобы водящий не видел! Кто хочет попробовать?

— Давай я, — согласился Афоня, Катин муж, — я уже играл, мне будет проще.

— Давай! — она живо вытащила из причёски маленькую заколочку. — Вот этой заколкой мы прикрепим листочек, чтобы все видели, а Афоня — нет. А теперь он будет задавать вопросы, чтобы угадать, а мы отвечаем: да или нет! Понятно?

Ну, тоже для развлечения ничего игра. Как по мне, главное, что никто не киснет и не дуется.

В общем, всё вышло не так уединённо, как мне мечталось, зато весело и по-родственному. И, насколько я понял, Серафима была благосклонно принята в женский кружок моей родни. Её тётушка тоже осталась вполне довольна и оценила наше общество как подходящее её племяннице.

Как говорится, всем спасибо и Богу слава! Если бы все эти женщины начали друг против друга интриговать — мне осталось бы только бежать и прятаться в какую-нибудь нору поглубже.

А в воскресенье на очередной прогулке с дамой сердца меня подкарауливало ещё одно испытание. Впрочем, этого следовало ожидать…

18. ГУЛЯНИЯ

КАК ЖЕРЕБЕЦ НА ВЫСТАВКЕ

В воскресенье на город навалилась жара, поэтому предложение погулять у фонтанчиков на Тихвинской площади я принял с удовольствием. Дорожки там пешеходные по кругу деревьями обсажены, тень хорошая, густая.

И вот, значицца. Прогуливаемся мы с Серафимой — и тут совершенно внезапно из-за кустов выруливает барышня и начинает с моей зазнобой здороваться, да так театрально:

— Ах, Симочка! Душа моя! Какая встреча!

И та тоже:

— Ах, не ожидала! — и мне: — Знакомьтесь, мой друг, это моя лучшая подруга, Танечка!

— Итак, она звалась Татьяна, — пробормотал я и приложился к ручке: — Весьма приятно, Илья Коршунов, к вашим услугам.

Лучшая подруга, значит? Ну-ну. На сестёр я вдоволь насмотрелся, пока они женихов выбирали — и на родных, и на двоюродных. Тут, понимаете ли, мнение подруг как бы не выше родительского ставится. Мало семье понравиться. Гораздо важнее понравиться подружкам, иначе они немедленно начнут яростно дружить против тебя, а в женской изобретательности касательно того, чтобы испортить репутацию малознакомому человеку, я вовсе не сомневался.

Ну-с, значит, будем соответствовать.

— Любите «Евгения Онегина»? — Татьяна живо стрельнула глазками, пристраиваясь по другую сторону от Серафимы.

— Весьма приятный для чтения роман, хотя позицию Евгения не одобряю, — тут же ответил я. — Человек он молодой, а чего кроит из себя? Тридцати лет нет ещё, а он уж нос воротит от общества, жизнь ему претит! А сколь высокомерен в общении с дамами. Правильно Татьяна его во второй раз отбрила, — в общем, практически слово в слово повторил дружное мнение моих сестёр и их подружек. И не прогадал!

Дальше можно было просто слушать, изредка поддакивая.

Воспользовавшись паузой, предложил прогуляться до пассажа Второва, рядом с которым, на самом углу, под полотняными навесами, размещалась летняя веранда итальянского ресторанчика.

— Приятные прохладительные напитки, лёгкие десерты.

Все барышни любят, когда их вкусностями угощают.

— Да-да, там даже фрукты холодненькие подают и мороженое, — согласилась Танечка. — Пойдёмте!

Это если бы я с одной из барышень до объявления помолвки в ресторан пошёл, на меня бы косо посмотрели, а в компании — всё прилично. Тоже глупость, как я разумею, но общество не переплюнешь.

По дороге девицы завели разговоры о книжках. Они наперебой обсуждали популярные женские романы, о которых я имел весьма скептическое мнение.

— А вам разве не интересно что-нибудь почитать из совсем далёкой от вас жизни, Илья? — требовательно вперила в меня глазки Танечка.

— Отчего же? Иной раз отдыхаешь, а сон не идёт — можно и книжкой себя занять. Но тут, вы же понимаете, у мужчин привычки и склонности другие. Мне, к примеру, весьма нравятся сочинения господина Крестовского. Очерки его о русско-турецкой войне очень хороши. Да и «Петербургские трущобы»… — я слегка покосился на девушек. — Это вам, наверное, не понравится. Зато жизненно чрезвычайно. Я доподлинно слышал, что сей литератор длительное время общался с известнейшим петербуржским сыщиком, господином Путилиным, и тот сам лично познакомил его с людьми, явившимися прообразом для будущих персонажей.

Ядрёна колупайка, с гимназической скамьи и уроков литературы не приходилось так высокопарно слова складывать!

— Интересно мне, — с подозрением начала Татьяна, — где же вы смогли повстречать человека, близко знакомого с литератором, пусть даже такого… грубого плана.

— Вы не поверите, барышня, — усмехнулся я, — в Трансваале. Был там один профессор. Увидал он как-то, что лежу я на роздыхе в гамаке да книжку ту про Петербург почитываю, вот и говорит: «Поразительно распоряжается судьба, сводя людей и судьбы! А я ведь знаком и с автором вашей книжки, и с человеком, который обеспечивал её достоверность!» Ну и порассказал кое-что, и про сыщика, и про литератора. Но это я уже вам пересказывать не буду. Много там тяжкого и грубого, что барышням вовсе невместно.

В глазах обеих моих спутниц теснилось множество вопросов.

— А вот про Трансвааль и про профессора русской географической экспедиции я вам расскажу, когда мы сядем за столик и вы сделаете свои заказы, — предупредил я их расспросы.

Потому что мы уже пришли и, к моей радости, мест за столиками было предостаточно. Я предоставил барышням право выбирать, где мы будем сидеть, и после некоторых метаний мы, наконец, разместились. Расторопный половой с белоснежным полотенцем через руку предложил нам карты меню, и мои спутницы с чрезвычайно важным видом принялись изучать блюда. А я полистал в конец. Есть сейчас не хочется, жара такая. Лимонаду бы какого… И тут взгляд мой упал на страничку с надписью «КОФЕ». Предлагался он в нескольких вариантах, в том числе с мудрёным названием «аффогато».

— А это что такое, любезный? — я указал строчку.

— О! Наша новинка, как раз для приближающегося лета! Это вариант подачи, чрезвычайно популярный в Италии в жару. В чашку укладывается порция сливочного мороженого и заливается небольшой чашечкой крепкого кофе. Больше похоже на десерт.

— Любопытно. Вот его давайте. И вазу охлаждённых фруктов присовокупите.

— Барышни?..

Барышни заказали себе каких-то десертов с непроизносимыми названиями и холодных соков с бумажными трубочками, очень серьёзно рассуждая, как модны стали нынче эти искусственные соломинки. Глядеть на них было забавно, но я вида не показывал.

Мода так мода. Жалко бумажки, что ли? Я вообще, как контракт на монгольский караван на первое мая подписал, так мне жизнь легче показалась. Не люблю последнюю деньгу в кармане нашаривать. А девушки жлобских кавалеров не любят. Потому как, если он на тебя денег жалеет, пока ухаживает, что же потом будет, когда замуж возьмёт? Вовсе на скудный паёк посадит? Так что с собой у меня всегда было андреек с запасом, на всякие случаи жизни.

Сидели мы в этом ресторанчике часа полтора. Я барышень рассказами веселил.

Слушали они увлечённо, вопросы задавали, особенно Танечка. И так она живо щебетала и заразительно смеялась, что Серафима моя, кажется, под конец её ревновать начала. И когда подружка, сославшись на дела, откланялась, Сима вздохнула с некоторым облегчением. И я тоже. Не хотелось бы мне каждый раз лучшую подругу развлекать. А так, похоже, в следующий раз мне с Танечкой грозит увидеться разве что на каком-нибудь большом празднике.

НА БОЛЬШОЙ ТОРГОВОЙ

— А ты слышал, Илюш, на поле возле Большого рынка карусели ставят? — спросила Серафима, глядя вслед уходящей подружке.

Татьяна обернулась, помахала рукой, и Сима тоже в ответ заулыбалась и закивала. Ну, ты глянь! А на карусели не хочет конкурентку звать. Смех и грех.

— Наши кто-то организовать решил, что ли?

— Нет, приезжие, ненадолго, — она поправила шляпку, поглядывая на себя в зеркальный бок ножки фруктовой вазы. — Пойдём и мы, что ли? А то увидит кто, что мы вдвоём сидим, папеньке нажалуются. Или того хуже, тёте.

— Пойдём, — я рассчитался с подскочившим половым, и мы вышли на шумную Пестеревскую. — Можем туда прогуляться, если хочешь.

— Ой, правда! Пошли! Вдруг там написано, когда открытие?

И пошли мы через весь центр — а мне и ладно, куда бы ни идти, лишь бы с ней.

Рядом с Большой Торговой площадью возвышались пёстрые балаганы, за которыми поднимались в небо скелеты массивных металлических конструкций.

— Ух ты! — восхитилась Серафима и невольно ускорила шаг. Мне кажется, она и побежала бы, если бы не необходимость изображать из себя взрослую и солидную мадаму.

На маленькой пёстрой будке с надписью «КАССА №1» висел плакатик с объявлением: «Парк аттракционов ВОСТОЧНАЯ СКАЗКА! С 28 апреля по 18 мая!!! Карусели! Русские горки! Колесо обозрения!» Дальше шли ценники (разные, от гривеника до полтины) и приписка: «Ждём вас ежедневно с полудня до полуночи!»

«До полуночи» было жирно зачёркнуто и выше от руки подписано: «до девяти часов вечера».

— Кто бы им разрешил до полуночи шуметь? — удивился я. — Это ж… как это?.. нарушение общественного порядка?

— М-гм, — многозначительно согласилась Серафима. — А ещё, я слышала, папа сказал: полицмейстер добро не дал, из-за того что драки в потёмках могут быть и всякие прочие дебоширства. А ещё травматизм.

— До отъезда три раза можем прийти. Велики́ли горки, интересно?

— До какого отъезда? — Серафима резко затормозила и уставилась на меня круглыми глазами.

— Ах ты, ёк-макарёк! Я ж не сказал! Вчера не до того было, а сегодня при Тане этой не хотел.

Пришлось срочно и в подробностях обсказывать, куда я подрядился и почему теперь буду показываться на глаза гораздо реже. Барышня моя загрустила и даже немножко надулась, но потом с усилием улыбнулась:

— Всё же это лучше, чем полугодовой контракт.

— Мне ещё повезло, что война закончилась. Иначе бы три дня по окончании курсов — и пилил бы я сейчас на Польский фронт. А сколько там — никому не известно. Служба.

Серафима над этим фактом серьёзно задумалась и минут пять молчала, сосредоточенно обрывая метёлки растущей вдоль дороги травы. А я шёл рядом и размышлял: не зря ли я подкинул ей такие мысли. Казачка — не самая лёгкая судьба, как у жены любого военного человека. Контракты долгие, до́ма — набегами. Не каждая выдержит. Не придёт ли моя любезная к мысли, что лучше уж среди служащих партию присмотреть? Каждый вечер муж дома. Каждый выходной — выйти в общество вместе можно…

— А что делать? — сказала Серафима. — Отечество нужно кому-то защищать, — и без перехода: — Ты, Илюш, приходи завтра пораньше, часов в одиннадцать? К открытию пойдём.

— Конечно, приду! — с облегчением обещал я.

— А сегодня — к нам ужинать! Непременно, — строго сказала Серафима. — Десять дней тебя не будет! Я же соскучусь!

С этим я даже спорить не стал.

ВОСТОЧНАЯ СКАЗКА

На другой день, отправив Марту к Лизавете, как было уговорено, к одиннадцати сам я явился к дому Шальновых, и Серафима тут же нетерпеливо выбежала ко мне навстречу — так сильно хотелось ей поскорее отправиться на карусели.

Мы спускались по прилегавшей к площади Политехнической улицы, и сверху открывалась обширная панорама городского гулянья. Большая торговая площадь бурлила принаряженным народом. И кого тут только не было! Даже тот, кто считал, что десять копеек (не говоря о пятидесяти) — слишком дорого для нескольких минут удовольствия, пришёл поглазеть — чай, это-то можно было вовсе бесплатно!

Кроме того, хитрое Иркутское торговое товарищество поскорее прицепило к большим столбам на Торговой площади свои качели-лодки, на которых можно было по десяти минут качаться, заплатив две копейки, а вокруг развернулась внеочередная ярмарка.

— А вон медведь из зоопарка со своими цыганами! — радостно воскликнула Серафима, восторженно оглядывая площадь.

— Ты вон туда лучше посмотри, — показал я в сторону аттракционных шатров, между которыми выхаживали клоуны-завлекалы на ходулях, вправленных в длиннющие штаны.

— Мамочки, надеюсь они не упадут…

Вокруг шумело, пищало, хохотало. Гремела музыка. А надо всем этим возвышалось медленно вращающееся здоровенное колесо высотой этажа в четыре или даже в пять, с подвешенными по кругу стальными корзинками, в которых сидели люди. Надо полагать, хозяева парка учли чрезвычайное скопление народа и решили открыться пораньше.

К киоску кассы, приукрашенной в восточной манере (как её представляли себе хозяева) выстроилась длиннющая очередь.

— Ничего себе, сколько стоять! — ужаснулась Сима.

— Пошли, сперва посмотрим, на чём захотим кататься? Как наобум билеты-то покупать? А потом, раз это — касса номер один, то внутри где-то, может быть, есть касса номер два?

— А пошли!

Сразу напротив входа публику радовала «Восточная карусель» с расставленными по кругу деревянными верховыми животными. Самое восточное, что здесь было — четыре верблюда, меж горбами которых тоже можно было усесться. В остальном — яркие расписные лошадки в крупных яблоках, весёлые мочальные хвосты. Десять копеек удовольствие.

— На верблюде поедешь? — спросил я Серафиму.

— Ой, нет! Здоровенный он. Я бы на лошадке.

— Запомним.

Мы обогнули ограду карусели и прошли по дорожке, заполненной глазеющими людьми дальше.

— Ух ты! — восторженно выдохнула Серафима.

Так, похоже это ей тоже нравится. Высокая колонна, разукрашенная под вид мозаики с широкой верхушкой-луковицей, а от неё — металлические расходящиеся дуги, к которым на цепях привешены сдвоенные креслица. Всё это крутится с большой скоростью, кресла на цепочках поднимаются, словно лучи. Называется «Ветер Персии». Почему «Персии»? Наверное, потому что Персия на востоке, глупый вопрос. Тоже гривенник.

Следующий аттракцион назывался «Гуси-лебеди» и немного выбивался из восточного ряда. Четыре двухместных «гуся», закреплённых на стрелах, ведущих к центральному столбу, летали по кругу, меняя высоту и даже размахивая крыльями (это, понятно, чисто для вида). Двугривенный за билетик.

Если «Гуси-лебеди» показались Серафиме нестрашными, то насчёт следующего, под названием «Сундук-самолёт» она заявила:

— Категорически нет!

Да уж, не думаю, что найдётся много особ женского пола, желающих покрутиться в эдакой штуке. По виду — качеля качелей, а начинает раскачиваться — сильнее, сильнее, покуда не принимается вертеться по кругу. А ну как вылетишь оттуда вверх тормашками?

Дальше стояло колесо обозрения, на которое мы оба хотели попасть всенепременно. Пятиалтынный за билет.

А за колесом…

— «Русские горки»! — выдохнула Серафима. — Я хочу!

А сама встала, как вкопанная.

— И чего ты? Хочешь — так пойдём.

— Боюсь.

Я засмеялся.

— Не бойся. Я с тобой. И вот дамочки выходят, целые-невредимые. Ну бледненькие слегка, зато глянь, как смеются!

— А я слышала, сердце может от страха остановиться.

— Так это, должно быть, у старушек! Вот послушай. Катерина, сестрица-то моя, с мужем Афоней недавно в Москву летали, там парк аттракционов постоянный есть. И горки там одни из самых больших и длинных в мире, даже с петлёй, на которой вагончики вверх ногами едут. И ничего, никто не помер. Катюха хвасталась, что они три раза ходили. А тут, глянь: ни одной петли вверх тормашками нет. Это ж сборный вариант, не самый большой. Горочки да повороты. Я тебя держать буду. И касса вон, номер два! Пошли, два человека всего в очереди! Заодно и на остальные карусели билетами затаримся!

Мы быстренько купили билеты и взошли на узенький посадочный пандус, пока что перекрытый калиткой. Оказалось, что за один билет мы получаем не один круг, а целых три. Пока смотритель объяснял нам это, мимо нас со страшным визгом пролетел открытый десятиместный вагончик, набитый барышнями. Моя симпатия испугалась и, наверное, убежала бы, если бы за нами уже не выстроилась довольно плотная очередь из таких же молодых пар.

Короткое ожидание — и вот вагончик останавливается. На этот раз он подкатил медленно, и барышни уже не визжали. Высыпали они очень довольные, раскрасневшиеся, обсуждая, что нужно привести сюда кого-то из знакомых и обязательно повторить.

Смотритель выпустил их по другой лестнице и перекинул калиткутак, что нам можно было проходить.

— Как, мы первые? — снова немножко испугалась Серафима.

— Зато никто тебе обзор загораживать не будет, — утешил я её, помогая перешагнуть в вагончик.

Смотритель строго проконтролировал, чтобы перед каждой парой сидящих была застёгнута защитная цепочка (которая, по-моему, вообще ничего не защищала и присутствовала исключительно для успокоения нервов) и дёрнул за рычаг.

19. ПОЧТИ СПОКОЙНО

ДОГУЛИВАЮ

И понеслась! Вагончик (или уж вернее это корыто с сиденьями вагонеткой назвать?) разгонялось всё шибче и шибче. Первый крутой поворот — вжух-х-х! — девицы за спиной хором ахнули, а Сима моя глаза вытаращила и в цепочку вцепилась.

Ещё быстрее!

Поворот! Да с наклоном! Барышни только охать успевают.

За очередным поворотом рельсы пошли вверх. Вагонетка взлетела на бугор… и ухнула вниз!

Я аж детство вспомнил, когда откосы зимой выбирали покруче, чтоб на санках летать. Сколько я тех санок перекурочил — страсть! Мне потом батя с дядей из такой железяки сварили, неубиваемые, но тяжеленные-е-е…

И тут сзади как завизжат! Ну и Серафима моя тоже. А за первой горой — вторая, да ещё круче! Как же тут девицу не обнять, чтоб защитить-то, а? Страшно ж ей. Аргумент!

Летим! Одной рукой фуражку придерживаю, второй — зазнобу. Ветер свистит! Девчонки пищат! Ух!

Три круга промчались, тормозить начали. Серафима пряменько села, шляпку поправила. Я говорю:

— Ещё раза прокатимся?

Подумала.

— Завтра. Пойдём скорее, я ещё на другие карусели хочу!

Я смотрю — а моя-то ничего, не бледненькая. Наоборот, щёки разрумянились. Да и прочие барышни довольные все. Надо сеструхам сказать, пусть соберутся, да зазовут с собой и двоюродных, с материной стороны в Карлуке их цельный батальон и вечно не придумают, куда дурную энергию девать. Пущай покатаются, проорутся от души.

Походили мы, одним словом, по всяким каруселям, и на всех Серафима с удовольствием покрутилась, кроме того сундука-самолёта. Тут я не утерпел, попросил её пять минуточек обождать, а сам крутанулся. Нормальные такие ощущения.

Напоследок на колесе обозрения проехались. Вот не летали бы мы позавчера на дирижабле — здорово бы, наверное, впечатлились. Но и так дух захватывает от высоты — а ты ж не в защищённой кабине сидишь, а в открытой корзинке, её ветром наверху ещё и покачивает, а из всей защиты — цепочка на входе. Серафима моя сидела как суслик настороженный, дышать боялась, только когда до выхода с пяток корзинок осталось, выдохнула.

Слезли, оглядываемся.

— Ещё по кругу? — спрашиваю.

— М-м-м… разве что на «Ветерке»? — это она так «Ветер Персии» переобозвала.

— Пошли тогда за билетами.

Пошли мы во вторую кассу. Народ уже сообразил, там тоже очередь выстроилась, но всё же не такая огромная, как на входе.

— А давай сразу билеты и на завтра купим? — предложил я. — Придём завтра кататься?

— А давай!

Набрали билетов, прокрутились на «ветерке» — два раза подряд! Сладкой ваты купили на палочке да дальше пошли гулять.

Вечером я к Лизе забежал, спросил у неё про зоопарк (от Марты-то я вчера восторгов наслушался) да рассказал ей про аттракционы.

— Небось, хочешь, чтоб мы и туда прогулялись? Да с Марфушей?

— А чего? Прогуляйтесь уж. Маленького только на руках держать придётся, выскользнет он через те цепочки. На вот тебе, своди своих короедов. Скажи, что от дядьки, — я выложил на стол два империала.

— Много даёшь! — строго поджала губы Лиза.

— А два раза на лошадках захотят прокатиться? Там они, знаешь, не просто к помосту приколочены, а вроде как скачут немножко, — я усмехнулся. — А леденца попросят на палочек или вату сахарную? Бери, сестрица.

Лизавета вздохнула и сложила купюры пополам, спрятала в кармашек фартука:

— Соришь ведь деньгами, Илюшка!

— А чего их — солить, что ли? Ещё наживём.

— А Марту везти? Ты ж сегодня собирался?

— Да ничего, завтра после гуляний и отвезу.

Вторник получился совсем развесёлый и суматошный. Снова с самого открытия гуляли с Серафимой на каруселях. Потом столкнулись с Лизаветой вместе со всем выводком, Сима уговорила их вместе пойти на русские горки — почти целую вагонетку мы все вместе заняли, вот уж пищали-визжали от всей души. Потом ещё гуляли, смотрели представление с медведем и Петрушкой. Потом я всю компанию повёл в кафе, где мороженое подавали. Потом Лизавета сказала, что надо бы уж что-то приличное съесть, а то кое-у-кого кое-что слипнется, и всех нас повела к себе, кормить. Кормила Лиза не хуже матушки, еле мы от неё вырвались. Проводил я Серафиму, на десять дней с ней распрощался, вернулся за Мартой — дело уж к вечеру. Хорошо, она свои нехитрые пожитки заранее собрала. Закинули всё в шагоход — и давай Бог ноги!

Примчали в Карлук, маман тревожно так смотрит:

— Ильюшенька, а что ж ты свои-то вещички не привёз?

Не успел я рта раскрыть, как батя ей из-за плеча:

— Ты чего, мать? Он с Монголии прикатит, сразу — куда? К зазнобе своей помчит. А переодеться во что?

— Верно, бать! — согласился я. — Я и домик пока за собой оставить хочу. Четыре дня отпускных всего меж контрактами выходит. Ежли я из города в деревню туда-сюда мотаться буду — это сплошная беготня получится.

Мать слегка поворчала для виду, дескать: можно было и у сестёр останавливаться, и ничего, при воздушном порту-то стоянки под всякую технику есть…

— Маман, за стоянку в порту втрое дороже надо платить-то, чем за тот домишко.

— А залезут без тебя? — сурово спросила маман. — Медали твои сопрут?

— Да я защиту магическую прикупил. Коли кто полезет — так вопить будет, все городовые сбегутся.

— Дорого?

— Восемь андреек. Да и медали я на сохранение вам привёз, вон шкатулка. Дома планки только оставил.

— Ну, это ничего уже. Ладно. Но родителей-то заезжай проведать, не забывай!

— Всенепременно!

— Ну, хватит, — вклинился батя, — совсем уж заболтала парня, за стол пошли.

— Да мы только от Лизы! — попытался отбиться я.

— Какое там «от Лизы»! — всплеснула руками матушка. — Пока собирались да пока ехали — сколь времени прошло⁈

В общем, матушка в своём репертуаре.

Утром мне всучили авоську «домашнего на сегодня» да в придачу целый патронташ крошечных пузырьков, плотно заткнутых пробками:

— Эти, в зелёных — обычные, патрульные.

— Даже такие есть?

— А как же! Мать тоже на месте не стоит, осваивает новые рецепты. Чтоб, значит, в сон не клонило не вовремя, чтоб внимание на должном уровне, слух чётче. А вот эти четыре штуки, в красном стекле — боевые. Если что, можно сверх первых выпить. Если кончатся, там в кармашке ещё порошочки, в бумажках таких же цветов.

— Понял.

— Ну, всё, дай поцелую…

Перекрестили меня родители в дорогу — и помчал я.

В МОНГОЛИЮ

Утро, народу в город много едет, всякие молочники-мясники и прочие телеги-бочки с продуктами. Так я по обочине, скорости наддал. Смысл плестись, коли можно бегом?

На окраине Якутской свернул направо, к Ангаре, через паромную переправу — и к оптовым торговым складам при железной дороге. Явился на двор Трофимовского торгового дома за полчаса до отправки, как штык. А там уж вовсю вагоны грузят, потому как первая часть пути — по железке, и даже для моей «Саранчи» специальное место на платформе предусмотрено. Приказчики Трофимовых посчитали, что так дешевле будет, чем своим ходом за поездом бежать — хотя я мог бы.

Тем не менее, служба моя начиналась уже сейчас, хоть шагоход и на платформе. Подошёл караван-баши — сам старший Трофимов, Трофим Тимофеевич — график моего основного дежурства выдал. Это если на караван вдруг нападут, то все подрываются, а в прочее время — свои часы в карауле, так скажем, отстоял — и отдыхай.

Пасти периметр, сохранность груза отслеживать, чтоб никто сторонний в вагоны не пытался проникнуть — дело плёвое, особенно с матушкиными снадобьями. Зелёный бутылёк ополовинил, остаток после обеда употреблю. Верхний люк шагохода откинул, устроился. Наблюдаю.

Пилили мы из Иркутска по железке до самого Их-Хурея (по-местному Их-Хурэ). Это столица монгольская. Говорят, до последнего времени она у них кочевая была и только лет десять как осела — полагать надо, с постройкой железнодорожной ветки.

В Их-Хурее перегружались на огромные подводы и уже по дорогам пылили в Арвайхээр. Удивительное и непривычное для меня было зрелище. Говорят, зимой в Монголии дуют беспрерывные ветры, а приходит летняя жара — и как обрезает их. Воздух стоит неподвижный, как стекло. Дороги сухие, пыльные. Стоит чему-нибудь потяжелее проехать — и всё, над дорогой стоит пыльный след, словно через степь толстый шланг кинули. Постепенно оседает, медленно-медленно…

В столице к Трофимовскому каравану прибились ещё участники. Купец был не против. Вместе веселей, да и безопаснее. Покуда никто на нас нападать не собирался, но бдительность я не терял, продолжая исправно нести свою службу и по мере предоставлявшихся возможностей знакомиться с новой для себя страной.

Вообще, конечно, устройство монгольского житья меня изрядно удивило. Вот уже почти весь мир на шагоходы пересел. А тут своя специфика — механические лошади. Я как по-первости-то увидел, обалдел! Представьте себе гимнастического коня, на котором обычно парни на физкультуре упражняются. Так вот, такая же вот штуковина, только ноги как у лошади. Механической, но лошади. А головы нету. На тулове в седле сидит монгол: сабля, лук — все дела. Редко когда винтовка.

Казалось бы — что за к старине пристрастие? А присмотришься, да и поймёшь, что сабля и лук у них не совсем обычные. Такое, знаете, жёлтое сияние иногда проскальзывает. Не хотелось бы под такие стрелы попадать, незачем.

А коняшки эти довольно быстрые. Да и проходимости повышенной. Само то по степям пылить. Раз видел, как местные служивые на подобных механических конягах ехали. Так там у кажного ещё и броневой щиток спереди присобачен. Думаю, поковыряться — и магозащиту найдёшь, не обязательно простого уровня. В общем, как везде: сколько денег вложишь — столько удовольствия получишь.

А ещё видел шагающие юрты. Честно-честно! Юрта, это если кто не в курсе, такое национальное жилье монголов. Разборное — кочевой уклад же. Круглое. И вот следом за коровками шагает такая юрта, шустро перебирая шестью или восемью опорами. Чудное зрелище.

В нашем караване подобных экзотик не числилось. Русские трактора, тянущие здоровенные подводы с лесом, пара вагончиков на колёсах, да угловатая фигура моей «Саранчи» по боку тракта.

Но ехали споро.

Дед Аркаша, бывало, рассказывал, что в прежние-то годы скорость караванов была… ну-у четыре, много пять километров в час. Даже верблюды́с грузом быстрее не могут, а лошадки и подавно. А тут, за тракторами-то, все пятнадцать-двадцать. Это ж — ух!

Зря смеётесь, между прочим.

Дядька мой Антип, это с батиной стороны, который щас в Чите живёт, по молодости по служебным делам в Америку несколько раз мотался. Так в тех Америках тоже — только от железной дороги удались — быстрее дилижанса ничего нет. Даже песни есть у них, значицца, как они на своих дилижансах погони устраивают да из бандитских засад прорываются. Романтика! Ничего, что тот дилижанс — обычная карета, запряжённая парой лошадок (ну, в самом жирном случае — четвёркой), и максимальная скорость у этого супер-экипажа — пятнадцать километров в час? На короткой дистанции бегом запросто обгонишь…

Так вот, о чём я? А! Про скорость. Хоть обхохочись, а трактора, для караванов и грузов — оченно быстро.

Честно скажем, в этот раз весь караванный путь вышел очень спокойным. Дошли до Арвайхээра, с торговыми остановками. Что-то выгружали, что-то — наоборот, закупали и грузили, чтоб назад не порожняком переть. Моё дело было не о качестве и составе груза переживать, а о сохранностим каравана и целости людей. Я и наблюдал. Раза четыре в отдалении появлялись подозрительного вида кодлы — некоторые на механических кониках, а кое-кто и на обычных лошадках, но вида «Саранчи», разворачивающейся пулемётами в их сторону, хватало, чтобы все эти (без сомнения!) честные жители Монголии немедленно передумывали перекрещивать с нами пути. Трофимов таким ходом событий был очень даже доволен.

Караван спокойно добрался до конечного пункта назначения, спокойно расторговался, спокойно развернул назад и вполне благополучно проследовал до Их-Хурея, где мы снова погрузились на платформы и железкой отправились в Иркутск.

Я всё ждал какой-нибудь каверзы и неусыпно приглядывал за доверенными мне грузами — но никаких бандитских нападений не случилось.

Как и было рассчитано, десятого мая мы вернулись в Иркутск, я сразу получил расчёт за этот рейс и предложение условиться о регулярном, как сказал старший Трофимов, сотрудничестве. Понравилось ему, видать, что один вид «Саранчи» спокойный ход каравану обеспечивает. А раз спокойный — значит, и на боеприпасы тратиться не надо, и на ремонты, да и на дохтуров — сплошные выгоды!

— Со своей стороны, очень даже поддерживаю ваше предложение, — отвечаю. — Но должен предупредить: в случае начала военных действий…

— Знаю-знаю, — замахал он руками. — Это будет форс-мажор. Точнее, будем надеяться, что его не будет. Но я бы хотел быть уверен в вашем присутствии.

Эх, думаю, не купцы мы, а попробовать поторговаться… И этак аккуратно говорю:

— Я когда приходил об условиях справляться, мне сказали, что для постоянных контрактников улучшенные условия. Могу ли узнать, насколько улучшенные?

Тот покряхтел:

— Пятипроцентная прибавка вас устроит?

— Это к окладу пешего охранника или ко всей сумме выплат?

Трофим Тимофеевич усмехнулся:

— Ко всей.

— Ну, тогда завтра с утра подойду в контору, документ составим. Годовой контракт, согласный я.

— По рукам!

Пожали мы с Трофимовым руки и разошлись, довольные друг другом. А я забрался в «Саранчу» и в обход центра до своей хатки помчал.

С утра нарядился парадно, забежал в контору, договор подписал — вышел довольный! Оттуда в банк завернул, полторы сотни на счёт положил. Всё ж таки, на свадьбу надо потихоньку откладывать — у меня в моих заветных мечтаниях всё с Серафимой сладилось. Ну а если вдруг нет, случится такое расстройство, то уж найдём, куда деньгу пристроить. Я мысль от родителей отделиться таки в уме держу.

К Олегу в кондитерскую заглянул, купил тортик, в цветочную лавку за букетиком — и к зазнобе под балкон! Хотя, нет — зачем балкон? Папаня же объявил, что мне всегда рады — так что смело в звонок дзынькнул. Вышла Глаша:

— Ой, Илья Алексеич! Давно вас не видать было!

— Так служба, Глаша. Барышня дома?

— Дома-дома! Репетировать изволит!

— Можно ли её видеть?

— Да конечно! — Глаша распахнула мне двери и вдруг засомневалась: — Ой… Вы минуточку постойте, я спрошу? Как бы не было мне конфуза.

— Подожду. Тортик вот отнесите сразу.

Глаша тяжело затопала наверх. Слышно было, как она что-то негромко бубнит в гостиной. И звонкий Серафимин голосок:

— Конечно! Что же вы⁈

Двери наверху распахнулись и на площадку выскочила Серафима, свесилась через перила:

— Илюша! Илюша! Проходи скорей!

И так она искренне радовалась и скакала вокруг меня, что я уверился: не зря деньгу в кубышку закинул. Сколько, интересно, на приличную свадьбу потребно? Хватит ли тысячи? Если так, то через пару поездок можно будет и предложение делать, пока два положенных месяца отсрочки пройдёт, как раз нужная сумма и скопится. Надо будет у зятьёв на этот предмет подробно поинтересоваться.

— А что, чаю поставим? — живо спросила Серафима, неудержимо улыбаясь.

— А, может, гулять пойдём? Карусели-то ещё не уехали? А чай и вечером попьём.

— Не уехали! — она крутанулась на каблучке. — Я тогда переодеваться!

Не успела она умчаться, как из вторых дверей выглянул папаша-Шальнов:

— А я думаю: что за шум? Что за крик? Приветствую, Илья Алексеевич!

— И вам, Александр Иванович, доброго здоровьица.

— Ну-с, как ваши ощущения от поездки? Какие дальнейшие планы?

— Неплохо. По сравнению с прежними моими контрактами — курорт. А планы — вот, можете взглянуть, — я предложил ему лично посмотреть контракт, и Александр Иванович, кажется, остался вполне доволен увиденным.

Знал бы я, что не всё время в Монголии будет курортом…

20. УДИВИТЕЛЬНАЯ МОНГОЛИЯ

НЕ ВСЁ КОТУ МАСЛЕНИЦА

Четыре дня пронеслись как один — едва успел родителей с Мартой сгонять проведать. Маман чинно доложила мне, что «занятия идут», но в таинства снадобьеварений даже краем посвящать не стала. Да и не надо мне тех подробностей, главное: все при деле, всё спокойно — и слава Богу.

Вторая поездка в Монголию тоже прошла рутинно — даже скучно.

Вернулся домой, повторил заход в банк. Вместе с остатками, как говорит батя, «былой роскоши» получилось четыреста двадцать рубликов с копейками. Сразу поехал, посоветовался с батей.

— Ты, Илюшка, малость ещё погоди, — посоветовал он. — В лужу сесть неохота. У нас с матерью, сам знаешь, заначка сейчас пустая. А на хорошую свадьбу тыщонку-то надо. Как рублей шестьсот будет запас — можно с предложением идти.

Покрутил я так и так — прав батя. Хотя бы ещё раз в сопровождение сходить, а там можно и с серьёзными намерениями подкатывать. Поехал к Серафиме. Греет мне душу всё же, как она моим приходам радуется. Погоды, правда, в этот раз стояли дождливые, мы всё больше под присмотром тётушки дома сидели.

Хотя, нет! В первый же день, в субботу, были в театре, приезжая столичная труппа ставила оперу «Царская невеста» сочинения господина Римского-Корсакова, и Серафимина тётушка сочла это развлечение приличным. Не спорю, красиво. Но драматически. Дамы плакали, утирая глаза платочками.

А в воскресенье ходила к сестре Наталье с Олегом на небольшой дружеский вечер (подозреваю, затеянный специально ради того, чтобы «поспособствовать» нашим отношениям).

А двадцать девятого я отправился в свой третий сопроводительный рейс. Знаменательный.

* * *

Шагоход неспешно трусил чуть в стороне от тракта. Я с высоты «Саранчи» обозревал унылые окрестности. Вот до чего же человеки — жертвы привычек! Неуютно мне тут, глаз проваливается в даль бесконечную. У нас-то в Восточной Сибири как: деревья, сопки, перелески. А тут до горизонта — словно тарелка ровная. Неуютно. А местные ничего, живут уж на сколько тыщ лет.

На ночлег встали у какого-то озерка. Оно и не сильно большое, а тоже занято. На противоположной стороне юртами всё забито, флаги яркие. Кажись, праздник какой. Ну да не наше то дело. Трактора́выставили телеги с грузом в круг, караванщики сноровисто натягивали тент.

Младший помощник повара, Пашка, спешно рылся в своей поклаже, отыскивая рыболовную снасть. Мы у этого озера постоянно останавливаемся, и в прошлый раз кухня приметила, что рыбы в нём — просто завались! Натурально, хоть сачком греби. Местные, оказывается, рыбу не ловят и не едят, будучи железно уверенными: поешь рыбы — умрёшь!

Бывалые караванщики толковали, что это всё из-за прежнего монгольского устройства. Дров-то мало. Они и хлеб не пекут, и мясо на наш русский вкус полусырое едят. «Горяче сыро не бывает» — слышали? Вот, отсюда.

Рыбу-то сырую начнёшь есть — поди, нахватаешься какой-нибудь пакости. А с медициной тут у них тоже… своеобразно.

В общем, Пашка настрополил удочки, выцепил из закромов банку, в которой, в заботливо досыпанной влажной земельке, шевелились отборные дождевые червяки — и пошла рыбалка. Подлещики, один здоровее другого, кидались на наживку как ошалелые, мне аж завидно стало.

Через некоторое время на берегу появились местные зрители довольно юного возраста — пацаны лет по семи. Они с азартом наблюдали за Пашкой, громко на своём комментируя и тыча пальцами. Пашка, видя такое внимание, подбодрился и начал время от времени показывать пацанам особо крупные экземпляры, покрикивая: видали, мол? Вон какой здоровый!

Никакие крики — ни Пашки, ни зрителей — не перебивали невиданной рыбалки. Подошёл сам Трофимов, постоял, уперев руки в боки и посмеиваясь выкрикам Пашки и местной ребятни, а потом и говорит:

— Ты, Паш, знаешь, чего они верещат?

Поварёнок оглянулся на галдящих пацанов, среди которых, кажется, готова была назреть потасовка.

— Не… Я ж по-монгольски ни бельмеса.

— Они, Паша, рассуждают, что ты — дурень. Наловил рыбы, сейчас наешься — и помрёшь. А они сидят и делят, кто что себе заберёт: кто сапоги, кто шапку…

— Вот же ж ядрёна вошь!

— А вон тот, поздоровее — вишь, драчунов разнимает — самый деловой. Предложил всем подождать, пока ты весь караван рыбой накормишь. Когда русские все помрут — всем добычи хватит.

Подтянувшиеся на рассказ караванщики с удовольствием заржали (в особенности над вытянувшимся лицом Пашки). Кухня принялась споро чистить рыбин — нам-то о нехватке дров беспокоиться не надо, у Трофимовых все печки с дублирующим маго-контуром, как раз на случай мест с дефицитом топлива. Сейчас, глядишь или нажарят или ухи наварят.

Кормёжка в караване была нормальная, повар хороший, готовит вкусно. Сейчас братишки сгоношатся, обязательно позовут. Или сами принесут, если видят, что в охранении занят.

Я прикинул по времени: как раз успею лагерь кругом обойти.

Пока всё было спокойно — если не принимать во внимание разочарованные крики монгольских пацанов, которые поняли, что русские помирать совсем не собираются, и вряд ли кому-то из них сегодня достанется лёгкая добыча.

Прошёлся, осмотрелся. Тишина-спокойствие. Скукота. Поставил «Саранчу» с краю лагеря в положении максимальной высоты. Получилось что-то вроде сторожевой вышки с пулемётом. От кухни вкусно потянуло жареной рыбой. Эх, свеженькой порубаем!

Достал фляжечку с маго-контуром, переключенным в охладительный режим. Чай с лимончиком прохладненький, в жару — самое то! Пару глотков успел сделать… Оп-па!

От противоположного края озера, от юрт к нам потянулся шлейф пыли.

— Внимание, у нас гости!

О! Ты смотри-ка, наши как забегали! Охрана споро разбирала разнообразное оружие и занимала положенное по распорядку места, да и караванщики тож прятаться не пожелали. Сам Трофимов, караван-баши, такую жуткую пушку выдвинул на крышу одного из домиков, что я уж засомневался: а не с шагохода ли он её свинтил? Как из неё с рук-то стрелять? Унесёт отдачей-то!

Сам развернул «Саранчу» и метров с трёхсот дал короткую с крупняка, чисто предупредить. Троица всадников остановилась и, размахивая белым платком, принялась чего-то орать. На монгольском, конечно. А я на ём, как тот Пашка, ни бельмеса.

— Трофим Тимофеевич, орут, чего-то.

— Нутк, подведи-ка своего цыплёнка к повозке! Я к тебе на крышу залезу.

Хозяин — барин. Подвел, значицца, и чуток присел. Шагоход-то сильно здоровше в боевом положении, чем телега. Караван-баши резво заскочил на крышу и ткнул рукой в сторону всадников.

— Давай туда, только осторожно.

Я на всякий случай открыл верхний люк.

— Если чё, прыгайте.

— Да уж не дурнее паровоза-то!

— Так я ж с понятием… — приопустил «Саранчу» и полегоньку двинул в направлении гостей.

На пятидесяти метрах они качали чего-то по-своему орать, Трофимов что-то отвечал. Ну, не знаю я по-монгольски. Через несколько минут он заглянул в люк.

— Отбой тревоги, верни меня на стоянку.

Что характерно, монголы остались топтаться на месте.

— Есть, — я развернул шагоход и подошёл с стене повозок.

Караван-баши перепрыгнул на крышу и развернулся ко мне.

— Слышь, Коршунов! Есть деловое предложение.

— Говорите, Трофим Тимофеевич, чего тянуть?

Он присел на корточки рядом со своей стреляющей бандурой.

— Монголией правят, как и у нас, династии. Кланы, если угодно. Так вот. Те шатры стоят, — он махнул рукой, — свадьбу гуляют. Глава местного аймака — это статус высокий, вроде генерал-губернатора или даже князя. Так вот он сына женит. И невесту, не поверишь, украли. Только украли не понарошку, чтоб спрятать и шутейный выкуп стребовать, а по-настоящему. Охрана у шатра перебита, невесты нет, украшения и свадебные подарки украдены.

— Неслабо повеселились! — присвистнул я, а купец продолжил:

— Одним словом, если поможем вернуть хотя бы невесту, то в будущем это будет очень неслабым подспорьем в здешней торговле. А примчали они, чтобы шагоход о помощи попросить. Это, конечно, не входит в твои обязанности. Однако жених лично просит. Да и я не обижу. Но решать тебе, только быстрее. Время уходит. Что ему скажем: да или нет?

И что-то меня так заусило. Ну, думаю, а ежели кто у меня прям на свадьбе невесту украдёт? И не шутейно, по-скоморошески, а на полном серьёзе?

— Конечно, подмогнём жениху, Трофим Тимофеевич. Как же иначе-то?

— Тогда, значицца так! Подбираешь жениха, — Трофимов ткнул пальцем в ожидающую группу, — сажаешь его на броню и по его указке догоняешь этих уродов. Ну а там уж сам, по обстановке, казак ты у нас бывалый, разберёшься.

— Постараюсь, — кивнул я и застегнул ремешок шагоходного шлема — мало ли, скакать придётся, чтоб не слетел.

— Ну вот и добре, вот и постарайся.

— Выдвигаюсь!

— Ну с Богом, — Трофимов перекрестил меня и отдельно шагоход.

ПОМОЧИ

Когда «Саранча» подошла к монголам, с механической лошади спрыгнул крепкий парень в расписном красном халате. Отстегнул от седла сайдак[25] и в один — во даёт! — в один, прыжок оказался на крыше «Саранчи»!

— Тенд! — машет рукой. Ну, «тенд» так «тенд»…

Видимо он там что-то видел, даже сидя на крыше. Потому что несколько раз поправлял меня, крича и махая рукой, указывая направление.

Монгольские степи оказались не совсем ровным столом, как я раньше считал. Ежели вот так, на скорости под восемьдесят, то и ложбинки есть, и холмы. Просто полого всё, и ежели со скоростью каравана — незаметно.

А тут мы бодро летели, почти на максимуме. Только вот, побейте меня семеро, непонятно: как он следы на такой скорости успевает видеть? Это, братцы, совсем другая привычка нужна. Не как у нас по тайге охотники ходят…

И, как оказалось, правильно молодой жених нас вывел. Через сорок минут вдали показались несколько точек. Я, значицца, бинокль достал. Трясёт, конечно, в кабине — дай Бог! — но тут уже дело привычки. В прыгающем мутном кружке показались пять всадников. Три на механических и двое на обычных лошадках.

И тут мой башенный седок начал… петь? Не знаю, можно вообще это пением назвать? Вроде голос — а вроде рык. Как будто и не человек, а инструмент какой.

Смотрю — вокруг шагохода этакое легкое розовое свечение появилось. И прям видно, как воздух вокруг брони заскользил. «Саранча» легче пошла! Монгольская магия!

От это песенка! Стал внимательно вслушиваться. Попробовать подпевать? Так ни слов не разберёшь, ни как их выговаривать. А хотелось бы выучиться. Ежли этот парень может — чем я хужее? Едь да пой себе — а какую пользу имеет, а?

Через десять минут мы догнали беглецов. Я дал короткую очередь по ходу их движения, и они остановились, сбившись в кучу. И тут жених удивил меня в третий раз за сегодняшний день. Что-то гортанно крикнув, он сиганул прямо с крыши. Перекувырнувшись в падении, выдернул саблю и бросился к похитителям. Словно с табуреточки спрыгнул! А я стою, туплю. Стрелять? А если кого не того грохну?

Вдруг от группы похитителей к жениху вышел один и что-то закричал звонким высоким голосом. А парень остановился, словно на стену налетел, негромко так ответил и саблю опустил. Потом медленно пошёл вперёд.

Всё страннее и страннее. Я то думал, мы их щас быстренько положим, невесту заберём — кстати, где она? Что-то на лошадях, как механических, так и на живых, связанных людей не вижу…

А жених и вышедший ему навстречу сошлись и о чём-то говорят, всё громче и громче, руками машут. Остальные в это не ввязываются.

Вообще ничего не понятно.

Пока парочка стояла и о чём-то яростно орала друг на друга, я подвёл шагоход поближе и чутка качнул крупняком на оставшихся похитителей, мол: не балуй!

Присмотрелся к спорщикам. Мать моя женщина, да это ж баба! В смысле жених ругался с бабой. Ну, не совсем баба. Скорее, девушка. Красивая даже, скажу. Такая, знаете, как статуэтка из нефрита. Только вот сейчас она совсем не как статуэтка орала на жениха и трясла сжатым кулачком.

Всё непонятнее и непонятнее.

Поорав несколько минут, они замахали руками на похитителей, и к спорящей парочке подошел один. А потом вся троица подошла к «Саранче».

Жених что-то сказал, девушка как бы поправила его. Вот — не знаешь языка, сложно. Может, они щас вообще баранью похлёбку обсуждали и орали друг на друга — пересолено! Но третий на довольно сносном русском обратился ко мне.

— Произошла ужасная ошибка. Мы просим прощения у доблестного железнага багатура и просим сопроводить нас взад.

— Ну, взад, так взад, — усмехнулся я.

Похитители — или не похитители, я так и не понял? — вернулись к своим лошадкам и неторопливо проскакали мимо шагохода, возвращаясь к месту свадьбы. Жених подошёл к «Саранче» и вновь удивил меня, легко запрыгнув на крышу и махнув в сторону удаляющейся процессии:

— Тенд! — Где-то мы уже это слышали, ага.

Я повёл шагоход за всадниками. Минут через пять вообще успокоился. Ну и хорошо, что всё вроде полюбовно закончилось. И почти без стрельбы…

Вот нельзя в походе расслабляться. Вообще нельзя! Как только я додумал эту фразу, как справа взметнулся песок и в опору «Саранче» влетела какая-то хрень. Шагоход кувырком полетел в землю. Переднее бронестекло уткнулось в низкорослую степную травку. «Полынь» — механически отметил мозг. Нахрен бы ему это было надо?..

Я пару раз дёрнул рычаги, но вставать машина не желала.

Что происходит? Куда я вляпался? — это я думал уже на автомате, с руганью отстёгивая себя из ремней. Выскочив из машины, увидел, как из-за пологого холма к покалеченной «Саранче» несутся замотанные в серые тряпки фигуры.

Времени оставалось совсем немного, и я отщелкнул крепления бесполезно торчащего в небо крупняка. Оно, конечно, лучшее бы обычный, трёхлинейку, но на нём-то машина как раз и лежала.

Упёр крюком в опору и начал не скупясь, очередями, класть в набегающих. Летели гильзы, фирурки врагов складывались, словно порубленная пацанвой крапива. А я почему-то рычал ту немузыкальную хрень, что пел жених. А потом всё закончилось, вернее враги закончились. Оно на крупнокалиберный пулемет Владимирова в атаку идти, в чистом поле, без брони — это вам…

Додумать мыслю не успел. Услышал плач. Рывком развернул пулемёт и облегчённо выругался:

— Ромео с Жульеттой монгольского розливу, раскудрить вашу через коромысло!

Позади «Саранчи», удобно устроившись головой на коленях девушки, лежал жених. Нет, понятно, что торчащая в ноге стрела доставляла ему определённые неудобства, но масляно блестящие глазки выдавали его с головой. Довольный, пень горелый. А плакала, как не трудно догадаться, девушка. Врагов вблизи не наблюдалось. Как, впрочем, и этих недопохитителей. Четыре трупа валялись вокруг жениха с невестой в различной степени разобранности.

— Четыре тру-упа у «Славя-а-анки»[26] дополнят утренний пейзаж!.. — немузыкально проорал я.

За что был награждён двумя недоумёнными взглядами. Ну, это не страшно. А вот страшно то, что шагоход полевому ремонту в одну каску не подлежал от слова совсем. Перерубленная правая опора валялась недалеко от машины, но даже ежели я выпью все боевые матушкины настойки, силов поднять её у меня не хватит. Да даже если и хватит — как, чем чиниться? Да и ещё раненый жених этот…

Пока я горестно ходил вокруг шагохода, невеста помогла жениху взобраться на механическую лошадь, сама уселась позади, и, что-то проорав мне, парочка рванула в сторону свадьбы. И остался я в степи один. В окружении трупов и сломанного шагохода.

— Ну охренеть теперь, а!

На самом деле, я особо не переживал. Караван-баши по-любому меня отсюда вытащит. Значит — что? Значит, пока есть время, надо этих серых проверить, которые меня атаковали. «Трупы обшмонать» — звучит грубо и неприятно. Но они мне, прошу припомнить, боевую машину покалечили. Так шта — что с бою взято, то свято.

21. СЮРПРИЗЫ

ЧИНИМСЯ

За следующий час я стал богаче на горсть местных серебряных монет, три горсти медных (смешных таких, с квадратной дырочкой по середине), пять шейных серебряных украшений с зелеными камушками (кажись нефритом) и занятную вещицу, в которой я заподозрил амулет. У одного из нападавших обнаружился резной костяной шарик, ажурный, как кружева. А в шарике ещё один шарик, тоже резной, а в том шарике… Ну понятно, да? Короче таких уходящих в глубину шариков было ажно восемь штук. И светился этот амулет холодным голубым светом. Чё к чему, чего эта цацка делает — потом разберёмся.

Сабли-ножи особого интереса не представляли, кучкой в «Саранчу сложил». Винтовок была всего пара — туда же. Вот лук бы я, пожалуй, подобрал какой-нибудь, хотя бы из интереса, да на всех них защита стояла, и как только хозяева померли — включился механизм самоуничтожения. Только полоски серого пепла и напоминали о том, что на их месте лук лежал.

А противошагоходная мина, по «Саранче» сработавшая, оказалась артефактом совершенно незнакомой конструкции. И хорошо еще, что она вообще была одноразовая.

Пока с трупами валандался, вдалеке показалось странное. Вроде как здоровенный таракан. При ближайшем рассмотрении «таракан» оказался снабжённой шестью механическими ногами площадкой с трубой по центру. Это я уже в бинокль разглядывал, из-за «Саранчи», перетащив к себе крупняк. Оно, знаете бережёного Бог бережет.

Но волновался я зря. Эта хрень оказалась разобранной до основания механической юртой. И на ней кроме монгола-водителя сидели четверо наших казаков из каравана. Во-от. А труба в центре юрты оказалась вовсе не отводом гигантского парового котла, как могло бы показаться, а краном. И пока мы обнимались с казаками, да пока они ходили, смотрели на побоище, монгол споро обмотал талями «Саранчу» и затащил её на грузовую платформу. А следом уже и отломанную ногу.

— Водитель! Садись давай!

Оказалось, он по-русски совсем чисто шпарит, с совсем небольшим акцентом — всё равно как наши иркутские буряты.

— Спасибо, братишка, — говорю, — только я не водитель, а пилот. По=военному специальность так называется.

— А-а, понял. Запомню. Поехали, чё.

Ну, погрузились. Вообще грузоподъёмность, я смотрю, у этой юрты просто огромадная. «Саранча» хоть и шагоход, но всё ж таки лёгкий. А эта механизма тащит, только шарниры поскрипывают. Нет, всё же за шагоходами будущее. Такое моё мнение.

По прибытии к каравану меня встречали как героя. Хотя я, вроде как, ничего особого-то и не сделал. Скосить пулемётом на дурнину лезущих врагов — много ума и храбрости не надо. Но народ считал по-другому. Отбили мне на второй раз плечи, хлопая. В первый раз пулемёт отдачей, теперь эти лоси. Сам Трофимов тоже подошёл, руку пожал от души:

— Ты за шагоход не беспокойся! Мы его щас быренько на ногу поставим, — он усмехнулся, — слава Богу, механики-то есть. А за то, что спас жениха с невестой, и мне с связями с местными подсобил, будет тебе по прибытию в Иркутск особый подарок.

— Особый, эт какой?

— А не скажу! Пусть будет сюрприз.

Вот же жук, а?

Самое забавное, что механики выгнали меня из-под навеса, в котором чинили «Саранчу», мол, не геройское это дело — в масле колупаться. Ну я, в принципе, не шибко-то и обиделся. Просто раскатал спальный мешок да и улёгся спать. День получился длинный и суетный.

Разбудили меня технари под самую ночь — работу принимать. И до посинения порадовали! Не только тем, что ногу «Саранче» на место пришпандорили, а небольшим таким примечанием:

— Тут у тебя в выдвигающем механизме деталюха треснула, — деловито протирая руки ветошью, кивнул мне старший монгол: — Английской у меня нет. Нашёл подходящую. Теперь как следует работает. Только будет не как раньше, переключатель, а поворотник. Смотри…

С этими словами он подошёл к опоре и повернул ранее отсутствовавшую в этом месте ручку, изрядно смахивавшую на мощного вида прямоугольную петлю — и целый ряд едва заметных полос на боковой стороне опоры выдвинулся, превратившись в скобы. Лестница! А я и не подозревал, дурень!

— Ох, спасибо, ребятки! С меня причитается.

— Не велено брать! — строго нахмурился монгол.

— Но хоть к столу-то вас пригласить, посидеть с нами, можно?

Механики переглянулись.

— Это разрешается.

КОНИ, НЕФРИТ И МАССОВОЕ ПЕНИЕ

В дальнейшем у каравана проблем не было. Вот от слова совсем. Просто спокойно дошли до Арвайхээра (который некоторые караванщики называли на русский манер Арвайхереем), встали на разгрузку. И тут меня догнал ещё один сюрприз. Местный.

Ввечеру к нашей стоянке подвалил целый отрядец на механических лошадках. С головной спрыгнул давешний жених — довольный, как полагается успешно женившемуся мужчине. За ним на землю спрыгнула невеста — всё также в одеждах, никак не отличающихся от мужских. Непривычно — ужас. Третьим с ними сегодня шёл парень постарше, а остальные сопровождающие глазели с видом, исполненным спокойного достоинства. Видно, что некоторым по молодости сие удавалось с трудом, но старались ребята изо всех сил.

Шли целенаправленно к шагоходу. Я выбрался, скроил не хуже чем у них суровую мину.

Третий оказался толмачом, через него и шла вся беседа.

Чтоб не растекаться (потому что говорил жених долго и довольно поэтично): благодарили, счастья желали, в качестве подарка преподнесли свёрток. Или чехол? Предмет на вид казался валяным из шерсти и снаружи был узорчатым, цилиндрической формы, с крышкой-заглушкой на одном из торцов.

— Эта забава издавна считается достойной для досуга мудрых воинов, — перевёл толмач и открыл крышку: — Достаньте.

Вокруг нас уже собралась любопытствующая толпа из незанятых караванщиков.

— Илюх, давай вот сюда, на столик!

Я вынул свёрнутую трубой войлочную шахматную доску и два расшитых узорами шерстяных мешочка. Внутри оказались вырезанные из камня фигуры.

— Шахматы! — обрадовался я. — Уважаю!

Жених что-то сказал, сопровождая скупыми жестами, и толмач пояснил:

— Фигурки выполнены из чёрного и белого нефрита. На большую удачу заговор сделан.

Ого! Дорогой по местным понятиям подарок сам по себе, не считая магических ухищрений. Да даже если они и не сработают — вещица славная.

Мы раскланялись, я благодарил, толмач опять переводил. И тут невеста, до сих пор молчавшая, сделала небольшой шажок вперёд и спросила на не очень уверенном, но всё же вполне понятном русском языке:

— Я благодарить тебя за твой помощь. Не дал совершить ошибка. Удача не отвернулся от наши рода, — с этими словами она сняла с запястья браслет — жёлтого металла маленькие бегущие лошадки с развевающимися гривами, нанизанные вперемежку через бусины — и вручила мне с поклоном.

Жених слегка нахмурился.

Что такое? Может, у них тут такое женское самовольство не принято? Или… А-а-а! он, видать, решил, что теперь её подарок значимей, чем его, потому что спросил: не нужна ли мне какая-то от них помощь или защита? И если вдруг понадобится, то…

Я поднял раскрытую ладонь:

— Господа хорошие! Копить долги на многие лета, коли не знаешь, как их отдать — хуже нет. Давайте лучше так. Ты меня научи той песне, что вчера пел, покуда беглецов догоняли — и разойдёмся друг другом довольны.

Толмач и жених что-то быстро залопотали между собой. Спорили. Невеста (точнее, уже молодая жена) слушала-слушала и вдруг вмешалась посреди фразы, сказав всего пару слов, от которых оба мужчины сразу замолчали и уставились на меня. Интересно, чем это всё закончится?

— Ладно, — сказал через толмача жених (точнее, молодой муж). — Давай попробуем. Время мало. Не знаю, получится или нет. Но надо в сторону уйти, не для всех глаз.

Он предложил мне сесть на коня своей жёнушки, сам забрал её к себе в седло, что-то крикнул своим спутникам, и весь отряд поехал в сторону, за ближайший холмик, и спешился, расстилая по кругу коврики для сидения. Меня пригласили усесться с ними. И начался натуральный театр. Нет, цирк с конями! Если б их механические лошади имели глотки, они бы ржали над нами всем составом.

Магия получалась, только если петь специальным горловым пением. Это, как я говорил — звуки странные, и не поёшь, и не рычишь, низким звуком вибрируешь…

Парни показывали мне, как правильно звук посылать. И руками, и голосами, и на теле, где должно быть напряжено, где расслаблено. Хрен бы там что у меня выходило. Хохотали, ругались, расстраивались…

— Не выходит, — расстроенно сказала монголка (её, кстати, Болормаа звать).

Да вижу, что не выходит! Я охрип уж, а толку нет.

— Давайте чай попьём, — предложил толмач. — Горло смочим и подумаем.

Достали они термоски, пиалки. Мне тоже нашли. Сидим, дуемся.

И тут голос развесёлый! Дядька какой-то из-за холмика выезжает, с пятком гружёных верблюдов. Давай с парнями обниматься, по плечам хлопать.

— Это дядя Эрдэнэчимэга, Гантулга — пояснил мне толмач и в свою очередь тоже пожал дядьке руку, многословно его приветствуя. Потом представил и меня. По крайней мере в мою сторону тыкал и что-то говорил. Вокруг начали посмеиваться. Видать, речь про мои потуги в пении пошла.

— Э! Не можешь горлом петь, да? — удивился Гантулга на вполне сносном русском. — Эти мальчишки учить не умеют, понял? Меня слушай… — и в два счёта растолковал мне, как стоять, как дышать, чего где напрягать (или не напрягать), — а теперь представляй, да, как будто та-а-акую тяжёлую колоду двигаешь. И голос, как я тебе говорил… Пошёл-пошёл! Давай!!!

Я сделал всё по науке… и с удивлением обнаружил, что произвожу совершенно странные для себя звуки.

— Давай-давай! — подначивал меня дядька. — Не останавливайся! — и по-монгольски на парней давай покрикивать.

Вокруг быстро выстроилось кольцо, и весь отряд, друг за другом, завёл странную песню. От неё загудел воздух и механические кони начали подскакивать, взбрыкивая копытами. И мне стало легче. Мою песню словно подхватили под руки и понесли в небеса. А потом я снова остался один, но вёл мелодию уже уверенно.

— Пока что хватит, — сказал толмач, — а то придётся коней по степи ловить.

Потом мы ещё немного посидели — распивая чаи уже весело.

— Караван завтра уходит, да? — Гантулга потёр подбородок. — Завтра утром рано-рано приходи, понял? Я недалеко от вас встану. Ещё раз вместе споём. По дороге сам учиться будешь.

Все обрадовались, расселись на лошадей, ещё раз спели песню — и отряд помчался в степь, весело взбрыкивая копытами. А меня Эрдэнэчимэг подвёз обратно в лагерь и через жену заверил, что мы теперь почти что родственники. Как говорится: моя юрта — твоя юрта, приезжай в любое время!

И унеслись.

Утром — рано-рано, как договаривались — я дошёл до Гантулги, и мы с ним ещё раз напугали степь моим неумелым пением. Нет, он меня хвалил, говорил, что для второго раза — очень хорошо.

Но я для себя услышал: «для второго». А если планочку поднять до «для десятого»? Ерунда, поди, получится. Однако ж из упрямства я был намерен технику освоить во что бы то ни стало.

— Когда будешь ещё? Через две недель? — прищурился Гантулга. — Приходи. Буду. Тут же встану юртой. Ещё тебя поучу. Пока лишнего не придумывай, что тебе показал — делай помаленьку каждый день. Выучишься!

Это меня немного ободрило. Я вернулся к каравану, до отказа загруженному какими-то здоровенными ящиками, и пошагали мы назад. Весь обратный путь я старался держаться чуть в стороне и время от времени прятался под колпаком — потренироваться в монгольском пении, чтоб у караванщиков уши в трубочку не свернулись.

А ещё меня всё грызло — чего за сюрприз-то Трофим Тимофееич мне определил? Но караван-баши весело скалился на мой вопрошающий взгляд и ничего не говорил: терпи, мол. Ага.

СВЯТОГОРОВО СЕРДЦЕ

И уже в Иркутске, при расчете за десять дней конвоя, купец повел меня в глубину склада и кивнул на здоровенный ящик.

— Вот!

— Чего, — говорю, — вот?

— Двигатель от шагохода, новый, в масле ещё! За треть цены забирай! Такая цена — это как бы подарок тебе. Ты извини, совсем даром отдать не могу, фортуна торговая отвернётся.

— Так ить от какого шагохода-то?

Он зарылся в какие-то бумажки, долго кряхтел, листал, а потом радостно выдал:

— Во-от! Двигатель модели Д-18. С усиленным магическим контуром!

Ого! Такие двигатели даже на «Святогоров»[27] ставят! Тянут более чем уверенно, что уж говорить о моей машинке.

— Ничего себе!

— А то! Новинка — прям новиночка — из Коврова. Только почему-то «ЗиД» написано?

— А это я вам скажу, Трофим Тимофеевич. Завод КБ Дегтярёва, это как раз в Коврове. Оченно они там хорошее оружие делают. Ну и шагоходы тож. Ну и почём мне такая цаца обойдётся?

— Э-эх! От сердца отрываю! Четыре… а!.. — Трофимов махнул с выражением: «сгорел сарай — гори и хата!» — Три тысячи андреек!

Я аж крякнул. Такие деньжищи! Однако ж, на двигателе такой мощности, да с усиленным контуром, я не бегать — летать буду! И настоящий ценник у него (даже если напрямую с завода брать) — не меньше десятки.

— Вы это, Трофим Тимофеевич, давайте так. Я этот движок беру, конечно, но вы тоже погодите. До родни сгоняю да в банк, там и порешаем. Лады?

— Да лады, конечно! Он у меня всё равно без дела пылится, — купец помрачнел, ковырнул землю сапогом. — Племяшу хотел на днюху подарить, да сгорел он в своем шагоходе на границе с Турцией, — Трофимов отвернулся. — Хоть кому справному послужит.

Я неловко приобнял его. Ну, не умею я утешителем быть:

— На всё воля Божья. Такая уж у нас, казаков, судьба. Или ты — или тебя. Не грустите, Трофим Тимофеевич, ваш племяш, может, на вас сейчас с небес смотрит, приглядывает. С ангелами за вас договаривается.

— Ну ладно! — Купец выпрямился и словно сбросил с себя тяжесть. — Когда говоришь тебя ждать?

— Да завтра-послезавтра. Думаю, раньше не успею.

— Ну и хорошо.

Вышел я со складского двора, потоптался на крыльце… К родителям прям щас бежать — смысла нет. А вот к кому можно бы — это к Афоне. Он мне и по поводу банка совет даст, и на предмет дирижабля расскажет: как оно там складывается? Оправдал ли «Дельфин» наше доверие — или не на ту лошадку мы поставили?

* * *

Афоня встретил меня со всем радушием, усадил чай пить, печенюшки из рабочего стола достал:

— Извини, братец, за разносолами бежать далеко, а я посыльного вот только на железку отправил…

— Да ладно тебе! Я не за едой пришёл, а по делу поговорить. Мне тут предложили движок усиленной мощности. Новящий, в заводской упаковке. За четверть цены.

— Не дефектный? — сразу насторожился Афоня.

— Резон Трофимову мне дефектный движок сватать, когда он сам на меня на целый год рассчитывает? Там же не только груз — и голова его, я с ним в одну караванную группу попал.

— Ну, так-то — да. Сколько, говоришь, он просит?

— Три.

— Тыщи?

— Ну, не мильёна же!

Афоня покивал:

— Я думаю, надо брать. Если поднапрячься, ты за три месяца с ним и рассчитаешься.

Мы пару секунд таращились друг на друга:

— Я не понял — с дирижбанделей прибыль, что ль, пошла?

Афоня чуть поморщился с этакого поименования его любимых летучих корабликов:

— Конечно, пошла! Я ж говорил: есть запросы. За первый месяц эксплуатации с двумя дополнительными днями, — тут уж на насквозь казённый оборот слегка поморщился я, — твоя прибыль составила девятьсот тридцать семь рублей. Это уже с вычетом техобслуживания, страховок, выплат служащим и прочих расходов.

Я смотрел на Афоню, совершенно глупым образом разинув рот и хлопая глазами:

— Сколько-сколько?..

— Деньги твои в банке, на твой счёт положены. В любой момент можешь снять и…

— Ядрёна колупайка! — от души высказался я. — Знал бы я, что всё так махрово пойдёт — нахрен бы мне тот контракт в Монголию нужен был⁈ Сидел бы себе дома, с молодой женой…

Афоня смотрел на меня, сложив брови домиком:

— Илюх, зная тебя и твой характер… Задуреешь дома-то сидеть… Не говоря о том, что жены-то пока нет.

— Нет — так будет! Сразу бы не задурел!

— Зато у тебя двигателя не было бы, — попытался повернуть ситуацию выгодным боком Афоня. — А так, я тебе говорю: три месяца поднапрячься…

— Да не хочу я три месяца зубы на полку складывать! Жениться хочу, пока кралю мою кто побойчее не увёл!

— Хорошо, — покладисто согласился Афоня, — давай тогда посмотрим, что нам может банк предложить.

22. ОПЯТЬ РАСХОДЫ НЕПРЕДВИДЕННЫЕ…

ВОПРОСЫ ДЕНЕЖНЫЕ

Да, мои надежды на то, что у Афанасия от заначки осталась достаточная сумма, и можно будет обойтись займом по-родственному, оказались напрасными. Расширение транспортной конторы неизбежно повлекло за собой целую вереницу трат. Поэтому трёх тысяч у него никак не наскребалось. Зато репутация в банке была отменная!

Мы позвонили из Афониной конторы в банк и сговорились о приёме через час. Зять положил трубку и заторопился:

— Пошли скорее!

— Так целый час же? — удивился я. — Куда так торопиться? Мы туда минут за пятнадцать доедем. Ждать?

— Э, брат! Ты в банк прямо так собрался идти, в походном комбинезоне?

— Ух, не подумал я.

Нет, вы не подумайте, что комбез у меня грязный был или как. При наличии минимальной магии грех не выучиться себя и вещи в чистоте блюсти, бывает же, что этой бани где-то в походах хрен дождёшься, а свинотой тоже не хочется ходить. Но в солидное место надо бы как-то попредставительнее нарядиться.

— Ты вот что. До меня езжай потихонечку, — предложил я Афоне. Ландо-то у него всегда под окном стоит, на случай непредвиденных обстоятельств. — А я шагоходом, чтоб назад второй раз не мотыляться.

Метнулся ускоренным темпом домой. Успел переодеться и обратно всё на охрану поставить, шагоход запер — Афоня подкатил.

Сели, поехали уже неспешно. Это, я скажу, сегодня мне вообще повезло. Обычно караван часам к пяти-шести в город приходит. Пока туда-сюда на складах вошкотня, расчёта ждём — уже семь, а то и восемь. Всё, не успел бы я, банк закрыт. В субботу тоже не все специалисты присутствуют. А сегодня мы споро прибыли да меня быстро отпустили. Обед — а я уж пташка вольная! И всё, я надеюсь, успею.

Коляской у Афони управлял помощник, так что можно было спокойно лясы поточить на всякие темы — что за десять дней случилось у своих, да у кого из знакомых. Я тоже рассказывал про приключение с монгольской свадьбой. Обещался вечерком зайти к ним с Лизой, показать подарки-благодарности, которые остались пока что запертыми в шагоходе.

На одном из больших перекрёстков в глаза нам кинулся зазывающий плакат, занимающий чуть не весь бок большой столбовидной тумбы. С плаката старалось вылететь нечто квадратноватое, приземистое, с фарами, разрезающими пространство.

— Слыхал⁈ — ткнул в картинку Афоня. — Второв новые экипажи привёз на выставку от «Товарищества механических конструкций».

— Да когда слыхать? Я ж только вернулся.

— Можем заглянуть на обратном пути. Говорят, двигатель улучшенной гражданской модели, более компактный. И магический контур на нём очень экономный стоит.

— А чего ж — заедем, полюбопытствуем.

В банке нас ждали. Всё-таки, совладельцы транспортной конторы — может, и не сильно большой в городе, но и не самой маленькой. Да и меня тут помнили как героя-спасителя — опять плюс.

Афоня, привыкший вести дела с подобными учреждениями, взял переговоры на себя:

— Моему совладельцу по транспортной компании, — тут я приосанился, — требуется небольшой займ на приобретение технических деталей. На умеренный срок — год или два.

И так он это сказал, что выходило, будто детали нам для дирижаблей нужны. Я сидел, не пикнул. Афоня меня заранее предупредил, что на военную технику займы давать сильно не любят — сверхвысокая вероятность безвозвратных утрат. А если и дадут, процент в три раза больше заломят.

Служащий задал несколько общих вопросов, положенных ему по списку и немного помялся:

— Видите ли, господа… При всей положительной репутации Ильи Алексеевича в наших глазах, воздушный транспорт подвержен определённым… и весьма значительным рискам. Я вынужден сообщить, что в этой ситуации необходим поручитель.

— Я согласен быть поручителем, — солидно кивнул Афанасий.

— Секунду, я уточню.

Банковский сотрудник вышел, а Афоня выразительно просигналил глазами: вишь, мол, и так раскошеливаться не хотят, боятся, а сказали бы, что для шагохода — вообще бы труба…

Вернулся служащий быстро — минуты через три. Деловито посетовал, что на счетах у Афони маловато для поручительства, но принимая во внимание имеющиеся деловые активы и частную недвижимость, решение было принято положительное. На условиях под три процента годовых.

Афанасий слегка поморщился и пошевелил бровями, мол, можно было и поменьше, но это тоже неплохо.

Рутинно заполняли бумаги, ждали заверки, оформления и прочего. В итоге получил я небольшую стопку сотенных андреек, к которой отнёсся на удивление спокойно. Раньше бы — у-у-у! — три тыщи! Это ж какие деньжищи! А после того, как с сидором побегал, в котором тридцать тысяч было увязано, пиетет перед большими суммами куда-то испарился. Очень странно мне было, но — таков факт.

Рассчитаться с долгом можно было через год — за всю сумму сразу с набежавшими процентами, а можно было каждый месяц, тогда за выплаченную сумму уже бы проценты не начисляли — вплоть до полного досрочного закрытия. Я решил, что через месяц прикину, как оно интереснее будет.

— Может, тебя сразу до Трофимовских складов подбросить? — спросил Афоня, когда мы благополучно покинули банк.

— Не. Я на завтра-послезавтра договорился. Трофимова, может, и не будет на месте.

— Тоже верно. К Второву тогда заглянем? Всё равно мимо.

— Это давай, с превеликим удовольствием.

ЛАКИРОВАННЫЙ ШИК

Прокатились мы до Второвского пассажа. Технический двор у него выходил не на Пестеревскую, а на соседнюю улицу — Вторую Арсенальную. Там была огорожена большая площадка, посреди которой, на особой платформе под навесом, и было выставлено новейшее чудо гражданской техники.

В целом машина напоминала Афонино ландо, только помассивнее, место кучера чуть сдвинуто назад, а впереди, между передними колёсами, установлен короб, скрывающий довольно небольшой мотор.

— Действительно, конструкция более компактная, — высказался Афоня. — На таком уже и по городу можно, улицу не перегородишь.

— Да уж, — согласился я. — У губернатора-то та автоколяска жива?

— Говорят, с год в сарае стояла, пока он под какой-то праздник не пожертвовал её отделению пригородной скорой помощи.

— Ну, пригородной — куда ни шло.

Это была примечательная история. Наш дорогой губернатор, прослышав, что появились первые коляски на моторном ходу, немедленно себе такую выписал. Как же — вещь статусная! И на картинках, вроде, достойного вида.

Приехала бандура с Питерского завода также, как и я с шагоходом — по железной дороге. Естественно, встречать её, не утерпевши, господин губернатор отправился на вокзал. А за ним целая толпа сочувствующих и любопытствующих. А за ними — фотограф местной газеты, который и сохранил для истории вытянувшиеся лица местного начальства, наблюдающего за разгрузкой.

Живьём мотоколяска более всего напоминала крокодила с непомерно огромной мордой, потому как мотор занимал едва ли не половину конструкции. Да и выглядела слишком технически-монструозно. По пригороду кататься — ещё куда ни шло, а на центральных улицах машина выглядела крайне неуместно и коряво, словно на паровозе приехал.

Новый представленный на выставке мотоэкипаж, похоже, был изготовлен с учётом пожеланий приличной публики — блестел лаком и хромированными частями, поднимающийся пассажирский короб и сиденья были выделаны из хорошей кожи — и вообще, весь он отдавал шиком и комфортом.

Из-за платформы вывернул раскланивающийся с кем-то средних лет человек в чёрной второвской униформе с пришпиленным к карману картонным прямоугольничком, на котором было написано: «ПРИКАЗЧИК ТЕХНИЧЕСКОГО ДВОРА г-н Марков». Увидел нас, осклабился:

— Добрый день, господа! Интересуетесь самодвижущимися экипажами?

— Да вот, заехали полюбопытствовать, — вполне доброжелательно ответил Афоня.

— К вашему вниманию представлена целая линейка из шести моделей! — господин Марков внезапно обрадовался нам, как потерянным родственникам. — Здесь вы видите представительский образец варианта «летний».

— А есть ещё зимний? — с любопытством спросил я.

Приказчик любезно улыбнулся планкам моих медалей:

— Кто-то называет зимним, в документах тип кузова указан как «универсальный», извольте своими глазами убедиться!

Мы обошли платформу и увидели длинный навес, под которым в свете магических ламп поблёскивали боками ещё машины. Ближайшая — вылитая та, с платформы, только как будто наряженная в пальто потеплее.

— Пассажирский салон у этой модели выполнен из металла и утеплён. Внутри проложен магический контур, позволяющий как согревать, так и охлаждать пространство салона.

Сиденье кучера… нет, конечно же, «водителя»!.. оставалось открытым.

— На облучке-то обидно, — поделился соображением я, посочувствовав неизвестному водиле, — особенно когда внутри тепло, а на улице от мороза птицы падают.

— Верно подмечено! — тут же согласился приказчик. — Именно поэтому «Товарищество механических конструкций», двигаясь навстречу новому времени, создало линейку моделей, в которой водитель также находится в комфортных условиях. Ряд машин со сходными характеристиками под общим названием «Победа». Идёмте!

Следующий экипаж выглядел иначе. Облучок отсутствовал вовсе, а место для водителя находилось внутри салона, отделённое от пассажирских сидений толстым стеклом со сдвижным окошечком и шторкой — на случай, если вы своего шофёра (словечко новое) видеть не очень желаете.

— Есть более компактные модели! — господин Марков жизнерадостно вёл нас дальше. — Для господ, предпочитающих самостоятельно управлять своим экипажем. Два варианта исполнения салона: открытый, с поднимающимся верхом-капором, «Победа-5К», и закрытый, «Победа-5У».

— «К» — это «кабриолет», я так понимаю? — уточнил Афоня.

— Верно-верно! «Пять» — количество мест, а «У» — «универсал».

— А вот этот мне нравится! — я остановился у машины с постоянным кузовом. Рядом с водителем место и сзади ещё три. На ближайшие годы нам бы — за глаза! — В них тоже маго-контур встроен?

— Конечно-конечно! — приказчик услужливо распахнул дверцу. — Извольте присесть, оценить уровень комфорта.

Не удержался — залез.

— Ну как? — Афоня заглянул ко мне с интересом.

— Как матушка-то говорит: как ба́ре! Мягко, удобно, с креслом пилота не сравнить, то гораздо жёстче. А управление похожее!

— Да-да! — приказчик заглядывал через плечо Афони: — Если вы когда-либо управляли военной техникой, для вас вождение не составит никакого труда! Для звукового сигнала предусмотрен клаксон. Кстати, обратите внимание на двойной способ подачи света: электрические фонари и дублирующие магические. В окнах новейшая система поднятия стёкол поворотной ручкой! Попробуйте сами!

Ну и так далее, по всем деталям и приборам прошлись.

Зять загрустил:

— Н-да, для моих короедов даже та, с водителем, тесна уже.

— О! Для вашего случая могу предложить большой семейный автомобиль! — обрадовался Марков. — Помимо водительского, семь посадочных мест! Вариант исполнения кабины салона жёсткий, самый удобный для столь большого количества пассажиров.

Посмотрели мы и шестой автомобиль. Афоне, прям видно было, что понравился.

— Ну, что — даже с водителем и няней войдём. И каков же ценник?

— Ценники весьма умеренные, господа! На большой семейный автомобиль — две тысячи, на пятиместный в зимнем варианте исполнения — тысяча триста пятьдесят.

Мда. Что называется, не купил бы новый движок и не собирался бы жениться — сейчас сел бы и уехал… Приказчик тем временем продолжал разливаться соловьём:

— Если согласны недельку обождать, то можно выбрать автомобиль в любом цвете из исполняемых заводом, а не только из представленных. Обратите внимание вот на ту витрину. Каждая модель, выпускаемая заводом, представлена в виде миниатюрной копии. В совокупности более восьмидесяти вариантов экипажей! Торговый дом Второва предоставляет рассрочку платежа сроком до года при условии единовременной оплаты трети стоимости… — мы с Афоней разом уставились друг на друга.

Ежели сразу только треть — так это другой разговор!

— С супругой надо посоветоваться, — зять с удовольствием погладил блестящую металлом дверную ручку. — До скольки открыта транспортная площадка?

— Во все дни с девяти утра и до семи часов вечера!

— Я бы тоже у своей на предмет цвета узнал, — я посмотрел на пятиместную машинку, примериваясь уже по-хозяйски. — Мы, наверное, завтра подойдём.

— Пожалуйте, пожалуйте, господа, во все дни ждём вас с большим удовольствием!

ПОЧТИ ПО-ИТАЛЬЯНСКИ

Вышли мы на другую сторону пассажа, в тот самый итальянский ресторанчик. Афоня меня подбил:

— Пошли, — говорит, — посидим немного. Обедать уж пора, а у нас сплошные волнения!

Сели. Афоня руки потёр:

— Ух, аппетит у меня разыгрался! Я, братец, как какое-нибудь дело обстряпаю — у меня жор, прям как с голодного мыса… — и ка-а-ак назаказал! И салат с телятиной, и спагетти, не хухры-мухры, болоньезе(убейте меня — лапша лапшой с прокрученной мясной подливой), и супчик-соляночку (потому что хоть какие вы там итальянцы, а русский человек на обед суп хочет, поэтому здесь в меню супов всяческих полно, слегка на итальянский манер приукрашенных), и штоб окончательно заполировать — блинов с красной икорочкой и пятидесяточку[28] коньяка.

И так он начал всё это вкусно есть!

— НУ, Афоня! Я тебе сейчас почти завидую.

— Что — есть не хочется?

— Как ни странно, нет. Вообще не лезет в рот кусок.

— А чего такое? Глянь, как у нас всё нормально вышло! Деньги на двигатель получили — так?

— Так, — согласился я.

Афоня подвинул к себе тарелку с солянкой, зачерпнул ложку и отправил в рот, блаженно прикрыв глаза:

— М-м-м! Зря ты отказываешься!

— Да не могу я…

— Дальше смотрим, — он успевал работать ложкой. — М-м, вкуснотища!.. На свадьбу деньги есть. Тыщщи за глаза хватит, со всем шиком и блеском, я тебе говорю, как недавно оженившийся человек. Значит, тут переживания можно в сторонку отодвинуть, так?

— Так, — вынужденно согласился я.

— Машину тебе присмотрели — игрушечка же! Теперь послушай меня как делового товарища: не переживай, бери! Треть заплатишь, а дальше на год раскидать — меньше сотни в месяц, пф-ф! Да без процентов платёж! Смотри. Сколько у тебя сейчас в наличии? Прикинем.

Я назвал имеющиеся суммы — на счету и по карманам. За последний поход расчёт, между прочим, с премиальными получил! Тридцатка сверху.

— М-хм… Тыщу на свадьбу откидываем. Три — сразу на двигатель. Четыреста пийсят — если машину решишь брать… Итого… да у тебя ещё сто двадцать рублей на расплод остаётся! — воскликнул зять. — С банковским займом можно повременить, а за машину… восемьдесят два рубля через месяц. Всего-то! И чего ты киснешь? «Дельфин» позавчера в рейс на Австралию ушёл, — Афоня чуть понизил голос, — а там расценки ещё выше. Следующим месяцем все хвосты перекроешь.

— Да я, в общем-то, не из-за этого…

Чё уж, цифры в столбик посчитать я и сам прекрасно могу.

— А чего? — и тут Афоня догадался: — А-а-а… Деньги на свадьбу уж отложены, а предложение ещё не сделано, так?

И снова мне пришлось согласиться. По родительскому уговору выходило, что они наш союз одобряют, но по нынешним вольным временам дают нам свободу выражать своё согласие. Это значит, я о том согласии должен Серафиму сам и спросить. И эта обязанность тяготила меня хуже булыжника.

23. НЕПОВТОРИМОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

БЕЗУМСТВУ ХРАБРЫХ…

Афоня пригладил аккуратную бородку:

— Илья. Скажу тебе как человек, выполнивший всю самую тяжёлую работу лично: за тебя, считай, почти всё уж и сделали! Я когда за Катенькой полетел, вовсе даже не уверен был… да ни в чём не был уверен! Так боялся, что она меня лесом пошлёт, со всеми моими цветами и дирижаблями… И с родителями мы уж после разговаривали. А у тебя, считай, согласие в кармане! Знаешь, сколько ухажёров твоя цаца отшила? Мне Катерина все уши прожужжала.

— Каких ещё ухажёров? — я немедленно перестал терзаться сомнениями и преисполнился возмущения.

— Таких! Обыкновенных. С букетами и конфетами. Пороги ихнего дома оббивали, напрашивались на визит, — Афоня потянул графинчик и наполнил рюмки, себе и мне. — Давай-ка, выпей рюмочку для прояснения в голове, а то сидишь бледный, как институтка.

— Да я с утра не евши…

— Так закуси. Блинчики вон с икорочкой, милое дело. А то салатика не хочешь? С телятиной, весьма недурён. Давай! — он слегка чокнулся своей рюмкой с моею, по ресторану разнёсся тонкий мелодичный звон. — За удачное сватовство!

После такого тоста я никак не мог не выпить.

— Салат ешь-ешь! — Афоня вернулся к солянке. — Иль спагетти с мясом возьми. Закусывай!

— Не хочу я вашу лапшу итальянскую… — я цапнул с тарелки свёрнутый рулетиком масляный блин, внутри которого краснели икринки.

— А напрасно! — Афоня подвинул к себе тарелку. — Так вот, что я говорю, Илюха. Можно, конечно, пойти путём проверенным, старинным.

— Это к свахе обратиться?

— Ну да. За мзду малую наведёт тебе всю дипломатию.

Я тяжко вздохнул:

— Да думал я… Всё не то.

— Согласен, — Афоня снова потянулся к графинчику. — Нынешние девицы — не то, что ранешние. Нынешние, понимаешь… смелость любят. А сваху пригласил — вроде как за чужую юбку спрятался, соображаешь?

Об этом я тоже думал. Скажет ведь: двух слов не насмелился связать. Стыдоба…

Я сам не заметил, как в руке у меня оказалась вторая рюмка и зять под лёгкий звон произнёс:

— Ну, за твою решительность и её покладистость!

— Афоня, ты чё творишь, я ж неевши!

— Так я тебе и говорю: закусывай, не сиди снулой рыбой. Взбодрись давай, девушки весёлых любят.

— Вот и взбодрюсь, когда до Шальновых дойду.

— Настроение в себе заранее сформировать надо, — поучительно поднял вилку Афоня и опрокинул рюмку. — Не держи, примета плохая.

Пришлось выпить, заел вторым блином.

— Всё, хватит мне.

— Да чего тут оставлять? — зять поболтал графинчиком, в котором плескалось на донышке. — Одному мне много, а на двоих — в самый раз.

— Чую, никуда я сегодня не пойду. Скажут ведь: пьяный припёрся.

— Да не смеши меня, стакан на двоих! Единственное, не евши ты… — он щёлкнул пальцами, и пробегавший мимо официант мгновенно изменил своё направление в нашу сторону:

— Слушаю-с?

— Любезный, порцию солянки, да поживее!

— Сметаны, зелени желаете?

— И сметаны, и зелени, и этих ваших оливок чёрных, и лимончика. Тащи!

— Сей момент!

— Аппетита нет, как есть через силу… — вяло попытался отбиться я.

— Слушай меня! — сурово сказал Афоня. — Попрёшься голодный, в самый неподходящий момент живот начнёт урчать. Оконфузишься, кавалер.

Этот аргумент меня немного напугал. Нет уж, предложение должно делаться со всей торжественностью. Так что солянку (действительно отменно вкусную) я съел, а вместе с ней употребил и третью рюмку коньяка. Вроде как, даже взбодрился.

— Ладно, Афоня, пойду. Сегодня не знаю даже, получится ли к вам зайти.

— Так давай завтра! У младшенькой же именины, как раз и родня вся соберётся — всем сразу покажешь.

— Завтра, что ли? Я и забыл со всеми походами.

— Ну вот! Да с Серафимой приходите. Она чтоб уж на правах тётушки, — посмеивался Афанасий, выходя со мной на улицу. — Ах, я и забыл! — он вынул из внутреннего кармана какие-то леденцы в крошечной коробочке. — На-ка парочку.

— Эт чё?

— Маманя делать приловчилась, где-то выкопала рецепт. Чтоб с похмелья не болеть, и сразу запах приятный, мятный. Никаким алкоголем даже и не протянет.

— М-гм. А мне не предлагает!

— Да не успела ещё. Ну, давай, братец, с Богом! Может, подвезти тебя?

— Не, пройдусь, заодно конфету не торопясь употреблю. Спасибо! — я развернулся и пошагал в сторону дома Шальновых.

ЧЕЛОВЕК ПРЕДПОЛАГАЕТ…

Куплю букет — и к ней. Долго тянуть — только хуже. Что я, в самом деле, дурнее других, что ли? Так я бодрился минут пять, пока не почувствовал в себе решимость к предстоящему разговору.

Потом я начал представлять, как войду, да как она выйдет, да что я ей скажу. Загнанная в угол паника робко вякала, что (может быть, на наше счастье) Серафимы не окажется дома — ну, вдруг, в гости к подружке ушла? Или с тётей на моцион. Может же такое статься?

Здравый смысл сурово обрубал эти жалкие страхи: если не сегодня, то завтра объясняться придётся, и лучше бы уж сразу, чем всю ночь мучиться.

Шумно, в общем, было в моей голове и уж точно не скучно. Так я дошёл до цветочного магазина, и продавщица, поглядев на меня, безошибочно предположила:

— Предложение делать?

Я молча кивнул.

— Без паники! Мы соберём вам неотразимый букет. Колец ещё не покупали?

Я прям остолбенел:

— Нет! Ах ты ж, Господи…

— Спокойно, молодой человек! Это не обязательно в день предложения. Вот когда объявление будет — тогда надо. Я просто спрашиваю, чтобы понимать, какую лучше композицию сделать.

Ну, до сих пор эта мадам ни разу не промахнулась — все её цветы вызывали у Серафимы благосклонные улыбки, так что пусть спрашивает что угодно.

В этот раз букет получился пышный и такой… как говорит моя сестрица Наталья, «с намерением».

— Ну вот, теперь вы — настоящий жених! — с удовлетворением сказала цветочница, глядя на меня. Я посмотрел на себя в высокое зеркало, установленное в павильоне, и согласился. Вот, у женщины талант! Цветы заставить говорить — это прям чудо.

Отсюда до дома Шальновых было не больше минуты. Я всю дорогу наново составлял в голове действия и красивые слова: как зайду да как скажу. У двери протянул руку к звонку… и створка неожиданно распахнулась мне навстречу, выпуская Серафимину тётку.

— Ой, Илья Алексеевич! — расплылась та. — А мы вас только завтра ждали!

Все мои заготовки рассыпались в невразумительную кучу.

— А-э-э… а Серафима дома?

— Дома-дома! — округлила глаза тётушка и закричала в сторону лестницы: — Глаша! Проводите Илью Алексеевича в гостиную и пригласите Симочку! — и мне: — Я до своей квартиры, пенсне забыла. Возьму и вернусь.

— Понял, — брякнул я и пошёл за Глашей по лестнице.

Серафима, привлечённая криками, уже сама вышла в гостиную. Увидела букет, обрадовалась:

— Ох, какой шикарный! Великолепный, Илья, честное слово! Глаша, — она обернулась к прислуге, — будьте добры, поместите его в хорошую вазу. И… чаю поставьте, наверное.

Но не успела кухарка удалиться за дверь, как Сима схватила меня за руку:

— Илюша! Пошли гулять, пока не поздно? А то тётя сейчас придёт, начнёт свои нравоучительные беседы! Не хочу.

Совсем не так представлял я момент решительного предложения.Впрочем, может быть, где-нибудь в живописном сквере? Девушки, кажется, считают, что это достаточно романтично.

— Пойдём, конечно!

— Я только шляпку возьму!

Она пулей метнулась в свои комнаты, потом назад, с лестницы мы ссы́пались горохом, чтобы внизу нос к носу столкнуться с Ольгой Ивановной.

— Илья Алексеевич пригласил меня на прогулку по свежему воздуху! — прощебетала Серафима, и мы бочком-бочком просочились мимо тётушки.

— Будьте к ужину! — строго наказала она.

— Конечно, тётя, — заверила Серафима и потянула меня за угол.

Первое, чего ей всегда хотелось — скрыться от тёткиных надзирающих глаз. На соседней улице начинались магазины. Сима притормозила у одной из витрин, окинув себя критическим взором. Осталась довольна и живо обернулась ко мне:

— И куда же мы пойдём сегодня?

— Куда твоей душеньке будет угодно.

— Эх, жаль, карусели уехали, — она грустно вздохнула. — Как бы я хотела ещё раз прокатиться! И на «Ветерке», и на горках…

И тут — честное слово, сам не понимаю, как мне это в голову пришло — я предложил:

— Могу устроить персональный аттракцион.

— Это как? — она остановилась, глядя на меня снизу вверх своими огромными глазами.

— На «Саранче», — таинственным шёпотом пояснил я.

— Прям на настоящем шагоходе? — с весёлым ужасом уточнила Серафима.

— Ну, конечно. По тем просекам пронестись, где я тренировался — ух-х! Там тебе и горки будут, и ветерок — всё, что хочешь.

В глазах зазнобы засветился совершенно подростковый азарт:

— А давай!

Рассудок попытался пискнуть, что подобную выходку не вполне одобрила бы тётушка (кабы узнала), но эти соображения были отброшены пинком в тёмный угол и больше не отсвечивали. По зрелом размышлении полагаю, что в тот момент третья рюмка как раз вступила в фазу своего решительного действия, но именно в те минуты я об этом совершенно не думал.

— А мне разрешат? — спросила Серафима.

— А кто нам запретит? Шагоход — мой личный. Не на базе, во дворе стоит. Идём.

ВОТ ЭТО КАРУСЕЛЬ!

Город у нас не особо большой, и здравый смысл не успел над нами возобладать — пришли мы раньше. Барышня моя немного помялась, прежде чем зайти ко мне на двор (ясно же, никого там нет и не предвидится, вроде как неприлично), но желание прокатиться на огромной машине, выглядывающей из-за забора, перевесило.

— Смотри! — продемонстрировал я свою зверюгу. — Вот это — выдвигающиеся скобы. Поворачиваем вот эту штучку, и как будто лесенка получается. Я сейчас поднимусь, открою, а потом ты заберёшься.

— А ты?

— А я внизу буду караулить, чтобы поймать, если ты вдруг свалиться надумаешь.

— Ой…

— Не боись! Даже моя матушка ездила.

— Да ты что⁈

— Честное слово. Тогда эта лесенка не работала, она вообще по приставной забиралась.

Я быстро поднялся наверх, открыл люк, спустился.

— Не передумала?

Сима этак повела плечиком, мол — тут вон даже женщины в возрасте ездят, буду я бояться! И полезла. И ничего, управилась, хоть пару раз на подол и наступила. Ругалась себе под нос смешно, по-девчачьи.

Я забрался следом, дверцу закрыл.

— А что это за сабли? — удивилась Серафима.

— А-а… Это я выгрузить забыл, — ну, правда же, забыл. — Не обращай внимания. Держи вот шлем.

— Ой, смешной какой, как из ваты!

— Он и есть из ваты. Ну, или из шерсти — я не распарывал. Но мягкий, на случай, если ты в кабине головой о что-нибудь стукнешься.

— Понятно. А ты тоже наденешь?

— Конечно! У меня два их — если я, например, второго стрелка с собой возьму.

— А кнопочек сколько!

— Чур, ничего не трогать. А то шмальнёт — и прибьёшь кого-нибудь нечаянно.

— Ой…

— Садись в это вот кресло. Ремешками пристёгивайся.

— Обязательно?

— А как же! Ты ж русских горок хотела. Понесёмся с ветерком!

Нет, понеслись мы, понятное дело, не сразу. Сперва — аккуратно по городу прошагали, до самых промышленно-складских окраин. Потом — чуть побыстрее, можно сказать, рысью — по просёлку в сторону леса, где разведаны мной были оставленные зарастать вырубки. А вот уж там — считай, галопом, быстрее и быстрее, с поворотами и прыжками, вихрем с сопки на сопку, да чтоб склоны покруче — ух и дали жару! Серафима визжит! Я хохочу!

Залетели на место моё любимое, на самой высокой сопке, чуть в отдалении от города. На лысую заросшую травой верхушку-маковку забрались.

— А теперь ещё выше! — сказал я и поднял саранчу в сторожевой режим, на максимальную высоту опор, откинул крышку верхнего люка и позвал Серафиму: — Иди сюда.

— А зачем?

— Иди-иди, изнутри такого ощущения нет…

Она завозилась, отстёгиваясь. Шлем сняла — это вот правильно, я тоже. Подхватил её за талию и посадил на край люка, а потом сам подтянулся на руках и сел рядом.

— Ну, как?

— О-бал-де-е-еть… Илюшка, это же не высказать, как красиво! Даже с дирижабля такой красоты нет!

Вокруг нас на многие километры вокруг расстилались волны сопок, слева, далеко внизу переливалась серо-голубая лента реки, а далеко-далеко, у самого горизонта, сахарно белели горы. И здесь был ветер — очень тёплый сегодня. Он налетал порывами и трепал локоны, выбившиеся у Серафимы из причёски. А она поправляла их и улыбалась, оглядываясь вокруг сияющими глазами. И такая она была красивая, что я не удержался. Притянул её к себе и начал целовать, прямо в эти нежные приоткрытые губы…

И тут, каюсь, совсем мне голову снесло. Так бы, наверное, и взял её там, в шагоходе, на мешках с сеном, рядом с грудой трофейных сабель… если бы не казус.

Иначе, пень горелый, никак эту ситуацию не назовёшь.

Целуемся, значицца. Кровь в голове шумит (а, может, коньяк тот, будь он неладен?). И тут вдруг она отстранилась и говорит:

— Нет-нет! Что же это? Нельзя до свадьбы! Ребёнок ведь получится!

Меня прям как свинчаткой в лоб треснули. Какой ребёнок?.. Нет, понятно, что все мои хотения уже вожделенно были в ту сторону направлены — но пока-то мы сидим на краю люка, целуемся⁈

— Какой ребёнок? — спрашиваю.

А она ладошками мне в грудь упёрлась, глаза большие:

— Ну, как же? Ты, разве, не знаешь? Мне тётя говорила: от поцелуев дети получаются…

Вот это меня мгновенно отрезвило. Натурально, ушатом холодной воды. Ядрён корень, городская девочка, без мамы, строгий папа — и в качестве воспитательницы тётушка, которая нарисованных голых людей в книжке боится!

А у неё губки задрожали:

— Мамочки, что ж я натворила!.. Как же я буду?..

Я барышню свою за руку схватил, ладонями сжал:

— Симушка, а ну — не реветь! Во-первых, не бывает от поцелуев детей! А во-вторых, отвечай мне: пойдёшь за меня замуж?

Другого момента ждать никак нельзя! И совсем не страшно получилось, к слову.

А она своё:

— Как — не бывает детей? А от чего же?

— Сперва ответь на мой вопрос!

Она мокрыми ресницами похлопала, достала платочек, носик вытерла:

— Пойду.

— Ну, тогда я знаю, кто на все твои вопросы ответит.

— И кто же?

— Лиза! Она у нас старшая. Тридцать ей почти.

— Но тётя…

— У тёти твоей, — перебил я спрыгивая в кабину, — и детей-то своих нет. Откуда ей знать? А у Лизаветы четверо! — я ссадил слегка покрасневшую Серафиму вниз. — Садись, пристёгивайся и шлем надевай. Помчимся со свистом, иначе нам до ужина не успеть.

Назад мчали без вывертов, экономно, максимально быстро. До двора доскакали, вымелись — и бодро-бодро — к Лизавете. Я бы и пролётку нанял, да на наших окраинных улицах они редко водятся.

В почтмейстерском доме царила тишина и благорастворение воздухов. Сестра сидела на веранде с книжкой, покачиваясь на подвесных качелях. Увидела запыхавшихся нас, насторожилась.

— Симочка, посиди тут, на диванчике, — я пристроил зазнобу в уголке. — Лизонька, сестрица, можно тебя на несколько слов буквально? — схватил Лизу за руку и потащил вглубь дома. — А чего тихо так?

— Няня ребятишек на детский праздник повела, а Виталя не вернулся ещё со службы, а что…

— Ч-ч-ч! — мы проскочили ближнюю комнату, я практически затащил за собой сестру во вторую и двери прикрыл.

— Ну, ты медведь! — потёрла она запястье.

— Извини. Я это… от нервов.

— Ты… — Лиза вдруг прищурилась: — Илюшка! До свадьбы не дотерпел, что ли?

— Да чё ты сразу⁈ Ну… поцеловались.

— И только?

— Да что мне, клятву дать⁈

— Ладно-ладно, успокойся, — Лиза и сама сразу успокоилась. Видать, не так страшен в её глазах был этот грех. — А чего принеслись с глазами вытаращенными?

— Она теперь боится, что дети будут раньше времени.

Лиза уставилась на меня не хуже фарфоровой кошки, что стоит у матушки на комоде.

— Тётка ей так сказала, ну. Не в службу, а в дружбу, помоги, а? Не мне ж ей всё это объяснять…

24. НА ЗАКОННЫХ ОСНОВАНИЯХ

ОБЪЯСНЕНИЕ

— Так! Всё, иди, на веранде посиди! — Лиза вытолкала меня из комнат и взглядом матушки посмотрела на Серафиму, которая сидела, крепко прижав ладошки к коленкам и то розовела, то бледнела. — Пойдём-ка, сестричка, поговорим.

Они удалились, многозначительно прикрыв за собой дверь. А я стоял на веранде колом, не совсем понимая, куда себя деть. Вдруг из-за занавесок из глубины комнаты послышался звук колокольчика, невнятное шуршание и негромкий голос Лизаветы:

— Акуля, принесите нам чаю со сливками и печенья.

Да, в доме у Лизы к прислуге тоже обращались на «вы». Он считала, что «ты» — только для своих, близких. И правильно, наверное.

Горничная удалилась. Я силился расслышать, о чём говорили в комнате, но беседа шла тихо, а подойти ближе я не мог, опасаясь привлечь внимание. Акуля очень быстро вернулась, позвякивая чашками, и я воспользовался этим шумом, чтобы сесть под самое окно, чуть сбоку.

— Ты меня, милая, прости за прямоту, — говорила Лиза, — но если тётушка твоя пыталась таким образом забеременеть, неудивительно, что детей у неё нет.

— А как же тогда?.. — совсем тихо спросила Серафима.

Лизавета вздохнула:

— Насколько в деревне проще, а? Хочешь — не хочешь — всё равно узнаешь. И как рожают, и почему. В городе с этим сложнее. Хотя… — мелодично забрякало, и я прям представил, как Лиза размешивает варенье или сахар в чае, — ты неужели никогда не видела, как собаки друг на друга прыгают? Одна на другую сзади — и поехали, м?

— Так я думала, они играют.

— О-хо-хонюшки… — послышался звук отодвигаемого стула и шаги. Я замер. Тюлевая занавеска на окне дёрнулась, Лиза выглянула на улицу, естественно, увидела меня и скроила свирепую мину, пантомимой сигнализируя, чтоб я убирался подальше подобру-поздорову. Убедилась, что я направил стопы свои к беседке в противоположном углу двора и скрылась в комнате, громко возвещая: — Показалось, что ребятишки приехали. Нет никого!

Разговаривали они долго. А я сидел и рассуждал про себя, что, как ни крути, всё равно согласие у меня в кармане, и ловко всё это получилось. Хоть и по-дурацки, мда. Да и ладно! Колечки надо будет зайти завтра выбрать, на Пестеревской хороший ювелирный магазинчик есть. Тут до меня дошло, что стоимость колец мы с Афоней вовсе не учли, а если мы хотим завтра объявить о предстоящей свадьбе, кольца должны непременно быть.

Я чуть не запаниковал. А потом подумал: а какого хрена, пень горелый? Гонит меня кто-то, что ли, с этой машиной? Купим завтра кольца — вот и посмотрю, хватит на прочие хотелки или нет.

Наконец, дамы вышли на веранду. Серафима увидела меня и вспыхнула как маков цвет.

— Нет, никуда не годится! — сказала Лиза, нырнула в комнату и вернулась с веером:

— На вот, по дороге обмахивайся. Отвлечёшься заодно.

Тут за воротами звякнуло, послышался многоголосый детский шум, над которым довлел голос няни:

— Не шалить! Чинно-важно заходим!

В калитку гуськом вошёл Лизаветин выводок под бдительным присмотром серьёзной немолодой дамы. Завидев мать, дети растеряли всю свою чинность, бросившись наперебой рассказывать, как было весело и как бы им хотелось ещё.

Я махнул Лизавете, и мы отправились до Шальновых. Времени до ужина оставалось совсем немного.

Всю дорогу Серафима молчала, обмахивалась веером и, чуть что, начинала интенсивно розоветь. Я судорожно пытался придумать отвлекающую тему для разговора — и как назло ничего не придумывалось. Так и дошагали. А у палисадника папаня Серафимин стоит. Увидел нас и ждёт, чего-то хитро посматривает.

Я подумал, что ужин в таких экстремальных условиях не выдержу, подошёл ближе, руку Серафимину отпустил, каблуками прищёлкнул.

— Александр Иванович! Прошу вас завтра к четырём часам пополудни быть дома, дабы оказать нам с Серафимой честь и благословить грядущий брак. Мои родители также прибудут к этому времени.

Серафима снова покраснела, а Шальнов кивнул:

— Сладилось, значит. Что ж, вы знаете, что моё одобрение у вас есть. Будем ожидать вас к означенному времени. Поужинаете сегодня с нами?

— Прошу прощения, сегодня много дел. Завтра часов около одиннадцати я зайду за Серафимой Александровной, дабы сопроводить её в ювелирный магазин для примерки колец.

Сима старательно смотрела в пол и краснела.

— Она будет ждать, — ответил за неё отец, и я откланялся.

Ядрёна-Матрёна, насколько проще, когда за тебя всё кто-нибудь другой делает. Пусть хоть та же сваха…

ХЛОПОТЫ

Пришёл я домой, парадную форму на комбинезон переодел (парадку сразу к завтрему почистил) и — снова в шагоход. Родителям-то надо сообщить! Накатаюсь сегодня до отвала. Во приехал, называется! Не день, а калейдоскоп сплошной.

Примчал. Маман, конечно, обрадовалась до посинения! Заметалась, побежала за шкатулкой с медалями. Как же, без этого о помолвке объявлять никак невозможно! Иконы принесла в золочёных окладах — оказывается, давно уж куплены, специально для такого случая.

— Ильюша, посмотри — хороши ли?

Мне аж неловко стало:

— Да что ж вы так заметались, мама? Что вы выбрали, то и хорошо будет.

— Мы с отцом там ещё гарнитурчик для невесты приготовили жемчужный. Жемчуг-то — он ко всему, да же, Алёша? — умудрённый батя только кивал и соглашался. — Завтра-то серёжечки подарим с браслетиком, а к свадьбе — диадемку и на шею вот этак сеточку…

— Маман, вы бы чайку с мятой, что ли, выпили…

На удивление, она даже спорить со мной не стала — видать, так была рада.

— А и правда! Пойдёмте чай пить. Ты, Ильюша, у нас ночуешь?

— Не могу, мама. Завтра с утра шагоход на замену двигателя ставить.

— Зачем? — испугалась она. — Сломался?

— Да я же ещё не успел вам рассказать…

Засели за новости. Маман периодически вскакивала и начинала суетиться, батя с Мартой старались не отсвечивать. А им ещё в ночь с ней оставаться! Никому ж покоя не даст.

— Маман, а нет ли у вас настойки посильнее успокоительной? Что-то перенервничал я сегодня, а ещё «Саранчу» в город вести.

Ахнула, глаза выпучила:

— Сейчас! Сейчас-сейчас! — приволокла бутылёк махонький. — Эту по крошечным напёрсточным рюмочкам надо.

— А доеду-то нормально? Не усну за рычагами?

— Не-не! Нормально. Спокойно доедешь, всё.

— Ну, так давай и всем налей. А то взбудоражились.

— Ну, давайте, — она пошарила в аптечном шкафчике и вытащила крохотные, почти кукольные рюмочки. — И я с вами. А то что-то аж сердце заходится…

Микстурка оказалась воистину волшебная. Пять минут — и сидели мы спокойные-е-е, как монгольская статуэтка Чингисхана, я из первой поездки родителям в сувенир такую привёз. Поговорили обстоятельно. Потом с батей в баню сходили — чтоб, значицца, чистым до звонкости перед завтрашним днём быть.

Сабли-винтовки все выгребли. Батя сказал, потихоньку разберётся: что приличное, что в скупку сдать, а что можно подарить кому при случае. Монеты сложил в шкатулку от медалей — с мыслью когда-нибудь монисто Серафиме заказать, у нас бабы на некоторые праздники носят. В серебряных украшениях с нефритовыми камушками батя распознал скотоводческие амулеты — от болезней и сигналка на случай, если скотина куда в сторону побрела. И только с резным шариком было непонятно. Сложил его в карман в платочке — глядишь, завтра на празднике кто посмотрит, назначение определит.

Ещё посидели. Накормила мать, как обычно, от пуза, да с собой котомку насобирала…

Вернулся домой затемно и сразу спать — без задних ног прям. Какой же сегодня день длинный получился, ужас.

С утра перекусил маманиным пирогом и помчал в обход города, на Трофимовский складской двор. Оставил «Саранчу» при входе, сам выскочил. Старший Трофимов стоял посреди двора, обсуждая с каким-то мастеровым вопросы ремонта и тыча в бумаги, увидел меня, рукой махнул:

— Илья! Подь сюда!

— Утро доброе!

— И тебе поздорову, — ответил мастеровой и спросил Трофимова: — Этот, что ли? Ненашенский какой-то.

— Аглицкий! — важно ответил Трофим Тимофеич. — Новейшей системы. Справитесь?

— Совместим, и не такое меж собой женили. Ты, братишка, — это уже мне, — манатки оттель все забрал?

— Все, — приободрился я.

Похоже, морока с поиском мастера на переустановку двигателя отменяется, Трофимов меня прицепом к своему заказу отправил.

— Запирается? — дёрнул бородой мастер.

— Конечно! Держи, — я передал ключи, и пошёл он осматривать фронт работ.

— Трофим Тимофеич, сколько с меня? — негромко уточнил я.

— Да перестань! У нас с депо годовой неограниченный контракт, сделают. Хочешь — премию от себя предложи, чтоб лучше старались.

А что, дело! Я подошёл и обещал мастеру за работу с особым тщанием от себя четвертной[29] накинуть.

Предложение было встречено с энтузиазмом, и, подбодренный обещанием, что «Саранчой» будут заниматься самые лучшие техники, я пошёл за Трофимовым в здание конторы, договор продажи подписывать.

А дальше день завертелся, и всё мне казалось, что мир вокруг скачет, хотя, вроде, и делалось всё с расстановкой.

Недалеко от складов удачно пролётку поймал, доехал до Шальновых — там страшная суета и толкотня, какие-то тёткины подружки, приглашённые швеи и дополнительные горничные. Подозреваю, при таком подходе господин Шальнов и повара из какого-нибудь ресторана для такого случая нанял. Серафима выскочила, совершенно запурхавшись. Увидела меня — снова давай краснеть, но тут из верхнего окна ей закричали что-то про швейные подробности (вроде, и по-русски говорят, а ничего не понятно), она забыла краснеть, замахала руками и поскорее забралась в пролётку.

На все мои вопросы отвечала то «вечером увидишь», то «ты что, это нельзя говорить!» — и всё в таком духе. Плюнул на это дело, стал выяснять, какое колечко она хочет.

— А разве не гладкое положено?

— Вроде бы, с большим камнем нельзя, а узорчатое-то можно?

Но поскольку оба мы не имели чёткого понятия об обручальных кольцах (я, по чести, и не приглядывался к ним никогда), то беседа наша имела весьма расплывчатые формы. Хорошо, приехали быстро.

В ювелирном магазине обручальных колец была выставлена целая витрина. Нижняя треть — серебряных, средняя — просто золотых, а верхняя — со всякого вида мелкими камешками.

— Обручальное кольцо не снимается, — рассудительно подошла к вопросу моя пассия, — надо, чтобы оно подходило ко всему и со всеми украшениями сочеталось. Поэтому без камней.

Продавец, выслушавший эту тираду, радостно предложил модели гранёные, с какими-то веточками и Бог знает с чем ещё — я вообще не слушал. Пусть сама выберет, что хочет…

— Илья, — словно прочитав мои мысли, с укоризной посмотрела на меня Серафима, — тебе, словно, всё равно.

— Если б я хотел выбрать сам, я бы наугад и купил. А я тебя специально пригласил.

Серафима посопела, но, видать, такое объяснение ей понравилось.

— Тогда давай вот такие? По краям как будто бисеринки в рядок, а середина гладкая, как раз для имён.

— А там ещё имена нужны?

— Обязательно!

— Гравировщик выполнит работу в течение часа, — любезно вклинился продавец.

— Ну, тогда давайте эти.

Померили, имена записали — пошли. Обошлись мне колечки в восемьдесят андреек. Экономная у меня Серафима! Нет, не то что бы совсем, конечно — простые гладенькие колечки чуть не вдвое бы дешевле встали. Но были там кольца и за пять, и за восемь сотен! С мелкими рубинами да с брульянтами. Но не стала в них пальчиком тыкать.

А мне выбор понравился. Спокойный, без выпендрёжа. А то как бы оно с формой-то выглядело? То-то и оно.

Вышли из магазинчика, я говорю:

— А пойдём-ка, тут недалеко место одно. Хотел я с тобой кое о чём посоветоваться.

И завёл её к Второву на машинный двор. Показал пятиместную закрытую машинку:

— Нравится?

— Ух ты!

— Я бы хотел, чтобы ты выбрала цвет.

— Илюша! Они, говорят, опасные! До сорока километров разгоняются.

— Добрый день, господа! — вклинился выросший из-под земли приказчик. — Наши машины по трассе спокойно двигаются с крейсерской скоростью пятьдесят километров в час, а в случае нужды могут разгоняться до восьмидесяти, и при особо благоприятных условиях — даже до сотни.

— Ах! — ужаснулась Серафима. — До сотни?

— Вчера мы с тобой с сопки летели сто двадцать, — усмехнулся я, а она снова порозовела. — Любезный, покажите барышне цветовой ряд этой модели.

В общем, страхи страхами, а цвет Сима выбрала. Благородный тёмно-красный с молочно-белыми вставками. Ну, красивый.

Поскольку сразу в наличии не было, сперва заключили договор на доставку машины именно этого цвета. Залога попросили двести рублей, обещаясь привезти за две недели, а там уж — машину на руки и договор о рассрочке. Это меня даже порадовало. Ехать пока всё равно особо некуда, а двести пятьдесят рублей запаса образовалось!

Проводил я Серафиму домой, вернулся в ювелирный, забрал кольца (в бархатной коробочке, как полагается). Потопал до дома. С полдороги свернул и зашёл в знакомый цветочный магазинчик.

— Ну, сударь, как всё прошло? — интонации цветочницы были похожи на докторские.

— Весьма неплохо, и сегодня у нас помолвка. Посоветуйте мне, как специалист: снова нужен букет?

— Хм… — она побарабанила пальцами по прилавку. — Пожалуй, как-то… перебор уже. Послушайте, а возьмите-ка браслет!

— Браслет? — вот не думал, что в цветочном магазине меня смогут удивить.

— Да! Это набирающая популярность мода. Знаете, с Гавайев привезли. Бывают ещё ожерелья, но у нас они как-то идут не очень, а вот браслеты… — она наклонилась и порылась в столе, вытащив картонную коробочку. Открыла: — Смотрите. Цветы магически стабилизированы и посажены на муаровую ленту. Этот браслет ваша дама сможет хранить в качестве памятной вещицы долгие годы.

— Надо ж ты!

— И всего три рубля.

Как большой букет! Продавщица, должно быть, прочитала в моих глазах сомнение и повторила со значением:

— Долгие годы!

— А, давайте! — я нашарил в кармане серебряную трёшку и выложил на прилавок. — Беру.

Заодно в игрушечную лавку рядом зашёл, племяшке на именины подарочек прикупил, бабочку-каталку. Толкаешь её за ручку, а она крыльями машет. Забавно.

Притопал домой — у ворот коляска наша стоит! В смысле, родительская. И внутри, понятное дело, батя с матушкой сидят и Марта, все из себя нарядные.

— Ильюша! — с укоризной сказала матушка.

— Так дела успевал делать, маманя! — я подал ей руку и помог сойти.

— Медали-то забыл вчера.

— Точно, забыл. Привезли?

— А как же! — проворчал батя. — С паникой и выраженьем на лице. Два часа уж кукуем.

— Ну, вы даёте! Я ж говорил, что по делам побегу.

— Какие дела в такой день? — заклопотала матушка.

— А кольца купить?

— Ой, покажи?

— Да в дом пойдёмте…

В общем, я думал, что маман не выдержит и так и будет суетиться, но ко времени она сделалась чинная, торжественная, а под конец, благословляя нас иконами, даже немножко плакала. И Серафимина тётушка тоже плакала. И Серафима. И подружки её, которые оказались приглашены. И Лиза с Натальей, сдавшие ребятишек Катерине на детский праздник, а сами с мужьями тоже присутствовавшие.

Я, если честно, такого скопления народа вообще не ожидал и немного потерялся. Натурально, такое состояние в голове случилось, словно выпил как следует. Помню, очень празднично, торжественно было. И батюшка, освящавший кольца и с благословением нас обручивший.

— Нарекаетесь женихом и невестою! — объявил он громогласно. — Можете поздравить и поцеловать друг друга.

Опа! Так это я на законных основаниях могу теперь с невестой целоваться? Эта мысль мне понравилась, и поздравил я покрасневшую Серафиму от души.

Потом было застолье, с которого мы поехали на другое застолье, в дом к Афоне. И там, специально для Кати, которая по случаю детских именин не могла дом оставить, показывали кольца и снова целовались.

25. ВСЕ БЛИЖЕ

СУМАТОШНОЕ

Вечером я лежал в постели совершенно счастливый, гонял в голове переживания прошедшего дня.

Губы у Симушки нежные и сладкие. И хорошо, наверное, что я в Монголию мотаюсь — как бы рядом с ней месяц вытерпел? Да, свадьба была назначена на этот срок. Точнее, через четыре недели, на шестое июля.

Получается, пятого где-то после обеда мы с караваном возвращаемся — и сразу с корабля на бал! Зятевья мне обещали мальчишник. Так вышло, что кроме них у меня в городе и друзей-то нет. На курсах Харитоновских — так, приятельские отношения кое с кем поддерживал, но не более того. А в Карлуке из прежних друзей-товарищей, с кем рядом жили, да с кем в гимназии дружили — кто вовсе уехал куда на новое жительство, а кто по контрактам. Я сто лет и не видал уж никого. Так что будем гудеть вчетвером.

К полудню, как проспимся — на выкуп, за невестой, оттуда в храм и дальше по чину…

Гулять в Карлук поедем, в родительский дом. Там, батя сказал, для нас с Серафимой особенные комнаты приготовлены — жить-то всё одно пока с ними будем, покуда на отделение денег не подсоберу.

А хорошо моя родня Серафиму приняла… Сёстры вслед за маманей подарками задарили… И я тоже — на другую руку, где цветочного браслета не было, золотых монгольских лошадок ей надел.

Серафимина родня в долгу не осталась. Папаня её преподнёс мне часы серебряные Тульского часового завода, на золотом шатлене[30] — вещь дельная, полезная! А тётушка — защёлкивающийся двойной медальон, в котором уже были вставлены наши с Серафимой портреты, скопированные с фотографии с обезьянкой.

Мысли мои перепрыгнули на именины малышки-Параскевы, которую все звали запросто Пусечкой. А бабочка игрушечная Пусечке как понравилась… Кстати, Олег признал в резном артефакте заморозку, только не боевую. Сказал, эта штука более хозяйственная, для мясозаготовок, потому как действия близкого и направленного на уже неживое. Обещался обучить, как ею легче владеть.

С этими мыслями я провалился в сон.

Оставшиеся три отпускных дня мелькнули как один. «Саранчу» свою увидел совсем накануне отправки. Двигатель приладили в лучшем виде. По чи́сту полю сделал пробный забег — сто восемьдесят скорость выжал! Ничего не скрипит, не хрюкает — не барахлит, в общем. Выдал мастерам обещанный четвертной — честно заработали.

Старый маленький двигатель у меня прямо там же и сторговали. За четыре тыщи! Учитывая, что он сколько уж хоженый, а новьём в районе семи идёт, согласился сразу. Я ж ещё, выходит, и в прибытке остался! Если они его чуть дороже кому-нибудь пристроят, я не в обиде буду.

Деньги с мастеров получил — и в путь.

Как я эти десять дней изводился… Благодарен был тётушке Ольге Николаевне за подарок. Прям втройне! В походе по своим скучаешь, большую карточку помять страшно, а медальончик открыл — и любимая рядом.

Следующие отпускные дни так же прошли — сплошь калейдоскоп. Гости какие-то (в смысле, визиты), поездки и походы с вручением свадебных приглашений. Дома почти не сидели — как заберу Симу с утра, так и носимся. В каждых гостях нас норовили накормить по сибирскому обычаю, а я всё ждал возможности барышню нормально в ресторан сводить — теперь-то без сопровождения можно!

Между делом каждый день забегал на технический двор, узнать: пришла ли машина? Всё нет да нет. А во вторник, накануне следующей монгольской командировки, мы наконец-то были от визитов свободны! Зашли с Серафимой в итальянский ресторанчик, пообедали, а оттуда — рядом совсем — насчёт машинки справиться.

— Обрадую вас! — засуетился приказчик Марков. — Прибыла ваша красавица! Можем договор рассрочки заключать.

Махом все бумажки подписали, полный бак заправили, магический контур проверили — и как повёз я кралю свою кататься! Аж до самого Байкала! Ну и что, что два часа дороги — всё одно, у нас день свободен.

Смотровая площадка чуть не доезжая Слюдянки высокая, обзор такой, что дух захватывает. Потом съехали ниже, к воде спустились, по бережку погуляли, камешки побросали. Я, конечно, блинчиками — иные до семнадцати раз по воде подпрыгивали! Там недалеко местные тоже ресторанчик держат с байкальскими деликатесами (для приличной публики). Зашли посидели, того-сего попробовали — и назад.

Едем, природы вокруг расстилаются — залюбуешься. То лес стеной, а то так повернёт, что распадок перед тобой — и вдаль убегающие крутые сопки… а помимо того вдоль дороги через каждые километр-два площадки разбросаны. Это, значицца, для караванов, чтоб на ночёвку могли вставать. И знак перед ними стояночный.

Посмотрел я на свою улыбающуюся кралю, да на следующую площадку, лесополосой от дороги отделённую, и свернул.

Она головой крутит:

— А тут что?

А я наклонился к её ушку и говорю страшным шёпотом:

— А тут, девочка, я тебя съем…

Она только пискнула:

— Нельзя до свадьбы!

А я:

— Целоваться можно. Батюшка разрешил!

Ну и… Нет, лишнего себе не позволил, но зацеловал прям допьяна. Ладно, честным буду: титечки потрогал немножко. Но она уж не возражала.

СВАДЕБНОЕ

Следующие десять дней конвоя прошли для меня, натурально, как сон пустой. На полном автомате выполнял все необходимые действия — а мысли все о ней. Приехал — сразу до воздушного порта, туда с шагоходами можно, Афоне объявился, что дома я. Он сразу Витале с Олежей позвонил… А я сижу на стуле напротив, глазами хлопаю:

— Я, если прямо-то говорить, лучше бы к Серафиме забежал.

— Дак нельзя тебе к ней сегодня! — всплеснул руками Афоня. — День перед свадьбой — ни-ни. Да у неё сейчас своя вечеринка собирается, девическая, туда всё равно мужчин не пускают. Так что, братец, оставляй здесь шагоход — и поехали!

И, как говорится, понеслась… Я и так уставший и шалый был, а как выпил немного… всё в кучу смешалось. Помню, цыгане с медведём мелькали, музыка гремела и шампанское в ведре со льдом — бутылок пять, наверное.

Утром проснулся — мама дорогая… Хорошо, я очистительным заклинанием в походах навострился пользоваться.

— Не паникуем, братцы! — Олег сидел прямее всех, держась за голову. — Кто найдёт мою визитку[31], тот спасёт всех нас от раскалывания головы.

— А что там? — слабо спросил Афоня, который, кажется, именно на этой визитке и лежал.

— Капли от похмелья. Маман велела каждому выпить по два пузырька.

— То-то я думаю: что мне так твёрдо лежать? — Афоня повозился и извлёк на свет Божий целый патронташик флакончиков красного стекла.

Ага. Маман, значит, предполагала худшее и заготовила тяжёлую артиллерию…

Мы разобрали по пузырьку, раскупорили и слегка чокнулись краями:

— Ну, Илюха, за тебя! — провозгласил Виталя.

Выпили. Посидели.

— Не, давай по второй, — сказал Олег. — Иначе я превращусь в тыкву, не дожидаясь полуночи.

Выпили по второй.

Виталий вложил пузырьки с пробочками обратно в чехольчик-патронташ:

— Да уж. Сегодня мы друзья жениха, и нам понадобится всё наше терпение.

Олег передёрнулся:

— Как вспомню, так вздрогну. Что за дурацкая эта мода, хуже фантов!

Во мне начали шевелиться дурные предчувствия:

— Та-ак… И что там хуже фантов?

— Да конкурсы эти! — сердито, но всё ещё непонятно пояснил Виталий. — Сейчас монетками не отделаешься, хоть целую торбу принеси!

— Я, кстати, наменял тебе специально пятьдесят рублей, — вставил Олег. — Только они дома. Заскочить надо, я заодно переоденусь.

— Погодите, братцы! Какие-такие конкурсы?

— Ну, навроде фантов, только ещё покаверзнее, — наконец-то внятно объяснил Афоня. — И девчонки эти — им бы только над женихом с друзьями поизгаляться. За каждый шажок будут заставлять тебя клоуна изображать, за каждую ступенечку… А у Серафимы-то второй этаж! Ну, сегодня хлебнём полной ложкой!

Я смотрел на него в полнейшем недоумении:

— А что-то я на твоей свадьбе такого не помню?

— Конечно! — усмехнулся он. — А ты помнишь, как я на дирижабле прилетел? И меня на десантной стропе к окну второго этажа спустили? Думаешь, просто так? Я бы и тебе предложил, да нельзя в жилой части города.

— Да-а, — протянул Олег, — жаль, что у нас нет в запасе дирижабля…

— Так у нас есть лучше! — вскочил я, чувствуя возвращающуюся ясность сознания. Даже, я бы сказал, неумолимую ясность. Кажется, второй бутылёк всё-таки был лишним. Или маман специально так рассчитала, чтоб мы и сегодня могли пить, не пьянея?

— Ну? — Афоня смотрел на меня требовательно. — Не тяни!

— «Саранча» же! В особых случаях шагоходам разрешено пересечение черты центра города. А дом у Шальновых хоть и в центре, но всё-таки не в самом, ближе к краю.

— Окна по такой жаре, скорее всего, открыты, — прикинул Витя. — Есть шанс.

— А если запаковались, сидят? — скривился Олег.

— Значит, надо разбудить их любопытство! — хлопнул ладонью по ладони Афоня. — Цыган вчерашних с медведем на часок ангажируем!

— Точно! — обрадовался Виталя. — А тебя, Олег, женихом нарядим!

Олег замер с визиткой в руках и медленно повернул к нему голову.

— Правильно! — захохотал Афоня. — Ты ростом на Илюху смахиваешь и чернявый такой же. Китель наденешь и фуражку — сходу не отличат. Они ж тебя не знают! А наших там не будет!

— Вообще-то меня самой главной подружке уже представили, — попытался привнести ноту здравого смысла я.

— Самая главная как раз с невестой в комнате сидит! — отмахнулся Виталя. — Для последнего и самого решительного выкупа!

Кажется, матушкино зелье разбудило в нас дух авантюризма. Рассчитывала ли она на что-то подобное? Даже если да — не признается ведь.

Итак, приведя себя в приличный торжественный вид, мы приступили к исполнению коварного плана. Зятья мои отправились арендовать цыган, а я — в воздушный порт, потому как именно там вчера был оставлен шагоход. На ходу прикинув, как кратчайшим образом, минуя всего пару переулков, прокрасться к дому Шальновых, я выдвинулся на позицию — глуховатый, заросший лопухами перекрёсток, с которого было видно кусок улицы, где непременно должны были пройти зятья. А вот, кстати, и они!

Приближение «поезда жениха» было видно — и, главное, слышно! — издали. Цыгане (даром что ненастоящие) истово пели и дружно бренчали на разнообразных инструментах. В середине толпы, почти в обнимку с медведем, вышагивал «жених». А правда, издаля на меня смахивает. Двигалась процессия нарочито медленно, чтобы максимально привлечь внимание тех, кто в доме, и заставить глазеть в окна.

Вот цыганская компания грянула развесёлым «ай-нанэ-нанэ-нанай-дра-дану-данай!» Звуки стали тише — по ходу, толпа подтянулась поближе к крыльцу Шальновых (но так, чтобы их можно было увидеть из выходящих на улицу окон). А дежурящий впереди на перекрёстке городовой убедился, что всё в рамках дозволенного, отвернулся, неторопливо пошагал в сторону центра и-и-и… на мою удачу зашёл в какой-то магазинчик!

Пора!

Я двинулся вперёд — споро, но аккуратно, потому как претензий в порче городского имущества мне потом тоже не надо. Каждый шаг «Саранчи» отдавался по мостовой характерным лязгом, и я искренне надеялся, что среди «защитников невесты» не найдётся никого, кто смог бы эти звуки правильно распознать.

Буквально в десять секунд я преодолел два коротких переулка, вывернул из-за угла и с чрезвычайным облегчением увидел, что окна Шальновской гостиной распахнуты, и оттуда выглядывает парочка нарядных девиц, что-то сообщая вглубь комнаты. Там, верно, Серафима сидит — выглядывать ей нельзя.

Боковая «дверь» кабины у меня была загодя распахнута, я развернул шагоход и с воплем:

— Па-а-аберегись!!! — аккуратно шагнул левыми опорами в палисадник, притираясь к окну. Ну, ежли какие настурции помял, после тётушке компенсирую. — Всем стоять!!! — я прыгнул в комнату через окно. — Это похищение!!!

Достопамятная Танечка и ещё одна подружка отчаянно завизжали и шарахнулись в стороны — ещё бы, они-то шагохода вблизи ни разу не видали, испугаешься тут! По лестнице затопало.

— Илюша! — всплеснула руками Серафима — вся в чём-то воздушно-белоснежно-жемчужном. — Как ты?.. А внизу кто же?

— Как «кто»? — я подскочил, подхватывая её на руки. Простоишь — сейчас участники ещё привалят! — Цыгане! Пришли тебя украсть, — пока девчонки продолжали верещать, поскорее сунул Серафиму в окно и сам вскочил на подоконник. Как раз дверь в комнату дёрнулась. — Слыхала, невест на свадьбах воруют?

— Прямо так сразу?

— Это особо хитрые воры. В кресло садись, отчаливаем.

Естественно, вся толпа внизу не могла не заметить появление «Саранчи». Люди (и это естественно) отхлынули в стороны, подальше от техники. Панику Олег, Афоня и Витя смогли удержать, и вокруг них столпились немногие гости, кто пришёл пораньше, на выкуп. Быстрее всех сориентировались цыгане — или же кто-то из зятьёв им отмашку дал — вся компания снова запела, заплясала, неистово бренча на гитарах и колотя в бубны. Девчонки у крыльца расстроенно пищали, мол «не по-честному так». Зеваки тыкали пальцами в шагоход. Кто-то хохотал…

Я отвёл «Саранчу» на середину улицы и высунулся:

— Невеста наша! Всех ждём в церкви в означенное время! — и поскольку издалека послышался перелив свистка городового, поскорее захлопнул дверь и пошагал в сторону окраин.

Серафима улыбалась и крутила головой:

— Илюшка, ну вы даёте! Девчонки из журналов всяких модных фантов навыписывали…

— Имеют прекрасную возможность поиграть в них друг с другом, — подмигнул я, и невеста моя прыснула.

— А в форме-то кто был?

— Натальин муж, Олег.

— Вот девчонки обалдели, я представляю! — она начала уже откровенно хихикать и вдруг заоглядывалась: — А мы куда?

— Не узнаёшь место? Сейчас вон там повернём — и домик мой съёмный.

— Ах, точно! А как же ты без формы на венчание?

— Сейчас зятья привезут.

— Ой, вон они, кажется, едут!

С противоположного края улицы, и впрямь показалось нарядно украшенное цветами ландо.

Дальше всё было как обычно в таких ситуациях: много радостной суеты, счастливые лица (даже кисловатые подружки под конец выправились), поздравления, торжество венчания, развесёлый свадебный поезд[32], которому пришлось завернуть на окраину, потому как невеста попросила, чтобы в деревню я повёз её тоже на шагоходе.

Так мы и построились: «Саранча» (на которую спешно навинтили пару цветочных гирлянд для особой свадебной нарядности), потом наша «Победа», за рулём которой сегодня сидел Афоня, а следом — целая вереница колясок с развесёлыми людьми, с гитарами, с гармошками! И цыгане там же где-то затесались, да вместе с медведем…

Гуляли широко, полдеревни собралось. Столы на весь двор! Танцы на улице!

Микстурки маманины продолжали работать, как часы. И я, и зятья — все четверо — оставались трезвыми, как стёклышко, кто бы что ни пил. Попробовали мы и вино, и шампанское, и крепких матушкиных настоек — как компот хлебаешь.

— И толку пить? — хохотал Афоня. — Для запаху, что ль? Смысл?

— Надо было нам по одной принять, — Виталий почесал в затылке. — Конфуз, однако.

— Да теперь-то что, — усмехнулся Олег и притащил бутыль, в которой оказалась брусничная вода — её мы и пили для виду.

Зато ни один хитрый способ украсть невесту (или даже её туфельку) ни у кого не прокатил. Сеструхи мои страшно удивлялись, что мужья их сидят, как три богатыря, бдят неусыпно. Сами-то они с остальным женским краем и шампанского употребили, и сладкой наливочки — раскраснелись, и пели, и плясали, и «горько» кричали от души бессчётное количество раз.

Удалась, в общем, свадьба.

А ночь была сладкой.

ОТ СЧАСТЛИВОЙ ЖИЗНИ

И пошли по кругу мои монгольские заезды. Десять дней там — четыре дома. Понятное дело, половина времени проходила в спальне. Да и днём я жёнушку утаскивал «вздремнуть».

Но почти всё остальное время жизнь крутилась вокруг столовой!

Две хозяйки в доме! Маман с Серафимой ужились вполне мирно, но как только я приезжал домой — прям перемыкало их. Как шутил Кузьмич, старый ординарец нашего полковника: «Как набросилась — и давай любить! И всё, насмерть». Вот и у меня такая же история, только в двойном масштабе! Они почему-то решили, что в походе с караваном я впроголодь кормлюсь, и старались это компенсировать в четыре руки.

«Ильюшенька, я тебе борщечка твоего любимого…»

«Илюша, пирожка хочешь с севрюгой, я напекла?..»

«А вот котлеточки, с пылу — с жару!»

«Я тут гуляшик приготовила…»

Илюша то, Илюша сё — наперебой. А отказаться — ну сил никаких нету — вкусно очень! Да и обидятся.

А ещё Марта. Пока в Иркутске-то жили, я к её стряпне тоже пристрастился. Та хитрюга, вперёд старших женщин не лезет, просто сготовит штрудель какой-нибудь с яблоками иль с вишней… или колбасок своих домашних!.. тихонько на столе поставит и глазом косит: попробую аль нет?

За четыре дня они не только меня, они и батю так раскормить успевали, что он ворчать принимался:

— Илюшка! Я от твоей счастливой семейной жизни уже в штаны не влажу!

Между тем, дирижабли наши вполне оправдывали Афонины надежды, принося в кубышку примерно тыщонку в месяц. Да и мои контрактные ещё — в общей сумме на счету в банке около пятнадцати тысяч уже лежало, хотя я бы не сказал, чтоб мы в чём-то особо прижимались. За такие деньги хороший кусок земли можно было прикупить, вопрос только — где лучше? Собираясь за столом, частенько начинали заводить разговоры об участках — кто продаёт, да где? Пару раз с батей ездили посмотреть, приценивались.

Приближался конец моего годового монгольского контракта, можно было хороший надел купить да начинать наособицу строиться, и единственное, что меня пугало — что превратимся мы с батей в двух упитанных колобков, и от сладкой семейной жизни жопа у меня (прошу пардону) окончательно слипнется.

И-и-и… как говорится: будь осторожен в своих желаниях. Аккурат в последнее контрактное сопровождение стоим в Арвайхээре, я в очередной раз Гантулгу встретил, поупражнялся с ним в горловом пении, довольный пришёл к месту загрузки нашего каравана, смотрю — сам Трофимов процесс контролирует, мрачнее тучи.

— Что такое, Трофим Тимофеевич? Или навалять кому по-быстрому?

Тот в ответ крякнул и затылок потёр:

— Да вот, Илья, хотел я тебя уговорить ещё годик с нами походить, да, видать, не судьба, — и газету мне протягивает.

Догнала нас в пути русская почта. А там объявление: Российская Империя начинает военную кампанию в Сирии.

Вот тебе и пироги.

26. СИРИЯ

СБОРЫ

На последних перегонах перед Иркутском одна мысль только в голове и крутилась: И чем я, спрашивается, недоволен был? Жена умница, красавица, брак по любви. С деньгами, опять же, неплохо. Живи — радуйся. А что пузо от домашней стряпни как на дрожжах растет, так есть верный способ: пластырь на рот.

Ну, Илюха, теперь скинешь лишние килограммчики, порадуешься. Сбежать он от хорошей жизни хотел — ишь ты! Рысью прям метнулся.

И ведь метнулся. Сразу как был, на шагоходе — в связи с особыми обстоятельствами. Призыв когда вон объявлен, пять дней назад! Мне, конечно, Трофимов-средний сын справку выписал с печатью торгового дома, что, мол, уважительная причина. И что по первом известии выдвинулся в расположение. Однако, терзало меня неприятное ощущение, что опоздал, нарушил и так далее — ну, вы понимаете.

Но в канцелярии к справке отнеслись нормально.

— Это хорошо, что вы сразу по прибытии явились, — даже похвалила меня знакомая рыженькая канцеляристка, выискивая расписание грузовых транспортов. — О! Вот этот вам подойдёт. С Дальнего Востока «Император Константин», у нас будет делать промежуточную стоянку в понедельник, вам надлежит прибыть на погрузку к четырём часам пополудни, военный воздушный порт, третья платформа. Я вам выпишу назначение, на КПП объяснят, куда-чего.

Ну вот, ещё два с половиной дня на сборы получилось.

Дома меня встретили и с радостью — и со слезами. Все три, красавицы. Каждая в три ручья — в девять ручьёв ревут.

— Ну и чего ревём? — спрашиваю. — Я везучий. С трёх войн вернулся — и с этой возвернусь.

Еле как, с батиной помощью, их уговорил. А к себе пошёл, с дороги супругу дорогую обнять-поцеловать, она прижалась ко мне и говорит:

— Илюшка! У нас ребёночек будет.

Я сперва аж не понял. Смотрю на неё, глазами хлопаю. А она — снова реветь!

— Да что ж ты плачешь-то, Симушка? Радоваться надо!

— Я без тебя оставаться боюсь…

— Ты ж не одна! Маманя, батя. Марфушка вон тебе в помощницы. Да и до города рукой подать. А точно?..

— Точно, — она вытащила платочек и высморкалась. — К доктору анализы возили, да и маманя сказала: ошибки нет.

— Ну и славно! Имя давай придумывать.

— А не рано?

— А вдруг я к родам вернуться не успею?

И снова реветь! Да ядрёна-Матрёна! Еле как утешил.

Два дня меня собирали. Хорошо, в «Саранчу» много чего сложить можно — и вещей, и жратвы. Иначе был бы я как мул навьюченный.

В воскресенье были мне прощевальные родственные посиделки. Всю родню повидал — и сестёр с семьями, и материну родову.

Чуть не всю последнюю ночь с Серафимой любились да разговаривали — поди, на дирижабле отосплюсь. А за полтора часа до назначенного времени попрощался со своими в деревне — незачем им в город тащиться да назад трястись — и пошагал. По деревне аккуратненько, чтоб не придавить какую живность, по тракту — лёгкой рысью, с полдороги свернув вправо, к грузовому Иннокентьевскому мосту, оттуда до военного воздушного порта сильно ближе, чем с парома.

ВЫЛЕТ

Дежурный на КПП внимательно прочитал назначение, ткнул рукой в сторону виднеющихся в отдалении опор:

— Вон она, третья платформа. Сорок минут ещё, обожди пока вон у тех навесов, не суетись. Как пристыкуется и заякорится нормально — двигай к нему.

— А загрузка прямо с земли будет?

— Да, грузовыми трапами.

Ну, что. Раньше прибежал — лучше, чем опоздал. Главное не уснуть. Я решил, что лучше уж разомнусь и точно дождусь дирижабля на ногах, встал на указанное место и принялся прохаживаться между опорами «Саранчи», время от времени выполняя гимнастические упражнения.

Транспортник подошёл через полчаса. «Император Константин» реально впечатлял размерами — наверное, это самый большой дирижбандель из всех, какие мне приходилось когда-либо видеть. Он пристыковался к опоре и с помощью целого комплекса технических креплений был притянут к земле. Открыл сразу три грузовых люка, выдвинул широкие рампы, и к ним потянулись погрузочные платформы. И я тоже. Подшагал к деловитому офицеру снабжения, спрыгнул на землю, предъявляя направление:

— Господин капитан, имею назначение на третью Сирийскую базу и приказ проследовать к месту службы транспортом «Император Константин».

Капитан прочитал бумагу, чуть хмурясь, кивнул:

— Предупреждены, господин старший вахмистр. Проходите туда, к первой рампе и следуйте указаниям дежурного, — с этими словами он коротко свистнул в прицепленный на цепочке свисток и что-то обозначил жестами суетящимся там унтерам, показывая на шагоход.

Загрузился без приключений и ещё чуть не два часа ждал, пока погрузка завершится.

Летел «Император Константин», оказывается, не прямо — с заходами в Красноярск, Томск, Барнаул и Павлодар. И, естественно, с длительными в них стоянками. Чуть не неделя в пути получилась, так что успел я добрым словом помянуть и жёнушку, и сверхзапасливую матушку, и Марту, которая от себя копчёных колбасок сунула. Выспался до посинения, заново «Петербургские трущобы» перечитал, которые в ящичке «Саранчи» нашлись.

ПРИБЫТИЕ

Через неделю высадились уже на песок Дамасского порта. Хорошо, в этот раз из лета в лето, а не из зимы. Иркутское лето — оно жаркое, в иные дни похлеще, чем в Африке, так что в этом отношении особо приспосабливаться не требуется.

Огляделся.

И кого там только не было! Вокруг пятен посадочных площадок сразу начинается сутолока, почище, чем на базаре в Бухаре.

Удивлялся я сперва, чего народ в неприветливые земли ломится, как мёдом ему намазано, а потом узнал.

В окрестностях, под серо-желтыми песками, кое-где заросшими чахлыми кустами, где не копни — чёрная, жирная нефть. Нефть — это чёрное золото, топливо для всех машин и механизмов. На одной магии-то сильно жирно получается кататься. Ну и качали эту нефть все кому не лень.

А те, кому лень качать, пытались эту нефть отнять у тех, что усердно качали.

Базы с вышками, понятное дело, охранялись как золотой кремлевский приказ. Такие мини- (а кое-где и не мини-) крепости. Нападать на такие себе дороже.

На другой стороне цепочки — воздушный порт. Если уж до порта груз дошёл — всё. Грузовому дирижаблю на все ваши войнушки плевать — он километров на десять взлетит тяжелой сигарой, хрен его с земли достанешь.

А вот на караваны, что шли до портов, нападали. И довольно часто.

И самое забавное, что война эта была такая, как бы, не настоящая. Игрушечная. Нет, кровь, ранения и смерть были самые реальные. Но представьте картину — идут тяжёлые цистерны, тащат их чадящие трактора, а вокруг них носятся шагоходы, броневички, всадники, просто люди, стреляют друг в друга. Умирают, убивают. А цистерны едут и по ним — никто, никогда, не дай Бог! И вот, кто победит — того и нефть. И местные тут, и англы, и франки, и дойчи, даже ацтеков видели. Ну и Русский Экспедиционный Корпус — РЭК, в составе которого числился теперь и я.

Но всему своё время.

Вместе со мной на третью базу отправлялось… почитай, четверть того, что было в разных городах загружено, здоровенная вышла колонна. До базы добирались часа два — приличное расстояние мне поначалу показалось. Со временем, когда осмотрелся, узнал, что у русских чуть не самое выгодное, близкое к воздушному порту место.

В колонне прибывших шагоходов я оказался самым последним. Дошагали, встали на распределение. Смотрю — бежит поручик, красным флажком машет. Или не флажком, хрен пойми. Это я потом разглядел, что для подачи сигналов у каждого офицера под манжет лоскут красного шёлка вшит (не надо — в рукав заправил), а пока сижу глазею. А поручик ко мне, маячит. Я дверь распахнул. Он кричит:

— МЛШ? Коршунов?

— Так точно.

— Боекомплект загружен?

— Свой, с дома — есть.

— Пополнишь потом. Вон туда двигай, срочно! Группа на помощь выходит, нужен в поддержку малый шагоход.

Опять я с корабля на бал!

В АБСОЛЮТ

Как обнаружилось, малых шагоходов на базе изрядно не хватало. Так что выходов у меня было предостаточно! Чуть не каждый день, а то по два раза.

Мы себя «рэксами» называли (по названию корпуса), это монарх на латинском. Короли пустыни, ядрёна колупайка! Я с шутников, прозвище это придумавших, ржал, потому что на Каракумах-песках, где тоже пришлось немножко повоевать, королями пустыни верблюдов называют. Удивительно уродливая животина. Но для пустыни оченно пригодная, этого не отнять. Да. И вот носились мы, короли пустыни, по пескам, как те лошади-верблюды, охраняя российские конвои с нефтью. Платили рэксам неплохо, каждый боевой выход давал возможность приблизить день, когда своя отдельная усадьба станет явью. Ну, и опыт, опять же. И репутация.

Основная моя проблема была в том, что пришлось с первого же выхода бронестёкла из кабины удалить. Поясню.

Тут ведь как. «Саранча» — это МЛШ — мобильный легкий шагоход. То есть, его главная задача: быстро прибежать, быстро выстрелить и убежать. Если успеет. Получается, основная защита — скорость.

Когда мне двигатель-то с родного на Д-18 поменяли, бегать шагоход стал, как укушенный. Это мне в Монголии так казалось

С первого же выхода я притащился, прихрамывая на одну ногу. Да и на броне неприятные такие отметины скользом остались. Потому как в противниках вовсе не мальчики для битья сидели. Понятно теперь, отчего такая лютая нехватка лёгких шагоходов…

Скорость нужна. Скорость, возведённая в абсолют!

У меня оставался крайний резерв — горловое пение. Которое… не работало, если сидишь внутри ускоряемого объекта. А если стёкла вынуть — только в путь! Плюс, внезапно, дополнительное удобство: в дополнение к основному вооружению (а если боекомплект закончится — и подавно!) мог я теперь вовсю боевые заклинания использовать. Потому что кто у нас пилот? Боевой маг! Пусть академиев мы не заканчивали, не было у родителей таких бешеных денег, но и фамильными ухватками можно было смертельно удивить.

Скорость после удаления бронестёкол выросла вдвое. Боевые возможности — вообще на порядок. Однако пришлось глотать пыль. Вот прям фразочка «а не замучаешься пыль глотать?» в Сирии заиграла для меня всеми новыми красками.

Вообще не смешно.

Когда несёшься километров под девяносто по песку, и если ещё маневрировать приходится, да взрывы кругом, да, не дай Бог, навернёшься с бархана… Пока поднимешь шагоход, пока его снова разгонишь, столько наглотаешься, что потом на базе я иногда три ведра песка и пыли из кабины выметал. Причем выметал буквально. Пришлось у каптенармуса метлу вытребовать.

Рэксы все, конечно, ржали. Зато на моей «Саранче» ни одну бронепанель менять не пришлось за всю кампанию. Тупо ни разу по мне не попали серьёзным калибром. Один только раз левый, главный шарнир ноги пришлось заменить — он более загруженный, и песок тупо стер прокладку, вот шарнир и отказал. С какими матами я довёл шагоход до базы — это отдельная песня.

Кстати о песнях. Не успели казачьи части развернуться, как быстренько сочинили (а, может, и переделали из старенького):

По сирийким-по пескам

Погулять бы казакам,

Попросил нас государь.

Ну-ка, братцы, не робей!

Грянем песню веселей!

Подмогнём, как встарь!

Текст простоватый, конечно, зато каждая строчка по два раза повторяется, и если хоть один запевала слова песни знает, то на застолье её могут петь вообще все. Да если ещё и выпить, заходило на ура.

НАХОДКА

Задача в тот раз была не тривиальная (охрана и сопровождение) — а наоборот, почти свободная охота. Местные тюрбаны сдали местоположение сил франков, которые собирались напасть на наш караван, и полковник решил задействовать отдыхающую смену. Силам нападения посулили тройную оплату, и вместо того, чтобы лежать в палатках, дрыхнуть в тенёчке, мы неслись по барханам к точке рандеву с франками.

Изначальная задумка была в том, что вначале на точку влетаю я. А потом, уже пользуясь тем, что франки на меня отвлеклись, подтягиваются остальные. В принципе, всё так и получилось. «Саранча» выскочил из-за бархана, я увидел цели — пять приземистых четырёхногих франкских «Кентавра» и сколько-то штук броневичков. Как потом сосчитали — восемь. На той скорости, что я летел, они, казалось, вообще не двигались.

Дал две очереди по броневикам из крупняка. «Кентаврам»-то четырнадцать с половиной — ни холодно ни жарко, а три машинки запылали.

Плавно поворачивая, чтоб не снизить, не дай Бог, скорость, по дуге ушёл за ближайший бархан.

«Кентавры» рывком развернулись мне в след, и с их горбов потянулись три дымных росчерка ракет. От одной отмахнулся очередью крупняка, вторую снёс льдом, а от третьей увернулся ткнув кнопку «jump» на панели. «Саранча», словно большой кузнечик, лягнул опорами землю и прыгнул вверх.

Ракета воткнулась в песок и рванула.

Шагоход немного повело в приземлении, песок бархана поплыл под ногами, и «Саранча», зацепившись правой опорой за что-то неожиданно твёрдое, полетела кувырком.

Опять полкабины песка! Еле проморгался. Но двигатель не заглох, и я в несколько рывков поднял машину. Развернул башню и увидел, за что зацепилась «Саранча». Из оплывшего склона бархана торчали обгорелые железки полузасыпанного шагохода в нелепом на фоне песка городском камуфляже.

Осмотр возможных трофеев — это на потом, сейчас надо нашим помогать.

Немного пробежался вдоль бархана, чтобы дать «Саранче» разогнаться и вернулся в бой. Когда я выскочил на верхушку бархана, два «Кентавра» уже горели, у одного не хватало нижнего сегмента ноги, а броневичков вообще ни одного целого не было видно.

Как потом рассказали наши, когда рэксы выскочили на линию огня, «Кентавры» со всех стволов увлечённо палили мне вслед, стоя к нашим боком, а один так и вообще, спиной. Вот им и влупили.

В нише, образованной тремя барханами, тяжело танцевали шагоходы. «Детины» закрывались огромными пластинами щитов и старались оттеснить шагоходы франков к стене песка самого крутого склона бархана. «Кентавры» огрызались пушками и ракетами и смещались по кругу.

И тут я!

Самый быстрый шагоход в Сирии! И самый легковооружённый.

Но! «JUMP»! И «Саранча» прыгает с бархана на спину подраненного «Кентавра», под опорами что-то хрустит, и машина франков не выдержав такого, буквально, свалившегося на спину счастья, валится на бок.

Теперь бего-о-о-ом! По дуге оббегаю поле боя, чудом увернувшись от залпа обозленного потерей напарника одного из «Кентавров».

Пока франки отвлеклись на меня, два «Детины» рванулись вперед, и синхронно воздев здоровенные мечи, врезали по одному из вражеских шагоходов. Машина, словно огромный металлический конь, получивший смертельную рану, ткнулась передней частью в песок, нелепо отклячив заднюю.

Оставшийся в одиночестве «Кентавр» был обречен. Но, к чести франка, он не сдался и ещё некоторое время отбивался. Продлилось это недолго. Три пропущенных удара в опору — и потерявший подвижность шагоход добили.

* * *

Тишина после боя — она странная. Гул сервоприводов, дрожь корпуса, урчание мотора разбавлены свистом ветра в окнах, который только сейчас начинаешь слышать. Треск разгорающегося шагохода, хруст камешков под опорами… и охренительное ощущение — жив!

Останавливаясь, подошел к нашим. Закопчённые стены щитов, посечённые бронеплиты, но все целы. Виктория!

— Ну ты отморозок, Коршунов!

— Рад что вам понравилось, господин штабс-ротмистр, если что — обращайтесь, повторим! — пилоты заржали.

— Давай зелёную ракету, пусть мародёры приедут, трофеи соберут. Нет, ну чтоб мне кто сказал, что три СБШ и один МЛШ разберут пять «Кентавров» с поддержкой, никогда бы не поверил. Премию тебе, «Саранча».

— Служу царю и Отечеству!

— Молодца. Так все, отдыхаем и домой.

— Можно я за тот вон, — я махнул рукой, — бархан отлучусь?

— Чё, посрать стесняешься? — опять ржут, кони-верблюды́, ёк-макарёк.

— Ну вроде того.

— У тебя полчаса. Успеешь?

— Постараюсь.

ГДЕ НАЙДЕШЬ, ГДЕ ПОТЕРЯЕШЬ…

Сопровождаемый предложениями дать кизяк-папир, я направил «Саранчу» в сторону, где видел подбитый шагоход.

Зашел за бархан и понял, что с полчасами я погорячился. Песок вновь осыпался. Из склона торчал только маленький угол чужой машины.

Поставил «Саранчу» в бивуачное положение, выскочил на песок. Мотор глушить не стал, мало ли, придется очень быстро драпать. А в бивуачном положении он всего шесть метров в высоту — маленький.

Соорудил из сектора щита что-то подобное бульдозерному отвалу и принялся отгребать песок. Минут за десять из склона бархана показался «Тигр» дойчей. Вернее, то что осталось от «Тигра». Обоих манипуляторов нет, опор тоже, закопчённая коробка кабины со свернутой на бок башней. А вот ракетная установка, похоже, цела. Как бы мне её открутить в целости за оставшееся время? На «Саранчу» она по-любому не встанет — так загоню на склад! Всё прибавление в премию. Внезапно из корпуса «Тигра» раздался слабый металлический удар.

С-сука, вот щас рванёт!

Прыгнул за «Саранчу», прикрывшись щитом. Сидел за опорой минут пять — ничего. Осторожно вылез. Подошел к корпусу. И снова тихий удар по металлу. Бля! Там кто-то живой! Где на «Тиграх» люки? Пришлось ещё поработать землекопом, или вернее пескокопом, пока на боку не показался силуэт люка. Слава Богу, его не заклинило! Открутив стопоры, откинул люк в сторону.

— Есть кто живой? Эй!

— Нихт шиссен, вассер… вассер, битте![33] — голос был слабый и тусклый какой-то.

Впрочем, достану-ка я револьвер, вдруг кто «из последних сил», как в том анекдоте, вражин караулит? Достал, заглянул в кабину дойчевского шагохода. Там, опутанное ремнями безопасности, висело тело пилота. Темнота — и больше ничего и никого. Я ввинтился в люк, убрал револьвер и ножом срезал ремни. Тело мягко осело на пол кабины.

— Ну ничё-ничё… Держись, паря, щас мы тебя достанем, всё хорошо будет…

Это ж сколько он в бархане пролежал, бедолага? Обдираясь о какие-то острые железки, вытащил дойча из «Тигра». Вот это, бля трофей!

Когда «Саранча» вышел из-за бархана, с привязанным на броне телом, меня встретила недоуменная тишина.

— Доклад, казак.

— Во время боя мною был обнаружен поврежденный шагоход дойчей, предположительно «Тигр». Ну, мало там что осталось для точного опознания. При попытках взять, по праву нашедшего, трофей, был добыт пленный. Допрос не проводился ввиду крайней слабости пленного. Предварительный доклад закончил.

— Эк ты, — крякнул штабс-ротмистр. — Нахрена так казённо-то? До базы твой трофей доживёт?

— Да шут его знает, — пожал плечами я. — Водой напоил, но без фанатизма. Стимулятор вколол. Часа два живой будет.

— Ну смотри. Тебе за него отвечать.

— Э-э, это с чего?

— Ты его от смерти спас, в этих Европах «долг жизни» называется, они у островных альвов нахватались, пока те на свой Авалон не свалили. Он теперь вроде как твой холоп или… вассал, что ль, или ещё как-то, я, если честно, не силён. В подчинении, короче, пока долг не отдаст. У нас-то эта придурь не прижилась. Закрыл тебя брат спиной — проставься, выпей с ним, побратайся аль отдарись, но чтоб в холопы — эт перебор.

— Вот вы меня порадовали!

— Ага, обращайся, если чё. Ладно, хватит лясы точить. Трофейщики, всё что можно собрали?

— Так точно, господин штабс-ротмистр!

— Выдвигаемся! В походную колонну, «Саранча» — вперёд!

* * *

ДОРОГИЕ ЧИТАТЕЛИ!

Книга завершена, но история продолжается!

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: https://author.today/work/372947

Примечания

1

Нет, нет, не стреляй!

2

Сколько вас?

3

два

4

один

5

Военная машина твоя?

6

«Саранча»? Да моя.

7

Так точно (нем.)

8

Иди-иди.

9

Длинная лента, огибающая шею и обоими концами спускающаяся на грудь. Часть священнического облачения, обычно цветная.

10

Казачий чин, соответствующий армейскому чину подполковника.

11

Быстро (нем).

12

Порядок (нем.)

13

Андрейки — народное наименование рублей с портретом царствующего императора Андрея Фёдоровича: чеканных серебряных монет и бумажных банковских билетов номиналом от рубля и выше.

14

Присяжный стряпчий — частнопрактикующий юрист, ходатайствовавший в судебных инстанциях по делам рядовых граждан.

15

Узкая двускатная крыша над воротами.

16

Малогабаритный лёгкий шагоход.

17

50 копеек

18

15 копеек.

19

Гривенник — 10 копеек.

20

Лёгкая четырёхместная повозка со складывающейся вперёд и назад крышей.

21

10 рублей.

22

Это просто «морковка» в ясельном исполнении.

23

Беговая или конная дорожка со специальным покрытием из смеси глины с песком, мелкими камешками, частицами кирпича, просеянным шлаком.

24

Оксер — высотно-широтное препятствие, состоящее из двух параллельных элементов с третьим, расположенным между ними. Чаще всего этим элементом являются параллельные брусья с прутьями, ветвями или засекой.

25

Чехол для лука и стрел.

26

«Славянка» — шагающая бронированная транспортно-боевая машина (транспортёр) для перевозки личного состава.

27

«Святогор» — СБШ (средне-бронираванный шагоход), состоящий на вооружении у русской армии.

28

«Пятидесятка» — она же «чекушка» — 246 мл, алкогольная мера в 1/50 двенадцатилитрового (с небольшим) ведра.

29

25 рублей.

30

Шатлен — цепочка для часов и прочих мелких предметов.

31

Визитка — в данном случае одежда, разновидность сюртука с расходящимися полами, для парадных случаев.

32

Поезд в старинном значении: ряд транспортных средств, движущихся друг за другом в колонне.

33

Не стреляйте, воды… воды, пожалуйста! (нем.)

Content

КОМ: Казачий Особый Механизированный

01. В ЖЕРНОВАХ

02. НАШ ПУТЬ БОЕВОЙ

03. РАЗГОВОРЫ

04. ВОТ ТЕБЕ И ВОССТАНОВЛЕНИЕ СИЛ…

05. ШТОРМИТ

06. БЛАГИМИ НАМЕРЕНИЯМИ…

07. ЖИЗНЬ МОЯ ДЕЛАЕТ РЕЗКИЙ ПОВОРОТ

08. ШАЛЬНОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ

09. НЕРВОЗНОЕ

10. ДЕЛЬФИН И РУСАЛКА

11. С КОРАБЛЯ НА БАЛ

12. БУРЯ МГЛОЮ…

13. МАМАН ДЕЙСТВУЕТ

14. ОТВЕТСТВЕННЫЕ МОМЕНТЫ

15. С ЗОЛОТЫМИ БУКВАМИ

16. ВОТ ТЕБЕ И РАЗ

17. ЗЕМЛЯ И НЕБО

18. ГУЛЯНИЯ

19. ПОЧТИ СПОКОЙНО

20. УДИВИТЕЛЬНАЯ МОНГОЛИЯ

21. СЮРПРИЗЫ

22. ОПЯТЬ РАСХОДЫ НЕПРЕДВИДЕННЫЕ…

23. НЕПОВТОРИМОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

24. НА ЗАКОННЫХ ОСНОВАНИЯХ

25. ВСЕ БЛИЖЕ

26. СИРИЯ

ГДЕ НАЙДЕШЬ, ГДЕ ПОТЕРЯЕШЬ…

Примечания