Авиатор: назад в СССР 14

Глава 1

Выравниваю самолёт у самой земли. Затылок прижало к подголовнику. Грудь сдавило, что не продохнуть.

— Вы… вывели, — расслабился Морозов, который последние несколько секунд молчал.

И на этом ещё проблемы не закончились. Яркий свет луны пунктиром перечеркнули очереди из зенитных установок.

— Вправо уходим. Теперь слева. Выше, выше! — продолжал подсказывать Николай.

Одна за другой рядом возникали светлые линии снарядов, выпущенных из зениток. Давно я так низко не маневрировал! Будто снова оказался в Панджшерской долине.

— Свои! Свои! — кричу в эфир, да только кто меня в этих «Шилках» услышит.

Ручку отклоняю на себя и набираю высоту. В последний момент вижу, как на меня мчится тёмный силуэт. Разбираться не стал.

Включил форсаж. Да так, что губами не пошевелить.

— Кто это?

— Смотрю, — отвечает Николай, я пока делаю переворот.

Вспышка, и от тёмного силуэта, будто что-то отделилось. Надеюсь, это катапультировался экипаж. Второй всплеск света, и огненный шар, в который превратился самолёт, падает вниз.

Выравниваю самолёт и бросаю взгляд вверх. Там настоящие звёздные войны! Ночное небо расчерчивают следы выпущенных ракет. Вспышки взрывов и «букетов» ловушек со всех сторон.

Ощущение, будто ты над Красной Площадью вечером 9 мая.

— Два уничтожены. Уходят, — докладывает в эфир кто-то из ливийцев.

Я смотрю, как пропали с локатора помехи. Несколько самолётов ещё пока крутятся над морем, пытаясь атаковать друг друга.

— Задание прекратить! Прекратить! — слышу я команду капитана Назара.

Продолжаю следовать к берегу. Смотрю вправо и наблюдаю, результаты ударов с моря. Американцы смогли добиться определённых успехов.

Вдоль берега несколько очагов огня, но город не тронут. Продолжают ещё пока расчерчивать небо зенитные установки, но пусков ракет не видно.

Мы уже несколько минут не соблюдаем секретность и говорим на русском. Слева вижу уходящие в северо-запад отдельные самолёты. Они уже включили аэронавигационные огни, чтобы хоть как-то попробовать собраться. Их задача не выполнена.

Назар тем временем оказался зажат.

— Против него двое. Не выберется, — сказал Николай.

— 309й, группа уходит, — вышел в эфир Белевский.

— 10й, тебе на обратный! — дал я Сане команду возвращаться.

— Понял.

Секундное замешательство. Вроде и Бурченко доводил приказ, что нам разрешено применить оружие, но сомнения есть.

— Серый, он не справится.

— Знаю, — ответил я и медленно перевёл двигатели на максимал.

Самолёт пошёл в разгон. Локатор показывал до места боя всего 30 километров.

— Дальность 28. Прицел? — запросил Николай.

— Включаем.

Тут же на индикаторе лобового стекла высветилась слева буква «А», что означает взятие цели на автосопровождение. Прицельное кольцо следует за маневрирующим противником. Пока ему не удаётся выйти из зоны пуска.

— Пуск разрешён, Серый, — сказал Николай, но я пока не собираюсь сбивать американца.

Ещё несколько секунд. Пока он только пытается маневрировать. Ещё немного и цель начала удаляться. Дальность увеличивалась, а преследовать его смысла нет.

Слева от нас показался МиГ капитана Назара. Позади него приближалась ракета.

— Маневрируй! — крикнул я в эфир, но было поздно.

Вспышка и он начал проседать по высоте.

— Его прикрыть надо, — произнёс я.

Прицел выключил. Резкий разворот влево и мы начали пристраиваться к нему.

— Меня облучают! — громко сказал Аден.

У меня в наушниках заработала сирена. Тут же Морозов доложил о пуске в нашу сторону.

Если я ещё могу уйти, то ливиец сманеврировать не сможет. У него и так в хвостовой части всё искрит.

Времени на раздумье нет.

— Внимание! Отстрел! — скомандовал я.

— По… по… по! — пытался ответить Морозов.

Ручку управления отклонил на себя. Обороты двигателей снизил. В темноте особо не сориентируешься, поэтому взял амплитуду пошире.

Перекладываю самолёт в левую сторону и начинаю выполнять «бочку». И она получается очень большой.

Слышу только, как в эфир пытается прорваться Морозов. В кабину падает яркий свет от выпущенных ловушек.

Раздаётся взрыв. Затем ещё один. Самолёт слегка повело, что я чуть не задел киль МиГ-23го.

— Параметры норма! — громко сказал Морозов.

Сирена перестала выть, а я закончил бочку и стал выравниваться. Самолёт Назара по-прежнему искрил, но летел ровно.

Только теперь я почувствовал, как сильно у меня бьётся сердце о грудную клетку. Летим ровно, а кислорода, поступающего из маски, не хватает.

— Ух! Твою мать! Полный…

Морозов не договорил по внутренней связи. Наверное, палец соскочил с кнопки.

— Знаю, знаю. Но я уже так делал. В прошлый раз получилось и в этот, — ответил я.

Обстановка успокоилась. На сегодня, кажется, всё. Последствия этого налёта ещё придётся выяснить. Но я помню из истории, что в прошлый раз американцам удалось нанести гораздо больший урон.

Аден сумел посадить самолёт. Мы же с Николаем приземлись следом. Аэропорт светился со всех сторон. Срулив с полосы, я приоткрыл фонарь.

Даже через шлем можно было слышать воющую сирену. Только я снял маску, как почувствовал запах керосина и гари.

На стоянках осматривали повреждения на самолётах. Прорулив мимо ливийских коллег, мы остановились рядом с другим МиГ-29. Белевский и Тутонин уже присели в сторонке на ящик с запасным имуществом и потягивали сигареты.

Двигатели выключили, самолёт обесточили. Стремянку нам подали медленно. Значит, повторных вылетов не планируют.

Я медленно снял правую перчатку, из которой пару капель упали на штанину. Вот так напряг был! Во рту было сухо, как в пустыне за нашей спиной.

— Серый, а в Афгане так же было? — спросил у меня из задней кабины Коля.

— Да. Когда по три, когда по четыре раза.

— В неделю? — уточнил Морозов.

— В день, дружище, — улыбнулся я.

— И как?

— Привыкаешь. Там «Хорнетов» не было.

— Ага. И ливийского ПВО тоже. Без него безопаснее, да?

Отвечать на такой риторический вопрос не было смысла. Встав на бетонную поверхность аэродрома, я поблагодарил техников. Взгляд по сторонам дал общую картину.

Сирена оповещения замолкла, но аэродром так и продолжал гудеть. Пожарные машины с мигалками перемещались от одного самолёта к другому. Парочка зданий на другом конце лётного поля догорала, отбрасывая чёрный дым.

Несколько автомобилей скорой помощи с надписями на арабском заканчивали погрузку лётчиков и других раненых. Понятно, что в аэропорт, который в нескольких километрах от столицы, что-то должно было прилететь.

Сняв шлем, я пошёл осматривать самолёт. Всё же, слегка досталось новенькому МиГ-29.

— Что нашёл? — спросил я у инженера, который с фонариком осматривал хвостовое оперение.

— Ничего хорошего, но у нас самолёты крепкие. Пока десять дырок насчитал. Не похоже, что ты на разведку летал, Сергеич, — смешно сощурился специалист.

— А ты думал, мы здесь на пляже купаемся. Теперь этот борт по-настоящему боевой, — похлопал я руль высоты.

В ту же секунду под одной из консолей крыла образовалась течь. Видимо, бак тоже пробило.

— Я так понял, что разведка боем у вас была? — спросил один из техников.

— Так, коллеги! Теперь рассказывайте, что вы знаете о нашей задаче здесь?

По словам инженерного состава, который прибыл сюда для обслуживания этих самолётов, им в Москве о столь напряжённой ситуации не говорили.

— Про вас сказали, что вы сидите на корабле. Иногда летаете. А в управлении Авиапрома, когда получали документы сюда, вообще думают, что вы уже на обратном пути домой, — ответил инженер.

— Ага. Генеральный конструктор уже планы на тебя строит. Василич Федотов от дел отходит. Меницкий на его место пойдёт, а должность старшего лётчика освобождается. Сечёшь, кого пророчат? — улыбнулся мне ещё один представитель техсостава.

Ого! Неожиданно. Главное, чтобы Морозов об этом не узнал. Я не против, чтобы его поставили на место шеф-пилота. Только у руководства иное мнение может быть.

Коля, наконец-то, спустился по стремянке и пошёл вместе со мной к нашим товарищам. Подойдя ближе к Белевскому, я чуть не вступил кроссовком в целую кучу «бычков».

— Давно сидите, я смотрю, — присел я рядом с Витей, отказываясь от предложенной сигареты.

— Как прилетели, так и сидим. Перевариваем, — отрешённо ответил Саня.

Парни были в прострации. Взгляд направлен перед собой в одну точку, движения заторможенные. Витя и вовсе сделал несколько затяжек, а потом затушил сигарету. И тут же прикурил новую.

— На флоте что-то говорят про такие события? — спросил Саня у Тутонина.

— Пошёл в моряки — привыкай к качке. Так и у нас, — ответил Витя.

— Не думал, что в чём-то подобном поучаствую, — сказал Белевский.

— Чего вы такие? Это ж наша работа. Хорошо же полетали. Адреналин получили! — хлопнул в ладоши Морозов, но ребята посмотрели на него с укором.

Оглянувшись на стоянку, я недосчитался четырёх самолётов. Остальные были изрядно потрёпаны. Рядом с ними ангар, в который прилетела бомба. Повреждение строения на лицо — крыша обрушилась, ворота разлетелись в стороны. Я слез с ящика и подошёл к Николаю ближе, чтобы объяснить, насколько он неправильно себя ведёт.

— Не все вернулись, Коль. Будь более серьёзным. Имей уважение к погибшим.

Морозов замолчал. К нам подъехала машина, принадлежавшая старшему группы советских специалистов в Ливии. Сначала вышел генерал-лейтенант Ждунов Владимир Васильевич, а затем и руководитель нашей группы «Куб» Андрей Викторович Бурченко.

Они быстро надели на головы каски и начали застёгивать бронежилеты. Застёжки были выполнены в виде липучек. Прям «заграничный» вид у этой «брони».

— Где-то достали Ж-81, — сказал Тутонин, спрыгивая с ящика вслед за мной.

Куратор из КГБ был невозмутим. Трудно понять, доволен он или же считает дело сделанным.

— Товарищи, как состояние? — задал вопрос Ждунов, подойдя к нам ближе.

Пусть я и гражданский, да и не сошлись мы в одном вопросе с ним, но уважение к его званию и должности нужно иметь.

— Всё хорошо. Задание выполнено. Проводим предварительный разбор, так сказать, — ответил я, поправив воротник на комбинезоне.

Владимир Васильевич повернулся к Бурченко, но тот не спешил подходить к нам.

— Что говорят ваши ливийские коллеги? — спросил генерал у Андрея Викторовича.

— Подсчитывают ущерб и потери. Однако, можно сказать, что атака на Джамахирию результатов явно не достигла. Столица выстояла, — медленно ответил Бурченко и подошёл к нам.

Пристальный взгляд Андрея Викторовича говорил о том, что он планировал наше полное вовлечение в процесс отражения нападения на Ливию.

— Хорошая работа, товарищи, — натянуто улыбнулся Бурченко, пожал каждому руку и вновь отвернулся.

— Заметьте, и даже оружие не пришлось применять, — похвастался Морозов.

Вот кто тебя спрашивал, Николя⁈ Так хотелось ему зацепить представителя комитета.

Генерал поменялся в лице моментально. Владимир Васильевич даже расстегнул одну из липучек на бронежилете.

— Как это понимать, Андрей Викторович? Кто вам давал такое право? — возмутился генерал.

Что и требовалось доказать — никакого приказа о применении оружия не было.

Глава 2

Ночной аэродром на окраине Ливии — не самое лучшее место для выяснения отношений с Бурченко.

Винить его во лжи я бы не стал. Он выполняет свою работу, а в ней истина и обман идут рука об руку.

Вопрос в том, работает ли он в интересах самого себя или страны? Чьё это было решение так подставить вверенную ему группу?

— Рот на замке вы так и не научились держать, Морозов, — ехидно улыбнулся Андрей Викторович, уходя к машине.

— Мы не закончили, товарищ Бурченко, — громко сказал генерал Ждунов.

— Тогда предлагаю закончить. Не то время, не то место…

— Перестаньте, Бурченко. Хватит этих игр! Кто вам отдал приказ применять оружие? И кому вы его ещё передали?

— Прошу меня извинить, товарищ генерал-лейтенант. В операции моего ведомства вы не можете быть посвящены. Хотите поговорить? Поехали, — предложил Бурченко сесть в машину Владимиру Васильевичу.

Генерал-лейтенант посмотрел на нас и ещё раз пожал каждому руку. Пройдя мимо Бурченко, он с неким презрением взглянул на него.

— Я на минуту и поедем, — сказал Андрей Викторович и подошёл к нам.

— Слушаем вас, — произнёс Морозов.

Бурченко картинно сплюнул в сторону и снял каску.

— А вы ссыкуны, товарищи лётчики. Боитесь ручки замарать. Идеалисты, я посмотрю? — произнёс Бурченко.

— У нас есть голова на плечах, Андрей Викторович. Ситуация не требовала нашего вмешательства, — ответил я.

— Да⁈ А вы теперь это семьям ливийских лётчиков скажите, которые погибли. Вы одним залпом ракет могли бы уничтожить половину «Хорнетов»…

И дальше Андрей Викторович начал нести чушь про то, как мы должны были победить американцев в бою, сбить их, показать «где раки зимуют» и прочее. Тем самым мы бы проявили полную солидарность с ливийским народом.

— Вы, Андрей Викторович, в бою участие не принимали. Зато находились на командном пункте, верно? — спросил я.

— Ты меня допрашивать вздумал?

— Нет. Просто с такой системой ПВО, которая стреляет по каждому воробью и не может отличить группу беспилотников от самолётов, можно было бы навсегда остаться либо в пустыне, либо на дне залива.

Бурченко запыхтел. Возразить что-то против ошибок ПВО ему было нечего.

— Применение беспилотных летательных аппаратов ещё нужно доказать, — ответил Андрей Викторович.

— Ага. Вы ещё объективный контроль запросите у «матрасников», — добавил остроты нашему разговору Николай.

Ну никак не может он промолчать!

— Морозов, вы продолжаете открывать рот, когда не надо. Не имейте больше такой привычки.

— Он хотел сказать, что найти в водах залива обломки беспилотников будет трудно. От себя добавлю, что ничего бы наше вмешательство не изменило. Только бы ещё больше усилили конфронтацию с американцами, — тихо сказал я, но Андрей Викторович был при своём мнении.

Отвечать он не стал. Развернулся и пошёл к машине.

— Кстати, Родин. Насчёт Ветрова вопрос решился. И без моего участия, — крикнул он, садясь на заднее сиденье УАЗа.

Всё же, от любви до ненависти между нами и Бурченко — один шаг. Теперь думай, что же там с Пашей решили. И главное, когда успел он узнать? Хотя, это могло решиться заранее.

— А что там с твоим любимцем Ветровым? — спросил Белевский.

— Происхождение его не нравится особистам. Думают, что Павел хотел угнать самолёт.

Реакция моих товарищей была однозначной. Пару минут они только улыбались и смеялись, строя фантастические теории для обвинений Ветрова.

— А чё не авианосец угнать? Сразу со всеми самолётами, — сказал Морозов, снимая с себя подвесную систему.

— Смотри не скажи это при Бурченко. А то и тебя под подозрение возьмут, — посмеялся Белевский.

На фоне всех разборок как-то и пить перехотелось. Глаза начинали уже слипаться, а вот куда нам теперь, неизвестно.

— Серый, а мы спать сегодня будем? — спросил у меня Морозов.

— Да. Вон один ящик, вон другой, — ответил я.

— Мы уже разок поспали на ящиках. До сих пор ощущаю позвоночником «мягкость» этой деревянной шконки, — проворчал Саня Белевский, прогибаясь в спине.

На наше счастье, генерал Ждунов распорядился доставить нас в одну из гостиниц, где уже проживали советские специалисты. Снаряжение сразу погрузили в вертолёты, которые стояли под крышей ангара.

Автомобиль нам выдели старенький — микроавтобус РАФ, который уступал по комфортности даже машине скорой помощи. Кресла в салоне были недостаточно закреплены, а обшивка сидений полопалась. Но мы народ не гордый.

Водитель доставил нас в место назначения быстро. Не помню, сколько было времени, когда я после принятого душа, «упал» на кровать и уснул.

Наутро за нами снова приехал тот же РАФ. Проезжая по окраинам столицы, никаких разрушений, мы не обнаружили. Водитель рассказал, что основной удар пришёлся по системе ПВО. Кое-что американцам удалось вывести из строя, но критичными эти потери не выглядят.

— А что с ливийскими лётчиками? — спросил я.

— Ходят слухи, что четверо катапультировались. Нашли живым только одного, — ответил водитель, поправляя панаму-афганку.

— А потери какие? — поинтересовался Морозов.

— Раненные были в военном секторе аэропорта. Там же и два самолёта на стоянке взорвали и ангар с какими-то тряпками. Ненужный, в общем. Ещё нормально отделались ливийцы. А правда говорят, что и наши лётчики летали?

Выходит, получилось у Бурченко сохранить в тайне данный факт. Даже советские специалисты не все в курсе. В гостинице, где мы ночевали, никто не понял какой у нас род деятельности.

— Врут. Это не наше дело. Может с авианосца летали, — ответил я.

Водитель не стал дальше расспрашивать. Да и мы добрались до места назначения. Привезли нас к контрольно-пропускному пункту. Только через сорок минут вышел ливиец в чёрной форме и забрал нас.

— Что это за место? — спросил я, когда мы пересекли КПП.

— Центральный командный пункт ПВО. Сегодня здесь все командиры. Ваши тоже, — ответил ливиец.

Его русский язык звучал гораздо лучше, чем у большинства его соотечественников. Сама форма показалась мне странной. Я такую ни у кого в Ливии не видел.

На входе в помещение командного пункта нас проверять не стали. Охрана же смотрела на парня в чёрном с опаской. Возможно, он служит в «мухабарат эль-Джамахирия» — ливийском аналоге КГБ.

Войдя внутрь, мы достаточно долго спускались вниз и шли по лабиринтам коридоров командного пункта. Здесь было достаточно свежо, шум вентиляции был минимальным, а через открытые двери помещений можно было увидеть заспанных ливийцев.

— Вам сюда. Располагайтесь. Мне нужен Сергей Родин, — и ливиец показал комнату моим товарищам, где им ожидать.

В большой комнате уже сидело порядка десяти человек в лётном обмундировании. Сначала я подумал, что ливийцы уже изучают новые полётные задания и делают пометки в планшетах. Но нет, обознался. Кто-то читает, кто-то телевизор смотрит, а кто-то и вовсе решил позавтракать.

В зале боевого управления было много людей. Несколько ливийских офицеров сидели за рабочими местами, прильнув ухом к телефонным трубкам. Рядом с ним и наши военные, в светлых комбинезонах без знаков различия.

В центре зала вокруг большого стола собрались ливийские офицеры и несколько наших специалистов из группы советников. Здесь же и полковник Хафтар. Рядом с ним ещё один достаточно молодой человек в чёрной форме. Такую я видел когда-то на Муаммаре Каддафи на архивных кадрах по телевизору.

— Похож на вашего лидера. Не родственник? — шепнул я моему сопровождающему, указывая на «молодца».

— Нет. Старшему сыну Его Превосходительства только 15 лет.

— Ваш коллега, значит? — спросил я, но ливиец более был не склонен отвечать.

Я посмотрел на планшет воздушной обстановки. Информация на него наносилась вальяжно. Планшетисты зевали и нехотя обозначали местоположение американских авианосцев.

Генерал-лейтенант Владимир Васильевич Ждунов оказал мне внимание, подозвав к себе и объяснив, зачем меня позвали.

— Обыкновенный разбор. Плюс, начальник штаба ливийской армии хотел бы выразить лично всем вам благодарность.

Только Ждунов договорил, как Халифа Хафтар отбросил все дела и направился ко мне.

— Мархабан! Как добрались? — поздоровался полковник.

— Масса аль-Хаир! Быстро и по холодку, — ответил я.

Один из ливийцев в синих погонах с одной звездой, крыльями и орлом, поднял указку. Готовится начать докладывать, видимо.

— Мой заместитель только что собирался мне доложить обстановку. Но, очевидно, что американцы не собираются атаковать в ближайшие часы, — сказал Хафтар и дал команду своему подчинённому подождать.

— Авианосные группы американцев ещё пока в зоне работы. Если судить по карте, они по-прежнему занимают районы у берегов Мальты. «Карл Винсон» в 370и километрах к северу от Бенгази.

Закончив разговор, я захотел посмотреть внутреннее убранство командного пункта.

Внимание привлекли экраны автоматизированных систем сбора и обработки информации. Вместе со специалистами по ПВО из Союза, здесь были и ливийцы. И, как я понял, оборудование тут явно не советское. На одном из экранов обнаружил надпись «Телефункен».

— Как аппаратура? — подошёл я к одному из наших специалистов.

— Лучше, чем телевизор «Рекорд». А вообще, странно, что американцы пытались атаковать именно с моря. Тут у них шансов не было.

Слова «пвошника» меня озадачили. Попросил его рассказать поподробнее. Оказывается, вся аппаратура, которая стоит здесь для обнаружения маловысотных целей со стороны Средиземного моря западного производства. Локация отечественного производителя и вовсе сейчас выключена.

— Родин, подойдите сюда, — позвал меня Ждунов.

Генерал представил меня командованию и попросил рассказать о сегодняшнем налёте американцев. Секретов тут не было, ведь мы выполняли задачу в их интересах.

Рассказал я изначально о том, как атаковали американцы, с каких направлений и приблизительно на каких высотах. Обозначил я и проблему взаимодействия с эшелонированной системой ПВО. Но это всё не интересовало ливийских офицеров.

— Да, да. ПВО мы обсудим потом. Сколько было сбито американцев?

— Я не могу назвать точное число.

— Хотя бы примерное. Где именно сбили, и кто это сделал из наших лётчиков.

Странные ребята! Ночью же не видно.

В общем, их интересуют только потери американцев, а вот недостатки в организации ПВО даже не обсуждают.

Ливийцы будто уверовали в свою победу. Можно было понять, что они сейчас составляют доклад Каддафи о произошедшем налёте. Ждунов стоял и расстроено качал головой.

— Что декларируют? — спросил я у генерала.

— По их данным можно сказать, что они уничтожили всю авиацию 6го флота. И даже корабли обстреляли.

— Пропаганда, — ответил я.

— Не-а. Другое неодушевлённое существительное на букву «П». Запомни, Родин, не так страшны последствия ошибок, как последствия вранья.

Хорошая фраза. Стоит занести в свой фонд цитат.

В зал боевого управления вошёл Бурченко. Он не был удивлён, увидев меня здесь. Даже подошёл и поздоровался.

— Хорошо спалось? — спросил Андрей Викторович.

— Не помню. Спал же, — ответил я.

— Любите вы дерзить. Ночной выпад вам не сойдёт с рук.

— Угрожаете?

— Ни в коем случае. Есть новая задача для вас. Вертолёт нас ждёт. Все инструкции получите уже на корабле.

Опять? Надоели уже эти игры со стороны комитетчика.

— Андрей Викторович, вы нас не путаете с частной военной компанией? Какая ещё задача может быть в районе, где шли боевые действия несколько часов назад?

Бурченко фыркнул и хлопнул себя по лбу.

— Это невоенная задача. К нам гости собираются на корабль. Будете показывать пилотаж.

— И что за гости?

Глава 3

Задерживаться на берегу мы не собирались. Перед вылетом, Ждунов нам объяснил, что после удара по Ливии нескольким кораблям 5й оперативной эскадры было предписано войти в залив Сидра. Тем самым обозначалось наше присутствие на самом переднем крае обороны Ливии.

Сев в вертолёты и синхронно взлетев со стоянки в аэропорту Триполи, мы взяли курс в сторону залива. Авианесущий крейсер «Леонид Брежнев» должен был находиться сейчас в так называемой «точке 3» у берегов Туниса.

В грузовой кабине Ка-27 было шумно. Трясло не сильно, но вертолёт постоянно смещался то влево, то вправо. Восходящие потоки не давали морскому винтокрылому спокойно держать высоту.

Обратный маршрут на корабль проходил в напряжённой обстановке. Бурченко молчал, читая местную газету. На первой полосе, естественно, фото Каддафи.

Белоснежная улыбка, сдвинутая набок чёрная пилотка с гербом Ливии, а вокруг дети. Такой портрет лидера страны рисовали местные СМИ. Много чего плохого говорили про Муаммара Каддафи или, как его прозвали наши специалисты в Ливии, «Мухомор». Лично с ним не общался, поэтому выводов сделать не могу.

— Засмотрелись? — нарушил молчание Бурченко, указывая на фото ливийского лидера.

— Он не так плох, как о нём думают, верно? — спросил я.

— Трудно сказать. Нам с ним ещё работать. Для своей страны он делает всё. Страна была отсталой, а сейчас имеет едва ли не самую большую армию в Африке. А денежное состояние? Зарплата рядового в армии Ливии 230 динаров, а наш полковник в этой же стране получает 70.

— Я сомневаюсь, что за нашего специалиста Ливия ничего не платит Советскому Союзу.

— Платят валютой, но это не тема для нашего разговора, — сменил тему Бурченко.

Лучше бы он объяснил, зачем нужна была эта подстава с приказом. Хотя, сомневаюсь в его чистосердечном признании.

Несколько минут спустя, Андрей Викторович свернул газету и подсел рядом.

— Вы даже не спросите о новом задании?

— Нет. Зачем? В очередной раз проверить крепость наших… нервов? Они у нас крепкие, — ответил я.

— Будет вам, Родин! Вы решили, что я вас подставлю? Вы собьёте кого-то из американцев. В Москве я расскажу о ваших действиях и сделаю вид, что вы действовали самостоятельно. Так вы думали?

Сам же всё рассказал. И сомнений в том, чтобы он вот так и поступил бы, у меня нет.

— Я своих не бросаю, Сергей. И в обиду не дам, — похлопал он меня по плечу и протянул руку.

И он думает, я поверил в такие «высокие» слова⁈ Руку пожму, но не более того.

— Я вам всё сказал, Андрей Викторович. Ни пилотаж, ни разведок, ни демонстративных действий.

— Значит, вы отказываетесь выполнить письменное указание из Москвы? — ехидно улыбнулся Бурченко.

Похоже, оно есть, но удостовериться по прилёту нужно. Какие могут быть гости на корабле? В любую минуту 6й флот снова нанесёт удар по Джамахирии.

Как раз я или кто-то другой окажутся между американским молотом и ливийской наковальней.

— Посмотрим… на ваше письменное указание. Кто эти гости?

— Пока не знаю, — тут же выдал Бурченко.

Врёт и не краснеет.

— А когда?

— Тоже не известно.

Снова врёт. За минуту, четыре раза солгать — уровень! Да так, что любой другой бы поверил в искренность.

— Что за пилотаж? На чём, предварительная программа и что именно нужно показать? Мы можем просто пролететь над палубой и будет смотреться не менее эффектно.

— А над палубой «Карла Винсона» сможете? — вопросительно выгнул бровь Бурченко.

Как маленький! Играть со мной пытается, но пока всё «в штангу».

— Я серьёзно спросил.

— Показ должен предусматривать демонстрацию лётных и манёвренных характеристик.

Тогда всё ясно! Похоже, что Бурченко решил разложить передо мной «хлебные крошки» из намёков на прибывающих гостей. А точнее гостя.

В смотровое окно в двери Ка-27 показался силуэт нашего авианосца. Лётчик довернул вертолёт на посадочный курс и начал выполнять заход.

Пара минут и колёса шасси Ка-27 коснулись палубы. В душе появилось ощущение, что вернулся домой. Пускай до родных берегов далеко, но за эти месяцы я немного «породнился» с авианесущим крейсером.

Оказавшись на палубе, присел на одно колено, чтобы завязать шнурки на кроссовках «Ромика». Не такая большая активность сейчас по вылетам. Смотрю на площадки и вижу только два готовых к вылету Су-27К. Ещё два свободных места «караулят» техники МиГ-29К. Похоже, их боевые машины ушли на задачу.

Я выпрямился. Морской ветер приятно обдувал лицо. Смесь солёного бриза и керосина в эту секунду для меня приятнее, чем запахи парфюма. Только аромат волос моей жены может пахнуть лучше.

Бело-синий флаг с красной звездой, серпом и молотом возвышается над надстройкой корабля. По-прежнему он гордо развивается на гафеле.

— Засмотрелся? — спросил меня Морозов, подошедший сбоку.

— Ты второй за сегодня, кого интересует, куда я смотрю.

— А первый был Бурченко? — весело сказал позади меня Белевский.

— Он, — ответил я, смотря на удаляющегося к надстройке Андрея Викторовича.

После моего рассказа о беседе с Бурченко в вертолёте, у ребят появился энтузиазм. Что сказать, слетать на пилотаж и выполнить несколько фигур каждому хочется.

А вот когда я назвал предполагаемого гостя, все немножко обалдели.

— Мухомор? Чего это ему здесь делать? — спросил Морозов, когда мы вошли в надстройку.

— Вспомни, ливийцы хотят купить МиГ-29. В отражении удара американцев мы показали эффективность наших самолётов. Каддафи уже напели про их «непобедимость». Вот он и хочет сам убедиться.

— Заодно и нас отблагодарить, — добавил Тутонин.

Мысль Вити не нашла поддержки у остальных. Зато я бы не сбрасывал и такое развитие событий. Всё же, наша группа и вся 5я оперативная эскадра помогла в отражении воздушного нападения на страну.

Дерзкая и продуманная операция американцев своих целей не достигла.

Сбросив в каюте вещи, я пошёл к Реброву. Хотелось мне узнать подробности выполнения задачи. Подойдя к кабинету, где у нас проходили предполётные указания, я толкнул дверь и попал в сонное царство.

Воздух в помещении был спёртый. Видно, что давно спят наши коллеги. Борзов, который сидел на первой парте, откинулся назад в кресле, а его наколенный планшет раскачивался на, вытянутой в сторону, руке.

За столами спали и другие лётчики авиагруппы. Кто-то скукожился в кресле, а у кого-то получилось поместиться на столе. И никто не шелохнулся, когда я вошёл. Вот же умаялись за ночь!

Сам Гелий Вольфрамович, сняв снаряжение и куртку комбинезона, спал на стуле. Ноги у него лежали на столе, а голова наклонена вперёд. Ну и как финальный штрих — слюна свисала у одного лётчика изо рта.

Похоже, что Реброву просто забыли сказать «Отбой».

— Товарищ полковник, — коснулся я плеча Реброва, и тот мигом вскочил на ноги.

— Полундра! Живо на вылет! Интервал минута между парами. В парах взлёт по одному по отрыву! — прокричал Вольфрамович.

Все остальные тоже проснулись и начали продвигаться к двери.

— Нет! Никаких вылетов, Гелий Вольфрамович. Просто я поздороваться зашёл.

В первую же секунду на меня все лётчики смотрели с непониманием. Ребров прокашлялся и подал команду «Отставить».

— Если честно, мы уже вас не ждали, — сказал Вольфрамович, приветствуя меня.

— Ночью всё закончилось. Попотеть пришлось, но ничего особого.

Остальные лётчики одобрительно загудели. Каждый попытался рассказать о своих впечатлениях.

Вольфрамович вышел на связь с командиром корабля. Тот ему объяснил, что тревогу сняли час назад. Сейчас выполняются только полёты по маршруту разведки.

— Почему раньше не предупредили? Я жду, спать не ложусь. В моём возрасте уже надо режим дня соблюдать. За холестерином следить. А, ты сам уснул. Ну понятно. Ладно, отбой! — сказал Вольфрамович и повесил трубку. — Свободны, голуби! Всем спокойной ночи! Кого увижу в коридоре, принудительно отправлю спать.

— Это как? — поинтересовался один из лётчиков.

— С Тимуром Автандиловичем в спарринг поставлю. Полный контакт!

В мастерстве Апакидзе на татами никто не сомневался. Он там любого мог затаскать до изнеможения.

Я встретился взглядом с Ветровым. Выглядит он бодро. Никаких намёков на проблемы.

Как только все вышли из кабинета, Ребров продолжил.

— Съели мы этих матрасников. Гоняли их от Мальты до Крита. Огрызались они здорово, но нам это и надо было. Управление они потеряли полностью.

— А как перехватили Е-3А? — спросил я.

— Да это опять два сорванца! Научили на свою голову Борзова и Ветрова. На предельно-малой высоте прошли через весь походный строй авианосной группы «Америка». Потом сделали «горку» и чуть было не снесли этот сарай с локатором.

— И что АВАКС?

— Смылся. И прикрытие своё забрал с собой. Ты давай им больше ничего такого не показывай. А то они так убьются.

Не помню, чтобы я их учил такому манёвру. Мне в принципе не приходилось Геру и Пашу чему-то обучать. Дать допуск к полётам на самолёт — это моя работа, а подобным манёврам их учат в полку.

— Вряд ли они меня послушают.

— Мог бы и попробовать. Ладно, что дальше?

Я рассказал Реброву о наших планах, не раскрывая имени потенциального гостя на нашем корабле. Вольфрамовичу, как обычно, лишняя работа всегда была в тягость. Как и любому из командиров.

На следующий день после постановки задач, я, Морозов, Печка и Белевский ещё раз обсудили сценарий показа. Если в вертолёте речь шла только об одиночном пилотаже МиГ-29К, то теперь задача усложнялась групповыми манёврами.

— Ты правильно перечитал указание из Москвы? — спросил Николай, записывая в планшет данные о погоде.

— Чёрным по белому: групповой пилотаж пары МиГ-29К и Су-27К. Сам сценарий не уточнялся.

По предложению Морозова, мы должны были исполнить парные проходы на высокой скорости. Затем он собирался выполнить одиночный пилотаж, после чего я пристраиваюсь к нему и мы завершаем программу проходом парой с отстрелом ловушек.

— Эффектно, но неэффективно. Ливийцы будут не только слушать, как мы гудим над палубой, но и на возможности посмотрят. Максимально в 5–6 минут нужно уложить фигуры, которые бы подчёркивали высокие манёвренные характеристики.

Коля пофыркал и начал стирать в планшете записи.

— Погоди! Дай посмотрю, что ты запланировал.

А программа пилотажа у Морозова вышла динамичная. Тут и косые петли, и боевой разворот, и «кобра» дважды. В завершение «колокол».

— Мне нравится. Давай ты и выполняй индивидуальный пилотаж, — предложил я Морозову.

Тот сощурился, будто не расслышал сказанное мной.

— Я не ослышался? Ты мне говоришь пилотировать?

— Что здесь такого⁈ Ты придумал. Программа хорошая. Тебе её и выполнять.

Тут Морозов предстал в образе самого себя времён обучения в школе испытателей.

— Думаю, теперь ты понял, насколько мы с тобой разные. Мы же оба знаем, что с пилотажем у тебя большие проблемы, — задрал нос Коля.

— Ну вот! А ты уже начинал мне нравиться, Николя, — расстроено произнёс Олег.

В первом полёте решено было просто полетать в паре. Самолёты нам выделили от авиагруппы, но у них были свои особенности.

На одном из бортов были проблемы в локаторе. Другой — испытал на себе выпуск-уборку шасси на стоянке, повредив гидроцилиндры. Инженерам удалось его починить, но проблемы могут возникнуть при посадке.

Через 20 минут мы заняли места в кабинах. Руководитель полётами запуск нам разрешил.

Хоть самолёты и имели дефекты, но они периодически стояли на боевом дежурстве. Даже ракеты с них не успели снять.

— Саламандра, 321й на стартовую, — запросил я.

— Разрешил парой с 322 м, — ответил руководитель полётами.

Взлёт на форсаже и вот мы уже с Морозовым собрались в пару.

— На обратный, влево и… рааз! — скомандовал я, разворачивая самолёт.

Морозов держится за мной. Выходим в район корабля. Готовлюсь выполнить первый манёвр.

Бросаю взгляд в сторону и вижу, как с консолей белым жгутом срывается спрессованный воздух.

— Горка, паашли! — скомандовал я.

Задираем нос и идём в набор высоты.

— Добираем, — подсказал я, заметив, что тангаж у Коли не соответствует расчётному значению.

Подошли к отметке в 1500.

— Переворот, и рааз! Пикируем, два! — продолжаю я давать команды Николаю.

Мы словно падаем вниз, настолько быстро приближается водная гладь. Ничего не разобрать в эфире. Какие-то очередные помехи.

До воды совсем немного.

— Выводим!

Ломаем траекторию полёта, отклоняя на себя ручку управления. Слегка проседаем, но запас по высоте достаточный.

В кресло слегка вжимает. Маска прилипла. И снова задираем нос. Устремляемся к солнцу, которое показалось из-за туч.

Пока набираем высоту, наблюдаю, как внизу проносятся какие-то тёмные предметы. И это точно не муха прилипла к остеклению фонаря.

— 321й, прекратить задание. На посадку! — громко начал кричать руководитель полётами.

Что-то неладное произошло. Паре Олега и Александра взлёт запретили. Выводим самолёты в горизонт и начинаем строить заход на посадку.

— 1й, под нами, — сказал в эфир Коля.

Крылатые ракеты «Томагавк» отправились в сторону Ливии.

— 321й, сколько у вас «карандашей»? — запросил руководитель полётами.

— По четыре у каждого, — доложил я.

Замешательство на корабле сейчас. Наверное, ливийцы уже бьют тревогу, что не могут обнаружить ракеты. Система ПВО получила ночью много повреждений. Не факт, что включится.

А время идёт.

— 321й, наблюдали крылатые? — запросил у меня руководитель.

Однако голос был не его. Наверняка кто-то из командиров.

— Наблюдал.

— Эх… Надо помочь. Ориентировочно следуют в район Тобрука.

— Вас понял.

Тут и думать не надо. Синхронно выполнили переворот и начали пикировать. Вдали на фоне морской глади видны удаляющиеся вдаль ракеты.

— Паре роспуск. Далее самостоятельно, — дал я команду Морозову и продолжил пикировать.

Глава 4

Вот тебе и тренировочный полёт!

Морозов выполнил отворот вправо и взял курс на вторую группу ракет. Я же выровнял самолёт и вывел обороты двигателей на максимальный режим. Скорость начала расти. Виски напряглись. Поверхность бирюзовых вод моря превратилась в одну сплошную дорожку.

— Саламандра, высота целей, — запросил я у руководителя полётами, но в ответ услышал только бульканье.

Не рано ли для пропадания связи? Пусть и высота предельно-малая, но расстояние от корабля не такое большое.

Локатор работает неустойчиво. Помеха на помехе, цели то и дело пропадают, а появляются в разных местах.

— 2й, как принимаешь? — вызвал я Морозова.

— Не… лет…о.

Сделал повторный запрос, но ответ в эфире всё тот же — неразборчивый и писклявый. Скорость подходит к отметке в 1000 км/ч. Чтобы догнать «Томагавки» мне нужно лететь ещё быстрее. Может не хватить расстояния.

Как раз сейчас до берега порядка 200 километров. Никакое ПВО в Ливии не сможет пока достать крылатые ракеты на такой дальности.

Снижаюсь ещё. Высотомер показывает уже 70 метров. Ощущение, что скольжу по водной глади. Локатор продолжает барахлить, но направление на «Томагавки» сохранять позволяет.

Дальность сокращается. Прицел уже включён, но пока я не могу поймать «маркой» хоть какую-то из ракет. Летят прямо, но у самой воды.

Присматриваюсь и вижу, как они меняют курс. Теперь направляются в сторону Сирта. Это родной город Каддафи, который пострадал от вчерашнего налёта больше всех.

Я уже почти вышел на дальность пуска ракет. В прицеле появляется и первый «Томагавк». Можно уже разглядеть его вытянутый силуэт и конусный хвостовик.

Навожу марку. Прицельное кольцо совмещается с целью. На индикаторе лобового стекла появилась шкала дальности до ракеты. В ушах начала работать сигнализация о готовности к пуску. Палец плавно жмёт на гашетку.

— Пуск один! — проговариваю я, в надежде быть услышанным.

Ракета Р-73 сошла и устремилась к цели, отбрасывая густой спутный след. Взрыв и обломки разлетелись в разные стороны. Первая ракета сбита.

Вдруг заверещала сирена. Меня сейчас кто-то облучает сзади. Смотрю в зеркало и вижу такой же спутный след, какой был после моего пуска.

Я даже заволноваться не успел, так быстро отклонил ручку управления на себя. Только что была перед глазами линия горизонта, а теперь слепящий свет солнца.

Включил отстрел ловушек и устремился вверх. Шею слегка заклинило от такого резкого манёвра.

Почувствовал хлопок сзади, но самолёт управление не потерял. Видимо, пронесло в этот раз.

Выполняю переворот и пикирую вниз. Нужно разобраться с «Томагавком», пока он ещё не так далеко. Но, тот сменил курс.

Ищу крылатую ракету на локаторе, но мне не дают этого сделать. Опять облучают! Теперь слева, а ушах заработала сирена. Кажется, громче чем когда-либо. Ручку управления отклоняю влево и тут же вправо, чтобы выйти из зоны обнаружения.

На экране локатора снова показалась метка крылатой ракеты. До берега 150 километров. Достаточно, чтобы сбить «Томагавк». Включаю прицел, в наушниках запищало, а на индикаторе лобового стекла высветилось ПР — пуск разрешён.

Ракета сходит с правой консоли и устремляется к цели. Взрыв и второй «Томагавк» уничтожен.

— 1й, как принимаешь? — прозвучал в эфире крик Морозова.

— Хорошо. Цели уничтожены, — доложил я.

— Понял. Меня преследует. Я от тебя в 20 километрах на Запад.

Отворачиваю в сторону, но продолжаю ждать со спины очередной атаки. Смотрю по сторонам, держу в поле зрения пространство сзади по зеркалам. Никого. Что это за призраки Средиземного моря?

Набираю 1000 метров и ищу глазами Морозова. Тот выписывает виражи, пытаясь уйти от двух «Хорнетов».

— Захожу сверху. Беру от тебя левого, — сказал я в эфир.

Выполняю горку, полупереворот и устремляюсь за своим оппонентом. Сразу получается выйти ему в хвост.

Прицел на излучение, но Ф/А-18, пикирует вниз к воде. Умно! Рядом с водной поверхностью его просто так не атакуешь.

— Иду за ним. Я под тобой на 100 метров.

— Ухожу выше, — доложил Морозов.

Обороты перевожу на максимал и следую за «Хорнетом». Он выполняет правый вираж, но я ухожу выше и держу его на прицеле. Противник маневрирует влево, но я успеваю переложить самолёт в обратную сторону.

Дыхание сбилось, а пульс такой, что вот-вот вены вылезут из височной области. «Хорнет» набирает высоту, и тут же ловит меня на управляемую бочку. Пропустил я манёвр!

Теперь он сзади. Ухожу вниз, повисаю на ремнях и вновь возвращаюсь в нормальное положение. Сейчас будет сразу прицеливаться по мне.

Ф/А-18 включил прицел на излучение, но пуск выполнить не успел. Я быстрее!

Отворот влево под 90° позволяет мне уйти из возможного захвата. Вижу в зеркале, как он проскочил недалеко от меня.

Это шанс зайти сзади, пока он разворачивается. Но в голове засела очень неприятная мысль — керосина у меня немного. Погоня за крылатыми ракетами бесследно не могла пройти.

«Хорнет» слева и немного впереди. Набирает высоту, в соплах его двигателей наблюдаю два огня форсажа. И это было не зря.

Как раз над ним сейчас Коля и его оппонент. Морозов преследует второй Ф/А-18, а снизу его сейчас перехватит первый.

— 2й, уйди вниз! Под тобой «Хорнет», — громко сказал я.

В следующую секунду Коля выполнил переворот. А мой оппонент пустил очередь из пушки. Немного сжалось внутри, что сейчас американец мог и попасть в моего товарища.

— Козлина! — крикнул Морозов, уйдя в сторону.

— Борт порядок?

— Да. Чуть фонарь кабины не срезал, — тяжело дышал Коля, отвечая мне в эфире.

Я продолжил разворот на противника, но они уже начали уходить в сторону Крита. Бой закончился.

— Догоняем! — азартно произнёс Николай, но с нашим запасом топлива далеко не улетишь. Возможно, у «Хорнетов» и был на это расчёт. Завлечь нас в схватку, а потом утянуть за собой к базе. А там и принудить к посадке или сбить.

— 2й, идём домой. У меня остаток 900, — сказал я, занимая 4000 метров высоты.

— Вух!

— Домой, 322й, — настойчиво сказал я.

— Понял. Наблюдаю, 1й. Пристраиваюсь, — начал успокаиваться Морозов.

Заняли курс в район «Леонида Брежнева», попутно доложив на борт корабля о произошедшем. Пока ждали ответа с корабля, я сдвинулся назад и осмотрел борт Морозова. Повреждений не было. А ведь от пушки могло сильно зацепить! Прошло немного времени, прежде чем в эфир посыпались запросы.

— 321й, остаток ваш?

— Сколько было посторонних, 322й?

— 322й, рубеж, на котором сбили крылатые ракеты? 321й, аналогично. Доложите!

— А погода какая в том районе? Доразведку сделайте.

И это ещё не весь список вопросов, на который предстояло ответить. Больше всех удивил лаконичный Бурченко. Без него список интересующихся был бы неполным.

— 321й, а бортовые номера запомнили? — спросил он.

— Нет, но родинку над правым глазом разглядел, — ответил я.

Надеюсь, шутку оценят. Пролетев ещё пару десятков километров, на связь опять вышли с борта «Брежнева».

— 321й, остаток позволяет вторым сесть? — спросил руководитель полётами.

На топливомере были не самые обнадёживающие показания — 750 кг.

— 321й, у меня 1000. Могу вперёд выйти и первым зайти.

— Понял, 322й. Пропускаю, — ответил я Морозову и начал сбрасывать скорость.

Морозов ускорился, выйдя на посадочный курс. Он уже подходил к корме, когдя я прошёл над кораблём. Спустя несколько минут пришёл и мой черёд выполнять посадку.

Самолёт выравниваю по горизонту. Занимаю посадочный курс и начинаю снижение по крутой глиссаде. Скорость 240, шасси выпущены, а оптическая система посадки «радует» меня зелёными огнями.

— Зелёный, на курсе. Ровно идёшь.

— Понял.

— Дальность 3, на курсе. Зелёный.

И так далее, пока я не услышал всегда желанную фразу руководителя визуальной посадки РВП — «посадку подтвердил».

Удар! Тело летит вперёд. Рука машинально толкает рычаг управления двигателями. Глаза напряглись, а перегрузка моментально выросла до стандартных 4 единиц в момент торможения.

— Малый газ! Убрать гак! — даёт команду РВП.

Тело расслабляется, и я внимательно осматриваюсь вокруг. Кажется, что любая посадка на палубу — событие. Это всегда самый сложный момент сурового мужского ремесла под названием палубна авиация. Но такого адреналина нигде не получить.

— Благодарю! Группе руководства большое спасибо за управление. Заруливаю на стоянку.

Смотрю по сторонам. Корабль едва покачивается на волнах. На стоянке много народу и все готовятся к какому-то действию. Медленно отстёгиваю маску, которая несколько раз впечатывалась в лицо во время сегодняшнего вылета, и разворачиваюсь на палубе.

— 321й, от дружной группы руководства поздравляем с выполнением 100й посадки на палубу! — произнёс в эфир руководитель полётами.

Совсем вылетело из головы такое событие. Только у меня такой торжественный момент мог совпасть с боевым вылетом. Нет бы просто слетал по кругу и сел. Пожалуй, приключения будут меня находить и дальше.

Но сейчас можно и порадоваться за коллектив конструкторского бюро, инженерный состав и… себя, конечно. Смог!

Зарулил на стоянку медленно. Не так-то просто это сделать, когда столько много людей ожидает меня.

Самолёт остановился, двигатели выключил и открываю фонарь. Спускаюсь по стремянке и тут же попадаю в объятия нашей испытательной бригады и своих коллег из авиагруппы. Несколько раз меня подбросили вверх, а Ребров даже расцеловать собрался.

— Вот знал Родин, что ты с того начал службу в училище! — обнял он меня.

— Это вы про посадку без шасси в поле? — улыбнулся я.

— Э… нет. Я про… ну… ай ладно! Нормально у тебя всё. Не как у всех, но зато уникально! — радостно сказал Вольфрамович.

Морозов успел вылезти из самолёта и тоже поздравить меня.

— Самая запоминающаяся 100я посадка в мире, — посмеялся Коля, пожимая мне руку.

— Это точно. Надо обсудить произошедшее.

— Давай потом. Сегодня событие, достойное мероприятия в кают-компании.

Я подошёл ближе к Николаю ближе.

— Вот обсудим, потом посидим.

Люди начали расходиться, а мы с Николаем поехали на подъёмнике рядом с МиГ-29ми в ангар. Как раз была возможность и пообщаться.

— Какие у тебя мысли? — спросил я у Морозова.

— Таким малым количеством крылатых ракет атаковать Ливию нецелесообразно. Куда-то заманивали.

— Мы не знаем, сколько было ракет. Уничтожили ведь мы только четыре. Остальные?

Со спины подошёл Белевский, который нам рассказал, что произошло.

— Один из эсминцев засёк пуск «Томагавков». Они ушли тремя группами. Те что следовали в направлении наших кораблей, пробовали сбивать. Получилось, но не все.

Оно и понятно. Эти новые крылатые ракеты летят очень низко. Засечь не так уж и просто. Единственное подспорье — дозвуковая скорость у «Томагавков» и отсутствие средств РЭБ. Так что на дальних подступах к Ливии у нас сбить получилось.

— А как появились «Хорнеты»?

Мы спустились в ангар. На мой вопрос Саня отвечал уже в глубине этого хранилища.

— Помехи, отвлекающие действия, скрытный подход. Вообще, не всё получилось перехватить. Так что подозреваю, что ущерб ПВО нанесли снова. Теперь днём.

— Я всё больше думаю, что здесь у американцев вроде полигона. Сколько они всего уже попробовали, — покачал я головой и подошёл к моему самому любимому самолёту.

Борт номер 311, прозванный генеральным конструктором Белкиным «гадким утёнком», стоял зачехлённый. Кажется, что он впал в спячку.

Медленно погладил его в районе носовой части. Сколько воспоминаний связано с этим самолётом! В голове сразу вспомнился Ваня Швабрин. Возможно, будь он жив — сегодня бы его качали на руках, а не меня. И продолжал бы он развивать палубную авиацию.

— Так что думаешь по поводу сегодня? Я видел нашего старого знакомого, — спросил Морозов.

— Красный шлем? — спросил я.

— Да. Это с ним ты вступил в бой. Он уже давно нас преследует.

И правда. Данный персонаж постоянно где-то мелькает. Главное — он очень хорош.

Мы собрались уходить из ангара, но появился Бурченко. Лицо недовольное, пыхтит и презрительно смотрит на всех.

— Поздравляю, Родин. 100 посадок — отличный показатель вашей работы, — сказал Андрей Викторович, поправляя куртку комбинезона.

— Очередная засада и первое боевое применение против нас со стороны лётчиков 6го флота. Не самый хороший показатель вашей работы, — сделал я акцент на последних словах.

Бурченко улыбнулся. Что-то он нам приготовил. Новое задание, в котором можно сдохнуть уже наверняка.

— С ракетами мы упустили момент, но вы отлично справились.

— Спасибо. Мы пойдём, — ответил я, но Бурченко придержал меня за локоть, когда я собирался пройти мимо него.

— Я же вам не вручил подарок. Знаете, что здесь? — протянул Андрей Викторович мне большой конверт.

Понятия не имею, но очень любопытно!

Глава 5

В ангаре стоял обычный рабочий шум. Техсостав перекатывал самолёты и вертолёты для более компактного размещения. Инженеры осматривали технику, выясняя причины отказов у нелетающих истребителей. Представители нашей спецгруппы «Куб» толпились вокруг Як-44, разбираясь с отказом привода антенны.

Об этой неисправности узнали только сегодня. Поэтому авиагруппа осталось только с одним самолётом радиолокационного обнаружения и наведения.

Предложение Бурченко поражает своей оригинальностью. В принципе, как и всегда.

— Вы перешли от устных к письменным приказам? — спросил я.

— Вроде того. Не стоит делать из меня беса и беспринципного начальника. Я вам не враг. У меня такая работа. И вам бы это пора уяснить, если хотите избежать эксцессов.

— Опять угрожаете? — уточнил я.

— Ни в коем случае, — вновь моментально ответил Андрей Викторович.

Я посмотрел на товарищей. Каждый из них кивнул, находясь в предвкушении информации в конверте. Всё же и у меня было сильное любопытство узнать о содержимом. Иначе, зачем Бурченко переться в ангар и встречать нас здесь.

Не думаю, что там находятся деньги или приказ на поощрение личного состава.

Андрей Викторович предложил поговорить в отдельном помещении. Я и Морозов сняли обмундирование, промокшие от пота комбинезоны и пошли в кабинет постановки задач.

Бурченко уже мерил шагами проход между столами, а наши товарищи заняли места за мягкими креслами.

— Показывайте, Андрей Викторович.

— Что ж, предупредить должен. Информация служебная, секретная, разглашению не подлежит.

Морозов фыркнул и не удержался от комментариев.

— Вы нам сейчас очередную бумагу на подпись принесли? Мы уже столько подписали ваших «подписок». Перед каждой операцией…

— Николай, вам что, не нравится молчать? Или непривычно? — спросил у него Бурченко.

— А в чём я не прав, Сергей⁈ — обратился он ко мне.

— В том, что подписывать нам ещё придётся очень много бумаг. Терпи. У КГБ много чернил, — сказал я Морозову. — Андрей Викторович, тут нет людей со словесным поносом секретной информации. Ближе к делу.

— Спасибо, что разрешили, Родин!

— Пожалуйста, — непринуждённо ответил я Бурченко на его громкое замечание.

Андрей Викторович подошёл к столу, за которым уже сидели Тутонин и Печка. Пока он раскрывал конверт, мы обступили Бурченко и принялись ждать кульминации. Немного даже волнительно. Может и правда какой-то супер приказ!

Через пару секунд конверт был открыт, и на стол аккуратно легло его содержимое. Пожалуй, ничего более удивительного за время боевого похода я не видел. Перед нами лежало пять фотографий людей в лётной форме США.

У Бурченко в руках осталось пару листов бумаги с написанным текстом.

— Это служебная записка от моего коллеги. С ней вы можете ознакомиться, поскольку она касается и вас тоже.

Я взял записку и быстро пробежался по тексту. Коллега Бурченко в тексте подтверждал наличие в составе 6го флота спецгруппы ВВС и ВМС США.

— Вслух не будете читать, Родин? — спросил Андрей Викторович.

— Тут ничего особенного. Ваш коллега подтвердил наши подозрения и не больше.

Я протянул записку Морозову, чтобы тот почитал её и передал следующему. У Николая при прочтении глаза засверкали. Появился азарт.

— Так и есть. Теперь давайте познакомимся. Итак, все эти люди обладают безупречным послужным списком. Ветераны Вьетнамской войны и участники вторжения в Гренаду. Некоторые выполняли специальные задачи во время войны за Фолкленды. Естественно, в интересах британских войск, — сказал Бурченко и взял первую фотографию.

На ней был улыбающийся молодой пилот в кожаной куртке на фоне самолёта А-6.

— Митч Фостер. Майор ВМС США. В небе Вьетнама сбил три самолёта. Окончил школу испытателей в Мэриленде. Медаль Почёта, Серебряная звезда, Крест лётных заслуг.

Отложив в сторону фотографию Фостера, Бурченко показал всем следующего пилота. На фото он был запечатлён рядом с президентом Никсоном.

— Ганс Этлифсен, капитан ВВС. Окончил школу испытателей в Мохаве. Тоже сбил три самолёта во Вьетнаме. Медаль Почёта, три Креста лётных заслуг и две Бронзовые звезды.

Ещё пара лётчиков, чьи заслуги тянут на экранизацию в Голливуде.

— Вот такой он, майор Фрэнсис Филлер, — отложил в сторону очередную фотографию пилота, который тоже засветился в сводках по Вьетнаму.

— А кто-нибудь есть без Медали Почёта? Я уже себя неловко чувствую, — сказал Морозов, отложив в сторону фото с награждения высшей наградой США ещё одного лётчика по фамилии Эмметт.

— Да. Вот он, — показал он фотографию пилота, стоящего на палубе авианосца. — Джордж Дейн, второй лейтенант в отставке. Работает в авиационной фирме Локхид. Сбил во Вьетнаме 6 самолётов, однажды катапультировался. Серебряная звезда, Бронзовая, два Креста лётных заслуг, два Креста ВМС и один Крест ВВС США. Как он так умудрился, понятия не имею. Ну и на закуску, десять раз награждён Медалью Военно-Воздушных сил.

— Точно, коллега. И почти одного с тобой звания, Сергей, — улыбнулся Тутонин.

— А как у него столько медалей помещается? — поинтересовался Белевский.

Проявлять свои знания о наградной системе США я не стал. Положение выправил Бурченко, который объяснил принцип многократных награждений.

— Меняется орденская лента. На неё цепляются звёзды, дубовые листья, а потом стали и вовсе ставить римскую цифру с количеством наград. Так проще.

Знания этих моментов Бурченко, у остальных удивления не вызвало.

— И что всё это значит? — спросил Олег.

— А то, товарищ Печка, что теперь вы знаете, с кем имеете дело. Эта группа занимается тем же, чем и мы с вами. Испытания техники, выявление слабых мест в своей корабельной системе ПВО и Ливии. Ну и тактика действий.

— Думаете, что сегодня мы наткнулись на очередной приём? — спросил я.

— Вполне возможно. Предполагаю, что им нужно показать наше вооружение с плохой стороны, а самолёты — уступающими их собственным. Плюс, по моим данным, на одном из авианосцев имеются опытные образцы истребителей, которые скрытно выполняют свои задачи.

Уж не про технологию «Стелс» сейчас намекает Бурченко? Тем более, если в составе группы есть представитель разработчика данных самолётов, то всё сходится. И «призраки», которых мы иногда видели, есть не что иное, как американский прототип ударного самолёта Ф-117 «Найт Хоук».

Вот только он существовал в сухопутном варианте и не был предназначен для выполнения задач истребителя. Локхид предлагал и вариант с корабельным базированием, но дальше разработок дело не пошло. Возможно, в этой реальности на свет появился Ф-117 с индексом «Н».

Через несколько минут Бурченко забрал конверт и оставил нас одних. После молчаливой паузы, решил всех взбодрить Морозов.

— Чего вы притихли⁈

— Предлагаешь петь? — спросил Олег.

— Оппоненты у нас появились. Противостояние авиационных школ. Тактик и мозгов. Это будет интересно, — хлопнул он в ладоши.

Олег закатил глаза от такой реакции Николая. Я тоже не очень радовался столь рьяному желанию Морозова поучаствовать в воздушном бою.

— Коля, тебе так не терпится сирену об облучении в ушах услышать? Давай с ПВО договоримся, полетаешь рядом с ними, а они на тебя посветят. Думаешь, это весело? — проговорил Тутонин.

— Мне кажется, это нормально. Мы — боевые лётчики! Они нас ненавидят и желают уничтожить, — громко сказал Морозов.

В кабинете повисла тишина. Белевский посмотрел на меня широко раскрытыми глазами. Не ожидал он такой реакции от Николая.

— И ты решил взять с них пример. Око за око, так сказать, — спокойно сказал я, но Николай только махнул рукой.

Морозов пошёл на выход, но перед дверью развернулся.

— Однажды, нам придётся нажать на кнопку. Но, боюсь, будет уже поздно. Кого-то собьют. И выжившие будут виноваты в том, что решили пойти по пути кота Леопольда.

До вечера Николай ни с кем не разговаривал. Вечером не появился и в кают-компании.

Мне же вручили большую картину с изображением нашего авианосца. Кто был художником, мне не сказали, но изображён был корабль потрясающе.

После вечернего чая я поднялся на палубу. Ночные взлёты и посадки дежурных экипажей выглядели не менее эффектно, чем дневные.

Описать это трудно. В непроглядной тьме к кораблю подходит огромная машина, мигая всеми бортовыми аэронавигационными огнями. Ещё пару секунд и раздастся громкий удар о палубу. А она в свою очередь подсвечивается только осевыми и боковыми огнями.

Грохот. Звук натяжения троса тонет в рёве двигателей Су-27К. Самолёт останавливается, слегка качнувшись назад, и лётчик убирает обороты на Малый газ.

— Не спится? — позвал меня знакомый голос за спиной.

Повернувшись, в свете включившегося прожектора, я увидел перед собой Граблина. Он укутался в кожаную лётную куртку, на голове чёрная пилотка, а в зубах сигарета.

— Время не позднее. Как ваше здоровье? — спросил я.

— Пока хожу. После похода, наверное, буду лежать. Ты бы тоже себя поберёг. Чуть больше чем за год 100 посадок сделал. И это не считая НИТКИ.

После слов Дмитрия Александровича я задумался над тем, а насколько ещё хватит моего организма с такими нагрузками.

— Расскажете, что у вас за болезнь?

— Сам не знаю, но в следующем году ВЛК уже не пройду. Осяду в штабе ВМФ и буду телеграммы отписывать по войскам, — улыбнулся Граблин.

Он сделал паузу в разговоре. Мимо нас проруливал самолёт, а лётчик в кабине приветливо нам махал.

— Апакидзе. Тоже не жалеет себя. На таком будет палубная авиация держаться, — кивнул в сторону самолёта Дмитрий Александрович.

Его слова попали прям в точку. Именно таким и будет Тимур Автандилович. Надеюсь, что этот факт в этой реальности останется неизменным.

— Что насчёт завтрашнего дня?

— Восьмое марта. Девушек здесь нет, так что поздравлять некого, — улыбнулся Граблин.

А у него хорошее настроение! Всегда считал, что Дмитрий Александрович — человек на одной волне и вечно всем недоволен. Теперь хоть увидел, что он улыбается.

— Зато прилетит товарищ Каддафи. Что ему нужно известно?

— Про самолёты ты знаешь. Командующий сказал, что остальное держат в секрете. Тут и посол будет Союза в Ливии, и старший группы военных специалистов, и ещё какие важные люди. Главное, чтобы большому гостю понравился ваш пилотаж, — похлопал меня по плечу Граблин.

За это он может не беспокоиться. Всё у нас отработано.

Утро следующего дня началось как и всегда со звуков трубы по внутренней связи корабля. Утренняя зарядка, водные процедуры и подготовка к завтраку.

Вроде только недавно Морозов возмущался огромному числу людей в гальюнах и душевых, был виновником разрыва бака с водой и возмущался нашим положением на корабле.

Теперь утро проходит более спокойно. За чаем успеваем повторить все наши действия на показе.

Инженеры авиагруппы «Леонида Брежнева», завтракающие рядом с нами, сообщают, что самолёты готовят и в назначенное время они будут на палубе ждать нас.

В каюте оделись в комбинезоны светло-синего цвета с эмблемой конструкторского бюро на левом рукаве и гербом Советского Союза на правой стороне. В таком я уже выступал на показе техники в Циолковске.

Прислонив рукав к носу, ощутил слабый запах гари. Так и не выветрился он полностью с той аварийной посадки на полосу.

— Присядем, — сказал я и занял место на своей кровати.

Морозов сел напротив, а Белевский на стул.

— Слышал, у Каддафи не охрана, а настоящие звери. Вооружены до зубов, — сказал Коля.

— Если ты не будешь на него нападать, они тебе ничего не сделают, — улыбнулся я.

— Просто хотел бы посмотреть.

Белевский взглянул на часы и напомнил, что уже пора двигаться на палубу. Мол, мы должны быть рядом с самолётами, когда прибудет делегация.

Переместились в помещение, где хранилось наше снаряжение. Противоперегрузочные костюмы надели весьма быстро. Белоснежный ЗШ-5 в руках, планшет в кармане, а кожаные перчатки и кислородная маска аккуратно уложены в шлем.

— Готовы? — зашёл к нам Бурченко.

— Да. Через сколько будет делегация? — спросил я.

— Скоро. На подлёте уже. Хочу вас предупредить держать себя в руках, когда увидите членов делегации.

— Ничего там интересного нет. Не первый раз видим важных гостей, — пробубнил Морозов.

Я встретился взглядами с Бурченко и понял, о чём он говорит. Нужно иметь терпение моим коллегам. Да и мне тоже, чтобы не засмотреться.

Прошло несколько минут, и над палубой послышался шум винтов вертолётов.

— Пора выдвигаться, — скомандовал Бурченко.

Выйдя на свежий воздух, перед глазами открылось невероятное зрелище. Солнце припекает, слабый ветер аккуратно колышет флаг ВМФ на гафеле. Но это всё антураж.

Пока над кораблём кружили вертолёты с делегацией, мы подошли к самолётам.

На стоянке, как по команде «Смирно», выстроились в линию два МиГ-29К в бледно-сером камуфляже. Рядом более крупные и, что там говорить, самые красивые самолёты в мире — Су-27К. Я трепетно отношусь к детищу своей фирмы и любому из самолётов и вертолётов. Но с таким красавцем, каким является Су-27, сравниться по красоте тяжело.

Белевский и Тутонин вместе с техниками проходят маршрут вокруг самолёта. Осмотр перед вылетом обязателен для каждого воздушного судна, которому не терпится вырваться в небо. Как и мне, как и моим напарникам.

Николай вслед за мной начал осматривать основные узлы своего самолёта: воздухозаборники, пневматики, стойки, точки подвески и многое другое.

Ждать стальным птицам осталось недолго.

Вертолёты начали снижение. Они совершили друг за другом посадку на палубу. Два Ми-8 и столько же Ка-27 начали выключение двигателей. Винты стали замедляться, но в воздухе были ещё несколько воздушных судов.

Это ливийские МиГ-23, которые сопровождали своего лидера во время перелёта на «Леонид Брежнев». Прошло пару минут, и они заняли курс в сторону Триполи.

— Я готов. Чего так долго? — подошёл ко мне Морозов.

— Уже прилетели. Сейчас к нам подойдут и разрешат нам лететь.

Сдвижная дверь Ми-8 открылась. Из салона вертолёта начали вылезать пассажиры. Тут-то и появился Бурченко, который стал отводить нас к самолётам.

Но в данном случае, как говорится, надо было раньше.

— После насмотритесь, — тянул он Николая.

— Андрей Викторович, минутку, — сопротивляется Морозов.

У него такой вид, будто он собака и первый раз в жизни увидел вкусную косточку. Ещё немного и слюни пустит от увиденного.

— Да. Мы только посмотрим на делегацию и всё, — стоял на месте Олег.

Бурченко махнул рукой и прекратил попытки нас оттащить к самолётам.

— Ладно. Я тоже посмотрю.

И взглянуть было на кого! Большая толпа почётных гостей медленно шла в сторону надстройки. Впереди процессии с гордо поднятой головой шёл Муаммар Каддафи.

Высокий, темноволосый, в чёрных очках и светлой форме с множеством наградных планок. На голове фуражка с гербом Ливии, а в руке трость. Позади него несколько ливийских генералов в парадной белой форме. Рядом, держа руки за спиной, Владимир Васильевич Ждунов. Он смотрит по сторонам и пытается скрыть недовольство прибытием на корабль.

Можно его понять. У него много дел помимо сопровождения Каддафи на советский авианосец.

— Родин, нам пора, — шепнул мне Бурченко.

Но как тут уйдёшь, когда перед тобой столько… прекрасных женщин.

Ветер слегка подул, и до нас долетел сладкий аромат духов красивых дам.

Все разные и очень симпатичные. Есть и брюнетки, и блондинки. С впалыми и пухлыми щёчками. С полными и тонкими губами. Каждая имеет яркий макияж, красивый маникюр и аккуратную укладку волос. Форма у всех разная — от песочных комбинезонов до камуфляжа американского образца.

— Блин, а вы знали, что у него… ну… зачем ему столько жён? — спросил Морозов.

— Это охрана, Коль, — ответил я.

Действительно, это был элитный отряд ливийских телохранительниц, неофициально названный «Амазонская гвардия». В неё отбирали самых подготовленных девушек, которые должны были пройти специальную подготовку.

Морозов продолжал не сводить глаз с «амазонок». В какой-то момент ему махнул Каддафи, когда делегация прошла рядом с нами, но Коля даже не обратил на него внимания. Вот что значит долго не видеть женщин! Да я и сам себя некомфортно почувствовал от столь длительного отсутствия… общества жены.

Когда палуба начала пустеть, мы начали занимать места в кабинах.

Я быстро залез по стремянке. Кресло подстроил под себя, отрегулировал зеркала и пристегнулся.

— Саламандра, 321му, добрый день, — включил я радиостанцию и запросил руководителя полётами.

— Добрый, 321й и всей группе тоже. Ждём команды на приёме.

— Понял.

Прошло несколько минут, и разрешение было получено.

Загудели двигатели. Температура и обороты начали расти. Через несколько минут всё было готово к взлёту, и мы начали руление на стартовые позиции. Провожая самолёт во время выруливания, техник провёл рукой по крылу. Обожаю, когда наши «земные хранители» так делают!

На старте ещё раз отклонил ручку управления самолётом в разные стороны.

— Элероны работают, — проговорил я вслух.

Начал отклонять вверх и вниз — стабилизаторы заработали. Проверил ход педалей и тоже всё в норме. Выпускающий техник поднял вверх большой палец. Осталось дождаться команды на взлёт.

— 1й, 2му, — тихо спросил у меня в эфир Морозов.

— Ответил.

— Порядок захода на посадку можем изменить?

Так-так! Хочет показать себя Николя! Ему, видимо, сольного пилотажа во время программы будет мало.

— Пока всё по расчёту делаем.

— Принял. К взлёту готов.

— Взлёт разрешил, — дал нам команду руководитель полётами.

Включил форсаж, снял тормоза и рванул по палубе к трамплину. С рёвом начинаю набирать высоту. Следом Морозов выполнил взлёт и начал пристраиваться справа. Встали в вираж, ожидая Тутонина и Белевского. Олег Печка выполняет пилотаж первым, пока мы собираемся в группу подальше от корабля.

Кончики наших с Морозовым крыльев буквально в метре друг от друга. На прямой к нам пристраиваются товарищи, образуя с нами подобие ромба.

— Внимание, снижение 200. Паашли! — скомандовал я.

Мой МиГ-29К острым носом стремительно разрезает облачность, снижаясь всё ниже и ниже. Подошли к расчётной высоте и аккуратно начали вывод.

— Саламандра, 321й, группой занял 200.

— Вас понял. Задание.

— Подтягиваем 89. Прибор 600. Выполняем проход, — скомандовал я в эфир.

По курсу уже видна коробочка «Леонида Брежнева». Олег Печка сел на палубу и заруливает на стоянку. Проносимся над кораблём и выполняем разворот вправо

— На обратный и ещё один проход. Делаем отстрел по команде. Занимаем 100.

Опять приближаемся к кораблю. Сейчас нужно выполнить роспуск и выпуск ловушек. Как и заказывали, нужно показать шоу.

Корабль всё ближе. Строй держится ровно. Уже корма скрылась под носом самолёта.

— Заходим на роспуск. Приготовились!

Выдерживаю на прямой секунду и тяну ручку на себя. Самолёт задирает нос и пора выпускать ловушки.

— И рааз! Два… три! — командую я, продолжая набирать высоту.

Напарники разошлись в разные стороны, а в зеркалах наблюдаю яркие вспышки ловушек.

— 2й самостоятельно. 3й, 4й повторный заход, — скомандовал я, заняв 2000 метров.

Морозов отошёл дальше, ожидая окончания задания Су-27К. Первый проход и Тутонин делает «зеркало», переворачивая самолёт вверх ногами. Так и следуют мимо надстройки Су-27е.

Несколько минут, и Саня с Витей по очереди приземлились на палубу.

Со стороны наблюдаю за Морозовым, который очень эффектно представляет ливийскому лидеру МиГ-29. Тут и форсированный разворот, косая петля, перевороты с горками и пикированиями.

Пять минут, и весь комплекс завершён. Теперь переходим к самому интересному.

— 2й, выхожу на точку. Первая атака твоя, — сказал я в эфир.

Этот момент мы не отрабатывали, но показать маневрирование нужно. Приближаюсь к кораблю, ручку управления вправо и ухожу в сторону. Морозов сверху и уже пикирует. Продолжаю вираж, пока он не накроет меня окончательно.

— Атака! Ухожу влево, — доложил он.

Выхожу из виража и пристраиваюсь за ним. Преследую, держась как можно ниже. Гости должны видеть всю красоту.

— Прохожу вперёд, — говорю я и специально ускоряюсь, чтобы обогнать Морозова.

Полёт хоть и короткий, но энергозатратный. И топливо ещё уходит как вода.

— Я сзади, — доложил Николай.

Снова он за мной гоняется. Преследует капитально. Я уже думал, что начну тоже по-взрослому убегать, но у нас есть план.

Как раз вышли напрямую. Слева корабль и с надстройки сейчас хорошо будет видно манёвр.

— Высота 800. Манёвр! — доложил я и отклонил ручку управления на себя.

Самолёт задрал нос. Скорость упала до нуля, а перед глазами у меня только синева неба.

— 322й, внимательно, — в эфире голос руководителя полётами.

Глава 6

Прошли секунды.

Возвращаю самолёт в горизонтальное положение, а Морозова и след простыл.

— 322й, с обратным курсом… проход! — раздаётся в эфире радостный голос Николая.

Быстро набираю две сотни метров. Ручку управления резко вправо, чтобы увидеть, где мой товарищ. А он уже над кораблём!

— Внимательно! Внимательно! Запретил! — кричит в эфир кто-то из начальников.

Но кто же остановит этого балбеса. Морозов переворачивает самолёт и пролетает над палубой в перевёрнутом положении. Высота не больше 50 метров.

Конечно! Перед женщинами и не так повыламываешься!

— 2й, заканчивай, — спокойно сказал я в эфир.

— Понял.

Кричать в такой ситуации не нужно. Морозов сейчас и так выполняет опасный манёвр. Любое неверное движение и зацепит или корабль, или воду.

— Вывод. Разрешите на повторный, — запросил Коля.

— Запретил! Заканчивайте задание.

— Понял. Разрешили.

Вот засранец! Я занял обратно посадочный курс и наблюдал, как мой товарищ заходит на ещё один проход.

Шасси не выпускает. Скорость у него не меньше 600. Вот он уже над кормой и резко отворачивает в сторону, отбрасывая поток воздуха в направлении надстройки. Там как раз сейчас стоят и смотрят за происходящим большие гости. И девочки! Не нужно гадать, кого хотел впечатлить Морозов.

— Закончил. 1й, пристроиться справа, — запросил Николай, показавшийся сзади меня в зеркале.

— Разрешил. Саламандра, 321й, парой закончили. Роспуск на третьем.

— Вас понял. 322й, заходит первым! — прорычал кто-то в эфир.

Как мне кажется, недовольство нашим выступлением выразил товарищ генерал-майор Совенко, начальник службы безопасности полётов ВВС ВМФ. Его до сих пор никак не отправят на берег.

— 321, готовим палубу. Заход и роспуск по команде, — вышел в эфир руководитель полётами.

Голос у него был возбуждённый. Будто, он только что закончил громко смеяться.

— Принял. 2й, перестраиваемся в левый пеленг, — дал я команду Морозову.

Самолёт держу ровно. В зеркале показывается силуэт МиГ-29К и постепенно приближается.

Как только слева от меня показался Морозов, я трижды стукнул себя по шлему.

— Понял, — сказал он в эфир, поняв мой намёк.

Через минуту руководитель полётами дал команду заходить на посадку.

— Внимание! Паре роспуск, 322й самостоятельно, — сказал я в эфир, а сам начал выполнять вираж в нескольких километрах от корабля.

Внимательно смотрю по сторонам. Странно, что ни один американский самолёт не приблизился в такой момент к нашему кораблю. Наверное, их отпугивает удаление в 70 километров от берега Ливии, где ещё есть комплексы ПВО, способные их достать.

— 321й, остаток позволяет доразведку погоды сделать? — запросил руководитель полётами.

Взглянул на топливомер. Вполне себе годные 950 килограмм. С аварийным остатком мы уже привыкли садиться, так что несколько минут повисеть в воздухе ещё есть.

— Да, сделаю. Прошу до нижнего края облачности набор, — запросил я и получил разрешение.

Ручку отклоняю влево, прибавляю оборотов и медленно начинаю выполнять восходящую спираль. Чувство такое, что поднимаешься на колесе обозрения. Давно так не кайфовал от полёта.

Уже на 3000 метрах просматривалась береговая черта Ливии. Авианесущий крейсер всё больше превращался в точку на синем фоне Средиземного моря. Остальные корабли и вовсе сливались с ним.

Ещё раз смотрю на локатор. Кто-то начинает ставить секторные помехи. Американцы проснулись, да только поздно уже. Всё мероприятие закончилось.

Через минуту я достиг отметки в 4000 метров. Как раз приближалась и облачность.

— Саламандра, нижний край 4200, тонкий. Выше 4300 ясно. Опасных явлений погоды не наблюдаю, — доложил я.

— Понял вас, 321й. Если готовы к посадке, разрешил снижение по своим.

— Принял, спиралью до 400 метров.

Приступить к снижению не успел. В нескольких километрах показались две метки от самолётов противника.

— 321й, слева наблюдаете посторонних? — запросил руководитель полётами.

Очередной взгляд на топливомер. 700 килограмм не самый большой остаток, чтобы вступать в догонялки с американскими истребителями.

Выровнял самолёт по верхней кромке облаков. Тут и американцы пристроились с двух сторон.

— Наблюдаю. Ведут себя спокойно. Рядом со мной. Два «Хорнета», — доложил я.

— Готовим дежурную пару, — вышел в эфир руководитель полётами.

Один из истребителей поравнялся со мной. В такой момент можно ожидать что угодно. У каждого подвешены ракеты.

Я повернул голову на правого лётчика. Тот начал отставать и заходить сзади. Прицел пока не включает, но от этого не легче.

— Саламандра, 321й, начинаю снижение, — доложил я.

— Понял. Гости ушли?

Только я собрался перевести самолёт на пикирование, как решил этого не делать. «Хорнет», который повис на хвосте, снизился и встал подо мной. Да так, что я и вправо-то не могу уйти. Зацеплю его киль. Вариант только набирать высоту.

Смотрю на левого лётчика. Что он только не делал! И пальцы мне средние показывал, и махал крылом, демонстрируя, что у него есть ракеты.

Его выкрутасы меня не сильно волновали, а вот положение его напарника напрягало.

В иной бы ситуации я бы взял курс в сторону Ливии. Американцы должны были бы испугаться, но и по мне могут отработать. Ещё и топливо потрачу.

Лицо под маской изрядно вспотело. Топливо у меня предательски уходит в красную зону. Вот-вот загорится лампа аварийного остатка топлива.

— 321й, 001му. Мы на запуске, — запыхавшись вышел в эфир Ребров.

Пока запустятся, взлетят и выйдут в район нашего полёта, пройдёт минут 7–8. Топливо уйдёт ещё больше. Так что нужно самому попробовать выйти из «ракового» положения. Тем более что за средний палец надо бы и по лицу дать супостату.

Расстояние между мной и самолётами минимальное. Есть возможность вывести их на «колокол». Это даст мне и ещё один вариант манёвра.

Рычаг управления двигателями переставил на максимал. Скорость растёт. «Хорнеты» не отстают. Указатель показывает, что уже 800 км/ч. Теперь пора.

Ручку управления на себя, задираю нос на кабрирование. Угол подходит к 20°. В зеркале увидел, что за мной то же самое сделал второй «Хорнет». Дальше тянуть ручку нельзя. Тогда стоит выполнить второй вариант.

Ручку вправо и тут же влево. Пошло вращение! Педалью удерживаю самолёт, чтобы он не опускал нос. Перелетаю через «Хорнет», находившийся слева.

Вот бы увидеть глаза этого пилота. Только что он чувствовал себя на волне. А теперь я успел заметить, как он ладонью упёрся в фонарь кабины.

Двигаю ручку управления самолётом вперёд и начинаю пикировать. Повис на ремнях. Краем глаза смотрю в зеркала и не вижу преследователей.

— Предельный угол атаки, — сообщает мне девушка РИта.

Приближаюсь к поверхности воды. Уже видны «барашки» волн. Плохой знак того, что медлить нельзя. Отклоняю ручку управления на себя, но самолёт не сразу слушается.

— Высота минимальная, — продолжает информировать РИта.

Ещё секунда и…выравниваю самолёт. От перегрузки вжимает в кресло. Затылком слегка приложился к подголовнику, но самолёт вывел. Выдыхаю и расслабляю маску. Гляжу по сторонам, а вокруг только горизонт и синева моря. Преследования нет.

— 001й, не выруливай. Выхожу на посадочный, — сказал я в эфир.

Меня несколько раз переспросили, правда ли получилось выскользнуть. Видимо, с первого раза никто не поверил.

Подхожу к кораблю. Быстро снижаюсь. РВП как обычно заводит на посадку филигранно и точно, быстро корректируя отклонения.

Очередной плюх на палубу и борьба с перегрузкой в момент торможения. Обороты убрал на малый газ и слушаю команды руководителя полётами.

— 321й, разворот на 180°. Подруливайте к надстройке и выключайтесь. Построение будет напротив стоянки.

— Понял. Спасибо за управление! — поблагодарил я группу руководства.

После остановки и выключения двигателей, быстро открыл фонарь. Стремянку уже подали, а техники, начали пристыковывать водило к передней стойке.

Напротив самолётов уже построились лётчики авиагруппы и мои «архаровцы». Перед строем уже стоят два больших стола, а несколько человек раскладывают коробки. Здесь же девушки из охраны Каддафи с подносами и выложенными на них наградами. Не с пустыми руками приехал ливийский лидер!

Подбегаю к строю. Как всегда в авиации, всё держится на заклёпках и прибаутках. Начинают уже подкалывать, чего это я так задержался.

— Американцы на бис хотели представление посмотреть? — улыбался один из лётчиков авиагруппы.

— Сергеич, показал бы им «кобру», «колокол». Они ж не умеют, — смеялся Борзов.

— Шутники вы! А у меня задница вспотела! Хотели бы увидеть «колокол», могли бы и попросить, товарищи янки. Я ж не против и своим, и американцам показать, — дал я «пятюню» Реброву, который протянул мне ладонь.

Обойдя строй, присоединился к своим парням. Все вопросы отложил на потом. Но Морозова же заткнуть не получится!

— Серёга, думаю демонстрация удалась. Я слегка поменял программу.

— Поменял и поменял.

— Ну, ты ж сейчас наезжать должен. По логике вещей.

— Зачем? Ты считаешь, что ты правильно всё сделал?

— Нет.

— Значит, ты не так безнадёжен, Николя, — добавил Олег, стоящий за мной.

— Да и зря выламывался перед девушками. Вряд ли что-то перепадёт. Будем до Севастополя ждать женского общества, — сказал Тутонин.

Морозова слегка перекосило от злости. Не хватает этому парню слов похвалы. Видимо, не может он без них.

Я посмотрел по сторонам, чтобы увидеть Бурченко. Андрея Викторовича на горизонте видно не было.

— Все идут за мной, — услышал я сзади голос Бурченко.

— Нас награждать будут, — возмутился Морозов, ждавший этой церемонии.

— Будут, но не сегодня. За мной, — настойчиво произнёс Андрей Викторович и потянул за собой Николая.

Что ж, такова наша секретная работа. Решил Бурченко, что нечего нам светиться перед всеми.

— Можете посмотреть сверху, — предложил нам Андрей Викторович, и мы вышли на смотровую площадку.

Здесь уже стоял старпом и один из особистов.

— Смотрю, вас не пригласили? Как же так? — спросил у меня капитан-лейтенант, которого я запомнил по допросам Ветрова.

— Чтобы вас, наверное, не обидеть. Вас же тоже не позвали, — улыбнулся я.

Оперуполномоченный недовольно скривил лицо и отошёл в сторону. Только бы не стоять рядом со мной.

На палубе появились большие гости. Первыми шли Седов и Каддафи. Муаммар уже без фуражки. Волосы взлохмаченные, а улыбка такая, будто очередное месторождение нефти нашёл.

Командир корабля доложил Седову о построении личного состава. Валентин Егорович вышел на середину и развернулся к строю лицом.

— Здравствуйте, товарищи! — поздоровался вице-адмирал и получил ответные слова приветствия.

Небольшая пауза, пока прошёл сильный порыв ветра. Иначе бы слова Седова были бы не услышаны.

— Поздравляю вас с успешным окончанием операции! — громко сказал Валентин Егорович.

— Ура! Ура! Урааа!

Неожиданное заявление со стороны командующего эскадрой. Я же обратил внимание, что Каддафи всё это время стоял по стойке смирно и держал правую руку у виска, выполняя воинское приветствие.

— Это значит, что мы идём домой? — спросил у меня Олег, но я только пожал плечами.

Седов начал свою речь, но его слова тонули в шуме ветра. Что-то можно было разобрать, но пока важной информации не прозвучало.

— Советский Военно-морской флот в очередной раз доказал, что с ним стоит считаться. Нам удалось отразить атаку на суверенное государство. Трудовой народ Ливии выражает вам огромную благодарность! — продолжал говорить Седов.

Раздались громкие аплодисменты. Вот вроде стоишь в строю, должен радоваться таким словам, а на душе ничего. Только ощущение, что выполнил свою работу.

— Теперь слово нашему высокому гостю, который лично решил выразить своё почтение и уважение советским морским лётчикам, — объявил капитан первого ранга, являвшийся начальником политотдела 5й эскадры.

На середину вышел Каддафи. Он говорил громко и эмоционально. Жестикулировал, выражал благодарность и ругал Запад.

— Капитализм и диктатура — всё это дьявольские силы, пытающиеся поставить человека под свой контроль, — продолжал он высказывать свои убеждения.

Выражал он презрение и американскому президенту Рейгану.

— Актёришка не смог сломить дружбу между нашими народами. И мне нечего ему сказать. Он сумасшедший!

На его бы месте я бы тоже также относился к человеку, который собирался разбомбить твою страну.

Закончив свою речь, Муаммар вместе с Седовым подошли к строю. Проходя мимо каждого из лётчиков, он здоровался с ним и вешал на грудь награды.

— Достаточно. Пойдём, — вышел за нами Бурченко и повёл за собой в надстройку.

Зайдя внутрь, старший группы проводил нас в кабинет постановки задач. Я зашёл крайним. Чувствую, что сейчас Морозов не сможет удержаться от гневной речи.

— Сергей, закройте на замок, — сказал Бурченко, и я захлопнул дверь.

— Мы прячемся от кого-то, Андрей Викторович? — спросил я.

— Не нужно, чтобы ваши лица мелькали в ливийских газетах, — ответил он.

Морозов, фыркнул и громко топнул ногой.

— Чем вы недовольны, Николай? — непринуждённо спросил Бурченко.

— Всем. Вами, Ливией, ситуациями, в которые вы нас втягиваете постоянно. Но вам этого мало. Вы ещё нас и обосрать захотели, — вскочил на ноги Морозов, но я успел положить ему на плечо руку.

— Сядь. Держи себя в руках. Ничего ты не изменишь, — спокойно сказал я.

Бурченко внимательно посмотрел на меня, ожидая продолжения.

— Мы вас слушаем, Андрей Викторович. Операция-то, оказывается, закончилась. Мы теперь кто на этом корабле?

— Вы продолжаете работать…

— Над чем? Что ещё нужно сделать, чтобы этот узел противоречий в Средиземном море разорвать? Или вы хотите генерального сражения с американской гоп-компанией.

Смотрю на Бурченко, а он улыбается! Мне вот вообще не смешно.

— Согласитесь, это было бы очень круто.

— Нисколько. Я могу вам устроить экскурсию. Сядете со мной вторым в МиГ-29 и полетим кошмарить авианосец «Карл Винсон». Ну, или какой вы там выберете себе. Схуднёте на пару килограмм.

Но Андрей Викторович и бровью не повёл. Такого не напугаешь.

— Кстати, Морозов. Ваш сегодняшний полёт мне понравился. Почему раньше так не делали?

— Стимула не было с третьим размером, — сказал Олег.

— Второй. Не льсти ливийкам, — поправил его Тутонин.

Не удержался я и посмеялся. Бурченко и Белевский тоже не отставали от остальных. Хмурый Морозов сначала надулся, а потом тоже стал смеяться вместе со всеми. Обстановка разрядилась.

— Ладно, мужики. Теперь подождите здесь, — сказал Андрей Викторович и вышел из кабинета.

Возвратился он через минуту и не один. Вместе с ним в кабинет вошли полковник Хафтар и две прелестные «амазонки»-близняшки в камуфлированной форме и красных беретах. В руках они несли несколько коробок красного цвета.

— Здравствуйте, друзья! — улыбнулся ливийский полковник и поздоровался с каждым.

Выйдя на середину класса, он снял свою фуражку и положил на стол. За его спиной встали девушки. Лица у них хоть и красивые, но каменные. Смотрят перед собой и, как будто не дышат.

— Для меня было честью работать с вами. Я не знаю ваших имён, званий и кем вы были до известных нам событий. Но в бою вы продемонстрировали храбрость и профессионализм. Вы ничего не должны были моему народу, но пришли на помощь тогда, когда это потребовалось. И я всегда буду говорить, что русский солдат — воин мира.

Приятно слышать эти слова от ливийского командира. Халифа Хафтар вместе с девушками подошёл ко мне, поскольку я был ближе всех к столу.

— Спасибо! — пожал он мне руку и раскрыл коробку.

Внутри был восьмиконечный орден с красной лентой. В центре — изображение орла. Я даже не представляю, что это за награда. Она больше чем орден Ленина.

— Это орден Мужества нашей республики. Носи его с честью, — сказал Хафтар и приобнял меня за плечи.

Одна из девушек протянула мне красную коробку, где лежал документ о вручении. Ради интереса я раскрыл это подобие удостоверения, чтобы увидеть кому вручили награду.

Все надписи сделаны на арабском. В графе, где видимо должны были написать награждаемого, пусто. Только номер ордена, а внизу подпись и печать с орлом.

Вручив всем награды, полковник отдал честь и вместе с Бурченко и девушками направился к выходу.

Андрей Викторович пропустил вперёд дам. Надо было видеть, как на красоток смотрел Морозов. И как же он засиял, когда одна из них повернулась и отправила ему воздушный поцелуй.

— Не зря старался, Николай! Догоняй, адресок возьмёшь, — подтолкнул я его, и вновь в классе все засмеялись.

Глава 7

Остаток дня прошёл в атмосфере разговора о врученныхнаградах. Правда, обсуждать их мы могли только между собой. Бурченко продолжал нагнетать «секретную» атмосферу.

Нашим коллегам из авиагруппы были вручены медали «За Военную службу» различных степеней. Командирам, естественно, первой. Медали были выполнены из золота и серебра. Весьма почётно молодым лейтенантам, таким как Борзов и Ветров, начинать служебный путь с наград иностранного государства.

Вечером, когда я шёл в кают-компанию меня перехватил Павел Ветров, чтобы рассказать, как разрешилась его ситуация.

— Особисты отстали ещё до вручения наград. Сочли мои действия верными.

— Либо кто-то им подсказал, — добавил я.

За спиной прошёл генерал-майор Тимур Борисович Совенко. Взглянул он на Павла очень недобро. Меня же удостоил сухого рукопожатия.

— Хороший пилотаж. Каддафи был в восторге, — похвалил меня начбез ВВС ВМФ.

— Мы хорошо умеем делать представления. Вас тоже можно поздравить с наградой, — кивнул я на коробочку в руках Тимура Борисовича.

Совенко скривился и вошёл в помещение кают-компании. Как же поменялся мой командир, прошедший со мной небо Анголы! Штабная жизнь изменила человека.

— Вы с ним тоже не ладите? — спросил у меня Паша.

— Нет, у нас нормальные отношения. Ты сам рад, что всё закончилось? — спросил я Ветрова.

— Конечно. Только вот жаль, что скоро домой. Ребров пока не говорит когда, но из Москвы уже подталкивают нас к родным берегам.

Этот вопрос стоило бы уточнить у Бурченко. Хочется предупредить жену и бабушку, что скоро возвращаемся. Для себя решил, что по приезде сразу напишу заявление на отпуск. И никакого моря! Только Владимирские степи.

После соблюдения традиций в кают-компании и поздравления лётчиков авиагруппы, впятером собрались у Печки и Тутонина. Секретность секретностью, но «обмыть» ордена нужно.

Небольшой фуршет состоял из фруктов, консервов и банки с соленьями. Олегу пришлось пойти на большие жертвы, чтобы достать где-то в недрах корабля две бутылки коньяка.

Но велика сила тылового обеспечения! У хорошего тыловика всегда есть в запасе пара бутылок, которые можно на что-нибудь обменять. Как сказал Олег, пришлось пожертвовать новым лётным комбинезоном и лётными ботинками.

Когда стол был накрыт, Печка засомневался в подлинности наград.

— Блин, а если это ненастоящие ордена? Засмеют же, — возмутился Олег.

— Настоящие. Я свой на зуб попробовал. Аж челюсть свело, когда кусал, — ответил ему Коля.

— Настойчивый какой! Кстати, сегодня же ещё кое-что произошло. Сергей Сергеевич, не хотите ли нам рассказать? — спросил Печка.

— Можно, — и я поведал о сегодняшнем эпизоде противостояния с американцами.

Парни послушали. Ничему не удивились, разлили по стаканам коньяк, и выпили за безопасность полётов.

Старт небольшому застолью был дан.

— И что думаешь? Наши коллеги? — спросил Олег, закусывая маринованным огурцом.

— Действовали грамотно, но явно не знали всех возможностей нашей техники. Я бы мог их и на «колокол» вывести, и кадушку крутануть, и просто уйти от них и они бы не догнали.

— Одна проблема — у тебя не было топлива, — подытожил Белевский, накладывая кусочек селёдки на хлеб.

— Верно. То есть, они знали, когда прессовать, — предположил я.

Морозов замахал руками, но сказать сразу ничего не смог из-за большого помидора во рту.

— Уенко… Говорю, Бурченко. Он мне давно не нравится. И вечно мне рот затыкает. Все проблемы от него, — предположил Коля.

На него сразу зашикали парни, чтобы тот говорил тише.

— А чего вы⁈ Как будто он сейчас за дверью, — усмехнулся Морозов, и тут в дверь постучались.

Естественно, все притихли. Не очень хотелось, чтобы Николай оказался ясновидящим.

Открыв дверь, я увидел перед собой Андрея Викторовича. Вот и думай теперь, есть ли у Морозова сверхъестественные способности!

— Думаю, я не помешал, — сказал Бурченко и прошёл в каюту.

— Присаживайтесь, Андрей Викторович. У вас, наверное, просторнее, чем в вашей обители? — спросил Олег.

— Да. И таких застолий у меня не собирается.

— Так, товарищи офицеры, давайте гостю нальём штрафную, — предложил Морозов и потянулся налить в свободную рюмку.

— Не стоит, Николай. Я ненадолго.

— Андрей Викторович, пятьдесят грамм для храбрости и за содружество наших с вами министерств, — настаивал Белевский, перехватив у Морозова бутылку спиртного.

— Вынужден отказаться, — продолжал стоять на своём Бурченко.

— Товарищ… кто вы там по званию, мы не знаем, но не расстраивайте нас. По писюлику и разойдёмся, — взял бутылку Олег и налил в рюмку.

Удивительно, но Бурченко и здесь не сдался. Не человек, а глыба! Правильно. Я тоже считаю, что пить вредно. С профессией Бурченко, так особенно нужен трезвый ум, чтобы прорабатывать многоходовые комбинации и следить за всеми. Ну, или вынюхивать тайны подчинённых, чтобы побольнее надавить, когда потребуется.

— Я по делу. Ливийцы подсчитали ущерб, который нанесли американцы.

Опять о работе! Сбавил бы уже обороты Бурченко, да просто пообщался с нами. Из образа никак не выйдет.

Со слов Андрея Викторовича, после американских ударов были повреждены 3 истребителя, 6 установок С-125 и С-75, а также уничтожено две радиолокационные станции. Убитых нет, ранено пару десятков человек.

— А что с лётчиками? — спросил я.

— Двое погибли. Сбиты «Хорнетами». Ещё одного удалось найти в Тунисе. Тоже самое и с американцами, которых сбили. Одного подобрали тунисцы, и он уже вернулся на свой корабль. Двое у ливийцев. От остальных сбитых одни обломки и останки.

— Много американцы потеряли самолётов? — задал вопрос Тутонин.

— Показания разнятся — то десять, то двадцать, то вообще называют цифры потерь, как во времена Второй Мировой. Правды не добьёшься.

— И что в итоге? Кто победил-то? — спросил Морозов.

Бурченко промолчал, встал со своего места и пошёл к двери.

— Это никогда не закончится, мужики. Всегда будем мы и они. А между нами вот такие ливийцы, ангольцы, египтяне и другие.

Андрей Викторович застыл, а в каюте воцарилась тишина. Тоже устал наш чекист. Вряд ли у него есть свободное время, чтобы вот так посидеть с нами.

— Блин, Викторович. Давайте выпьете и пойдёте, — встал Тутонин и протянул свою рюмку Бурченко.

— Спасибо! Доброй ночи, — улыбнулся он и вышел.

— А чего он приходил? — спросил у меня Морозов, слегка сощурившись.

— Поведал нам фронтовые сводки.

— Ага. Слушайте, он нам тут прослушку поставил! Точно вам говорю. Проверяем всё, мужики, — вскочил Николя и принялся осматривать кровать, где сидел Бурченко.

Удалось его успокоить не сразу. Не самое большое количество выпитого алкоголя дало в голову Николаю. Но одна его фраза меня всё же заинтересовала.

Морозов сказал, что ему не нравится Бурченко. Возможно, это он из-за вечных перепалок с ним, но у меня появилась мысль, что не всё просто так.

Утром случилось то, что не входило в наши планы. Казалось бы, все этапы испытания выполнены, акты подписаны, материалы собраны. Но покой нам только снится и является несбыточной мечтой.

«Обрадовал» нас ведущий инженер. Оказывается ракета под названием «изделие 170» на вооружение принята. Испытания закончились, но никто её на серийные машины не вешал. Тем более не летал с полной загрузкой.

— Сергеич, не знаю, как так вышло. Ну, пропустили этот пункт, — разводил он руками, догнав меня в коридоре после завтрака.

— Меня больше возмущает, что мы об этом так поздно узнаём. Два месяца в походе, а до нас только сейчас дошла информация о принятии на вооружение новой ракеты. Этот вопрос не может подождать до момента нашего возвращения?

— Согласен полностью. Нечего в Средиземном море проверять работу 170го изделия. Но руководство уже отчиталось, а ракету на самолёт не цепляли.

Знать бы, чьё руководство такую ерунду городит на совещаниях. С другой стороны, создание любого «изделия» или техники — труд большого числа людей. И эту работу я должен завершить своим полётом. Не сделаю, всё пойдёт прахом.

Нам нужно теперь выполнить несколько дополнительных полётов на самолётах авиагруппы. То есть, сразу на серийных образцах.

Постановка задач прошла быстро. Для себя мы запланировали два полёта на так называемую «растряску».

— Поясните, Сергей Сергеевич. Вы чего там трясти собрались? — спросил у меня Граблин, когда закончил зачитывать текст постановки задач.

— Надо на серийные МиГи подвесить несколько изделий и полетать с ними, — ответил я.

— Всего несколько? — удивился Ребров.

— Ну, если быть точным, то на все возможные точки подвески. У нас новых ракет немного, так что можем только два самолёта облетать, — ответил я.

Вольфрамович всё равно не понял задумки, а словам инженера он не поверил. Пришлось показывать Реброву наглядно в ангаре, что нам нужно сделать.

После обеда спустились к самолётам, которые уже готовили на завтрашний день. Те же самые два проблемных борта, которые мы с Морозовым опробовали в демонстрационных полётах. И даже применяли в перехвате «Томагавков».

— Не понимаю, что там «трясти»? — возмущался Ребров, пока мы шли к самолёту.

— Гелий Вольфрамович…

— Ты же знаешь, я не люблю, когда так обращаются ко мне, — заворчал полковник.

Ещё со времён училища я это знал, но по-другому к Реброву и не обратишься.

— Основной этап испытаний всегда завершается полётами на «растряску». Вешается максимальный груз. Выходим в зону и начинаем «трясти» самолёт. Создаём максимально возможные перегрузки, проверяя тем самым прочность конструкции и самолёта, и изделия.

— Сложно всё у вас. А ракеты-то нормальные?

— Хорошие. Промышленность плохих не сделает. 110–130 километров дальность пуска гарантируют, — ответил я.

— Надеюсь, не придётся здесь опробовать. Тебе сказали, что «соседи» тоже собрались летать завтра?

«Соседями», Ребров назвал американцев, которые на завтра запланировали полёты. Причём по каким-то каналам предупредили нас. Начали считаться!

— Пускай. Мне не мешают.

— Да хоть предупредили, а то потом пришьют нам «непрофессиональные» действия, враждебный настрой и прочая чушь. Неженки! — выругался Ребров и пошёл к выходу из ангара.

Утром следующего дня мы с Морозовым отправились снова в ангар, где готовили к подъёму наши самолёты. Техники закрепили их на подъёмнике, а мы в этом время заняли места в кабинах. Нужно было проверить работу контрольно-записывающей аппаратуры.

Медленно нас подняли наверх, где уже вовсю шли активные полёты авиагруппы. Очередной самолёт выруливал на стартовую позицию. В воздухе в это время Су-27К крутил пилотаж в непосредственной близости от корабля. Позади нас барражировал вертолёт Ка-27ПС, то зависая, то разгоняясь, выполняя свои функции дежурства по поисково-спасательному обеспечению.

Ко мне по стремянке взобрался ведущий инженер.

— Всё в порядке?

— Да. Вы нам всего по 2 ракеты повесили. Какая же «растряска» получится? — уточнил я.

— Мы вам ещё и Р-73 подвесили. Чтобы потяжелее было. Иначе мы бы два самолёта не смогли выпустить сегодня.

— Нам что важнее в данном полёте — самолёт или ракета? — спросил я.

— И то и другое надо. Больше у нас готовых с собой 170х нет, а Р-73 достаточно.

— Ладно. Сейчас нет времени уже разбираться. Летим вдвоём, а потом выполним полёт одиночно. С четырьмя 170ми изделиями. Сделаем два вылета сегодня.

Инженер развёл руками, а к самолёту подошёл Морозов, выскочивший минуту назад из кабины.

— Сергеич, может, сразу с максимальным? — спросил у меня Коля, подойдя к самолёту.

Идея верная. Выдержит самолёт четыре ракеты, значит, и с двумя будет маневрировать. Чего лишний раз машины гонять.

— Давай. Снимаем побыстрей с моего борта 170е и вешаем Морозову. С моего Р-73 не снимайте. Чтобы время не терять.

Я взглянул на часы. Не так уж и много времени осталось до конца полётов. В воздухе Як-44, который мониторит воздушное пространство, может провисеть ещё три с половиной часа. Нужно успеть выполнить задание, а оно из-за перевешивания ракет начинает сдвигаться по времени.

Пока техники занимались подготовкой самолётов, я прошёлся вдоль стоянки. Всегда приятно смотреть на «авиационный балет» в исполнении всех служб, обеспечивающих полёты.

Техники осматривают самолёты, заправляя их и проводя подготовку к повторному вылету. Лётчики, Борзов и Апакидзе, в это время рядом со своими машинами. Ходят кругами, прорабатывая полётное задание.

— Атака! Пикирую. Цель вижу, работаю. Вывод! — громко проговаривает Гера Борзов, показывая моделью МиГ-29, как он будет атаковать условную надводную цель.

— Выводим. Дальше что говоришь? — поправляет его Тимур Автандилович, держа поднятым вверх свой самолёт.

— Эм… справа на месте.

— Пошли дальше.

И снова начинают крутиться. Гера рассказывает каждое действие, а его ведущий следит, чтобы не было ошибок.

На палубе очередная суета. При осмотре троса авиафинишёра нашли повреждение. Теперь специалисты из БЧ-6 должны как можно быстрее заменить его. А над головой тем временем выполняет проход Су-27К, который увели на второй круг.

Пока смотрел вверх, сильно сощурился от яркого солнечного света. Ветер сегодня ощущается не так сильно. Советский военно-морской флаг, тем не менее, полностью развивается на гафеле, а чайки маневрируют над кормой, похлеще истребителей.

Прошло чуть больше получаса, как меня позвали в кабину. Быстро запустились и произвели взлёт.

— Саламандра, 321й парой выход в район задания. Перехожу на связь с Тарелочкой, — доложил я руководителю полётами, после занятия высоты 3000 метров и расчётного курса.

— Понял вас. Хорошей работы. Повнимательнее, соседи начали работать, — предупредили с корабля, что американцы тоже выполняют полёты.

Нам было известно, что сегодня летают с «Карла Винсона». Район полётов — в паре сотне километров от побережья Египта. А именно залива Саллум.

— Тарелочка, 321му, — запросил я оператора Як-44.

— Доброго дня, 321й. Наблюдаю вас. До ближней границы зоны работы 30 километров.

Если смотреть по карте, то это не та зона. Нам планировали воздушное пространство за 15 километров до рубежа открытия огня ливийской ПВО.

— Тарелочка, 321му. Союзники в курсе? Мы к ним домой заходим, — запросил я.

— Точно так. Дали добро. Соседи просто лезут к нам. Нарушают пространство. Вот вас и отводим подальше, — ответил оператор.

Небольшое напряжение спало. Раз согласовано, то не стоит переживать.

Три минуты спустя вошли в обозначенное оператором пространство. До берега Ливии 70 километров. Изгибы скалистого побережья уже можно рассмотреть, но они ещё сливаются в единую линию горизонта.

— 321й, зону заняли. Прошу набор 322му до 6000, — запросил я и получил разрешение.

Погода безоблачная. Моего напарника хорошо видно слева. Продолжаем медленно набирать высоту.

— Слева на месте, — доложил Николай, когда мы заняли расчётную высоту.

— Понял. Отхожу вправо. По команде начинай.

Отклонил ручку управления вправо и увеличил интервал между нами. Много нельзя, поскольку я должен буду наблюдать, за самолётом.

— Готов. Прибор 600, — сказал я.

— 322й, пикирую! — громко произнёс в эфир Морозов.

МиГ опустил нос и начал снижаться. Я продолжал кружить, медленно снижаясь и контролируя своего товарища.

— Медленно. Пять на указателе, — сообщил Морозов о величине перегрузки.

А нужно же не менее шести. Коля продолжает пикировать, но больше ничего не докладывает.

— Вывожу. Угол 45°… 50°… 55°, — проговаривает Николай, зажав кнопку выхода на внешнюю связь.

Это можно было говорить и про себя. А так канал забиваем.

В эфире раздалось бульканье. Кто-то пытается прорваться через доклады Морозова. И первое, о чём я подумал, это зовёт нас оператор Як-44.

Тут же и сирена системы оповещения о пуске сработала. Да не может этого быть! На локаторе никого в радиусе 70 километров. Дальше эта модификация бортового оборудования не видит.

— 321й, работу закончить, наблюдаю пуск в вашу сторону. Как приняли? — затараторил оператор.

Тут бы испугаться, а у меня удивление. Локатор-то Як-44 вон как видит!

— Вывел. Облучает меня кто-то, — занервничал Николай.

— Спокойно. Продолжай маневрировать. По сторонам смотри!

— 322й, вам курс 270°. Маневрируй по направлению, — продолжает управлять ОБУшник.

Ему сейчас надо однозначно довериться. Мы ракеты не видим. Как слепые котята сейчас.

— Да никого вокруг! — продолжает нервничать Морозов.

— Уходи, мать твою! — не выдержал оператор.

— П… понял, — дошло до Николая.

Выполнил переворот и ушёл вниз. Надо попробовать скинуть с себя ракету, увеличить перегрузку и выйти из зоны обнаружения. Но на таком удалении сложно. Тем более, я не вижу пуск.

— Маневрируй, 321й. За тобой ракета на дальности 80.

— Понял. Перекладка влево.

— Смотри со мной не сойдись. Я под тобой, на 5000, — подсказывает Морозов.

Неразбериха полнейшая. Внутри как-то всё похолодело. Чувствую, что дышать стало тяжелее. Где же эта ерунда, что хочет нас сбить?

— Ещё пуск! С азимута 30°. 321й, курс 90°. 322й, разворот до курса 300°.

Резко разворачиваюсь, но перед глазами только мелькает вдали Морозов, исполняющий змейку и кульбиты.

— 321й, на предельную, 250. 322й, 150, — дал нам указание снижаться оператор.

Переворот и пикирую вниз. Угол почти 80°. Водная гладь приближается со страшной быстротой.

— 322й, азимут 40°, дальность 60. Быстрее! — вновь работает оператор.

Сейчас он вообще не замолкает. Постоянно в эфире только он. И на него можно только нам сейчас надеяться.

— 321й, азимут 60°, дальность 35.

— Скорость предельная. Предельный угол атаки, — «спокойно» сообщает мне РИта.

— 321й, азимут 70°, дальность 20.

Ниже снижаться уже нельзя, иначе разобьюсь.

Ручку тяну на себя, переламывая самолёт. А он не хочет никак идти вверх.

— Вывод, — прокряхтел я.

— Серый близко! Вижу её, маневрируй! — вышел в эфир Морозов.

Нажимаю отстрел, и снова резко ухожу в сторону. В зеркале увидел, как за спиной пронёсся какой-то призрак и произошёл взрыв.

— Мимо! — крикнул в эфир Морозов.

— Понял.

— 322й, дальность 40. Маневрируй, маневрируй! — командует оператор.

Вышел в горизонтальный полёт и бросаю взгляд вверх. Вот ещё ракета! Движется к Николаю очень быстро. Спутный след густой, а маневрирует быстрее, чем Коля.

— 322й, вижу. Готовь отстрел, — громко говорю я в эфир.

— 322й, дальность 20

— Ухожу, ухожу! Тяжко идёт.

Ракета уже близко. Секунды до столкновения. Должен уйти. Пошёл отстрел ловушек.

Яркая вспышка и… самолёт Морозова продолжает полёт. Но из двигателя потянулся тёмный дым.

— Пожар у меня. Левый… потушил, — непринуждённо ответил Коля.

Ручку отклоняю на себя и набираю высоту, чтобы пристроиться к Морозову. Подхожу к нему ближе. С левым двигателем у него нет проблем. Его просто практически нет. Раскуроченное сопло, валит сизый дым после тушения пожара и по фюзеляжу подтёки жидкостей.

— Второй как? — спросил я.

— В норме, но обороты скачут. На корабль нельзя, 321й, — ответил Морозов.

— Тарелочка, мы на Саламандру не пойдём. Занимаем курс на Тобрук. Садиться там будем. С союзниками согласуйте.

— Понял. 321й, 40 километров от вас. Гости. Следуют быстро, — протараторил оператор.

Куда же без них! И ракеты их тоже. Перестраиваюсь на правую сторону от Морозова. Надо прикрывать оставшийся двигатель, а то неизвестно, что придумают американцы.

Минуту спустя слева от Николая вылезли двое «Хорнетов». Машут руками, показывают свои ракеты. Довольные!

— Чё им нужно? Пошли на хрен! — выругался в эфир Николай.

— Тарелочка, нам бы помощь нужна. 322й на одном двигателе, а гостей двое.

— Понял вас. Поднимаем дежурную пару.

Ну да! Вовремя. В воздухе, конечно же, никого сейчас! С везением у меня и у Морозова так себе.

Тем временем, берег Ливии всё ближе, а американцы начали играть в «пятнашки» с нами.

— Лети ровно. Отгоню, — произнёс я в эфир, когда первый «Хорнет» отстал и вышел в хвост Николаю.

Сбавил обороты и втиснулся между ним и Ф/А-18. Тут бы самому в спутный след не попасть. Тогда и Колю некому будет прикрыть.

Переставляю каналы на второй радиостанции. Может удастся докричаться до этих двух нарушителей.

Второй начинает обходить сверху, но я аккуратно обхожу справа и отгоняю его. Хвост открыт. Опять перестраиваюсь назад.

Держу оборону. Нервничать нельзя, но секунды тянуться как часы. Расстояние до Ливии совсем не сокращается. Продолжаю перещёлкивать каналы. Нашёл!

— Внимание, облучают! Меня облучают! — громко начал говорить кто-то на английском.

— Биддл, я СпидИгл-101, как приняли 102го? Нас облучают! — нервно начал докладывать кто-то ещё.

— Перехожу вправо. Готов работать.

— СпидИгл-102й, приказ получен. Разрешили открыть огонь.

И тут в эфир стандартное американское подтверждение «родже».

Твою мать! Один из «Хорнетов» пошёл на вираж. Слежу за ним. Он обходит нас сзади.

Заработала сирена! Меня прямо сзади облучает второй. Включаю отстрел и тут же маневрирую, чтобы отогнать американца.

Ручку на себя, и задираю нос. Прижимает к креслу, дыхание почти остановилось. Скорость падает до нуля, а сам пытаюсь посмотреть назад, чтобы на мгновение увидеть противника.

Тот, что был сзади, ушёл вниз. А второй заходит под ракурсом.

— Тарелочка, гости плохо себя ведут. Облучают и атакуют! — громко сказал я.

Толкаю ручку от себя, переводя самолёт в горизонтальный полёт. Вижу, как второй заходит под ракурсом. Морозов ничего не сможет сделать, если тот сейчас пустит ракеты.

— 2й, на тебя заходит. Прикрываю!

Включил форсаж и успел подлететь к Николаю.

— Тварь! — крикнул Морозов и отшатнулся влево и вниз.

Тут же над кабиной прошла очередь из пушки. За ней и сам стреляющий. Совсем уже оборзели американцы! Ручку влево и начинаю догонять противника.

Быстро переложил самолёт в сторону американца. Прицел на излучение. Комплексу много времени не нужно, чтобы захватить цель.

— 321й, цель в захвате, — докладываю в эфир.

И время остановилось. Сейчас нажму кнопку, и всё. Дальность до цели 3 километра. Никакой лётчик в мире не сможет уйти.

А другого шанса уйти на аэродром у Морозова не будет. В эфир американцам уже дана команда сбивать.

— 2й, следуй в Тобрук. Прикрываю! — сказал я.

Нажал на гашетку. Ракета пошла. Назад пути нет.

Мгновение и Р-73 «встречается» с целью. «Хорнет» загорается, а от самолёта мгновенно отделяется фонарь. Пилот катапультируется.

— Тарелочка, 322му, атаковали меня из пушки. Повторяю, американцы атаковали меня! Иду на посадку в Тобрук.

— Понял вас, — нервно отвечает оператор.

— Один противник сбит. Повторяю сби…

Но тут я прервал эфир, поскольку пришлось уворачиваться от выпущенной ракеты вторым «Хорнетом».

Выполняю переворот и ухожу вниз. Отстрел ловушек спасает. Разрыв где-то сзади, но противник на хвосте. Надо его увести подальше. Следую от берега на север.

Ф/А-18 сзади и отставать не собирается. Выполнил боевой разворот вправо, но тот накрывает сверху. Перекладываю влево, и тут же выполняю переворот. Снижаюсь быстро.

Всё внимание перед собой и изредка смотрю в зеркала. «Хорнет» пикирует следом, накрывая меня.

Облучает и пускает ракету. Перекладываю самолёт вправо, и он проскакивает вслед за ракетой. Быстро выравниваюсь, и вот уже я могу его преследовать.

Быстро сближаюсь. На губах солёный привкус, а на грудь перегрузка с каждым манёвром давит всё сильнее. Ещё и сирена об облучении работает. Кто это? Смотрю на индикатор. ПВО! Совсем спятили!

— Тарелочка, 321й, меня союзники облучают.

— Подтвердил. Они включились.

— Так выключи их! — крикнул Морозов в эфир.

Он далеко, но слышит радиообмен. Преследую американца, но сирена так и не уходит.

— Пуски в вашу сторону. Азимут… азимут… Дальность 30, — заговорился оператор.

Куда-то маневрировать сейчас сложно. Одна ракета прошла мимо. От второй ушёл вниз, но взрыв был рядом.

— Пожар левого двигателя! Отказ генератора левого двигателя, — вновь заговорила РИта.

В ушах звенит. Температура в двигателе растёт. Убрал обороты, но это уже не нужно. Ещё раз тряхнуло.

— 321й, пожар… попали… катапультируюсь, — докладываю в эфир.

Дотянуться не могу. Самолёт вращает. Сложно определить, где небо, где море. В кресло вдавило. Ещё раз схватился за органы управления. Педали почти не слушаются.

— Предельный угол атаки, — говорит в ушах РИта.

Понимаю, что надо прыгать, а до «держек» не дотянуться. Выровнялся самолёт, но уже видны «барашки» волн. Сам не заметил, как всё вокруг остановилось.

Перед глазами только показания приборов. Я даже увидел, что крен 15°, а высота 550 метров. Ощущение, что в свете солнца видно, как пыль начинает вздыматься при включении в работу пиропатрона.

И тут же потемнело. В этой темноте видно, как падают горящие обломки. Ощущение, что меня выкинуло катапультой из кабины, пришло только через секунду. И вновь включился свет.

Светофильтр сорвало. Тело получило громадный импульс перегрузки. Время потекло совсем иначе. Воздушный поток чуть было не оторвал голову вместе со шлемом. Сразу ищу глазами, куда меня вынесет в бескрайних просторах Средиземного моря. Вижу, как самолёт развалился на части и его обломки тонут.

Ветер мощным потоком ударил в глаза. Взгляд вверх, и вот он спасительный купол надо мной. Но это ещё не всё. Борьба за жизнь только начинается.

Водная поверхность приближается. Смотрю перед собой. Вертолётов не видно, но они мне не помогут, если я не приводнюсь.

Водная поверхность уже близко. Пора уже освобождаться от подвесной системы, но тело не слушается. Руки совсем не слушаются. Пытаюсь нащупать гашетки замков купола парашюта. Не успеваю.

Касаюсь воды и вхожу в пучину. Ни черта не тёплые воды! Моментально пробирает до костей.

Предательски меняется ветер! Отплыть не успеваю. Меня накрывает купол. Быстрыми движениями пытаюсь выбраться из связавших меня сетей парашютных строп, но тщетно. Воздух уходит с ужасающей быстротой. Сердце вот-вот выпрыгнет из груди.

Глава 8

Глаза совсем не хочется открывать. Чувствую только холодок на правой руке. И вижу зелёные глаза моей жены. Она улыбается и прикусывает свой аккуратно постриженный ноготь. Позади неё пелена, свет.

Покой, вот что я чувствую. Так бы и не возвращался из этого сна.

Снова странное ощущение, будто кто-то пытается силой открыть мне глаза. Но ведь они открыты. В глаза слепит всё сильнее и сильнее. А холодок на руке всё больше ощущается.

— Фух! — выдыхаю и щурюсь.

Теперь я точно очнулся. Смотрю в потолок. Ничего необычного. Палата или операционная — понять пока не могу. Какие-то лампы с поворотным механизмом. Я лежу на чём-то твёрдом. В нос бьёт запах медикаментов и хороших духов.

Немного поворачиваю голову и вижу, что надо мной стоит девушка в больничном халате. Игриво улыбается. И у неё тоже зелёные глаза. Надо же! А во сне я представлял себе Веру.

— Здравствуйте, — тяжело говорю я, а девушка смеётся.

Ищу причину такого смеха, а потом ощущаю некий дискомфорт под одеялом. Одежды на мне нет. Видимо, пришлось мокрый комбинезон снять. Жаль, если потеряют. Надо оставить на память.

— Мда, второй раз вышел из кабинета, но эта реабилитация мне нравится больше, — сказал я.

Девушка опять посмеялась, а потом сказала первую фразу с момента нашего «почти» знакомства.

— Это очень смешно, — произнесла она… на английском.

— Чего⁈ — воскликнул я.

Моментально настрой у меня поменялся. Девочка отшатнулась назад. Белый халат слегка раскрылся, и я увидел форму американского образца под ним. Светло-синяя рубашка и значок с английскими буквами.

— Страшный сон какой-то, — прошептал я.

Попытался встать, но обнаружил на руках наручники, которыми меня приковали к койке.

Вокруг ящики с красными крестами, металлическая раковина и ряд висячих шкафов. Что-то вроде операционной, но какой-то слабенькой. Значит, не в больнице.

— Помогите! Очнулся!

— Да не верещи! Голова болит.

А голова и правда болела. Долго же я пролежал на твёрдой поверхности без сознания. Кстати, надо сказать медикам спасибо, что сразу на деревяшку, окутанную простынкой, положили.

От резкого движения одеяло упало на пол, и блондинка закрыла лицо ладонями. А ещё в больнице работает! Должна привыкнуть!

В спине слегка кольнуло. Лучше лежать. Всё равно не снять наручники. Но тут ещё одна проблема.

Дверь в помещение резко открылась. Вбежали двое матросов или рядовых. Кто их разберёт! Надо собраться, а потом разбираться в американских званиях.

Форма камуфлированная, а над левым нагрудным карманом красуется надпись на английском «Морская пехота США». Конечно! Всё больше начинаю понимать, что попал в плен.

— Лежать, сэр! Без глупостей! — кричал один из них, у которого на воротнике одна галочка.

То ли рядовой, то ли рядовой первого класса, пока не соображу. Девушка-медик в этот момент уже выбежала. Я медленно занял лежачее положение и глубоко вздохнул.

Итак, я голый, пристёгнут наручниками и в плену у американцев. Не-а, к такому меня жизнь точно не готовила.

Взглянул на левую руку и не обнаружил на ней часов. А вот это они зря! Не мог я их в море потерять. Они намертво сидят на руке. Пока меня накрывали одеялом, задал интересующий вопрос.

— Где мои наручные часы? — спросил я, но опрометчиво.

По-русски они не понимают. Только переглянулись между собой. Не надо сейчас показывать, что я знаю английский. Пускай думают, что я болван и не представляю ценности для американского правительства. Хотя, то что меня лечат, уже о многом говорит.

— Ну, часы. Тик-так. Уотч, по-вашему, — сказал я, и два морпеха наконец-то сделали умный вид.

— Сейчас 8 часов утра по европейскому времени, — ответил мне второй морпех, у которого на воротнике было пусто.

Как и в голове, судя по всему. Вроде и сказал слово, которое означает наручные часы и всё равно не допёрли.

Прошло пару минут, и появился уже более знатный господин. Песочного цвета брюки и рубашка с коротким рукавом, несколько планок с наградами, а на воротнике какой-то серебристый листочек.

— Смирно! — подал команду один из рядовых.

Теперь ясно — вошёл офицер.

— Вольно! — ответил вошедший и указал на наручники. — Вы никуда бежать не собираетесь? — спросил он у меня.

Надеюсь, я смог сделать вид, что ничего не понял.

— Он не знает английского, коммандер сэр! — отрапортовал рядовой, который расстёгивал мне наручники.

— Я вижу. Вы ему сказали, где он находится? — спросил офицер.

— Нет. Он собирался встать и бегать голым.

Врёт и не краснеет! Совсем из меня болвана решил сделать.

— Принесите ему одежду. У него ещё сегодня много бесед с моими коллегами, — сказал коммандер.

Один из рядовых убежал, а второй продолжал стоять смирно, держа наготове пистолет.

— Это лишнее, рядовой.

— Сэр, но он может вырваться и сбежать.

— Куда? Мы на авианосце посреди Средиземного моря. Сомневаюсь, что он даже знает, в какой стороне Советский Союз.

Мда, попал так попал!

Форму мне принесли морпеховскую. И даже трусы новые с носками. Ботинки НАТОвские. Что-что, а форму они всегда умели делать.

Наручники на меня надели снова и эскорт выделили солидный. Как только я оделся, за мной пришли ещё два рядовых.

Неужели я произвожу вид такого страшного парня?

— Идём, — произнёс коммандер на ломанном русском и показал на дверь.

Идти было не очень комфортно. Длинные коридоры авианосца производили впечатления катакомб в тюрьме. Вот только повсюду матросы и офицеры. Первые одеты в светло-синие рубашки и брюки. Офицеры в такой же форме, что и коммандер.

Каждый из членов команды смотрит на меня как на врага. Кто-то улюлюкает, кто-то отпускает оскорбления. Иного отношения напрасно было ждать. Не плюют и уже хорошо.

— Проходи, — подтолкнул меня в какую-то каюту коммандер и вошёл следом.

Морпехи остались снаружи, а дверь быстро закрылась. Помещение с приглушённым светом. Обставлено аккуратно и со вкусом. Полки с книгами, небольшой телевизор, одна койка и пара стационарных телефонов на столе.

В каюте есть иллюминатор. Вентилятор нагоняет воздух, но всё равно жарко. Ещё и накурено человеком, который сидит за столом и что-то записывает в тетради.

На вид этому мужику не меньше пятидесяти. Седые волосы и бородка. Одет он в гражданскую одежду — светло-голубая рубашка с коротким рукавом, серебряные часы, а на голове кепка с надписью «Карл Винсон» и на английском CVN-70.

Коммандер показал мне сесть на стул и снял наручники.

— Курите? — спросил курящий, когда я сел напротив него.

Я промолчал.

— А если спрошу на русском? Курите? — задал он мне вопрос практически без акцента.

— Не курю.

— Интересно! Это хорошо. Здоровый образ жизни, но с вашей нервной работой не сочетается. Не будете отрицать, что вы лётчик советской авиации морского флота? — спросил хозяин каюты.

— Нет.

Смысла отпираться не было. Предполагаю, что американцы выловили меня в лётном комбинезоне и с парашютом.

— Это здорово и интересно. Вообще, я люблю Россию. Вашу историю, культуру, традиции. Мне нравится, как вы любите праздники и эти ваши демонстрации.

Ох и заливает! Располагает к себе, входит в доверие, а потом начнёт давить на больное для каждого советского гражданина. Интересно, многих он завербовал за свою жизнь?

Я продолжал молчать. Тем более что пока меня ни о чём не спросили.

Дверь за спиной открылась, и вошёл ещё один специалист. Молодой, более спортивный и с какими-то бумагами.

Коммандер вышел из каюты, а парень подошёл к столу. Перед этим будто бы случайно задел моё плечо.

— Молчит? — спросил он на английском.

— Только начали разговор, — ответил седой.

— Что вы нам скажете, товарищ? Вы сбили нашего пилота. По американским законам вам грозит несколько десятков лет в тюрьме. Мало! Я бы вас казнил, — начал на меня давить молодой.

Слабо как-то играют в хорошего и плохого! Может наоборот, проверяют мою устойчивость? Дураков в ЦРУ никто держать не будет.

— Джордж, остынь. Парень он молодой. Наверное, всю жизнь хотел повидать белый свет, а его засунули на «Леонид Брежнев». Вытащили из одного железного занавеса и поместили за другой. Интересно же, как тут у нас, — начал картинно успокаивать коллегу бородатый.

— Не знаю, Мэл. Ты с ним возишься. Я предлагаю сразу отправить на континент. Предстанет перед судом.

Во как заговорил! Я уже «трястись начал». Конечно, страх есть, что могу не вернуться домой. А ещё, если не смогу больше летать. Второе катапультирование как-никак!

— Мистер, я хочу с вами откровенно поговорить. Всё очень интересно, — обратился ко мне седой Мэл, подошёл к холодильнику и открыл его. — Вы не нужны своей стране. Она даже не ринулась вас спасать. Из воды вас вытащили мы. Сделайте надлежащие выводы.

Закончив говорить, он поставил передо мной красную банку со знаменитой американской Колой. Вербует, гадёныш! Такими вот благами и пытались ЦРУшники завлекать советских граждан в эти годы. Осталось мне ещё дом предложить и гражданство.

— Вам что нужно, ребята? — спросил я.

— Это тебе нужны мы, понял? — грубо сказал Джордж.

— Нет, — спокойно ответил я.

Молодой и горячий тут же подскочил с места и рванул ко мне. Схватил за грудки и поднял на ноги. Пока я не сопротивлялся. Уж больно картинно он всё делает.

— Ты сбил нашего пилота, дерьмо! И ответишь за это!

— Да, — всё так же продолжил я.

Хотели бы меня избить, давно бы уже бросили на корабле в карцер и дали бы команду «зверям». Но со мной им нужен другой подход. Видимо, вербовка сейчас — момент политически важный.

Американцы только что провалили операцию. Причём виной всему не только эшелонированная ПВО Ливии, но и действия авиагруппы авианесущего крейсера «Леонид Брежнев».

— Сядь, Джордж! — громко сказал Мэл.

Молодой меня отпустил, поправил воротник и пошёл к двери, чтобы сесть там на стул.

— Интересно как. Слушайте, сэр. Предлагаю познакомиться. Меня зовут Мэлвин. Позади вас Джордж. Фамилии тут ни к чему. В нашей стране всё проще. Вас как зовут?

— Евпатий, — ответил я.

— Что это за имя такое? Он больше на Ивана похож, — возмутился Джордж.

— Это старинное русское имя. В честь Евпатия Коловрата, я прав? — спросил Мэл.

А этот старик непрост! Знать такое может только тот, кто очень давно специализируется на нашей стране.

— Да. Былинный герой, — ответил я.

— Интересно. Очень интересно, — проговорил Мэлвин, не сводя с меня глаз.

Кажется, это его любимое слово на русском языке — «интересно».

— Джордж, оставь нас и позови Бадди.

— Хорошо, — ответил тот, сматерился и вышел из каюты.

Мэл сделал паузу. Достал папку и взял кое-что оттуда. И если до этого, я был спокоен и сохранял выдержку, то сейчас немного заволновался.

— Приятно с вами познакомиться, господин Сергей Родин, — сказал Мэл и положил передо мной фотографию, где мне вручает Черненко орден Ленина.

Глава 9

Тут бы и сказать надо — «Приплыли!», да не до эмоций. Самообладание во время допроса терять нельзя. А наша беседа с товарищем Мэлвином не иначе как превращается в допрос.

— Хорошее у вас чувство юмора. Евпатий Коловрат! Неплохо, но опрометчиво, — сказал американец, доставая красную пачку «Винстон».

— И тем не менее, шутку вы оценили.

— Теперь к делу. Вы советский лётчик — Сергей Родин.

— Вполне такое может быть.

— Интересно! И вы не отрицаете своей принадлежности к советским ВВС? — спросил Мэлвин.

— В этом нет смысла.

— Очень интересно! Вы намеренно сбили наш самолёт у берегов Ливии, — произнёс американец уже без вопросительной интонации.

— Нет. Я никого не сбивал.

Признаваться нельзя. В кабинете и записывающая аппаратура может быть. Пускай хоть иглы под ногти мне загоняют. Иначе мне точно приготовят одиночную камеру с видом на залив.

Мэлвин выдохнул через ноздри, словно уставший бычок. Как-то он слабо начал на меня давить. Пока заходит с мелких карт.

У него есть моё фото. Именно фото, а не вырезка из газеты. Можно предположить, что за мной наблюдали. Зачем? Я не самый известный лётчик в Союзе. Есть много других.

Выходит, раз у нас была информация про американский аналог группы «Куб», значит, и у супостатов есть некое досье на нас.

— Признаваться не хотите? — улыбнулся Мэлвин, сделал затяжку и затушил сигарету.

До конца не докурил. Нервничает или делает вид.

Можно сейчас его прервать и пойти в отказ на все их заманухи. Не зря же передо мной стоит банка с газировкой. Другим они меня не завлекут.

Но это нерационально. Надо потянуть время и дождаться обмена. У ливийцев есть американские пилоты. Если Бурченко и впрямь своих не бросает, как он говорил, то будет пробовать меня вытащить. Но нужно время, чтобы могли договориться с Ливией. Они всё же в долгу у нашей страны.

Пока я настроен оптимистично.

— Давайте так с вами поступим. Вам всё равно в Союз путь заказан. Вы побывали в плену…

— Значит, я всё-таки пленный?

— Хм, это интересно, забавно и… похоже, что так и есть. Я продолжу… — начал говорить Мэлвин, но останавливаться мне не хотелось.

— Раз я пленный, значит США воюет с Советским Союзом, так? Иначе вы просто меня спасли. Кстати, спасибо. Но насильно удерживаете на своём фешенебельном авианосце. Пахнет нарушением международного права… или вы какой-то из договоров не ратифицировали?

Мэлвин продолжал держаться спокойно. Он обошёл стол и взял банку газировки. Сделал пару глотков и посмотрел на меня.

— Настоящая, а не ваш квас из грязных цистерн. Будете?

— Нет. Там сахара много. Белая смерть, не слышали?

— Хорошо, ковбой! Охрана! — позвал Мэлвин на английском языке стоящих за дверью морпехов.

В комнату вошли двое парней, которые и привели меня сюда. Ещё двое стояли в коридоре.

— Увести. В каюту, которую ему определили до особого распоряжения. Либо моего, либо адмирала Робертса. Выполнять.

Морпехи «козырнули» и подхватили меня подмышки. Оторвав от пола, они поставили меня перед выходом и принялись надевать наручники.

— А ведь мы можем пустить слух, что вы нам дали ценную информацию. Согласились с нами сотрудничать. Высказывались против Коммунистической партии, — бросил мне вдогонку Мэл.

Ну, вот и первый его козырь в нашей игре. Вот только хотел бы американец так сделать, мне бы не говорил. Значит, пугает. Пока что.

Проведя меня несколько метров по коридору и преодолев ещё одну палубу, меня завели в какую-то отдельную каюту. Наручники сняли, но шнурки, поясной ремень оставили. Не бояться, что я себе нанесу вред. А дверь, всё же, захлопнули с остервенением.

Интерьер в каюте неплохой. Шконка тут одна. Стул и стол отсутствуют, а в углу небольшой умывальник. Гальюн и иллюминатор не предусмотрен. И самое интересное — нет выключателя света.

Что ж, пока моё заключение напоминает некое задержание в полицейском участке.

Только я сделал подобный вывод, как почувствовал дискомфорт в шее. Как-то позабылось, что я катапультировался. В этот раз более гладко произошёл мой выход наружу.

Расправив шконку и убрав матрас, я оставил лишь фанеру. Накрыл её простынёй и лёг на этот топчан. Хоть как-то, но нужно проводить реабилитацию после покидания самолёта.

В голове всплыли картинки воздушного боя вблизи ливийских берегов. Интересно, что там с Морозовым. По мне работало ПВО Ливии. Тогда и по нему тоже могли сработать.

А ведь ещё были двое американцев. Их судьба какова? А тех, что ливийцы взяли в плен после основного ночного удара несколько дней назад? Много мыслей, которые склонили меня в сон.

Только я успел задремать, как в двери клацнул замок и в каюту вошёл «неуравновешенный» Джордж. Молодой паренёк смотрел на меня как бык на красную тряпку. Может им все русские такими кажутся, из-за цвета советского флага?

— Встать, — проговорил он сквозь зубы.

— Хорошо, — ответил я и медленно стал подниматься.

— Быстро! Идём! — крикнул Джордж.

Не вышел из образа «плохого полицейского»? Такому сложно, наверное, работать в «конторе».

— Погоди, вот только шнурки завяжу.

Я надел ботинки, но завязать не успел. Американец подтолкнул меня к двери. Особой скорости передвижению это не добавило. Я всё равно присел на колено и продолжил завязывать шнурки.

— Ты действуешь мне на нервы, русский, — нервозно проговорил Джордж.

Да так, что я ощутил, как из его рта вылетели несколько капель слюны. Не заразиться бы от него «демократией».

— Эх, послал бы я тебя на… да вижу ты оттуда, — произнёс я выпрямляясь.

— Что? Как это предложение понять? — с недоумением посмотрел на меня Джордж.

— Умом Россию не понять, парень. В нас только верить можно, — процитировал я слова из произведения Тютчева.

— Зачем мне это? — снова возмутился Джордж.

Я покачал головой и вытянул руки вперёд, чтобы мне опять надели наручники.

В этот раз меня отвели в столовую. Причём не отдельную, а именно туда, где питается весь экипаж авианосца.

Это не та столовая, что на нашем корабле. Столов огромное множество. За каждым стоит соус и кетчуп в пластиковых тюбиках. На стенах висят небольшие телевизоры от Шарп и Голдстар.

На одном из них как раз шёл обычный хард-рок клип, которые снимали в то время на Западе.

— Иди вперёд и прыгай! Иди вперёд и прыгай! — громко пел с экрана солист группы Ван Халлен.

Тут, естественно, никто пищу не разносит. Всем нужно подходить к стойке и тебе будут накладывать. А ещё внимание моё привлёк аппарат с газировкой. Весь набор сладких напитков, которые выпускает западная пищевая промышленность, здесь. На разлив и в свободном доступе.

— Пошли. Поешь нормальную еду, а не то, что у вас на корабле, — сказал мне на ухо Джордж.

Рацион выбрал он мне сам. Первым делом на металлическом подносе у меня появился гамбургер. Солидный, с толстой котлетой. Положили также пюре, куриную ножку и… брокколи со шпинатом. Вместо вилки, выдали ложку. Чайную!

У них в крови, похоже, гадить.

Нет бы посадить меня где-нибудь в углу, да прикрыть матросами. Определили место спиной к линии раздачи, чтобы каждый проходил, случайно задевал и каждые 30 секунд извинялся передо мной. Почему не сняли наручники и пристегнули меня к столу, вообще непонятно.

Пока я ел, смотрел по сторонам и вглядывался в лица людей другой страны. Вывод — им на меня всё равно. Даже наручники их не смутили. Разговоры у них совсем о другом. И никто даже Ливию не обсуждает. Больше заботит, как «Джетс» сыграли с «Дельфинами».

А еда очень даже неплохая.

После приёма пищи, меня снова отвели к господину Мэлвину. В этот раз в кабинете он был не один.

В кресле, вальяжно закинув ногу на ногу, восседал средних лет человек в лётном комбинезоне серо-зелёного цвета. На память я не жалуюсь, так что узнал этого лётчика.

Джордж Дейн собственной персоны! Один из наших оппонентов.

— Проходите. Наручники можно снять, — сказал ЦРУшник, и меня усадили на стул, где я уже сидел некоторое время назад.

Другой Джордж в помещении не остался и вышел вслед за матросами держать оборону снаружи.

Дейн картинно дёргал ногой рядом со мной, пытаясь нервировать. Мол, сейчас слегка пнёт, но каждый носок его ботинка проходил рядом.

— Как он тебе? — спросил Мэлвин у Дейна.

— Молод. Слишком. Не верю в то, что он тот самый, — ответил лётчик.

На комбинезоне Дейна было много нашивок. Тут и изображения «Хорнета», и «Томкэта», и цифра «200». Наверняка количество посадок на палубу.

Именная нашивка была дополнена ещё и прозвищем — «Брейкер», что означает «выключатель». По выражению его лица видно, мужик с характером.

Ещё бы! Столько всего сделал, а высшую награду так и не имеет.

— Тот самый. Не сомневайся. Других таких Родиных нет у них.

— Раз так, почему он такой целый? Выведывать информацию — твоя работа, Мэлвин…

— Не здесь! — рыкнул на него «конторский».

— Да он не знает английского! Видно же, что придурок. Не теми методами ты с ним работаешь, — добавил Дейн.

Ух! Надо держаться, чтобы не вмазать ему. Возможно, специально стараются вывести из себя.

— Интересно вам здесь? — улыбнулся мне Мэлвин, почесав бородку.

— В каюте лучше.

— Вы подумали? Готовы все рассказать? — спросил ЦРУшник.

— Я ведь даже не знаю, что вас интересует. Пока что вы только мне бездоказательные обвинения предъявляете.

Мэлвин перевёл Дейну мои слова, и тот встрепенулся. Он нагнулся ко мне и процедил сквозь свои отбеленные зубы.

— Ты, кусок собачьего дерьма, в которое я случайно наступил. Твои фейерверки над морем доставили нам много неудобства. Я разбил самолёт из-за тебя!

— Брейкер, остынь! — громко сказал Мэлвин.

Но тот и не думал молчать. Я пытался смотреть на него отрешённо, показывая непонимание слов. А Дейн продолжал «накидывать».

— Я бы мог тебя сбить несколько недель назад, но ты как-то ушёл от ракеты. Потом вчера ускользнул, забрав наших парней. Будь моя воля, задушил бы! — потянул Дейн свои пальцы к моей шее.

Мэлвин встал и выругался на Джорджа. Тот отклонился назад и опять развалился в кресле.

Раз я делаю вид, что не понимаю английский, то стоит задать логичный вопрос.

— Что он сказал? — спросил я.

— Мистер Дейн, очень рад с вами познакомиться. Восхищается вашим умением пилотировать, — закурил Мэлвин.

Пару минут в кабинете царила тишина. После, американцы начали опять выяснять отношения между собой. Дейн выступал за то, чтобы меня допрашивать старыми способами, а Мэлвин этот порыв усмирял.

— Если я вам не нужен, могу уйти, — произношу, и Джордж опять вскипает.

— Заткни пасть, тварь! — громко сказал он, пнув мой стул в подлокотник.

Носок его мокрого ботинка едва не задел меня, но брызги попали на рукав. Ну это уже слишком!

— Мэл, мне плевать на твои варианты с обменом. Доставай наших ребят, как хочешь, а этого молокососа я лично утоплю.

Ага, всё-таки обмен! Двух парней, что нас преследовали с Морозовым, сбили и они живы.

— Кажется, он мной недоволен, — сказал я.

— Ещё бы! Вы сбили двух его друзей.

О как! Сразу двух отборных лётчиков! Наших коллег!

— Я никого не сбивал. В их недостаточной подготовке моей вины нет.

Эту фразу Мэлвин перевёл Джорджу дословно. Она и стала катализатором.

— Недоносок! — кинулся на меня Дейн.

Давно хотел врезать какому-нибудь американцу! А тут, он сам пришёл «на раздачу».

Американский пилот бросился на меня, протягивая руки к шее. Душить собрался, но доводить до этого не буду. Ударом ноги, опрокинул Джорджа так, что он упал обратно в своё кресло. Но это его не остановило.

Я уже был на ногах, когда он бил с правой руки. Удар заблокировал, но тот бьёт левой. Ещё раз блокирую.

— Назад! Прекрати! — кричит Мэлвин.

Но без толку. Пора утихомирить Дейна. Ушёл с линии удара, и Джордж вмазал в стену. Заломал руку оппоненту, уткнув его подбородком в стол.

Дверь за спиной открылась, и в кабинет вбежали морпехи с криками и угрожая мне оружием.

— Назад! — продолжал повторять Мэлвин.

— Стреляйте в него! Прикончите! — вопил от боли Дейн

Один из матросов снял свой «Кольт» с предохранителя и наставил на меня ствол.

Глава 10

Давно не чувствовал этого холодка по телу. Если, кто-то скажет, что не боится наставленного ствола «Кольта», то он сильно соврёт.

— Выстрелю! Отпусти! — громко сказал морпех.

— Он тебя не понимает, — рыкнул Мэлвин, но молодой матрос пистолет не опустил.

Конечно, я его понимал! От наставленного пистолета и на китайском заговоришь.

В голове сразу вспомнились те ощущения, когда мне приходилось пережить огнестрельное ранение.

— Мэл, не отпущу Дейна, если этот парень не опустит пистолет, — произнёс я, продолжая вдавливать голову обидчика в стол и заламывать руку.

— Да стреляй! — заплетающимися губами проговаривал Дейн.

— Отставить! Брось пистолет! — разрывался Мэлвин, но выходить из-за стола не спешил.

Джордж Дейн ещё продолжает попытки вырваться, но только сильно пыхтит и брызжет слюной.

— Родин, отпусти его, иначе тебя застрелят, — проговорил коллега Мэла.

Сейчас он выглядит напуганным. Чего бы это ему беспокоиться о моей жизни? А Мэл почему так хлопочет? Видимо, я ценней для них живой.

Матрос подался вперёд. Вижу, как палец всё ещё на спусковом крючке. По его виску стекает капля пота, а нижняя губа вздрагивает.

— Хватит! Опусти пистолет! — возник между мной и матросом парень в лётном комбинезоне.

Он поднял руки вверх и не отступал, пока морпех не убрал пистолет в кобуру. Со спины видно, что пилот только что вылез из кабины.

— Гуляй, Джордж, — отпустил я Дейна и сделал шаг назад.

Мой оппонент не сразу поднялся. Он продолжал тереть руку, пока не сел в кресло.

— Вышли отсюда! Грей, останься, — сказал Мэлвин и закурил.

Я оглядел с ног до головы вбежавшего пилота. Комбинезон не такой, как у Дейна. У этого парня он так называемой расцветки «пустынный загар».

Дверь в кабинет закрылась, и «новичок» медленно повернулся ко мне, не опуская рук в перчатках со срезанными пальцами. Слышал, что так удобнее летать — легче нажимать на кнопки на панелях многофункциональных экранов.

Тёмные волосы парня мокрые и взлохмачены. На вид ему чуть больше 30 лет. Он явно моложе Дейна.

Его комбинезон промок от пота, а снаряжение и противоперегрузочный костюм или G-скафандр ещё снять не успел. Спасательный жилет, маска, подвесная система — увешен этот парень по-боевому.

Но это всё я видел и в фильмах, и на картинках. А вот красный шлем в его левой руке — деталь слишком особенная. Интересные у нас обстоятельства для знакомства.

— Алан, какого чёрта ты делаешь? — произнёс Дейн.

Вот и ещё один американский лётчик — Алан Грей. Нашивка на левой стороне груди это подтверждает. А ещё у него интересное прозвище — «Бадди». Написано через букву «U», что означает «дружище».

— Ты предпочитаешь, чтобы он оторвал тебе руку? Нашёл с кем драться, — возмутился Грей и взял стул, на котором я сидел до этого, и приземлился в него.

Немая пауза, в ходе которой я стесняться не стал и подошёл к этому Грею. Тот вопросительно посмотрел на меня.

— Что?

— Ты сел на его место.

Блин, чувствую себя жутким аборигеном. Из последних сил сдерживаюсь, чтобы не начать говорить со всеми на языке «Дяди Сэма».

Грей быстро встал и подошёл к столу. Он продолжал внимательно смотреть на меня и своего коллегу Дейна. Джордж пока только вздыхал над рукой, которой с трудом шевелил.

— Ничего. Придёт время, и повторим сцену. С большими последствиями для него, — произнёс Мэлвин.

Ага! Провокация получилась. Избивать себя я тоже позволять не собираюсь. Если выбирать между позором и войной, я предпочитаю второе.

— Мистер Родин, инцидент показывает, что вам как никогда стоит принять наше предложение, — продолжил Мэлвин.

— То самое, от которого невозможно отказаться? — уточнил я.

— Читали Пьюзо? Или смотрели фильм?

— Вообще-то, фраза принадлежит произведению Оноре де Бальзака, — поправил я Мэлвина.

Надо было видеть его удивлённые глаза.

— Что вы мне хотели предложить? — спросил я.

Пускай думают, что мне интересно. Мэлвин сделал паузу, переглянулся с пилотами и разложил передо мной фотографии.

На каждой из них мой товарищ по группе «Куб». Кто-то, как Морозов, получает орден Почёта на сцене актового зала в Циолковске. Олег Печка рядом с Л-29 рядом с курсантом в одном из полков Качинского училища. А на военных испытателей Тутонина и Белевского и вовсе сделали фото, будто из личного дела.

Как так-то⁈ Где утечка данных⁈ Ещё и такая крупная.

— Вы знаете этих людей?

— Нет

— Это ваши коллеги по специальной группе. Нам известно, чем вы занимались у берегов Ливии. Они тоже виновны в сбитии и гибели американских пилотов. Как и вам, им грозит пожизненное заключение. А возможно и электрический стул.

Не грозит. Слишком я дорог для них. Но есть небольшое волнение.

— Печальная перспектива. Я тут причём? Этих людей я не знаю.

— Вы с ними работаете.

— Я сижу перед вами, и целый день доказываю вашу ошибку.

Мэлвин посмотрел на Дейна и помотал головой.

— Он лжёт! — рыкнул Джордж.

— Тянет время, Мэлвин, — добавил Грей.

— Несомненно, — ответил Мэлвин и стал собирать фотографии. — Что ж, господин Родин. Пожалуй, мы зря теряем время. Завтра вы отправитесь на базу на острове Сицилия. Вами займутся другие… специалисты. И да поможет вам Бог!

По вызову Мэлвина в кабинет снова вернулись морпехи. Быстро надели на меня наручники и повели на выход.

— Стойте! Ведите его в карцер. Наше хорошее отношение он не оценил, — сказал вдогонку Мэлвин.

В коридоре нас догнал Грей, который собирался задать мне какой-то вопрос, однако коллега Мэлвина не позволял это сделать.

— Мистер Грей, не положено. Он заключённый.

— Мы оба знаем, зачем этот русский вам нужен. Таких пилотов я в жизни не видел. Дай мне с ним поговорить, — наседал Алан.

— Нет. Все вопросы к Мэлвину, — толкнул меня вперёд Джордж, и мы стали спускаться вниз.

Новое место мне было определённо в корабельной тюрьме авианосца. Помещение достаточно большое. На входе пост охраны, который мы преодолели без каких-либо докладов и объяснений. Охрана без оружия, а в качестве предметов «убеждения» дубинки. Две большие камеры с мощной металлической решёткой вместо двери.

Тут же и общий душ с туалетом и соответствующим «запахом». Данный недостаток под надзором охранника устраняет один из арестованных, натирая щёткой металлический ободок унитаза.

— Тебе сюда, — завёл меня в камеру Джордж и начал снимать наручники.

Это была камера для одиночного содержания, больше похожая на чулан с металлическим унитазом. На стенах заметил множественные следы от ударов. Шконка ничем не уступала той, что в каюте. Главная особенность — большое сферическое зеркало. Чтобы можно было следить за мной без входа в камеру.

— Помещение для особо буйных? — спросил я, указывая на вмятину на бачке унитаза.

— Для несговорчивых. Наслаждайся. На берегу будет по-другому, — пригрозил Джордж.

В этот раз с меня сняли поясной ремень и шнурки. Всё как в тюрьме. Закончив меня обдирать, представитель «конторы» вышел и захлопнул решётку.

Сделав себе твёрдую поверхность на кровати, я вновь погрузился в размышления. Одного дня для разговоров со мной мало. Будут ещё мурыжить. Если судить по разговорам пилотов и Мэлвина, от меня хотят признания в содеянном.

В кабинете однозначно есть записывающая аппаратура. И материал с неё используют во время суда надо мной. Плюс имена моих товарищей.

Спина немного ныла, но невыносимых болей не было. Значит, кресло и правда сработало хорошо. Возможно, оно подарило мне шанс на возвращение к лётной работе. Ещё бы была надежда вернуться.

Ночь длилась очень долго. В отличие от той, что была у соседей из камеры напротив. ЦРУ изменили бы себе, если не попробовали сломать волю. Начали они с включённого яркого света. В маленьком динамике над кроватью стоял треск, похожий на звук шипящего масла на сковороде во время жарки.

— Ничего не нужно? — зашёл ко мне один из охранников, задав вопрос на английском.

Ничего я ему не ответил, поскольку продолжал гнуть линию незнания английского языка. Постояв пару секунд, охранник вышел.

Через некоторое время визит повторился. А потом ещё. И ещё. Между визитами начал считать, сколько примерно проходит времени. Сбивался на цифре 330. Каждый такой заход бил по нервам хуже сверлящего соседа.

В итоге, так я и не уснул.

Утром, как только выключили надоедливую «жарку» из динамика, погасили и свет. И в этот момент передо мной будто шторка опустилась. Моментально заснул. Этих нескольких мгновений хватило, чтобы перед глазами пронеслись моменты до моего плена.

Вспомнил и прошлую жизнь, и новую. Как один кадр, воедино слились все самые красивые и тёплые воспоминания. А в нос ударил запах… сирени. На секунду почудилось, что дома.

— Нарушаете правила, Родин. Подъём! Утренний осмотр, — разбудил меня голос Джорджа.

Никаким запахом сирени и не пахло. А через секунду следом вошла та самая блондиночка, что я видел в медицинском блоке в момент пробуждения.

— Сара, действуй и побыстрее.

Девушка стеснительно прошла в камеру с тонометром и фонендоскопом. Может, и стетоскопом, но в медицинском оборудовании я не силён.

Блондинка медленно села рядом со мной. Пальцы с аккуратным маникюром нежно-бежевого цвета у неё дрожали.

Вот от неё и веяло интересным цветочным запахом.

— Он в порядке. Давление и пульс в норме, — сказала медсестра, закончила замер и быстро выскочила из камеры.

— Вы нашли, куда девушку привести. Или у вас так принято? — спросил я.

— Она — военная медсестра. Женщиной будет на суше. Собирайся, — ответил Джордж.

После завтрака состоялся очередной разговор у Мэлвина. Опять предъявил обвинения и требовал назвать имена моих товарищей на фото.

В конце разговора седой бородач около минуты ходил вокруг меня, словно водил хоровод.

— Родин, ответь, что ты делал в Ливии? — спросил Мэлвин, выдыхая сигаретный дым.

— Я в Ливии не был. В Средиземном море службу нёс.

— Угу. И какие были у вас задачи?

Да что ж он такой прямой! Смысл спрашивать то, что ему и так известно. Когда же будет прямой вопрос.

— Понятия не имею. Мы несли боевую службу, летали, снова несли службу и летали.

— И во время полёта тебе поставили задачу сбить наши самолёты, верно?

— Нет, — спокойно ответил я.

— Придурок чёртов! — выругался по-английски Мэлвин, но тут же перешёл на «великий и могучий». — Когда же ты поймёшь, что времени у тебя думать нет. Есть приказ отправить тебя с корабля. Если ты не пойдёшь навстречу мне, я не смогу сделать шаг к тебе.

— Хорошо, но я не знаю, как вам помочь, — ответил я и широко зевнул.

— Устало выглядишь, Сергей. Дать тебе отдохнуть?

— Можно, если вас не затруднит.

Не такой уж и дурак Мэлвин, чтобы верить моим словам. Он старается действовать мягко, ища болевые точки. Пока кроме угроз посадить в тюрьму в США ничего.

— Интересный вы человек, Родин. Давайте так, сбивали наши самолёты не вы. Тогда покажите кто это сделал, и кто отдавал приказ, — и вновь разложил передо мной фотографии моих коллег.

— Я этих людей не знаю. А приказов тем более не слышал.

В кабинет постучались. Дверь открылась, и вошёл Алан Грей. Комбинезон он поменял, и теперь можно было посмотреть, к чему он имеет отношение.

«Красный шлем» имел нашивки с изображением знака знаменитой 64й эскадрильи «Агрессор» — красная звезда в мишени. Это подразделение выполняло роль советских лётчиков в учебных боях. И на вооружении у них были советские истребители МиГ-17, МиГ-21 и даже МиГ-23. Но это ещё не всё.

У господина Грея также была нашивка с изображением МиГ-21 в прицельной марке самолёта. Кажется, Алан Грей — выпускник лётной школы Мирамар в Калифорнии. Проще говоря — он закончил знаменитый «Топ Ган».

— Теперь господин Родин, познакомьтесь с мистером Греем. Это его идея дать вам последний шанс, — сказал Мэлвин.

Грей обошёл меня и протянул руку. Зря. «Ручкаться» с американцами рано.

— Не стоит, Алан. Он твой враг.

— Врага тоже можно уважать. Этот русский — отличный пилот.

Ого! Какое проявление уважения. Впрочем, этот Грей в воздухе предлагал помощь, когда у меня отказал двигатель, и я садился на палубу. С выгодой для себя, разумеется.

— Господин Родин, я это делаю из-за уважения к мистеру Грею. У него есть к вам разговор. После чего вы отправитесь в тюрьму.

— Интересно, какой разговор? — спросил я, и Грей показал мне рукой на дверь.

— Вы не против небольшой экскурсии без конвоя и наручников? — спросил Алан на русском языке.

На роль «хорошего» полицейского этот Грей подходит лучше.

— Не против, — ответил я и встал со стула.

Глава 11

Алан Грей — слишком идеальная и совсем неизвестная личность, если судить по тому, что его не было в докладе Бурченко.

Но раз он так смело заходит в кабинет к Мэлвину, затыкает рот Дейну и на равных разговаривает с представителем «конторы», значит, он тоже в этой группе особенных пилотов.

— Это хорошо, что вы уже сделали маленький шаг навстречу. Можете быть свободны, господа пилоты, — произнёс Мэлвин, и Грей вывел меня в коридор.

Морпехи, как стояли в своей стойке — ноги на ширине плеч, а руки за спину, так и стоят. Только проводили меня суровым взглядом.

— Вы говорите по-английски? — спросил Алан, медленно растягивая слова.

— Нет.

— Жаль. Я ещё не так хорошо владею вашим языком, но постараюсь говорить понятно. Прошу вас, — показал он мне на проход в коридоре.

Сомневаюсь, что до меня по этим длинным коридорам американского авианосца кто-то гулял из советских лётчиков. Ещё и без наручников.

— Куда мы с вами идём, господин Грей? — спросил я.

— Давайте обращаться по имени. Меня обычно зовут Алан, но для друзей Бадди. Такой лёгкий и непринуждённый позывной. У вас тоже есть прозвище, которым вас наградили коллеги? — улыбнулся Грей.

— Нет. Я привык к имени Сергей. Личных позывных у нас нет.

— Странно. Это же удобно. Особенно в боевой обстановке.

В авиации США позывные обычно присваиваются по очень интересному принципу. Они указывают на какой-то промах или «косяк» своего носителя.

— «Брейкер» — позывной того господина, которому я чуть руку не сломал? — интересуюсь.

— Да. Его так зовут, поскольку он вспыльчив и очень любит «гасить» своих оппонентов, — ответил Алан.

Тут всё сходится. Характер у Дейна скверный. В качестве «плохого полицейского» его можно использовать.

Мы подошли к входу в ещё одну столовую. Это не то помещение, где я принимал пищу. Здесь всё ещё более приятно выглядит.

На входе огромными белыми буквами на всю стену надпись CVN-70. По всему залу несколько холодильников с напитками, а стойка раздачи ломится от различных блюд. Тут и фастфуд, и желе, и всякие сладости, и обыкновенная еда.

И даже шпинат есть. Причём в достаточном количестве. Видимо, не пользуется популярностью.

У одной из стен висят телефонные аппараты, рядом с которыми стоят пилоты. Похоже, отсюда они могут позвонить домой.

Людей немного. Все в лётных комбинезонах и повседневной песочной форме с различными значками пилотов. Вот значит, как выглядит лётная столовая на американском авианосце.

— Здесь питаются пилоты и офицеры, — объяснил мне Алан, слегка улыбаясь.

— Чисто тут у вас.

— У вас разве не так? Вы не едите желе? — спросил Грей, указывая на огромную ёмкость с плотным составом бордового цвета.

— Немножко по-другому, — ответил я, вспоминая более сдержанный интерьер столовой на нашем авианосце и выбор блюд. — Зато у нас шпината нет.

— Жаль. А у меня это любимое блюдо, — мечтательно заявил Грей и вывел меня из столовой.

Что и говорить, американский авианосец «Карл Винсон» — поражает комфортом, функциональностью и интерьером.

Тут и два помещения с огромными киноэкранами. И в них всегда есть народ, как мне объяснил Грей.

Спортзал и термокомплекс как в лучших фитнес-центрах, которым ещё предстоит появиться в моей стране. Показал он мне и стоматологию, и ателье, и ещё различные помещения.

Пройдя по длинным коридорам, кажется, сотни метров, Алан открыл передо мной двери в ангар авиационной техники. В нос сразу ударил «пьянящий» запах моря и керосина. У американцев на корабле он называется Ф-44 и имеет несколько иной состав.

Количество самолётов и число техников однозначно больше, чем на советском авианесущем крейсере. Работы у техсостава, который вовсю работает на технике, хоть отбавляй.

Одни крутят гайки на коробках самолётных агрегатов Ф-14. Другие лампой осматривают изнутри огромный воздухозаборник палубного штурмовика А-7. Ну а самые «суровые» разбирают двигатель Е-2 «ХокАй», используя весь скудный американский мат.

— Впечатляет? — спросил у меня Грей, но я пожал плечами.

В одной стороне играет из динамиков магнитофона Принс и Майкл Джексон. У других — ЗиЗи Топ.

«У меня девять жизней, кошачьи глаза», — пел одну из композиций вокалист легендарной АСи/ДиСи.

Типичная весёлая атмосфера в американском стиле. Что в фильмах, что в жизни.

— Могу подарить одну из записей. У этих австралийцев поменялся вокалист, — намекал Алан на Брайна Джонсона из АСи/ДиСи.

— Мне тут у вас слушать негде.

— Так мы тебе дадим магнитофон. У меня Шарп, — обрадовался Грей.

— У меня дома тоже.

Тут Алан удивился и запричитал, что это враньё. Я успокоил его, что в Союзе много у кого есть зарубежная аудиотехника.

— Не надо делать из нас отсталых или бедняков.

— Вот как? А почему у вас нет своего дома, машины? Всё самое продвинутое из одежды вы покупаете у ваших «контрабандистов», — сказал Алан.

— Мы их зовём фарцовщики. Частного дома у меня нет. Зато своя квартира, выданная государством.

— И вы зовёте ваши будки в 250 квадратных футов квартирами⁈ — громко рассмеялся Грей и несколько раз хлопнул в ладоши.

Ну, началось! Сейчас будет показательно сравнивать наши зарплаты.

Он пригласил меня пройти на один из подъёмников, на котором на палубу должны были поднять один из «Хорнетов».

Подъёмник начал движение вверх, но Алан так и продолжал смеяться. Как будто крутой анекдот услышал от меня.

— Ладно, Сергей. Не обижайся. Давай мы с тобой сейчас посмотрим на самое интересное, что есть на корабле, — похлопал он меня по плечу.

В этот момент мы достигли авианосной палубы. Яркое солнце заливало всё пространство вокруг. Надстройку украшал звёздно-полосатый флаг. Множество людей в шлемах, наушниках и разного цвета одежде и жилетах кружили по огромной плоской палубе.

Ведь самое интересное разворачивается именно на ней. Пара десятков самолётов гудит со всех сторон. Одни выполняют посадку и тут же сворачивают на места своих стоянок. Всё в окружении десятков людей, обеспечивающих этот процесс.

Другие самолёты выкатываются на стартовые позиции. Сейчас готовится к взлёту очередная пара «Хорнетов».

Газоотбойники постепенно поднимаются, а техсостав готовит к взлёту грозную ударную силу ВМС США.

Вплотную к передней стойке подгоняют челнок стартовой катапульты. Опускают бридель — металлический крюк, цепляющийся за челнок. Всё происходит очень быстро. За это время техники ещё раз проверяют самолёт, буквально танцуя вокруг самолёта и жестами общаясь с пилотом в кабине.

Зацеп произведён. Двигатели выходят на максимал. Всё внимание теперь на руководителя катапульты, который контролирует подготовку к взлёту со своего рабочего места. Оно чем-то напоминает рубку руководителя визуальной посадки.

— Мы называем это «пузырь». Кажется, так это слово произносится? — громко сказал мне на ухо Алан, поправляя тёмные волосы, взлохмаченные ветром.

Красивым жестом техник показывает, что можно взлетать. Пилот из кабины салютует ему. Ещё мгновение… и вступает в работу катапульта. Моментально самолёт разгоняется до нужных 250 км/ч. Палуба погружается в белый пар от катапульты. Смотрю на носовую часть и вижу, как самолёт сходит с палубы и тут же отворачивает в сторону.

— Как вам? Разве такое есть на вашем «Леониде Брежневе»? — спросил Алан.

Зато у нас такого дыма нет. За пару десятков минут я наблюдал за множеством взлётов и посадок. У американцев, конечно, всё отлажено до секунды. И масштаб таких «разлётов» в разы больше наших. Нам ещё нужно дорабатывать.

Мы прошлись с ним по палубе. Он показал мне свой «Хорнет», на котором я встречал его в воздухе. Самолёт, как и все, подписан.

— У нас у каждого имя на борт истребителя нанесено. Вы себе такое можете позволить?

— У нас всё общее. Не привязываемся к конкретной машине, — ответил я.

Грей погладил самолёт и начал обходить его, разговаривая с ним. Во взгляде американца читалось восхищение этой машиной. Он, как я, относится к самолёту, как к живому.

— Не болей, дружище, — закончил Грей общение с Ф/А-18 и подошёл ко мне.

Как-то он уж слишком пристально смотрит мне в глаза. Что он пытается до меня донести, проводя экскурсию по кораблю?

— Не знаю, что за игру ты ведёшь, Сергей, но она для тебя кончится плохо.

— Я тебя не понимаю. Чего ты хочешь?

— Моих друзей всё равно вернут. Рано или поздно. А вот ты так и останешься гнить в тюрьме. Но я знаю, что ты лучший из пилотов, которых я когда-либо видел. И не притворяйся, что это не так, — взял меня Алан за локоть и завёл за самолёт, чтобы нас не видели проходящие мимо техники.

Мы встали позади сопел двигателей, и Грей продолжил.

— Ты же хочешь летать? Я тебе помогу. С твоими знаниями советской техники ты можешь получить работу в нашей фирме «Локхид».

То ли он специально представился, что работает испытателем, то ли это очередной развод.

— Зачем?

— Ты будешь одним из лучших. У тебя будут лучшие условия, почёт, уважение и деньги. Больше никаких казарм, общих душевых и некачественной одежды. И новый полёт! Выше, дальше и быстрее! — с придыханием говорил Алан, жестикулируя руками.

— А с чего ты решил, что этого не будет у меня дома? У меня огромный налёт…

— Да не будет у тебя больше ничего! Камера и забвение. Ты в плену, а не в гостях. Но можешь стать нашим агентом. Мы всё организуем. Тебе только нужно принять верное решение.

— И какое?

Простой советский лётчик им бы вряд ли был нужен. Как бы я ни упирался, а они знают, кто я такой и где работаю. Американцам нужны мои знания.

— Сотрудничество. Сначала выступишь перед телевидением с критикой советской власти. Она всё равно на тебя уже наплевала. Получишь политическое убежище. Затем гражданство. Жизнь наладится.

Какой-то бред несёт этот парень. И думает, что я в него поверю, насмотревшись на их службу на корабле. Ещё вчера мне обвинение в покушении на убийство предъявлял Мэлвин, а сегодня он меня в политические активисты запишет! Нашли дурака.

— Родиной не торгую, мистер Грей. А ваша показательная экскурсия меня утомила. Есть ещё что показать? — спросил я.

Грей проматерился на английском и начал ходить из стороны в сторону, сложив руки на груди.

— Я получаю в год, как у вас пилоты авиакрыла все вместе взятые. Это разве хорошее отношение правительства к вам? В чём смысл служить тем, кто тебя не ценит.

Есть, конечно, над чем подумать. В материальном плане в США наши оппоненты получают в разы больше. Это бесспорно. Но куда ему понять наши ценности, которых мы придерживаемся.

— Значит, ты служишь стране за деньги. Не за флаг. Тогда ты ничем не лучше наёмника.

— Своей стране я служу всегда, и она меня за это ценит. И не только она. Пошли, кое-что покажу, — ответил мне Грей.

Мы ушли с палубы и вернулись в лабиринты коридоров авианосца. В очередное помещение в непосредственной близости от полётной палубы мы зашли без стука.

— А вот класс предполётного брифинга, — показал мне следующее помещение Алан.

— Встать! — скомандовал один из присутствующих пилотов.

Вроде Алан Грей гражданский. В классе, как я посмотрю, присутствуют офицеры от лейтенанта младшего класса до лейтенанта-коммандера. Если переводить на наши звания — от младлея до майора. Значит, господин Грей только косит под гражданского. Только его примерный возраст не позволяет ему быть старше американского майора.

— Добрый день! Спасибо! — поблагодарил их Грей и все сели на свои места.

После этого присутствующие подняли на меня глаза. Что в них? Это и презрение, и удивление, и смех. Сразу понятно, что эти люди приверженцы политики своего государства. Согласно которой, Советский Союз — империя зла, а Америка — нация исключительная. Так что, иных взоров на себе, я не мог ожидать.

В классе нет особых отличий от нашего. Множество карт, которые ещё до нашего входа были завешены. Несколько пилотов, которые ведут подготовку, наверное не будут изучать район полётов. Подготовились к моему приходу, однозначно.

— Схемы захода на посадку, дополнительная информация про ваши самолёты и миниатюрные копии советских истребителей. Только нет среди них Су-27 и МиГ-29, — показывал мне Алан на плакаты над доской перед классом.

— Мда, странно. Думал, вы уже всё откопали, — ответил я.

— До последнего в командовании не ждали вас в Средиземном море.

— Ну вы не ждали, а мы припёрлись, — улыбнулся я.

Алан не сразу понял значения слова «припёрлись». Пришлось объяснить.

— Всё равно, все думали, откажетесь от втягивания в конфликт. Но я знал, что ваше присутствие неизбежно.

Какой проницательный! Алан внимательно посмотрел на меня, а затем откликнулся на зов одного из пилотов за спиной.

— Сэр, а чего этот «красный» тут делает? — кивнул лейтенант в мою сторону.

— Провожу экскурсию. Он наш коллега.

— Куда ему до нас, а тем более до вас, — отмахнулся ещё один парень с нашивкой лейтенанта-коммандера.

— Может, поделишься мнением о наших самолётах, а мы расскажем наши мысли о ваших? — протянул Грей мне модель «Хорнета», взятую у одного из пилотов.

— У вас прекрасная машина. Мы не нашли недостатков, — соврал я.

— Спасибо. Мы тоже ничего не нашли, — ответил Грей и убрал маленький Ф/А-18.

Собравшиеся в классе пилоты стали посмеиваться в мою сторону.

— Что-то не так, лейтенант? — спросил у одного из них Грей.

— Как он может что-то знать, если только начал службу. Мы уже имеем за плечами три месяца похода и пару десятков взлётов и посадок на палубу. Он не может называться нашим коллегой, — произнёс лейтенант, не вставая с места.

Грей улыбнулся, а потом взглянул на меня и наклонился к уху.

— И ты думаешь, мне неизвестно, кто самый результативный лётчик на советском авианосце? Сейчас я покажу тебе, как у нас уважают заслуги.

Алан прокашлялся и сделал шаг вперёд от доски.

— Лейтенант, вы чтите наши традиции?

— Конечно, сэр! — громко ответил тот.

— Все чтят традиции? — обратился к классу Грей.

— Да, — закивали все.

Смущает меня подобное начало выступления. Всё сложнее делать вид, что ничего не понимаю в словах Алана.

— Так вот, перед вами человек, совершивший более 100 посадок на палубу на самолёте с горизонтальным взлётом и посадкой, — указал он на меня.

Блин! Может они ещё цвет моих трусов знают, и что я жене в письмах пишу? Как так-то⁈ Даже количество посадок им известно.

В классе все притихли. Какую-то странную рекламу мне сделал Грей. Но слова, сказанные классу, он мне не перевёл. Пауза затягивалась.

Напыщенный вид пилотов вдруг сменился… уважительным взглядом. Сначала встал один лейтенант, потом и второй, за ним третий. А потом и все остальные. Что за очередное представление тут разыгрывают американцы? Или раз у них президент — бывший актёр, надо и всем силы попробовать в постановках?

— Видишь, Сергей. Мы уважаем достижения пилотов. Совершивший 100 и более посадок на палубу всегда удостаивается такой чести.

— О каких 100 посадках ты говоришь? Мы цифр таких не знаем ещё и в морской авиации, — улыбнулся я.

— Отпираться и обманывать меня можешь сколько угодно. Но не обманывай себя. Когда человек, совершивший столько посадок на палубу заходит в помещение, присутствующие независимо от звания должны встать. Подумай теперь, так ли тебя ценят в советской авиации?

Хорошая традиция. Не поспоришь. Но, думаю, достаточно уже на сегодня гулянок.

— Подумал.

— И что решил?

— Решил, что утомил ты меня своими предложениями. Веди обратно в камеру. Спать хочу, — ответил я, широко зевнув.

Алан расстроено покачал головой.

— А вот спать тебе ещё не скоро дадут, — ответил он, и мы пошли на выход из класса.

Всё это время пилоты не садились на свои места.

Глава 12

Середина марта, 1985 года. Авианосец «Карл Винсон», Средиземное море.

Скрипнула дверь, и я медленно поднимаю взгляд на вошедшего матроса.

— Как у вас дела? — прочитал по бумажке морпех.

— Нормально, а у вас? — спрашиваю я, но ответа нет.

Так же быстро уходит и закрывает за собой дверь. Свет включается, звуковое сопровождение тоже. И снова пытка.

Отсчёт времени вести с каждым днём всё сложнее. Каждый раз, возвращаясь в камеру после беседы с Мэлвином, я только и жду, когда в очередной раз вдохну воздуха вне этих четырёх стен.

Да что там! Я словно во временной петле. День за днём, час за часом, картина не меняется.

Открываешь глаза и перед тобой белые стены одиночной камеры. В динамиках проигрывается одна и та же мелодия, а воду и еду приносят всегда внезапно. И только тогда, когда я погружаюсь в сон.

Трудно понять, сколько мне позволяют отдохнуть. Для меня это время пролетает как один вдох и выдох.

Провожу рукой по щетине, пытаясь хоть как-то поддерживать функцию осязания. Она постепенно уходит, сопровождаясь тремором не только рук, но и ног.

— Жарко, — шепчу я про себя, еле разомкнув сухие губы.

Ломать эти ребята умеют. Всё как по своему пособию, которое будет раскрыто в нулевые годы. Мысленно я был готов к этому, а вот морально с последствиями таких пыток справляться тяжело.

Не хватает только включить тяжёлый рок. Видимо, Мэлвин решил, что на мне это направление музыки не сработает.

Пытаюсь встать с койки, но тяжесть головной боли слишком велика.

— Экономь силы. Экономь, — шепчу вслух.

Ещё немного и я точно начну разговаривать сам с собой. Придумаю себе друга в камере и буду ему анекдоты рассказывать.

Свет продолжает гореть. Откидываюсь назад и бьюсь об стену затылком. Должно быть больно, но голову просто отбросило от твёрдой поверхности, как мяч.

Вижу перед собой Веру. Она такая же красивая, как и в морозный вечер у подъезда. Тогда я отогнал от неё хулиганов. Сейчас бы не отказался бы объятий моей жены, и увидеть её огненный взгляд. Да и на мороз бы вышел с удовольствием.

— Серёжа, Серёжа, — говорит она и подходит ко мне ближе.

Мягко касается небритой щеки и… отвешивает пощёчину.

— Родин! Очнись, урод! — возвращает меня в реальность громкий голос Джорджа — помощника Мэлвина.

Открываю глаза и понимаю, что сижу в кабинете на допросе. Вот это меня вырубило! Я даже не помню, как меня сюда привели.

Только бы ничего не сказал лишнего, пока был в отрубе.

— Бледно выглядите, Родин, — сделал вывод Мэлвин.

— Не успел ещё загореть в камере, — ответил я, пытаясь сесть поудобнее на стуле.

Сделать это не так уж и просто. С недавних пор меня сажают на очень узкий стул. Тоже элемент воздействия, когда допрашиваемый сидит в неудобной позе.

— Спать хотите?

— Нет. На том свете отосплюсь.

— Хорошо. Подумали над нашим предложением? — спросил Мэлвин, демонстративно взяв кувшин с водой.

Он медленно поднял его и аккуратно нагнул. Я еле сдержался, чтобы не выхватить кувшин и не выпить его залпом.

— Напомните. У меня провалы в памяти.

— Тогда заново. Вы — Сергей Родин?

— Подтвердил.

— Вы — лётчик советских ВВС, — настойчиво проговаривал каждое слово Мэлвин.

— Пока всё верно, — ответил я, с трудом удерживая голову, чтобы она не наклонилась вперёд.

— 9 марта этого года, вы выполняли полёт в районе залива Сидра.

— Есть за мной такой грешок.

— Заметив экипажи двух американских самолётов «Хорнет» 6го флота США, осуществлявших полёт в полном соответствии с программой мирных военных учений, вы атаковали их. Затем ввиду отказа на борту вашего самолёта катапультировались и были подобраны нашим поисково-спасательным вертолётом. Всё верно?

— Нет.

Как же они любят подобные сказки сочинять! Ещё и учения назвали мирными. Если он так говорит, то значит, Рейган к нации не обращался. Удары по Ливии США не афишировали. И судя по всему, операция закончилась провалом.

Теперь им нужно «отмазаться». Как тут пройти мимо того факта, что схвачен советский лётчик. Надо выжать из этого всё.

— Что вас смущает?

— Ваши ошибочные сведения. Я никого не сбивал. А вот кто сбил меня, надо ещё обсудить. Как и то, на каком основании вы меня здесь удерживаете.

— Замолчите, Родин, — напрягся Джордж, сжав кулаки.

— А что⁈ Правда, глаза колит? — повернулся я к нему.

Так резко это сделал, что чуть шею не заклинило. Ох, как хочется им выговориться! Но надо беречь силы.

Мэлвин выпил залпом воду из стакана и громко поставил его на стол. По перепонкам такой звук здорово ударил.

— Тогда у меня нет другого выбора, как отправить вас на сушу, — покачал своей седой головой Мэл.

Он обещал это сделать уже давно. Видимо, и сейчас врёт.

— Кстати, а вы слышали, что умер господин Черненко? У Советского Союза новый руководитель — Михаил Горбачёв. Думаю, ему не нужны проблемы с вами. Он уже отдал приказ об отзыве авианосной группы «Леонида Брежнева». Вас тут оставили и забыли, господин Родин. Теперь предстанете перед судом в США.

История в этом плане не поменялась. Нет смысла Мэлвину врать о смерти Черненко и избрании Горбачёва. А вот вывод «Леонида Брежнева» вполне может быть дезинформацией. Рано ещё принимать такие решения новому генсеку.

— Чего же вы молчите? — спросил Джордж и тут же на него гневно посмотрел Мэлвин.

Кто ж так ломает всю игру, а⁈ Молодой коллега Мэла не выдержал и продемонстрировал, что от меня ждали реакции на эту информацию. Я должен был прямо сейчас сказать что-то вроде — «давайте поговорим» или «может порешаем».

Даже в таком предобморочном состоянии, я не поведусь на обещалки ЦРУ.

— Что я должен подписать?

— Признательные показания, — спокойно ответил Мэлвин.

— Давайте, — ответил я.

Джордж сильно удивился, но быстро взял со стола протокол и протянул мне. Почти всё в нём было написано на русском.

— Сил нет держать листок. Положите на стол и дайте воды.

Мэлвин сам налил мне стакан и протянул. В этом кувшине точно не отравлена вода, иначе бы Мэл налил себе из другого сосуда.

Дрожащей рукой я взял стакан и поднёс к губам. Один, второй глоток и внутри начало всё оживать. Жаль, что часть этой воды нужно будет использовать для другого.

— Ой! — воскликнул я и выронил стакан на стол.

Вода разлилась, промочив протокол, и растеклась по столешнице.

Джордж негодовал, а Мэлвин только усмехнулся. Его коллега продолжал кричать и что-то требовать от начальника.

— Дико извиняюсь, — ответил я, когда Джордж нагнулся ко мне и продолжал посыпать крепкими выражениями на английском.

— Русские не сдаются? — продолжал улыбаться Мэлвин, сложив руки на груди.

Я ничего ему не ответил. Он всё и так понял — ему меня не сломать. Добиться признания или перехода на американскую сторону у Мэла не получится.

— Кретин!

— Охрану позови, Джордж, — прервал возмущение коллеги Мэлвин. — Он свой выбор сделал.

Джордж открыл дверь и впустил морпехов. Надев наручники, они вывели меня из кабинета. Выпитая вода была совсем нелишней. Я даже немного приободрился. Хватит протянуть ещё какое-то время.

В камере обыденный порядок не изменился. Завели внутрь, сняли наручники и усадили на шконку. Только морпехи собирались выйти, как появилась медсестра.

— Не время осмотра, — встал у неё на пути матрос.

— Это необходимо. Он еле стоит на ногах. Сколько не спит этот человек? У него по внешним признакам началось обезвоживание, — запереживала блондинка.

— Сара, всё у этого русского в порядке. Идите в медблок, — начал выпроваживать её матрос, но медсестра оказалась с характером.

— Смирно! Как старший по званию, я приказываю вам отойти в сторону, — возмутилась девушка.

Матросы переглянулись и пропустили Сару в камеру. Она быстро вошла и села рядом.

— Вам нужно встать. Сможете? — спросила она, но я должен соблюдать легенду незнания английского.

Продолжил молчать. Тут Сара решила взять всё в свои нежные руки. Потянула меня и помогла встать.

Голова кружилась. Ноги подкашивались.

— Я помогу вам расстегнуться, — сказал медсестра и освободила меня от военной куртки.

Кто-то из матросов присвистнул от увиденного. Сара продолжала ощупывать мои рёбра, которые стали теперь ярко выражены. Слушала меня через фонендоскоп и аккуратно… поглаживала. Уж не «Стокгольмский синдром» подхватила блондинка?

В дверях появился Джордж.

— Сара, что ты делаешь? — возмутился он.

— Свою работу. Давление низкое. Ещё несколько таких дней и ему нужна будет помощь. Посмотри, как у него трясутся ноги, — сказала блондинка, усаживая меня на шконку.

Не теряя времени, я лёг и закрыл глаза. Громкий разговор был слышен отчётливо и сквозь сонливость.

— Он пленный. Завтра его уже здесь не будет. И прекрати строить из себя Мать Терезу, — огрызался Джордж.

— У себя в конторе будешь командовать. Дайте ему поспать!

— Спасибо, лейтенант. Вы свободны, — непринуждённо ответил Джордж.

Только дверь закрылась, как снова включился свет. В динамиках снова началось шипение и свист. С каждым часом становилось всё жарче.

Пульсируют виски. Невыносимо болит живот. Я не ел уже несколько дней. Ощущение, что будто желудок прилип к позвоночнику.

Пытаюсь как-то спрятать голову под курткой, но мне этого сделать не дают. Заходит охранник и отбирает её, оставляя меня в штанах. О сне приходится лишь мечтать.

Рассудок затуманен. Такое ощущение, что всё вокруг плывёт, а в голове отдаются звуковые удары. Первая мысль, что теперь я так остро ощущаю пульс.

Дверь в камеру открывается. Я поднял голову и увидел на пороге моего «старого знакомого». Господин Дейн собственной персоной с двумя какими-то парнями. Каждый из них с дубинкой и одет по гражданке.

Узнал их. Виделись с ними в комнате предполётного брифинга. Он привёл с собой молодёжь. Видимо решили «попрощаться» перед отправкой на сушу.

Сам Брейкер ступает медленно, но каждый шаг бьёт по мозгам. Как и удары чем-то тяжёлым по двери. Не думаю, что он зашёл спросить, как у меня дела.

— На меня смотри, урод, — схватил он меня за подбородок, когда я поднялся и сел на шконку.

— Сэр, он слишком слаб. Нас за это не погладят по голове, — сказал один из парней, что стояли на входе.

— Ты слушай меня, если хочешь продвинуться по службе!

— Да, сэр!

— Контора может делать что хочет с ним. Если я не могу ему отомстить в воздухе, то сделаю так, что он туда больше не поднимется. И пока его не увезли, я это сделаю, — резко ответил Дейн и выхватил у одного из подручных дубинку.

Всё понятно! Готовятся покалечить меня.

— Поднимайте его, — произнёс Дейн, закатывая рукава.

Сейчас бы и пришибить одного, а затем и второго. Вот один тянет руку, а второй ещё не подошёл, но силёнок у меня маловато.

Меня подхватили подмышки и стащили на пол. Ослабленные колени от соприкосновения с холодным полом пронзила боль, но мне помогли подняться на ноги.

Дейн размял руки и повернулся ко мне.

— Вот в таком положении, ты мне нравишься больше. Я никому не прощал унижения. Теперь готовься испытать своё, — сказал Брейкер.

Брейкер взял дубинку и начал размахивать передо мной. Потом залез в свой карман и достал оттуда… часы. Мои часы «Штурманские»! Этот потёртый кожаный ремешок я всегда узнаю. Единственное, что осталось у моего реципиента от отца. Думал, что они утонули.

— Ты крепкий. Жаль, что ты не понимаешь меня, — продолжал получать удовольствие Дейн.

Сердце забилось сильнее. Маленький размер камеры сузился. Будто я смотрю в бутылочное горлышко и вижу перед собой Дейна.

Дыхание участилось. Руки задрожали, но это был не тремор. Мышцы напряглись. Кажется, где-то внутри меня ещё был аварийный остаток энергии.

Никакой тактики, стратегии или холодного расчёта. В столь ограниченном пространстве камеры против трёх оппонентов надо только одно — бить.

— Оставлю себе часы, как трофей, — злобно улыбнулся Дейн и замахнулся дубинкой.

Удар ногой и американский суперпилот отлетел к стене. Пока двое оппонентов в ступоре, их хватка ослабла. Есть шанс.

Ударил в голову тому, что слева. Переключаюсь на правого и тоже прямой. Костяшки пальцев встречаются с его переносицей. Хруст, слюни, и громкий стон были его реакцией. Второй падает на шконку и не встаёт.

Возвращаюсь к первому и не даю оклематься. Удар справа, слева, и мощный апперкот. Хруста не почувствовал, зато зубы щёлкнули громко. Есть нокаут.

Дышать тяжело. Сердце вот-вот выпрыгнет из груди, а Дейн уже очухался. Бросается на меня с дубинкой. Ухожу влево и точно попадаю ему в висок. Он устоял и отмахнулся локтем.

Успеваю увернуться и бью правой. Потом левой и ещё раз правой. Финальный удар левой. Дейн медленно уходит в грогги и падает рядом со шконкой и ног подручного, который ощупывает окровавленный нос и боится встать. Мотает головой и что-то говорит в нос.

Опускаю руки. Сердце постепенно успокаивается, но дыхание по-прежнему прерывистое.

Только сейчас увидел, что дверь камеры слегка приоткрыта. Эмоции эти несколько секунд так били через край, что я не услышал ни единого звука из динамиков. Его нет, а в камере только всхлипывания парня со сломанным носом.

Дейн и второй подручный в полной отключке. На полу капли крови и чёрные полосы от ботинок.

Я подошёл к Брейкеру и залез в его карман. Достал часы. Ещё целые, но не ходят. Не заводил он их совсем.

— Лежи и не вставай, — тихо сказал я и вышел из камеры.

Бежать всё равно некуда. Просто хочется покинуть эту гнетущую атмосферу четырёх стен. К камере подбегают Мэлвин и Джордж. Видок запыхавшийся. За ними и Алан Грей.

— Идиоты! Вы чего натворили⁈ — вбежал в камеру Джордж.

— Что с ними? — спросил Мэлвин, не сводя с меня глаз.

— Живы. В нокауте.

Грей что-то начал шептать Мэлвину, но мне было всё равно. Я держусь из последних сил. Но даже в коридоре этого тюремного блока дышалось лучше, чем в камере.

Я прошёл мимо Мэла и Грея. Они меня проводили взглядом, но не остановили.

— И куда вы, мистер Родин? — спросил Мэлвин, когда я дошёл до выхода из блока.

— Вы как хотите, а мне домой надо. Душно тут у вас, — ответил я и опустился на пол.

Надев на руку часы, облокотился о стену и прикрыл на мгновение глаза.

Сон очень реальный. Опять я в воздухе и в кабине МиГ-29. Подо мной зелёные холмы, скалистые горы и впереди виден высокий белый крест. Где только такие православные святыни, я не знаю.

Солнце светит ярко. И вдруг тень, которая полностью накрывает самолёт. Поднимаю голову вверх и вижу силуэт противника. Ф/А-18 перестраивается влево и снижается. Я вижу того, кто в кабине американского истребителя. В солнечном свете, и я смог разглядеть красный шлем пилота.

Опять яркая вспышка, и что-то резиновое ползёт по руке. Белое и похожее на… руку.

— Мистер? Мистер? — зовёт меня женский голос.

Открываю глаза и вижу перед собой улыбающуюся Сару. Нет смысла гадать, где я.

— Вы можете встать, — показывала она жестом.

Наручников нет. К руке подведена капельница, а мочевой пузырь, кажется, взорвётся сейчас. Много в меня вкачали лекарства.

Рядом с дверью стоят два морпеха. В этот раз у них экипировка круче — выдали и автомат, и разгрузку, и каску надели. Настолько я страшный⁈

Я сел на койку, и Сара вышла из комнаты, чтобы позвать кого-то из коридора. Через несколько секунд появился Мэлвин.

— Спасибо, лейтенант. Дайте нам минуту, — сказал на английском Мэл, и Сара вместе с морпехами быстро вышла.

— Доброе утро! — поздоровался я, осматривая руки.

Костяшки побиты, но уже нет тремора. Голова не болит.

— Вечер. Сейчас 5 часов вечера по Ливийскому времени. Сегодня, 19 марта.

— Часы надо подвести, — сказал я и начал устанавливать время на «Штурманских».

Мэлвин прошёлся передо мной, заложив руки за спину.

— Вы готовы к перевозке? — спросил он.

— Зачем спрашивать у того, чьё мнение вам неинтересно? — задал я встречный вопрос.

Мэлвин кивнул и позвал морпехов. Меня проводили до гальюна, а потом снова заковали в наручники. Очередной поход по коридорам авианосца был несколько иным. Такое ощущение, что все куда-то запропастились.

— Вы команду на берег в увольнение отправили? — спросил я у Мэлвина, когда мы поднялись по лестнице на верхнюю палубу.

— Решили, что нам не нужны зрители, когда вас будут сажать в вертолёт до Мальты.

Странное решение. То экскурсию устроили по кораблю, то теперь скрывают от всех. Очередная провокация?

Минуту спустя мы вышли на взлётную палубу. Солнце постепенно скрывалось за горизонтом. Ветер продувал на сквозь, но я себя чувствовал гораздо лучше, чем в душной камере. По крайней мере, тут больше свободы.

Прямо сейчас на стартовую позицию вырулил вертолёт Си Хоук. Эти машины только недавно должны были появиться у флота США. Видимо, на земле будут встречать меня репортёры. Поэтому и новенький вертолёт подогнали, и меня в порядок привели.

— Идём, — крикнул Мэлвин, чьи седые волосы растрепались на ветру.

Он взял меня под руку и повёл к вертолёту. Морпехи не пошли следом.

— Есть ещё шанс передумать, Сергей Родин, — продолжал меня обрабатывать Мэлвин.

Мне кажется, я уже сам быстрее хочу попасть в тюрьму, чтобы не слышать больше предложений от этого ЦРУшника.

— Вам не помогли убеждения и пытки. Даже купить меня не получилось. Думаете, можете испугать американским правосудием? — усмехнулся я.

Мэлвин улыбнулся, продолжая медленно вести меня к вертолёту. Остановились в нескольких метрах, и оператор вертолёта открыл сдвижную дверь.

Сидящий на скамье человек спрыгнул на поверхность взлётной палубы и подошёл к нам. Вот уж сюрприз, так сюрприз.

— Как и договаривались, — сказал Мэлвин и вручил ключи от наручников Андрею Викторовичу Бурченко.

Глава 14

Приятная, но всё же, неожиданность. Морально я уже готовился оказаться в тюрьме или перед объективами камер репортёров. Так и представлял, что щёлкают вспышки, а какой-нибудь надоедливый журналист тычет в меня микрофоном с кучей вопросов. А потом на них же и отвечает.

Но тут передо мной Андрей Викторович. Вид уставший, волосы засалены, а на лице заметная щетина. Он медленно потянулся к моим рукам и вставил ключ в замок наручников.

— Неважно выглядите, Сергей. Как самочувствие? — спросил Бурченко, повернув ключ.

— Сносно. Бессонница замучила, — ответил я.

Бурченко снял с меня наручники и убрал в карман. Мы заняли места в вертолёте. Оператор закрыл сдвижную дверь, и мы приготовились взлетать.

Вертолёт начал медленно подниматься над палубой. Внутри начало всё вибрировать. Пара секунд и Си Хоук начал разгоняться, отвернув влево.

Бурченко со мной не разговаривал. Зато оператор вертолёта смотрел на меня очень внимательно. Только я встретился с ним взглядом, он отвёл глаза в сторону. При этом его рука соскользнула с рукоятки, за которую он держался.

— Боится нас? — спросил я, указав на парня.

— Возможно. По условию обмена экипажи вертолётов, которые перевозят пленных, летят без оружия.

— Значит, я всё же был в плену. И на кого же меня обменяли?

Бурченко вздохнул и, не сразу, но начал отвечать.

— Процесс был сложный. Вопрос пришлось выносить даже на встречу нового генерального секретаря и американского вице-президента.

Не думаю, что нужно выставлять напоказ, что мне известно о смерти Черненко. Бурченко сам рассказал мне об этом печальном событии.

— Теперь генеральный секретарь Михаил Сергеевич Горбачёв. У них и встреча была с американским вице-президентом. Решали ливийский вопрос, — продолжил рассказывать Андрей Викторович, смотря в окно.

— Решили?

— Отчасти. Хотя бы твой вопрос получилось решить. Им в Америке была небезразлична судьба своих сбитых пилотов. Так что, тебе повезло, — усмехнулся Бурченко.

— Выходит, моя судьба была безразлична?

Не радует молчание Андрея Викторовича. Чувствуется, что он не горит желанием вступать со мной в откровенную беседу.

— Не здесь, Сергей, — коротко ответил Бурченко.

Через час вертолёт начал снижать скорость и заходить на посадку. В окне уже можно разглядеть светотехнику «Леонида Брежнева». Небольшая тряска, касание палубы и первый в моей жизни полёт на американском вертолёте подходит к концу. Повторять его не очень хочется.

Оператор Си Хоука быстро открыл нам сдвижную дверь, впустив прохладный воздух. Выйдя из кабины, я сразу заметил большое количество человек рядом с надстройкой.

Кажется, что воздух на палубе «Леонида Брежнева» другой. Внутри ощущение, что дома, а вокруг тебя свои.

Несмотря на тёмное время суток, я разглядел идущих людей в моём направлении. Во главе Вольфрамович и Тимур.

Командир авиагруппы и его заместитель спешили ко мне первыми. Конкуренцию им составлял Морозов. Эти трое даже толкались друг с другом, чтобы встретиться первым со мной.

Только мы с Бурченко отошли от вертолёта, как он резво взлетел и взял курс в сторону своего корабля.

Шум ветра и волн нарушался топотом десятков ног. А запах дыма силовой установки корабля никогда ещё не был мне так приятен.

— Серёжа! Мой ученик! — крепко обнял меня Вольфрамович, но тут же сбавил обороты.

От таких объятий из меня чуть всё наружу не полезло. Если бы ел в последние дни хоть что-нибудь, точно вырвало бы.

— С возвращением! — кричали со всех сторон.

Морозов и Олег начали меня подхватывать под руки. Думали, что я настолько слаб, что не дойду до каюты.

Я не успевал пожимать всем руки и благодарить. На лицах лётчиков, техников и нескольких морских офицеров читалось, что они искренне рады моему возвращению. Значит, экипаж переживал и не прекращал поисков.

— А что за форма? В тюрьме такую дают? — ощупывал Олег Печка ткань одежды морпеха, в которой меня привезли.

— Ходил бы голым. Пускай завидуют! — улыбался Витя Тутонин.

— Там же девчата у них! Посмотрели бы на Сергеича и захотели бы русского, твёрдого, стоячего…

— Так, Борзов! Больше я тебе зарубежных фильмов на немецком языке не позволю смотреть. Нафантазировал тут! Все разошлись. Сергею Сергеевичу надо отдохнуть, — разогнал всех Вольфрамович.

Я парой слов обмолвился с Апакидзе. Затем быстро обнялся со своими коллегами по группе, и они оставили меня на палубе. Рядом со мной были Вольфрамович, Бурченко и… ещё два товарища, одетых в строгие костюмы.

Аккуратная причёска, отглаженные белые рубашки, суровое выражение лиц вкупе с оценивающими взглядами этих двух неизвестных людей говорят сами за себя.

— Тебя сейчас к доктору, а потом сразу в столовую. Не ел, сколько дней? — спросил у меня Ребров, продолжая меня поддерживать.

— Да я в порядке. Стою на ногах уверенно. Спасибо, — поблагодарил я Вольфрамовича.

— Брось ты уже геройствовать. Вид болезненный у тебя. Немедленно к доктору, а потом в столовую и… — сделал наказ Ребров.

— Гелий Вольфрамович, не торопитесь. К Родину есть вопросы, — перебил его Бурченко.

Ребров мог бы сдержаться, но он пришёл в ярость. Таким мне не доводилось его ещё видеть. Вольфрамович дёрнулся к Бурченко, намереваясь схватить того за галстук. Предвкушая драку, я остановил командира авиагруппы.

— Ничего, что я говорю, когда вы меня перебиваете, а?

— Всё в порядке. Вы можете идти, — снисходительно улыбнулся Бурченко.

Ребров приготовился уже сказать, «в каком направлении идти» самому Бурченко.

— Знаешь что, козёл…

— Выбирайте выражения, полковник! — возмутился один из незнакомцев.

Похоже, это он зря. Из уст Реброва вылетело не самое грубое оскорбление. Словарного запаса у Вольфрамовича хватит на всех.

— Выбрал! Ты прыщ в костюме, а рядом с тобой фурункул с мошонки потного скунса. Выдавились отсюда, пока я вас сам не удалил хирургическим вмешательством. Орудовать могу только правой и левой. Проводить операцию? — показал Ребров одному и второму по зажатой дуле.

Даже я офигел от такого! С другой стороны, что они могут сделать Реброву — командиру авиагруппы, которая держала в страхе всю авиацию 6го флота ВМС США.

Бурченко попросил коллег подождать его в кабинете. Каком, пока непонятно.

— И не удивлён, Андрей Викторович. Это, по-вашему, «поговорим не здесь»? — спросил я.

— Процедура стандартная. Она важнее…

— Важнее? Сидеть с вами и отвечать на вопросы из серии «без правильных ответов» важнее здоровья человека? Компас ценностей у вас сбился, — произнёс Ребров.

Я поблагодарил Вольфрамовича за тёплую встречу. Но и про Бурченко не забыл. Так вот, он «своих не бросает» и в обиду не даёт.

— Значит, сейчас меня обследует доктор. Потом я на ужин. Присоединяйтесь. Там и можем начать говорить. Коллег возьмёте, — сказал я, когда Ребров отошёл на несколько метров.

— Родин, ты усугубляешь.

— Что именно? Говорите прямо, а я тоже не останусь в долгу. И никакая хвалёная секретность вокруг группы «Куб» меня не остановит.

— Ответишь на вопросы моих коллег, и всё. Что тут сложного⁈ — возмутился Бурченко.

— Ничего. Просто я устал.

Осмотр доктора проходил быстро. Надо сказать, что я не получил увечий в плену. Побитые кулаки не в счёт. Больше всего меня беспокоит спина. Она не болит, и это удивляет.

— Спали на твёрдом? — спросил доктор, замеряя давление.

— Да. Шконку переоборудовать пришлось.

— Хорошо. Продолжайте и дальше. Скоро отправитесь домой и тогда сразу в санаторий.

При этих словах в душе потеплело. Может обойдётся всё, и никаких проблем с допуском к полётам не будет.

Доктор что-то записал в журнал и подошёл к шкафу с медикаментами.

— Мне ещё и таблетки какие-то выписываете? — спросил я.

Высокого роста медик повернулся ко мне и тяжело вздохнул. Что-то не так в его поведении.

— Сергей, я не первый год на кораблях хожу в походы. Служил на авианесущем крейсере «Новороссийск» и видел лётчиков после катапультирования. Многих вытаскивали из воды, когда они уже наглотались по самую макушку. Состояние шока, близкое к панике. А у вас не так. Слишком вы хорошо… выглядите.

Похоже, медик уже начал задавать вопросы, которые его попросили уточнить коллеги Бурченко.

— Я не помню момента, когда меня вытаскивали. Очнулся уже в наручниках на больничной койке.

Доктор задумчиво почесал затылок.

— У вас были проблемы со сном во время заключения?

Как бы ему ответить, чтоб не обидеть.

— Мне не давали спать. Ел и пил тоже не всегда.

Медик взял таблетки и вернулся на своё место за стол.

— Тогда вы феномен. Преодолеть такое эмоциональное напряжение крайне сложно. Думаю, вы понимаете, почему я это спросил, — сказал доктор и показал на ухо.

Что и требовалось доказать. Комитетчики начали работать сразу.

— Вот вам таблетки, — протянул мне две белых пластинки доктор.

— Объясните, для чего они.

— Конечно. Это от головы, а это для желудка. И смотрите не перепутайте.

Сложно это будет сделать. Пластинки-то одинаковые.

После небольшой порции еды, меня потянуло в гальюн. И всюду я наблюдал, как за мной пристально смотрит один из прибывших товарищей из Комитета.

Как только я пришёл в себя, отправился в указанный кабинет на третьем уровне надстройки. Здесь меня уже ждали.

Двое товарищей из Комитета уже просматривали какие-то бумаги, и пили чай с печеньем «Юбилейное».

— Сергей Сергеевич, присаживайтесь, — указал мне на стул невысокого роста человек с короткой стрижкой.

Второй был крупнее и в очках.

Бурченко здесь не было.

— Меня зовут Пётр. Это Фёдор. Обойдёмся без фамилий, — сказал короткостриженый.

— Да. Не возражаю.

— Собственно, нам поручено провести комплекс бесед. Обычная процедура. Много времени не займёт.

— А сегодняшняя беседа не единственная? — спросил я.

К столу справа подошёл второй комитетчик и снял очки.

— Конечно. Вы побывал в специфической ситуации. Плюс, работал по направлению нашего Комитета. Работа группы «Куб» закончена. Результат, прямо скажем, неоднозначный, — вступил в разговор парень, которого представили Фёдором.

Неужели, разговор будет не только про плен? Как-то не вяжется в голове.

— Сегодня вы нам сами расскажете как, и при каких обстоятельствах попали на американский авианосец, и что именно там происходило, — продолжил Фёдор.

— Само собой, если вы в состоянии. Мы не звери. Сейчас не те времена, когда бы вы автоматически признавались предателем, — сказал Пётр, отпив чай.

То ли задабривают, то ли и правда всё гладко складывается. Скрывать мне нечего, так что будем отвечать.

— Могу рассказать, пока ещё не сплю, — улыбнулся я и начал рассказ.

Много времени он не занял, поскольку мне много вопросов и не задавали. Пётр записывал что-то у себя в тетради, а Фёдор не сводил с меня глаз. Оно и понятно — смотрит за моим поведением и реакцией на вопросы.

Как только я закончил, Пётр сделал последний глоток и поставил пустой бокал на стол.

— Хорошо. На сегодня этого достаточно. Продолжим в следующий раз. У вас есть вопросы?

В вертолёте Бурченко обмолвился про американских лётчиков. Значит, меня не просто так отпустили.

— Да. Цена моего обмена? — спросил я.

Фёдор прокашлялся. Глупо было думать, что со мной так сразу поделятся этой информацией.

— Вас характеризуют, как очень грамотного и проницательного человека. Вы знаете, что я должен вам сейчас ответить, — сказал Пётр.

— Конечно. Для американцев лётчик-испытатель представляет особую ценность. Мне было понятно, что они знают, кто я. Использовать меня в роли заключённого и судить — слишком мелко. Они так могут пачками сажать наших граждан. Им нужны были знания и информация, которой я владею. Так что, они бы вряд ли просто так бы меня отдали.

Фёдор повернулся к Петру, пожал плечами и надел очки.

— Сначала предисловие. Американцы бьют себя в грудь и утверждают, что били дальнобойными ракетами по ливийским самолётам, которые опасно приблизились к их кораблям.

— Врут, — добавил Пётр к словам Фёдора.

— Конечно. Вам пришлось вступить в бой и атаковать истребители американцев. Как мы знаем из их претензий, вам удалось сбить два самолёта.

— Тут не врут, — снова добавил Пётр.

— На ваше несчастье, в это время ливийское ПВО решила атаковать неприятеля в заливе. Вы попали в самый эпицентр. Были сбиты, — произнёс Фёдор.

— Факт. А затем вам не повезло во второй раз. Когда в зону крушения вышли вертолёты ливийцев и наши Ка-27, то вас уже забрали. По ошибке или намеренно, сказать трудно. Склоняемся к первому варианту. Вы были ближе к району нахождения вертолёта Си Хоук американцев, — продолжил Пётр.

— Вас и обменяли на двух американских лётчиков. Как видите, обмен получился неравноценный, — сказал Фёдор.

В его голосе прозвучало некое сожаление. Специально это сделал, чтобы вывести меня на эмоции?

— Значит, не собирались меня менять. Так выходит?

Комитетчики переглянулись. Фёдор подошёл ко мне ближе и слегка нагнулся, оказавшись нос к носу.

— А зачем? Вас тут не было, разве не так?

Мда, Родин. Как будто ты этого не знал, когда соглашался на выполнение задания в составе группы «Куб».

— Из-за вас Министерству иностранных дел придётся теперь выкручиваться и решать проблему Ливии в кабинетах, — продолжил Пётр.

— Вот как! А чего ж тогда забрали меня от американцев?

— Мы и не собирались. Они сами предложили вас в обмен на двух своих лётчиков. Скажите спасибо руководству флота и лично главкому ВМФ, который настоял на том, чтобы вас забрать. Сказал, мол, мы своих не бросаем, — усмехнулся Фёдор.

Как же хочется сейчас встать и уйти. Я понимаю, что это часть работы сотрудников КГБ. Но цинизм зашкаливает.

И всё равно в голове не укладывается, что я был не нужен. Какая-то игра со мной ведётся.

— Вы свободны, товарищ Родин. Пока свободны, — надменно произнёс Пётр и подошёл к чайнику.

— Спасибо, что разрешили, — ответил я.

— А вам это всё кажется смешным?

— Нет. Мне всё это кажется странным. Не знаю, с чего вы решили, что наша работа здесь неоднозначна. Я знаю одно — 5я оперативная эскадра и группа «Куб» помогла защитить простых граждан Ливии. Не будь нас здесь, эту страну бы перепахали американские бомбы.

— Причём здесь это? Вы стали виновником возрастания международной напряжённости, когда решили нажать кнопку и сбить американцев. Думаете, что вы прикрывали товарища? Вы беспокоились только о себе. Ушли бы из зоны поражения ПВО и ничего бы не случилось, — сказал Пётр.

Ага! Понятно теперь, в чём дело. ПВО Ливии сработало не просто так. Им нужны были американцы. Мы же были приманкой.

А дальнобойные ракеты, выпущенные в нас, никто не смог предугадать.

— Сложись ещё раз такая ситуация, я бы сделал то же самое. И да, мы своих не бросаем. Честь имею! — ответил я и вышел из кабинета.

Смешанные чувства вызвал разговор. В очередной раз попался на удочку, что в какой-то точке мира нужна моя помощь. Знают же, что люди, подобные мне, никогда не поступятся гуманными соображениями.

Я вышел на палубу, чтобы подышать воздухом. Голова ещё была не в порядке. Режим сна нужно будет восстанавливать, как и нервную систему. Главное, что нет боли в спине и других видимых болячек.

Слева от меня на стартовой позиции начал запускаться Ка-27. Замигали бортовые аэронавигационные огни и начали раскручиваться винты соосной схемы.

За спиной послышались шаги, и я почувствовал запах табачного дыма. На взлётную палубу вышел Бурченко. Одет в песочный комбинезон, а в руках две сумки и сигарета.

— Неловкая ситуация, — сказал Андрей Викторович, поставив сумки.

— На время или насовсем нас покидаете?

— Насовсем. Отзывают в Москву. До схода на берег работаете с Петром и Фёдором. Они займутся подведением всех итогов.

Вот так! Не похоже, что Бурченко расстроен. Даже наоборот.

— Говорите это с плохо скрываемой радостью.

Андрей Викторович усмехнулся и затушил сигарету.

— Родин, вам не на что жаловаться. Вы остались живы, претензии к вам минимальны…

А ко мне ещё и претензии есть!

— Вот сейчас даже не обидно, — перебил я Бурченко.

— Я сказал минимальны. Значит, нет их. На вашу карьеру и карьеру ваших товарищей это влияние не окажет. Я позабочусь.

— Так же, как собирались меня вызволять из плена?

Бурченко помотал головой, взял сумки и пошёл к вертолёту. Конечно, не обязан он передо мной отчитываться.

— Помните наш разговор на Чистых прудах? Маленькую гальку помните?

— Такой экспромт разве забудешь.

— Я был прав. Маленькая галька разогнала весь 6й флот. А я теперь знаю лётчика, сбившего 9 самолётов противника, — улыбнулся Бурченко, махнул мне рукой и пошёл дальше.

Как он так считает, непонятно. Тут что в случае с посадками на палубу, что со сбитыми противниками, всей правды никогда не узнаешь.

Я спустился в ангар. Самолёты плотно стоят, закреплённые швартовкой. Несколько техников и инженеров ещё продолжают работать. Приветливо машут мне и поздравляют с возвращением. В самом углу на татами кто-то вовсю тренируется.

Удивительно, но это Олег и Коля. Отрабатывают удары по «лапам», меняясь друг с другом. Я подошёл ближе, и парни обратили на меня внимание.

— Серёга, иди отдыхай. Ты почти с того света вернулся, — сказал запыхавшийся Олег, пробивая очередной удар ногой по «лапе».

— Посижу и пойду, — ответил я, поклонился перед воображаемым входом в зал и присел на ящик рядом с татами.

— Как беседа? — спросил Коля, снимая лапы и вытирая пот с лица.

— Познавательная. Вас тоже гоняли?

— Ещё как. Меня прям в Ливии после посадки. Набросились так, что два дня пришлось ночевать в «шарике», — ответил Морозов.

— Когда дежурное звено в воздух подняли, вы уже были под обстрелом. Ребров с Борзовым, я с Ветровым взлетели первыми. Обнаружили в районе границы с Египтом только вертолёт американский и пару истребителей, — сказал Олег. — Мы с Ветровым Колю сопроводили, а Вольфрамыч и Борзов пошли тебя искать.

— Минут через 15 только сообщили, где нашли обломки «Хорнетов». И наши в это время обнаружили одного и второго пилота. Обломков МиГа не нашли, — добавил Коля.

Кажется, меня унесло слишком далеко от района полётов. Может, и в воде потеряв сознание, я дрейфовал на поплавках в сторону Египта.

— Бурченко вообще потерялся после того, как тебя сбили. Мы его только вчера увидели, когда эти Штепсель и Тарапунька приехали, — назвал Олег именами знаменитых клоунов Петра и Фёдора.

Парни закончили спарринг, и мы пошли в каюту. Техсостав сделал для меня большую доску, а коллеги оборудовали шконку. Ближайшее время буду спать только на твёрдой поверхности.

Только я лёг и коснулся подушки, моментально погрузился в сон. Сегодня он был спокойный. Перед глазами было синее небо. На такое можно было бы смотреть вечно, если бы не утреннее пробуждение.

В каюте заскрипели шконки, начали ворочаться Саня и Коля, а в бачок начала поступать вода.

— Эх, ещё несколько дней и будем в Крыму, — потянулся Морозов.

— Серёга, как на новом старом месте? — спросил Саня.

— Лучше, чем в камере.

— А как у них вообще всё устроено? Лучше, чем у нас? — спросил Коля.

— Как будто у него там была экскурсия, — сказал Саня, стравливая воздух с бачка.

Надо признать, что оснащение и обеспечение у американцев лучше нашего. Но это не значит, что у нас плохо. Просто там есть излишки.

— Выламываются много. И говорят всякую ерунду. Правда, есть чему и поучиться, но не очень многому, — ответил я.

В каюту постучались. Дверь открылась, и на пороге появился Витя Тутонин.

— Мужики, тут… в общем, нас всех на землю. Прямо сейчас.

— Кто сказал? — спросил Коля, спрыгивая на пол каюты.

— Двое наших старших. Говорят, закончилась наша командировка. Летим из Триполи домой.

Глава 15

Вещи мы собрали быстро. Сходили на завтрак и сидели в каюте в ожидании вызова на палубу.

Белевский разгонял тоску игрой сам с собой в шахматы. Морозов спал, периодически издавая протяжный храп. За это его шконка постоянно подвергалась удару ногой то от меня, то от Сани.

— Зачем такая срочность, Сергей? — спросил Белевский, делая ход ладьёй.

Я внимательно следил за тренировочным поединком Сани со своим альтер-эго. Пока белые фигуры выигрывают, но чёрные в хорошей позиции для гамбита.

— Не знаю. Предполагаю, что наша работа закончилась. Наше пребывание здесь перестало быть секретным, и нас решено вывезти, — сказал я, продолжая смотреть за перемещением фигур.

Пока Саня пытается сам себя переиграть, я уже нарисовал для себя пару комбинаций. Но лезть в игру не собираюсь.

— Это ты в рапорте так будешь писать. Скажи честно, Комитет заметает следы? — спросил Белевский, придвинув коня ближе к позициям белых фигур.

Саня задумался. Дальше ходить не хочет или не видит очевидной комбинации. Как и я, впрочем.

— Есть мысль, что меня не просто так сбили. Слишком уж всё явно шло к этому на протяжении всей командировки, — сказал я и сел напротив Белевского.

Как же раньше мне не было видно очевидного. Даже Бурченко намекал про маленькую гальку, способную распугать весь 6й флот. Только эта галька не должна была остаться целой.

— Поясни, — заинтересовался Белевский.

— Тут как на этой шахматной доске, — сказал я и обвёл рукой игровое поле. — Видишь, насколько большое численное преимущество сейчас у белых фигур. Примем их за американцев.

При этих словах я взял в руки чёрного ферзя.

— Это — группа «Куб». И она исполняет роль так называемой «матовой» жертвы, — произнёс я и поставил шах королю белых.

Но и ферзь теперь под ударом пешки. Белевский увёл короля. Так и было рассчитано.

— У группы «Куб» есть кавалерия в лице Комитета. Вот она, — показал я на коня и поставил уже им шах королю.

Несколько переходов с клетки на клетку и вот мы подобрались к кульминации.

— Пока неплохо. Уже четвёртый шах от чёрных. И что дальше?

Я сделал ход чёрным ферзём, отдав его на съедение. Саня понял, что королём он бить не может, поскольку попадёт под удар коня. Другая белая фигура просто заблокирует главной шахматной фигуре ход.

— Кажись, мат! — воскликнул Саня.

— Да. Как и в этой партии, нас просто отдали на съедение. У американцев неразбериха. Бурченко и компания получают мотив начать международный скандал. Ливия спасена.

— То есть, ты не должен был выжить?

— Нет. Это слишком цинично. Просто должен был катапультироваться, а потом в дело вступили бы дипломаты. Однако я попал к американцам на корабль, и переговоры приняли иной мотив. Кстати, для Андрея Викторовича это даже выгодно — я жив и здоров. Никаких жертв.

Белевский отклонился назад. Мне самому не хочется признавать очевидное, и винить КГБ тоже нельзя. Это их работа.

— Самое удивительное, Саша, что нам удалось малым составом и титаническими усилиями предотвратить катастрофу и без самопожертвования. А именно это и было заложено в операцию. Но это моё субъективное мнение отдельно взятого человека.

В дверь каюты постучались. К нам заглянул Витя и позвал нас.

— Вертолёты прилетели. Старшие говорят грузиться.

Вышли на взлётную палубу и сразу получили приятный сюрприз. Авиагруппа Реброва в полном составе выстроилась напротив своих самолётов. Наш техсостав уже начал прощаться с коллегами, давая им напутствие.

Два вертолёта Ми-8 и два Ка-27 уже были готовы запускаться, чтобы доставить нас в Триполи. Пётр и Фёдор, едва скрывая недовольство, стояли рядом с винтокрылыми машинами, держа руки сложенными на груди.

— Так, Родин! Думал улететь без прощального пенделя от своего комэска? — обнял меня Ребров, когда я подошёл к авиагруппе.

Разумеется, военные техники, инженеры и лётчики, с которыми столько всего мы прошли за это время, ценят наш труд. Объятий Борзова и Ветрова я тоже не избежал. Эти два гаврика меня чуть ли не на руках решили пронести.

— Всё-всё! Успокаиваемся. Вы себя только держите в узде. В воздухе не хулиганьте, — предупредил я парней.

— Спасибо вам, Сергей Сергеевич! Вы как ангел-хранитель нашего полка, — сказал Паша Ветров.

— Брось ты. У меня крыльев нет, — улыбнулся я.

— Есть. Они у вас вместо рук, — добавил Гера, и двое молодых ребят меня крепко обняли.

Приятно, когда тебя так оценивают. Главное — не зазнаваться.

Традиционное фото на память начали подготавливать, когда все уже обнялись. Единственной угрозой были замечания Петра и Фёдора. Но здесь сыграл свою роль авторитет ещё одного человека.

В тот момент, когда Ребров уже собирался снять ботинок и швырнуть им в одного из комитетчиков, появился вице-адмирал Седов с командиром корабля.

— Вольфрамович, надень быстро сандаль. Не позорь Советский Флот! — рыкнул на него Валентин Егорович.

— Есть! — выпрямляясь ответил Ребров и вернул ботинок на место.

Командующий эскадрой оглядел всех суровым взглядом. Седов за время похода при мне ни разу не улыбнулся. Глыба!

Пётр и Фёдор что-то начали говорить, но пронзительный взгляд Валентина Егоровича прервал их речь.

— В Москве будете решать, кому и что делать. Станция метро «Дзержинская» ваш адрес. А здесь флот! И будет по-нашему. Никто не помешает мне проводить боевых товарищей на сход.

Валентина Егоровича и командира корабля поставили в центр. Два счастливых владельца фотоаппаратов «Зенит» сделали несколько снимков и собрали с нас адреса, чтобы выслать потом по почте фото.

Вице-адмирал пожелал нам всего хорошего и убыл обратно в надстройку. Мы ещё несколько минут прощались, а потом медленно пошли к вертолётам. Нам показали на один из Ми-8, который уже начал запускаться. Не так уж и просто сажать этот вертолёт на палубу. Я всегда восхищался мастерством наших вертолётчиков.

— Счастливо, Сергей! До новых встреч, — попрощался со мной Апакидзе.

— Обязательно, — пожал я его крепкую руку. — Ну что Тимур. Корабль никого не забрал.

Апакидзе присел на колено и пару раз похлопал по поверхности палубы.

— Да. Уникальный корабль. Нам бы ещё парочку таких, — посмеялся Апакидзе и ушёл к подчинённым.

Бортовой техник вертолёта Ми-8 стоял рядом с винтокрылой машиной и показывал нам, куда присаживаться в грузовой кабине. Винты начали раскручиваться, отбрасывая потоки воздуха вниз. Около вертолёта ничего уже не услышишь.

Подойдя к стремянке, я занёс ногу, но в последний момент задумался.

— Что случилось? — спросил у меня бортовой техник.

Конечно, случилось! Я не помню, чтобы в эти годы Ми-8 выглядел именно так. Сдвижные двери на обе стороны, топливные баки расширенные, а в носовой части стоит локатор. Откуда локатор⁈

— А что за модификация вертолёта? — спросил я у бортового техника, казаха по национальности.

— МТВ-3. Мы не успеваем следить. Сейчас уже много модификаций выходит. К нам в Центр постоянно что-то новое приходит.

— Вы с Торжка? — спросил я.

— Конечно!

Не только в самолётной индустрии произошли изменения.

Я обернулся и ещё раз посмотрел на взлётную палубу. В душе воспоминания о многочисленных посадках и взлётах грели душу. На площадках, сложив консоли крыла, стояли Су-27К и МиГ-29К. Готовые к вылету по команде.

Техники из БЧ-6 рядом с самолётами, постоянно проверяют их состояние.

Взглянул на трамплин. Вижу, как он аккуратно покачивается на волнах. Корабль продолжает идти, разрезая воды Средиземного моря. И флаг Военно-морского флота Советского Союза всё так же гордо реет на гафеле.

— Колёса в воздух, — сказал я и залез в грузовую кабину, заняв место.

Бортовой техник заправил выпавший шнур от гарнитуры в карман, убрал стремянку и залез в грузовую кабину. Невысокого роста казах лихо хлопнул дверью и опустил защёлку слева.

— Всё хорошо? — крикнул бортовой техник, и я показал ему поднятый вверх большой палец.

В грузовой кабине послышался звук работы триммеров. Вертолёт медленно оторвался от палубы. Аккуратно наклонил нос вперёд и пошёл в разгон. Небольшая просадка по высоте, несущий винт слегка загудел, а потом снова начал работать с обычным свистом.

Я отклонился назад и встретился взглядом с Фёдором, который поправлял очки. Вид у него не очень довольный.

— Зачем спешка, товарищи? — спросил я, нагнувшись к представителям Коммитета.

— Указание пришло из Москвы. Только нужно было это сделать скрытно. А вы устроили цирк с прощаниями и фотографированием.

— Так это вам поручали обеспечить скрытность. Вот вы и занимайтесь этим. Или я не прав?

Пётр недовольно закатил глаза и отсел в конец кабины.

Через час мы приземлились на полосе в аэропорту Триполи. Совсем недавно мы отсюда вылетали на задание, а сейчас покидаем эти места.

Солнце здорово припекает, ветер со стороны залива несёт совсем немного прохлады. Фёдор показал нам на транспортный Ил-76 с ливийским зелёным флагом на киле.

Насколько я помню, в моём прошлом эти самолёты были уничтожены американцами во время атаки. Мы же это изменили.

У открытой входной двери я увидел того самого капитана ливийских ВВС Адена Назара. Он стоял в камуфлированной форме без знаков различия, рука перевязана и поддерживается косынкой через шею. Ходить ему тяжело. Видно, что болит спина и нога.

— Мерхаба, Аден, — поздоровался я с капитаном, когда мы всем составом подошли к нему.

— Доброго вам дня, друзья, — обрадовался он. — Я не мог не прийти.

Совсем не справились со скрытностью Пётр и Фёдор. Даже ливийцы знают, что мы улетаем.

— Вы отстояли вместе с нами Джамахирию. Мы удостоились чести назвать вас нашими братьями. Вас наградили большими орденами? — спросил капитан, намекая на вручённые нам ордена Мужества от имени Каддафи.

Но всё это секретно. Пусть таким и остаётся.

— Не понимаю, о чём ты, — улыбнулся я.

Аден всё понял и пожал каждому руку. Он пожелал нам удачи и медленно поковылял к машине, рядом с самолётом.

— Так! Ну а что у нас там в Москве ожидается? — спросил у меня Морозов, когда мы поднялись в самолёт.

— Днём плюс 5. Ночью около нуля. Давай одеваться, — ответил я, доставая куртку из сумки.

Перелёт из Ливии занял у нас сутки. Долетели только на следующий день до Циолковска.

Ил-76 заруливал на перрон, где уже собралось много людей. Вглядываясь в иллюминатор, я ищу глазами Веру. Ей должны были однозначно передать. Генерал Хреков такую бы информацию не утаил.

Только рампа открылась, как в грузовую кабину влетел прохладный воздух снаружи. Сразу ощущается, что это не Средиземное море.

Ступив на бетон родного аэродрома, я не смог сдержаться и прикоснулся к его влажной поверхности. Приятно оказаться дома.

Тут к нам начали двигаться встречающие. Кого-то уже начали зацеловывать родные и близкие. Кому-то Белкин и Самсонов пожимали руки и благодарили за работу. А я по-прежнему искал глазами жену.

И вот она, расталкивая каких-то дядей в тёмных куртках и кепках-аэродромках, семенящими шагами бежит ко мне. Пальто расстёгнуто, шапка слетела с головы, но это ей не мешает.

— Серёжка! — начала расцеловывать меня Вера, крепко прижимая к себе.

В такие моменты не нужно слов. Объятия и поцелуи говорят сами. В запаре, я даже не успел сбрить щетину. Не вспомнил я и о том, что мне не очень рекомендуется поднимать тяжёлое.

Но как я мог не покрутить жену, оторвав её от бетонки аэродрома. Встретившись в очередной раз с её огненными глазами, мы потянулись друг другу…

— Родин! Как живой! — прозвучал громкий голос за спиной.

Дядя Андрей как всегда вовремя! С ним вместе и Белла Георгиевна, которая всё так же цветёт и пахнет дорогими духами.

— Здравия желаю, товарищ генерал! — поздоровался я с ним, и Хреков крепко меня обнял.

— Родненький! Ох, и наслышан я о тебе! Как ты…

— Хорошо отработал в командировке. Мне об этом все говорили, — прервал я Андрея Константиновича.

А то он сейчас выдаст такое, что Вера на месте перекрасится в «пепельный» без краски для волос.

— Ну да! Короче, я тут слышал, что тебя…

— Дядя Андрей, всё потом. Давайте уже домой поедем, — прервала Хрекова Вера, и тут он не мог уже противостоять.

Ещё и Белла Георгиевна пригрозила Хрекову очередной диетой… безалкогольной.

Взяв сумки, я пошёл в направлении машины, на которую мне указал Андрей Константинович. Пройти мимо начальников я не мог. Нужно и им уделить внимание.

— С возвращением, Сергей! Всё знаем. Волновались и очень рады за вас, — приветствовал меня Меницкий.

С ним рядом Федотов и Белкин. Светятся от счастья, несмотря на свою статусность.

— Спасибо! — поблагодарил я, поглаживая по руке Веру.

Она и не думала от меня отходить.

— Вот что. Завтра идёте с Морозовым в отпуск. Месяц даём отдохнуть. Никакой работы и полётов. Дальше выходите, и будем думать. Материала вы привезли выше крыши! — принял решение Белкин и отпустил меня.

Прошли мы несколько метров, и меня позвал Морозов. Запыхавшись, он подбежал ко мне и начал трясти мою руку.

— Ты чего, Коль?

— Я ж тебе так спасибо и не сказал. Выручил. И вообще, ты лучший из нас, — сказал Морозов, приобнял меня за плечо и ушёл.

Вера была удивлена.

— Тебя Морозов поблагодарил? Расскажешь, что ты там с ним сделал? — спросила жена, поправляя воротник моей куртки.

— Ничего. Мы ж там карате занимались. Вот и зауважал.

— В жизни не поверю, что лётчики занимаются единоборствами. Врать ты не умеешь, Серёжа, — посмеялась Вера.

Эх, а стоило бы поверить!

Сев на заднее сиденье в машине, мы сразу начали получать указания от Хрекова.

— Так, в магазин. Сервелат «Финский», сыр Советский. Девоньки, вот вам денюжка, — протянул Андрей Константинович несколько купюр Белле Георгиевне.

— Дядя Андрей… — начала Вера.

Вот же генералу приспичило! Я как бы жену давно не видел. А тут он со своим застольем.

— Нет. Я сам в магазин схожу. Вы там уже салаты сделали. Огурчики ещё нарежьте и перцы фаршированные на огонь поставьте.

— Андрей Константинович! — повысил я голос, но Хреков ни в какую.

Он продолжал строить планы на застолье.

— Знаю, что ты не пьёшь. Ну, надо, Серёжка! Вот душа моя просит с тобой напиться сегодня…

Тут уже не выдержала Белла Георгиевна.

— Андрюша, — тоненьким голоском прервала она Хрекова, когда тот уже строил планы на коньяк и водку.

— Да, дорогая, — остановился он.

— Мы с тобой вдвоём в магазин сходим. И завтра посидим у детей. Вопросы? — настойчиво произнесла Белла, и у Хрекова аргументов против не нашлось.

Он скомандовал водителю отвезти Веру и меня к дому. Только служебная «Волга» остановилась у подъезда, как мы с женой очень быстро «десантировались».

Ещё быстрее мы добрались до квартиры. И совсем уж молниеносно стали раскидывать снятые вещи по квартире. Одним диваном мы в этот вечер не ограничились.

За окном стемнело. По телевизору идёт программа «Время» Я сижу в кресле с тарелкой наполненной доверху еды. Уставший, сытый и довольный.

— Серёжа, не знаю как ты, но, мне кажется, мы сломали диван, — сказала Вера, закутываясь в простынку.

— Новый купим. Есть же ещё у меня чеки, — ответил я, памятуя о сбережениях.

Пока мы обсуждали судьбу дивана, и что происходило в Циолковске, «исчезли» бутерброды со шпротами и половина тазика оливье.

Также быстро мы «приговорили» и винегрет.

В Циолковске активную деятельность развил заместитель Чубова и бывший зам Белкина товарищ Паклин Борис Николаевич.

— Лезет везде. Требует обо всех больших разработках лично ему докладывать. Зачем ему, никто не знает. Вот и строчим постоянно отчёты, — возмутилась Вера, наливая нам чай.

— Ладно, давай не будем о работе. Мне надо в госпиталь.

— А что случилось? У тебя что-то болит? — заволновалась Вера.

Сложно сейчас что-то будет сказать. Насколько вообще история с попаданием в плен просочилась в массы? Про катапультирование сказать можно, а вот об остальном следует умолчать.

Рассказал я Вере об аварии и приводнении. Следующие полчаса пришлось успокаивать и говорить, что всё хорошо.

— Ладно. Ты только к тёте Белле иди. Она тебя вылечит, — сказала Вера.

Вот насчёт тёти Беллы у меня есть опасения. Однако лучше неё я никого не знаю.

— Схожу, и поедем в отпуск. Тебя отпустят на работе? — спросил я.

— Куда они денутся⁈ Про тебя, Морозова и Олега Печку весь Циолковск говорит. Уважают! А я горжусь тобой, — ответила Вера и поцеловала меня.

В коридоре зазвонил телефон. На часах было достаточно поздно. Соблазн не брать большой, но это может быть и очень срочное дело.

— А ведь обещали меня не трогать, — проворчал я, встав с кресла и направляясь к телефону.

Подняв трубку, я услышал на другом конце провода Белкина.

— Знаю, что поздно. Но на пару дней отпуск придётся отложить.

— В чём дело?

— Чубов. Завтра к нему вместе с Морозовым. Олег Печка тоже пойдёт.

Глава 16

Завтрак превратился в сплошной инструктаж. Переживания Веры понять можно, но я уже давно спокойно переношу присутствие Чубова в моей жизни. Особенно когда его нет рядом и он где-то у себя в Министерстве.

— Серёжа, просто так он бы сам не вызвал. Что-то намечается серьёзное. Ты только будь спокоен, — сказала Вера, наливая себе из турки ароматный кофе.

Я утвердительно кивнул и продолжил медленно намазывать масло на печенье «Юбилейное». Ем уже четвёртое за утро. Потянуло меня на такую «экзотику».

— По мне видно, что я нервничаю?

— Ты всегда спокоен внешне. Что внутри у тебя, крайне сложно определить. Просто будь осторожен. Егора Алексеевича сейчас утвердили на должность министра. Его тесть, товарищ Русов, сподвижник генерального секретаря Горбачёва Михаила Сергеевича…

— Дорогая, я же не собираюсь ему морду бить⁈ Причины пока не было, — улыбнулся я.

— Надеюсь, не будет.

Чего она так переживает? Если бы что-то важное бы знала, точно сказала. Пока я сам не могу представить, зачем меня и моих товарищей к себе требует Чубов. Поразнюхать, что было в походе?

Через полчаса я стоял у подъезда. Служебный автомобиль «Волга» Белкина ждал меня у подъезда в назначенное время. Анатолий Ростиславович уже сидел на переднем сиденье, а Коля Морозов дремал на заднем.

— Доброе утро! — поздоровался я, расстёгивая куртку и присаживаясь в машину.

— Привет, Сергей! — ответил Белкин и протянул мне руку.

Генеральный конструктор сидел в тёмном пальто и своей любимой шляпе. В машине мог бы и не надевать её. Автомобиль тронулся с места, а Коля так и не проснулся, только смачно всхрапнул.

— Так сильно устал? — посмеялся я.

— Я его только утром отыскал. Возле подъезда поймал. Хорошо, что не пьяный был, — проворчал Белкин.

— Ваш звонок вчера и меня застал врасплох.

— Согласен. Наш Егор Алексеевич последнее время проводит совещания с невероятной периодичностью. Следует каким-то новым веяниям, о которых никто не знает.

К сожалению, скоро все узнают. Начнётся такая «перестройка», что не успеем следить за всеми изменениями. Хорошо, что Афган закончился, он высасывал из страны много ресурсов.

Ещё бы Чернобыль не случился. Но тут уж мои предостережения приведут к отправке меня не к хирургу, а к врачам другой специальности.

— Так что же случилось? — спросил я, намекая на причину вызова в Министерство.

— Говорю же — совещание. Мне сказал взять вас, а Самсонову, Олега Печку. Наверное, будем разбирать результаты вашей командировки.

— Тогда это будет не самое длительное совещание, — посмеялся я.

— Почему?

— Я ни о какой командировке не знаю.

Белкин тоже не выдержал и посмеялся. Я обратил внимание, что у него даже портфеля с собой нет. Значит, он тоже не рассчитывает на долгую беседу.

Подъехать к зданию Министерства было не так уж и просто. Рядом с домами 16 и 22 в Уланском переулке, где и находилось Министерство Авиационной промышленности, сейчас прокладывали Новокировский проспект. Пока ещё стройка не завершена и здесь много специализированной техники.

Фасад здания МинАвиапрома выглядел впечатляюще. Построено оно было ещё в 30е годы и тогда предназначалось для управления Метростроем. Об этом сейчас напоминают только постаменты, оставшиеся от статуй в честь первых метростроевцев.

Внутри главного здания всё как и во всех статусных учреждениях. Длинные и узкие коридоры, отделанные деревянными панелями. Двери кабинетов обиты уже «окаменевшим» дерматином. Работники Министерства быстро перемещаются по коридорам, шаркая по ещё довоенному дубовому паркету.

Девушки и женщины не торопясь перемещаются из кабинета в кабинет, стуча каблучками по вытертым полам.

На стенах можно увидеть памятные доски и плакаты, рассказывающие о людях и событиях, проходивших через «славные стены» Министерства авиационной промышленности СССР.

— Блин, есть хочу, — шепнул мне Морозов, когда мы прошли мимо одного из приоткрытых кабинетов.

Оттуда тянуло приятным запахом салата.

— Столовая в соседнем, 22 м доме, — сказал Белкин.

Морозов повеселел, но не смог сдержать широкий зевок.

Войдя в приёмную, мы встретились с представителями ещё двух конструкторских бюро.

— Рад вас видеть в добром здравии, Сергей Сергеевич, — поздоровался со мной генеральный конструктор КБ Сухого Самсонов.

— Как говорится, не дождётесь, — ответил я, чем вызвал ещё большую улыбку у Петра Михайловича.

Олега Печку и лётчиков КБ Яковлева мы поприветствовали дружескими объятиями. Хоть и виделись только вчера, но тяготы похода «Леонида Брежнева» сближают.

Парни, летавшие на Як-44, выглядели ещё более уставшими, чем Морозов. Ещё бы! Их налёт сравним с Афганским.

— Чего нас собрали? — спросил Олег.

— Хотят наградить. Не иначе! — твёрдо определился Морозов, присаживаясь на стул рядом со входом в кабинет Чубова.

— Ага! Дождёшься тут от них. Как предъявят сейчас за… поломки, — осёкся Олег, заметив мой серьёзный взгляд.

Думаю, что о потере и повреждениях техники Чубову известно. Вопрос в том, какую причину ему обозначили.

Не прошло и получаса, как из кабинета Егора Алексеевича начали выходить уставшие люди, размахивая платками и рабочими папками.

Совещание у них выдалось трудным, раз они все так вспотели.

— Вас ожидают, — вышла к нам рыженькая девушка в облегающей белой блузке и изумрудной юбке.

Лакированные туфли-лодочки поблёскивали в дневном свете, а яркий маникюр острых ногтей приятно сочетался с её смуглой кожей. Видно, что кастинг на роль секретаря Чубов проводил тщательно.

— Проходите, товарищи! Минуту перерыва и мы начнём, — молодцевато сказал Егор Алексеевич, когда наша делегация вошла в его кабинет.

Воздух внутри был спёртый. Так что приоткрытые окна были очень кстати. Пока мы рассаживались за столом, Чубов снял телефонную трубку и прислонил к уху.

— Катенька, дай команду, чтобы в столовой приготовили чай на десять персон. И ко мне в кабинет, — распорядился Егор и повесил трубку.

Ничего не изменилось в этом человеке. Такой подтянутый блондин с голубыми глазами, как и в первый день нашей с ним встречи.

— Так, всех приветствую! — громко объявил Чубов и начал поправлять рукава рубашки, которые были у него закатаны.

Егор присел на своё место и окинул всех своим острым взглядом завлекающего маньяка. По-другому назвать не получается, поскольку некоторые коллеги за столом стали отводить в сторону глаза. Не выдерживают давления.

— Сразу к делу. Прошу доложить мне о результатах проведённой работы на авианесущем крейсере «Леонид Брежнев».

Первым доложил предварительные результаты Самсонов, за ним Белкин. Оба говорили без бумажек и ограничились общими фразами. Заместитель генерального конструктора КБ Яковлева пришёл с более развёрнутым докладом, но тоже ничего дельного. Итоговых цифр по минимуму.

— Хорошо. Точнее, очень плохо, если не сказать ужасно. У вас времени не хватило подготовить более развёрнутый доклад, а⁈ Товарищи генеральные, так дело не пойдёт. Где статистика, цифры, итоги и предложения по дальнейшей работе? — холодным тоном произнёс Чубов и встал из-за стола.

Белкин и Самсонов выглядели спокойно. Кажется, они уже привыкли к подобному поведению.

— Егор Алексеевич, заключительные результаты были получены нами три дня назад. Анализ требует большего количества времени… — начал говорить Белкин, но Чубов его недослушал.

— Это было раньше. На самом верху требуют изменений, — кивнул Чубов в сторону портрета Горбачёва, висевшего на стене.

Тут началась речь Егора Алексеевича. В ней он заявил о необходимости революционных сдвигов.

— Переход к принципиально новым технологическим системам, к технике последних поколений, дающих наивысшую эффективность, — продолжал он своё выступление.

Я как будто слушаю выступление на каком-то пленуме. Много слов и пока ничего конкретного. Когда говорили генеральные конструкторы, там хоть были некоторые итоги. Здесь же лишь лозунги.

— Всем понятно? — завершил речь Егор и вернулся на место. — А теперь хочу послушать лётчиков. Что они мне скажут по итогам командировки.

Я посмотрел на Чубова, а потом на Морозова и Печку. Лётчики-яковлевцы только пожали плечами.

— Она завершена. Результаты вам озвучены, — спокойно ответил я.

— Вы же, Родин, были старшим всей группы. Поделитесь впечатлениями. И как вообще случилось, что были повреждены столько испытательных образцов? — злобно зыркнул на меня Чубов.

Если посчитать повреждённые машины, то их количество равняется… да мы все самолёты повредили. Даже Як-44 имели серьёзные отказы. Но в данном случае, мы выполняли специфическую задачу. Ещё и много материала дали инженерам для работы.

— Вопрос не ко мне.

— Да⁈ А кто же тогда будет отвечать? — продолжал давить Егор.

Не понимаю, зачем эту комедию разыгрывать. Будто он не знает, с кем мы работали. В Средиземном море решались вопросы гораздо более высокие, нежели сохранность техники.

— Могу только вам посоветовать обратиться на площадь Дзержинского, дом 2.

Чубов отклонился назад. Как-то он слишком явно хотел выведать у нас информацию.

— Я там уже был. И в Совете Министров был. Знаете, что мне там сказали?

Дурацкий вопрос. Будто мы в Сенатский дворец, где заседает Совет, на работу ходим.

— Мне сказали представить вас к награждению самим… — произнёс Чубов и указал назад.

Вновь в поле зрения попал портрет Горбачёва. Мне кажется, что ему уже икается от столь частого упоминания.

— Мы не против. А чем наградят? — «проснулся» Морозов.

Олег не сдержал улыбку, как и ещё пару человек. Коля — сама простота.

— Грамотой. От имени Верховного Совета. На большее вы не наработали. Все свободны. Белкин и Самсонов со своими лётчиками остаются.

В кабинет вошла Катенька и ещё два человека с подносами.

— Долго ходишь. Не до чая. Идите отсюда, — сказал Чубов.

Ну вот, даже чаю не попили! Я не очень расстроился, а вот Коля хотел перекусить.

— Есть хочу, Серый. Давай под шумок свалим, — предложил Морозов, пока «яковлевцы» медленно выходили из кабинета.

— Мы слишком заметны. Потерпи. На корабле же терпел, — ответил я.

— Там вариантов не было.

Чубов прикрыл окна и внимательно оглядел нас.

— Значит, ничего не расскажете, так? Думаете, мне неизвестно, что были стычки с американцами. Что после их ударов были повреждены два новых МиГ-29М на стоянках в Ливии. А что же вы мне не рассказываете, как повредили двигатель на МиГ-29К? Вашем любимом борту номер 311. Про Суховцев я промолчу. Там тоже хватает повреждений. Мне кто-нибудь ответит, в чём дело?

Вообще, Егор Алексеевич вёл себя достаточно спокойно. Голос холодный, спокойный. Эмоциям Чубов не поддавался. Правда с упорством идиота он пытается узнать то, что ему знать не положено.

— Егор Алексеевич, вам уже сказали, кто может ответить. Не забывайте, что наши лётчики связаны некими… обязательствами с известным всем Комитетом, — проговорил Белкин.

— И мы, и вы тоже, — поддержал его Самсонов.

— Прекрасно. Вы все тоже связаны обязательствами с нашим Министерством. А потому, подготовьте представление на своих лётчиков.

— Наградить грамотой можете и вы. Без представления, — заметил Самсонов.

— Это был сарказм, если вы не поняли. КБ Яковлева тоже поставлю подобную задачу. Думаю, орденов Октябрьской революции будет достаточно.

На лице Олега и Николая было расстройство. Морозов и вовсе скривился так, будто лимон съел.

Орден Октябрьской революции — высокая награда. Ниже, чем орден Ленина, конечно. Глупо было ожидать от «моего друга» Чубова чего-то большего. И правда, хорошо, что хоть грамотой не ограничился.

— Также ваши конструкторские бюро теперь должны быть готовы к важному правительственному заданию.

В кабинет постучались. Дверь открылась, и появился заместитель Чубова Борис Паклин. Раньше он был замом Белкина, но потом ушёл в Министерство. Тот ещё товарищ для наших фирм!

— Всем добрый день! Но привыкайте к словам «Бон Жюр»! — радостно заявил Паклин.

Странный какой-то намёк. Даже Чубову он не слишком понравился.

— Борис Николаевич будет возглавлять работу по подготовке к данному мероприятию. Мне нужно от вас по два лётчика, плюс резервные…

— Для чего? — спросил Белкин.

— Не перебивайте. Также нужно подготовить по два истребителя для демонстрационного показа. Это должны быть новые и самые последние модификации. Можете даже использовать Су-27К и МиГ-29К. Так же…

— Зачем эти демонстрационные показы? У нас сейчас много работы по исследованию данных после командировки. Плюс мы новые модификации разрабатываем. Зачем какие-то демонстрации сейчас? — перебил Егора Самсонов.

Дело говорят генеральные. Люди устали после командировки, а тут надо какие-то показухи устраивать.

— Я сказал, не перебивать меня, — твёрдо заявил Чубов. — Решение принято не мной, но я его предложил председателю Совета Министров.

Насколько я успел узнать, председатель — теперь товарищ Русов. Думаю, там не было больших споров по принятию данного решения. Вот только, что это за показ такой, что нужно одобрение «сверху»?

Тут я и вспомнил, как вошёл в кабинет товарищ Паклин. С каким приветствием он это сделал.

В кабинете зазвонил телефон.

— Борис Николаевич, доведите распоряжение Совета Министров, — сказал Чубов и снял трубку.

Пока он тихо выслушивал кого-то на другом конце провода, Паклин достал бумагу и начал водить пальцем.

— Тут много всего, но главное, что нам поставлена задача на участие в Международном авиакосмическом салоне в Париже. А именно в Ле-Бурже.

Вот это новость! Морозов аж присвистнул. Чубов повесил трубку и продолжил вместе с нами слушать Паклина. Как только он закончил, Егор Алексеевич снова взял слово.

— Борис Николаевич руководит подготовкой. Я — заместитель руководителя делегации в Париже. Возглавит её товарищ Русов. Срок готовности и предварительного показа — конец мая этого года. Есть вопросы?

— Да. У меня только два лётчика готовы на данную минуту. И то, основной показ я могу доверить только Родину. Он и Морозов убывают в отпуск, и это не обсуждается, — занял твёрдую позицию Белкин.

— У меня есть, но я бы тоже отправил Олега. Ему так же не мешает отдохнуть после длительной командировки, — снова поддержал коллегу Самсонов.

— Хорошо. Вы можете отдыхать столько, сколько нужно. Конец мая — крайний срок готовности. Это указание Совета Министров.

Здесь ничего не поделаешь. Приказ выпущен на высоком уровне, а Чубов не учёл возможности конструкторских бюро. Но время есть.

Ух! Если пустят в Париж, Вера обзавидуется. Хотя, может, и её удастся взять с собой.

И вновь звонок. Теперь это уже был не внутренний или городской телефон. Так громко может звонить аппарат связи с высокими лицами. Причём на телефоне даже нет дискового наборника.

— Слушаю, Чубов! Да. У меня. Уже распорядил… распорядился. Конечно, всё по высшему разряду! Понял, поздравлю. До свидания, — произнёс Чубов и повесил трубку.

Он пригладил волосы и встал со своего места. Медленно снял пиджак со стула, надел его и начал застёгивать.

— Звонил товарищ Русов. Я должен выполнить важное поручение председателя Совета Министров СССР, — заявил Егор Алексеевич и вышел в центр кабинета. — Я попрошу товарищей Родина, Морозова и Печка выйти сюда и встать в одну линию.

Это что за дела? Какой-то розыгрыш? Мы выполнили распоряжение Чубова и выровнялись перед ним.

Лицо Егора Алексеевича было серьёзным. Огненный взгляд слегка потух, но держался ариец статно. Первым Чубов подошёл ко мне и пожал руку. Причём это был нормальное мужское рукопожатие. Никакого желания сжать ладонь сильнее у Чубова не было.

— Я уполномочен, от имени председателя Совета Министров, поздравить вас, Сергей Сергеевич. Вы будете представлены к званию Героя Советского Союза!

Глава 17

В кабинете раздались аплодисменты. Форточка в окне распахнулась от порыва ветра. Егор Алексеевич пытался сохранять выправку. И тем не менее, глаза выдавали в нём разочарование.

Давно мне не приходилось так удивляться. Чубов, жмёт руку, да ещё и поздравляет меня с представлением к столь высокому званию! Мир перевернулся!

— Спасибо, Егор Алексеевич, — поблагодарил я.

— Поздравляю! От себя лично хочу сказать, что такое внимание к представителям авиационной промышленности дорогого стоит. Рад, что вы с нами, — буднично произнёс Егор Алексеевич.

Вроде всё хорошо сказал, но со словом «рад» переборщил. Не настолько он мне симпатизирует.

— Товарищ Морозов, уполномочен и вас тоже поздравить, — подошёл к Николаю Чубов и аналогично довёл до него радостную новость.

Затем поздравили и Олега Печку. Пока Чубов выполнял возложенные на него обязанности, у меня внутри всё замерло.

Не думал я, когда переступал порог военного училища, что мне придётся услышать слова о представлении к званию Героя Советского Союза. Да и не поэтому я пошёл в армию.

Я просто грезил небом, что зубы сводило. Я хотел служить своей Родине — той, что лучше всех на свете.

— Хотите, ещё что-то сказать? — отвлёк меня от мыслей Чубов.

— Нет.

— Прекрасно. Как только будет вызов на награждение, вам сообщат. Будьте готовы. Это очень важное мероприятие. Вручать будет сам… — в очередной раз Чубов показал на портрет Горбачёва.

Чрезмерно он уважителен к главе государства. Так преклоняется перед ним, что боится по имени и отчеству называть.

— Теперь прошу оставить нас. У меня разговор с вашим руководством. Можете подождать в приёмной. Там и чай уже принесли, — сказал Егор Алексеевич и пошёл на своё место, по пути снимая пиджак.

В приёмной и правда был накрыт мини-фуршет. Ароматные бутерброды с колбасой и сыром, говяжьим языком и красной икрой. Ваза с различными конфетами и несколько вариантов варенья.

Коля решил попробовать всё и уже через десять минут набил щёки под завязку.

— Ты бы хоть запивал, а то всё в сухомятку, — предложил я ему, попивая чай.

Морозов что-то произнёс, но рот был слишком набит.

— Пускай ест. Как тебе новость? — спросил у меня Олег.

— Смотря какую ты имеешь в виду.

— Про представление на Героя обсуждать нечего. Это здорово! А что думаешь про Ле Бурже?

Новость о возможной поездке во Францию очень понравилась. Вообще, побывать в Париже круто! А на таком форуме, где будет лучшая авиационная техника со всего мира, вдвойне интереснее.

— Идея хорошая. Только зачем это нам? Мы выходим на мировой рынок вооружения?

Олег чуть не пролил чай от неожиданности. Не такого ответа он ожидал.

— Интересная и неожиданная мысль. Действительно, зачем?

— Страны соцлагеря и так получат новые самолёты. Союзников вроде Ливии тоже не обделят. Поездка в Париж — это хорошо, но нас же не на экскурсию туда направляют.

— Бурченко? — тихо спросил Печка.

— Нереально. Ребятам с его ведомства что, не хватает работников в тех местах? Тут изменение политики государства. Ты же слышал, какие речи толкал Чубов?

Олег допил чай и поставил пустую чашку на стол.

— Вообще его не слушал. Все эти программные выступления нам с тобой неинтересны должны быть. Мы люди дела, а они «про поговорить», — улыбнулся Печка.

Кажется, Олег уже начинает замечать, как меняются руководители государства.

Двери открылись и в приёмную вышли Паклин, Белкин и Самсонов. Самым довольным был Борис Николаевич. Он подошёл к нам и поздравил с представлением.

— Рад за вас, но теперь о деле. Родин, очень жаль, что вы уходите в отпуск в такой момент. Много работы по подготовке, а вы будете отдыхать, — с лёгким наездом начал Паклин.

— Я как бы тоже в отпуск, — подал голос из кресла Морозов, потихоньку вставая.

Паклин злобно посмотрел на Белкина. Недовольно покрутив головой, Борис Николаевич что-то отметил у себя в блокноте.

— Пусть так, но впредь все вопросы по поводу будущей группы в Ле Бурже согласовывать со мной. Я должен знать состояние дел досконально, — пригрозил Паклин и вышел из приёмной.

Генеральные конструкторы решили не баловать себя чаем и поторопили нас покинуть здание. Морозов сказал, что он останется в Москве по «шкурным» делам, поэтому в Циолковск возвращались мы с Белкиным вдвоём.

Анатолий Ростиславович даже сел на заднее сиденье. Захотел со мной поговорить.

— Рад за тебя, Серёга. Ты ещё за корабль заслужил звёздочку. Но лучше поздно получить, чем совсем не получить, — посмеялся Белкин.

— Я ещё не получил. Могут передумать.

— Нет. Звонил ведь сам Русов, а значит, крайний срок — это май месяц. В канун Дня Победы. Сейчас новому руководству страны нужно себя показывать, — сказал Анатолий Ростиславович и, тяжело вздохнув, отвернулся к окну.

Нет оптимизма в глазах генерального конструктора. Белкин достал трубку, но табак в неё не забивал. Просто постукивал загубником по щеке.

— Анатолий Ростиславович, что-то случилось? На вас лица нет.

— Над нами нависли тучи, Сергей. В высоких кабинетах ходят разговоры о сокращении расходов на оборону. Мол, в экономике есть проблемы. Вот мы и едем во Францию, чтобы всем показать наши самолёты. Возможно, добьёмся заказов. Поэтому мне нужно, чтобы ты поехал обязательно.

— Почему? — спросил я.

— Ты молодой, умный, способный. Приятное лицо, которое отлично смотрится на рекламном плакате. Это не мои слова, а Паклина.

Ну из меня прям модель делают!

— Польщён. И вам я тоже нужен, как картинка?

— Нет. Ты пилотажник. Есть опыт представления машины.

— Но не самый удачный, — намекнул я про инцидент с показом МиГ-29М.

Тогда пришлось попотеть, чтобы посадить горящий самолёт. Но эта авария отбросила конструкторское бюро в вопросе модернизации МиГ-29 на несколько месяцев.

— Ты — спас машину. Это важно. В КБ сейчас опытнее тебя никого нет. Сагит ушёл космос покорять. Валерий Евгеньевич работает по другому направлению. Остались ты и Морозов. Третьего лётчика с вами в Ле Бурже не будет.

Понимаю обеспокоенность Белкина. Его сильно волнует моё здоровье. Наверняка у него есть просьба, чтобы я не ходил к врачам и не «светил» возможные проблемы со здоровьем.

— Хотите, чтобы я не ходил в госпиталь?

Анатолий Ростиславович молча пожал плечами.

— Вы понимаете, что под угрозой может быть моя жизнь? Лётная карьера? Сколько лётчиков забив на отдых и реабилитацию, потом заканчивали не только летать, но и нормально ходить?

— Я тебя не прошу идти против здравого смысла. Наоборот, восстанавливайся, несмотря на то что тебе будет говорить Паклин. Не иди на поводу. Даже если на кону будет стоять твоя работа в КБ. Будет у тебя новый полёт! Главное — береги себя, — сказал Белкин и похлопал водителя по плечу.

Машина замедлила ход. Водитель свернул к тротуару и припарковался. Недалеко был Кремль и набережная Москвы-Реки. Впереди можно было разглядеть Большой Москворецкий мост.

— Я прогуляюсь. Отвезёшь Родина и свободен, — сказал Белкин и пожал мне руку.

Анатолий Ростиславович вышел из машины, аккуратно захлопнув дверь. Медленно пошёл по тротуару, забивая табак в трубку.

— Устал генеральный. В Министерстве на него и на Самсонова постоянно наседают. Гляди ещё и уберут, — предположил водитель и поехал дальше.

Не хотелось бы. Приход на должность генерального конструктора в МиГ товарища Паклина, будет не самым хорошим вариантом развития событий.

В следующие несколько дней я только и делал, что отдыхал дома. Съездили с Верой во Владимирск. Проведали и бабушку, и тёщу, и даже Костю Бардина с его супругой. Она же, по совместительству, двоюродная сестра Веры.

Костян напомнил, что в следующем году круглая дата — 10 лет, как мы поступили в лётное училище. Не юбилей окончания, но собраться бы стоило. Тем более что Рыжов зовёт к себе в Белогорск. Он там уже и дом себе построил, и ещё детей нарожал.

Отдых был бы очень кстати. Вот только не всегда удавалось не просыпаться в холодном поту. Не прошли бесследно дни в американском заточении.

По возвращении в Циолковск, я совершил несколько поездок в Сокольники на обследование. Пока результаты были хорошие. Никаких отклонений.

Белла Георгиевна требовала ещё и ещё осмотров и анализов, а я уже устал ходить по кабинетам и смотреть в удивлённые лица врачей.

Тем не менее, внеочередное обследование мне нужно было пройти. Катапультирование, множество посадок на палубу, плен и интенсивные полёты требовали, чтобы к организму отнеслись соответствующе.

Массажи, иглоукалывание, сауна, всякие ультразвуки и просто прогулки в парке Сокольники под ручку с женой благотворно повлияли на общее состояние.

Всё же меня загнали на врачебно-лётную комиссию. Врачи были пройдены, анализы сданы, барокамеру отсидел. Оставалось зайти в кабинет председателя и получить вердикт.

В назначенное время я прибыл к кабинету, где доводят результаты освидетельствования.

— Вы сюда? — спросил у меня парень, пришедший на костылях и указывающий на дверь.

— Да. Могу пропустить.

— Я уже никуда не тороплюсь. Отлетался, — тяжело выдохнул парень и сел рядом.

— Катапультирование?

— Оно самое. Второе. После первого решил долго не восстанавливаться. Вот и результат. При повторном где «тонко», там и порвалось. Точнее сломалось, — расстроено произнёс мужчина.

— Вот и я так же. Отдохнул. Теперь в воздух хочу. Два месяца уже не летаю, — сказал я, пролистывая медицинскую книжку.

Парень посмотрел на меня и слегка улыбнулся.

— Всё бы отдал, чтоб в воздух подняться на МиГе или Сушке. Но думать надо было раньше. Теперь вот быстрее вертолёта мне не дадут пилотировать. Ты бы тоже не торопился. Ещё месяц выдержи, а потом постепенно возвращайся. Небо умеет ждать, — сказал парень и похлопал меня по плечу.

Дверь кабинета открылась. Вышла секретарь ВЛК и позвала меня.

— Спасибо за совет! — поблагодарил я парня и зашёл в кабинет.

Председатель ВЛК сидел во главе стола. По правую руку начальник отделения врачебно-лётной экспертизы и другие врачи. В том числе и Белла Георгиевна.

— Родин Сергей Сергеевич, 1959 года рождения. Лётчик-испытатель. Мы провели вам внеочередное ВЛК. И честно скажу, мнения разделились, — начал говорить председатель.

Его я видел впервые. Доверия его лицо у меня не вызывало. Слишком надменно он смотрел на меня. А в результаты обследований не заглядывал вовсе.

— Моё мнение — вам летать нельзя.

Вот это да! А ведь никаких проблем во время обследования не было.

— А что говорят результаты обследования? — спросил я.

— Вы здесь вопросов не задаёте. Могу отправить вас перепроходить комиссию! — грубо сказал председатель.

Чувствуется негатив с его стороны. К чему бы это?

— В следующий раз ваши болячки, которые мы выявили, вам встанут боком. Принимая во внимание, что вы у нас заслуженный человек и нужны ещё авиации, мы решили на них закрыть глаза.

— Это хорошо, что я заслуженный человек. Могу уточнить, в чём проблема с моим здоровьем? — снова спросил я.

— Нет, не можете! Я хочу увидеть результаты его рентгена. Где он, Белла Георгиевна? — повысил он голос на родственницу моей жены.

Зря он так. Тётя Белла одним взглядом может уделать этого мужичка, который очень нетактично себя ведёт.

Именно так она и посмотрела на него. Председатель немного начал ёрзать на стуле.

— Пожалуйста, Белла Георгиевна. Результаты рентгена товарища Родина.

— Конечно, — и она протянула ему бумаги.

При этом она медленно и картинно переложила ногу на ногу. Потрясающая женщина!

— Но здесь всё хорошо. Как это понимать? — спросил председатель у начальника моего отделения.

— А что вас расстроило? Родин — здоров. Или вы другое ожидали увидеть.

Председатель посмотрел на меня и слегка скривил губу.

— Другое… другое не хотел увидеть. Что ж, тогда по результатам…

Председатель зачитал заготовленный текст и объявил, что я годен к лётной работе без ограничений. Но у меня осадок остался.

— Радуйтесь, что всё так прошло, — бросил мне вслед председатель, когда я выходил из кабинета.

Только я повернулся, чтобы ответить ему, сверкнула глазами Белла Георгиевна. Так и читалось в её взгляде «не кипятись».

— Очень рад. Всего хорошего! — ответил я и вышел из кабинета.

Через несколько минут, меня к себе завела Белла. Даже она выглядела немного растерянно.

— Сергей, это была самая сложная комиссия в моей практике. Мне мужа легче было списывать, — сказал она.

Да уж! Списать Андрея Константиновича Хрекова надо было умудриться.

— В чём проблема? У меня есть косяки?

— В том-то и дело, что нет. Ты здоров. Да, есть искривления, которые у тебя были раньше. После первого катапультирования. Однако они не критичные.

А ведь раньше были! Белла чуть и не списала меня.

— Что теперь?

— Ты допущен к полётам, но за тобой контроль сверху. И это очень серьёзная проблема. Будь осторожен, поскольку кто-то очень сильно хочет списать тебя с лётной работы.

Намёк я понял. Осталось понять, кому это нужно.

Глава 18

Июнь, 1985 года, Москва.

Екатерининский зал сегодня заполнен больше, чем год назад во время вручения мне ордена Ленина. Подавляющее большинство — офицеры 5й оперативной эскадры, в составе которой мы несли службу во время боевого похода. В столь жаркое время года в помещении чувствуется дискомфорт, и многим приходится очень несладко.

— Не могли прям на корабле вручить. Я бы этого организатора сюда бы в парадной форме самого поставил, — возмущался Ребров, утирая вспотевший лоб платком.

В его белой парадной форме за номером 1, ему было очень жарко.

— Ещё и белые ботинки! А чего не белые тапочки⁈

Я посмотрел по сторонам. В зале людей в парадной морской форме подавляющее число. Изредка попадаются награждаемые в строгих костюмах.

— Товарищи, прошу всех построиться для награждения, — объявил кто-то из организаторов.

Момент награждения наступил так же внезапно, как и Коля Морозов на мою ногу при нашем перемещении по паркету зала.

— Серый, прости. Не сильно испачкал? — начал извиняться мой коллега, доставая из кармана смятый платок.

— Нормально всё. Подотрём. Ты мне лучше скажи, ты чего такой уставший опять? — спросил я, намекая покачивания Николая из стороны в сторону и круги глазами.

Праздничного амбре от Морозова не ощущается, но глаза у него расширены, а речь слегка размазанная.

— Ты бы знал, Серёга, где я вчера был, — с наслаждением закатил глаза Коля.

— Вернее будет сказать, у кого? — улыбнулся я.

— Ну ладно тебе! Рыженькая, стройная, и с такими… большими глазами.

— Зелёными? — уточнил Олег, который встал рядом с нами и оторвался от беседы с командиром корабля «Леонид Брежнев».

— Честно? Я не разглядел ещё.

Большие двери зала открылись и перед нами появились представители руководства партии, Совета Министров и сам генеральный секретарь.

Михаил Сергеевич разительно отличался от своего предшественника. Улыбчивый, активный и, даже его родимое пятно на голове смотрелось не врождённой патологией, а особой отметиной.

Не по себе, оттого что передо мной человек, которому, возможно, суждено будет сыграть главную роль в развале страны. Именно «возможно», поскольку история пошла несколько по другому сценарию.

— Товарищи, я рад вас приветствовать! Сегодня мы чествуем отважных сынов нашей Советской Родины… — начал Горбачёв свою речь с присущим ему «южным» говором.

Говорил много. Что-то по делу, а что-то совершенно не к месту. Рядом с ним и товарищ Русов. Серьёзный взгляд, аккуратно уложенные волосы и хорошая выправка. Где-то должен быть и отец нашего Егора Алексеевича, но его не видно.

— И сейчас, когда мы вступаем в новую эпоху преобразований, я убеждён, что все вопросы можно решить демократическим путём. Но мы всегда должны иметь сильную армию и мощный флот.

Раздались громкие аплодисменты. В строю кто-то даже похвалил Михаила Сергеевича за хорошо поставленную речь и смелые высказывания.

Началось награждение. Первым пригласили Саню Белевского. По алфавиту он первым шёл из тех, кого представили к званию Героя Советского Союза.

За ним пошли и остальные. Когда награду получил Олег, очередь дошла и до меня.

— Указом Президиума Верховного Совета СССР, за мужество и героизм, проявленные при испытаниях авиационной техники, звание Герой Советского Союза присвоить Родину Сергею Сергеевичу, лётчику-испытателю конструкторского бюро МиГ, — громко объявили в микрофон.

Громкие аплодисменты со всех сторон. Шёпот коллег со словами «молодец» и «лучший». Улыбающееся лицо генерального секретаря. А всё равно на душе не по себе.

— Поздравляю вас, Сергей Сергеевич, — жмёт мне руку Горбачёв и вешает на грудь награду.

Золотая пятиконечная звезда и красная прямоугольная колодка теперь прикреплена на мой синий пиджак. Высшая награда страны. Как представлю, сколько людей до меня получали звезду Героя и сколько удостаивались этого звания посмертно… От этого трепетно и волнительно.

— Служу Советскому Союзу!

Генеральный секретарь ещё раз пожимает мне руку и предлагает сказать пару слов. Конечно, он ждёт, что скажу спасибо руководству партии, семье или ещё какие-то заготовленные на этот счёт фразы.

Подхожу к микрофону. Фотографы со всех сторон щёлкают, делая фотографии с разных ракурсов. Операторы снимают на камеру, готовя материал к эфиру в новостях. Передо мной строй товарищей, с которыми мы прошли не одну морскую милю, а с кем-то и успели сражаться бок о бок в воздухе.

И кажется, что среди них стоят командир Томин, Ваня Швабрин и каждый из тех, кто отдал свою жизнь за светлое будущее. Их всех не перечислить, но я чувствую на себе их взгляд. Они смотрят, и они всё видят. Верят, что погибли не зря.

— Порой, мы с вами работаем здравому смыслу вопреки. И всегда наперекор преградам. Каждая наша награда — это героизм и труд сотен и тысяч людей. И делить её нужно с каждым, кто стоит в строю. Спасибо! Служу Советскому Союзу!

Раздались продолжительные и громкие аплодисменты. Горбачёв подошёл ко мне и ещё раз пожал руку, а следом за ним и Русов.

— Поздравляю! После торжественного вручения с вами будут говорить, — шепнул он мне на ухо и похлопал по плечу.

Вручение наград продолжалось ещё почти час. Ребров тоже был удостоен звезды Героя Советского Союза. Как и командиры кораблей, которые таранили американские боевые суда. Получили свои награды и командир «Леонида Брежнева», и командующий эскадрой. Возможно, мы бы увидели и товарища Бурченко, но его награждать будут в иной обстановке.

Всех, конечно, не могли пригласить в Екатерининский зал, но со слов Реброва, ордена и медали получили все.

— Ты за кого-то отдельно переживаешь? — улыбнулся Ребров, когда начался банкет, и мы отошли с ним в сторону.

— Гелий Вольфрамович, есть у вас в подчинении два архаровца, за которыми глаз да глаз нужен.

— Не произноси эти фамилии. Лётчики они, конечно, хорошие. Но у них такой пропеллер в заднице, что так и хочется их иногда приземлить отцовским лещом по этой самой… жопе!

В общем, опять что-то устроили Ветров и Борзов, но наград их лишать не стали. Каждому досталось по ордену «За службу Родине в Вооружённых Силах СССР». Естественно III степени.

Ко мне сзади подошёл Паклин.

— Родин, тебя вызывают, — грубо сказал Борис Николаевич, поправляя на груди у себя орден «Знак Почёта».

— Не меня, а вас. Сейчас подойду. Скажите куда, — ответил я, отпив сок из бокала.

— Ты меня не понял? Вызывает тебя министр, — прихватил он меня за локоть.

У Реброва даже глаза расширились от такой дерзости.

— Не ты, а вы, Борис Николаевич. Мне председатель Совета Министров сказал ждать вызова на разговор…

Тут за спиной Паклина показался и товарищ Русов с помощником. Это тот самый человек, что сопровождал когда-то в посольстве Анголы отца Чубова. Кажется, зовут Михаил.

— Сергей Сергеевич, нам с вами нужно пройтись, — сказал Григорий Михайлович.

Он подошёл к Реброву. Поздравил его, перекинулся несколькими фразами и потянул меня уже за собой. Паклин остался сзади и только искоса смотрел в мою сторону.

— Решил сам сходить к вам и проводить до генерального секретаря, — шепнул Русов.

— Важный разговор?

— А у нас не бывает простых. Дело касается вашего предстоящего участия в авиасалоне в Ле Бурже. Для нас это очень важно.

Об этом говорил и Белкин. В голосе председателя Совета Министров СССР чувствовалось повышенная серьёзность. С чего бы это он сам пошёл за мной, если мог бы прислать Михаила.

— Я могу узнать в чём важность? Ранее Советский Союз представлял только транспортные и пассажирские самолёты и вертолёты. Теперь и современные истребители, — сказал я.

Русов остановился и внимательно посмотрел на меня.

— Мне известно, что вы очень проницательный человек.

— Да? Мне льстит, что председатель Совета Министров знает такие подробности обо мне.

— Ну, мы же с вами в одном самолёте сидели. Бок о бок летали! Таких как вы единицы. Значит, вы понимаете, что неспроста мы начинаем… перестраиваться.

Русов внимательно на меня посмотрел. Его глаза так и пытались прожечь меня, чтобы я больше не задавал подобных вопросов.

Намёк мной был понят. Ещё в Ливии можно было догадаться о намерениях нашего государства продавать оружие и военную технику по самым выгодным ценам. Это дополнительный доход. А если так, значит, проблемы в экономике назревают.

— Сами понимаете, поддержка стран соцлагеря дёшево не обходится. А прекращать её мы не можем, — сказал Григорий Михайлович, и мы продолжили идти в направлении генерального секретаря.

Горбачёв активно давал интервью, рассказывал о будущем и, как-то уж вскользь говорил о сегодняшнем награждении. Будто бы стеснялся этого.

Рядом с ним стояли Морозов и Печка, а также Егор Алексеевич. У него на груди был орден Ленина. Насколько мне не изменяет память, второй в его карьере.

— Сергей Сергеевич, рад снова вас видеть. Как вам носить на груди звезду Героя? — спросил генеральный секретарь, увидев, как мы подошли с Русовым.

— Непривычно, если честно, — ответил я.

— Привыкните. Вы её заслужили. Однако вам предстоит очень ответственное задание во Франции.

Михаил Сергеевич разъяснял, насколько важно показать нашу открытость всему миру. Особенно не поддаваться на провокации.

Закончив этот «инструктаж», он удалился. Русов последовал за ним, оставив нас на Чубова и подоспевшего Паклина.

— Готовьтесь, товарищи. Через неделю мы убываем во Францию, — произнёс Егор Алексеевич и залпом допил шампанское.

При этом он протянул пустой бокал Морозову. Коля сначала не понял, что происходит. Жест товарища Чубова совсем его не красит. Да и вообще, смотрю я на него, а глаза у Егора Алексеевича косятся в стороны. Подвыпил, кажется!

— У меня есть, спасибо, — ответил ему Николай, подняв свой полный бокал.

— Замечательно, — прицокнул министр и ушёл от нас вместе с Паклиным.

— И нам с ними работать в Ле Бурже. Как у вас? Самолёты готовы? — спросил Олег.

Я ему рассказал, что сегодня наши инженеры и техники всё сделали и должны были уже загрузить самолёты в Ан-124. Этот огромный транспортный самолёт будет тоже представлен на авиационном форуме.

— Нам тоже дают один из таких бортов для перевозки. Здоровая машина!

— Ладно. Вздрогнули. Поздравляю, товарищи Герои Советского Союза! — радостно сказал Морозов, и мы чокнулись бокалами.

В назначенное время, мы были готовы к перелёту в Ле Бурже. Солнечная погода в Циолковске поднимала настроение, а ворчание Морозова нет.

— А чего это мы на «Руслане» летим? Вся делегация на «Илюше», а мы как челядь? — ругался он, когда мы грузили сумки на борт.

— Что тебе не нравится? В Ливии ты не возмущался, когда летали на Ил-76, — сказал я.

— Там он казался мне лимузином из западных фильмов. Здесь же можно зайти и потеряться!

— Ты чего переживаешь? — говорю провожающей меня жене и обнимаю её.

— Не знаю. Мне всегда неспокойно за тебя. Как командировка, так хоть у окна ставь кровать и выглядывай, когда приедешь.

— Мы ненадолго. Там авиасалон всего неделю продолжается. Сделаем показ и вернёмся.

Тут со спины подошёл «родственник». Он всегда любит появляться в такие моменты.

— Родины, хватит ныть! Первый раз что ли? — похлопал меня по плечу Хреков, поправляя солнцезащитные очки.

— Мы не ноем, дядя Андрей. Просто неспокойно. Ему уже и Героя дали, машину собрались покупать, а тут ехать. В Париж! И без меня!

— Так, Верунчик, спокойствие! Всё будет нормально. Сейчас Серёжка покажет французам наш МиГ и прилетит. Готов, Родин? — потряс меня генерал.

Да так, что Вера чуть не упала на каблуках.

— Андрей, ну не мешай детям. Ты им лучше про себя расскажи, — подошла Белла Георгиевна в небесно-голубом лёгком и коротком платье.

Стеснение точно не про неё. Весь аэродром внимание обратил, как она вышагивала по бетонке от бедра. Пока тётя Белла шла к нам, пару человек шеи себе чуть не свернули в стремлении посмотреть на фигуру сзади.

— А что такое? — спросил я.

Хреков начал переминаться с ноги на ногу, а Вера придерживала волосы, развивающиеся на ветру.

— Ну, говори уже. Всё равно узнают, — сказала Белла Георгиевна.

— Ладно. В общем, меня отправили на пенсионную должность.

— Да ерунду не говори! — возмутилась Белла.

— А что⁈ Меня и руководить ДОСААФ! Это ж надо так? — сказал Хреков.

Не знаю, чего возмущается Андрей Константинович. Это очень высокая должность. С его опытом руководства, у него всё должно получиться.

— Поздравляю! — сказала Вера.

Хреков объяснил, что теперь он возглавляет центральный комитет организации. Андрей Константинович уже наметил себе программу, чтобы ознакомиться с работой республиканских комитетов ДОСААФ.

— Короче, в штабе было проще. Сиди и указания раздавай. А тут за детей ответственность. Родин, прилетишь, будешь помогать.

— Ага! Со своими детьми сначала надо будет… — начала говорить Вера и тут же замолчала.

Внутри у меня всё напряглось. Супруга медленно повернулась ко мне. Развела руками и виновато опустила голову.

— Кажись, проговорилась, — улыбнулась она.

Глава 19

Такая новость перед отлётом слегка выбивает из колеи. Мне никто никогда не говорил, что я стану отцом'. Причём не крёстным, а самым настоящим.

Вот и не знаю, как отреагировать на новость. Хочется крепко обнять жену. А вдруг слишком сильно? Прикоснуться к животу, где уже живёт ребёнок. А если нельзя?

Осторожно прижал к себе жену, чувствуя прекрасный запах её духов. Сейчас даже керосин, которым пахнет аэродром Циолковска, не может перебить этот до боли знакомый аромат сирени.

— Да ты чё, Верунчик⁈ Вот это новость! Так, Родин, зачем тебе этот Париж сдался? У меня в машине есть дежурная полянка…

— Андрюша! — воскликнула Белла Георгиевна.

— Я немного, а Родин вообще не пьёт. Он рядом постоит. И вообще…

— Андрей Константинович, тише, — сказал я, не отпуская Веру.

— Теперь, Серёжа, тебе надо почаще быть дома, — сказала Белла.

Это точно! Меня теперь два человека ждать будут. Как представлю, что дома будет раздаваться детских смех, радостный визг от новой игрушки и тихий топот маленьких ножек, мурашки по коже бегут.

Ребёнок — это не только радость и счастье, но и ответственность.

— Серёга, время! — подошёл к нам Морозов.

— Ладно, бегите! Надеюсь, в этот раз точно ненадолго? — спросила Вера.

Я ей объяснил, что сроки авиасалона всегда жёстко регламентированы. Отклонений быть не может.

— Всё проводится в третью неделю июня. Сейчас подготовка, уточнение плана мероприятий, репетиции полётов. Затем и сама выставка.

— Что, даже на Эйфелеву башню не съездите посмотреть? — спросила Белла Георгиевна.

— Может и нет. Ле Бурже — пригород Парижа. В 12 километрах, если быть точным.

— Вот правильно! Серый, пошли. Уже командир «Руслана» нервничает. Он боится подойти к тебе, Герой Советского Союза и послать может, — начал тянуть меня Колян.

— А ты сказал, что могу? — улыбнулся я.

— Пришлось. Пусть боятся.

Я попрощался с Верой и семьёй Хрековых. Через несколько минут мы поднялись на верхнюю палубу Ан-124 и заняли места в кабине для сменного экипажа.

— Это лучше, чем на ящиках, — сказал Коля, разместившись сразу на двух креслах.

— Самолёт, конечно, огромный, — оценил я размеры «Руслана».

— Слушай, а чего ты так долго прощался? И Вера какая-то странная?

— Да, всё нормально. Радостную новость мне сказала.

Морозов обрадовался не меньше, чем Хреков. Выдержки у него хватило только до момента взлёта самолёта. Как и у остальных наших товарищей, летевших с нами на диванах кабины сменного экипажа.

Самолёт поднялся в воздух, и тут началось застолье. Выпить и закусить нашлось у всех. Инженеры, летевшие с нами, достали свои припасы, а хмурый представитель МинАвиапрома выставил настоящий «Ереван».

— Панкратыч, ты ж его на презент хотел оставить? — спросили у него коллеги.

— Вот ещё! Это я жене так сказал, а то отобрать хотела. Чтоб я, потомственный терской казак, Эривань французу отдал⁈

— Всё-всё! Ладно, Сергей, давай за богатыря или богатыршу! — поднял металлическую рюмку Морозов.

Хорошо, что контролировать нас некому. Да и кабина экипажа отделена от нашей и имеет раздельную герметизацию.

Через несколько часов наш самолёт совершил посадку в Ле Бурже. Выйдя из самолёта, сразу понятно, что ты не дома. Как-то уж слишком много порядка.

И трава ровно подстрижена, и масляных пятен на бетонной поверхности нет, и весь технический персонал одет с иголочки. На флагштоках развиваются государственные флаги. Ищу советское знамя и нахожу его… рядом с американским. По каким критериям размещали, непонятно.

Солнце припекает лицо и руки. Рядом со мной встал Николай, возмущаясь по поводу отсутствия встречающих.

— Это Франция? А чем от Циолковска отличается? — спросил он.

— Ничем. Флагов только побольше и самолёты не наши, — ответил я, показывая на стоянку техники рядом с главным терминалом аэропорта.

Уже вовсю на лётном поле идёт работа к установке трибун и ограждений. Можно заметить, как для наземной экспозиции закатывают на стоянку истребитель «Торнадо» и палубный истребитель вертикального взлёта «Си Харриер».

Количество ангаров и павильонов я даже посчитать не смог. Пока нигде не видно американской техники. Думаю, что Ф/А-18 как раз в одном из ангаров.

Не прошло и нескольких минут, как к нам подъехали два автобуса и столько же минивэнов. На каждом надписи о принадлежности к аэропорту Ле Бурже. Встречающие объяснили, что два минивэна в нашем распоряжении. Из автобусов вышли наши начальники, прибывшие ранее.

Пока Олег Печка и второй лётчик с фирмы Сухого получали инструкции от Самсонова, мне и Морозову проводил инструктаж генеральный конструктор МиГа Белкин.

— Размещаетесь и отдыхайте. Завтра подъём в 6.30. В 8.00 завтрак и сюда. Обсудим ещё раз лётную программу с организаторами и договоримся о репетиции.

— А нам разве не нужно представлять самолёты? — спросил Морозов.

— Нет. На это есть официальные лица, представители Министерства…

— Ага, ясно! — возмущённо сказал Коля.

— Ты чего? — спросил я, подтолкнув Морозова в плечо.

— Как это понимать⁈ Мы будем в кабине потеть, а кто-то перед камерами светиться? Я английский учил, чтобы тут только летать?

Кажется, Николай вообще не понимает, как проводятся авиационные форумы.

— Слушай, мы с тобой лётчики. Наша работа — летать. Или ты хочешь стоять рядом с самолётом весь день на жаре и рекламировать его?

— Почему бы и нет, — фыркнул Коля.

Я посмотрел на Белкина. Тот только пожал плечами. Договорились, что Морозова возьмут на первый день работы авиасалона. Чтобы он тоже участвовал в наземной презентации МиГа. Не доходит через голову, дойдёт через ноги.

— Это ваш переводчик — Кирилл. Будет везде с вами, — представил нам парня Анатолий Ростиславович.

Кирилл был невысокого роста, в очках и с аккуратной стрижкой. Телосложение нетипичное для простого переводчика. Бросилась в глаза кривая носовая перегородка, которая выдаёт в нём явно не ботаника. Скорее всего, обыкновенный «посольский работник» в офицерском звании.

Как только все дела на лётном поле были утрясены, нас повезли в отель. Со слов Белкина, я понял, что в отношении размещения инженерного состава и лётчиков, было решено не экономить.

— Не пять звёзд, как у министров, но тоже можно жить, — объяснил нам переводчик, когда мы подъехали к небольшой гостинице.

Всё очень даже красиво. Напоминает частную гостиницу из моего прошлого. Два трёхэтажных здания со столовой на цокольном уровне. Изумрудная лужайка перед входом, в центре которой фонтан в виде биплана. Сразу видно, что здесь ценят авиацию.

В фойе к нам подбежали две барышни и предложили на выбор чай или кофе. Морозов обделить вниманием женщин не мог. Попросил и то и другое.

— Кирилл, а ты давно здесь? Или с руководством прилетел? — спросил Морозов, сидя в мягком кресле и попивая из маленькой белой чашки кофе.

— Достаточно давно, чтобы знать все местные законы, — улыбнулся он.

— И какие же они?

Наш переводчик вздохнул, снял очки и убрал их в нагрудный карман своей белой рубашки. Олег и его товарищ тоже приготовились слушать. Кирилл же выглядел серьёзным в эту минуту.

— Давайте сразу к делу. Вы в другом государстве. Представляете Советский Союз. Его лицо, так сказать. Моя вам рекомендация — плохую его сторону не показывайте. А лучше вообще никуда не ходите. Кроме рабочих встреч на аэродроме. Надеюсь, вы меня понимаете, — сказал Кирилл и отклонился назад.

Не стал с нами играть. Сразу выложил на стол все карты.

— Просьба есть. Надеюсь, люди вашего положения её выполнить могут, — произнёс я.

— Смотря, что вам нужно, товарищ Родин.

— Раз мы здесь представляем Советский Союз, мы должны и выглядеть соответственно. По плану подготовки у нас каждый день физическая подготовка. Так уж повелось.

— Да, я знаю. Вы испытываете на себе большие перегрузки. Никаких проблем — в гостинице есть тренажёрный зал.

Я покачал головой.

— Мы не качки. На Олега не смотрите он от природы такой, — улыбнулся я.

Печка шутку оценил, напрягая мощные бицепсы.

— Бегать, можно — это не проблема. Район здесь тихий…

— А костюмы? У нас с собой только треники, боюсь будем выделяться из общей массы населения Ле Бурже.

Кирилл задумался. К нам подошла девушка с ресепшена и протянула ключи от комнат.

— Мерси! — поблагодарил её наш переводчик и забрал их. — Я подумаю, что можно сделать. Странно, что авиационное руководство не позаботилось об этом. Всё же, во время авиасалона тоже идёт соревнование между странами, а от сборных Советского Союза требуют побед.

Утром я был удивлён, когда в 6.40 к нам в комнату постучались.

— Доброе утро! Как и обещал, ваш вопрос был решён, — поздоровался Кирилл и протянул две большие целлофановые упаковки.

Это были спортивные костюмы алого цвета, которые в те годы можно было увидеть на спортсменах сборной СССР. Фирменный знак трилистника на левой стороне груди говорил о высоком качестве формы.

— Быстро! Спасибо! — поблагодарил я.

— Не стоит. Вопрос решили совместно с руководством ваших конструкторских бюро. Валерий Евгеньевич Меницкий имеет некие связи в спортивном мире. Это его заслуга. Я лишь организовал доставку. Жду вас внизу, — сказал Кирилл и ушёл к себе в комнату.

Костюмы добротные. А ещё и новые кроссовки, о которых большинству жителей Союза можно было только мечтать. Вот так Валерий Евгеньевич! И на расстоянии сумел поддержать.

После утренней зарядки и завтрака, мы отправились на аэродром. Техсостав уже подготовил машины к облёту. Я и Коля получили добро на вылет и повторяли программу «пешим по лётному».

— Бочка. Раз, два, три и набор. Вывожу на «колокол», — проговаривал я весь комплекс.

Не касался цифр и параметров выполнения. Все они в голове уже давно сидят. Все движения доведены до автоматизма.

— Набор 1500. Скорость 0. Падаю на хвост, пикирую и разгон. Проход, выпуск ловушек и на посадку, — закончил я.

— А отстрел нам разрешают? — спросил Морозов, застёгивающий светлый комбинезон с гербом страны и нашивкой с его именем.

— Мы программу предоставили. Ничего из неё не вычеркнули, — сказал я.

Тут к нам подъехал минивэн. Белкин вылез из машины и быстрым шагом пошёл в нашу сторону. Его пиджак был расстёгнут, а не закреплённый заколкой галстук, ветром был закинут на плечо. Вид у него был встревоженный.

— Готовы? А теперь слушайте изменения, — сказал Анатолий Ростиславович и стал рассказывать.

Отстрел ловушек нам был запрещён, поскольку наши изделия не прошли какую-то проверку. Манёвры, которые мы должны были показывать на предельно малой высоте, решено было поднять выше. Всё это сразу снижало качество и зрелищность выступления.

— И главное — никаких «колоколов» и «кобр».

Надо было видеть широко раскрытые глаза Морозова. А за спиной в нескольких метрах стояли лётчики КБ Сухого, которым то же самое сказал Самсонов в эту же секунду.

— Какого Наполеона они тут устроили? Что за беспредел? — ругался Олег.

У меня такая постановка вопроса и решение организаторов никакого удивления не вызвали.

— Чему ты удивляешься? — спросил я у Морозова.

— Как чему⁈ Мы сейчас и миру открылись, и навстречу Западу шагнули, а тут такое! — возмущался Николай.

Вот и первые сигналы того, в какую бездну могут привести страну решения наших руководителей. Даже в такой мелочи и всё равно нас задвигают на Западе.

— А при чём тут Запад? Руководство делегации пошло на поводу у организаторов. Они попросили соблюсти непонятные меры безопасности, а за это у нашей техники выставка будет в центральном павильоне, — махнул рукой Белкин.

Значит, не во всём надо винить организаторов. Но просто так нас в центральный павильон всё равно бы не пустили.

— Кто должен был быть в этом павильоне? — спросил я.

— Локхид, Бритиш Аэроспэйс и Макдонелл, — развёл руками Анатолий Ростиславович назвав зарубежные авиафирмы.

— То есть, организаторы не против нашей программы? — уточнил я.

— Конечно. Паклин и остальные руководители о чём-то беседовали с американцами. А потом родилось вот это решение.

Тогда всё очевидно. Американцы предложили поменяться местами. Следовательно сдвинут и наше время авиационного показа.

— Зачем упрощать? Времени достаточно на показе, — спросил Морозов.

— Нам дадут другой номер для выступления. Не самый хороший. Соответственно, там и времени на полёт меньше. Американцы готовы пожертвовать хорошими местами на наземной экспозиции, но не готовы конкурировать с нами в воздушном показе, — предположил я и Белкин согласился.

Наши шансы на определённый триумф в Ле Бурже значительно упадут. Надо думать, как исправлять положение.

— А кто принимал решение? — спросил я.

— Паклин и ещё пару человек, которые вели разговор с американцами, — сказал Белкин.

Морозов уже начал что-то вычёркивать из записей в планшете.

— Да не торопись, — забрал я у него карандаш и снова повернулся к Белкину. — То есть, пока всё на словах? Решение ведь должен принять руководитель делегации.

— Верно. Это председатель ВПК, но зачем тебе это. Думаешь, он нас выслушает?

— Другого варианта нет. Если не успеем отговорить его, то мы сильно уступим на показе американцам и французам.

— Это сложно, Сергей, — ответил мне Белкин.

— Почему?

— Государственную комиссию Совета Министров СССР по военно-промышленным вопросам возглавляет Чубов.

Глава 20

Доказать Чубову, что он не прав гораздо сложнее, чем биться в воздухе с 4мя «Хорнетами». Сложнее в том плане, что с Ф/А-18 шансы есть, а вот в споре с Егором Алексеевичем нет. То же самое мне и пытался объяснить генеральный конструктор Белкин, пока я задумчиво ходил около самолёта, сложа руки на груди.

— Сергей, здесь мы ничего не сделаем. Домой вернёмся, и я буду докладывать обо всём на специальной комиссии под председательством Григория Русова. У него точно хватит власти на этого выскочку, — объяснял Анатолий Ростиславович, разводя руками и поправляя бейдж, так и норовивший улететь от порыва ветра.

— Надо поехать сейчас и высказать наши соображения на этот счёт. В крайнем случае, требовать оставить самые важные элементы, — предложил я.

— В ультимативной форме, — добавил Коля.

Белкин махнул руками и принялся тыкать в нас своей курительной трубкой.

— И что вы им противопоставите? Откажетесь лететь?

Пока Белкин мне рассказывал о своих планах пожаловаться на Чубова, представители КБ Сухого прыгнули в машину и уехали в направлении центрального павильона. Не иначе как на разговор с начальством.

Нам бы стоило сделать то же самое, но Белкин ни в какую не хотел ехать разговаривать.

— Представьте, что вы докладывайте о просчётах. Но по итогу получится, что локальных успехов Егор Алексеевич-то добился. МиГ-29 и Су-27 стоят в центральном павильоне, все на него смотрят. Зарубежная и отечественная пресса это отметит.

— Сергей правильно говорит, что картинка будет такая, что всё сделано красиво. О наших самолётах напишут, и неважно, что вскользь, — добавил Морозов.

— Но всем важно сколько будет продано самолётов. Покупать будут те, кто хорошо себя умеет продать. Американцам инсталляция в павильоне не нужна. Когда они покажут зажигательный пилотаж, на них и в район дальнего привода пойдут смотреть, который за несколько километров от полосы находится, — продолжил я, но Анатолий Ростиславович продолжал упираться.

— Вот и пускай показывают! А в Союзе я руководству и расскажу, что причина отсутствия контрактов — сокращение программы.

— Это уже будет не столь важно. Скажут, что мы не умеем красиво летать на авиасалонах, — проговорил я.

В голове начало складываться решение. Проще сделать мне и Морозову всё самим. Скорректировать программу, но оставить самые «вкусные» моменты. «Колокол», петли и кадушки — такого набора вполне достаточно.

— Предлагаю просто поменять программу, но главные манёвры не убирать, — сказал я, но Белкин тут же замотал головой.

— Нет. Нам организаторы не простят. Они же проверяют весь комплекс.

— Поверьте, когда все зрители и журналисты увидят наш «колокол» и «кобру» в исполнении Олега на Су-27, нам простят всё, — ответил я.

— Серый, так нельзя. Это уже обман. Могут больше не пустить на такие мероприятия, — запереживал Морозов.

Первый раз вижу, чтобы он так рьяно пытался выполнить установку начальства.

— И что? Тебе плохо жилось без них? — спросил я.

— Сергей Сергеевич, мы себе роем яму. Надо разговаривать с руководством. Пойдём против него — головы полетят. Конструкторскому бюро опалу объявят. О себе подумай. Тебе ещё летать и летать. Это я могу и на пенсии посидеть, — сказал Белкин, забивая табак в трубку.

Вот смотрю на него, и понять не могу… не потерял ли хватку генеральный конструктор? Понятно, что принципиальность и удары по столу в разговорах с начальством не всегда помогают. Но…

— А как же престиж страны? А ваши сомнения по поводу сокращений на оборонку и желание добиться заказов на МиГ-29? Не могу я вас понять, Анатолий Ростиславович.

— Сергей, пойдёшь против Чубова, и он тебя сожрёт, — сказал Белкин и закурил.

Сомневаюсь, что французы простят генеральному конструктору курение на аэродроме. Но Белкину нужно было снять стресс.

Была бы рядом фляжка с коньяком, он не побрезговал и выпить.

— Я не настолько вкусный, Анатолий Ростиславович, чтобы быть съеденным.

Только я это сказал, как рядом с нами появился представитель аэропорта. Небольшой автомобиль подъехал и остановился прямо напротив носа МиГа.

Из машины вышел высокого роста человек, показал свои документы и указал на бейдж. Это оказался один из заместителей руководителя авиасалона.

Он очень долго объяснял, что мы загрязняем экологию и нарушаем законодательство Франции.

— Ты его понимаешь? Он машет только руками и повторяет что-то своё, — подошёл ко мне Морозов, когда я выслушивал от француза замечание.

— Нельзя сливать… — начал он мне говорить о каких-то жидкостях, но я перебил его.

Пришлось вспомнить весь свой запас французского. Замечаю, что со временем я не теряю знаний в языках, которые были у меня в прошлой жизни. Французский удаётся поддерживать, поскольку Вера — фанатка Джо Дассена и всех французских шансонье.

— Месье, о какой жидкости вы говорите? — уточнил я.

Во время обслуживания авиационной техники сливаются различные жидкости, их в простонародье называют — «отстой». Обычная практика, когда после работ в поддоне их скапливается объёмом в нескольких литров.

— Чего он говорит, Сергей? — спросил Белкин, тоже внимательно слушавший француза.

Представитель авиасалона уже начал запыхаться от возмущения. Щёки покраснели, а лоб вспотел.

— Он говорит, что наши техники слили отстой в коллектор, отводящий дождевую воду. И теперь эти масла попадут в воду, которая подаётся через очистные сооружения в дома.

— Пф! Было бы чего переживать. У нас и не такое дома сбрасывают. В реку заходишь, а там к тебе такой катяк плывёт с завитушками…

— Николай, а можно без подробностей. Он тебя всё равно не понимает, — тормознул я Морозова.

— Всё нормально! — похлопал Коля по плечу француза.

Ещё и большой палец вверх показал! Я отодвинул Морозова и объяснился с представителем руководства авиасалона.

— От имени всей делегации приношу вам свои извинения. Мы выступаем за защиту окружающей среды и предупредим техсостав больше так не делать. Они согласуют со службами обеспечения аэропорта, куда сливать отработанные жидкости. Готовы предоставить вам уникальный шанс познакомиться с нашей техникой вблизи, — сказал я и показал на МиГ-29.

Проблем с местными законами нам не надо.

Белкин не возражал, чтобы французу показали один из МиГов. Лишь бы он не раздул скандал. Уж больно суровые законы у них в области экологии. Единственное, что секретность надо было соблюсти и не всё показывать организатору. Он ведь может быть и засланным шпионом.

Я начал вкратце рассказывать об уникальных возможностях самолёта, но француз заулыбался и остановил меня.

— Мне достаточно посмотреть вас во время демонстрации, а вот мой родственник хотел бы с вами пообщаться. Вы и ваш коллега — знаменитые лётчики в Советском Союзе? — спросил француз.

— Не особо. Но мы хорошо летаем. Приводите вашего родственника, — ответил я.

— Думаю, что вы покажете свой класс в небе. А дядю я приведу. У него многое связано с Россией.

— Интересно! Ваш дядя — представитель русской эмиграции? — уточнил я.

Во Францию уехало много наших соотечественников после революции. Так, что может этот француз имеет русские корни.

— Нет-нет. Мой дядя служил в полку «Нормандия-Неман». Воевал с фашистами бок о бок с вашими лётчиками. Он много мне рассказывал о подвигах наших предков во Второй Мировой войне.

— Конечно. Приводите вашего родственника. Будем ждать.

Француз попрощался с нами и уехал на служебной машине. Насколько же тесен мир!

После того как уехал представитель организаторов авиасалона, вернулись и «суховцы». Настроение у них было не самое радужное.

— Я не полечу на таких условиях, Сергей. По мне так лучше не позориться. Я приехал сюда показать всю красоту и возможность Су-27, а мне говорят «придержи коней», — объяснял Олег, когда подошёл к нам.

— А что твой коллега?

Печка посмотрел в сторону второго лётчика и злобно зыркнул на него. Парень отвернулся, надел шлем и пошёл к самолёту.

— Сказал, что если скажут, сделает и пробежку по полосе. Прогнулся под начальство. Самсонова винить не буду. Он работает в интересах фирмы. Но себя я не на помойке нашёл.

— Что ж, поедем теперь и мы разговаривать с начальниками, — сказал Анатолий Ростиславович и пошёл к нашему минивэну.

Была у меня мысль не ехать, но генеральный конструктор всё же решился на этот шаг. Бросать его одного на амбразуру Чубова я не буду.

Морозов после рассказа Олега сомневался. И, всё же, решился поехать с нами к Чубову.

Через несколько минут мы вошли в центральный павильон выставки. Официальные лица в данный момент беседовали с представителями разных стран. Сразу стало ясно, что попасть к руководителю советской делегации не так уж и просто.

Масштаб выставки колоссальный. Собранные здесь образцы и макеты летательных аппаратов поражают воображение. Огромное количество фирм и производителей показывают свои модели самолётов и вертолётов.

Яркий свет, мелодичная музыка, запахи дорогого парфюма, пластика и средств, для мытья окон. Кто-то постоянно что-то протирает и поправляет на стендах. Шум голосов на разных языках, словно жужжание тысяч мух и пчёл.

— И это только закрытый показ. Что будет, когда сюда ещё и простых обывателей пустят, — сказал Николай, который шёл рядом со мной.

Дойдя до центра, мы обнаружили рядом с макетами наших самолётов огромное скопление людей. Борис Николаевич Паклин, взяв в руки микрофон, рассказывал о преимуществах наших истребителей над всеми остальными в мире. Затем перешёл к макету Ан-124 и уделил ему несколько слов. Удостоились его внимания и вертолёты Ми-8 и Ми-26.

— Мистер Палин… — спросил один из иностранцев, неправильно называя фамилию заместителя Чубова.

— Паклин, но вы можете, как угодно меня называть, — улыбнулся Борис Николаевич.

Противно, когда он так лебезит перед зарубежными делегатами.

— Мистер Палин, чем вы можете доказать преимущество ваших новых истребителей? Их пока не видели в воздухе, — продолжил иностранец.

— Увидите. Вам понравится, — кивал Паклин.

— Истребители ВВС США считаются лучшими в мире. Недавно себя отлично показал в небе над Средиземным морем Ф/А-18 «Хорнет». У нас были свидетельства, что новейшим корабельным истребителям СССР не удалось выиграть борьбу за господство в воздухе. Как вы это прокомментируете? — спросил другой иностранец с диктофоном в руке.

Журналисты, оказывается, тоже здесь присутствуют.

— Этот вопрос я не могу обсуждать. Он в ведении Министерства Обороны. Советский Союз за мирное урегулирование споров.

— Так ответьте, какой из истребителей лучше? Мы видели в деле «Хорнеты», а ваши самолёты пока только… макеты.

И после такого он стерпит? Как оказалось, да. Паклин ушёл от ответа и продолжил рассказывать, что ему нравится во Франции.

Мы нашли в толпе Егора Алексеевича, который давал короткое интервью молодой журналистке. Переводчик пока переводил слова Чубова, я подошёл и попросил на пару слов.

— Родин, хоть вы и заслуженный человек, но знайте своё место, — ответил Егор Алексеевич, продолжая улыбаться симпатичной журналистке.

— Я его знаю. Поэтому и пришёл к вам обсудить вопрос.

— Если вы сейчас же не уйдёте…

— Не уйду, — спокойно ответил я.

Чубов сказал, что интервью продолжит через минуту, и отошёл в сторону.

— Родин, мне неинтересно, что вы там сейчас мне скажете. Вы или делаете другую программу, или это сделает кто-то другой.

— Значит, кто-то другой. А про вашу некомпетентность я донесу на самый верх. И поверьте, председатель Совета Министров, как человек авиационный, поймёт, насколько вы просчитались.

Чубов подошёл ко мне ближе, прожигая глазами. В нос ударил стойкий запах сильного аромата туалетной воды и геля для укладки волос. Модник у нас, Егор Алексеевич. Выглядеть ему надо на фотографиях эффектно.

— Что ж, вы человек целеустремлённый. И сила воли у вас имеется. Ваше конструкторское бюро может делать, как считает нужным. Будь по-вашему, — цокнул Чубов и вернулся к интервью.

И это всё? Так просто? Уж больно легко Егор Алексеевич сдался. На него не похоже. Хотя, может его самого отчасти совесть замучила. Плюс суховцы до нас ему плешь проели. Ну что ж, будь что будет. Если Чубов на меня кляузу напишет дома, то пусть так, но страну позорить не буду.

На следующий день всё было готово для первого вылета на авиасалоне. Вчера нам дали сделать по одному полёту, но все «фишки» мы приберегли на сегодняшний день.

Белкин назначил меня на сегодняшний показ, а Морозову сказал, что будет выступать на закрытии авиасалона. В нашем случае первый вылет был гораздо важнее. Причину, по которой именно сегодня нужно выложиться по полной, объяснил Анатолий Ростиславович, пока мы ехали к самолёту.

— Этот Паклин организовал настоящую пресс-конференцию сегодня. За нашим вылетом только Папа Римский наблюдать не будет, — возмущался Белкин.

— А что в этом плохого? — спросил я, когда минивэн остановился на самолётной стоянке.

— Если что-то пойдёт не так, к нам большего внимания не будет, — сказал генеральный конструктор, и мы начали выходить из машины.

И тут началось! За ограждением собралось огромное количество репортёров. Щелчки от фотокамер, просьбы ответить на вопросы и тянущиеся вперёд руки с диктофонами. Напротив них стоял Борис Николаевич и продолжал представлять МиГ-29.

Стоявший в стороне генеральный конструктор КБ Сухого Самсонов, старался искренне улыбаться, но у него это выходило не очень хорошо.

— А вот и наши лётчики! Сейчас я вам представлю человека, первым поднявшего этот модернизированный образец МиГ-29 в воздух. Герой Советского Союза, лётчик-испытатель Сергей Родин.

Не собирался я идти к репортёрам, поскольку мне нужно было залезать в кабину.

Я помотал головой и отвернулся. Цирк устроили, если честно. Хорошо, что хоть самолёты додумались метров на 200 отделить от пешеходной зоны выставки.

В небе уже проносился над полосой британский «Торнадо», эффектно выполняя «бочку» и пуская при этом серый дым.

Зрителей на лётном поле сегодня немного, но атмосфера всё равно праздничная. Музыка, запахи вкусной еды. Всё это приправлено выхлопными газами и керосином.

«Торнадо» выступление закончил и на полосу начал выруливать «Хорнет». Молодцы организаторы! Поставили двух конкурентов рядом.

Смотреть на американский истребитель, который уже видел неоднократно, не стал. Время поджимало. Быстро прокрутил в голове программу. Надел шлем, закрепил его и пошёл к самолёту.

— Сергей, стой! — услышал я сзади громкий голос Морозова.

Он тоже был экипирован в лётное обмундирование. Вот только он должен меня подстраховывать в другом самолёте и запускаться вместе со мной. С чего это вдруг он здесь?

— Ты чего не в самолёте?

— Паклин сказал, что лечу я. Чубов дал команду, чтобы ты комментировал все манёвры. Мол, тебя подали для презентации, а теперь журналисты негодуют. Мол, где лётчик Родин?

— Лётчик Родин летает. Иди и запускайся…

— Серый, это уже чересчур. Мы и так по краю ходим. Сожрёт нас Чубов!

— Подавится. Беги давай, — сказал я, но тут объявился запыхавшийся Паклин с двумя подручными.

— Вы не слышали команды? — спросил Борис Николаевич, поправляя галстук.

— Тут шумно. А что за команда? — уточнил я.

— Вы идёте со мной. Вас заменит Морозов. Это решение главы делегации. И Белкин не против.

За спиной Паклина появился Анатолий Ростиславович. Он разводил руками и показывал мне в сторону журналистов.

— Вы оставляете наш вылет без резервного лётчика. Понимаете, что это значит? — спросил я.

— Лучше вас. С организаторами всё улажено. Тут предусмотрена система замены между выступлениями. Сегодня Миг-29 обязательно полетит, — похлопал меня по плечу Борис Николаевич.

Морозов готов. Программу он знает. Да и в любом случае, если бы у меня что-то не пошло на запуске, он бы выполнял полёт вместо меня на другой машине.

Я подошёл к Николаю ближе, чтобы наш разговор не был услышан.

— Главное — сделай «колокол» и проход на малой высоте и скорости. Этого достаточно, чтобы заткнуть за пояс всех наших оппонентов. «Кобру» мы обещали оставить «суховцам». Не нарушай обещание, хорошо?

— Да, командир! — улыбнулся Коля, и мы пожали друг другу руки.

Через несколько минут я уже отвечал на вопросы британских, американских и французских журналистов. Были представители разных журналов и других печатных изданий. И всем хотелось узнать хоть какой-то секрет МиГ-29.

— Какая минимальная скорость горизонтального полёта? — спросил темнокожий журналист из Франции.

— Установленная.

— Насколько прост он в эксплуатации и как быстро выводится из штопора? — задал вопрос представитель бельгийской газеты.

— Достаточно быстро и легко, — ответил я.

Наш переводчик Кирилл только и успевал переводить мне вопросы, многие из которых я и сам понимал. В конце концов, решил не показывать знаний французского и английского. Вопросов же будет ещё больше.

— Какова максимальная дальность обнаружения локатора МиГ-29? — спросил меня американский журналист в кепке с названием CVN-70 и густыми усами.

Эта аббревиатура принадлежала авианосцу Карл Винсон. Кажется, только вчера я был на нём в качестве «гостя».

— Меньше, чем у «Хорнета», — ответил я.

— Это не так. У нас есть источник, который опровергает ваши слова. Нам известно, что цифра там несколько иная, — возразил мне американец, надувая щёки.

— Если вам известна цифра, то зачем вы у меня спрашиваете. Запишите ту, которая есть у вас. Или вы уже записали?

За спиной послышался звук проезжающего истребителя. Николай начал рулить и приветливо махал нам из кабины. Фонарь он не закрывал, так что было очень хорошо видно его лучезарную улыбку.

— Сейчас будет красиво? — спросил у меня Кирилл, пока журналисты отвлеклись на съёмки выруливания МиГ-29.

— Да. Фурор обеспечен, — улыбнулся я.

Коля вырулил на исполнительный. Мне самому не терпелось увидеть в небе Франции наш самолёт.

— Самая последняя модификация? — поинтересовался Кирилл.

— Да. Новые двигатели, система управления доработана, в кабине всё красиво и отлажено. Осталось только красиво представить.

— Будем посмотреть, — улыбнулся переводчик.

Последние секунды перед взлётом. Коля включает форсаж и МиГ трогаемся с места. Для начала он должен показать укороченный взлёт, но Морозов тянет с отрывом.

Это не страшно. Покажем потом.

Плавно увеличивает угол набора, но не ставит самолёт вертикально. Взлетает и медленно выполняет полёт по кругу. Ещё и шасси убрал поздно.

Крутит «бочку» и снова переводит в набор. Ну, может сразу на «колокол». И снова что-то не то в воздухе делает Николай. Простой переворот и пикирование вниз.

Снижается и сейчас, вполне, может вытянуть самолёт на «косую петлю». Но выполняет вираж.

Да ещё и слишком размазано.

— Мне одному кажется, что ничего пока особенного нет? — спросил у меня Белкин, подошедший к нам.

Я даже и не знал, как ему прокомментировать происходящее. Если сравнить с тем, что вытворял «Торнадо» или «Хорнет» перед полётом Морозова, то ничего и близко нет похожего. Ощущение, что Коля выполняет пилотаж на дозвуковом самолёте огромных размеров.

— Мы должны проходить вираж на 3 секунды быстрее американцев, а здесь уступаем 4, — сказал я.

— Да и диапазон высот маловат, — покачал головой Белкин.

Морозов сделал переворот на горке, пролёт над ВПП, покачиваясь с крыла на крыло. Но может это тот самый момент, когда «зазвенит колокол».

Даже журналисты оживились. МиГ ускоряется, набирает скорость и переходит в набор. Рёв двигателей. Скорость падает. Надо ещё дотянуть и получится наш фирменный манёвр.

Однако Коля выводит в горизонт и разворачивается на обратный курс. Выпустив шасси, он приготовился заходить на посадку.

— Скорее всего, на борту неисправность, — предположил я, и Белкин молча кивнул.

— Почему он тогда не вызвал резерв или сразу не сел? — спросил у меня Кирилл.

Мысль у нашего переводчика дельная.

— Сейчас зарулит и узнаем.

Пока Коля рулил по полосе, журналисты потеряли весь интерес к нашему самолёту. Кто-то задал несколько вопросов о стоимости и предыстории создания, но это никак не скрашивало разочарование.

Из-за бестолковой организации мы просто потеряли возможность показать наш самолёт во всей красе.

— Больше к нам никто не придёт. Вся реклама была фикцией, — произнёс Белкин.

К нам подошёл Самсонов, который выглядел таким же расстроенным, как и Анатолий Ростиславович. Их Су-27 тоже показывал посредственный пилотаж. Олег Печка даже на аэродром не приехал, чтобы посмотреть.

— Пилотаж совсем уж простой. Так мы никого не заинтересуем, — подытожил Самоснов.

Я пошёл к нашему самолёту, который уже зарулил на стоянку. С виду никаких повреждений нет. Нигде и ничего не капает.

Коля не выглядел расстроенным, сидя в кабине. Наоборот, улыбался. Чему только?

— Хорошая матчасть. Спасибо, мужики, — слез он по стремянке и поблагодарил техников.

Это было сделано уж слишком картинно. Если бы что-то отказало, он бы сразу это сказал на земле. Колян подмигнул мне и… пошёл в другую сторону.

— Коля! — позвал я его.

— Давай потом, Родин.

Ого! Только недавно я был «Серёгой», а теперь он опять «фамильничает». Мне уже становится понятно — Морозов и не собирался сделать крутой пилотаж.

— Сейчас, — сказал я и Колян остановился.

Он повернулся ко мне и довольно ухмыльнулся.

— Ну чего тебе?

— Зачем ты это сделал? Что тебе пообещали? — спросил я.

Хотелось ударить его по наглой морде. Уж слишком сильно он ухмылялся. Но сдержался.

— Как что⁈ Я тебе ещё в прошлом году сказал, что пришёл на повышение. Люди меня сразу приметили. Вот теперь, считай что я твой начальник.

— Какой ещё начальник?

Что-то совсем не то происходит? Мне вспомнился наш разговор в Циолковске, когда Морозов рассказывал о своих планах. У него было тогда желание стать шеф-пилотом фирмы. В КБ Сухого ему бы не дали, а у нас мол, есть возможность.

— По возвращении министр авиационной промышленности подпишет приказ о моём назначении старшим лётчиком фирмы МиГ. А ты продолжай любить небо, быть честным и прямым. Никому твоя справедливость не нужна, Родин.

— Козёл ты, Николя.

— Ты ещё вспомни, что ты меня прикрыл в Ливии. Наверняка сейчас жалеешь, да? — посмеялся Морозов.

— Жалею только, что ошибся в тебе. Всё же, не все в этом мире люди меняются, — ответил я и ушёл к самолёту.

— Давай! Иди с железякой поговори! — крикнул мне вслед Николай.

Как после такого с ним работать в одном КБ? До сих пор внутри всё на взводе.

Я подошёл к самолёту и погладил его по серому фюзеляжу. Чувствуется, что он хочет показать весь свой потенциал.

— Чубов сказал, что тебя отстраняет от работы, здесь, во Франции, — сказал Белкин, который в это время ходил рядом с самолётом.

— Ну, у него есть лучший лётчик — Морозов.

Я рассказал Белкину о разговоре с Николаем. Анатолий Ростиславович выругался и достал курительную трубку.

— Пригрели змеюку, — произнёс Белкин.

— Он всегда таким был. Вы просто ему поверили, когда брали на фирму. А Федотов и Меницкий не увидели в нём «изъяна».

Я похлопал самолёт по фюзеляжу и пошёл к минивэну. Повернул голову влево и увидел, как Морозов обнимается с какой-то девушкой.

Конечно! Вспомнил, как он рассказывал о какой-то рыженькой девице. Теперь я понял, что речь шла о секретаре Чубова. Той самой, что встречала нас в Министерстве.

— Сергей, что делать теперь? Морозов летает до конца авиасалона, а ты? — спросил Белкин, когда мы подошли к машине.

Нас догнал переводчик, но я пока не собирался его слушать. Что-то у него было ко мне.

— Я поеду на Эйфелеву башню посмотрю. Мне ведь можно, товарищ Кирилл?

— Можно, но не сегодня. Вас кое-кто хочет видеть.

Кирилл стоял и смотрел на меня с укором. Думаю, что он не собирается уходить, а у меня не было настроения с кем-либо встречаться после предательства Морозова.

— Я никуда не пойду, Кирилл, — настойчиво произнёс я.

— Придётся. С вами хочет встретиться ваш друг из США.

Глава 21

Переводчик Кирилл выглядел серьёзным. Раньше, я бы и во сне не мог представить, что у меня появятся друзья в США. После ливийских событий такой вариант не кажется фантастикой.

— Он вас ждёт, Сергей. И руководство советской делегации тоже.

— Спасибо, но для одного дня цирковых номеров слишком много, — ответил я, расстёгивая лётный комбинезон.

Кирилл продолжал стоять у двери минивэна и ждать моего выхода. Мне же хотелось просто попасть в номер и принять прохладный душ. Мысли в голове перепутаны напрочь.

— Что вы стоите над душой, товарищ Кирилл? — спросил я.

Переводчик посмотрел на Белкина. Анатолий Ростиславович тоже не горел желанием идти на встречу с заокеанскими «друзьями» в присутствии Чубова и Паклина. Наверняка сейчас будет дежурное фотографирование, ответы на вопросы «а как вы считаете?» или «а как вы не считаете?». А главное — картинные и белоснежные улыбки американцев с заверениями, что всё будет «ок»!

— Сергей, я вас понимаю. Не думайте, что мы ничего не видим.

— Мы? Кто это «мы»? — улыбнулся я.

— Те, кому не безразлична обороноспособность страны.

Слышал я много раз подобные фразы от таких вот «посольских работников». А по факту, дальше наблюдений и сбора данных ничего у Комитета и не доходит.

Мне казалось, что раз история Афганистана, Анголы и Ливии изменилась, процессы в стране повернутся вспять. Но пока всё идёт «своим» чередом — к полному краху государственной системы.

— Ладно. Всё равно не отстанете, — согласился я и вылез из машины.

Белкин тоже пошёл с нами в центральный павильон, находившийся напротив. Войдя внутрь, я обнаружил, что многочисленные делегации США и Советского Союза обсуждают различные вопросы. Тут же отвечают на вопросы журналистов и фотографируются. Ох уж эти лицемерные улыбки зарубежных «партнёров»!

Белкин пока пошёл к Самсонову, который стоял отдельно от всех и активно не участвовал в подобном светском мероприятии. А вот меня быстро заметили. Наверное, потому, что не в строгом костюме, а в комбинезоне с именной нашивкой и гербом СССР.

— Вот вы, Сергей Сергеевич! — увидел меня Паклин и жестом пригласил подойти.

Я спокойно просочился сквозь толпу и оказался рядом с Борисом Николаевичем. Кирилл был неподалёку, но близко не подходил. Смотрел, контролировал, наблюдал или что там ещё делают в спецслужбах в такие моменты.

Ко мне спиной стояли несколько человек, мило беседовавшие с Чубовым.

— Нет, месье. Мы с вами уже обсуждали, что учебные бои — лишнее на подобных мероприятиях, — отказывал американской делегации руководитель авиасалона.

— Почему? Это было бы интересно! — махал руками представитель американцев, которому хотелось повыпендриваться на глазах у всего мира.

— Я согласен с руководителем авиасалона. Это не безопасно и не имеет в современных реалиях смысла. Мы с вами не враги, — выступил Чубов.

Удивительно, но я с ним согласен. Я не переживал за результат. Побеждать другие истребители у нас уже получалось. Организаторы просто не хотят превращать авиасалон в реальное поле битвы. У кого-то из лётчиков может перемкнуть, и он выполнит слишком опасный манёвр. Тут уже и безопасность зрителей оказывается под угрозой.

Паклин увёл меня в сторону от больших начальников. Подвёл к двум отдельно стоящим иностранцам, которые изучали характеристики перспективного французского вертолёта.

— Товарищи, вот тот, с кем вы хотели поговорить. Это наш лучший лётчик. Он расскажет вам о нашей технике всё, что вас заинтересует, мистер Дейн, — представил меня Паклин.

Американский переводчик быстро переводил, а ко мне в это время развернулся господин Джордж Дейн. Для меня удобнее было называть его по позывному — Брейкер.

Хищный взгляд этого американца мне хорошо знаком. Не видел его несколько месяцев, но желания врезать ему снова так и не пропало. Отметин на лице после нашей последней встречи у него не осталось.

— Весьма рад, господин Родин, — улыбнулся Брейкер и протянул мне руку.

— И вам не хворать! — ответил я.

Руку пожимать не буду принципиально. Да и кому? Человеку, который чуть меня не убил в воздухе, а потом и в камере?

— Мистер Дейн представляет фирму Локхид и заинтересован в обмене опытом. Между прочим, как и вы, Сергей, недавно тоже награждён высшей наградой своей страны, — радостно представлял Паклин мне Брейкера.

Джордж Дейн выглядел в своём светло-кремовом костюме, как настоящий магнат. В руке большая не прикуренная сигара, а на запястье очень дорогие часы в золотой оправе.

— Отличный парень ваш Родин. Мне он нравится. Мы с ним пройдёмся? — спросил Дейн через переводчика.

— Разумеется, — быстро ответил Паклин.

— Борис Николаевич, за кого вы меня принимаете? С чего вдруг, вы позволяете себе принимать решения за меня? — шепнул я.

— Вы будете выполнять наши указания. Иначе на фирме новее Ан-2 ничего в воздух не поднимете.

— Нашли чем пугать… — посмеялся я.

— Или вам устроить внеочередное ВЛК с пристрастием? — спросил Паклин.

Не сказать, что я был удивлён. Можно было предположить во время вынесения вердикта в госпитале, что председатель выполнял установку. Теперь понятно чью.

— Вы этим ничего не добьётесь, — сказал я, развернулся и собирался уйти.

Но тут подошёл переводчик Кирилл и остановил меня.

— Сергей Сергеевич, давайте я побуду вашим переводчиком, — улыбался наш «посольский» работник.

Понятно, что это сигнал к выполнению задачи Паклина. Как бы мне ни хотелось находиться рядом с Брейкеров, но Комитет я подставлять не могу.

— Хорошо. Я и хотел найти переводчика. Выдвигаемся, господин Дейн, — сказал я и показал Брейкеру на выход из павильона.

Пока шли, он в дежурном режиме расхваливал, какие у них классные самолёты. Как много они работают и какие объёмы заказов у фирмы Локхид.

— Дерьмовое выступление. У вашей страны нет опыта представления техники на таких больших выставках, — начал меня «учить» Джордж Дейн, вышагивая королевской походкой.

— Куда ж нам до вас! — ответил я.

Брейкер улыбался и в каждом движении показывал своё мнимое превосходство. Пафос и нарциссизм никуда не ушли у этого человека. Надо было чуть посильнее его ударить тогда в камере.

— Мне даже обидно, мистер Родин. Я слышал, что ваш самолёт и Су-27 ни в чём не уступали нашим истребителям над Средиземным морем. Но вчера я увидел, что ни черта вы не умеете. За своим железным занавесом закисли, — продолжал говорить Брейкер, а его переводчик переводить.

Конечно! Не скажет Дейн, что лично участвовал в этих полётах. А про разбитый им самолёт и вовсе предпочёл бы забыть.

— Да, видимо, потери вашей авиации в Ливии — результат дружественного огня ПВО и ошибок в технике пилотирования. Как кстати на это отреагировали журналисты? — спросил я.

Брейкер прицокнул. Этот момент сидел в нём занозой. А я не мог не уколоть оппонента.

— Это всё слухи. Пропаганда Каддафи и недостоверная информация прессы. Официально наши потери…

— Только не ошибитесь в количестве. А то ненароком и произнесёте реальное число потерь.

Дейн остановился и попытался дёрнуть меня за плечо. Неожиданным этот манёвр для меня не выглядел. Даже американский журналист отшатнулся назад, а Кирилл напрягся. Я же просто остановился и сам повернулся к Джорджу.

— Правда глаза колет? — спросил я.

— Ничего она не колет. А вот ваша авиация скоро загнётся. Знаю, что у вас портфель заказов на самолёты стремится к нулю. Ливия отказалась покупать МиГи и Су. Это было условием соглашения наших стран, что Каддафи разорвёт договора о поставках оружия с вами, — с улыбкой произнёс Брейкер.

Этого я не знал. Если так, то «огромный привет» нашим дипломатам. В неплохой позиции, которая была у нас в Средиземном море, взять и бросить всё.

— Так что скоро у вас и денег-то не будет на ваши самолёты. Можете продолжать жить подвигами прошлого, — похлопал меня по плечу Брейкер и пошёл в сторону павильона.

Кирилл остался со мной и молчал. Меня же волновал вопрос по поводу итогов Средиземноморского похода «Леонида Брежнева».

— Спрашивайте Родин. Не стесняйтесь, — сказал Кирилл.

— Касаемо Ливии, это правда? — уточнил я.

— Да. Решение было принято совсем недавно. Американцы снимают блокаду и не подходят ближе 12 морских миль к заливу Сидра. Плюс признают его территориальными водами Ливии.

— Ага. И что это изменило? Они и свой флот оттуда убрали?

Кирилл промолчал. Понятно, что не он подписывал договор. Но где же были руководители Комитета и советское руководство, которое поддерживало Ливию многие годы?

— Это решение одобрено на высшем уровне.

— Потрясающее! — улыбнулся я и пошёл к минивэну.

— Сергей, я вас пониманию…

— Ни черта вы не понимаете, товарищ Кирилл. Я не знаю, какую должность вы занимаете в… «посольстве», но руководители в Комитете должны видеть, что не туда мы идём. Почему до сих пор никто не видит бардака в руководстве Авиапрома?

— Видят. Все всё видят, — ответил Кирилл.

— Но ничего не делают.

Наш переводчик промолчал. Он снял очки и посмотрел на меня холодным взглядом. Всё больше убеждаюсь, что очки Кирилл носит для конспирации.

— Делаем, Сергей.

— Вижу. Только уже столько раз убеждался — верить у вас никому нельзя, — сказал я, надевая пилотку на голову.

— Верить, в принципе, нельзя никому. Но мне можно.

Есть у меня сомнения насчёт этого Кирилла. В его искренности.

После нескольких минут ожидания Белкина, мы направились в гостиницу. Самое хорошее, что произошло в этот день — это факт его завершения.

Следующие три дня были верхом нашего позора. Если за выступлением американцев и британцев наблюдали так же, как и за французами, то вот наши «подобия» демонстрационных полётов не имели должного ажиотажа.

С каждым днём и количество людей желающих познакомиться с техникой, уменьшалось. Самый «пик» потери интереса пришёлся на четвёртый день.

Организаторы нам объявили, что решено не выставлять наши самолёты на закрытии авиасалона. Только наземный показ без полётов. И этот факт расстроил товарища Паклина. Он долго возмущался.

Белкин ему объяснял, что к технике потерян интерес, а «пародии на пилотаж» этому способствовали.

— Тогда измените программу. Пускай Морозов делает то, что вы планировали, — ругался Паклин, после очередного дня авиасалона рядом со стоянкой.

— Он и так знает программу. Его учить не нужно. Дайте ему команду, и он это сделает.

И тут приехал один из членов делегации и рассказал, что больше советские истребители летать не будут. Борис Николаевич пришёл в ярость и убежал куда-то.

К такому концу всё и шло. За сегодняшний день я ответил только на один вопрос журналиста. Больше людей рядом с нашей стоянкой не было.

— Скучаете? — подошёл ко мне Кирилл, когда я ходил вокруг самолёта.

— Нет. Очень даже весело. Особенно смотреть за реакцией Паклина. Вот что значит, когда рулят процессом некомпетентные люди.

— Да. Товарищ Чубов уже ищет виноватых. Предложил вашу кандидатуру и Белкина, — сказал Кирилл.

— А кто же ещё! Будем бороться в Москве за своё честное имя, — ответил я.

— Само собой. У вас ещё есть одна встреча сегодня, — мило улыбнулся Кирилл.

И улыбка у него не натянутая. Видно, что искренняя. После не самого удачного периода, полного разочарований, хочется уже чего-то радостного.

— Кто? Султан Брунея? Не-а, его точно не знаю, — посмеялся я.

— С этим человеком вы захотите пообщаться. У вас много общего, — ответил Кирилл и предложил сходить в центральный павильон.

Мы прошли внутрь, и мой переводчик проводил меня к стенду, где была информация о нашем МиГ-29. Возле него уже нет столько народу, как это было в первый день. Рядом с макетом Су-27 и вовсе никого.

Напротив стенда МиГ-29 стояли двое. Одного из них я узнал. Это был тот самый француз, который высказал нам претензии за слив «отстоя», и с ним был человек более преклонного возраста.

— Ваша милость, — обратился к старику Кирилл.

К нам повернулся человек с большой копной седых волос. Лицо морщинистое, с густыми бровями и излучает некий свет благородства. Выправка и осанка у этого дедушки великолепная. Одет в приталенный пиджак с бирюзовой рубашкой. Но главное — на груди помимо ордена с зелёной колодкой ещё и орден Ленина со звездой Героя Советского Союза.

— Не стоит, месье. Да, я виконт, но для советских людей я товарищ. Рад встретиться с вами, месье Родин, — произнёс старик и протянул мне руку.

— Сергей, это виконт Рамон де ла Пуаф. Лётчик полка «Нормандия — Неман», полковник французских ВВС, — представил меня Кирилл, пока я пожимал руку старику.

В месье де ла Пуафе читается его аристократическое происхождение. Да и рукопожатие, несмотря на возраст, крепкое.

— Для меня большая честь, месье Родин. Встреча с советским лётчиком-испытателем, продолжателем традиций своих предков! — радостно встретил меня де ла Пуаф.

— Не могу не ответить тем же, — сказал я на французском.

При его родственнике скрывать знания языка не было смысла. Кирилл, кстати, не был удивлён. Людей его рода деятельности вообще сложно удивить.

С виконтом было приятно общаться. Разговор занял пару часов. Даже члены советской делегации с недоумением смотрели в нашу сторону.

Мы вышли с ним из павильона и направились к МиГ-29. Позади нас шли Белкин с Кириллом и родственник де ла Пуафа.

— Я помню Ельню. Там мне удалось сбить больше немцев, чем за всю войну. Но порой, никто и не считал сбитые самолёты, — вспоминал он фронтовые будни.

— Сколько у вас побед? Есть официальные данные? — спросил я.

— 10 одиночно и столько же в группе. По-разному пишут. Изначально я участвовал в боях над Британией. Уже потом генерал де Голь объявил о создании нашего полка в России. Я с теплотой вспоминаю те годы, хоть это и была война, — ностальгировал Рамон.

Он рассказал, что сейчас занимается бизнесом и изобретательской работой в сфере лёгкой промышленности.

— Бутылочки? — спросил я, когда услышал, что именно производят фирмы де ла Пуафа.

— Да. Для шампуня, геля для душа и много ещё чего. Очень прибыльно, — смеялся виконт.

Вот уж человек нашёл себя после службы! Когда мы подошли к самолёту, Рамон засветился от счастья.

— Великолепный! И этот тоже потрясающий, — указал де ла Пуаф на Су-27. — Красивые машины. Мощь советской авиации и её будущее. Это прекрасно. Но что у вас произошло, месье Родин? Мой родственник говорит, что ваши показы были унылыми. Он даже первый не досмотрел до конца.

Де ла Пуаф повернулся ко мне и вопросительно посмотрел своими серыми глазами. Как будто ждёт объяснения.

— Всё ещё впереди. Самое лучшее приберегли напоследок, — посмеялся я.

Белкин напрягся, когда речь зашла о провальном показе. Кирилл же стоял в стороне и смотрел за развитием событий.

— Что ж, когда я смогу лицезреть полное выступление? Желательно в вашем исполнении, — спросил виконт.

— Во Франции это сделать будет уже нельзя.

— Как? Что-то с самолётом? — заинтересовался Рамон.

Я уточнил, что более нам не позволяют летать здесь, и пригласил его приехать в Союз. Естественно, что это было мной сказано специально. Де ла Пуаф довольно авторитетен. Есть шанс, что он окажет влияние на родственника.

Рамона это возмутило.

— Зачем вообще тогда было приезжать в Ле Бурже? Шарль, что вы тут устроили? — спросил он у родственника.

— Уже никому не интересны советские самолёты. Зачем тратить время на ненужный товар. Нам нужно внимание прессы, а про МиГ и Су написали, что это «главное разочарование». А ещё, что «Советский Союз открыт для просмотра, но смотреть нечего». К ним даже никто не обратился с предложением о покупке. Американцы за это время заключили контракты на миллиарды, — объяснил позицию организаторов родственник Рамона.

Де ла Пуаф развёл руками. Мол, тут он бессилен. Надо что-то предложить им. За что они могут уцепиться для приглашения журналистов.

— Знаете, Шарль. А много ли журналистов видели подготовку лётчика к вылету? — спросил я у организатора.

— Мало. Практически никто эти процессы не освещает. Пилоты суеверные, и им не нравится, когда к ним лезут.

За это нужно цепляться.

— Что ж, а если я вам скажу, что советский лётчик-испытатель, Герой Советского Союза, даст вам такой эксклюзив. Плюс, позволим поставить камеру в кабину и снимать все эмоции на лице? — предложил я.

Генеральный конструктор Белкин схватился за голову. Такое даже генеральный секретарь бы не разрешил сделать.

— Хм, этим можно заинтересовать. А как же секретность? — спросил Шарль.

— Наши специалисты установят камеру, а плёнку отдадут вам. Журналисты могут быть со мной с утреннего подъёма до момента заруливания на стоянку. Что скажете?

Шарль всё равно шёл в отказ. Видите ли, всё расписано. Никого не подвинуть. Ещё его возмутило, что советская делегация, возможно, официальный запрос не подаст.

То есть, я уже подписался под нарушением правил и порядка работы. Пока только наш переводчик не был против.

Анатолий Ростиславович старался показать всем видом, что он не поддерживает такую инициативу.

— Шарль, вам ещё и Су-27 обеспечим к показу. Там вообще все зрители и журналисты придут в щенячий восторг.

Тут Белкин решил вмешаться. Решать за КБ Сухого — было уже слишком, но я знал характер Олега Печки и Петра Михайловича Самсонова. Они пойдут на это.

— Сергей, это очень рискованно. Если что пойдёт не так и показ провалится, ты будешь в опале до конца жизни, — подошёл ко мне Анатолий Ростиславович и предупредил.

— Позорить страну, не позволю, — ответил я.

Белкин подумал и кивнул. В глазах его читалась решительность.

— Идём ва-банк, значит? — спросил он.

— Именно в него и идём, — улыбнулся я.

Однако, Шарль продолжил упираться. У него всё сводилось к регламентам, инструкциям и протестам, которые могут подать по линии иностранных дел.

— Я не могу вас вклинить. Это против законных правил нашего авиасалона.

И тут встрепенулся де ла Пуаф. Он с каждой минутой всё больше был недоволен родственником.

— Милый Шарль! Тебе напомнить май 1968 года? Твои выкрутасы на забастовках в Париже стоили мне очень дорого! Пришлось дойти до руководства Министерства внутренних дел, чтобы тебе не дали срок. И ты тогда не возникал, что это против законных правил, — намекнул ему де ла Пуаф.

Подумав немного, Шарль согласился. Дело за малым — красиво слетать.

Глава 22

Каждый день в Ле Бурже начинался для меня с утренней зарядки. Небольшая пробежка трусцой и растяжка на лужайке перед гостиницей. Умиротворённая атмосфера пригорода располагала к таким занятиям.

В комнате я теперь жил один, поскольку Морозов переместился в отель в центре Парижа. У него же теперь полётов не было, а его авторитет у начальства добрался до уровня «пять звёзд». Теперь ему даже позволили жить рядом и питаться в крутом ресторане.

Чем его не устраивали блины на завтрак и рисовая каша в нашей маленькой гостинице, я понять не мог.

Проснувшись сегодня в отличном настроении, я пошёл будить Олега. Однако Печка уже разминался в коридоре и ожидал меня.

— Совсем не опаздываете, товарищ Родин, — улыбнулся Олег и мы пожали друг другу руки.

— Сегодня долго бегать не будем, а то ещё лететь, — сказал я, и мы спустились вниз по лестнице.

Девушка на ресепшене мило нам улыбнулась. Мы пожелали ей доброго утра, но она не собиралась нас выпускать на улицу.

— Там столько журналистов. Аккуратнее, — предупредила работник гостиницы.

Олег выпрямился, поправил спортивный костюм и закатал рукава.

— Ты ещё футболку сними. Сверкнёшь кубиками и банками, — предложил я.

— Рано. Сначала отожмусь, чтобы мышцы поднадулись. Пошли, нас ждут великие дела! — громогласно объявил Олег.

Мы вышли на улицу и обнаружили большое количество людей. Столпилось порядка 20 человек. У кого-то фотокамера, а у кого-то и видеокамера. Сразу все загалдели и принялись снимать нас.

В течение 15 минут мы сделали пробежку. Всё это время фотографы пытались нас догонять и сделать снимки.

Вернувшись к гостинице, мы принялись за растяжку, а после приступили и к силовым упражнениям. Простые отжимания показались нам для слабаков, и решено было отжиматься в стойке на руках.

— Пора, Серёга, — сказал Олег и начал снимать куртку.

— Ты чего? — спросил я.

— Ну ты же посоветовал показать кубики и бицуху. Пускай француженки посмотрят на обычных советских лётчиков и сравнят нас со своими.

Олег снял куртку, а потом медленно начал задирать футболку. При этом изподлобья поглядывал за реакцией журналистов. Кто-то из них так часто начал снимать, что пришлось менять плёнку.

Друга я решил поддержать и тоже стал раздеваться.

— Правильно, Серый. У тебя тоже есть что показать, — посмеялся Олег.

— Решил тебя поддержать, чтоб в нудизме не тебя одного обвиняли потом.

Зарядка прошла на ура. После возвращения в гостиницу, душа и завтрака, нас уже ждал минивэн. Приехав на аэродром, вместе с Кириллом и нашими генеральными конструкторами, я и Олег получили разрешение на вылет в установленное время. И оно действительно было, что называется, праймовым.

— Выступаешь сразу после «Хорнета». Опять всё как в Средиземном море! — воскликнул Олег, когда мы возвращались в машину из здания аэропорта.

— Тут не война, но менее важным данное мероприятие не становится. Предлагаю распределить манёвры. Я «кобру» показывать не буду, чтоб у КБ Сухого был эксклюзивный первый показ, — предложил я.

— А я, стало быть, не показываю «колокол», верно? — спросил Печка и я утвердительно кивнул.

Я всегда знал, что именно на Су-27 получается самая красивая «кобра».

— Сам понимаешь, что наши фирмы должны удивить всех, — объяснил я.

— Понимаю. Думаю, что не надо тебе ограничивать себя в манёврах. Ты же не будешь спорить с тем, что лучшую «кобру» делают только на Су-27, — улыбнулся Олег.

— Ну, ты не зазнавайся. В воздушном бою Морозов у меня не выиграл, пилотируя ваш самолёт.

— Пф! Так-то Морозов сидел в кабине! А вот если бы там сидел майор запаса Олег Печка, Герой Советского Союза и просто красавчик, шансов у тебя было бы… чуть меньше. Делай «кобру» и не переживай на этот счёт, — посмеялся Печка и мы сели в машину.

Белкин и Самсонов внимательно рассматривали самолёты, мимо которых мы проезжали в данный момент. Кажется, уже в их мыслях возникают идеи постройки новых истребителей.

Кирилл же сидел напротив меня и выглядел задумчивым.

— О чём задумались? — поинтересовался я.

— Идея у вас хорошая, но стоит ли она того? Чубов этого вам не простит.

— А что он со мной сделает?

— Не знаю. Он — человек серьёзный и… память у него хорошая, — улыбнулся Кирилл.

— Я не стараюсь ему угодить. И победить его тоже. Мы с Олегом делаем это ради страны, фирм, авиации Союза. А главное, ради людей, которые создавали эти самолёты. Они стремились сделать их лучшими в мире.

— И вы думаете, после сегодняшнего дня, их таковыми признают? — спросил наш переводчик.

— Не сомневаюсь, — ответил я.

Как только мы подъехали, к машине тут же бросились репортёры. Их никто не останавливал и не отталкивал, но настойчивость у них была запредельная. Каждый так и норовил сунуть нам с Олегом в рот диктофон или сфоткать как можно ближе.

— Мадам и месье, дорогие господа журналисты! Прошу вас пройти со мной для эксклюзивного интервью, — указал я на самолёт.

Одна часть репортёров пошла за мной, а другая — за Олегом. Надо признать, что к Миг-29 пошло больше. Видимо, из-за моего знания французского, но Су-27 получил достаточно внимания.

— Итак, меня зовут Родин Сергей Сергеевич. Являюсь лётчиком-испытателем фирмы МиГ…

— А у вас есть правительственные награды? — тут же перебил меня один из журналистов.

— Да, но с собой не ношу. В кабину вообще ничего нельзя брать такого, что может оторваться и закатиться в небольшое отверстие, будь то обручальное кольцо или цепочка.

— А вы женаты? — задала вопрос одна из журналисток.

Внимательно посмотрел на неё. Девушка была молодая, русые волосы, карие глаза и небольшая родинка рядом с правым уголком рта. На левой руке нет обручального кольца. Значит, уже мадам её не назовёшь.

— К счастью, мадемуазель, — улыбнулся я.

В следующие несколько минут ответил ещё на пару вопросов о себе. Одна из девушек повторно задала вопрос о том женат ли я. Когда отвечал на него, решил передать привет жене. Вдруг запись попадёт в эфир отечественных телеканалов.

После вступительной части пришло время представить «главное действующее лицо».

— Итак, перед вами МиГ-29МИ. Многоцелевой истребитель, способный выполнять широкий спектр задач, — представил я самолёт.

После нескольких вводных фраз мы медленно начали обходить самолёт со всех сторон. Я показывал отличительные черты, которые могли бы заинтересовать специалистов. Они однозначно посмотрят репортаж. Естественно, что главные секреты самолёта я рассказывать не собирался.

— Обратите внимание на изменение форм наплывов крыла и элероны увеличенного размаха. Они позволяют существенно улучшить управляемость истребителя на малых скоростях, — показывал я особенности конструкции, поглаживая правую консоль крыла.

— Месье Родин, к вам есть деликатный вопрос, — спросила у меня журналистка, которую уже интересовал вопрос о моём семейном положении.

— Конечно, мадемуазель.

— Вы так вдохновляюще и трепетно рассказываете о самолёте, так прикасаетесь к нему, будто считаете его живым, — произнесла девушка.

Я выдержал паузу, как и остальные журналисты. На несколько секунд на стоянке можно было слышать только шум ветра и рёв двигателей летающих самолётов.

— А в чём вопрос? — поинтересовался я, сделав пару шагов к девушке и остальным журналистам.

Некоторые представители СМИ даже шагнули назад, будто испугались меня. Журналистка смущённо улыбнулась и поправила растрепавшиеся на ветру волосы.

— Так почему вы так обращаетесь с самолётом? — спросила девушка.

Я повернулся и взглянул на МиГ-29. Мне много раз приходилось отвечать на этот вопрос. А сейчас мне нужно это сделать на французском или на английском. Эти люди должны понять, что именно чувствует лётчик при соприкосновении с творением конструкторов.

К радиопрозрачному конусу подошёл Кирилл и Белкин. Им тоже было интересно, что я сейчас скажу.

— Позвольте, мадемуазель, вашу руку, — протянул я ладонь девушке.

Ещё несколько журналистов отошло назад. Однако фотографировать меньше не стали.

Журналистка осторожно дотронулась моей руки и я подвёл её к самолёту. Аккуратно поднял её руку и приложил к фюзеляжу.

— Прикоснулись? — спросил я и девушка кивнула. — Десятки людей днями и ночами создавали эскиз этой машины в душных кабинетах и лабораториях. Затем сотни людей строили этот самолёт, тщательно проверяя его узлы и части. Это длилось недели и месяцы.

Девушка не отрывала руку, внимательно слушая меня. Все журналисты подошли вплотную, чтобы не упустить ни единого слова.

— А теперь представьте, как эта многотонная машина оживает. Всё больше и больше с каждой секундой после запуска двигателей. Затем лётчик начинает выруливать, а техник или инженер провожают его в полёт, похлопав по консоли крыла.

Я пару раз мягко ударил по крылу, но звук был отчётливо слышен.

— Представляю.

— И вот вы на полосе. Прибавляете обороты, и самолёт начинает трясти. Сильнее и сильнее. Жизнь в нём разгорается всё больше, и у вас нет возможности его больше удерживать. Он как зверь, который вот-вот сорвётся с поводка.

Журналистка даже прикрыла глаза, пытаясь представлять весь процесс в голове.

— Отпускаете тормоза, и самолёт разгоняется по полосе. Быстрее и быстрее. Он всё тот же зверь. Но вот скорость подходить к нужной отметке и отрыв! — слегка повысил я голос.

Некоторые из представителей СМИ даже ахнули от неожиданности. Я посмотрел на Кирилла и Белкина. Они показывали мне поднятый вверх большой палец.

— И что потом? — открыла глаза девушка.

— Вы летите. Отклоняете ручку управления влево, и самолёт реагирует. Вы делаете развороты, виражи, перевороты и многое другое. Вы с ним будто одно целое. Только вокруг вас безмятежность. Можете отпустить органы управления, и самолёт будет жить своей жизнью. А возьмётесь снова — он будет вас слушаться. И как верный друг, доверившийся вашим рукам, он ответит вам тем же.

— Прекрасные слова, — тихо сказала девушка, чуть не обронив слезу.

— Любите ваш летательный аппарат, и он обязательно ответит вам взаимностью, — подытожил я.

Я не рассчитывал на бурную реакцию, но она случилась. Все журналисты убрали фотоаппараты и камеры, чтобы поаплодировать.

Приятно, что люди меня поняли и прониклись любовью к небу. Но это было только начало. Я посмотрел на часы. Время моего вылета наступит через 25 минут.

— Спасибо! А теперь, обещанный пилотаж. Устраивайтесь поудобнее, — объявил я.

В назначенное время произвёл запуск и начал выруливать.

— 088й, полоса 25 правая, — объявил мне французский руководитель полётами.

— Понял вас,

Занял исполнительный старт. Жду, когда освободит полосу предыдущий выступающий. Им был как раз «Хорнет». Организаторы хорошо придумали поставить нас в программе выступлений рядом.

Отличная погода, многочисленные зрители нежатся на травке. По ощущениям здесь собралось несколько десятков тысяч человек. Почти как на футбольном стадионе.

Маску закрепил, светофильтр опустил, параметры проверил и начал выводить обороты на «максимал».

— 088й, разрешён взлёт, — дал команду диспетчер.

Переставил рычаг управления двигателями в положение «Полный форсаж». Самолёт затрясся ещё сильнее. Для начала пускай все увидят укороченный взлёт.

Секундомер запустил и отпустил тормоза.

Разгон по полосе всего несколько сотен метров, резко задираю нос и перед глазами только голубое небо. Полоса осталась позади, а в кресло тут же сильно вдавило.

Высота 1000 и начинаю выполнять петлю. Слегка зацепил перистую облачность, но от этого хуже меня видно не будет.

Вывожу из петли и сразу боевой разворот. Прохожу вдоль полосы, чтобы зрителям был слышен рёв двигателя более отчётливо. Начало неплохое, но теперь пора показать кое-что особенное.

Перекладывая ручку управления в другую сторону и выхожу в паре километров от полосы с обратным курсом. Высота на приборе 550 метров. Скорость установил 500 км/ч. Прошёл торец полосы. Вот он нужный момент для «кобры».

Ручку управления резко на себя. Скорость моментально упала, а перегрузка начала поддавливать на грудь и спину. Считаю про себя до трёх и толкаю ручку от себя. Проваливаюсь по высоте, но быстро восстанавливаю управление и выравниваю самолёт.

Чувствую, что получилось неплохо.

Разворот и снова проход над полосой. Вот только теперь в перевёрнутом положении.

Слегка повисаю на ремнях, но они плотно меня держат, не давая выпасть. Смотрю вниз, а там только поверхность ВПП. Пролетаю вперёд и начинаю виражи.

Один, второй и выхожу из разворота. Проход над полосой с каскадом бочек. Это так, чтобы зрители не скучали. Но пора их удивлять очередной фигурой.

Захожу в центр полосы. Включаю форсаж и разгоняю самолёт. Ручку управления на себя и начинаю набор с углом 80°.

Заданный угол набора подошёл. Форсаж выключил и постепенно убираю обороты. Звуки начинают потихоньку стихать

Фиксирую созданный угол. Это важно, иначе может произойти сваливание. А то и перевёрнутый штопор.

Крен и скольжение отсутствуют.

Скорость падает, падает… Ноль!

Высота 1000 метров. Самолёт начинает соскальзывать на хвост. Вот тот самый «колокол»!

Ручку толкаю от себя и вывожу самолёт из падения. Рычаг управления двигателями толкаю вперёд до упора. Снова «полный форсаж», чтобы резво пройти над зрителями.

— 088й, две минуты до конца, — подсказал диспетчер.

Смотрю на секундомер. Именно так и есть. Осталось выполнить необычный проход. Летать быстро могут все, а вот медленно не у каждого получится.

Очередной разворот на аэродром и начинаю снижать скорость. Нос немного задран. Самолёт тормозится и тормозится. Внутри всё напряглось. Момент очень сложный. Приходится быть очень внимательным. Если какой-то отказ, времени среагировать очень мало.

Полоса уже подо мной. Еле-еле получается удерживать самолёт на столь малой скорости. Но нужно держать, держать…

Слабый удар слева. Странный звук и начали падать обороты. Табло «Запуск левого двигателя» загорелось. Начались толчки в разные стороны.

Вот он и помпаж!

Запас по высоте есть, а на одном двигателе этот самолёт может и манёвры крутить. Тут же ставлю рычаг правого двигателя в положение «максимал», а ручку управления толкаю от себя. Надо разгонять самолёт, пока он не свалился в правую сторону. А там люди!

Нос резко опустил, но самолёт продолжает снижаться. Надо держать прямо, чтобы он не ушёл в сторону. Лучше пускай рухнет на край полосы.

Скорость начала расти, но ещё недостаточно. Высота 130… 110… Есть ещё секунда и всё. Самолёт управляется.

Вывод! МиГ слегка качнулся с крыла на крыло и вышел в горизонтальный полёт. Делаю вдох и выдох.

Запрашиваю посадку и немедленно сажусь на полосу. Касание и быстро освобождаю полосу. Осталось теперь только зарулить.

Заруливаю на место и выключаюсь. Техники уже спешат к самолёту и цепляют стремянку. Рядом с ними и Белкин, но ни одного журналиста. Это хорошо. Поскольку, если в воздухозаборник попала птица, могут быть видимые разрушения сопла двигателя. Сразу куча вопросов возникнет.

Я вылез из самолёта и тут же направился к двигателю. На удивление, всё хорошо. Есть повреждения, но они не снаружи.

— Птица. Чтоб ей неладно было, — указал один из техников на останки пернатого создания в сопле двигателя.

— Ты её в концовке поймал? — спросил инженер по двигателям.

Я утвердительно ответил и рассказал, как всё мне виделось из кабины. Инженеры и техники были рады, что самолёт удалось спасти, а Белкин был мрачен.

— Плохо скрываете радость, товарищ генеральный, — сказал я, подойдя к Анатолию Ростиславовичу.

— Не прельщает меня встречаться с начальством в лице Чубова.

— А что, нам встречу уже назначили?

— Сначала чуть не отправил гражданским рейсом домой. Потом хотел на поезд посадить. В итоге мы с тобой остаёмся.

— Так отлично же. Теперь ждём Олега и едем в гостиницу. Можно сегодня и отметить хороший вылет, — предложил я, потирая ладони, с которых ещё не успел снять перчатки.

— Олега ждём и едем. Вот только не в гостиницу.

Глава 23

Олег закончил программу в течение нескольких минут. За это время успели убрать наш самолёт от посторонних глаз, а на стоянку начали выкатывать резервный борт.

Камеру, которую устанавливали в кабине, сняли. А плёнку передали организаторам. Таков был уговор с журналистами.

Мы с Белкиным ждали Олега около минивэна, а Самсонов общался с кем-то из организаторов.

— На кадрах ничего не будет видно, как ты спасал машину? — спросил у меня Белкин.

— Нет. Там же снималось лицо.

— Движок под замену, товарищ генеральный, — подошёл к нам один из инженеров.

— Само собой. Заглушки поставили, чтоб видно не было? — спросил Анатолий Ростиславович.

— Конечно.

Инженер убежал, а Белкин достал платок, чтобы утереть взмокший лоб.

— Большая пресс-конференция на сегодня была запланирована. Сразу после выступления американцев. Они выступили, а тут и наш пилотаж. Пришлось организаторам немного сдвинуть начало, — сказал Анатолий Ростиславович.

— И кто-то очень сильно обиделся? — улыбнулся я.

Белкин постарался быть серьёзным, но у него это не получилось. Видно было, что он рад.

— Эх! «Колокол» прозвучал над Европой, и «Кобру» увидели все, — сказал генеральный конструктор и одобрительно похлопал меня по плечу.

Су-27 Олега произвёл посадку, а гром аплодисментов не стихал до момента, пока он не освободил полосу.

— Невероятное выступление советских пилотов! Вив ля Руси! — прозвучал голос анонсера.

Мимо нашей стояки прошли два человека в парадной форме ВМС США. Выражение лиц недовольное, и голову они предпочли быстро отвернуть в другую сторону.

На душе стало гораздо лучше. Плевать, что нам выскажут деятели из министерства, чьи планы не совпали с нашими. «Вив ля Руси!» прозвучало в Ле Бурже именно после сегодняшнего выступления. Овации и восхищение зрителей были не показными. Как и недовольство конкурентов.

Олег уже заруливал на стоянку, а к нам только-только примчался помощник Паклина.

— Борис Николаевич рвёт и мечет! Там прессы ужас как много! Внимание колоссальное! — хватался помощник за голову.

Рядом с нами появился и переводчик Кирилл. Он поздравил с отличным выступлением.

— Признаюсь, никогда не видел такого пилотажа. В сравнении с американцами, у вас ощутимое преимущество, — сказал Кирилл, пока помощник Паклин продолжал пытаться оторвать себе клок волос.

— Спасибо. А чего этот человек такой нервный? — спросил я.

— Всё просто — журналисты ждут тебя и Печку. Вас нет. А было запланировано, что за одним столом сядут американская делегация и наша.

— Странно, а ведь нам не говорили присутствовать на этом «заседании», — посмеялся я.

— Правильно, потому что вас там и не должно было быть. А теперь журналисты не хотят видеть улыбающегося Морозова и коллегу Печки. Вот и задают вопросы неудобные. И Чубову пришлось пообещать, что скоро вы прибудете, — сказал Кирилл.

— Свобода слова и средств массовой информации, — ответил я

Как только Олег освободился, нас доставили в центральный павильон. Пресс-конференция шла полным ходом. За длинным столом с микрофонами и бутылками минеральной воды сидел целый бомонд — Чубов и руководитель американской делегации, Паклин и представители фирм Локхид и Макдонелл. И ещё много кого, в том числе и мой «старый знакомый», господин Дейн. Только мы вошли в зал, как весь фокус сместился в нашу сторону.

— Друзья, генеральные конструкторы наших фирм, товарищи Белкин и Самсонов. И конечно же, их лётчики! — громко произнёс в микрофон Паклин.

Аплодисменты были бурные, а многие и вовсе встали, чтобы нас поприветствовать. Внутри радостно, что настолько сильно всем понравилось выступление.

— Спасибо! Всем большое спасибо! Присаживайтесь и задавайте вопросы, — сказал Паклин.

Мы заняли указанные Борисом Николаевичем места. Только я подошёл к своему стулу, как ко мне подлетел Чубов и… приобнял за плечи. А улыбался он так, будто увидел своего тестя.

— Спасибо за работу, товарищи! Большое спасибо, — благодарил он, обнимая каждого из нас.

Олега слегка перекосило от таких наигранных эмоций со стороны Егора Алексеевича. Он не сразу потом сел на стул, таково было его удивление.

— Меня будто перегрузкой прижало сейчас, — шепнул мне Печка.

Паклин попросил тишины, и слово взял Чубов.

— Товарищи журналисты, сегодня вам были продемонстрированы некоторые возможности наших истребителей. Но это лишь малая доля, что мы вам можем показать. Поэтому, делайте выводы о качестве наших самолётов, — произнёс Егор Алексеевич, и к нему сразу обратились с вопросами.

— Господин Чубов, а как родилась идея сегодняшнего показа? Утренняя пробежка, интервью перед вылетом, камера в кабине самолёта…

Чем больше называл журналист моментов, которые сегодня были освещены, тем сильнее Егор Алексеевич сжимал свою перьевую ручку. Его кулаки с каждой секундой белели.

Ещё хуже было Паклину. Он не успевал утирать виски от пота, хотя в помещении прекрасно работали кондиционеры.

— Так как родилась эта идея? — настойчиво повторил вопрос журналист.

— Нашей делегации была поставлена задача показать технику Советского Союза на высшем уровне. Показать, что железный занавес рушится, а наше общество перестраивается. Новые люди, новые лица СССР сегодня были вам представлены, — ответил Чубов, поправляя галстук.

— И вы тоже знаете французский, как и месье Родин?

Этот вопрос поставил Егора Алексеевича в тупик. Ситуацию разрядил Паклин, который передал слово мне и Олегу. В этот раз я решил не выпячиваться, а отвечать на русском.

— Месье Печка, вы и ваш коллега в потрясающей спортивной форме. Как вам это удаётся? Специальная диета или программа тренировок.

Западные журналисты не могли пройти мимо таких вопросов

— Диета называется «домашняя еда». А спортивная форма набирается нами в лётном училище. И всю жизнь потом просто поддерживается, — ответил Олег.

Вопросы продолжались на разные темы. Одного из журналистов заинтересовал вопрос о конкуренции между КБ Сухого и МиГ.

— Две величайших фирмы производят истребители. Ведь это весьма затратно. Не было ли желания у ваших фирм объединиться? — задал журналист вопрос Белкину и Самсонову.

— Желания не было. Существование двух конструкторских бюро даёт нам возможность конкурировать внутри страны… — начал отвечать Белкин, но его перебил другой журналист.

— Но в условиях начинающихся реформ в вашей стране предполагается определённый кризис, не так ли?

— Не понимаю, о чём вы. В нашей стране нет кризиса и не предвидится, — поспешил ответить Чубов.

Как-то ещё рано для подобных вопросов. В стране кризис ожидается, но несколько позже. Пока ещё полки магазинов полны и нет карточной системы. Журналисты сильно наседают.

— Если нет, это хорошо. И всё же, если вы объедините КБ МиГ и Сухого, то столько денег для вашего народа сэкономите, — вступил в беседу один из сидящих за столом.

Это своё мнение высказал господин Дейн. Вот уж у кого большое желание нам нагадить.

— Конкуренция — это тоже своего рода спор. А в нём всегда рождается истина. Вот и нам с Анатолием Ростиславовичем удаётся в нашей борьбе за первенство лучшего КБ производить лучшие самолёты в мире, — ответил Самсонов и протянул руку Белкину, который её крепко пожал.

В зале громко зааплодировали, а Дейн иронично улыбнулся. Даже через весь стол был виден его надменный взгляд.

— Вы называете копирование конкуренцией? — продолжил он задавать вопросы.

Для журналистов спор двух противоборствующих стран, ещё и сидящих за одним столом, равносильно сенсации. Похоже, что после сегодняшнего показа всем стало очевидно, что у американцев нет заявленного преимущества перед нами.

— Мистер Чубов, вы что можете ответить? — спросил Джордж Дейн.

— Приятно и весьма интересно, что представитель американской фирмы интересуется жизненно важными для нас вопросами, — сказал Егор Алексеевич, уходя от конфликта.

— А что может ответить на этот счёт мистер Родин? — опять поинтересовался Дейн.

Ко мне нагнулся Паклин и начал шептать.

— Промолчите. Мы не ищем конфликта.

О каком конфликте здесь речь? Этот вопрос ставит под сомнения все наши достижения. И мы вот так просто утрёмся?

— Так уж повелось, американские конструкторы считают, что мы ничего создать не можем своего. Строим бомбардировщики и штурмовики, копируя их разработки. А в случае с Су-27 и МиГ-29 вообще скопировали концепцию Ф-15 и Ф-16. Что ж, американские партнёры всегда и во всём пытаются выставить Америку великой. Даже когда у них депрессия, — ответил я.

По залу прокатилась волна улыбок и смеха, Паклин продолжал меня подталкивать в бок.

— Копия, как правило, хуже оригинала. А МиГ-29 и Су-27 показали сегодня своё превосходство в манёвренности над зарубежными истребителями. Может, пересмотрим вопрос, кто выпускает копии? — повернулся я к Дейну.

Джордж больше ничего не спрашивал, а только сидел, отклонившись назад в своём стуле.

Пресс-конференция закончилась, и началось традиционное рукопожатие со стороны официальных делегатов. Мы с Олегом не стали ждать и направились к машине. За нами пошёл и Кирилл.

У машины обсудили произошедшее, но всё ещё только начиналось. Из павильона вышли наши генеральные конструктора и Паклин со своими помощниками.

— Пошли против системы. Ну, ничего! За это самоуправство, вы ответите, — указал на нас Борис Николаевич.

— По-моему, сегодня всё внимание было только к нашим самолётам. Мы ждали хотя бы «спасибо» услышать, — ответил ему Олег.

Паклин пытался совладать со своими эмоциями, но этого у него не получалось.

— Бунтари! Я вас предупредил. По каждому из вас будет принято соответствующее решение. И не вздумайте идти жаловаться наверх. У вас всё равно ничего не выйдет! — пригрозил Паклин и ушёл в сторону павильона.

Наши конструкторы только взмахнули руками.

— И завтра никаких полётов! — крикнул нам вдогонку Борис Николаевич.

С чувством выполненного долга, мы вернулись в гостиницу. На ресепшене нас встретил лично директор и предложил специальный ужин за счёт его заведения.

На следующий день через «посольского работника» Кирилла, организовали выезд в Париж. При наших суточных в 22 доллара много не разгуляешься, но нам предоставили транспорт, и это сэкономило нам некоторое количество денег.

Купив сувениров и подарки родным, Кирилл предложил нам отведать фирменных круассанов в маленьком кафе. Интерьер здесь по всем меркам европейский. Плетёная мебель, белые скатерти, а ограждение выполнено в стиле живой изгороди. И самое главное — вид на символ Парижа.

— А ведь Эйфелеву башню многие из французской элиты 19 века называли «бесполезной, чудовищной и смехотворной башней, доминирующей над Парижем, как гигантская фабричная дымовая труба», — сказал Кирилл, откусывая кусок от хрустящей булочки.

— Теперь одна из самых посещаемых достопримечательностей в мире, — ответил я, не сводя глаз с силуэта башни.

Краем глаза я увидел, что к нашему столику кто-то подходит. Это был виконт Рамон де ла Пуаф. Сегодня он в рубашке с коротким рукавом и широких штанах.

— Ваша милость, мы рады вас видеть, — поздоровался с ним Кирилл, и Рамон пожал каждому руку, принимая наше приглашение.

— Случайно оказался в этом районе и увидел знакомые лица. Ну, вы и порадовали вчера меня. Я смотрел на выступление и восторгался, — расхваливал де ла Пуаф вчерашний пилотаж.

Мы поблагодарили Рамона за содействие. Если бы не его появление, так и улетели бы в Союз без нормального показа.

— Вы оказали нам помощь. Появились в нужный момент и помогли договориться с организаторами, — сказал я.

Рамон улыбнулся, похлопал меня по ладони и продолжил пить кофе.

— Снова помогли Советскому Союзу, а могли бы этого и не делать, — сказал Олег.

— Я никогда не помогал Советскому Союзу. Вашей стране ничего уже не поможет, — отрешённо произнёс Рамон, поставив белоснежную кружку на блюдце.

Его слова заставили всех замолчать. Ощущение такое, что кто-то выключил вообще весь внешний шум. Настолько я был удивлён этими словами и интонацией, с которой де ла Пуаф их произнёс.

— Я вас не понимаю, ваша милость, — удивился Кирилл.

— Всё вы понимаете, месье. У вашей страны самые отважные и сильные воины. А сколько прекрасных композиторов и писателей! А какие самолёты построили ваши конструкторы! Это что-то невероятное. Когда я был на восточном фронте, всех нас объединяло стремление сражаться с нацистами — вот что было главное. Какие рядом были люди. С каким горящим сердцем они шли в бой и отдавали свои жизни…

— Сейчас нет войны, но в Советском Союзе люди не изменились, — сказал я.

— Люди — нет. А вот к власти пришли те, кому место в цирке. Я видел ваших делегатов. Половина из них не знает о самолётах и вертолётах практически ничего. Но они красиво улыбаются, — слегка хлопнул по столу Рамон, и наши кружки зазвенели.

Кирилл закончил переводить речь Рамона для Олега. Печка был шокирован такими словами из уст виконта.

— Тогда зачем же вы нам помогли? — спросил Олег, и я быстро перевёл его слова Рамону.

— Я вам не помогал. Просто замолвил слово, а дальше всё сделали организаторы. Вы — наследники той славы русских пилотов. Я хотел, чтоб вы это показали. Организаторы прислушались, и всё получилось. Вив ля Руси!

Рамон ещё немного посидел с нами и ушёл, а мы вернулись в гостиницу. Уже перед сном нам объявили, что вылет домой запланирован на послезавтра.

В назначенный день мы загрузились в самолёт и выполнили перелёт в Циолковск. На аэродроме нас встречали только самые близкие. Это было понятно, что не будут нас встречать большие партийные руководители.

Вера ждала меня около служебной машины Хрекова вместе с Белой Георгиевной. Перед отлётом я успел купить два букета и подарил их. Естественно, от такого обе прекрасные леди растаяли.

— Серёжа, ты сама галантность. А Андрей Константинович на очередном совещании. Жизненно важном! — воскликнула Белла, поправляя букет.

— Ну тётя, у него много работы. Надо столько представительств проверить. По всему Союзу ездить нужно, — сказала Вера, поправляя растрепавшиеся на ветру волосы.

— Предлагаю поехать домой и подождать его там. Французские сладости прилагаю, — показал я на сумку.

Попрощавшись с Олегом, я сел в машину, и мы уехали с аэродрома.

— Вы из Франции прилетели. Произвели там фурор, а никто не встречает. Ещё и на транспортный самолёт вас посадили, — ворчала Белла Георгиевна.

— Как по мне, так даже лучше. Я быстрее домой попаду.

— Тоже верно. Я твой привет видела вчера в новостях. Очень обрадовалась, — прижалась ко мне Вера.

Всё же попали в эфир фрагменты моего разговора с журналистами. Интересно, что ещё смогли увидеть.

— И кто эта симпатичная парижанка с русыми волосами? Ты её и за ручку там трогал, — спросила Вера, посмотрев пристально мне в глаза.

— Дорогая, это было частью презентации. Не бери в голову, — ответил я.

— Ты у меня смотри. Если узнаю, что не только ручку трогал, накажу.

Вот я испугался! Хорошо, что она ещё не знает, что мы с Олегом перед репортёрами с голым торсом дефилировали.

После командировки мне дали несколько дней прийти в себя и побыть с женой. Пару раз мы ездили в больницу на осмотры, но использовать для этого приходилось либо общественный транспорт, либо служебный автомобиль дяди Андрея. Вновь я задумался о приобретении хоть какого-то автотранспорта.

Тут как раз и подоспел выход на работу. В первый же день Меницкий объявил мне, что нас с ним ждёт у себя генеральный конструктор. Пришлось ехать в Москву в кабинет к Белкину.

В дороге не обошли стороной и вопрос о работе нашего «уважаемого» Морозова.

— Мда, Сергей. Не думал, что так повернётся всё. Как вообще удалось вам протолкнуть это выступление? — спросил Валерий Евгеньевич, после моего рассказа о ходе проведения авиасалона.

— Совершенно случайно, — ответил я и поведал Меницкому об истории с Рамоном де ла Пуафом.

— Вот уж никогда бы не поверил в такие встречи. А с Морозовым всё решим. Его коллектив не примет. Шеф-пилот в нашем конструкторском бюро это очень серьёзная величина. Тем более сейчас, когда у нас катастрофически не хватает испытателей. А твоего калибра и вовсе нет.

— Вы мне льстите, — улыбнулся я.

— Герою Советского Союза? Едва ли. Кстати, с министерства прислали на тебя «открытку». Так что поздравляю!

Интересно с чем? Ближайших праздников не предвидится ещё долго. С министерства могут меня только с увольнением поздравить.

— Валерий Евгеньевич, я не понимаю, о чём вы. У Чубова и Паклина я не самый любимый работник и сомневаюсь, что они меня будут отдельно с праздниками поздравлять.

— Да ты чего? У нас на фирме есть обычная очередь и приоритетная очередь. Недавно пришло несколько талонов. Тебе дают один, как участнику войны в Афганистане, участнику боевых действий в Анголе, участнику ещё чего там…

— Ладно, я понял. Как Герою, короче.

— Ну да. Надо было тебе просто стать Героем, чтобы получить этот талон. Только вот на какой автомобиль, мне неизвестно.

Ого! Вот это уже хорошо! Только что задумывался о приобретении машины, а тут и государство подсобило. Водительские права были мной давно получены в училище. Осталось теперь понять, хватит ли у меня денег на приобретение автомобиля.

Через час мы стояли перед кабинетом Белкина, но внутрь нас пока не пускали. В коридоре толпилось много людей, которые были взмокшие и весьма растерянные. Ни я, ни Меницкий не понимали, что происходит.

— Чего все уставшие такие? — спросил Валерий Евгеньевич, но никто не ответил.

С этими людьми мы много раз встречались на совещаниях. Это были инженеры и конструкторы высокой квалификации. А сейчас они все похожи на студентов, которых после неудачного экзамена забирают в армию.

— Мы ведь один коллектив или уже нет? — спросил я.

— Уже нет, Сергеич. Сейчас зайдёшь и узнаешь, — ответил мне один из конструкторов.

Дверь в кабинет открылась. Появился Белкин, жестом пригласивший меня и Валерия Евгеньевича.

Войдя внутрь, я оказался в очень душной атмосфере. У Анатолия Ростиславовича здесь целых два кондиционера, но ни один из них не работал. Крутился только вентилятор на его столе, но от него было мало толку.

За самим столом генерального конструктора сидел уже не Белкин, а совсем другой человек. Я его никогда раньше не видел.

— Присаживайтесь, товарищи, — указал нам Анатолий Ростиславович на стол для переговоров.

Как только мы заняли свои места, я осмотрел нового для нас персонажа. Волос у него не было, а на блестящей лысине сверкали капельки пота. Смотрел на нас мужчина уставшими глазами, тяжело дыша через широкий нос.

Я посмотрел на Белкина. Анатолий Ростиславович не выглядел потерянным, а был вполне собран.

— Валерий Евгеньевич, я рад вас приветствовать, — шепелявым голосом поздоровался с Меницким лысый человек.

— Добрый день, Иван Ильич. Как я понял, назначение состоялось?

— Верно, Валер. С этого дня я больше не генеральный конструктор КБ МиГ. Переведён на должность в Министерство, которую ранее занимал Иван Ильич. Кстати, Сергей, познакомься с Сидоровым Иваном Ильичом. Ранее работал у нас одним из главных конструкторов. Потом ушёл в Министерство на повышение. С этого дня он генеральный конструктор нашей фирмы.

Сидоров встал со своего места и подошёл ко мне. Я тоже поднялся на ноги и пожал протянутую мне руку.

— Товарищ Родин, пока мы не забыли. Вот ваш талон на приобретение автомобиля, — объявил Сидоров.

Под тихие аплодисменты собравшихся, мне выдали небольшую бумагу, где было написано, куда мне прибыть и какой автомобиль мне положен. Оказалось, что это ГАЗ-24. Чуть-чуть я не дотерпел до более новой версии этой «Волги» ГАЗ-24–10.

— Благодарю.

— Это вам в качестве подарка от Министерства за ваши старания в Париже. Решено было поощрить всех. Я посчитал, что это самый реальный вариант в вашей ситуации, — прошепелявил Иван Ильич.

— В моей ситуации?

Повисла молчаливая пауза. Белкин посмотрел на Сидорова, но тот увёл глаза в сторону.

— Сами доведите, Анатолий Ростиславович.

Уже и Меницкий напрягся. Я начал ждать развязки этого разговора.

— Сергей, в нашем и других конструкторских бюро намечается реорганизация в связи с… экономическими процессами в стране. Многие проекты нам придётся свернуть.

Так… началось! Не рано ли только⁈ Куда ж подевались все деньги на оборонку?

— И какие же проекты свернуть? — спросил я.

— Мы с этим и определяемся сейчас. Понимая, насколько ты ценный специалист, мы не хотим оставлять тебя без новых проектов. Поэтому… вот, — пододвинул ко мне Белкин папку с множеством цифр и шифров.

В углу штамп инвентарного номера и надпись в заголовке «Изделие 812». Внутри были эскизы очень знакомого мне самолёта, напоминавшего смесь Л-29 и Л-39.

— Новый учебно-тренировочный самолёт. Тебе нужно пройти весь путь от его создания и выпуска в полёт, — объявил мне Сидоров.

Глава 24

Февраль, 1986 года, Циолковск.

В новой квартире шёл ремонт. Руководство Министерства Авиапрома выделило мне двухкомнатную квартиру в связи с предстоящим пополнением. Благо в том же доме, где мы и жили ранее.

Переезд занял немного времени, а вот ремонт закончил только с отъездом Веры в роддом.

И всё равно, пока жена в роддоме, мне нужно выполнить достаточно большой фронт работ. Но у хорошего мужика всегда есть помощники.

Приятный запах готовки борща из кухни перебивается стойким ароматом свежего дерева от новой мебели. На полу разбросаны составные части от стенки в зал, а рядом со мной два моих однокашника. Рыжовы приехали к родителям в гости. Отца Светланы перевели в Москву, и теперь он служит в главкомате.

Костя Бардин оказался в Циолковске по служебным делам. Хоть от семейства Рыжовых и стоял шум и гам в квартире, но я им был очень рад.

— Серый, мы никогда не соберём эту стенку. Тут же нет инструкции на русском языке, — поник Артём, просматривая газету «Советский спорт».

За эти годы Тёмыч стал весьма крупным. Живот стал заметен не хуже, чем рыжие волосы. Спортивную форму Артём уже давно не поддерживает.

— А ты думал, что югославская стенка будет с инструкцией на русском? Пиво лучше открой, а то после вчерашнего голова болит, — сказал ему Костя Бардин и протянул бутылку с зелёной этикеткой.

К слову о помощниках. Качество их помощи оставляло желать лучшего. И если с поклейкой обоев в спальне мы справились быстро, то над стенкой зависли уже вторые сутки.

— Серёга, купил бы лучше два шкафа трёхдверных. Мощные, как фюзеляж танка! — ворчал небритый Рыжов, просматривающий инструкцию по сборке югославской стенки.

— У танка нет фюзеляжа, балбес, — толкнул его в плечо Костя Бардин.

— Всё верно, — кивнул я, поднимая с пола дверцу одного из шкафов и прикручивая к ней петли.

— Верно, что нет фюзеляжа? — спросил Артём.

— И про это тоже верно.

Тёмыч открыл бутылку, и тут из кухни послышались быстрые шаги.

— Так, Рыжов! Я тебя предупреждала! — воскликнула супруга Артёма Света, которая сегодня оказывала нам помощь в приготовлении пищи.

У Веры были определённые пожелания в еде, которые я не всегда мог удовлетворить. При этом ещё и ремонт в квартире делать, и внимание всем уделить.

— Зайка, это только от головной боли, — залебезил перед женой Тёмыч.

— Ты мне вчера про бактерии рассказывал, которые нужно убить водкой. Позавчера про давление, которое стоит повышать исключительно коньяком. Теперь ты мигрень собрался лечить пивом, так? — возмущалась Света.

На месте Артёма, я бы к ней не подходил. У Светланы в одной руке горячий половник, а в другой — вилка. Выбор оружия запредельный.

— Рыбка моя, я только чуть-чуть.

— Тёма, в дверь ведь не пройдёшь. Что я с тобой делать буду? Как ты ещё летаешь, ума не приложу! — грозила половником Света.

— Пусичка, вот видишь — это пиво «Любительское». На этикетке написано «малоуглеводное». Я ж прям пью и худею. Два в одном!

— Три в одном. Ещё и голову лечишь, — посмеялся Костян, поднимая со мной собранную антресоль.

Пока мы её закрепляли наверху одного из шкафов, Артём рассказывал жене о своей большой любви. Он продолжал перебирать красивые слова, а мы с Костей перешли к сборке шкафа со стёклами в дверях.

— Всё! Чтоб это была первая и последняя бутылка за сегодня. Вдруг в роддом придётся ехать, а ты с запахом, — пригрозила Артёму Света и ушла на кухню.

Знала бы она, что сегодня это уже третья бутылка, то так быстро согласие не дала.

В это время дети Рыжова прыгали в соседней комнате на кровати. По их смеху, было слышно, что им весело.

— Тёмыч, иди сюда. Будешь дверь держать, — позвал я друга и тот подошёл к нам.

Пока я прикручивал дверь к стенке, Артём одной рукой придерживал её, а другой опустошал содержимое бутылки.

— А мне не открыл. Друг ещё называется, — проворчал Костя.

— Брат, мне нужно быстрее выпить, пока не запретили.

— Держи крепче, а то упадёт.

У моих друзей по Белогорскому училищу в жизни всё складывается хорошо. Рыжов продолжает восхождение по карьерной лестнице в учебном полку и воспитывает троих детей. Сейчас он уже заместитель командира эскадрильи. Той самой 3й «пьющей», в которой учились летать все мы.

— Серый, когда ты нам новый самолёт испытаешь, учёба пойдёт на ура! «Элки» — машины хорошие, но хочется свои иметь. Чтоб советские были, — размышлял Тёмыч, продолжая расхлябано держать дверь.

— Ровно держи. А какая разница? Чехословацкие или наши. Они проще в обращении, — сказал Костя.

— Сейчас в новом самолёте поставят вам дисплеи, систему дистанционного управления и всё в этом роде. Это уже будет продвинутая летающая парта, — пояснил я.

Артём смотрел на меня, а я ничего ему больше сказать не мог. Только Костя кивнул, согласившись со мной, что разрабатываемый самолёт будет совсем не похож на Л-29 и Л-39.

— «Изделие» будет уже напичкано намного большим количеством электроники. Надо двигаться вперёд, оставляя только лучшие решения в конструкции самолётов, — добавил я.

— Ты только всё хорошо проверь. Чтоб курсанты могли также сами летать, и я не переживал за них, — сказал Артём, и едва не опрокинул на себя дверь.

— Держи, тебе говорят! А по поводу курсантов, всё равно ты будешь ждать их на стоянке, и курить одну сигарету за другой, дожидаясь их из первого самостоятельного вылета, — улыбнулся я.

Рыжов залпом допил пиво.

— Эх! Дай проверю, как я прикрутил к антресоли створочку, — потянулся к дверце наверху Артём.

Дверца сорвалась с петель и упала на Артёма. Моментальная шишка на лбу, кровь из носа пошла и по всей комнате мат-перемат. Прибежавшая Света, только пыталась вытереть Артёма и остановить кровь.

— Пошли в ванную. Я ватку дам. Спиртом смочим.

— Серый, сам справлюсь. Ух, и крепкая дверь в Югославии!

Пока Тёмыч приводил себя в порядок, мы с Костей продвинулись в сборке следующего шкафа. Света закончила готовку и пригласила нас обедать.

Кухня в этой квартире чуть больше. Это помещение единственное, где я не делал ремонт. Он был здесь вполне хороший.

— Порой моему мужу ничего доверить нельзя! То детей из садика забудет забрать, то в магазине купит не то. А теперь вот и тебе двери ломает. Единственное где нет к нему претензий — полёты и его курсанты. Он своим хоботком с веснушками хоть не сломал тебе дверь, Серёжа?

— Нет. Главное, чтоб у него перелома не было. Дверь — это мелочи. Здоровье дороже, — ответил я, принимая тарелку горячего супа из рук Светланы.

— Ох уж этот Рыжов! Ладно, я вас покормила. В кастрюле ещё макароны и курица в сковородке, как и просила Вера. Я с детьми поехала к родителям. Приятного аппетита! — пожелала нам супруга Артёма и пошла в коридор.

— Спасибо! — хором ответили мы с Костей.

Борщ был невероятно вкусный, а свежий хлеб приятно дополнял горячее блюдо.

— Кстати, чуть не забыла, — вернулся Света и выставила на стол банку. — Это майонез. Ты просил купить, Серёж.

— Да, да. Спасибо.

Я подошёл и открыл стеклянную банку. Этикетки не было, но на самой крышке было подписано, что это «Майонез».

Наложив Косте и себе в тарелку, я продолжил есть.

— Ты не закрывай. Ещё потом возьму, — остановил меня Костя, когда я хотел закрутить крышку.

— Что там у тебя во Владимирске? — спросил я.

Костя недавно окончил школу испытателей в нашем родном городе. Теперь трудится в одном из управлений Испытательного центра ВВС. Пока только входит в курс дела, но уже ему поручают первые задания.

— Много с МиГ-29 и Су-27 работаем. Старшее поколение говорит, что техника стала сложнее, испытания уже так быстро не идут. Да никто и не гонит, — сказал Костян, доедая борщ.

— Меня тоже никто не гонит. На фирме ещё несколько важных работ, но с ними работают другие. Второй авианосец собираются уже на испытания вывести. Ребров приезжал перед Новым годом и сказал, что уже летал вокруг корабля. Классное зрелище!

— Насколько я помню, новому кораблю дали имя «Рига»? — спросил Костя.

— Да. Сказали, что отправят его на Тихоокеанский флот. Символично! Где Рига, а где Дальний Восток.

Послышалось, как в ванной открылась дверь.

— Пока кровь остановишь, можно сдохнуть. Но вата у тебя классная, Серый. Быстро останавливает кровь, — вошёл на кухню Рыжов.

При первом взгляде на него подумал, что у него сопля торчит из носа.

Костя пригляделся, а потом чуть не подавился от смеха. Артём стоял посреди кухни, руки в боки, а в носу у него был вставлен тампон.

— Ты чего в нос вставил, братишка? — улыбнулся я.

— У вас там коробка с английскими словами стояла. Я и прочитал «ва-та».

— Может «тампон»? — посмеялся Костя.

— Да какой тампон⁈ В Союзе отродясь не было тампонов. Прокладки-то нигде не найдёшь. Уж я знаю, о чём говорю, — успокоил нас Артём и придвинул к себе банку с майонезом. — Пить хочу. Не против, я молочка попью?

Тут уже я чуть не подавился. Снова Артём попал впросак. Попив майонез, он был уже совсем не в настроении. За полчаса у него три прокола.

— Козлы! Могли бы и предупредить, — утирал рот Рыжов.

— Просто ты так хотел пить, что даже не дождался ответа, что в банке, — ответил я.

Закончив с обедом, я собрал передачку для Веры и начал одеваться. Со стенкой мы закончили. Осталось только собрать кроватку, манеж «Малютка» и дождаться рождения ребёнка.

— Я в роддом. Вы тут не шумите.

— Серый, всё будет нормально. Мы только спорт посмотрим, — сказал Костя, усаживаясь в одно из кресел перед телевизором.

Рыжов уже тащил из кухни пиво, готовясь к просмотру.

— Ещё только 15 часов. Баскетбол вечером будет, — посмотрел я на часы и вспомнил программу передач на Второй программе.

— Да ну их! Сейчас конькобежный спорт будет. Чемпионат мира, — заявил Артём, пройдя к другому креслу.

— Женщины, между прочим. Так что, поторопись, Серый, — добавил Костя.

Парней я оставил наедине с телевизором, а сам пошёл в машину.

Моя купленная совсем недавно «Волга» стояла у подъезда, слегка припорошенная снегом.

Заснеженный двор был полон ребятни, играющей в снежки и гоняющей шайбу в хоккейной коробке. Только и слышно, что забивает Макаров или Ларионов. Вдохнуть морозный воздух после душной квартиры приятно. И даже запустив машину для прогрева, я ощущаю эту свежесть февраля.

— Родин, как дела, дружище? — услышал я за спиной знакомый голос.

Это был Николай Морозов, который теперь являлся старшим лётчиком нашей фирмы или просто шеф-пилот КБ МиГ.

— Всё хорошо, — ответил я, продолжая сметать веником снег с лобового стекла.

Николай подошёл ближе и закурил. Он начал что-то говорить о своей предстоящей командировке в Крым, где должны будут пройти испытания нового корабля.

— Жена в больнице? Уже родить должна была, — поинтересовался он.

— В нужное время и родит. Тебе чего? — спросил я.

— Просто мимо шёл. Не хочешь пивка попить? — поинтересовался Николай.

Я оторвался от машины и подошёл к Морозову ближе.

— Коля, да я с тобой срать рядом не сяду. Заруби это уже себе на носу, — ответил я.

— Что, даже не хочешь поработать над корабельной темой? Я быстро тебя верну в дело. Скажу, кому надо, — улыбнулся Николай, но я его не слушал.

Сел в машину и уехал к жене в роддом. Уже не первый раз мне Морозов за последние дни предлагает поехать с ним в Крым. Но бросить коллектив людей, который работает над созданием нового самолёта, я не могу. Да и не хочется больше иметь дело с такой сволочью, как Николай.

Подъехав к роддому, я припарковал машину у дороги и пошёл к входу, где принимались передачки. Порядки в Циолковском родильном доме очень строгие, но Белла Георгиевна рекомендовала эту больницу. Она новая, с хорошим персоналом и современным оборудованием. Говорят, даже аппарат УЗИ привезли из Японии. Как смогли договориться с потомками самураев, понятия не имею. Вроде транзитом через несколько стран. В том числе и через Францию.

У входа уже столпилось несколько человек. Белый снег усыпан невиданным количеством «бычков». Кому-то из пришедших надоело ждать, и он прямо на крыльце открыл бутылочку и начал праздновать.

— В этот раз красавица-дочка будет. Уверен, — размышлял рядом со мной мужик в шапке-петушке.

Чуть в стороне высокий мужчина ждёт появление супруги в окне одного из верхних этажей. И дождался. Вот только общение не клеится.

— Спит? Хорошо кушает? Ну ты можешь ответить-то? — возмущался он, когда не мог понять жестов супруги.

Окно ведь открывать нельзя роженицам. На улице мороз.

Входная дверь в роддом открылась, и на крыльцо вышла крупная женщина в очках и зимней куртке.

— Итак, ждунчики вы мои. Зачитываю список один раз, — достала она несколько листков из кармана.

Воцарилась пауза. Все были в ожидании информации.

— Бабаев: пелёнки погладь, полы помой, мусор вынеси. Не забудь детей накормить и сам поесть. Конец сообщения. Держи записку, чтоб не забыть. Передачка будет?

— Да. Спасибо! — передал авоську один из мужиков, забрал записку и ушёл.

— Теперь, Юрьев: деньги возьмёшь там, где ты постоянно кладёшь носки после работы. И чтоб… так… ну тут не особо интересно. Конец сообщения. Передачка?

Так ещё несколько человек получили записки от своих жён.

— Так, Володин. А вам сообщение от роддома. В 14.47 у вас родился мальчик, 50 сантиметров на 3900. Поздравляю! — сказала женщина, и мы принялись пожимать руку мужику, который заранее решил начать праздновать.

— Да как так⁈ Шесть пацанов! Хоть баскетбольную команду делай. Я ж девочку хотел, — махнул рукой мужик, но выпив немного коньяку, мгновенно повеселел.

— Родин: целую, люблю, скучаю. Конец сообщения, — передала мне листок женщина.

Вот же любопытная. Могла бы и так раздать записки не читая.

Я отдал пакет с едой, а сам пошёл в сторону машины. Поднял глаза на окна. Вдруг там появится Вера, но там пустота. И только всё тот же мужик пытается выяснить, «поел» или «поспал» ребёнок. По мне так, малютки только едят и спят в первые дни.

Сел в машину со смешным чувством. Вроде и записку получил от жены, но обычно она писала гораздо больше. А тут совсем ничего.

Я ещё немного побыл рядом с роддомом, чтобы посмотреть, есть ли в окне знакомый силуэт Веры. Но она не появилась.

Вернувшись в квартиру, я застал Рыжова, подбегающим к телефону. Я собирался сам взять, но Артём был ближе.

— Да! Конечно, тут. Серый тебя какой-то Хрюков к тел… тел… я… — начал заикаться Артём.

Похоже, что Рыжову сейчас «втыкают» по самые помидоры. Кому понравится, когда его фамилию коверкают.

Дрожащей рукой, Артём протянул мне трубку, но в ней до сих пор был слышен громкий голос Хрекова.

— Я тебя, рыжий, ещё в Осмоне на свадьбе приметил, раздолбая. Ты у меня поедешь служить в такую даль, где до ближайшей станции три дня на оленях добираются! — разрывался дядя моей жены.

— Андрей Константинович, это Сергей. Я ваши слова Артёму передам.

— Передай. И чтоб фамилию мою запомнил, пельмень рыжий.

— Всё-всё! Вы по делу? — спросил я.

— Так, а я чего звонил-то? Оу! Поздравляю, Сергей! У тебя дочка родилась!

Глава 25

В назначенный день выписки, я ожидал супругу у роддома. Ощущения первой встречи с дочкой были волнительными. Не каждый день происходит подобное событие. В первый раз за две жизни, я возьму своего ребёнка на руки.

Приехали мы в первой половине дня, но уже час, как я меряю шагами территорию перед роддомом. Медсёстры предупредили, что к выписке Вера и Вика не готовы.

Девушка кивнула и вошла в здание, но быстро вернулась.

— А вы правда Герой Советского Союза? Лётчик-испытатель? — спросила медсестра.

— Да.

— Вы знаете, у меня брат младший хочет пойти в лётное училище, но сомневается.

— Не нужно сомневаться. Просто берёт и поступает, — кивнул я.

— Я ему тоже самое говорю. Он переживает, что у него не получится летать. Очень сложная работа. И страшно.

Мда, не думал, что когда-то придётся мне вот так давать советы сомневающимся в поступлении в лётное училище.

— Работа сложная, но для меня и многих коллег она лучшая в мире. Передайте брату, что если он будет любить небо, то и оно его полюбит. Тогда всё получится.

Медсестра поблагодарила меня и ушла. На улице было холодно. Отряхнувшись от снега, я сел в машину, но не к себе, а к Андрею Константиновичу,.

— Родин, что за задержка? Кто старший в этом подразделении? Давай уши открутим, — сурово заявил Хреков.

— Всё в порядке. Скоро выйдут.

— Бардак!

Генерал в последнее время слишком серьёзный. Наверное, работа с молодёжью требует от него большей собранности.

— Это мы просто раньше приехали. Да и Виктории Сергеевне время нужно на сборы.

— Кто такая эта Виктория Сергевна, что мы должны её ждать?

— Виктория Сергеевна — та, за которой мы сюда и приехали.

Андрей Константинович хлопнул себя по лбу и всё понял.

— Разобрались с тобой. Как состояние у тебя? Два дня отмечали, а ты свеж, — улыбался Андрей Константинович.

— Не напоминайте, — покачал я головой, вспомнив застолье по случаю рождения дочки.

Хреков задумался. Давно не видел, что он просто сидит и молчит. Обычно у него в глазах форсажи горят.

— Вот завидую тебе, Сергей. Я ж тоже когда-то вот так хотел детей из роддома забирать, — с грустью произнёс Хреков.

— Мне сложно понять, — ответил я.

У Беллы Георгиевны и Андрея Константиновича детей не было. Видимо, поэтому они так трепетно оберегают Веру и помогают ей во всём. Особенно в свете того, что моя жена осталась без отца.

— Ладно. Ты сиди, грейся. Пойду воздухом подышу, заодно и покараулю, — сказал Андрей Константинович и вышел из машины.

Не прошло и минуты, как Хреков вернулся с двумя спортивными сумками в руках. Это были вещи Веры.

— Готовы, Сергей Сергеевич. Идут, — улыбнулся Андрей Константинович.

Я вышел из машины Хреков и пошёл к своей. Предупредил женскую половину, взял в руки букет цветов и пошёл к дверям роддома.

Волнение такое, что дыхание перехватило. Будто я в очередной аварийной ситуации в кабине самолёта. Ощущение такое, что там даже проще, чем сейчас стоять в ожидании моей семьи.

— Не волнуйся. Держать ребёнка несложно, — подошла ко мне Белла Георгиевна.

— Заметно, что волнуюсь? — спросил я.

— Нет. Но тут и в обморок мужики от счастья первой встречи с ребёнком падают, — улыбнулась женщина.

— Хорошая шутка, — ответил я.

— Про обморок, конечно, пошутила. Но мужчины часто переживают в такой момент. Всё будет хорошо, прикоснулась она к моему плечу.

Дверь роддома открылась и на ступеньках появилась моя супруга. Вера выглядела уставшей, но широко улыбалась. Однозначно ей хотелось домой.

— Дорогой, спасибо! — поблагодарила меня Вера и поцеловала, когда я протянул ей букет.

Только она взяла его, как передо мной появилась медсестра с большим белым свёртком в руках. Красивые узоры и розовый бант придавали изящество этому кокону, где и спала моя дочка.

— Поздравляю вас, папочка! — протянула мне Вику медсестра.

Я медленно протянул руки и взял свою дочь на руки. Ощущение, что она совсем невесомая. Приподнял осторожно край одеяла, заглянув внутрь, чтобы посмотреть на Вику в первый раз.

На душе очень трепетно, в висках запульсировало от радости и волнения.

— Не думал, что такое счастье вообще возможно, — тихо сказал я.

Счастья неописуемо много. Частичка меня и жены находилась у меня в руках. Слышу кряхтение моей новорождённой дочки, и мурашки бегут по коже.

Дочка такая маленькая и крохотная. С красным пятнышком на лбу.

Хочется сразу прижать к себе. Потискать и зацеловать. И никогда больше не отпускать.

— Серёжа, ветер сильный, лучше прикрыть одеялко, — шепнула мне Вера.

Выслушав поздравительную речь, мы вручили пакеты медсёстрам и детскому врачу с благодарственными гостинцами.

Снег прекратился, солнце показалось из-за облаков, ослепив ярким светом. Андрей Константинович, поспешил обнять Веру. Белла Георгиевна, баба Надя и мама Веры Эльвира Павловна тоже не остались в стороне и поздравляли нас. Так как у меня на руках была Вика, меня сильно не прижимали к себе.

— Молодцы! Поздравляем! Ну, тут без игристого не обойтись, — достал бутылку «Советского» Хреков и откупорил её.

Из горлышка пошла пена, слегка забрызгав капот автомобиля. Запах шампанского моментально смешался с морозным воздухом и ароматами женских духов.

— Ты, Андрюша, за рулём, — потянула бутылку к себе Белла Георгиевна.

— Ну, так я за рулём пить и не буду. Это ж лимонад…

— Я тебе специально для этого «Дюшес» положила в пакет, — улыбнулась тётя моей жены.

В общем, не дали пригубить игристого напитка Хрекову. Долго на морозе держать ребёнка было нельзя, так что ограничились одним бокалом шампанского.

Приехав домой, мы уложили дочку в кроватку в спальне, а сами пошли к гостям за стол. Через час нас оставили одних. Судя по весёлому настрою тёти Беллы, мамы Эльвиры и бабы Нади, банкет они решили продолжить у Хрековых дома.

Когда я вернулся в спальню, Вера уже спала. Ей, конечно, было тяжелее всех. Подойдя к детской кроватке, я облокотился на неё и застыл.

Глаз невозможно отвести от такого чуда. В какой-то момент я так засмотрелся и сильно нагнулся к дочери, что не заметил, как приблизился своим большим носом к её маленькому. Кожей ощутил слабое, но такое родное дыхание маленького человечка.

Вика заворочалась и улыбнулась во сне.

— Серёж, ты как? — сквозь сон спросила у меня Вера.

— Всё хорошо. Ты спи, а я за Викой посмотрю.

— Хорошо. Если что, сразу буди, — ответила жена и перевернулась на другой бок.

Теперь я — отец, а значит, для дочери я и защитник, и друг, и наставник.

Время потекло с угрожающей быстротой. Я и не заметил, как прошёл год и наступило время «перестройки». Речи Горбачёва о начале изменений в обществе и международной политике звучали из каждого утюга. Первый этап изменений, названный «Ускорение» особо ни к чему не привёл.

Единственное, что осталось светлым пятном в событиях 1986 года — аварии в Чернобыле не случилось. Но меньше проблем не стало.

Наступил конец марта 1987 года. В деле создания учебно-тренировочного самолёта дружный коллектив нашего конструкторского бюро приближался к моменту первого полёта опытного образца. Проходить пришлось через многое.

Постоянная смена технического задания, замена ведущих инженеров и поставщиков комплектующих, недовольство руководящих лиц медленными темпами. Хотя, куда уж быстрее!

В мае мы уже будем готовы поднять самолёт в воздух, а конкурирующие проекты ещё даже не на стадии сборки опытного образца.

В целом, в КБ царила напряжённая атмосфера. Работники конструкторского бюро переходили с одной должности на другую. Несколько интересных идей «положили на полку», а кое-что и вовсе было признано ненужным, не получив развития. Приходилось порой пользоваться и своим авторитетом, чтобы отстоять верную позицию в работе над тем или иным направлением.

Один из таких тяжёлых дней предстояло мне пережить завтра. Решалась судьба новой модификации корабельного МиГ-29 с индексом К2. Вечером, играясь с Викой, я размышлял о завтрашнем совещании у генерального конструктора Ивана Ильича. Вера в это время лицезрела на телеэкране «Железную леди», одетую согласно стилю «властного гардероба».

— Мы надеемся лучше понимать друг друга. Это даст свои результаты. И это позволит нам сократить оружие. Все виды вооружения… — отвечала на вопросы журналистов в интервью на Центральном Телевидении премьер-министр Великобритании Маргарет Тэтчер.

Всё в этой англичанке подчёркивало её стойкий характер. Волосы идеально уложены, в ушах крупные серьги с жемчугом, на шее повязан цветастый платок, а на левой стороне пиджака прикреплена брошь. И сам костюм синего цвета, подчёркивающий принадлежность Тэтчер к консервативной партии Великобритании.

— Серёж, посмотри, что она говорит. Мы теперь не враги? — спросила Вера.

— А когда мы были врагами⁈ Вероятные противники — да, — ответил я.

— Сегодня видела, как на улице подрались две группы ребят. Да так били друг друга, что треск костей стоял на всю подворотню, — подсела к нам супруга, поглаживая живот дочери.

— Кто с кем?

— Опять эти «люберецкие» и вторые… в куртках кожаных. Их сейчас столько развелось, если честно. Нельзя в простой одежде ходить? — возмущалась Вера.

Расцвет советских субкультур во всей красе.

Вера вернулась в кресло и начала читать журнал. Совсем недавно ей перепал номер «Бурда Моден» от Беллы Георгиевны.

— Теперь на русском языке, — улыбнулась Вера, перелистывая первую страницу модного журнала.

Время было уже позднее, так что пора было укладывать ребёнка. Вера оторвалась от чтения и внимательно посмотрела на меня.

— Серёж, ты какой-то задумчивый.

Я посмотрел на улыбающуюся Тэтчер, на журнал из ФРГ и вспомнил, что последует за всей этой «перестройкой» нашего общества. Драки «металлистов» и «люберов» покажутся нам ерундой.

— Завтра трудный день. Пойду уложу Вику.

— Ты за что-то переживаешь? Как посмотрел интервью Тэтчер, так замолчал. Ты чего-то боишься?

Я улыбнулся, подошёл к жене и поцеловал её.

— Всё в порядке. Сама же знаешь — на работе не всё гладко.

— Но это работа, а здесь улыбающаяся англичанка. Чем она тебе не понравилась?

— Вера, мне на неё вообще плевать. Для меня важно, чтобы вы жили в мире, а страна процветала. А за этими белоснежными улыбками западных лидеров ничего хорошего не кроется.

Я уложил дочку в кроватку и сел рядом. Вика немного поворочалась и закрыла глазки. Аккуратно поцеловав дочь, я вышел в зал.

В комнате стоял аромат чая и кофе. На столе появились несколько пирожных под названием «Картошка», а по телевизору начался репортаж о визите «Железной леди» в Союз. Показали, как она прохаживалась по новому району Крылатское в Москве.

— Не знаю, почему ты так её не любишь. С виду, хорошая тётка, — сказала Вера, откусив кусок пирожного.

— Знаешь, что по этому поводу говорят ирландцы? — спросил я.

— Я знаю, что англичане с ними не ладят.

— Есть у ирландцев поговорка. Трёх вещей опасайся: копыт лошади, рогов быка и улыбки англичанина.

Более мы этим вечером к теме политики не возвращались.

Утром Вика проснулась рано, так что лишний час мне поспать не удалось. Засиживаться я не стал и сразу поехал на совещание. Получилось, что приехал на час раньше.

И, надо же такому случиться, что это было верным решением. Подойдя к кабинету генерального конструктора Сидорова, обнаружил, что совещание вот-вот должно начаться.

Люди рассаживались на свои места, а секретарь Ивана Ильича подошёл к двери и готовился её закрыть.

— Сергей Сергеевич, думал, что уже не придёте, — поприветствовал он меня.

— Время перенесли? — уточнил я, пожимая руку секретарю.

— Да. Ещё вчера утром было известно. Вы просто в Луховицы летали. Может, не дошла информация.

Я заглянул в кабинет. Со мной вчера на заводе в Подмосковье был и Морозов. Вот только он уже был здесь.

Николай в эту минуту готовился зачитать доклад, не дожидаясь, пока все рассядутся. Увидев, как я захожу в кабинет, он сильно удивился.

— Что… кхм, Сергей, вы так рано приехали, — сказал он, когда со мной здоровались ведущие инженеры моей бригады.

— И Вам доброе утро, Николай, — ответил я, поздоровавшись за руку с Сидоровым. — Удивлены?

Морозов промолчал. Видимо, моё присутствие здесь было нежелательно.

Иван Ильич удивлённо посмотрел на Морозова.

— Странно. Я вчера ещё сказал Николаю Ивановичу, что начнём раньше. У него и предложения появились, которые нужно обсудить, — сказал генеральный конструктор.

— Много работы, Иван Ильич. Шеф-пилоту нашего конструкторского бюро простительно, — ответил я.

Сел рядом с главным конструктором, занимающимся нашим учебно-тренировочным самолётом.

— Сергеич, Морозов мутит воду. Говорят, вечером вчера ездил в Министерство с Сидоровым. О чём-то там совещались, — шепнул он мне.

Колян смотрел на меня обиженным взглядом. Странно, но никакого злорадства нет по поводу того, что я нарушил его планы.

— Жаль, что он свою энергию тратит на противостояние со мной. А что вы так за ним следили вчера? Все передвижения отслеживаете? — улыбнулся я.

— Везде есть глаза и уши. Кстати, я никому ещё не говорил. Самолёт подготовим на месяц раньше. Нас точно ни один конкурент не обойдёт, — радостно заявил конструктор.

Отрадно, но спешка в нашем деле чревата. Тем более, мы разрабатываем самолёт для лётного обучения. Надёжность должна быть высокой.

— Товарищи, начнём! — объявил Сидоров и надел очки для чтения.

Он огласил вопросы, которые будем обсуждать. Мелкие проблемы, вроде подготовки к праздникам, решили оставить в стороне и обсудить позже.

— Итак, теперь о главном. Авианесущий крейсер «Рига» выполнил полный цикл ходовых испытаний. Старший лётчик нашей фирмы Николай Морозов, возглавляющий бригаду в Крыму на тренажёре НИТКА, сейчас нам доложит о результатах.

Коля встал, взял в руки папку с документами и начал доклад. Естественно, что мне хотелось услышать об успехах фирмы. Чтобы наши МиГ-29К и КУБ выполнили все полёты полностью и достигли нужного результата.

Однако из уст Морозова сыпались одни недостатки.

— Новое шасси не подходит. Мы увеличили бомбовую нагрузку, летали с максимальным весом, но целостность нескольких стоек была нарушена в первые же недели, — довёл один из недостатков Николай.

— Почему поменяли шасси? На 311й машине такой проблемы не было. Зачем надо было менять стойки? — спросил один из конструкторов МиГ-29.

— Потому что 311й борт уже не летает. Стоит мёртвым грузом. У нас есть заказ из-за границы. Как раз в него мы и добавим этот хлам.

Прозвучало обидно. МиГ-29К с бортовым номером 311- один из самых заслуженных на фирме. И, конечно, в кабинете поднялся гул негодования после слов Морозова.

— Тихо! Решение принято наверху. Тем более что эта машина уже своё отработала. Ничего нового на неё не поставишь, — прошепелявил Сидоров.

— Вот и я про то же. Заменим шасси и в следующем году закроем программу. Предварительно, необходимо поставить партию в 15 машин, суховцам 10. Будет сформирован ещё один полк в составе Тихоокеанского флота. Срок — 1990 год. Там уже и третий корабль на очереди, — объяснил заместитель Сидорова.

Речь шла о третьем авианесущем крейсере. В моём прошлом этот корабль носил имя «Ульяновск» и был построен лишь на 70%. Возможно, сейчас его не постигнет участь быть разрезанным на металл.

— Вопросы? Никто не хочет выступить? — спросил Сидоров и взглянул на меня.

— Сергей Сергеевич хотел что-то сказать, — показал на меня Морозов.

Много бы я хотел тебе сказать, Колян! Да людей уважаю, сидящих здесь. Не должны они видеть таких перепалок.

— 311й борт рекомендую не включать в партию на поставку зарубеж. Как и 312й, и вообще все машины, проходившие испытания у нас. Это опытные образцы. Слишком много на них оборудования, элементов конструкции и материалов, которые стоит приберечь, — ответил я.

— Вы как настоящий семьянин. Всё тащите на балкон или в гараж, — сказал Морозов.

— Да, у меня есть семья. А ещё рассудок, Николай Иванович. Или Вы так сильно хотите избавиться от наследия прошлого, чтобы создать своё настоящее? Поверьте, старые кони в данном случае нам точно ничего не испортят.

Николай скривился, а Сидоров почесал лысину.

— Решим этот вопрос позже. Теперь о неприятном. В Министерстве недовольны тем, как прошли переговоры с руководством Конго. Контракт на модернизацию их МиГ-21бис до уровня модификации 21–81 им неинтересен, — сказал Иван Ильич и встал из-за стола.

Тут остепенился Морозов. Кажется, наклёвывается заграничная командировка. А значит, можно получить не только хорошие суточные, но и награды.

— Надо поехать и показать им возможности нашего МиГ-21–81. В чём проблема?

— Неинтересно им летать на новых МиГ-21. Хотя сами ещё недавно летали на МиГ-17. Надо придумать что-то другое.

Как по мне, так рабочие моменты с этими поставками вооружения. Народной Республике Конго они всё равно достанутся даром. Это ведь интернациональная помощь трудовому народу этой страны.

— Я готов поехать и разобраться на месте. Покажем им МиГ-21–81 во всей красе…

— Николай Иванович, нет! — громко сказал Сидоров. — В Совете Министров дали понять, что это контракт. Мы за деньги модернизируем их технику. У нас конкуренты — французы. Если сорвётся и контракт перепадёт Парижу, мы не только получим нагоняй. Нам урежут финансирование. Тогда снова вернутся к идее объединения нас с КБ Сухого. И не будет больше КБ МиГ.

Глава 26

В кабинете повисла тишина. Напряжение на лицах инженеров и конструкторов было видно отчётливо. Никто даже не смел возмущаться, поскольку это было ударом, сродни взрывной волне, прокатившейся в помещении. Кто-то даже закрыл голову руками от безысходности.

Звонок очень тревожный. Особенно в свете перестройки жизни в Советском Союзе.

— Как по мне, ничего ещё не потеряно. Слова в Министерстве часто расходятся с делом, — спокойно сказал я.

На меня обратили свои взоры все присутствующие. Сидоров слегка скривился, показывая всем видом фразу: ' — Серьёзно, Родин⁈'.

— Сергей Сергеевич, вы оптимист, — произнёс сидящий рядом со мной инженер по двигателям.

— Конечно. Я из тех, кто видит стакан наполовину полным, а не пустым.

За несколько лет испытательной работы я не раз наблюдал подобное «кино». Вот сейчас и мы свидетели очередной серии «фильма» об объединении конструкторских бюро. Снова угрожают, требуют, шантажируют, пытаясь заставить руководство нашей фирмы работать на пределе возможностей.

— Так может у вас, как у оптимиста, есть выход из положения? — спросил у меня Николай, задрав нос к потолку.

— Всё просто. Хотят новое — поставим им новое.

— Вот и я про то же говорю, — указал в мою сторону Морозов. — Давайте поставим им новое. МиГ-29, например.

Я считал Колю умным человеком. Последнее время он больше хитрый, чем грамотный.

Морозов совсем не понял, что я хотел предложить. Зато поспешил повесить на себя звание главного идеолога.

— Сложно, но можно. Есть же много самолётов первых модификаций. Мы их можем модернизировать и отправить в Конго. Хорошее предложение, Николай Иванович, — похвалил Морозова генеральный конструктор.

Я переглянулся с моими соседями, которые только развели руками. Им хорошо было понятно, что поставка МиГ-29 в не самую благополучную страну — идея плохая.

— Сегодня выйду с данным предложением. Поедете со мной, Николай Иванович, — обрадовался Сидоров и пошёл на своё место.

То ли эти двое думать не хотят, то ли в глазах уже видят цифры больших продаж. Но никто в Конго не будет нам платить за МиГ-29. Более того, Чубов однозначно это понимает. Ему и нужны такие поставки техники, за которые заплатят, а не будут брать в дар.

— Вы не могли бы меня дослушать, а уже потом передавать предложение в Министерство, — сказал я, но Сидоров только отмахнулся.

— Сергей Сергеевич, вы работайте по направлению учебно-тренировочного самолёта… — сказал мне секретарь Ивана Ильича, медленно повернувшись в мою сторону.

Ого, что началось! Слушать в свой адрес указания человека, который занимается административной работой и не знаком с авиационной спецификой, я не собирался.

— А вы развернитесь в обратном направлении и записывайте указания руководства, — перебил я секретаря.

— Что⁈ — удивился секретарь.

— Говорю, ручку возьмите и записывайте, — чуть громче повторил я.

Секретарь промолчал и, надув щёки, отвернулся.

— Я вас слушаю, Сергей Сергеевич. Что вы хотели добавить к моим словам и словам Николая Ивановича, — произнёс Сидоров, посмотрев на меня поверх очков.

— Республика Конго не будет покупать у нас ни старые, ни новые МиГ-21. Более того, они вообще ничего не будут покупать у нас. То же самое скажут и в Министерстве, и в Совете Министров СССР. Таким странам, как Конго, мы всегда помогали бесплатно.

— Да вы знаток государственной политики, Сергей Сергеевич. Вся помощь социалистическим странам — в прошлом, — заявил мне Морозов.

— С такими лозунгами мы ничего и никогда не продадим. Если наша страна по вине фирмы потеряет влияние на Республику Конго, проблем нам не избежать. И объединиться с КБ Сухого будет не самым плохим вариантом.

Сидоров вытер вспотевший лоб, а Морозов несколько раз цокнул языком. Видимо, мои слова заставили их подумать. Жаль только, что принимать поспешные решения становится нормой у этих людей.

— И что вы предлагаете? — спросил Морозов.

Весь план рассказывать нет смысла. Главное — донести до руководства ту задачу, которую должны выполнить мы. Остальные организационные и международные моменты — прерогатива Совета Министров и… других «контор».

— Здесь ситуация сложная. И одному Министерству Авиапрома не справиться. Но моё предложение заключается в том, чтобы модернизировать старые МиГ-23. Средства и работа примерно та же, а эффект больше. Всё же, МиГ-21 изначально уступает МиГ-23. Тем самым мы и привлечём внимание Конго, и сможем получить компенсацию.

Инженеры и конструктора приободрились. Появились огоньки в глазах. Моментально атмосфера улучшилась.

— Иван Ильич, а правда, у нас много самолётов МиГ-23, которые можно модернизировать. Да это однодвигательные машины, но улучшенный прицел и локатор, авионика и ещё пару обновлений, и получится вполне себе добротный самолёт, — предложил один из заместителей Сидорова.

— К тому же предложения по этому поводу были. Опытный образец собирали. Даже индекс у него был, — поддержал его один из главных конструкторов.

— МиГ-23–87, — добавил я.

— Точно!

Мне приходилось поднимать в воздух МиГ-21–81 ещё в Афганистане. Интересно будет посмотреть и на следующий за ним самолёт МиГ-23–87 с многофункциональными дисплеями и новым оборудованием.

— Кажется, я говорил, что это направление бесперспективно, — возмутился Сидоров.

Конструктора немного засмущались, но я был не намерен отступать.

— Для советских ВВС — да. У нас более серьёзные машины. А вот для стран небогатых это очень хорошая альтернатива дорогим истребителям. А в Африке нет стран, кому США или его союзники готовы поставить новейшие самолёты. МиГ-23–87 — коммерческий проект для экспорта. Не более.

Почти уже получилось убедить Сидорова, но Морозов в очередной раз потянул одеяло на себя.

— Это ерунда! Как можно сравнить доходы от поставок старых, пусть и модернизированных, МиГ-23 и продажи МиГ-29? Это же кардинально разные цифры, — возмутился Коля.

Только я собирался ответить Николаю, в разговор вступил ещё один человек. Это один из конструкторов, приглашённых нами из других научно-производственных объединений НПО. Данный специалист был из НПО «Фазатрон».

— Сергей Сергеевич предлагает отличную альтернативу. На подготовку МиГ-29 уйдёт много времени, а модернизация старых МиГ-23 займёт меньший срок. Есть и образец, который можно начать облётывать в ближайшее время.

Морозов что-то собирался сказать, но Сидоров его остановил.

— Утверждаю предложение Родина. Мы его представим в Министерстве и сообщим о решении.

На этом совещание закончилось. А вот разговоры — нет. В коридоре меня остановил Морозов, чтобы высказать мнение о происходящем. Естественно, что в выражениях он себя не ограничивал.

— Ты куда лезешь? Занимайся своей «авиамолью», «летающей партой» или как ты называешь эту ерунду, с которой возишься целый год. Ходи, гладь самолётики и читай молитвы. В большие дела не суй свой нос, Родин.

Ого! Была мысль посмеяться над таким наездом, но слишком жалким выглядит Колясик. В стремлении показаться крутым, он только себя дискредитирует в глазах остальных. А в моих глазах, он давно уже пал ниже некуда.

Я продолжал молча смотреть на него и ждать, что он скажет дальше. Он нагнулся ко мне, заставив меня слегка сощуриться. Уж слишком сильным был запах его туалетной воды.

— Чего щуришься⁈ — спросил Коля.

— Ты если начал мне предъявлять, так продолжай. Ещё хочу послушать. Только шаг назад сделай, а то дерьмом сильно запахло.

Глаза Морозова расширились и стали злобными. Кулаки затряслись, а губы побелели от напряжения.

— Я тебя сгною. Ты у меня быстрее Ан-2 ничего водить не будешь…

— Да что вы все к этому Ан-2 пристали, — картинно возмутился я. — Хороший самолёт.

Каждый из тех, кому я не нравился, отправлял меня управлять этим легендарным самолётом. Как в ссылку прям!

— Всё, Коль. Мне надо на самолёт. Через месяц первый вылет, — сказал я и развернулся, чтобы уйти.

Но Морозов схватил меня за воротник рубашки. Такое поведение мне было неприемлемым.

— Стоя… яй! — воскликнул он, когда я скрутил ему кисть одним движением.

Если честно, я думал, Коля сейчас что-то предпримет. За пару месяцев занятий карате на корабле, Тимур чему-то должен был его научить. Но Морозов только согнулся от боли.

— Пусти! — воскликнул Коля.

— Само собой. Но в следующий раз я крутану кисть сильнее. Пару недель не сможешь этой рукой задницу себе чесать точно, — ответил я и отпустил Морозова.

Прошёл ещё месяц кропотливой работы и подготовки к первому подъёму нового самолёта. Мне впервые приходилось пройти весь путь от изучения документации и работы со стендами до выполнения газовок, прогревов двигателей и пробежек по полосе на аэродроме в Циолковске.

После майских праздников, за неделю до заявленного дня первого подъёма, к нам приехала делегация из Министерства. Возглавлял её Паклин Борис Николаевич. На хорошее отношение этого человека рассчитывать было сложно.

В большом ангаре, где стоял наш учебно-тренировочный самолёт, Паклин провёл «очень много» времени. Даже не удосужился заглянуть в кабину и посмотреть, как там всё устроено.

Морозов, представлял самолёт, как мог. Рассказывал о преимуществах двухдвигательной компоновки, системы управления и других новшествах.

Я был рядом и готовился его поправлять, если он начнёт говорить ерунду. Но Коля всё рассказывал чётко и по делу.

— Представим, что я неавиационный человек. Так вот, мне не видно в этом самолёте изменений по сравнению с Л-39, — возмутился Борис Николаевич, обходя наш МиГ по кругу.

Ощущение такое, что Паклина заставляют смотреть на этот самолёт.

— Что ж, посмотрим, как пройдёт показ. Мне пора, — сказал Паклин и начал идти в сторону выхода из ангара.

— Борис Николаевич, в кабину не хотите заглянуть? — спросил Сидоров, догоняя Паклина.

Борис Николаевич надменно посмотрел на Ивана Ильича и остановился. Да что происходит такое⁈

— Иван Ильич, новый самолёт — это замечательно. Но у вас есть иная задача. Когда будет сформирована группа в Конго? Сами предложили поставлять модернизированные МиГ-23, а прогресса никакого…

Теперь ясно. Нужны деньги здесь и сейчас. Учебно-тренировочные самолёты запрашивает Министерство Обороны. На них никто денег не заработает.

— В общем, готовьте к показу самолёта. Посмотрим на него и примем решение с Минобороны. И продолжайте модернизировать МиГ-23, — добавил Паклин.

— Не так и много у нас самолётов. Большинство ещё летают, и их ВВС не хочет нам передавать, — ответил Сидоров.

— Скоро у вас их будет достаточно, — сказал Борис Николаевич.

Странная фраза. И ощущение у меня приближения чего-то плохого.

Согласен, что теперь история страны идёт так, как и шла в моей прошлой реальности. Антиалкогольная компания, договоры с американцами, рок-фестивали и «перестроечное кино» — всё, что так полюбили граждане Советского Союза.

И пока всё идёт по самому плохому сценарию. За такими размышлениями по дороге домой, я чуть не проехал на красный сигнал светофора. Тормоза машины взвизгнули, и я остановился у самого пешеходного перехода.

— Уснул? Просыпайся, страна! — крикнул мне с тротуара парень в кожаной куртке.

Рядом я наблюдал очередную сходку металлистов, покуривающих сигареты. Одеты все в одном стиле — куртка с металлическими вставками, кожаные беспалые перчатки. На голове высокий хаер и тёмные очки. Даже на улицах Циолковска теперь часто можно встретить представителей субкультур.

Наступил день показа. Наш самолёт было решено назвать — МиГ-УТС. Приготовления к нему закончены. Утром перед выходом из дома, я поцеловал жену и Вику, но Вера не торопилась меня отпускать.

— Серёж, я знаю, что день важный. Но нет ли возможности перенести первый подъём? Я с дядей Андреем разговаривала. Он тоже переживает…

— Дорогая, успокойся, — ответил я, надевая ботинок.

Вика сидела на руках у супруги и радостно пускала слюнки, пытаясь укусить свою погремушку. Вот кто вообще не переживает, а только ест, играет и спит.

Подошёл к жене и поцеловал. Потом ещё и Вику взял на руки. С каждым днём она всё больше на Веру становится похожей. Даже огненный взгляд передался от мамы!

— Вера, будь спокойна. Вон, Вика радуется и смеётся. А она всё чувствует.

Приобнял семью и направился к выходу. Ощущения чего-то плохого нет. Только готовность выполнить задание. И сегодня этим заданием будет дать «путёвку» в небо новому самолёту.

Я сделал шаг за порог, и зазвонил телефон. Что-то не так. До того как взять трубку, Вера была более спокойна. Но тут она даже Вику посадила на тумбочку перед собой.

— Да. Я поняла. Думаю, вам лучше самому об этом сказать, — отвечала Вера по телефону.

Она повернулась ко мне и протянула трубку. Кто звонит, не спрашивал. Только медленно поднёс к уху чёрную трубку.

— Слушаю, — сказал я.

— Сергеич? Белкин у аппарата. Как делишки? — спросил у меня бывший генеральный конструктор КБ МиГ.

— Всё хорошо. Что-то случилось?

— Да. Показ перенесли на неопределённый срок. Никто из делегации Минобороны и нашего министерства не приедет.

Первая мысль была, что Паклин поработал в этом направлении. Небось, рассказал всем, что игра свеч не стоит.

— А причина есть? Или это желание министерства? — уточнил я.

— Да. Есть. Всех срочно вызвали в Москву. ЧП случилось. Большое!

Я взглянул на часы и понял, в чём проблема.

На календаре 28 мая. В этот день на Красную Площадь приземлился Матиас Руст.

Глава 27

Декабрь, 1990 года, аэродром Циолковск.

Морозный воздух постепенно сковывает щёки. Солнце скрылось за облаками и не выходит уже который день. В столь холодную зиму хочется получить немного тепла, а в такой ответственный день и подавно.

— Сергеич, чайку? — предложил мне техник Дядя Вася, следовавший за мной, пока я делал обход самолёта.

— Спасибо. Сейчас закончу и попьём.

— Уверен, что сегодня надо делать первый подъём «малыша»? — спросил он.

— Не поднимем опытный образец в ближайшее время, разработку свернут. Ты же видел, что с деньгами в стране всё хуже и хуже, — ответил я.

Переживания Дяди Васи понятны.

В стране далеко не всё гладко. И это я ещё занизил реальный масштаб. Ощущение такое, что быстрое окончание войны в Афганистане и отсутствие аварии на Чернобыльской АЭС не подарили стране и пары лет без кризиса в экономике.

Пока на карточную систему не перешли, но пустые полки не являются такой уж редкостью. Про свободу, мир и демократию вещают на каждом шагу. Указ об отмене 6 статьи конституции ещё не подписан. Коммунистическая партия пока не перестала быть единственной в Советском Союзе.

Что можно сделать в подобной ситуации? Делать свою работу, а моя работа учить летать самолёты и вертолёты. И в этом деле у нас есть успех.

Нашему конструкторскому бюро при содействии коллег из других фирм, удалось создать нечто уникальное. Сколько выливали на нас помоев из министерства Авиапрома, не измерить.

Генерального конструктора Сидорова дважды снимали с должности, а Морозов меня несколько раз отстранял от полётов. И всё же, мы его сделали!

Самолёт был обозначен просто — многофункциональный истребитель МФИ-1. Но мне было понятно, что это прообраз истребителя 5го поколения. Американцам такое и близко ещё не удалось создать.

Конструкция типа «утка», треугольное крыло. Планировали к сегодняшнему дню установить двигатели с изменяемым вектором тяги, то есть с поворотом всего сопла или его части. Пока решили повременить с ними.

Радиопоглощающее покрытие, возможность размещения всего вооружения внутри фюзеляжа самолёта, использование композитных материалов и регулируемые воздухозаборники — всё это уже есть в МФИ.

— Если снег пойдёт? Рисковать будем? — снова спросил Дядя Вася.

— Мы так всю жизнь живём, — улыбнулся я.

Дядя Вася отошёл от меня на пару шагов. Я продолжал поглаживать фюзеляж в районе воздухозаборника, где был нанесён бортовой номер 414.

Пожалуй, сегодня как никогда готов к вылету. Позади три года кропотливой работы. Сейчас, когда прикасаюсь к холодному фюзеляжу, вспоминаю, как до ночи мы работали на стендах, выполняли пробежку за пробежкой, рвали тормозные парашюты и пневматики.

— Не выспался? — подошёл ко мне сзади Валерий Зайкин.

Бывший штурман нашей фирмы, а ныне один из инженеров, уже много раз в сложные моменты помогал мне словом. Вот и сейчас пришёл поддержать.

— Сам же знаешь, Валер. Попробуй усни накануне такого события.

— Мда, первый подъём самолёта — всегда волнительно. Помню, как подымали предшественников МФИ. Что Федотов, что Меницкий каждый раз готовились к этому очень тщательно. И каждый не спал, — улыбнулся Зайкин.

Я осмотрел переднюю стойку и вновь заглянул в воздухозаборники.

— Как там твой товарищ из Альтес-Лагеря? — спросил я.

— Да никак. Опять вытащил из пивной вчера. Никак не соберётся с мыслями, — ответил Валера.

Увольнение многих военачальников после посадки Матиаса Руста на Красной Площади привело к тому, что руководство страны избавилось от оппозиции в лице видных маршалов и генералов.

И тут понеслось! ГДР была «скормлена» ФРГ на пару лет раньше, а с ней и начался вывод советских войск. Волна революций в Восточной Европе прокатилась молниеносно. В итоге — Организация Варшавского Договора существует только на бумаге.

Войска выводили буквально в поле. Отсюда и трагедии в семьях.

— А что в его новом полку? — удивился я.

— Нет полка. Сократили. Не понимаю, куда мы идём такими темпами, — расстроено покачал головой Валера. — Ладно, не отвлекайся. Ты на полёте лучше сосредоточься. Сейчас и для нашей фирмы, и для всей авиационной промышленности нужно показать результат. Эх, не думал, что увижу ещё одно поколение самолётов.

Валера Зайкин похлопал меня по плечу и ушёл к техникам.

— Выполнить первый подъём нового самолёта нужно кровь из носу, — добавил Валера, уходя от меня.

— Не приехали ещё? — скакал с ноги на ногу один из техников по имени Арнас.

Он всё так же ковыряется в зубах спичкой. За то время, что мы стоим на улице, он уже может и дырку в зубе проделать.

— Уже час, как должны быть. Чего тянут? — возмущался главный конструктор, который ходил следом за мной и постоянно шмыгал носом.

Я внимательно просматриваю каждый элемент на крыле, проверяю, закрыты ли все лючки и не «оставили» ли мне в воздухозаборниках какую-нибудь отвёртку.

— Сергей, мы всё проверили. Ты уже второй раз обходишь нашего «малыша», — позвал меня Дядя Вася, который со своими товарищами стоял рядом с машиной АПА и попивал горячий чай.

Что может быть прекраснее! Аэродром, запах керосина и мороз. Прибавить к этому с десяток мужиков, которые приятно поддерживают беседу. Почему бы и не попить чай в такой обстановке?

Вокруг бригады техников крутится главный конструктор. Он ходит из стороны в сторону, нервно хлопая в ладоши. Звук получается глухой, поскольку у него на руках кожаные перчатки.

— Ничего. Команды на взлёт ещё не было. Ещё пройдусь, — ответил я, поглаживая новый самолёт по переднему горизонтальному оперению.

— Сергеич, а погода не смущает? Облачность низкая, — волновался главный конструктор.

— Метеоролог обещал, что будет солнце.

— Когда ты стал им верить?

— У них 50ти процентная вероятность правильного прогноза. Достаточно, чтобы поверить, — улыбнулся я.

— А почему 50ти?

— Прогноз метеоролога либо оправдывается, либо нет. Третьего не дано.

Несколько минут спустя к нам подъехал автомобиль Сидорова. Сам генеральный конструктор прибыл к нам на стоянку, чтобы дать добро на вылет. С ним был и товарищ Паклин.

С техническим составом он здороваться не стал, а только строго посмотрел в их сторону. Да и меня он удостоил не самым радужным взглядом.

— Очень большая делегация, так что Сергей Сергеевич, надо всё сделать красиво, — объяснил мне Паклин, трогая плечо.

— Вам безопасно или красиво?

— Всё вместе. Вы же показывали пилотаж… — начал спрашивать Борис Николаевич.

То ли он сглупил, то ли на полном серьёзе просит меня показать пилотаж. Как он это себе представляет сделать на новом самолёте⁈

— Борис Николаевич, вы же понимаете, что в первом подъёме нового истребителя никто и никогда вам не покажет пилотаж. Хотите лишиться перспективной машины? — спросил я.

— Усё уяснил! — заулыбался Паклин, пожал мне руку и направился к машине.

Я закончил обход и остановился напротив МФИ-1. Перед глазами снова пролетели эти три года.

Несколько походов в Министерство, когда приходилось твёрдо стоять на своём — не позволять сокращать заводы и людей. И это удалось.

— Пора, — сказал я про себя и надел шлем.

Через пару минут занял место в кабине. Пристегнулся и начал запрашивать запуск.

— Гордый, 502й добрый день. Готов к запуску, бортовой номер 414, — запросил я руководителя полётами.

— Добрый день. Ждём напарника.

— 401й, добрый день от нашего дружного экипажа. Готовы запускаться, — запросил у руководителя полётами запуск Олег Печка, который с оператором будет сегодня на Су-27УБ сопровождать меня.

Руководитель полётами ещё раз поздоровался с нами и разрешил запуск.

На многофункциональном дисплее высветился сигнал о начале запуска. Температура газов за турбиной начала расти. Мощные двигатели от конструкторского бюро Архипа Люльки набирали нужные обороты.

Контролирую параметры на запуске. Торопиться не нужно, самолёт в свой первый подъём должен пройти весь комплекс проверок перед вылетом.

— 501й, земля интересуется, как параметры на запуске, — спросил у меня руководитель полётами.

— Всё нормально. Параметры расчётные. Через минуту буду готов выруливать, — ответил я.

Запуск произвёл и приступил к рулению. Приветливо махнул всей бригаде, которая готовила самолёт к вылету. Получил пару похлопываний от Дяди Васи по правой консоли и продолжил движение. Медленно, аккуратно, не ускоряясь, преодолевал каждый метр по магистральной рулёжке.

Прорулив мимо стоянки самолёта сопровождения махнул в качестве приветствия Олегу.

— За тобой рассчитываю.

— Понял, — ответил я Печке.

На центральной стоянке огромное количество автомобилей и людей, многие из которых в военной форме.

Все внимательно смотрят, показывая на самолёт.

Через пару минут мы выстроились на полосе. Олег доложил готовность к взлёту. Я же заканчивал проверку системы управления и записывал параметры силовой установки.

— Две минуты, — произнёс я в эфир.

Совсем немного времени осталось до начала разбега. Никаких мыслей, что это исторический момент, сейчас нет.

Моя главная задача — поднять самолёт и посадить его на полосу. Сотни и тысячи людей работали над этим проектом. И подвести их, у меня нет морального права.

Вдох, выдох и я нажал кнопку выхода на связь.

— Гордый, 502й, паре взлёт.

— Разрешил, — ответил руководитель полётами.

Рычаг управления двигателями отклонил вперёд и начал разбег. Обороты растут. Самолёт медленно катится, будто ждёт включения форсажа. Рывок назад и на табло высветилась команда «Форсаж вкл.» для каждого двигателя.

— Включились оба, — доложил я.

Чувствую, как тяга на форсированном режиме в 36 000 кгс резво толкает самолёт.

Скорость растёт, аккуратно поднимаю нос. Какие-то мгновения и МФИ первый раз поднимется в воздух. Смотрю влево и вижу, как удаляюсь от заснеженной поверхности лётного поля. Взлетел!

Угол атаки держу не более 10°, чтобы не напрягать самолёт в первом полёте. Высота подходит к отметке в 1000 метров. Выравниваю и перевожу в горизонтальный полёт.

— Взлёт произвёл, — произнёс я.

Ощущение такое, что всё это время не дышал.

— По заданию, 502й, — ответил руководитель полётами.

— Как аппарат? — прозвучал в наушниках голос Олега.

Самолёт Печки поравнялся со мной. Я повернул голову и махнул ему несколько раз рукой.

— Отлично.

Чувствуется, что самолёт хочет лететь быстрее, но ему нужно дать попробовать небо. Не нужно сразу его помещать в сложные условия и выводить на критические режимы. При первом подъёме даже шасси не убираются.

— Гордый, 502й, парой на втором развороте. Параметры норма, высота 1000, скорость 540, — доложил я перед отворотом на посадочный курс.

— 502й, парой заход разрешил. С проходом.

— Выполняем. 401й вправо, крен 30°. Снижение 800, — дал я команду Олегу.

На посадочном курсе постепенно снижаемся. Полоса уже перед нами, но я замечаю, как над головой разрывается облачность. Пробиваются лучи солнца, начиная бить в глаза.

— Гордый, 502й, проход парой от ближнего привода, — доложил я.

— 502й, разрешил, ветер встречный, 5 метров.

Проходим торец полосы, добавляю обороты, и вновь мы набираем высоту. Осталось выполнить ещё один круг и произвести посадку.

— Пару манёвров сделаю, — подсказываю я Олегу, чтобы он отошёл от меня.

Отклоняю ручку управления, проверяя, как самолёт реагирует. Всё очень ровно, никаких бросков по направлению и высоте. Всё складывается для нашего «малыша» как нельзя лучше.

И вот предпосадочная прямая. Плавно снижаюсь. Прошёл дальний привод, полоса прекрасно видна, хоть в глаза и бьёт яркое солнце. Переднее горизонтальное оперение отклоняется хорошо, следуя за каждым движением органов управления.

— Готов к посадке, — доложил я.

— Посадку разрешил, — ответил руководитель полётами.

Вот и полоса точного приземления! Ещё секунда и… касание! Держу нос поднятым и опускаюсь на переднюю стойку.

— Выпустил, — доложил я и почувствовал, как вышли купола тормозных парашютов.

— Два купола, — ответил руководитель полётами.

Вот и первый подъём! Родился ещё один истребитель в нашей стране! Медленно освобождаю полосу и подруливаю на перрон. Олег и руководитель полётами в эфир поздравляет с важнейшим событием для нашей авиации. Новая веха и быть к ней причастным очень почётно.

Толпа первых лиц уже спешит к самолёту. Сейчас мне предстоит выслушать много поздравлений, получить огромную порцию объятий и рукопожатий. Хотелось бы разделить эту радость с коллегами и поблагодарить технический состав, но весь этот показ в первую очередь для важных гостей. Им нужно уделить внимание.

Но перед толпой в генеральских шинелях, меховых куртках и шапках, возникла и вся бригада. Я остановился рядом с ними и начал выключаться. Поблагодарил группу руководства и экипаж Олега.

— Всего доброго, 502й, — ответил мне руководитель полётами.

Слезть на бетонку не вышло. Меня буквально сняли со стремянки и принялись подбрасывать вверх, поздравляя успешным первым подъёмом.

Меня поставили на бетон, чтобы дать возможность перевести дух. Я ещё не успел снять шлем, как меня уже обнимал Сидоров.

— Спасибо, родной! Есть! Есть первый подъём! — радостно и громко говорил Иван Ильич.

Со всех сторон начали работать фото и видеокамеры. Журналисты так и норовили задавать вопросы. Откуда они вообще тут взялись? Мы же не на авиасалоне.

Следом за Сидоровым обниматься полез и… Паклин. Прижать меня не получилось, поскольку рядом возник товарищ Чубов. Его рот расплывался в показной улыбке, а рукопожатие выглядело как милость, поданная царём.

— Вы молодец, Сергей Сергеевич. Я бы вам хотел представить важных гостей. Им хочется услышать, как прошёл полёт, — отошёл Чубов в сторону.

Лучше бы он этого не делал.

Единственного, кого я хотел здесь встретить, был товарищ Русов. Именно Григория Михайловича я считаю единственным человеком, который сможет вытянуть страну из кризиса, остановить разрушительные реформы и прекратить развал армии. А с ней и целой страны.

Но передо мной стояли представители американского и британского посольства. Их я уже видел в новостях, когда они встречались с президентом СССР. Не представляю, чем они так заслужили присутствовать здесь.

Лучше бы я не видел этих белоснежных улыбок и довольных взглядов. Тут же с англосаксами и генералы. Что-то рассказывают и показывают, а представители Запада молча кивают. Отвратительно выглядит!

— Что вы можете рассказать об этой машине? — спросил у меня американец.

— Мы удивлены, что в Советском Союзе продвинулись столь далеко в этом направлении. Даже у нас такого нет, — надменно говорил британец.

Мне казалось, что голова сейчас взорвётся. Как такое возможно, что здесь, в Циолковске на испытательном аэродроме присутствуют американцы и британцы. И спокойно рассматривают наш новейший самолёт!

— Так что вы нам расскажете, мистер Гордин? — повторил свой вопрос американец.

Я медленно снял шлем и надел тёплую шапку. Внутри всё сжималось оттого, что это происходит на моих глазах. Очевидно… нет, нагло мою страну бросают к ногам вероятного противника.

— Мистер Гордин, вы себя хорошо чувствуете? — спросил у меня британец.

Чубов продолжал смотреть на меня, натянуто улыбаясь и аккуратно подталкивая меня к ответу. И журналисты рядом.

— Знаете, об этой машине лучше всего говорит тот факт, что у вас такой нет, — ответил я. — И прежде чем спрашивать, уточните фамилию того, к кому вы обращаетесь.

— Да будет вам, Родин! Ну, ошиблись товарищи Маклай и Деверс, — похлопал меня по плечу Чубов.

— Они не у себя дома, — ответил я.

Американец и британец пропустили эту фразу, отойдя на разговор с кем-то из членов кабинета министров. Оставаться на месте я не стал и пошёл к самолёту, который уже цепляли на буксировку в ангар.

Я расписался в журнале и ещё раз поблагодарил техсостав. Традиционно похлопал самолёт по фюзеляжу и направился в сторону машины для перевозки экипажа.

Не успел я дойти до транспортного средства, как рядом со мной остановилась чёрная «Волга». Окно открылось, и я увидел на заднем сиденье суровое лицо Чубова.

— Сядьте в машину, Сергей. Нам нужно поговорить, — сказал Егор Алексеевич.

Глава 28

Неожиданное предложение от Чубова. Взгляд «арийца», с которым меня свела судьба почти 10 лет назад, не был надменным. В хорошей актёрской игре Егор Алексеевич никогда не был замечен.

— Родин, на улице мороз, а вы после полёта вспотели. Можете простудиться, — поторопил меня Чубов.

Я отвечать не стал и сел на заднее сиденье. Тут уже лежал большой букет роз и рабочая папка министра Авиапрома.

Только я захлопнул дверь, машина медленно поехала в сторону испытательной станции нашей фирмы.

— А вы первый раз сегодня без сопровождения, — заметил я, что за нами нет других машин.

— Сейчас у моих сотрудников есть дела поважнее. Надо развлекать публику, как того требует от меня новый курс политики государства.

В голосе Чубова звучали нотки недовольства и расстройства. Что-то не то с Егором Алексеевичем.

— Так что же вы хотели?

— Ничего личного, Сергей Сергеевич. Просто хочу подвести одного из лучших лётчиков на лётную станцию. Заодно и про самолёт спросить, а то конструкторы только расхваливают, — посмеялся Егор Алексеевич.

Он мог это спросить и на улице. Чубов смотрел в окно, не поворачиваясь в мою сторону. Пока я рассказывал, мы подъехали к одному из ангаров и остановились. Перед нами тягач тянул за собой МФИ-1.

— Красивый самолёт, — тихо сказал Чубов.

Взгляд у него такой, будто он влюблён в этот самолёт, как школьник в красавицу-одноклассницу.

— Он будет ещё лучше, если продолжим над ним работать, — сказал я.

— Само собой. У нас есть планы на него. В коммерческом плане он очень привлекателен, — заявил Чубов.

Кому что, а Егор только о деньгах. Правда, сказано это было слишком уж натянуто. Будто кто-то заставляет Чубова так разговаривать.

Самолёт прокатили, и мы поехали дальше.

— А знаете, я давно не был в КБ Яковлева. Ваша супруга ведь там ещё работает? — спросил у меня Егор Алексеевич.

— С какой целью интересуетесь?

— Ничего личного. Просто она у вас очень шикарная женщина. Вам с ней повезло, — отвернулся от меня Егор. — Боря, в КБ Яковлева поехали. Я там Сергея Сергеевича познакомлю с одним человеком.

В любой другой ситуации я бы сказал водителю тормозить. Вышел и пошёл бы пешком. Но уж слишком какой-то интересный квест задумал Егор. Жизни моей здесь ничего не угрожает, а от здания КБ Яковлева идти недалеко. Если надоест играть с Чубовым, соберусь и уйду.

Мы подъехали к лётной станции «яковлевцев» и водитель потянулся, чтобы заглушить машину.

— Боря, я передумал. Не пойду к ним. Сбегай и отнеси это… ты знаешь кому, — взял Егор букет и протянул водителю.

— Понял.

Только водитель вышел, как я решил задать напрашивающийся сам собой вопрос.

— Если вам нужно было поговорить наедине, мы могли бы это сделать и в здании нашей лётной станции.

Чубов повернулся ко мне и достал из внутреннего кармана фляжку. Сделав несколько глотков, Егора передёрнуло, а салон наполнился ароматом коньяка.

— Бурченко мне говорил, что вы довольно проницательны. Думаю, вам не нужно говорить, кто такой Андрей Викторович, — быстро сказал Егор и снова выпил из фляги.

Мир невероятно тесен. Было непросто скрыть удивление, когда прозвучало знакомое мне имя.

— Видите, а я знаю, что у вас есть друзья в КГБ. И они вас хорошо знают, — добавил Егор.

— Друзья и КГБ — понятия несовместимые, — ответил я.

— Наверное, вы правы. Доверять никому нельзя. Страна валится с горы в пропасть неизбежности, а я пью коньяк на заднем сиденье в машине с вами. Ожидали такого приглашения на поминки по Союзу? — усмехнулся Чубов.

— Нет.

— Считайте, что приглашены. Вы должны знать, Родин, что страну уже не спасти. Гидра, олицетворяющая предателей, расползлась везде. Думаете, мне было приятно играть свою роль? Ничего подобного.

Водитель уже должен был вернуться.

— Похоже, что вы тоже одна из голов этой самой гидры, — ответил я.

— Да. Так что отруби меня, особо ничего не поменяется. Чего молчите, Родин. Удивлены, почему я вам всё это говорю?

— Допустим.

Егор Алексеевич сделал паузу, закрыл фляжку и убрал её во внутренний карман.

— Я и сам не знаю, почему. За месяц до поездки в Ле Бурже, на вашем месте сидел мой отец и говорил то же самое, что и я. А потом он «отошёл от дел». Инсульт! На ровном месте! И вы думаете, я поверю что это была случайность? Нет!

Не верю в подобные исповеди, но уж слишком уверенно и серьёзно говорит Чубов. Зачем только мне он всё это рассказывает? И при чём здесь мои знакомые в Комитете?

Из дверей здания вышел водитель.

— Не вздумайте идти и бить в колокола. Не кричите на каждом углу, что кто-то ведёт страну к развалу. Не лезьте в естественный порядок вещей. Вы ничего не измените. Делайте то, для чего вы были рождены — летайте. И берегите семью.

Водитель сел на переднее сиденье и завёл автомобиль.

— Всё передал, Егор Алексеевич, — доложился он.

— Прекрасно. А теперь, товарищ Родин, вам пора. Спасибо за работу, — сказал Егор и протянул мне руку.

Я смотрел в глаза Чубова и видел некое равнодушие. Так смотрят люди, которые смертельно устали.

— Всего доброго, — ответил я и пожал руку Егору.

Вышел на улицу и захлопнул дверь. Чёрная «Волга», пробуксовав на заснеженной дороге, поехала в сторону КПП. Я же смотрел вслед уезжающей машине министра Авиапрома и продолжал «переваривать» сказанное.

К чему были все эти признания? И этот намёк на знакомства в КГБ был совсем странным. Пока что причина только в одном — Чубов выпил, и его понесло.

Но это слишком просто. Может, у Егора Алексеевича накипело, и он не стал держать это в себе? Тогда почему выбрал меня в роли «ушей»? Вопросы без ответа. В следующий раз и спрошу у него.

На лётной станции был организован скромный фуршет. Кризис кризисом, но не отметить большое событие было нельзя.

Круг приглашённых ограничен техсоставом, инженерами и конструкторами. И, конечно, коллеги из КБ Сухого, которые оказали посильную помощь в создании.

Стол ломился от закусок, представленных соленьями, консервами, бутербродами и нарезками. Скромно, не пышно, но весьма по-семейному.

— Сергей, нужен тост! — воскликнул Олег Печка, когда я наливал себе сок.

Большинство уже разогрелись несколькими выпитыми стопками и весело загалдели, призывая меня выступить.

— Да я ж не отказываюсь, — улыбнулся и поднял стакан.

За столом все замолчали и приготовились слушать.

— Спасибо всем за работу. Каждый элемент конструкции самолёта — заслуга большого числа людей. Именно люди придумали, разработали и построили это творение инженерной мысли. Лично для меня огромная честь быть первым лётчиком МФИ-1. За людей, создававших и создающих нашу авиацию!

Закончив тост, я отошёл к телефону и позвонил домой. Трубку взяла Вера.

Я рассказал ей, как прошёл первый вылет. Супруга обрадовалась и принялась поздравлять меня.

— Поздравляю, дорогой! Ты скоро придёшь?

— Задержусь. Есть повод отметить. Сама понимаешь.

— Само собой. Я пока пойду за Викой в сад.

Застолье продолжилось ещё около двух часов. До конца я не присутствовал и направился домой. По пути меня догнал Олег и попросил довезти до дома. Сам Печка был немного навеселе.

На улице стемнело и начали появляться первые звёзды. Морозный воздух пробирал до костей, но Олег шёл в зимней куртке нараспашку.

— Эх, Ванька Швабрин тебя сегодня не видел. Он был бы горд, что его ученик первым поднял в воздух самолёт нового поколения, — размышлял Олег по дороге у машины.

— Ваня мог бы и сам его поднять, будь он жив. У него было для этого всё.

— А теперь только памятник и звезда Героя у родителей. Справедливо?

Я остановился и посмотрел на Олега.

— Нет, конечно. Но и мы с тобой тоже ходим по лезвию. Не знаешь, когда и в какую сторону соскользнёшь.

Пока ехали к дому Олега, поговорили о предстоящих планах. У Печки сорвалась заграничная командировка.

— Ты представляешь, в последний момент из Югославии пришёл отбой. Мол, вся техника на передовой и задействована. Испытывать нечего, и люди все воюют.

На Балканах сейчас Гражданская война. То, что может ожидать нашу страну в случае распада, разворачивается в Югославии. Но от Советского Союза помощи не последовало. Более того, «лезут» туда американцы.

— А в Африку? Нет заказов?

— Есть, да только они в заморозке. Там наш общий друг Коля Морозов науправлял так, что нам под охраной спать нужно. Кстати, у вашей фирмы хорошая перспектива там.

Олег имел в виду ту самую Республику Конго, граничащую с Анголой. Контракт на поставку модернизированных МиГ-23–87 был подписан, но пока африканские товарищи получили «целых»… одну штуку. Ещё и не спарку.

— Знаю. Только Морозов там штаны просиживает и ничего не налаживает. Удивляюсь, что его не отозвали, — ответил я.

Мы подъехали к дому Олега. Остановились у самого подъезда, рядом с которым красовалась надпись «Цой жив». С августа этого года такие художества стали появляться всё чаще.

— Рано мужик погиб. Ты как думаешь, Серёга? — спросил Олег, кивая на фразу.

— Смерть всегда трагедия. Цой был и остался для молодого поколения кумиром. Возможно, его песни будут слушать и наши с тобой дети, — ответил я.

Печка попрощался со мной и вышел из машины. Я же поехал домой к жене и ребёнку. Сегодня странный день. Надо радоваться успеху, но не могу не думать о сказанном Чубовым. Ещё стоит и поразмыслить над проблемами фирмы, которые возникнут, если не изменить ситуацию в Конго.

Куда уж тут думать о проблемах страны, когда в моей «вотчине» назревает катастрофа.

Войдя в квартиру, я сразу обнаружил большое количество обуви. Первая мысль была, что это очередной визит Хрековых. Но тогда, почему голосов детей больше.

— А вот и наш папа! — громко сказала Вера, выйдя в коридор.

За ней прибежала и Вика. Её маленькие косички подпрыгивали при каждом шаге, а сама она радостно бежала обниматься.

Я быстро снял одежду, чтобы не застудить при объятиях дочку.

— Как дела, карамелька? — спросил я, поднимая над собой Вику.

— Хорошо. Мы с Вадиком играем, — рассказала дочь.

— С каким Вадиком?

Тут в коридоре появился человек, которого я не видел очень давно. Из зала показался уставший, но улыбающийся Максим Курков — мой однокашник по Белогорску.

— Здравствуй, дружище! — поздоровался я и крепко обнял старого друга.

— Рад тебя видеть. Ты извини, что мы вас потревожили. Просто…

— Макс, ничего не говори. Нам с тобой надо идти в магазин. Стол накрыть необходимо очень быстро, — улыбался я.

Тут за спиной Макса показалась его супруга Елена. Выглядит она так же хорошо, как и в последнюю нашу встречу. Вот только вид у семейства Курковых был слегка потерянный.

В зале вместе с Викой игрался мальчик, похожий на Макса. Наверное, это и есть Вадим — сын наших друзей.

Я поздоровался с малышом и начал подталкивать Макса к походу в магазин.

— Серёга, это ни к чему. Мы поздороваться зашли…

— Максим, не обманывай, — перебила друга Елена.

Что-то не то. По взгляду Макса понятно, что он себя неловко чувствует в моей квартире.

— Лен, не нужно ничего говорить, — отмахнулся Макс, но я уже начал понимать, что дело не в проведывании меня.

— Макс, говори… — произнёс я, но мою фразу прервал телефонный звонок.

Вера пошла брать трубку, а я стремился узнать у Куркова, какие у него проблемы.

— Максим, Сергей нам поможет. Если не скажешь, то я скажу.

— Ладно. У нас… — начал Макс, но его фразу прервала Вера.

— Сергей, там к телефону Иван Ильич.

— Я быстро, — сказал я и пошёл к телефону.

На другом конце провода начал меня приветствовать генеральный конструктор моей фирмы Сидоров.

— Что за срочность? — удивился я.

— Это… это шок. Недавно сообщили.

— Что именно?

— Сегодня вечером застрелился у себя дома Чубов Егор Алексеевич.

Глава 29

Новость о смерти Чубова была сродни удару по голове тяжёлым предметом. На ум пришли теории, что Егору Алексеевичу «помогли» свести счёты с жизнью. Весь вечер, пока мы общались с Курковыми, я не мог выбросить из головы сегодняшний разговор с министром Авиапрома.

Ничего секретного или тайного он мне не раскрыл. Имена, пароли, явки в разговоре не проскакивали.

Шокирована новостью была и Вера. Да кто не будет в шоке от самоубийства видного государственного деятеля — министра!

По телефону мне звонил и Олег Печка, и Хреков, и ещё пару человек, кого эта новость касалась непосредственно.

Уже за полночь девушки пошли спать. Дети легли ещё раньше. Мило было посмотреть на двух карапузов, уснувших в обнимку на одной кровати.

Проверив детей, мы вернулись с Максом на кухню. Есть не хотелось, а выпить ничего не было, кроме чая.

— Самоубийство! Такого не припомню среди министров, — сказал Максим, отпивая горячий напиток из кружки.

— Было, просто об этом не говорили. Теперь говорить можно что угодно и про кого угодно.

Курков выглядел обречённым. Будто мы сейчас сидим и уже говорим о распаде страны. Он ещё этого не знает, а вот мне уже видится определённо мрачное будущее.

— Серёга, я… я никогда… — пытался начать говорить Макс, но постоянно запинался.

— Дружище, что случилось?

— Я никогда бы к тебе не пришёл, будь у меня возможность самому решить проблему. Ты ведь знаешь, что с Германии нас перевели в Украину. Нас там никто не ждал. Через два месяца мне предстоит увольнение.

Максим рассказал, что практически весь полк остался не у дел. Живут очень компактно. Некоторым достались места чуть ли не в спортивном зале. Денег не платят.

Ощущение, что «лихие 90е» уже наступили. Внутри у меня всё переворачивается от желания помочь другу. Его я смогу выручить, но что будет с сотнями тысяч других офицеров и прапорщиков, которых постепенно выкидывают на обочину жизни?

— Максим не продолжай. Пока вы живёте у нас. Мне нужны твои документы и, желательно, лётная книжка, — сказал я, поднимаясь со стула.

Было желание прямо сейчас набрать пару номеров и решить проблему моего друга. Однако…

— Погоди, а как же генерал Крутов? Брат Елены вам не помог? — спросил я.

— Ты не знаешь? Он умер два года назад. Так и не выдержало его сердце, — вздохнул Макс.

Жаль генерала. Именно с ним я совершил аварийную посадку в поле рядом с Белогорском. Изначально он мне казался педантом и буквоедом. Но и ему были присущи понятия благородства и чести.

— Я не знал. За работой над МФИ-1 совершенно выпал из реальности. У тебя есть пожелания, куда бы ты хотел перевестись?

— В Украине бы остаться.

Плохой выбор. Если Союз развалится, то в этой республике ему жизни не будет.

— У тебя там ничего нет. Сомневаюсь, что в других частях ты сразу получишь служебное жильё. Предлагаю остаться в Подмосковье. Думаю, что место в Кубинке я смогу тебе найти.

Максим поблагодарил меня и несколько раз извинился за причинение неудобства. Как он может быть мне неудобен? Помочь другу я готов всегда.

Через пару дней вопросы с командованием полка в Кубинке были решены. У Макса был достаточно большой налёт, в том числе на МиГ-29, которые эксплуатировали в 237 м гвардейском полку.

Пока он ещё носит именно такое название. Через пару лет его переименуют в Центр показа авиационной техники. Создадутся знаменитые на весь мир пилотажные группы. Так что у Макса есть все возможности добиться успехов в Кубинке.

В деле Чубова ясности не было. Как-то всё тихо прошло, что даже меня не вызывали на допросы. А ведь я разговаривал с ним в тот день наедине. Его водитель не мог это не сказать.

Прошло ещё несколько дней, и вопрос о переводе Куркова был согласован. Ему нужно было только сдать дела в своём полку и ехать в Кубинку к новому месту службы. Особых усилий я не приложил, но походить по кабинетам пришлось. Вот и сейчас я сижу рядом с кабинетом одного моего старого знакомого. Пришлось обратиться за помощью к морякам.

Надо отблагодарить одного адмирала, который оказал услугу «звонок друзьям». Я сидел в приёмной этого военачальника и с радостью отмечал карьерный рост Седова Валентина Егоровича. Табличка на дверях его кабинета гласила, что Седов — заместитель главкома ВМФ.

Кажется, совсем недавно мы с ним были в Средиземном море и разбирали операцию за операцией. Тогда он ещё командовал 5й оперативной эскадрой ВМФ СССР.

Скрип двери отвлёк меня от воспоминаний неба над Ливией и Средиземным морем.

В приёмную широким шагом вошёл тот, кого я ожидал.

— Родин? Как живой! Возникли проблемы? — подошёл ко мне адмирал Седов.

Внешне он особо не изменился. По-прежнему у него суровый взгляд. Характерный волевой подбородок и угловатые брови только добавляют ему суровости. И я всё так же смотрел ему в солнечное сплетение. За прошедшие годы Валентин Егорович стал только больше, сохранив в себе стальной стержень настоящего моряка.

— Товарищ адмирал, нет. Всё очень быстро. Лично пришёл вас поблагодарить.

Седов осмотрел приёмную. Будто что-то искал.

— Меня в который раз удивляет, что ты вот так просто можешь заходить в штаб военно-морского флота. Как тебя пропускают?

— Всё очень просто — я всем говорю, что к вам.

— И со мной никто связываться не хочет, верно? — подмигнул мне Седов и жестом пригласил пройти в кабинет. — Есть разговор. Очень вовремя ты пришёл.

Удачно, я бы сказал! За его помощь готов ответить ему тем же и без разговоров. Только чем я могу помочь целому заместителю главкома, понятия не имею.

В кабинете весьма прохладно. У Седова было открыто на проветривание окно. Но Валентин Егорович, наоборот, стал снимать галстук и расстёгивать рубашку.

— Свежо! — громко произнёс адмирал.

Подойдя к окну, он взял двумя руками снег с подоконника. Окунул в него лицо и растёр белые хлопья. Щёки моментально стали красными, а сам Седов стал бодрее.

— Не хочешь взбодриться? — спросил адмирал.

— Я и так бодрый, Валентин Егорович.

— Как знаешь. Я люблю снег и мороз. Бодрят тело и дух, — ответил мне Седов и закрыл окно.

Я присел за стол для переговоров, а Валентин Егорович распорядился о чае с мятой.

— Почему решил ко мне обратиться по переводу друга? — спросил Седов, присаживаясь напротив меня.

— Вариантов было много. Просто обратился к первому, кто пришёл мне в голову.

— Я уж подумал, что ты пришёл по другой проблеме. Кстати, твоё мнение по поводу бардака с авианесущими крейсерами?

— А что с ними не так?

Седов поведал, что первый авианосец с атомной силовой установкой «Ульяновск» стоит на рейде Севастополя. Испытания он проходит, но возникает нездоровая атмосфера вокруг него.

— И такое везде. Было два полка корабельных истребителей в Крыму, а оставили один. Авианосец «Варяг» отправили на Дальний Восток, а под него полк так и не создали.

И так везде! По всем направлениям началось повальное сокращение армии.

— Я чего сказать-то хотел, Сергей. Знаю, что для тебя палубная авиация не пустой звук. Ты ей дорожишь. А значит, и судьба «Ульяновска» тебе небезразлична.

— Что случилось, Валентин Егорыч?

Я уже догадывался, к чему он клонит. Но так не хотелось этого слышать.

— У страны нет средств, чтобы содержать три авианосца. Мы так и не смогли выбить средства на завершение испытаний «Ульяновска». Поэтому поставлена задача подготовить его к утилизации. Теперь мы стоим перед выбором, какой из флотов оставить без авианесущего крейсера.

Шокировал меня адмирал. Видно, что и ему тяжело на душе от таких задач. Как такое случилось? Неужели историю Советского Союза изменить невозможно?

Развал страны я вряд ли остановлю. Но предотвратить развал армии можно. Ибо не ведают, что творят наши руководители, сокращая расходы на оборонку.

— Причина подобного сокращения только в деньгах? — спросил я.

— Верно. Первоначально нам обещали средства из оплаты за наши истребители, которые должны были поставить в Конго.

— Конго? Вы имеете в виду, модернизировать МиГ-23 до уровня модификации 87?

Седов удивлённо посмотрел на меня, остановившись в полупозиции для откусывания вафли. Надо было видеть, насколько широко раскрылся не только рот у адмирала, но и глаза.

— Кому я это рассказываю⁈ Ваше ведь КБ занимается этим контрактом на модернизацию или продажу. Мне всё равно, если честно. Просто ты скажи мне Родин, что за безответственное у вас там руководство?

Адмирал объяснил, что контракт с Конго должен был состояться ещё пару лет назад. Но пока всё затягивается. А значит, утилизация «Ульяновска» всё ближе.

Знал бы я кто может помочь, сию минуту бы побежал к нему. Пожалуй, из всех больших начальников и государственных работников, остался у меня на примете только Русов.

Он-то как раз очень высоко. Может заставить принять верное решение. Осталось ему обрисовать ситуацию.

Собрать солидную делегацию для похода к председателю Совета Министров СССР было сложно. Долго упирался Паклин, который постепенно обживался в бывшем кабинете Чубова.

Теперь Борис Николаевич исполняет обязанности министра Авиационной промышленности. К нему я пошёл не один.

Генеральный конструктор Иван Ильич Сидоров всю дорогу к Паклину только и делал, что ворчал и говорил, что нам не удастся. Он очень удивился, когда Паклин согласился ускорить работу.

И вот мы добрались и до кабинета уважаемого Русова Григория Михайловича. Прибыв в приёмную, больше всех переживал снова Сидоров.

— Сергей, а если он откажет? — спросил генеральный конструктор, дёргая ногой.

— Не откажет. Главное, чтобы он дал гарантии заместителю главкома.

Седов посмотрел на меня и кивнул. Если всё получится, я сам полечу в Конго. Похоже, что Николай там наворотил дел. Оптимально его вернуть домой, но Паклин этого не хочет.

— Морозов пускай остаётся в Конго. Вам предстоит быстрее подготовить к передаче самолёты. Одному не справиться.

Борис Николаевич говорит правду. Придётся потерпеть Николя в незнакомой стране.

Через пару минут появился и Русов. Хороший костюм, аккуратная причёска и статный вид. Во всей красе председатель Совета Министров СССР.

— Что за делегация? — громко спросил Русов.

Адмирал Седов обозначил вкратце причину нашего появления. Григорий Михайлович почесал затылок и предложил зайти к нему в кабинет.

Рассевшись за столом, мы стали ждать, когда Русов займёт место во главе.

— Сразу к делу. Решение уже принято. Но соглашений с американскими партнёрами, по которому корабль должен быть утилизирован, пока не заключили.

— Григорий Михайлович, но мы же можем сохранить авианесущий крейсер «Ульяновск». Есть предложение закончить с контрактом по Конго, — предложил Паклин.

Русов сощурился, будто вспоминал что-то.

— Ах, этот контракт! Вы его уже 4 года выполнить не можете. Что сейчас изменилось?

— Сейчас мы отправим туда другую бригаду. Возглавит её Сергей Родин, — указал на меня Паклин.

— Герой Советского Союза! Помню я вас, Сергей Сергеевич. До сих пор мурашки по коже от полёта с вами, — улыбнулся Русов.

Я кивнул, а Григорий Михайлович продолжил.

— Денег от Конго на всё не хватит, но даю вам слово, что сделаю всё от меня зависящее, чтобы корабль сохранился. Однако вам в начале нужно умудриться заключить контракт, с которым вы 4 года возитесь, — сказал Русов.

Не так уж и сложно было договориться. Осталось только поехать в Африку и закончить начатое дело.

Седов выглядел довольным, а Паклин удовлетворённым и гордо держал нос поднятым. Есть надежда на успех.

Русов всем пожал руку. Кроме меня.

— Родин, задержитесь, — сказал Григорий Михайлович.

Мои старшие коллеги вышли из кабинета, оставив один на один меня с Русовым.

— Мы с вами давно не виделись, Сергей Сергеевич, — развалился в кресле Русов.

— Очень. Спасибо, что приняли нас по столь важному вопросу и оказываете поддержку.

— Пустяки. Всё ради общего дела. Мы живём в эпоху перемен и реформ. Что вы о них думаете?

— Если честно, то что-то не то происходит. Армия сокращается, а проблем в экономике всё больше.

Русов встал со своего места и прошёлся по кабинету.

— Не бывает всё просто так. Наша система экономики и государственного устройства… сложная. Помимо этого, я давно замечаю, что много людей лишних на своих постах.

— Что-то с этим нужно делать, — ответил я.

Русов улыбнулся и подошёл к большим часам на стене.

— Время бежит неумолимо. А по поводу системы. Мой научный руководитель в университете говорил, что есть разные пути для преодоления кризиса системы. Например, её уничтожение диссидентством. Но оно бесперспективно.

О чём это он? О каком диссидентстве он говорит? Истинный коммунист не будет это даже упоминать. Тем более на государственном посту.

И… о каком университете он говорит? Русов же не оканчивал университет. Насколько мне известно, за плечами Григория Михайловича лётное училище и курсы в академии.

— И в каком университете этот научный руководитель?

— Как в каком? В Колумбийском. Я был там на стажировке в 1958 году. Чудесное место!

Глава 30

Такое не каждый день услышишь. Эффект от данной информации сродни удару ниже пояса. Причём акцентированного, а не по касательной.

— Родин, вы удивлены? — спокойно поинтересовался Русов, заметив, как я не свожу с него глаз.

Это ж надо! Как так вышло, что на такой высокий пост забрался человек, являющийся агентом влияния Запада? Теперь всё сходится.

Проблемы в экономике были созданы искусственно. Их не должно было быть с окончанием войны в Афганистане и отсутствием аварии на Чернобыльской АЭС.

Не должно было быть и слепой веры в открытость Запада. Из-за этого рухнула ГДР и вот-вот прекратит своё существование Организация Варшавского Договора.

Близится развал Советского Союза, поскольку вот такие граждане будут и дальше всех кормить идеалами демократии и постулатами «перестройки».

— Сергей Сергеевич, вас смущает тот факт, что я учился в Америке? Так, я там был не один. Например, ваш знакомый Бурченко, с которым вы работали в Ливии. Очень способный человек. Кстати, он должен будет возглавить КГБ в ближайшее время.

Что-то мне подсказывает, что именно Андрей Константинович сливал информацию американцам в Ливии. Он знал обо всех операциях и пару раз исчезал из виду. На кого мы только тогда не грешили, а предатель был у нас под носом.

Кажется, меня снова ударили ниже пояса.

— К чему эти признания, Григорий Михайлович?

— Признания? Я просто вам рассказываю некоторые детали. Вывод делайте сами, — ответил Русов и сел на своё место.

Он нажал на кнопку вызова и дал распоряжение принести нам чай.

— С мятой или лимоном? — спросил Григорий Михайлович.

— Я не собирался с вами пить чай.

— Придётся, если хотите спасти ваш авианосец, — ответил Григорий Михайлович и снова нажал на кнопку. — Катенька, один с мятой, один с лимоном. Мне пять капель «Арарата» добавь.

Секретарша приняла заказ, и Русов откинулся назад в кресле. Он расстегнул пиджак и слегка расслабил галстук.

Теряюсь в догадках, зачем я нужен сейчас этому человеку. У него власти достаточно, чтобы меня уничтожить. А заодно и мою семью.

Начинаю догадываться, что смерть его зятя Чубова не была случайной. Если бы Русова так волновала жизнь Егора Алексеевича, он бы землю рыл в поисках правды. А он чай заказывает с коньяком и улыбается.

— Смотрю я на вас и восхищаюсь, Сергей. Молодой, талантливый, грамотный! Герой страны и любимец публики. Я видел репортажи на французском телевидении. Знаете, француженки восхищались вашим телосложением в женских программах.

— Рад, что им понравилось. Я думал, что больше оценят пилотаж на авиасалоне.

— О! Это тоже оценили. Благодаря вам, мы уже подписали несколько контрактов на поставку МиГ-29 и Су-27. В Анголу, например. Правда, придётся нашим бывшим союзникам подождать.

— Почему бывшим союзникам? Вы и оттуда выводите советников?

— Конечно. Нам не нужна эта земля. Ресурсы? Да нам свои некуда девать. А вот как разменная монета в отношениях с нашими западными партнёрами она как нельзя кстати подходит.

Бросить на произвол судьбы народ Анголы, которые поверили нам. Теперь там снова начнётся война. Западные державы поддержат оппозицию. Те, в свою очередь, захватят месторождения ресурсов и будут их поставлять на Запад за копейки. Классическая схема!

— Григорий Михайлович, может, вы уже к делу перейдёте, — предложил я.

Дверь в кабинет открылась, и вошла девушка в белой блузке и облегающей юбке. Она поставила передо мной чай и понесла кружку Русову.

Девушка так и стреляет глазами то на меня, то на Григория Михайловича.

— Катенька, спасибо, — ответил Русов.

Секретарша медленно пошла в сторону двери, постукивая каблуками по паркету. А Григорий Михайлович оценивающе смотрел ей вслед.

— Мда, хорошо! Это я не только про коньяк, — причмокнул Русов. — К делу, так к делу. Решишь проблемы в Конго — авианосец спасём. А я знаю, что для тебя эта посудина очень дорога.

— У «посудины» есть имя. Его назвали «Ульяновск», — поправил я Русова.

Григорий Михайлович поставил чашку, посмотрел на меня суровым взглядом и надменно улыбнулся. Вот он звериный оскал! Вся подноготная души человека, который ведёт давнюю игру по развалу страны.

— Мне всё равно, как его назвали. Если допил чай, то я тебя не задерживаю.

— Я и не собирался.

К чашке так и не притронулся. Поднялся со своего места и вышел из кабинета. Надев куртку и шапку, направился вниз по лестнице. В голове были смешанные чувства. Хотелось что-то сломать или крикнуть от злости на всё происходящее.

— Да, всё именно так, — услышал я в коридоре одного из этажей знакомый мне голос.

Повернув голову, я увидел, как в одну из дверей входит преклонного возраста человек в строгом костюме и со звездой Героя Советского Союза на груди.

Тут же этот старик останавливается и обращает внимание на меня. Этот усталый взгляд, офицерскую выправку я помню ещё с Афгана.

Маршал Советского Союза Ахромеев теперь не носит мундир. Он одет по гражданке.

— Молодой человек, вы не ко мне? — спросил он.

А почему бы не зайти к маршалу. Давно мне не приходилось встречаться с ним.

— К вам, Сергей Фёдорович, — ответил я и быстро подошёл к нему.

Ахромеев поздоровался со мной и внимательно посмотрел. Он присматривался ко мне, явно не понимая, чего я пришёл. Да я и сам не понял.

— Мы с вами где-то встречались, верно? Ваше лицо мне знакомо, — сказал маршал.

— Родин Сергей Сергеевич. Вы вручали мне орден Красной Звезды в Баграме в 1981 году.

— Да, было дело. Ну, что ж, проходите. Я слегка тороплюсь, но пару минут вам уделю.

Я прошёл в кабинет Ахромеева и сел на предложенное мне место. Сейчас Сергей Фёдорович является главным военным советником Горбачёва. Судя по результатам его работы, к советам Михаил Сергеевич не прислушивается.

— Вы теперь лётчик-испытатель? Герой Советского Союза, как я слышал.

— Так точно.

— Для своего возраста вы просто уникум.

Маршал надел свои большие очки для чтения и занял место за рабочим столом.

— Итак, Сергей Сергеевич, что у вас ко мне?

— Товарищ маршал, что у нас происходит? Армия сокращается, корабли идут на металлолом, социальные проблемы военнослужащих никто решать не хочет.

— Знаю, товарищ Родин. Мы уже занимаемся этими вопросами, — сказал Сергей Фёдорович и раскрыл папку с документами.

— Если честно, пока результатов нет.

Ахромеев кивнул, но ничего не ответил. Похоже, что мой разговор результатов не принесёт. Возможно, маршал уже смирился с происходящим.

Когда придёт время ГКЧП, он его поддержит, но после провала покончит жизнь самоубийством.

— Мы уже занимаемся вопросами армии и флота. Всё будет хорошо, — улыбнулся Ахромеев.

Взгляд и улыбка доброго дедушки мне не вселили оптимизма.

— Сергей Сергеевич, сейчас важно, чтобы каждый из нас занимался своим делом. Вы — испытывали авиационную технику. Я — раздавал советы…

— Но их никто не слышит, — перебил я маршала и встал со стула. — А время уходит.

Ахромеев выдохнул, снял очки и закрыл папку. И тут меня будто током ударило!

На папке был номер «880». Я уже видел этот номер и у особиста в училище, и у оперуполномоченного в Афгане. Совпадение, что такой же номер папки с документами и в кабинете у маршала Ахромеева.

— Сергей, делайте свою работу. Я слышал, вы в Конго собрались?

Он-то откуда знает? Это решение было принято полчаса назад. Могли донести мои начальники или сам Русов. Тогда нужно ещё понять, на чьей стороне Ахромеев.

— Да. Служебная командировка.

— Езжайте. Она очень важна, — сказал маршал и подмигнул мне.

Я попрощался с Сергеем Фёдоровичем и вышел из кабинета на улицу. Морозный воздух подействовал отрезвляюще. Даже в глазах зарябило.

Подошёл к машине, но открывать не спешил. Захотелось посмотреть на людей, чья жизнь может поменяться через год окончательно.

Сейчас мужчины и женщины думают лишь о том, как успеть на работу, забрать вовремя из садика ребёнка и что приготовить на ужин. Они знают, что в квартирах всегда будет свет, вода и газ. И они уверены в завтрашнем дне. А как же иначе! Это же Советский Союз.

И никто не представляет себе масштабы будущей трагедии.

На другой стороне дороги был небольшой киоск, где продавались аудиокассеты. До меня донеслись аккорды до боли знакомой песни. Пожалуй, одной из самых запоминающихся в репертуаре Виктора Цоя и его группы «Кино». К сожалению, она же одна из последних в жизни известного музыканта.

Запись песни была, прямо скажем, не очень. Но от этого глубокий смысл не потерян.

— «В городе мне жить или на выселках, камнем лежать или гореть звездой?» — звучали строчки одного из куплетов песни.

Пока я прогревал машину, дослушал «Кукушку» до конца. Слишком много в голове перемешалось. И новая работа заграницей, и впечатления от встречи с Русовым, и непонятные намёки Ахромеева. Всё в кучу.

Поразмыслив, пришёл к выводу, что нужно последовать совету маршала — делать свою работу. А моя работа — летать.

Включил первую передачу и поворотник. Вырулил на дорогу. Надо ехать туда, где меня всегда будут любить и ждать.

Через неделю команда специалистов во главе со мной была готова к убытию в столицу Народной Республики Конго Браззавиль.

Вечером перед убытием супруга приготовила любимые куриные котлеты, а в кулинарии я смог достать Невский пирог. Вика уплела даже два куска.

Вещи были собраны, и утром мне нужно было уезжать на аэродром. Вера, скрывала переживания от моей предстоящей поездки. А вот дочери, наоборот весело, и она была в предвкушении подарка из командировки.

— Тебе привезти игрушку? — спросил я, держа на руках Вику.

— Нет, — мотала она головой, чьи косички разлетались в сторону и касались моего носа.

— Зверушку?

— Нет, — снова отказалась дочь.

— Ватрушку?

— Нет.

У меня и рифмы закончились, и варианты презента для дочери. Вера улыбнулась и обняла нас.

— Ну, расскажи уже папе, — сказала Вера.

— Ты не догадался. Мне нужен самолёт! — радостно воскликнула Вика.

Вот это заявочка! Мало в нашей семье самолётов настоящих, так ещё игрушечных надо взять.

— Привезу. Самый лучший, — ответил я и поцеловал дочь.

Вера обняла нас с дочерью одновременно.

— Мне пора, дорогая, — шепнул я и поцеловал супругу.

Сильно нервничает Вера. Но назад пути нет. Я открыл дверь и собирался уже выйти, но она меня остановила.

— Серёжа, я… мне не по себе. Такого раньше не было. Будь там осторожен, — сказала жена.

Я прикрыл дверь и посмотрел на своих любимых. Кажется, уже начинаю считать дни до встречи с ними. А ведь ещё не переступил порог.

— Вер, я ж заговорённый. Мне ведь ещё самолёт надо привезти, — подмигнул я Вике, помахал рукой и вышел из квартиры.

25 декабря 1990 года, Вера Родина, Циолковск.

Дни в преддверии Нового года тянуться долго. С каждым разом всё сложнее и сложнее приходить домой, не проверив почтового ящика. На каждый телефонный звонок бегу сломя голову.

— Мам, смотри, — показала мне Вика рисунок.

Не нужно иметь богатое воображение, чтобы понять мысли моей дочери. Картинка с любого ракурса напоминает силуэт самолёта. Как же иногда сложно слышать рёв двигателей над Циолковском и думать, что Серёжа ещё не приехал.

— Умница, дочь, — похвалила я Вику и продолжила наряжать ёлку с мамой и бабушкой Надей.

Краем глаза поглядываю в телевизор, но ничего хорошего там не передают. Стрельба на Балканах, волнения в Африке и революции в странах Восточной Европы. Чем дальше, тем хуже. Хоть не смотри и не слушай. Но вдруг что-то передадут про Конго, и там мелькнёт наш папа. Вот Вика обрадуется!

— Верочка, ну не изводи себя. Он когда звонил? — спросила мама.

— Позавчера в 19:32, — ответила я, запомнив с точностью до минуты время звонка.

— Не переживай. Там работы много. Она важная. До Нового года обещал вернуться? — спросила бабушка Надя, подойдя к Вике и подтянув ей колготки.

— Обещал, — выдохнула я.

— Значит, так и будет.

И всё равно тревога меня не отпускает. В такое время для страны можно ждать чего угодно. Серёжа выходит на связь, успокаивает, говорит не переживать, это многим помогает лишь до определённой степени.

Чем больше думаю, тем больше руки трясутся. А ведь у меня сейчас стеклянный шар, который может упасть и разбиться. Мама и бабушка Надя точно видят это, но я изо всех сил пытаюсь успокоить себя.

— Доченька, давай я возьму этот шарик, — подошла ко мне сзади баб Надя.

Её руки показались такими тёплыми, когда она забирала у меня ёлочную игрушку.

— Сядь, Вер. Не накручивай себя. Лучше телевизор посмотри. Вон, Горбачёв будет сейчас выступать. Опять что-то про договора и перестройку, — махнула мама.

На телеэкране и правда высветилась заставка с надписью «Выступление президента СССР М. С. Горбачёва». Я присела в кресло, а бабушка Надя прибавила звук на телевизоре.

— Надежда Петровна, ничего там важного он нам не скажет…

— «Я прекращаю свою деятельность на посту Президента СССР. Принимаю это решение по принципиальным соображениям…» — произнёс Горбачёв с экрана.

Мама чуть ёлку не свалила, а баб Надя схватилась за сердце. Я уже подумала ей плохо, но это были просто эмоции.

— Как так⁈ — хором воскликнули мы.

В течение десяти минут Михаил Сергеевич читал обращение, нервно посматривая в камеру. Он явно был обеспокоен и переживал. У меня же в голове творилось что-то невообразимое.

— А дальше-то что? — спросила мама, будто обращаясь к Горбачёву.

Ответ не заставил себя ждать.

— «Согласно статье 127.10 Конституции СССР исполнять обязанности президента будет товарищ Русов Григорий Михайлович, как председатель Совета Министров. Выборы нового главы государства пройдут в течение ближайших трёх месяцев».

Когда телеобращение закончилось, мы ещё долго не могли произнести и слова. Такого на моей памяти никогда не было. И тут ещё один удар по нервам. В дверь раздался звонок.

Мы втроём подпрыгнули, заставив Вику рассмеяться.

— Девоньки, успокоились. Надо открыть дверь. Вера, ты сама пойдёшь? — спросила у меня мама.

— Неужели Сергей с командировки вернулся? — прошептала я и побежала в коридор.

Открыть с первого раза замок не получается. Но я точно знаю, что это он. Я так никогда не чувствовала его рядом. Открыла дверь и отхожу назад, расставляя руки для объятий.

— Добрый вечер, Вера Вячеславовна, — поздоровался со мной солидный мужчина в тёмном пальто.

Его лицо мне знакомо. Такое ощущение, что мы уже виделись с ним, но очень давно.

— Здравствуйте! А вы…

— Я пройду? — спросил разрешения мужчина, и я отошла в сторону, чтобы он прошёл в коридор.

Закрыла дверь и вопросительно поглядываю на незваного гостя. Вид у него серьёзный, а взгляд изучающий.

— Я вспомнила вас. Вы папа Ани Красновой.

— Верно. Я Леонид Борисович Краснов.

В коридор пришли бабушка Надя и мама. Когда они увидели Леонида Борисовича, у обоих на лице появился страх.

— Лёнь, ты просто так никогда не приходишь, — тихо сказала мама.

— Говори быстрее, — добавила баб Надя, у которой на глазах появились слёзы.

Краснов выдохнул и снял с головы шапку.

— Группа Сергея летела на вертолёте через джунгли в Конго. Их подбили ракетой. При осмотре места падения живых не обнаружено.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Авиатор: назад в СССР 14

Content

Авиатор: назад в СССР 14

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Nota bene