Дмитрий Ромов

Чебурашка

1. Встреча выпускников

Эта история выдумана от начала до конца. Все события, описанные в ней являются плодом воображения. Все персонажи и названия, упоминаемые в книге, вымышлены. Любое совпадение имён, должностей или других деталей случайно и не имеет никакого отношения к реальным людям или событиям.

Чебурашка — ЧЕБУРАШКА, и, м. (обл.). То же, что ванька-встанька.

Толковый словарь Ожегова

1. Встреча выпускников

На входе в актовый зал я сталкиваюсь со здоровым мужиком. Ему глубоко за полтинник, явно мой ровесник. Он грубо меня отпихивает и прёт напролом, расталкивая всех, кто идёт за мной. Лицо знакомое, но узнать не могу. Глазки заплывшие, лысый, злой.

Злых у нас в школе хватало, а вот лысых — ни одного. Ворот рубашки расстёгнут, там цепь в палец толщиной, а ниже круглый живот — бронебойное орудие. Альфач, как есть альфач. Он бросает на меня косой взгляд и, поднажав плечом, грубо оттесняет от входа.

Блин! Ну, ёлки-палки! Понял, кто это. Зачем я согласился прийти на эту встречу! Это же Альберт Черепанов, Алик, Цеп или Цепень. И уйти уже нельзя, стрёмно… Твою мать…

Я прохожу в зал и присоединяюсь к группке с табличкой своего года выпуска. 1984. Прям Оруэлл. Смотреть на постаревших одноклассников — то ещё занятие. Большинство из них я не видел с выпускного вечера и вот теперь не могу взять в толк, что же с ними случилось за эти годы? Встречи выпускников — наглядное подтверждение неумолимости времени.

— Юрик, — шепчу я на ухо старому товарищу, — это Матвеева что ли?

— Да, — беззвучно ржёт мой толстенький кучерявый кореш. — Не узнал что ли? Ну, ты даёшь.

— Да я тут, кроме тебя и Макса, никого не узнаю.

— Слушай анекдот на тему, — подмигивает он.

На встрече одноклассников.

— А ты за эти годы похорошела!

— Похорошел.

— Даже так⁈

Он заливается смехом и разливает по железным охотничьим рюмочкам сомнительный коньячок. Сам уж, похоже, пропустил пару стопок.

— Пацаны, девчонки, сорри, рюмок мало, будем по очереди! — весело объявляет он.

В актовом зале не особо многолюдно. Иных уж нет, а те, как известно, далече. Меня Юрка вытащил да Макс Криворучко. Макс мой сосед по парте. По сути, я только с ними и поддерживал контакты из всего класса. Ну, так, иногда встречал ещё кого-нибудь… Блин, ну нахрена я согласился!

— Ребята! — обращается к нам сухонькая старушка. — Не задерживайтесь, рассаживайтесь. Сейчас выступит директор, потом небольшое поздравление от сегодняшних школьников, а после будет экскурсия по школе, зайдёте в свои классы, посмотрите, как тут у нас всё изменилось. Народу много, так что внимательно слушайте, когда вас будут приглашать.

Честно говоря, не так уж и много, по нескольку человек из каждого класса. Даже не половина актового зала.

Алла Никитична, наша класснуха, до сих пор трудится. Мы были её первыми, она пришла к нам считай ребёнком прямо из универа. Её правда быстро на старшие классы перекинули, но мы, всё равно, её первенцы.

Меня она вспомнила или сделала вид только после того, как я трижды назвал себя и год выпуска. Ну, а что вы хотите? Сорок лет немалый срок…

— А вот ещё, слушай — толкает меня в бок Юрик. — Мальчик, оставшийся на второй год, предсказывал одноклассникам будущее…

Он снова хохочет и снова разливает коньяк. У него мелкие кудряшки, всегда такие были, только раньше каштановые, а теперь жёлто-седые.

— Давайте, пацаны, — заговорщицки шепчет он, — ещё по одной.

— Ну, давай, — крутит головой Макс Криворучко. — Ради чего пришли-то?

Мы тусуемся в широком проходе между двумя массивами кресел. Народу хоть и не слишком много, но гул стоит серьёзный. Выкрики, смех. Я осматриваюсь. Кресла новые, современные… У нас были другие. Занавес был из красной плюшевой ткани… А так, вроде больше ничего и не изменилось.

Высокий потолок, огромные окна. Да, классно здесь бывало на школьных дискотеках… А, вон там над сценой был гипсовый барельеф, Маркс, Энгельс и Ленин. Чем помешал-то? Исторический артефакт, как-никак.

— Да успеем ещё жахнуть, — морщусь я, заставляя себя немного притормозить и не слишком быстро переходить в «коньячное состояние».

Макс, всю жизнь бывший тощим и длинным, в последние годы обзавёлся брюшком, хотя, кто им не обзавёлся? Я бы тоже килограммов шесть с радостью скинул. Да подрос бы на несколько сантиметров. А ещё бы яблочек молодильных прикупил.

— Ну, не знаю, — ворчливо отвечает Юрик, выливая в рот содержимое рюмашки — может и успеешь, а может, ничего уже и не останется.

Я оборачиваюсь к двери. В актовый зал вваливается Миха Зайцев с двумя дамами под руку. Миху я время от времени встречаю в городе, он работает водителем, возит какого-то шишку на крутой тачке, но сейчас интересует меня не он, а его подружки, вернее одна. Вторую я идентифицировать не могу, а вот эту… блин… Эту я узнаю сразу! Это Вика Хаблюк!

Подтянутая, высокая, загорелая, с сумасшедшими украшениями, на высоченных каблуках, яркая, независимая и… до сих пор «ничё так»! Очень даже ничё…

— Вика! — делаю я удивлённое лицо. — Ну, ты даёшь! Да ты прямо звезда подиума! Обалдеть!

Мой голос теряется в хоре других восхищённых или завистливых восклицаний, но она меня замечает

— Тёмка! — радостно и почти счастливо кричит Вика. — Вот уж кого не ожидала встретить! Ты же вроде в Москву перебрался!

Ага, перебрался, да потом обратно переперебрался. Лет двадцать, как… а то и больше…

— Разве может Москва конкурировать с возможностью увидеть, тебя? — по-плейбойски небрежно отвечаю я.

Смотрите-ка, повеса и донжуан. Ты чего, хвост что ли распустил? Седина в голову, дешманский коньячок в кровь? Ты губу-то закатай — где ты, и где она…

— Ну, иди, хоть обнимемся! — подзывая, машет рукой Вика, и я, естественно, не теряя ни секунды, бросаюсь в её объятия.

Чмок, чмок, ах, какой аромат! Бляха, Вика, ну, ты, мать, даёшь. Разумеется, всё это невинные приятельские обнимашки, но я глажу её по спине и чувствую упругие (упругие, Карл!) мышцы кора. А в мышцах я толк знаю.

На каблуках она выше меня на полголовы, ну и пофиг. Мне давно уже пофиг…

— Эх, Вика-Вика… — усмехаюсь я. — Мечта жизни! Несбывшаяся.

Практически, первая любовь и, если разобраться, то и последняя, ибо особо я на этом поприще не продвинулся. Мы хохочем.

— Ураныч, давай! — уверенно командует Миха. — Ты что ли начальник бутылки? Наливай, а то Костёр без огненной воды сейчас инфаркт схлопочет. Покраснел вон, как рак. Вика, хорош соблазнять, ты же его прикончишь красотой своей. Он парень-то некрупный, ему много не надо.

Вот гад, Миха! Деликатность, можно сказать, — это его второе имя. Все хохочут. Кругленький Юрик, он же Ураныч и просто Юран, оживляется. Мы, передавая рюмочки, заливаем в себя ещё янтарной жидкости.

— Так, ребята, рассаживаемся! — требует училка.

— Давайте на галёрку, — предлагает Вика. — Тёма, ты со мной!

Она берёт меня за руку и тащит за собой.

— Так, — тепло и влажно шепчет она мне в ухо, когда мы усаживаемся. — Рассказывай. Выкладывай всё, как есть. Где ты, с кем, чем занимаешься?

— Сначала ты, — качаю я головой и указываю на неё пальцем, едва не касаясь груди.

— Я? — усмехается она. — Мне и рассказывать-то нечего, всё примитивно просто. Я же тогда за Алика вышла, ну, ты знаешь, наверное.

Знаю, конечно. Я едва сдерживаюсь, чтобы не поморщиться при упоминании Цепа, того чувака, с которым я столкнулся в дверях.

— Сразу после школы считай, — пожимает она плечами. — Забеременела, дурочка неопытная. Но я не жалею, Алиска у меня чудо, а не девчонка. Уже сама мама. Только тс-с-с! Это секрет.

— Так ты бабка⁈ — свожу я брови, изображая Ивана Грозного из «Ивана Васильевича».

— Тихо, я сказала, — толкает она меня локтем в бок и кокетливо хихикает.

Я подмигиваю, улыбаюсь, но думаю про Алика. Все называли его «Цеп», а те, кто его не боялся, говорили «Цепень». Борец, хам, задира и… настоящий козёл.

— Правда, долго мы с Аликом не протянули, — журчит Вика. — Какая я была идиотка, вообще! Он же ни одной юбки не пропустил. Надо было за тебя выходить!

Она громко смеётся и все оборачиваются, потому что уже началась официальная часть и сейчас на сцене выступает новый директор школы. Кажется, о традициях и преемственности. Ну, правильно, о чём ещё-то…

— Держите, — подаёт две рюмки Юрик.

Мы выпиваем.

— Ты-то небось своей жене не изменял? — прищуривается Вика.

— С тобой бы кому угодно изменил, — усмехаюсь я и понимаю, что, возможно, это не так уж далеко от истины.

— О, да ты дамский угодник! Поднаторел в комплиментах за сорок лет! Ну, и вот, а потом я вышла замуж за профессионального спортсмена. За футболиста.

Этих ребят я знаю. Неплохо знаю.

— Это вообще был кошмар, — закатывает она глаза. — Короче, Тём, я ведь сейчас третий раз замужем и третий раз развожусь. И у меня трое девок от трёх мужей! Самой младшей пятнадцать лет. И знаешь, кто мой теперешний муж? Мурашов. Да, тот самый, владелец заводов, газет, пароходов. И вот, что я тебе скажу, главное, что я поняла за свою жизнь. Чем человек богаче, тем он более жадный. Ты не жадный?

Она снова смеётся. Надо же… Что за хрень… При известии, о разводе с последним мужем, сердце радостно ёкает. Совсем чуть-чуть. Немножечко. Но ёкает. Тебе-то что, Тёма? Твой поезд уже давно ушёл, мальчик. Ушёл безвозвратно. Ушёл в депо. Впрочем, ничего у меня не ёкает, это всё несерьёзно, я знаю, это из-за коньяка.

— Нет, — качаю я головой. — Я щедрый.

— Да, ты всегда такой был, — кивает она. — Редкий случай, когда деньги не портят человека. Ну, давай рассказывай, а то я всё про себя да про себя. Женат? Сколько детей? Как бизнес?

Да уж, не хотел бы я, честно говоря, тебе всё это рассказывать. Единственный радостный момент заключается в том, что деньги меня действительно не испортили. Не успели, судя по всему. Но говорить об этом не особенно хочется.

Да и что сказать? Что после армии доучился в меде, и однокурсник подбил заняться бизнесом? Времена весёлые тогда были, безбашенные. У меня кое-что было от родителей, а он занял денег и мы открыли несколько фирм, хотели организовать лучший в стране медицинский центр, лечить по методике Архипова, а потом всё потеряли? Зашибись история, да?

Особенно то, что потеряли мы с однокурсником, а приобрёл твой Алик. У него батя работал в «конторе» и оказался кредитором моего партнёра. Так что офис и квартира в Москве, добытые за несколько лет изнурительных трудовых безумств, а также сексуальная и интеллектуальная красотка-модель, ставшая моей супругой, перешли к этому самому козлу Алику. Вернее, не совсем, красотка жена перешла к его отцу-гэбэшнику, хотя и ненадолго.

Это было уже после вашего развода. Но ты, наверное, что-то об этом слышала.

А может, рассказать тебе, что из-за всего этого я полгода проторчал в Лефортово и вообще кое-как выкрутился? Или то, что жёнушка, прощаясь сказала, что физически не в состоянии любить неудачника и вообще, за время нашего брака ни разу не испытала оргазм?

Юран снова подаёт нам полные стопочки и мы тайком замахиваем. По пищеводу идёт тепло, а в голове раскручивается бесшабашная карусель…

То, что родители погибли в аварии ты знаешь, это ещё в десятом классе было… Что тебе ещё поведать, дорогая красавица Вика? Могу сообщить, что двадцать лет работал врачом в заштатных футбольных клубах, жил, как придётся и спал, с кем придётся, а когда вернулся домой, работал в скорой помощи, в каких-то профилакториях… Разное.

Или тебе рассказать, что отовсюду меня попёрли из-за постоянных поисков истины на дне стакана? В итоге кончилось всё снова собственным «бизнесом». Кхе… В пятьдесят шесть я снимаю кабинет в вонючем подвале и просто делаю массаж. Всё бы ничего, но тяжеловато уже, физическая нагрузка, знаешь ли… Впрочем, посетителей совсем немного…

— В разводе, детей нет, — с улыбочкой прищуриваюсь я.

— Почему развелись?

— Из-за разности сексуальных пристрастий.

— Извращенец! — снова громко ржёт она, и смотрит с нескрываемым интересом.

На нас опять оглядываются окружающие, а класснуха зыркает так, будто не было никаких сорока лет, и она сейчас вызовет в школу родителей.

— А бизнес… — продолжаю я. — Да ничего, спасибо. Занимаюсь услугами в области здравоохранения. Клиентов хватает… Мануальная терапия, нутрициология там всякая, немедикаментозное оздоровление и прочее модное шаманство…

— Точно, ты же врач!

— Угу, — киваю я. — Доктор Айболит.

— Надо к тебе прийти, где у тебя офис?

— Да, здесь недалеко, на Калинина, — неохотно отвечаю я. — Но мы и на дому услуги оказываем. У нас больше всего массаж спросом пользуется…

— Серьёзно? — уже захмелев, ухмыляется Вика.

Ага, всё честно, серьёзней некуда.

— А сам можешь? — подмигивает она. — А то может и закажу тебя с выездом на дом!

Она начинает смеяться и тут же прикрывает рот ладонью. Пальцы красивые, ухоженные, ногти красные.

— Не слушай, несу всякие глупости!

— Могу и сам, — усмехаюсь я. — Главное, не пожалей потом, я ведь пощады не дам.

— Не слушай, не слушай, — машет она своими светлыми волнистыми волосами и мне кажется, что в глазах её мелькает искра. — Ты человек серьёзный, это я вон дурочка с переулочка, да?

— Нет, Вик, ты не дурочка.

Она подмигивает, мол, могу быть дурочкой, могу умницей. Артистка.

На сцене, тем временем, появляется школьный ансамбль и заводит «Когда уйдём со школьного двора».

— Иди, пригласи Палех танцевать, — мурлычет Вика.

Палех — это фамилия нашей бывшей класснухи. Это я каким-то чудом помню.

— Не, опять придётся объяснять, кто я такой, — отказываюсь я. — Давай лучше я тебя приглашу, ты хотя бы меня узнала.

Она соглашается, и мы не слишком твёрдым шагом выходим на «танц-пол» — в широкий проход между рядами кресел, где всегда и устраивались танцы. А даёт ведь себя знать коньячок натощак. Вслед за нами начинают выдвигаться и другие танцоры, более молодые, закончившие школу намного позже нас.

Танцую я целомудренно, особых вольностей не допускаю… Правда, когда руки под действием сил гравитации начинают сползать вниз по спине, Вика недовольно хватает их и подтягивает выше.

— Только не надо жир на боках пальпировать, доктор, — комично хмурясь, выдаёт она. — Любые другие места — да, но там — нет.

Ансамбль начинает следующую песенку, современную, наверное, я её не знаю. Народу прибавляется. Надо же, танцы. Вроде, в программе не заявлены.

— Пойдём покурим в тыбзик, — шепчет она мне на ухо. — В смысле, я покурю, а ты на атасе постоишь. Помнишь, как в старые времена? И словечко само всплыло… Тыбзик…

— Пошли, — соглашаюсь я.

Мы идём к выходу. Актовый зал находится на пятом этаже и, чтобы попасть в уборную, нужно спуститься на этаж ниже. Здесь за дверьми в те давние времена всегда кто-нибудь тусовался. Кто-то переобувался, кто-то зашибал у малышни деньжата, кто-то назначал дуэли.

Выходим из двери и Вика, запнувшись, резко хватает меня за руку и буквально повисает на мне. Руки у массажиста крепкие, пожалуйста, пользуйся.

— Ой, — говорит она и, держась за меня, поджимает ногу и второй рукой поправляет туфельку.

Наши лица оказываются близко друг к другу, очень близко. Я смотрю на неё… Удивительно, она всё ещё милая. Разумеется, это уже не та свежая, пышущая красотой и ранней зрелостью школьница.

Есть и морщинки, и кожа чуть провисает, и пластика, судя по всему была. Но глаза такие же синие, как сорок лет назад. Тот же румянец на красиво очерченных скулах и те же полные, сочные губы. Да и хрен с ней, с пластикой. А может…

Поддаваясь порыву я вдруг тянусь к ней, но она чуть отворачивается и моё движение заканчивается в «нигде». Ну, мне к этому не привыкать… Сердце всё-таки немножко дёргается и чуть сжимается. Глупость какая… Точно, это из-за коньяка.

— Не надо, — вмиг сделавшись серьёзной, говорит она. — Вот если бы тогда, помнишь, когда Альберт тут ещё был? Вот если б ты тогда поцеловал, всё, наверное, было бы совсем иначе. А теперь ни к чему. Ничего не будет…

— Э, Чебураха, ты чё творишь, в натуре! — раздаётся вдруг голос Альберта. — А ну, отвали от моей девчонки!

Блин! Всё точно так же, как и в тот самый раз! Мы тогда закончили девятый и балдели на школьной дискотеке в последний день занятий. И всё было вот так же, абсолютно так же. Цеп стоял чуть внизу на лестнице, а мы с Викой вышли из зала.

Покурить, кстати. Я полез целоваться, но тут возник Алик… её дружок как бы. Она сказала мне, мол, не надо и, типа, что ты делаешь, хотя была совсем не против. Как и сейчас. Сказала специально, чтобы я сохранил лицо, потому что переть против Цепа было самоубийством. Здоровый шкаф, метр восемьдесят пять, да ещё широкий в плечах, боксёр, силач и хулиган. Он бы меня урыл.

Тогда я отошёл, а вот сейчас она мне говорит, что если бы в тот раз я не струсил… Да пошёл ты нахрен, Альберт Черепанов! Цепень хренов! Бычий! Да, точно, бычий цепень, иди ты в зад! Смешно. Бычий цепень, иди в зад. Я улыбаюсь.

— Ты чё лыбишься, чмо! — разъяряется Алик и ускоряется, поднимаясь по лестнице.

— Бычий цепень, вернись в зад! — надменно произношу, практически декламирую я и замечаю огромные удивлённые глаза Вики.

А вот так, знай наших. Тем более, ты уже давно не муж. И, почувствовав себя героем, настоящим Бэтменом, и получив от этого неслабый кайф, я решаю не останавливаться на достигнутом. Вернее, я не решаю, всё происходит само собой. Руки сами, губы сами, ну… в общем, я же говорю, само.

Я обхватываю её голову и притягиваю к себе. Притягиваю и целую. Она хлопает глазами, задевая длинными ресницами мою щеку. Вкус коньяка, запах блаженства и волнующие касания ресниц. А ещё громыхающее, как камушек в бидоне, сердце. Докатился, герой-любовник. Ни стыда, ни совести. На лестнице с девками целуешься, а она, между прочим, бабка, у неё внуки имеются.

Ну и, как вполне закономерное противодействие, готовое к любому действию, Алик Цеп, разъярённым драконом, Кинг-Конгом, бешеным псом, цербером и самой злющей гарпией бросается в мою сторону. Отталкивает Вику, так что та чуть не падает, и хватает меня за ворот единственной приличной рубашки.

Раздаётся треск. Это пуговицы вырываются с мясом. Жалко рубашку, впрочем, зубы, если дойдёт до них, будет жальче, а, главное, не в пример дороже. Поэтому, геройствовать, так на опережение.

Я наношу удар, тем более, что рожа у Альберта становится до ужаса похожей на его детскую, наглую и мерзкую физиономию. А это я воспринимаю, как вызов и возможность поквитаться за то юношеское унижение, которое, быть может, испортило всю мою последующую жизнь.

Если бы не оно, я бы не уехал в Москву и не женился на меркантильной фригидной дылде. Хотя и не факт… К тому же он стоит на лестнице на пару ступеней ниже и в кои-то веки мы оказываемся с ним одного роста.

В общем, я размахиваюсь и, как Зидан, бью лбом в нос Цепню. Раздаётся хруст и делается чрезвычайно больно голове. Ох, как больно. Что там у этого Зидана в черепушке?

Впрочем, боль сразу отступает, когда я вижу реки крови текущие по недавно ещё такой самоуверенной физиономии Цепня. Меня охватывает радость, я бросаю победный взгляд на Вику и… И, собственно, всё приятное, щекочущее самолюбие и питающее гордость, на этом вмиг заканчивается, потому что, как ни странно, Цеп не умирает и даже не теряет сознание от моего удара.

Он всхрапывает, как жеребец, и бросается на меня, маша кулаками, будто крыльями мельницы. Я тут же получаю по чайнику, а именно по глазу и по, носу. По чайнику, по шее, в дыхалочку и ещё раз по чайнику…

Получаю и падаю к ногам Вики Мурашовой, урождённой Хаблюк. Сразу возникает шум, кто-то подбегает. Не знаю кто, поскольку вижу только ноги. Кто-то склоняется надо мной. Все шумят, кричат, кто-то матерится. Только я лежу ровно и издаю едва слышные стоны.

Меня поднимают закадычные друганы Юрик и Макс. Вика суёт салфетку, класснуха отчитывает, а Миха Зайцев, прижав Цепня, конкретно на него наезжает. Он боксёр. А тот борец. Два бойца из ларца. Но Миха за меня, он мой кореш. Ну, когда-то был…

Я смотрю на это всё немного отстранённо, потому что у меня всё плывёт перед глазами, голова раскалывается, а вся одежда залита кровушкой. И… блин… что за ерундистика… это что за одежда? И почему они все так молодо выглядят, будто мы снова в десятом классе.

— Как я выгляжу? — спрашиваю я, кое-как выговаривая слова.

— Зашибись, — кивает Макс. — Отлично выглядишь. Как если бы по тебе каток проехал.

— Или трамвай, поддакивает Юрик.

— Но ты молодец, — добавляет Максим Криворучко.

— А почему вы такие молодые? — хмурюсь я. — Юрик, ты чего намешал в коньячок свой?

— Да ты выпил-то полглоточка всего, — усмехается Ураныч.

— Бляха! — злюсь я. — Может, это, конечно, от ударов по голове. Ладно, пойдёмте, а то я за себя не ручаюсь. И даже пока не знаю, кого следующего отделаю.

Они сочувственно хмыкают и помогают мне спуститься по лестнице, а потом ведут к дому. Благо, он здесь рядышком. Всё та же родительская квартира, в которой я жил, когда учился в школе.

— Мамка дюлей добавит, да? — спрашивает Юрик.

— Мамка дюлей? — обескураженно переспрашиваю я.

— Ну, да, за рожу разбитую, — усмехается он. — Доставай ключи.

Странные шуточки… Родителей уж нет давно. Он сам же на похоронах был…

В голове шумит, мысли расползаются. Я сбрасываю ботинки и на автопилоте прохожу в свою берлогу. Свет не включаю, и пру, как летучая мышь по ультразвуку.

Капец, приплыли. Всё, с бухлом нужно заканчивать. Да и с мордобоями тоже. Как-то неприятно, честно говоря. Всё тело болит. Всё тело… А завтра, как на зло, полный день работать. Физически, бляха… Жесть… Не включая свет, я раздеваюсь, бросая одежду на пол, и валюсь на диван. А-а-а-а… как мне плохо. Сейчас сдохну…

Утром сквозь сон я слышу голоса, как будто разговаривают мои родители. Надо же… Как хорошо хоть во сне почувствовать себя ребёнком. Несколько раз звучит слово «каникулы»… Да, было бы не плохо оказаться на каникулах…

Я окончательно просыпаюсь от того, что будто бы хлопает входная дверь. Блин, как же всё болит. Вот же мудила этот Цепень… Нахрена я вообще пошёл на этот вечер встречи! И пить не надо было. Я же решил не пить больше… Балбес…

Я раздираю глаза и сажусь на диване… И… это что ещё за хренотень… Блин… это что?

Мой старый письменный стол, книжные полки, шкаф, намалёванные мной собственноручно абстракции, давно, благополучно, сгнившие на даче. Какого хрена? И диван вроде старый! Какое «вроде»! Совсем другой. Совсем! Что за магия?

Я вскакиваю и тупо озираюсь, по сторонам, машина времени, в натуре. Бегу в ванную и стою, собираясь с духом, прежде чем решаюсь, наконец, посмотреть в зеркало.

— Чего⁈ — восклицаю я вслух.

Я замираю, рассматривая своё изображение и чувствую, как земля уходит из-под ног… В зеркале нихрена не я…

2. Фальшивый доцент

Хотя, вообще-то, я…. Смотрю, смотрю, смотрю… Вроде я… Но и не я… И побои тут ни при чём. Побои, вообще-то, не такие уж страшные. Ну, да, бланш под глазом, нос в крови, но, главное, зубы целы. С этим всё ясно. Неясно только с самой рожей. Рожа эта больно детская. Но… всё-таки моя! Бляха-муха…

Не веря глазам, я начинаю себя ощупывать. Прикосновения чувствую, звуки слышу, запахи ощущаю. Какого хрена здесь творится? Списать всё на Юркин коньяк уже не получится. Если только допустить, что он унёс меня в волшебную страну, навсегда изменив сознание… Но для того, чтобы допустить такое, нужно хотя бы, расстаться с головной болью…

Я выскакиваю из ванной и иду на кухню. Всё как тогда! Ёлы-палы! Старая газовая плита, старая мебель, старый, круглый, как мыльница, холодильник «ЗИЛ». В десятом классе отец новый купит… Жесткач! Выдвигаю ящик. Да, лекарства на месте. Ацетилсалициловая, сульфадимезин, цитрамон, левомицетин, горчичники, термометр, тавегил, анальгин.

Беру анальгин. Знаю, что яд, но от одного разика ничего не сделается. На плите стоит хромированный гранёный чайник. Прикладываю руку. Блин, горячий. На буфете замечаю две бутылки «Саян». Привычным жестом, выдвигаю ящик с приборами и достаю открывашку. Капец, всё та же, что и сейчас. Я до сих пор ей пользуюсь…

То есть… получается, что… если я, конечно, не сплю и если ещё жив… получается, что я в… дайте сообразить… восемьдесят третьем году? Судя по всему, как раз перешёл в десятый класс. В восемьдесят четвёртом закончу школу. И опять все эти мучения, опять всё снова? Опять короткие радости и затяжные удары судьбы?

Запив сладкой и, блин, реально вкусной газировкой таблетку, я иду осматривать свои хоромы. «Саяны», кстати, моя любимая… Так… родительская спальня, коридор, гостиная. Квартира у нас по тем старым временам хорошая, даже очень, сталинка, полнометражная.

Итак, значит, опять вся эта, полная разочарований жизнь? Кошмар! Подхожу к зеркалу в прихожей.

— Серьёзно? — спрашиваю я у своего отражения. — Ты вот это всё серьёзно? Ну, про мучения и прочую дребедень.

Смотрю на себя побитого, но, молодого, полного жизненных сил и вспоминаю Гайдаровский «Горячий камень», когда мальчик не захотел проживать жизнь с начала.

— Ну, и дурак, — усмехаюсь я. — Ну и дурак ты, мальчик! Разве есть в жизни больший кайф, чем молодость и чувство, когда вся жизнь действительно впереди?

Впрочем, в книжке мальчик был маленьким, ему особого смысла не было… А вот мне — есть.

— Твою за ногу! — не могу успокоиться я. — Хер вам, а не мединститут, а если всё-таки он, то без всех этих последующих фирм, а если и с фирмами, то с соскоком, прежде, чем этот ко́зел успеет меня накнокать… Балбес, Артемий, о чём ты говоришь! Мечтать надо о большом, уж точно не о деньгах! Ты же родителей можешь спасти! Да!!! Я спасу родителей!!!

Я болтаю с зеркалом, говорю вслух, вслушиваясь в свой голос. Молодой, зелёный! Ёпэрэсэтэ! Лишь бы этот аттракцион не закончился, лишь бы не сон! Лишь бы не сон!

Я снимаю телефонную трубку. Красная, блестящая, с острыми гранями. Чудо промышленного дизайна рижского завода. ВЭФ. Номер сам всплывает в памяти. Я кручу диск и долго жду. Гудки звучат неторопливо, медленно и равнодушно.

— Аллё… — раздаётся, наконец, заспанный голос.

— Юрик! — уверенно говорю я. — Здорово!

— Здорово, — отвечает он тоном Семён Семёныча из отеля «Атлантик».

— Спишь, зомби?

— Сплю…

— Вставай! Тебя разве великие дела не ждут?

— Нет… Каникулы, какие дела… Ты чё такую рань вскочил?

— На том свете отоспимся.

— Ты как мой дед…

— Слушай, внук, — меняю я тему. — Я про вчерашнее хочу поговорить.

— А-а-а… — тянет он.

— Ты вчера на встрече выпускников был?

— Чего?

— Ну… что вчера в актовом зале было?

— Дискотека, — пыхтит он и вдруг начинает смеяться мелким кудахтающим смехом. — И битва титанов ещё. Ты как? Головка болит? Гога обещал сегодня пивка взять. Придёшь?

— Да подожди ты с пивком. Ты помнишь, там была встреча выпускников, закончивших школу сорок лет назад?

— Нет, ничего такого не помню. Я ведь позже других пришёл. Ты забыл? Мне же книжку надо было пронести, а там на входе военрук с физруком стояли. Почти час ждать пришлось пока они свалят.

— Книжку? Ах, ну да, конечно! Книжку!

Книжка — это алкоголь, бутылка. Почитать значит выпить.

— Французских авторов? — усмехаюсь я.

— Не знаю, где ты там хоть одно французское слово увидел, — смеётся он, — вообще-то коллектив авторов из Молдавии.

— А по-моему, авторы начинающие, самодеятельные и не входящие ни в одно творческое объединение.

— Но тебе понравилось, насколько я помню, — парирует Юрок. — Настолько, что ты решил Цепа отметелить. Как в анекдоте про мышей. Нет, выпьем по три рюмки и пойдём коту морду бить.

Он смеётся. Надо же, и через сорок лет смех останется точно таким же.

— Короче, — говорит Юрик. — У меня мамка к брату уехала в Кузню. Батя на работе. Так что если хочешь, приходи. Только не прямо сейчас, мне ещё умыться надо. Кстати Вальдемар обещал заглянуть. У него братан «Мальборо» достал. Так он принесёт. А Гога с пивом придёт.

— Ладно, — соглашаюсь я. — Зайду попозже.

Я вешаю трубку. Такое придумать трудно. Тем более, что мы действительно торчали у Юрки на следующий день после моего позора на дискаче. Пили пиво и курили «Мальборо», как крутые ковбои, будто вчера и не было ничего и Цепень не шуганул меня от девчонки, которая мне прям сильно нравится. Тогда нравилась, а теперь, после вчерашнего — и подавно.

Вот это жизнь, живи не тужи. Жалко, что не каждый вечер, такая жизнь…

Звонит телефон.

— Алло… — осторожно отвечаю я.

— Тёма, ты встал?

Это же… Это же бабушка!

— Привет, ба! — радостно восклицаю я. — Встал!

Блин! Ради одного этого разговора можно было бы сюда прилететь, даже и зубов не жалко, пусть бы вышибли! Сердце скачет. Ба! Бабуля!!!

— Чего такой радостный? — удивляется она.

— Так каникулы же!

— Ну, да, — соглашается бабушка. — Каникулы. Я сегодня не приду, давление утром было высокое. Так что ты сам ко мне на обед прибеги.

— Да, ладно, ба, не беспокойся. Я дома пообедаю.

— Там же нет ничего. Сказала, прибеги ко мне, не заставляй меня идти по жаре.

— Ладно, понял, — улыбаюсь я.

Да я теперь куда угодно прибегу! Хоть на край света! Лишь бы это не обман был…

Нажимаю рукой на рычаг и снова кручу диск. Блин, кайф. Главное, все номера в голове сами оживают.

— Да…

— Миха, здорово!

— А, Костёр, — усмехается Мишка Зайцев. — Очнулся или ты с того света мне звонишь?

— Уже и не знаю, какой свет этот, а какой тот. Миш, короче, у меня дело. Можешь меня к себе в секцию записать?

Повисает короткая пауза.

— На бокс что ли? — уточняет через несколько секунд Миха.

— Ну, да, на бокс, конечно.

— Во-первых, — рассудительно говорит он, — лето, какая секция, мы в лагерь спортивный уезжаем. Там девки, между прочим, лучше Хаблючки. Главное, спортивные все и дают, не жадничают. А, во-вторых, тебе рановато ещё на бокс. Ты подожди лет пять, а то и десять, вот тогда и приходи записываться.

Он начинает ржать.

— Харэ угорать, Миш.

— Угорать? Ну ладно, кончаю, раз ты просишь. Но это, Артамон, в натуре, какой из тебя сейчас уже боксёр? Тебе лет-то сколько? Какой тебе спорт? Сам подумай.

— Да, какая разница, я же не ради медалей, мне для себя чисто!

— Для себя? Хочешь Цепня вздрючить?

— Хочу, — отвечаю я, выдержав паузу. — Спасибо, кстати, что вступился вчера.

— Да ладно, чё там, — усмехается он. — Я ж не успел к началу. Но я так скажу, для спорта хреновая цель. Секция тебе в этом не поможет. Первым делом тебе вобьют в голову, что дрючить никого нельзя. Врубаешься?

— Миха, хорош мне мозги сношать.

— Иди к нашему физруку, он сказал, что всё лето будет тренировать.

— А что он ведёт? — удивлённо спрашиваю я.

— Ну, там самбо, каратэ немного, джиу-джитсу. Всего по чуть-чуть. Он так-то чёткий кент. Я приходил пару раз чисто из любопытства. Неплохо там у него.

— Это… Летунов что ли? Невысокий такой?

Блин, как его зовут?

— Ага, как ты почти.

— Э-э-э…

— Чё?

— А как его зовут-то?

— Ты вообще что ли на физру не ходил? — удивляется Миха. — Или тебе Черепанов мозги повредил?

— И то, и другое. Ты сказать не можешь без подколок?

— Глеб Алексеевич.

— А, точно! У меня, как в «Джентльменах удачи», — поясняю я. — Тут помню, тут не помню.

— Ты типа фальшивый Доцент что ли?

Не в бровь, а в глаз.

— Ну, типа, — усмехаюсь я.

Поговорив, возвращаюсь в свою комнату. На письменном столе лежат учебники… За девятый класс. Лежат стопкой. Да, помнится, мне прилетело за то, что не сдал вовремя. Капец, люди добрые! Я десятиклассник!

Сколько раз я говорил себе, мол, начать бы жизнь сначала! Ну вот, пожалуйста, начинай. Смотри, не прокакай только жизнь очередную. Но если это глюк и сбой в системе, замыкание в матрице и после починки я снова окажусь на сорок лет впереди, то даже и не знаю, что сделаю. В дурку сразу улечу, стопудово!

Я достаю из шкафа чистое бельё, спасибо, мамочка, всё в идеальном порядке, и бегу в душ. Блин, как мы раньше без шторки мылись? Ёлки, и за ванну течёт. Ладно, это мы всё наладим, улучшим, так сказать, быт советских тружеников.

Снова звонит телефон.

— Тёма, встал?

Мама!!!

— Да, мам, привет!

— Привет. Ты чего так поздно вчера? Мы с отцом уснули, не дождались.

— Да чего может случиться. Всё же нормально. Я с пацанами возвращался.

— Слышала, когда ты пришёл, вставать не стала уже.

Это и к лучшему, пожалуй. Представляю эту встречу.

— Обедать иди к бабушке сегодня. Я вчера не готовила.

— Ничего, мы уже договорились.

— Ну, ладно. Тогда всё. Смотри, не бездельничай там, займись чем-то полезным. Каникулы — это не для безделья, а для развития. Понял меня?

— Да.

— Ну всё, молодец, вечером расскажешь, как понял.

Я быстро завтракаю молоком с батоном и собираюсь на выход. Кое как натягиваю старые, потёртые и уже малые джинсы «Милтонс». Блин, это же самые любимые мои джины за всю жизнь. Капец! За что мне столько счастья за один раз⁈ Джинсы, белая футболка, не застёгнутая клетчатая рубашка с коротким рукавом и кеды. Я готов выйти навстречу жизни.

Хм… А вот с кедами неудобняк, мягко говоря. Чего они такие тяжёлые и плоские? Жесть, как я в них ходил вообще? А люди в них ещё и бегать умудряются… Кандалы, бляха. Смотрю на туфли, в которых был вчера. Страшные, как моя жизнь, как бабушка говорила, ну… то есть ещё и сейчас говорит.

Нет, лучше уж кеды. А вот это…

Это же папины кроссы! Да! Тёмно-синие замшевые «адики» с тремя очень всеми уважаемыми белыми полосками. Производство питерское, но качество получше сегодняшних. Ну, то есть лучше, чем в будущем.

Адидас, три полоски,

Защити, защити нас от солнца…

Исполнять на мотив «Учкудука».

Да, мне иногда разрешалось их обувать. Красота! Не долго думая, я скидываю кеды и впрыгиваю в эти шедевры сапожного мастерства, полагая, что возвращение юности достаточно уважительная причина, чтобы без спросу «поматериться», как говорит Миха, в отцовских кроссах. Ну, вот. Теперь я готов выйти навстречу новой жизни!

И я выхожу. Хватаю учебники и выскакиваю в прохладный полумрак подъезда.

— Здрасьте, дядя Гена…

— А, Артём… ну привет…

Я обгоняю пожилого соседа и, перескакивая через две ступеньки, несусь вниз. Выбегаю во двор и жадно хватаю воздух — пыль, машинную гарь, липкую смолу ещё молодых листьев и свежий ветер.

Вроде, всё то же, я ведь до сих пор в этой квартире живу, вчера вот так же шёл по двору, направляясь в школу, но ощущения совсем другие! Мои рецепторы, вернувшись к практически первоначальному состоянию ликуют и сходят с ума в этом необузданном пиршестве вкусов и ароматов.

Школа находится через дом от меня. Я решаю по улице пока не идти и рвануть через двор. Во-первых, надо сначала самому свыкнуться с фонарём под глазом, прежде чем гордо светить им на людной центральной улице…

Блин, радость, конечно большая, но пока ещё я чувствую себя вроде как самозванцем, незаконно переселившимся в юное тело. Будто какой-то паразит, «Чужой»…

В общем, иду через двор, мимо подъезда Юрика, мимо бабулек на лавочках. Солнце уже с утра припекает, они жмутся в тень, но внимательно рассматривают всех, идущих мимо. Мой фингал вызывает насторожённость и суровое порицание, но я беззаботно пру вперёд.

Огибаю соседский дом, стоящий буквой «Г», так же, как и мой, собственно… В общем, огибаю, захожу за него и оказываюсь в тенистой аллее, идущей вдоль школы. Аллея ведёт на улицу, с которой можно попасть к центральному входу с высоким широким крыльцом.

Но я знаю дорогу получше. В металлическом заборе вон за тем кустом сирени есть дыра, не хватает одного прута. Туда я и ныряю. Смотри-ка не забыл! Юношеская память — это просто счастье какое-то. Проскакиваю за забор и оказываюсь на школьном дворе. Тут футбольное поле, а тут мастерская для уроков труда. Иду мимо мастерской, заворачиваю за угол и подхожу к двери в спортзал.

Открыта, значит физрук здесь. В коридорах пахнет конюшней. Естественно, тут же с учеников сгоняют пот в три ручья. В зале никого. Подхожу к кабинету или, правильно было бы сказать, конуре физрука и стучу.

— Да! — тут же раздаётся из-за двери.

Открываю дверь и оказываюсь прямо напротив самого физрука, стоящего посреди конуры, нос к носу.

— Здравствуйте, Глеб Алексеевич.

— Тебе чего? — кивает он. — Потерял что-то?

Он внимательно осматривает моё лицо.

— Это тебя вчера Черепанов тумаками угостил?

— Ну, вообще-то я его тоже приложил малость. — расправляю я плечи.

— Если бы ходил на физкультуру и не заработал позорный трояк за год, может, посильнее бы приложил. Не думал ты об этом?

— Вы что всех помните, у кого какая оценка?

— Только троечников. Потому что их у меня… ты один. Врубаешься, Костров? Позор вообще-то тройку по физре иметь. Тебе скоро в армию, а ты не можешь норматив сдать.

— Почему не могу? — пожимаю я плечами. — Могу я.

Могу, конечно, просто для этого элементарно надо хотя бы изредка на уроках появляться.

— Ладно, рассказывай, чего тебе, — кивает физрук.

— Возьмите меня в секцию.

— В секцию? — удивляется он.

Ему на вид лет тридцать, короткая стрижка, прямой въедливый взгляд, футболка с гербом на груди, джинсари. Нормальный по виду чувак. Признаюсь, я его не очень хорошо помню, потому как на физкультуре гостем был нечастым. Скучно было время тратить на эту «никому ненужную чепуху».

— Я вообще-то всех подряд не беру, — пожимает он плечами. — А ты от кого узнал?

— От Михи Зайцева, от Михаила то есть.

— От Зайцева? Понятно.

Он молчит, рассматривая мой фонарь.

— Хочешь, значит, овладеть мастерством рукопашного боя? — наконец решает уточнить физрук.

— Да, Глеб Алексеевич.

— Это дело хорошее, и похвальное даже. Но я думаю тебе стоило бы в «Факел» записаться.

— Куда? — удивляюсь я. — В «Факел»? Так я же не трудный подросток.

— Не трудный? А разве на твоей физиономии не отпечатаны трудности? Или это следы вторжения внеземных цивилизаций?

— Не, я ведь член городского комсомольского штаба. Куда мне ещё и «Факел»? Не потяну я.

— Зря, там бы ты многому научился.

Не сомневаюсь, конечно, но мне нужно научиться малому — как отвалтузить Цепня и самому не пострадать. Всё ведь просто.

— Ну, ладно, — принимает решение физрук. — Давай, посмотрим, что ты можешь. Приходи сегодня в семь часов на тренировку.

— Спасибо большое! — радуюсь я. — Что с собой приносить?

— Да ничего пока, обычную форму для физкультуры. Если возьму тебя, тогда уже скажу, что надо приготовить.

На том и расстаёмся. Я заскакиваю в библиотеку, сдаю учебники и… поднимаюсь в актовый зал. А вдруг там портал? Дверь в зал оказывается закрытой, а на площадке ничего не происходит. Никого нет, никаких магических пещер или хотя бы артефактов, я не нахожу. Поэтому резвым весёлым козликом сбегаю вниз и снова через спортзал выскакиваю наружу.

Солнце пригревает, птички чирикают, на сердце легко и всё кажется прекрасным, и все кажутся прекрасными. В общем, благодушничаю по-полной. Выбираюсь через ту же дырку в заборе и снова оказываюсь в заросшей и тенистой аллеи. Иду, шагаю, радуюсь жизни.

— Эй, пацан, стой, — раздаётся за мной. — Э, подожди.

На «эй» зовут… плохих девушек, всплывает из детской памяти присказка, и я продолжаю уверенно вышагивать дальше.

— Э, ты чё не слышишь?

Меня обгоняют трое невзрачных парней. Обгоняют и преграждают дорогу. Либо это полиция времени, либо простые хулиганы. Судя по рожам — второе. Они примерно моего возраста, бледные, плохо одетые, возможно, голодные и, соответственно, достаточно пассионарные для подобных разговоров в формате «трое на одного».

— Постой, — тихо, стреляя глазами по сторонам, говорит один из них.

Он белобрысый, с печальным лицом, как у Пьеро и чуть свёрнутым носом.

— Ты здесь живёшь? — спрашивает он и немного наклоняет голову вперёд.

— Кто интересуется? — чётко и довольно громко отвечаю я вопросом на вопрос.

— Да погоди, — прищуривается он, как от зубной боли. — Тихо, не шуми. Ты отсюда, да? В этом доме живёшь?

Он кивает на девятнадцатый дом, а я живу в следующем, в двадцать первом.

— Давай, ближе к делу, — говорю я.

— Да чё ты грубишь? Мы же по-хорошему с тобой.

— Здесь я живу, местный, а вы откуда?

— Мы давно за тобой приглядываем, там один серьёзный человек просил посмотреть нормальный ты пацан или нет. Ты нормальный пацанчик? Чё? Нормальный или нет? Да не крути ты жопой, прямо скажи.

Ох, приглядывальщики. Видите знаки бесстрашия на моём лице? Делайте выводы.

— Чё за наезд? — недовольно хмурюсь я. — Ты кто такой, чепушило, чтобы спрашивать? Ты кого знаешь, вообще, чтобы так наезжать? Хочешь знать, чё я за пацанчик? Ну, давай, стрелку забьём, побазарим по-пацански.

Я-то, в отличие от него и его другальков, с масскультурой девяностых знаком. Могу, в случае чего, и разговор поддержать. На примитивном, конечно, уровне, но новые словечки для размышления подкинуть в состоянии. Но они парни стреляные, моим речам не внимают.

— Ты уж побазарил, я смотрю, — серьёзно говорит белобрысый, кивая на мой фонарь и кажется делает совсем неверный вывод.

Похоже, он думает, что фингал на лице означает, что мне можно поставить как минимум ещё один для симметрии. Эх, весела жизнь советского подростка в провинции.

— Ладно, — продолжает он, — мы видим, ты пацан чёткий. Короче, Жуку надо к бабе идти, понимаешь? К бабе. У тебя есть баба?

Я отодвигаю белобрысого и пытаюсь пройти, но они вмиг реагируют и зажимают меня в плотное кольцо.

— Да погоди, чё ты дёргаешься? Жуку надо идти, а не в чем, давай, ты же нормальный пацан, да? Ну, так одолжи Жуку кроссы свои. Чё? По-братски. Он сходит сегодня, а завтра вернёт.

Он быстро подносит ко рту руку, щёлкает ногтем большого пальца об зуб и резко проводит этим же пальцем по горлу.

— Бля буду! — бесстрастно заявляет он. — Завтра отдаст. Давай, короче, сымай корки свои блатные. Или ты чмо, а не нормальный пацан? Чё? Чмо что ли? С чмом у нас разговор короткий. Если чмо — значит пидор. Ты кто по жизни-то? Скажи уже.

Да ёшкин кот. Затянулся разговор. Как говорил мой старый и бывалый друг, если разговор дошёл до вопроса, кто ты по жизни, правильных ответов не существует. В этом случае есть только один ответ — бей первым.

— Чё ты молчишь-то? — наседает белобрысый. — Ты кто есть по жизни?

— Доцент фальшивый, — усмехаюсь я.

3. Кроссы

Секунда выиграна. Пока белобрысый хмурит не слишком высокий лоб, мой собственный лоб, уже получивший боевое крещение в деле Зидана, быстро и неотвратимо сближается с его, белобрысого, искривлённым носом.

Кривизны много не бывает! Хрясь! Хрусть! А-а-а! Он воет, а затем следуют и мои собственные вопли. По почечкам. Больно, ёлки!

Меня валят на землю, двое держат руки, а третий, садится на грудь. Можно попробовать сбить его коленом, да вот незадача, в руке его маленькой яркой молнией поблёскивает опасная бритва.

Слышал от людей знающих, что в качестве реального оружия вещь эта совершенно непрактичная и даже бесполезная, но проверять истинность суждения на себе как-то не хочется.

Холодное лезвие касается кожи на моей шее, и я замираю. Один из троицы, отпускает руку и перекидывается к ногам. Раз, два, и ступни мои ощущают свежий ветерок. Три, четыре, и…

«Вэу-Вэу!» — раздаётся короткий и резкий вскрик сирены и разбойники вмиг исчезают.

Вот, блин! Нахрена я вообще кроссовки батины взял⁈ Выпендрёжник! Я вскакиваю и в этот же самый момент рядом со мной, посреди пешеходной аллеи останавливается жёлтый милицейский «козёл».

— Запрыгивай! — командует лейтенант через открытое окно.

Я не заставляю себя ждать, заскакиваю на заднее сиденье и хлопаю дверкой.

— Не закрыл…

— Что?

Плотненький черноволосый сержант, сидящий за рулём, отворачивается к своей дверце и недовольно повторяет:

— Дверь не закрыл!

Я открываю и со всей дури шарахаю дверью.

— Ц-ц… — цокает он языком и качает головой.

— Давай, сержант, — торопит его молодой лейтёха. — Упустим! Они вон туда за дом побежали!

Сержант поворачивает голову к лейтенанту, показывая мне свой наполеоновский профиль, молча, с явным сожалением, смотрит на старшего по званию и, качнув головой с видом «куда катится этот мир», врубает скорость.

— Не упустим, — нехотя цедит он сквозь зубы и жмёт на газ.

— Так, давай с тобой, — чуть оборачивается ко мне лейтенант.

Молодой, зелёный, видать только из школы милиции, или откуда они берутся…

— Мы видели, как на тебя напали хулиганы, избили и отобрали обувь. Так? Что это за обувь?

— Кроссовки, — говорю я с сожалением.

— Так, понятно. Что ж ты один против троих в драку полез?

— А надо было просто так отдать? — удивляюсь я.

— Неумный поступок. В таких случаях нужно обращаться в милицию. Иначе, что же у нас будет, когда каждый будет свои проблемы кулаками решать?

— Ладно, давай, говори фамилию, имя и отчество.

Лейтенант пристраивает на колене планшет и пытается писать.

— Да потом напишешь, — качает головой водитель. — Только бумагу изведёшь.

В подтверждение этих слов, машина подпрыгивает переезжая поваленную бардюрину и тут же попадает в яму. Лейтенант роняет ручку.

— Ладно, — говорит он. — Потом тогда…

Мы едем по пешеходным тропкам, которых не касалась шина автомобиля. Хотя, сержант, похоже, исколесил всю округу вдоль и поперёк. Аттракцион тот ещё! Здесь свеженасыпанная земля, там бревно на газоне, а вон там каменюка.

В окна то и дело врываются тополиные и кленовые ветви, пытаясь отхлестать пассажиров по лицу, или даже выдернуть их из наглого, потерявшего все ориентиры, авто. Но водитель выглядит совершенно невозмутимым, словно пытается преподать урок практического стоицизма и мне, и лейтенанту.

— Хех, — хмыкает он. — Вот они, сучата…

Уазик вырывается из зарослей и попадает на отсыпанную гравием дорожку между двумя рядами гаражей — кирпичных и, выкрашенных серебрянкой, железных.

— А там прохода нет, — довольно сообщает сержант и чуть притормаживает. — Попались троглодиты.

Мне очень хочется, чтобы они действительно попались. Потому что начинать новую жизнь с объяснений с родителями совсем не хочется. Не то, чтобы они будут кричать, хвататься за голову или за ремень, нет, конечно. Просто стыдно.

Стыдно, что взял без спросу и вот так совершенно тупо, по глупости прощёлкал дорогие кроссы, отдав их каким-то малолеткам… Ну… то есть… не совсем малолеткам, а своим сверстникам, но всё равно… не хочется…

С другой стороны, то что вернут мне их дяденьки-милиционеры, тоже не комильфо. Сам опростоволосился, сам и реши проблему, если не хочешь по жизни быть терпилой, а я больше не хочу.

— От меня не уйдёшь, — тихо, но с апломбом произносит сержант, чуть откидывая голову и поигрывая желваками.

Ну, точно Бонапартий на коронации.

Пацаны, между тем, не останавливаются, бегут в тупик. Зато останавливается наш Уазик. Водитель тормозит и притапливает на холостом ходу газ. Он поворачивается к лейтенанту и я вижу на его лице отчаянную скуку. А движок ревёт, пугая беглецов.

— Давай, подъезжай, — сердито командует лейтёха, но сержант не торопится выполнять его распоряжение и включает сирену.

Не надолго. Включает и тут же выключает.

— Хаблюк! — не выдерживает лейтенант.

Хаблюк? Вот тебе раз! Вика ведь тоже Хаблюк… Но нет… Этот явно не её родственник, ничего общего нет… Я всматриваюсь, пытаясь найти подтверждение своей мысли, потому что мне совсем не хочется, чтобы этот надутый чувак оказался, например её отцом…

— Да еду, еду, — говорит сержант, таким тоном, будто делает одолжение и действительно, трогается с места.

— Смотри, твою мать! — выбрасывает руку вперёд лейтёха.

Хулиганы, как мартышки, начинают карабкаться на два низких гаража, наступая на висячие замки и крепкие петли.

— Вот суки! — шипит Хаблюк и добавляет несколько очень крепких словечек.

Он снова тормозит, теперь уже резко, и врубает заднюю, чтобы развернуться или просто ехать задом наперёд, не знаю. Должно быть, хочет их подловить с другой стороны.

В этот самый момент один из шакалят, а именно белобрысый, раньше других взобравшийся на крышу гаража, кидает булыжник. Хаблюк в это время смотрит назад, начиная маневрировать, поэтому глухой удар и треск стекла становятся для него полной неожиданностью.

— Хаблюк, твою мать!

Лейтенант выскакивает из машины и бросается к гаражу, да только пацаны уже бегут по крыше, перескакивают на гараж повыше и теряются из виду, спрыгивая с другой стороны.

Сержант тоже выскакивает, но лишь затем, чтобы осмотреть паутину, расползшуюся по стеклу. Можно подумать, снаружи она выглядит иначе, чем изнутри.

— Помчались, давай в машину скорей! — восклицает лейтёха, но сержант не двигается с места.

— Не догоним уже, — зло мотает головой он, достаёт из кармана смятую коричневую пачку «Опала» и с напором добавляет, — приехали, лейтенант!

Звучит это, как «ну что, достукался?»

Он говорит с недовольством и обидой, будто именно лейтенант их упустил. Я тоже выскакиваю из машины. Блин! Акупунктура! В одних носках стоять на гравии — то ещё удовольствие.

— Так, ну давай бумаги оформим, — кивает мне молодой мент. — Ты в какой школе учишься?

— В шестьдесят второй, — поморщившись, отвечаю я.

— Имя.

— Артём…

— Фамилия.

Я молчу некоторое время, соображая, а потом машу головой:

— Не скажу я вам, товарищ лейтенант.

— Почему? — искренне удивляется тот.

— Да, какой смысл? Время только терять будем. Вы их уже не найдёте. По горячим следам ещё можно было схватить, а так… Не хочу, в общем. Ладно, спасибо за американские горки. До свидания.

Сержант хмыкает, а лейтёха стоит с приоткрытым ртом и соображает. Я аккуратно схожу с гравия и ступаю на неширокую бетонную полосу, залитую вдоль ряда кирпичных гаражей.

— Эй, Артём! — бросает мне в спину лейтенант.

Я, не оборачиваясь, делаю прощальный жест и молча двигаю дальше. До дома недалеко, ничего, дойду и босиком.

Вернувшись домой, стягиваю джинсы, лопнувшие по шву на заднице, совершаю омовение своих избитых конечностей и переодеваюсь согласно статусу. Надеваю заношенные и блестящие на коленях школьные брюки, бросаю в стирку рубашку, а футболку оставляю. Натягиваю кеды и собираюсь снова выскочить из дома.

На этот раз я решаю немного прогуляться, посмотреть на город в его девственно-советском состоянии, а потом идти к бабушке. Купить бы ей гостинец какой-нибудь… Но где взять деньги?

Деньги… Да, деньги… Вообще-то у меня они есть… Ёлки! Конечно, я же коплю на проигрыватель! Я, не разуваясь, иду к себе в комнату, выдвигаю ящик стола и вытаскиваю из глубины небольшой серый ящичек для химических реактивов. Отец с завода принёс, или мама из универа. Откидываю крышку… Ого! Богатство какое. Тут рублёвки, трёшки, пятёрки и даже одна десятка. Это бабушка мне подкинула. Всего двадцать один рубль с мелочью из необходимых ста восьмидесяти, что ли…

Помню, в итоге я так и не накопил, сколько надо, и тогда взрослые скинулись на недостающую сумму и купили мне бердскую «Вегу». Серебристую, не очень красивую, но звучащую по тем временам вполне прилично. Счастья было… полные штаны, как дедушка говаривал.

Я беру мелочь и пятёрку. Пусть лежат в кармане, лишними не будут. Натягиваю кеды и вылетаю в оживший социалистический заповедник. На сердце, конечно, уже не так радостно, как с самого утра, утраченные «адики» тяготят душу, но лёгкость, называемая молодостью, велит смотреть в будущее с оптимизмом. Именно к этому призывает и житейский опыт. Теперь-то уж всё будет иначе.

Я перебегаю «Весеньку» и останавливаюсь перед булочной. С детства знакомая витрина — хлеборобы, трактора, снопы пшеницы. Выцвевшая надпись гласит: «Хлеб — наше богатство». Согласен! Под витриной на цоколе нацарапано: «Секс Пиздолс», через букву «з». Ха, точно! Всю жизнь здесь это граффити. Или, учитывая технику исполнения, скорее, сграффито.

Песен их никто не слушал, поскольку они мало кому нравились, а вот название нравилось многим моим сверстникам. Я усмехаюсь и вхожу в магаз. Класс! Пахнет фантастически — свежей выпечкой. Возможно, всему виной юношеское восприятие. О, моя утраченная свежесть, буйство глаз и половодье чувств, в общем. «Утраченная» зачеркнуть, вписать «обретённая».

Ну, что, разгуляемся? В магазине два отдела — хлебный и кондитерский. Народу никого. За кассой сидит крупная тётка с яркими фиолетовыми тенями и затейливо, в стиле «Стар трек», уложенными волосами.

Хны, как видно, она не жалеет и любит яркие цвета. И, надо же, я её помню! Точно. Она всегда здесь сидела. Даже имя всплывает… Люба что ли… Или Люда… Она бросает на меня мимолётный скучающий взгляд и отворачивается.

Я осматриваюсь и, подойдя к витрине кондитерского отдела, замираю. Так, что взять? Бабушка у меня сладенькое любит, ага. Правда, ей нельзя — сахар, давление и всё такое. Но сегодня мне очень хочется её побаловать. Ладно.

Иду к кассе и отбиваю всего по одному — «картошку», «бисквитное», «корзиночку» и «заварное», то есть эклер, всё по двадцать две копейки. У продавщицы в отделе выпрашиваю коробку и несу в руках перед собой.

Я зачарованно кручу головой, словно приезжий из глухих мест. Обалдеть! По дорогам несутся «Жигули» и «Москвичи» и «Волги», надсадно всхлипывают горчично-жёлтые «ЛиАЗы», чуть подвывают троллейбусы.

Пахнет бензином и асфальтом. Солнце жарит, приближаясь к зениту. Люди бегут, торопятся, выходят из автобусов. Несколько минут я просто стою на перекрёстке и наблюдаю за жизнью.

Налюбовавшись, двигаю дальше. Идти мне минут десять. Шурую по «Весенней», прохожу мимо Политеха. На фасаде — длиннющий кумачовый транспарант. Пятилетке эффективности и качества — энтузиазм и творчество молодых! Затейливо, однако.

Выхожу на Демьяна Бедного. Не прогулка, а экскурсия. Тут у нас аптека, а вон там во дворе опорный пункт или что-то в этом роде. Надо же всё-всё помню, каждую деталь.

Перехожу улицу и… чуть не попадаю под милицейский «уазик». Он выныривает из двора и резко тормозит. Скрипят шины, свистят тормоза и он останавливается буквально в паре сантиметров от меня.

Я оборачиваюсь. Стекло покрыто паутиной трещин. Из окна выглядывает недовольная физиономия.

— Смотреть надо! — не то сердито, не то обиженно заявляет сержант Хаблюк.

— Я на пешеходном переходе! — отвечаю я возмущённо, подхватывая его волну.

— А я на железном коне! — обрубает он.

— На козле! — бросаю я, имея в виду, что такой «УАЗ» называется козлом.

— Ну-ка подойди! — требует Хаблюк, и глаза его распахиваются.

Брови ползут вверх, кожа на лбу и на висках натягивается, уши чуть сдвигаются назад, как у боевого пса, готового броситься на врага. Но в сочетании с по-детски обиженным выражением глаз это производит странный эффект.

— Ты в каком классе учишься? — спрашивает он.

— В девятом, — пожимаю я плечами, — уже в десятом.

— В «Б»?

— Возможно.

— Чтобы к Вике моей близко не подходил, ты понял?

— Чего? — хмурюсь я.

— Я два раза повторять не буду, — бросает он. — Свободен!

Всё-таки батя её. Блин, может, отчим? Вообще ведь не похож. Ну ни на граммулечку. При упоминании Вики в сердце ощущается маленький укольчик. Ма-а-а-ленький, почти незаметный, но укольчик…

Рядом с бабушкиным домом стоит головокружительный аромат. От кондитерской фабрики тянет шоколадом. Она вот, рядом, в ста метрах, и ветерок сейчас дует оттуда. А за фабрикой школа между прочим. Вот ведь бедные детишки, когда ветер в их сторону. Искушение.

От фабрики идёт массив хрущёвок. Третья по счёту — это и есть бабушкин дом. Я захожу в прохладный подъезд, поднимаюсь на четвёртый этаж и жму кнопку звонка.

— Тёма! — всплёскивает руками бабушка, открывая дверь. — Кошмар какой! Что случилось⁈ Ой, у меня удар сейчас будет…

— Ба, ну ты чего! Это небольшая производственная травма.

— Производственная? Ты что, к бандитам на производство устроился? Надеюсь, только на время каникул?

Я переступаю через порог и сразу узнаю знакомый запах старой мебели, бабушкиных духов, еды… В груди делается тепло…

— Бабуль, я в секцию записаться хочу, на боевые искусства. Это я сам виноват, стоял за грушей боксёрской, вот мне и прилетело.

— Висит груша, нельзя скушать. Врёшь, конечно, но ладно. Пообещай, что не станешь драчуном. Они все безмозглые и долго не живут. Ты понял?

— Ага. Вот, это тебе.

— Что это? — глаза её загораются. — Тортик?

— Пирожные.

— Пироженки! — восклицает она. — Знаешь, чем бабку подкупить. Ладно, пока не разулся, сходи за квасом, соседка сказала, там продают, и мы с тобой окрошечки поедим.

— О! Ладно, сейчас сбегаю!

Бабушка уносит на кухню коробку с пирожными и выносит белый эмалированный бидон и несколько монеток.

— Деньги у меня есть, — говорю я.

— Держи, богач! — настаивает она и вкладывает медяки мне в руку. — Давай, одна нога здесь, другая там. Два литра возьми.

Я выбегаю из подъезда. На первом этаже располагается «Белая лошадь», гастроном с винным отделом. Но квас продают из жёлтой бочки, с торца дома. Я обхожу магазин и подхожу к бочке.

Очередь небольшая. Утомлённый работяга, девчонка с косичками и старушка. Старушка тоже с бидоном, а мужик и девчонка пьют тут же, не отходя от кассы. Читаю, один стакан три копейки. Ясно. Отсчитываю двадцать четыре копейки и подаю толстой продавщице в не очень свежем халате.

Ей жарко, лицо у неё мясистое, красное и потное. Седая прядь, выбившаяся из-под чепчика прилипла ко лбу. Она мельком бросает взгляд на монеты и отточенным движением посылает их в залитый квасом пластмассовый лоток, стоящий перед ней. Звяк…

Продавщица берёт мерный алюминиевый стакан с длинной ручкой, подносит под кран, сдвигает вентиль и пускает мощную струю. Б-ж-ж-ж… Один литр. Выливает в тару. Повторяет манипуляции и возвращает бидон.

— Спасибо, — говорю я.

Она этого не замечает и молчаливо принимает деньги у стоящего за мной забулдыги.

— Мамаша, кружечку нацеди…

Звяк… Б-ж-ж-ж…

— А я вчера колбаски удачно купила, как знала, что сегодня такая жара будет, — говорит бабушка, наливая мне третью тарелку.

— Ой, ба, я лопну, — мотаю я головой.

Мы сидим в крошечной бабушкиной кухне. Газовая плита, мойка, небольшой холодильник «Саратов», шкафчик и стол с двумя табуретками. Больше сюда ничего в принципе не войдёт. Квартирка маленькая, но уютная. У бабушки хорошо. В комнате стоит кровать, старинный полированный шифоньер и такой же сервант. Свой угол — это счастье, любит повторять она.

— Не будешь больше? — разочарованно спрашивает Бабушка.

— Эх, давай, — улыбаюсь я и взмахиваю рукой.

— Вот, правильно, ешь, пока естся. Вырастешь, тогда и будешь калории считать, а сейчас кушай.

— Только чай я уже не смогу, так что все пирожные остаются тебе, ба.

— А я себе один эклер возьму и всё, а остальное домой отнеси. Вас же как раз трое. А мне, всё равно нельзя. Сахар, давление, сам знаешь.

— Ничего, я тебе подберу витамины и меню, — подмигиваю я. — И не станет у тебя ни сахара, ни давления.

— Подбери, подбери, — добродушно улыбается она. — Видишь, я же говорила, тебе в мед надо поступать. Из тебя такой врач отличный получится.

— Посмотрим, — усмехаюсь я.

— Ой, Артём, не могу прям смотреть на твой фонарь. Хоть из-за барышни?

— Да, — вздыхаю я.

— И кто кого? Ты или соперник?

— Не я…

— Ну, и хорошо, даже и не расстраивайся. Зачем, скажи, нам такая барышня, что за неё ещё и драться надо? Это они за тебя драться должны, ты ж вон какой золотой у нас.

Я смеюсь. Она тоже. У неё шуточки такие. Мне их не хватало…

— Слушай, Тёмочка, а ты дядю Гришу давно видел?

— Давно…

— Ты бы сходил, проведал его, а? Он ведь к тебе так хорошо относится…

Блин… дядя Гриша — это настоящая заноза. Или мозоль…

— Ладно, — неохотно соглашаюсь я.

Вернее, не то, чтобы неохотно… Да, дядя Гриша — это моя боль и да, я обязательно схожу, как бы тяжело ни было. И буду ходить. Буду всегда теперь ходить, навещать, выслушивать его параноидальные речи, поддакивать. Всё буду. Обещаю тебе, дядя Гриша. И тебе, ба, тоже обещаю.

— Ты знаешь, сходи прямо сейчас, а? Я там собрала кое-что, только не говори, что от меня, ладно? И пирожные отнеси, а то он сам себе не купит, а ты принесёшь, он порадуется. Сходишь?

— Схожу, ба. Прямо от тебя и пойду.

Я дохожу до кинотеатра «Космос», и в этот момент как раз подходит автобус. Сто первый. «Икарус». Он выдыхает дизельный перегар и раскрывает двери. Я прыгаю внутрь, бросаю в кассу шесть копеек и отматываю билетик. Проверяю цифры — не счастливый. Ну и ладно. Прохожу в «гармошку» и качаюсь в соединительной секции.

У главпочтамта выхожу и сворачиваю во двор, чтобы дойти до дядьки напрямки. Обхожу никогда не высыхающую лужу, заворачиваю за трансформаторную будку и… О-пань-ки! На лавочке, закрытой от посторонних взглядов густыми кустами акации, сидит мой давешний белобрысый дружок. И, что характерно, на ногах его сияют мои, вернее, отцовские кроссы.

Он сидит боком ко мне, дымит «Примой» или «Астрой» и меня не видит. Я отхожу назад, оставляю сумку с передачкой для дядьки на приступочке, подбираю шершавую занозистую дощечку от овощного ящика, зажимаю её в руке, как саблю и выскакиваю на белобрысого.

— Ну чё, Жук, дожужжался? — ставлю я практически экзистенциальный вопрос, нависая над ним.

4. Меч джедая

— Тебе чё надо? — равнодушно спрашивает белобрысый и сухо сплёвывает с языка кусочки табака.

— Не жмут кроссовки? — грозно интересуюсь я.

— Нет, — пожимает он плечами.

— Снимай, повыделывался и хватит.

Он поджимает губы и издаёт звук, имитирующий вылетающую из бутылки пробку, и легонько похлопывает себя между ног:

— А вот это не хочешь?

— Снимай! А то я тебе там сейчас вот этой палочкой похлопаю. А ещё вот здесь.

Я делаю недвусмысленный жест своей саблей-дощечкой, показывая, как разрублю его голову на порционные кусочки.

— Я сказал, завтра отдам. Чё привязался?

— Сейчас! — настаиваю я и поднимаю руку с зажатым в нём орудием. — Давай!

— Да ты зассышь мне башку раскроить. Тут знаешь сколько кровищи будет… И на кроссы твои попадёт.

— Ничего, я видел и открытые переломы, и вскрытые головы. Поверь, мне это не страшно. Снимай сказал!

— А как розочка в брюхо входит ты видел? — раздаётся за спиной хрипловатый голос.

Я резко оборачиваюсь и вижу чувака лет двадцати. Рожа злая, подстрижен под ноль, на лице следы порезов.

Здрасьте, короче.

— Жук, это чё за чмо? — щурится пришелец.

Глаза юркие, холодные, маслянистые, немного раскосые.

— Аркан, он с меня кроссы снять хочет, — плаксиво мычит Жук и тут же переходит на гогот. — Обоссусь щас, в натуре!

Паренёк этот коренастый, приземистый в брюках и рубашке с большим воротником. В руке — бутылка портвейна.

М-да… Ситуация несколько осложняется. Самую малость. Капелюшечку… Нет, я конечно, отступать не собираюсь, тем более, цель вот она, совсем рядом, только руку протяни.

— Тебе чё надо, чукча? — недоумённо спрашивает он, наклоняя голову вперёд и глядя исподлобья? Тебе пи**ы дать?

— А у тебя она есть? — не придумав ничего лучшего, тоже удивляюсь я.

Иду, в общем, на обострение, хотя, из всех активов, включая победы в прошлых схватках, у меня имеется только плохо обработанная дощечка в руке.

— Ты чё, щегол? Ты припух что ли?

Он делает ко мне шаг, но я-то твёрдо решил для себя, какой будет новая жизнь. Здесь точно нет места малодушию, а кроссовки желательно вернуть на полочку до вечера. Ещё и помыть после этого жука.

И если я этого не сделаю, то значит и сказке конец и вообще зачем тогда… Додумать я не успеваю. Вся патетика моих мыслей вмиг рассыпается, потому что этот Аркан, изображая крутого мачо, делает свирепое лицо и картинно замахивается. Может, чтобы просто меня пугануть, а, может, и нет.

Ну тут уж, как говорится, всякое действие рождает противоположное действие. Не дожидаясь, пока его сжатый кулак воткнётся в какую-нибудь часть меня, и хорошо усвоив, что бить надо первым, я резко опускаю руку, которую всё ещё держу приподнятой, ту, что сжимает доску от ящика. Не ожидая от меня такой прыти, он чуть дёргается назад.

Сразу по голове, действительно, немного неловко, так что я бью по ключице, представляющей в этот момент исключительно лёгкую цель. Поскольку инструмент у меня слабоват, я вкладываю в удар всю силу и всю душу. Доска разлетается на несколько обломков. И, да, это больно. Даже мне больно, а что уж о нём говорить. Парень просто взрывается, воет, как оборотень и разжимает руку с бутылкой.

Она падает на землю, вернее на кирпичи, которых здесь валяется немало и, разумеется, разбивается с тяжёлым, рассыпающимся на звонкие осколки звуком.

Смелость города берёт!

Белобрысый Жук вскакивает с лавочки и бросается наутёк. Судя по всему, в любой неоднозначной ситуации он выбирает ноги. Но я, поймав кураж, не теряюсь и подсекаю. Не как окуня, конечно, но получается тоже эффектно. Бью ему по щиколотке и, он летит головой в куст.

Я уже примеряюсь к своим кроссам, но, оказывается, быстрые победы бывают только в кино. Аркан прекращает выть и переходит на проклятья вперемешку с матом и перематом.

Он резко наклоняется и хватает разбитую бутылку за горлышко. В руке у него оказывается похожий на разверзнутую розу ветров инструмент, по острым зубьям которого, как венозная кровь, стекают густые тёмные капли портвейна.

— Кабздец тебе, щегол, — морщась цедит он, и я понимаю, что это не шутка.

Выставляя обломок доски, похожий на кортик, я пячусь назад, туда, где только что сидел Жук. Он всё ещё торчит из куста, но активно барахтается, пытаясь освободиться. Хорошо. Значит с Арканом мы пока что остаёмся один на один.

Ноздри его раздуваются, под кожей на скулах ходят желваки, а глаза ничего не выражают, как у чучела в краеведческом музее. Встречая этот остекленелый взгляд, я чувствую себя очень неуютно. Взволнованный и разгорячённый боем, я будто попадаю под ледяной душ.

В ушах стучат, слетают с катушек серебряные колокольчики, а сердце бешено скачет как шарик на рулетке. Аркан, блеснув золотом, сплёвывает и не отрывает от меня глаз. Кажется, он разозлился. Похоже на то.

Он выбрасывает руку вперёд совершенно неожиданно, и на его застывшем лице не отражается ни одной эмоции. Я чудом избегаю удара, резко подаюсь назад и падаю на лавочку.

Ставки повышаются, но у меня шансов воткнуть ему в брюхо обломок дощечки гораздо меньше, чем у него пропороть меня своим стеклянным крюком. Аркан нависает надо мной, делает ещё одно резкое движение перехватывает мою руку, а затем медленно подносит своё орудие к моему горлу.

Блин, тут я не знаю чем крыть и поэтому просто тупо вжимаюсь в деревянную спинку скамейки. Страшно? Пожалуй, но я этого ещё не осознаю из-за адреналиновой бури. Уровень зашкаливает. И главный вопрос сейчас, как одолеть врага.

Наши глаза встречаются, и я вдруг вижу, ощущаю физически, переполняющую его ярость и решимость. Ощущаю и понимаю, что он уже не остановится, что механизм запущен. И ещё понимаю, что моих возможностей точно недостаточно, чтобы этот механизм сломать или просто остановить.

И вот тут мне должно бы сделаться действительно страшно, но вместо ужаса и отчаяния, во мне вспыхивают гнев и глухая злоба старого меня, того побитого судьбой докторишки. Я ведь только получил шанс на новую распрекрасную, полную обещаний жизнь! И ради чего? Чтобы стать жертвой, принесённой вот этому Аркану?

В общем, получается так, что наши взгляды перекрещиваются, как световые мечи джедаев. И даже кажется, что раздаётся характерное электрическое гудение. Все силы, вся энергия, вся жажда жизни, с её будущими призами и прелестями, вскипает во мне и превращается в мой световой меч.

И мне кажется, будто своим взглядом я могу разрезать горную породу, не то, что какого-то Аркана, состоящего из банальной плоти и крови, с которыми я, в общем-то, неплохо знаком по взрослой жизни. В голове вдруг щёлкаете что-то и…

— Пошёл вон, — произношу я ставшим страшно скрипучим и хриплым голосом. — Отвали! Изыди, нахрен!

Кажется, из его ноздрей и ушей валит дым, а в глазах зажигаются маленькие термоядерные реакторы. Разумеется, мне это только кажется. Но… Но Аркан вдруг дёргается и подаётся назад, и не просто отстраняется, а делает несколько шагов, отходя от меня.

— Убирайся, чтобы я тебя больше не видел, — продолжаю я разить своим световым мечом.

— Ты покойник, — шипит он. — Тебе конец. Я тебя найду!

Шипит, извивается, как уж на сковородке, корчит рожи, но отступает, отступает и, наконец, повернувшись, уходит быстрым спортивным шагом. Жук, вылезший к этому моменту из куста акации, удивлённо хлопает глазами, глядя вслед удаляющемуся старшему товарищу.

Потом поворачивается ко мне.

— Снимай кроссовки! — коротко командую я, потихоньку теряя запал.

Но белобрысому хватает и этого. Он скидывает отцовские «адики» и поспешно ретируется. Никаких препятствий я ему не чиню…

Уф-ф-ф… Я выдыхаю и откидываюсь на спинку. Капец… Отбрасываю обломок палки и внимательно изучаю ладонь. Она вся в занозах. Минут пятнадцать я их выдёргиваю, а заодно, перевожу дух.

Интересно, почему он отступил? Аркан. Понял, что типа… перегнул палку? Не знаю. Не думаю… Не понимаю…

Я встаю, забираю кроссы, дядюшкину передачку и двигаю дальше по маршруту.

Следующее испытание тоже не из лёгких. Дядя Гриша… Тот ещё фрукт. Из всей семьи общается только со мной. Он старший брат мамы и характер у него, мягко говоря, не подарок. Но я перед ним виноват. И эта вина не давала мне покоя в моём будущем. Но ничего, теперь же всё будет иначе, теперь я всё исправлю…

Я поднимаюсь на пятый этаж и давлю на звонок.

— Кто? — раздаётся через некоторое время тонкий испуганный голос.

— Это я, Артём…

Наступает пауза. Потом дверь приоткрывается на длину цепочки. В проёме возникает дядюшкин глаз.

— Один? — спрашивает он.

— Один.

— Чего хотел?

— Просто проведать, узнать, как дела…

Дверь прикрывается, а потом распахивается, и я вижу дядю Гришу в махровом халате.

— Я с гостинцами, — говорю я. — Держите. Ой, осторожно, там пирожные.

— А это что?

— Это? Кроссовки, но они не вам сейчас расскажу.

Дядька закрывает дверь и мы проходим в комнату. Квартира точно такая же, как у бабушки, стандартная однушка в хрущёвке, только у дяди она похожа на склад. Мебель, ящики, коробки, книги, пишущая машинка, ещё одна пишущая машинка.

— Садись.

Мы усаживаемся на диван и он придвигает небольшой журнальный столик на тонких металлических ножках.

— Публикуете что-нибудь? — спрашиваю я.

— Нет, — качает он головой. — Там одни бандиты. Мафия. Делят бабки между собой. Надо унижаться, в грязи ползать. А раз вы так со мной…

Речь об областном отделении Союза писателей. С него всегда начинаем. Дядюшка писатель, правда после того, как отсидел за мошенничество, печатать его перестали и из творческого союза попёрли. Тут, правда, есть варианты, и рассказывается история всегда по-разному, так что попёрли или нет, точно неизвестно.

А мошенничество заключалось в подделке каких-то документов, то ли финансовых, то ли обеспечивающих тираж дядюшкиных произведений. Тема больная, поэтому спрашивать нельзя, если не желаешь быть спущенным с лестницы.

— А раз вы так, то и я так же. Я у них единственную рабочую машинку забрал. Пусть теперь перьями гусиными свои формуляры заполняют и протоколы собраний ведут.

Дядя Гриша начинает смеяться. Смех у него особенный, тоненький, сиплый и заразительный. Рассмеявшись, он долго не может остановиться и делается совершенно красным.

— Зачем? — не устояв и засмеявшись вслед за ним, спрашиваю я. — Зачем машинку?

— А-а-а! — поднимает он палец. — Это же я им её принёс сто лет назад. Они уже забыли. Пусть покрутятся теперь! Они новую машинку уже два года ждут.

Он снова начинает хохотать. Халат расходится, открывая старую заношенную футболку и трикушки с вытянутыми коленями. Он помятый, небритый и обросший. Не ждал гостей, а так бы подстригся. Правда, в парикмахерскую он не ходит, стрижёт себя сам, под горшок.

— Глаза у вас уставшие, — киваю я, но он не обращает на мою реплику внимания.

— А соседка у меня, — понижает он голос, — стукачка. Подойдёт и стоит у двери, прислушивается. Слушает, слушает, а я в глазок наблюдаю. А потом как закричу: «Кто там⁈»

Он изображает как кричит и снова начинает хохотать и, прерывая сам себя, хлопает меня по руке, передразнивает соседку, изображая её испуг: «А-а-а!»

— Она, — быстро говорит он, переходя на шёпот и облизывая пересохшие губы, — наводчица, стукачка, курва блатная. Я её старую суку насквозь вижу. Сдать меня хочет уркам. То горгаз, то почта приходят. Я никогда не открываю. Никогда. Урки тут прямо вьются вокруг. Хотят меня грабануть. Но хер им!

Эта тема тоже входит в обязательную программу. Дядюшка поднимается и уходит на кухню, ставит чайник и возвращается через пару минут двумя кружками чая и пирожными. Я рассказываю ему эпопею с кроссовками.

— Суки, волки позорные! — качает он головой, слушая о моих сегодняшних приключениях. — Здесь кругом бандиты, гиблые места, сюда ещё при царе-горохе ссылали лихих людишек, и коммуняки то же самое делали, а потом выезжать не разрешали после отсидки. Но ты правильно, правильно, надо первым бить, главное жизнь сохранить. Стой-ка, я тебе сейчас дам кое-что…

Он подходит к шкафу и долго роется, а потом возвращается и кладёт передо мной на столик выкидной нож.

— Это мне один бывший зек сделал, — говорит он. — Бери, носи с собой. Если что, сразу в брюхо бей и прокрути ещё несколько раз. Там пружина — зверь. Попробуй.

Я щёлкаю кнопкой выпуская, а потом складывая лезвие. Пружина действительно зверь, да и нож красивый, опасный, но не буду же я с ним по городу ходить. Впрочем, оказываться нельзя.

Потом начинается часть программы, которую нужно просто вытерпеть…

— А бате твоему я за всю жизнь слова плохого не сказал. И матери не стучал, как он там на заводе своём с бабами бардачит, да сколько ворует. А он меня сдал блатным.

Враньё всё, бред и дикие писательские фантазии.

— Но ничего, я зла не держу, просто ты всё знать должен, всё знать, — кивает он, — и плохое и хорошее. А брать только хорошее. Ты пишешь?

— Ну… так… пока времени не было… Контрольные…

— Пиши, надо писать! Каждый день, хотя бы страницу. У меня столько материалов, наработок, я тебе всё отдам, я уже Лёву переплюнул!

Лёва — это Толстой Лев Николаевич. Он снова заливается сиплым смехом.

— Когда меня спрашивают, что вы читаете, — выдаёт он сквозь смех тоненьким голосом и быстрым жестом вытирает губы рукой, — я говорю, перечитываю своё собрание сочинений!

Мы оба смеёмся.

— Они суки меня не печатают, — становится он настойчивым и назидательным. — А ты молодой и талантливый. Я всё тебе оставлю и квартиру и машину. А вот тут у меня книги редкие. Когда умру, заберёшь. Пушкин, девятьсот третьего года. Гоголь. Ты, главное, не по девкам бегай, а пиши. Девки никуда не денутся, будут хрусты, будут и девки. Тебе надо в Москву поступать, в горьковский. Ты рецензию от них получил?

— Нет ещё, — качаю я головой, припоминая, что я ничего, кажется, и не посылал, чтобы что-то получить.

— Да ты что! Бандиты! Но ничего, я Жаворонкову позвоню, чтобы он разобрался…

И всё в таком духе. Посидев с полчасика, я ухожу.

— Дядя Гриша, вы нормально питаетесь? Готовите себе? Может, вам приходить варить что-нибудь?

Он отказывается, но, наверное, буду приходить. В качестве епитимьи. Он хороший, на самом деле, со странностями, конечно, ну а я не выдержал… Он ведь меня достал в моём будущем.

С родственниками не общался, нёс про них всякую дрянь, расплевался со всей рднёй. Меня то посылал на три буквы, то в любви клялся, а то и проклинал. Позвонишь ему, бывало, а он отматерит и трубку бросит. Короче, я не стал ходить. Бабушка просила, но я увиливал…

Забросил, перестал навещать. К тому же, к нему баба какая-то ходить стала. Ну и ладно, думал, живите как хотите. Да только помер он там в одиночестве, забытый и заброшенный, немощный и беспомощный. Это уже после родителей было и после бабушки. Я в Москве был и не знал, естественно, да и не интересовался… Потом уже, через месяц примерно соседка, сказала. Ели нашёл могилу на кладбище… В общем, не хочу так больше…

Закончив посещение, выхожу из подъезда и испытываю облегчение. Ладно, дело сделано. Смотрю на часы на главпочтамте. До тренировки ещё дофига времени. Можно сходить к Юрику, повисеть с пацанами, но там пивко и табачок, а это со спортом не вяжется. Да и вообще, нафиг. С этим делом я повременю. Хорошего в этом мало.

Можно пройтись по городу ещё, а можно… можно зайти к Вике. Или позвонить. Или вообще не проявляться и сделать вид, что меня не существует. Но тут всё очевидно, если уж рискнул сразиться с Цепом, стоит ли забиваться в нору?

Я ведь теперь другой, опытный, мудрый, ёлы-палы. Тем более, мне просто охота посмотреть, какая она молоденькая. Вчера-то и не рассмотрел толком. В общем, надо идти к ней.

Вика живёт в доме, где Первый универсам. Я впрыгиваю в троллейбус и проезжаю две остановки. Стою на задней площадке и жадно рассматриваю город. Ленин, обком, горисполком, всё на месте.

Партия — ум, честь и совесть нашей эпохи! Это точно. Эпоха, правда, скоро уже сменится и в той, новой уже не будет ни партии, ни всего остального…

Выхожу на остановке и перехожу дорогу. Надо что-то принести. Бутылку не принесёшь, цветы тоже как-то… Да и где их сейчас найдёшь? Значит что-то сладкое. Вариантов нет, рядом как раз «Лакомка», кондитерский магазин.

Щербет, халва, карамель… Пирожные… Пирожные, кстати, можно взять. Я уже дважды сегодня их вручал… Так… Прохожу по магазину туда, сюда и замечаю, что в конфетном отделе прямо на глазах выстраивается очередь, но пока ничего не продают. Люди стоят и ждут.

— Что будет? — спрашиваю я молодую маму с детсадовской девочкой с огромным бантом на голове.

— «Метеорит» привезли, — говорит она. — С нашей кондитерской фабрики.

— А по чём? — уточняю я.

— По четыре рубля, вроде.

Девчонка с бантом, свернув голову, внимательно меня рассматривает, а я достаю из кармана деньги и пересчитываю остатки. Хватает и ещё немного останется. Минут через десять действительно начинают продавать конфеты. Здесь кассы установлены прямо в отделах на прилавках, поэтому отстаивать несколько очередей не приходится.

Я протягиваю деньги и через минуту выхожу из магазина с красивой восьмиугольной коробкой тёмно-синего цвета. «Метеорит» — это довольно круто. По-моему, очень неплохой повод, чтобы встретиться с девушкой.

Снова перехожу улицу и, обойдя дом с универсамом на первом этаже, захожу во двор и двигаю к подъезду… Вроде этот…

Я только один раз был у Вики. На дне рождения, причём в этой жизни несколько лет назад. Давненько то есть. Никакого мента, кстати, там не было… Так… кажется здесь…

Дом старый, «полнометражный», построенный немецкими военнопленными. Лестница кое-где выщерблена, стены до середины покрашены бежевой масляной краской с подтёками. Пахнет жареным луком. Кто-то уже ужин готовит.

Я стою перед дверью, обитой бордовым дерматином. Да, точно здесь. Та самая дверь. Ну, ладно, попробуем. Надеюсь, дяденька милиционер ещё на работе. Протягиваю руку и жму на круглую, гладкую и твёрдую кнопку звонка.

Она упруго продавливается и за дверью раздаётся резкая трель. Дверь почти тотчас открывается и на пороге появляется сержант Хаблюк.

5. Космический круговорот

Хаблюк стоит в форменных брюках, рубашке и стоптанных домашних тапочках. Ворот рубашки расстёгнут, а галстук с растянутыми резинками, свешивается на живот, повиснув на заколке.

Брови у сержанта задраны, но не удивлённо, а вызывающе, как бывает у пацанов во время разборок или псов перед дракой. Типа «ты чё припёрся-на?» При этом взгляд кажется немного обиженным. Он несколько раз демонстративно меня оглядывает сверху донизу, чуть останавливаясь на коробке «Метеорита» и бросает, наконец:

— Она на диете.

Примерно таким тоном и говорит, как выглядит.

— Товарищ сержант… — начинаю я, но он меня тут же перебивает.

— Не на службе!

Я хмыкаю, а он переставляет вперёд одну ногу, направляет на меня указательный палец и уже открывает рот, чтобы сказать что-то явно не очень приятное, как вдруг за его спиной раздаётся:

— Ну, пап, это ко мне!

Из-за него протискивается Вика с гневно-капризным лицом.

— Это Артём!

Ого! Эта Вика очень отличается от вчерашней Вики из будущего. Эта Вика просто огонь, кровь с молоком. Конфетка. Эта Вика… даже не знаю, что и сказать… Лолита рядом не стояла, в общем.

На ней белоснежная футболка и ситцевая юбочка выше колен. Мой взгляд невольно цепляется за край этой юбочки и задерживается на острых и таких вдруг пленительных коленках, а потом спускается ниже к босым ступням.

Опомнившись, я отрываюсь от этой неожиданно взволновавшей меня картины и Хаблюк-отец перехватывает мой взгляд. Он приоткрывает рот, закатывает глаза и чуть отворачивается в сторону. А потом, прорычав что-то себе под нос, резко разворачивается и уходит по длинному коридору вглубь квартиры.

Вика улыбается и пожимает плечами:

— Не обращай внимания, это он только вид делает, что строгий. Проходи.

— У него неплохо получается, — усмехаюсь я и протягиваю коробку. — Держи, это тебе.

Блин, только сейчас замечаю, что верхняя часть коробки надорвана. Ёлки, некрасиво. Не проверил товар, надо было поменять…

Я опускаю на пол сумку с кроссами и присаживаюсь, чтобы развязать шнурки на кедах, и оказываюсь прямо перед её ногами. По-моему, весь цинизм, жизненный опыт и здравый смысл взрослых мужиков — это всего лишь оправдание замедления химических реакций в организме.

Моя мама преподаёт в универе и часто говорит, что химия — это основа всего, типа главная наука. Это я на всю жизнь запомнил с раннего детства и в этот момент, пожалуй, готов с ней согласиться. Сейчас химия со мной по истине чудеса творит.

Забытые, острые, мятежные чувства вихрем проносятся в горячей крови. Вау, просто. Сердце стучит, мозг вскипает и ещё всякое… Блин, снова стать подростком это прям вызов…

— Проходи, — кивает Вика на высокую двустворчатую дверь.

Да уж. Надеюсь, это не сон и не кома, после того, как Цепень меня отделал на вечере встречи выпускников. Впрочем, если кома, то пусть не кончается, раз такое дело. Хочу остаться в матрице…

Мы заходим в гостиную. Здесь, в принципе, всё стандартно. Ковёр, диван, полированная стенка, хрустальные бокалы и вазы за стеклом, телевизор. На столе лежит надкусанное яблоко и стопка учебников.

— Я свои сегодня сдал, — киваю я на книги.

— А мне неохота тащить, — улыбается она, глядя мне в глаза.

Видит всю мою химию, видит. Они всегда всё видят. А она, девочка физически развитая, интерес к себе давно чувствует, так что тем более видит.

— Хочешь, могу и твои сдать, — предлагаю я. — Мне, всё равно, домой мимо школы идти.

— Библиотека закрыта уже, — пожимает Вика плечами.

— Кто здесь, Викуся? — раздаётся голос из прихожей и в комнату заглядывает старушка, должно быть, её бабушка.

— Это мой одноклассник! — громко объясняет Вика.

— А⁈

— Одноклассник!

Бабушка, замерев в дверях некоторое время меня рассматривает, а потом машет рукой и, развернувшись уходит.

— Болит? — спрашивает Вика, показывая глазами на мой бланш.

— Ага, — усмехаюсь я. — Как без этого?

— Не надо было… — качает она головой.

— Не понравилось?

Она ничего не отвечает, протягивает руку и легонько прикасается кончиками пальцев к моей скуле. В этот момент заглядывает Хаблюк-отец.

— Вика, ну ты скоро?

— Ну, пап! — хмурится она и лицо её меняется.

Когда она говорит с отцом, становится похожей на капризную и своевольную принцессу. Любопытно, что взрослых тётенек, которые ведут себя так же, называют не принцессами, а стервами.

Я усмехаюсь, представляя, что вот примерно так же она будет говорить и со всеми тремя своими мужьями. Если, конечно, они случатся в её жизни. Ведь я кое-что изменил, да и сам я уже не тот стеснительный ботаник. Она убирает руку и поворачивается к папе.

— Ты же видишь, ко мне пришли!

Он дёргает головой и выходит. Ну и фрукт, этот Хаблюк…

— Может, пойдём прогуляемся? — предлагаю я. — А то твой родитель меня застрелит скоро.

— У него оружия нет, — пренебрежительно отвечает она. — Да и куда гулять?

Она снова кивает на мой «фонарь».

— Куда захочешь, можем в горсад сходить на колесе оборзения оборзеть или в кафешку. Мороженое могу предложить. С ликёром во «Льдинке».

Я вспоминаю, какое там вкусное мороженое, а она чуть заметно поджимает губы.

— Или… ой, у тебя правда диета?

— Слушай… — хмурится она. — Какая диета, зачем мне? Просто разгрузочные дни… Для общего здоровья.

Бровки, губки, глазки, скулы опять же, и чуть растрёпанные пепельные волосы. Я любуюсь ей как картиной, как Венерой Боттичелли, и она… да, если и не смущается, то оказывается явно в новой для себя ситуации. В кои-то веки через микроскоп на претендентов смотрит не она, а на неё.

— Разгрузочные, — повторяю я за ней. — Я, конечно, могу дать несколько советов в области нутрициологии, да только тебе это действительно совсем ни к чему. Ты и так свежа и красива. Твоя юность — лучшая диета на сегодняшний день.

Она вспыхивает. Вот так, да. Серцеедка Вика! Та, что утром, в обед и вечером съедает минимально по одному юношескому сердцу. Взгляд её делается на секунду заинтересованным, но лишь на одну секунду.

— А ты куда после школы пойдёшь? — спрашиваю я, меняя тему. — В мед?

— В мед? — удивляется Вика и бросает взгляд мимо меня.

Там настенные часы, я слышу. Тик-так, тик-так.

— Торопишься?

— Нет… просто… я отцу обещала… В общем…

— А завтра что делаешь? — спрашиваю я.

— Наверное, на дачу бабушка погонит.

— Она с вами живёт?

— Это мы с ней живём, — усмехается Вика. — И с дедушкой.

Понятно.

— Ну ладно, я тогда звякну завтра, узнаю, какие у тебя планы, — улыбаюсь я.

— Ага, — кивает она и снова бросает взгляд на часы.

— Ну, ладно, не буду обострять твои отношения с боссом, — усмехаюсь я. — Они и так, похоже, не самые простые.

— А с кем у него простые? — пожимает она плечами.

Она провожает меня до двери.

— Вик, скажи, как отца зовут? — шёпотом спрашиваю я.

— Иван Денисович, — тоже шёпотом отвечает она.

— А ты читала «Один день Ивана Денисовича»?

— Нет, — отвечает она без всякого интереса, и я понимаю, что она хочет, чтобы я уже поскорее смотал свои удочки.

Ну, ладно, мало ли какие у человека дела. Да мне, в любом случае, нужно идти, если я не желаю опоздать на первую тренировку. А опаздывать я не желаю.

Выхожу и шагаю по направлению к дому. Да, ну и дела. Вчера она была «всё ещё ничё так», а сегодня снова стала упругой юной ланью и похитительницей сердец. Молодая дерзкая козочка, при взгляде на которую захватывает дух.

И, если уж я здесь надолго, на что искренне надеюсь, то хотел бы эту лань не выпустить из безвольных рук, как сорок лет назад, а приручить, объездить и заполучить себе. На веки вечные. Но блин… Какое-то странное положение…

Надо бы сначала понять, кто я такой? Старый сатир, укравший тело юнца или юнец, заполучивший разум опытного, хоть и не совсем удачливого человека? Второе мне нравится гораздо больше. Ладно, ещё подумаем. Надо сначала выстроить приоритеты и обозначить ближайшие цели, обжиться, пообвыкнуть и снова стать частью этого мира.

Я бегу домой, мою отцовские кроссы, угодившие в переплёт, выставляю их на балкон сушиться, нахожу форму, беру её и несусь в школу.

Переодеваюсь в раздевалке и захожу в зал. Ого! Тут все в борцовках, в куртках и шортах. Один я, как бичара в вытянутых трикушках и полинялой футболке. Да, и в кедах.

— Костров! — кричит физрук, подзывая к себе. — Давай, не стой, помогай ковёр раскладывать. Давайте, ребятки, спать ночью будете!

Народу на тренировке немного, но знаю я только двоих. Причём, покажи мне их в двадцать четвёртом году, я бы даже и не подумал, что мы знакомы. Пашка Новиков из параллельного класса и Женька Арефьев, на год младше меня, из нашего двора. Удивительно, как я помню их имена. Остальные пацаны из других школ.

— Жека, здорово, — протягиваю я руку. — Даже и не знал, что ты самбист-каратист.

— О, Костёр, привет. С нами будешь тренироваться?

— Ага, — киваю я. — Если физрук возьмёт. Сегодня у меня смотрины.

Я помогаю раскладывать тяжёлый ковёр.

— Так, разминка! — командует Летунов. — Костров, давай со всеми.

Я присоединяюсь. Бег с высоко поднятыми коленями, бег боком вперёд, спиной вперёд и вся вот эта забавная чепуха. Не особо я это жалую, мне бы сразу к делу, но приходится заниматься этой чехардой.

Наконец, разминка заканчивается и пацаны встают в пары.

— Костров, иди сюда, — командует физрук.

Я послушно подхожу.

— Так, парни отрабатываем бросок, которым занимались в прошлый раз. Не торопитесь. Внимание на технику.

Он поворачивается ко мне.

— А ты, давай, упор лёжа. Посмотрим, на что ты годишься с трояком за год. Поехали, раз, два, три, четыре…

С отжиманиями получается нормально, двадцать четыр раза чистых, а потом ещё пару раз кое-как. С растяжкой у меня всё гораздо хуже, но на канат, с грехом пополам залезаю.

— Ладно, — резюмирует физрук. — Звёзд ты с неба явно не хватаешь и Геракла из тебя не сделать, а вот что-то вроде снеговика слепить можно. Вставай в пару к Арефьеву. Хотя нет, давай, будешь сегодня жертвой работать.

— Это как? — удивляюсь я.

— Это так, что я на тебе буду приёмы показывать. Иди сюда, изображай алкаша и дебошира.

— Жертва аборта, — бросает кто-то, но физрук эти дела тут же пресекает.

Ну, и начинает меня валтузить направо и налево.

— Так, Костров, соберись, нападай! Не будь сосиской, тебя даже швырять не интересно! Я ещё ничего не сделал, а ты чебурахаешься уже.

В общем, через час я чувствую, что кости из меня можно вытряхивать, как из мешка. Новый способ обвалки мяса найден.

— Ну, что, Костров, понравилось? — спрашивает физрук, когда всё заканчивается.

— Очень. Хочу пожертвовать собой ради развития самбо.

— Отлично, значит, в следующий раз снова будешь жертвой.

— Нет! — восклицаю я. — Это была шутка!

— Я тебе не девица, чтоб со мной шутки шутить. Слушайте все. Информация. Заниматься летом будем два раза в неделю. В следующий раз тоже в семь вечера, а потом, возможно, время изменится. Послезавтра занятие будет вместо пятницы, а там поедем стабильно вторник и пятница. Костров, принесёшь кимоно для самбо и борцовки. Всё продаётся в «Буревестнике», общая стоимость примерно двадцать один рубль. Вопросы?

— Нет вопросов.

— Ну, и хорошо. Тогда шуруйте. Всем до свидания.

Если бы меня в мои пятьдесят семь так побросали, я бы уже никогда ходить не смог, а тут ничего, нормально получается. Даже бодренько, более-менее. Мы идём в раздевалку и я знакомлюсь со своими новыми товарищами.

— Ты домой? — спрашивает Женька.

— Ага.

— Пошли тогда.

Мы выходим на школьный двор и идём по моему маршруту, через дырку в заборе и аллее. Заворачиваем за угол и слышим смех и выкрики. За столом под тополями посередине двора сидит ватага парней. Играют в «шубу».

Играют четверо, но помимо игроков тут ещё куча народу. Болтают, балагурят, смеются. Всё, как в детстве.

— Шуба с клином шесть вперёд! — кричит Юрик и, вскочив, на лавку, делает движения, имитирующие работу лыжными палками. — Вот так, вот так, вот так!!!

— Дай сюда!

— Мне-мне!

— У тебя рука в чём попало!

Вокруг стола царит оживление. Мы с Женьком подходим к этому казино и шапито. Юрик ещё совсем не пузатый, хотя уже и сейчас плотный, кучерявый. Довольный до изнеможения.

— Здорово, пацаны, — улыбаюсь я, рассматривая приятеля.

Надо же, вчера он был совсем другим, а теперь нате вам, с кисточкой…

— Кидайте кости!

— Не, мне домой надо, — мотаю я головой. — Потом, может, выйду. Не ужинал ещё.

Родители дома.

— Мам, пап, привет! — кричу я с порога.

— Иди на кухню! — кричит мама.

Я мою руки и захожу.

Они смотрят внимательно, серьёзно и строго, рассматривая мой фингал под глазом. А у меня рот до ушей, улыбка расползается, хоть ситуация вроде и неподходящая. Мне хочется броситься и обнять их. Каждого отдельно и обоих сразу. Если б был старым, уже бы разрыдался, стоял бы и выл, как девчонка, а так сосуды молодые, без бляшек, мозги свежие… В общем, улыбаюсь, как дурачок.

— Ты чего лыбишься? — спрашивает мать. — Это что такое?

— Да я в секцию записался, — отвечаю я, с улыбкой.

— Ты? — удивляется отец. — В секцию? И в какую же?

— Ну, там элементы разных единоборств. Каратэ, самбо, джиу-джитсу. Наш физрук в школе ведёт.

— В лесу что-то сдохнет, — усмехается папа.

— Миш, — говорит ему мама, — ему там по голове, наверное двинули, и он теперь навсегда с этой улыбкой останется. Надо пожаловаться на этого физрука.

— Я просто рад вас видеть!

— Ну, хоть какие-то позитивные последствия удара. Это всё хорошо, конечно, но фингал-то откуда?

— Так с тренировки же!

— Не ври, бабушка тебя уже днём запеленговала.

— Эх, что б придумать, — говорю я. — А! Так я же утром ходил и вечером.

— Две тренировки в день что ли? — удивляется папа.

— Ох, смотри мне Артём, — качает мама головой.

— Это один раз так совпало, переход на летнее расписание. Дальше будет дважды в неделю. Я вот хотел попросить у вас двадцать один рубль.

— Сколько-сколько? — мама всплёскивает руками.

— Надо кимоно и борцовки купить.

— Ты походи сначала, позанимайся, втянись, а то форму купим, а ты и ходить не будешь.

— Ладно, Нин, дадим, я же премию получил, — говорит отец. — Пусть занимается. Сколько его уговаривали, хоть на какой-нибудь спорт записаться.

Мы начинаем ужинать. Сегодня бефстроганов с пюрешечкой! Бли-и-и-н! Такой только мама готовила! Вот это я попал, так попал!

За ужином выясняется, что папа на следующей неделе собирается в командировку в Москву. Он работает в отделе снабжения на Химкомбинате, поэтому часто мотается по союзу.

— Па-а-п, а можно мне с тобой?

— Это как? — удивляется он. — В Главснаб со мной ходить будешь? Может выбьешь мне бумагу диаграммную?

— Нет, я буду ходить в Пушкинский музей, Третьяковку и Кремль, а также в магазин «Мелодия». Надо пластиночки подкупать уже.

— Миш, а что, — неожиданно поддерживает меня мама. — Билет ему, как школьнику на тридцать процентов дешевле будет, а ночевать он у дяди Пети может, в Крылатском, если с гостиницей не получится. По вечерам по театрам походите, дядя Петя поможет с билетами.

— Так я на три дня всего, — говорит папа.

— Ничего, я с тобой в следующий раз снова полечу, — успокаиваю его я. — А там глядишь, и у мамы экзамены кончатся, её тоже возьмём.

— Полетишь, полетишь, миллионер…

После ужина я выхожу во двор. Игра за столом уже завершилась, но пацаны ещё сидят, обсуждают итоги и подсчитывают жёлтенькие монетки — выигрыш. Сажусь на лавку рядом с Юриком.

— Привет, пацаны, — подходит Макс Криворучко своей летящей походкой.

Он тоже вчера был на встрече выпускников, мало похожий на себя нынешнего. Он садится напротив меня. Юрик закуривает.

— Атас, батя! — восклицает его сосед справа.

Юрик едва успевает откинуть сигаретку, как к столу подходит его отец. Такой же кудрявый, только постарше. Блин, такое чувство, что это не он, а его батя вчера разливал коньяк и рассказывал анекдоты. Похожи, как две капли, генетика — великая сила.

— Здравствуйте, ребята. Юра, ты скоро придёшь? Мне там помочь надо, дверцу подержать.

— Ага, скоро уже, — кивает Юрка.

— Ну, давай, не поздно только, а то шуметь ночью не будешь же…

Отец уходит и все начинают подкалывать Юрика.

— Ну чё, чё! — отмахивается он. — Покурить не успел, блин…

Темнеет у нас поздно, уже часов десять, но ещё почтисветло. Жары нет, и сейчас по земле стелется вечерняя прохлада. Ещё не лето и ночи пока холодные. Парни начинают поёживаться.

— Цепень, — толкает меня в бок Юрик.

Все смолкают и недоумённо переглядываются. К столику подходит Альберт Черепанов. Тот самый чувак, что поставил мне фингал под глаз. Он живёт не в нашем дворе, и с нами никогда не тусуется.

— Здорово, кенты, — ухмыляется он. — Чё, про девок мечтаете да балду гоняете?

Я встаю.

— Да ладно, ладно, — примирительно бросает он. — Сиди ты, чё уж, что было то прошло, короче. Всё порешали уже. Претензий нет. Я просто мимо шёл, дай думаю, посмотрю, как тут пацаны в болоте своём живут. Держите вот.

Он достаёт из фирменного пластикового пакета с надписью BASF тёмно-синюю коробку конфет «Метеорит».

— Подсластите вечерок, — смеётся он. — Конфеты чёткие вообще. Смотрите только, чтоб не слиплось в одном месте.

Цеп оглядывает всех и удовлетворённо кивает.

— Давай, Костёр, — бросает он и нагло ухмыляется. — Угощайся. В знак примирения! От меня. От всей души, в натуре!

Он протягивает мне конфеты, и я узнаю надорванную верхнюю часть коробки.

6. Дорогая моя столица

Ах, ты гад, Цепень! Вика, конечно, тоже хороша, но этот… Клоун.

— Ешь, — немного свысока улыбаюсь я. — Угощайся. Тебе разрешение моё нужно? Я тебе его даю.

— Ты чё, Костёр, тупой? — лыбится он. — Это же я тебя угощаю.

— Нет-нет, ты сам знаешь, угощение за мой счёт. Но для такого приятного человека, как ты, ничего не жалко.

Пацаны хлопают глазами, не понимая, что происходит. Алик Цепень тоже немного теряется, потому что всё идёт не по его сценарию. Поэтому он немного нервничает и начинает тыкать коробкой мне в грудь.

— Да бери, ты! Чё ты, как девка ломаешься? Бери, я же по-хорошему предлагаю.

— А что, — пренебрежительно усмехаюсь я, — угощать можно и по-плохому что ли?

Можно, да, в жизни вообще всё можно.

— Угощайся, я сказал, — подпускает он в голос металла.

— Да не ем я сладкое, — отодвигаю я от себя коробку.

— Чё ты несёшь! Ты припух, в натуре⁈ Это неуважение, ты понял?

Я расплываюсь в улыбке. Дошло, наконец, до жирафа. Неуважение, да. Моё поведение его бесит, и он с силой пихает мне коробку в стиле «угощайся или убью!»

— Отвали, — тихонько говорю я и замечаю огоньки бешенства, вспыхивающие в его глазах.

Из расслабленного и напоказ дружелюбного, Цеп становится злым и собранным, словно готовится нанести удар.

— Бери конфеты, я тебе сказал, — хрипит он и снова суёт мне мою же коробку.

Из глубин моей души пытается вырваться злой и склочный доктор, всю жизнь занимавшейся какой-то хренью, отчего огрубел и научился быть отчаянным, не ставя жизнь ни в грош.

Мне этот доктор-фаталист не нравится и никогда не нравился, хоть он и владел моим телом и разумом последние лет… тридцать. Не нравится, и я пытаюсь загнать его обратно в нору. Я ведь сейчас совсем не такой, я юный и даже в чём-то наивный. Это, как выясняется, я про девушек. Но, с другой стороны… Ладно, док, выгляни, но только ненадолго.

— Да пошёл ты на хер, — спокойно говорю я, пожимая плечами. — Вместе со своими конфетами сраными.

Достал уже! Я тебе пацан что ли терпеть вот эту хрень? Иди перед малолетками самоутверждайся, поц недоразвитый.

В подтверждение своих намерений я хлопаю по дну коробки снизу. Она вылетает из руки обалдевшего от такой наглости Цепа и летит, откидывая верхнюю крышку и рассыпая содержимое. Ну, что, доволен, козёл?

В глазах его вспыхивает яростный гнев, моментально подавляющий голос разума. А я… А я улыбаюсь. Нет, сейчас я не восхищённый новой юностью подросток. Я старый отчаянный хрен, не раз огребавший по пьяни за злой язык. Отчаянный и не умеющий ценить прелести жизни. Правда, для этого мне нужно бывало перейти в «коньячное состояние». Это моя тёмная сторона.

Он подступает ко мне, мышцы его напрягаются, челюсти сжимаются, плечи разворачиваются и… Старому циничному доку похер. Он такое много раз проходил в дешманских кабаках и в других местах…

Я тоже расправляю плечи и развожу в стороны руки, превращаясь в идеальную цель. Губы мои искривляет пренебрежительная усмешка.

— Пошёл вон отсюда! — бросаю я, вспоминая недавний опыт с Арканом, отступившим, не выдержав силы моего слова.

Возможно, он отступил по другой причине, но у меня сложилось впечатление, что он просто выполнил мой словесный приказ. Поэтому, эксперимента ради я решаю попробовать. Пробую и… нет, ничего не получается. Блин… Ладно…

— Я тебе сейчас башку оторву, — шипит Цеп.

— Ну давай, — насмешливо говорю я. — Давай, сладкоежка Алик. Нападай на меня. Знаешь что с такими, как ты делают на малолетке? Красавчиками-спортсменами. Хочешь попробовать? Вперёд! Вот твой счастливый билет.

Лицо его дёргается, и на долю секунды по нему проходит тень сомнения. Но агрессия побеждает, кулаки сжимаются и приобретают бронебойную мощь, рука начинает двигаться назад для замаха и…

— Что за шум, а драки нет? — спрашивает дядя Витя из шестого подъезда.

Он частенько с нами болтает, когда выходит покурить. Типа свой в доску парень. Иногда в картишки перекидывается, анекдоты похабные рассказывает. А сейчас, видать, идёт с работы, потому что появляется не в спортивном костюме, как обычно, а в своей рабочей одежде. А рабочая одежда у него — это серый, мышиный мундир с капитанскими погонами. Трудится он в уголовном розыске.

— Да тут такое дело, дядя Витя, — говорю я и удивляюсь, что помню блин, как его зовут.

Вот что значит, новые и незаезженные носители информации. Это я про мозги молодого меня.

— У нас тут доброволец на малолетку хочет попасть. Ну, а мы ему помогаем.

— Чё ты прогундосил? — прищуривается Альберт.

— И кто? — спокойно спрашивает дядя Витя, раскуривая сигарету. — Вот этот?

Он кивает на Цепа.

— Данные нормальные, — серьёзно говорит капитан, выдыхая дым. — Думаю, будет королевой бала.

Пацаны опасливо прыскают.

— Он так-то борец, — говорю я, как бы заступаясь за Цепа. — В обиду себя не даст.

— В обиду? — хмыкает милиционер. — Даст. И ещё раз даст.

Пацаны не выдерживают и начинают ржать, а дядя Витя с невозмутимым видом обращается к Юрику:

— Юран, слушай анекдот, ты у нас ценитель. Старого зека спрашивает внук. Дедушка, а кто такой пи**рас?

И зек старый, и анекдот старый, он его сто раз рассказывал, но приходится как бы в тему и пацаны умирают со смеху уже с самого начала. Стоит ли говорить, что дядя Витя дворовый пацанский кумир? Сейчас мне видны все его приёмчики и методы, позволяющие ему быть «своим парнем», в детстве же я об этом просто не задумывался.

— Ну, кто он после этого!!! — гогочут мои дружки, высоко ценя дружбу старшего и довольно крутого чувака. — Ну, кто он после этого!!! А-а-а!!!

А вот дядя Витя не смеётся. Он поворачивается к Цепу и внимательно на него смотрит красными от регулярных упражнений глазами. Я тоже не смеюсь, пытаясь унять старого дока, внутри себя. Как бы мне от него вообще избавиться… Или опыт не пропьёшь?..

Алик становится красным, как рак и благоразумно решает уйти с чужой территории. Напоследок бросает, что мол ещё встретит меня один на один и сделает со мной страшные вещи.

Мальчишка помладше, именуемый в дворовых кругах Кондратом, вылезает из-за стола и идёт к валяющейся на траве коробке и рассыпанному вокруг шоколаду.

— Ну-ка, — говорит он, — чё-то странные конфеты какие-то… Фу-у-у! Пацаны, это же собачий кал!

— Чего⁈

— Фу-у-у! Цепень мудак!

Ах, как он надеялся посмотреть на наш позор и негодование. Не вышло. Ну, извини, Алик, извини. В другой раз сам ешь свои конфетки. Интересно, какова роль Вики в этой остроумной шутке. Допускаю, что она могла и не знать подробностей затеи. А могла и знать…

— Мам, — говорю я вернувшись домой, — ты говорила, чтоб я с толком время проводил…

— Да, — кивает она, сидя на диване и делая отметки в химическом научном журнале. — Филонить не нужно. Это обычно заканчивается фингалами. Причём, в лучшем случае…

— А у вас в универе есть толковые преподы по английскому?

— Что значит толковые? — отрывается она от статьи. — И почему преподы, а не преподаватели?

— Ну, чтоб не фаза-маза-систа-браза, а чтоб хорошо язык знали и произношение нормальное было. Такие преподаватели существуют?

— Скажите, пожалуйста, какие у нас запросы… — кивает она. — Ну, есть, вроде.

— А можно мне с кем-то таким позаниматься? Хочу мозги свои младые заполнить чем-нибудь полезным.

— Да что с тобой? Скажи, кто тебя ударил и я ему торт испеку. Ты прямо изменился за одну ночь. Спорт, английский… Что ещё хочешь, может математику подтянуть?

— Это уже слишком, — улыбаюсь я.

— Но репетитору надо деньги платить и немалые. Трёшку в час. Как тебе?

— Я заработаю. Но если договариваться на полный курс, можно же скидку попросить.

— Скидку… — повторяет мама. — Хм… Интересная идея. И где ты заработаешь? На проигрыватель ты не заработал вроде пока…

— У советского школьника возможности имеются, — усмехаюсь я. — Спекулировать пойду.

— Забавно, — кивает мама. — И хорошо, что это ты несерьёзно. Про спекуляцию. Вообще, раз уж зашёл разговор… Деньги, конечно, необходимы для жизни, но превращать их в главную и единственную цель, как сейчас делают некоторые люди — это огромная пошлость, поверь мне. Все эти торгаши, фарцовщики, спекулянты, барыги… даже слова неприятные. Они вызывают презрение, и общество от них отворачивается.

— А как же твоя Гусынина? — вспоминаю я мамину знакомую, работающую директором гастронома и подкидывающую нам время от времени дефициты.

— А что с ней?

— Ну, она же торгашка…

— Артём, так нехорошо о взрослом человеке. Да, она нам подкидывает продукты кое-какие, но сверху ведь и копейки не берёт. Может быть, у неё и есть какие-то такие наклонности, но, в конце концов, она и вращается в своей социальной сфере. Ты же не планируешь продавцом в магазине работать?

— А что, ты же сама говорила, все работы хороши.

— Да, хороши, — соглашается она, — но ты способен принести гораздо большую пользу обществу. Ты же способный парень.

— Двойные стандарты! — усмехаюсь я.

— Да перестань. Послушай, я не договорила про всех этих фарцовщиков. Нормальные люди от них отворачиваются, потому что у них другое внутреннее содержание. Они бездуховны. Жажда наживы выжигает в человеке всё человеческое. И я сейчас говорю совсем не про коммунистические идеалы, совсем нет. А к Любке Гусыниной у меня очень тёплые чувства. Она добрая, между прочим.

Эх мамуля… Ты со своими рассуждениями будущего не видела… Но ничего, увидишь. Раз я здесь вы с папой так рано этот мир не оставите. Этого я не допущу! В лепёшку расшибусь, но не допущу. Так что, поговорим об этом лет через двадцать.

— Но честный труд, — говорит мама, оседлав важную тему и немедленно конвертируя её в воспитательный момент, — это, разумеется, хорошо. Так что если ты сможешь заработать себе на репетитора, покрыть хотя бы часть суммы, это будет большим делом и помощью для семейного бюджета. Хочу сказать, сынок, ты молодец. Ты меня прямо порадовал. Так что, надеюсь, это осознанные слова, а не минутная блажь…

Осознанные, мама, очень даже и, думаю, почему бы мне не продолжить тебя радовать? Надо вытравить из печёнок циничного неудачника дока, и оставить юного и многообещающего юношу Артёма Кострова.

Этим я и занимаюсь, начиная со следующего же утра. Подъём, зарядка, пробежка. Поначалу трудновато, конечно, и вставать рано неохота, но ничего, тяжело только первые двадцать восемь дней, а потом вырабатывается привычка. Поэтому, я беру себя в ежовые рукавицы и не даю поблажек.

То же касается и тренировок. Пока в моём активе только три занятия, но подхожу я к ним со всей страстью. Цеп — вот моя задача минимум. А вот, что касается заработка, то тут для меня всё ясно. Я, конечно, могу открыть подпольную массажную студию, но даже для этого потребовались бы кое-какие расходы.

Поэтому, самый простой путь — это пласты, надо только пацанов подбить. Одному мне не потянуть, они дорогие, а запасы финансов у меня не слишком внушительные.

Утром мне звонит Юрик и зовёт в кино на «Звезду и смерть». Фильм уже прошёл, но мы так и не сходили. Вроде бы… Было что-то такое в моём прошлом. Я соглашаюсь, заодно и с парнями переговорю.

— В «Москве» в малом зале повтор идёт, — говорит он. — Я Максу позвонил уже, он согласен. Ты ж не видел?

— Не видел, пошли. Почём билеты?

— По шестнадцать копеек, — удивляется он, — почём ещё-то? Давай, через полчаса подходи к подъезду, вместе двинем, а Макс туда подбежит.

«Звезда и смерть Хоакина Мурьеты» кино, конечно, культовое, но мне очень быстро становится скучно… В детстве понравилось, а сейчас… Наивно немного — и стихи, и сценография, эффекты… но отдельные моменты — да. Там где «мотыльком над свечкой вьётся человек». Филипенко, конечно, красавчик…

После сеанса мы выходим в небольшой скверик.

— Юрка, у меня бизнес-план есть, пошли к тебе, — предлагаю я.

У него дома техника классная. Проигрыватель и катушечник, всё японское. Его старший брат меломан типа. Брат сейчас уехал работать в область куда-то, ну а это богатство в его отсутствие использует Юрик.

— Чего у тебя есть? — удивляется он.

— План бизнеса, — отвечаю я.

— Это чё такое?

— Ну, пойдём расскажу.

— Не, у меня мамка сегодня уборку устроила, я поэтому и слинял, — весело смеётся он. — Ничё киношка, да?

— Нормас, — соглашаюсь я.

— Нормас-фантомас, — усмехается он. — Чё значит? Понравилось?

— Да.

— А тебе, Макс?

— У меня пластинка есть, — пожимает он плечами. — Мне нравится. Классно.

— Погоди, у тебя ж мама к брату уехала! — говорю я Юрику.

— Ну, — пожимает он плечами, — вернулась уже.

Мы садимся на лавочку.

— Юр, у брательника твоего сколько фирменных пластов? — спрашиваю я.

— Не знаю… штук пятнадцать вроде.

— И что, только джаз?

— Ага.

— Хреново. Не подойдёт. А у твоего, Макс?

— Фирменных? Вообще нет.

— Блин, ну что вы за меломаны такие! Смотрите, скоро я еду в Москву с отцом. Я могу купить там фирменные диски с рук. Если найдём бабки. Здесь запишем с них мастер-копии.

— Чего запишем?

— Первые копии. У тебя, Юрик. С дисков на катушки. Диски перепродадим, немного на этом наварим. Но главное, я попрошу, отец достанет кассеты и мы с этих мастер-копий напишем кассет и будем их толкать. Типа, как записанные прямо с дисков. Как идея?

— Класс, — говорит Макс. — Мне нравится, правда есть вопросы. Где мы возьмём деньги и как будем продавать кассеты? На улице разложимся?

— Ну, мы скинемся, — пожимаю я плечами.

— Я, — качает головой Макс, — могу только с крыши скинуться. Ну, или вот, ладно, пятьдесят копеек, хватит столько?

— Ну сколько-то ты же можешь раздобыть?

— Я рублей пять могу, — заявляет Юрик. — А ты сам-то сколько?

— У меня четвертной. Я же на вертушку коплю.

— И что, не пожалеешь?

— Так мы отобьём вложения и ещё заработаем! Смысл в этом!

В целом, идея прекрасная, чем-то напоминает открытие массажного салона в подвале на улице Калинина. Наверное, обещанием несметных богатств…

— Ну, соображайте, где бабки взять! — ставлю я задачу.

— Пошлите «спринт» купим, — предлагает Юрик. — Вдруг выиграем. Тогда и никаких идей не надо. У меня с собой рубль. И у Макса полтинник.

— Понятно, — вздыхаю я, вставая с лавочки. — Пойдёмте домой тогда. Мне ещё дядьку нужно навестить…

Ладно… Думай, Артём, думай! Взгляд упирается в красный транспарант на стене кинотеатра:

«Трудовая дисциплина — основа высокопроизводительной работы. Ю. В. Андропов» Да уж… Возразить нечего.

— Есть вариант грузчиком в магазине подработать, — чешет в затылке Юрик. — От рубля до трёхи, говорят, можно зашибить. Тебе сколько для счастья надо, ты скажи, Шура Балаганов.

Я вздыхаю.

Мы проходим по дорожке между детскими садиками, потом мимо школы и выходим на Весеннюю. Пацаны плетутся во двор. Делать им нечего, будут болтаться там, может, ещё кто-нибудь подтянется. Ну а я двигаю к дядьке.

Шурую по улице, по центру, по аллее, мимо клумб с затейливыми узорами из цветов и, поравнявшись с кукольным театром, замечаю впереди, Вику. Она идёт мне навстречу ещё с двумя барышнями. Модные, в шортах, в босоногах на платформах. Вика в джинсовой юбке.

Атас! Модели на дефиле. Помада, тени, причёски… В общем, королевы красоты. Парни, держитесь. Не глядя на меня, они проплывают мимо.

— Вика! — окликаю её я, оставаясь внешне совершенно спокойным.

Химия химией, а выдержку никто не отменял. Сердце немного сжимается, конечно, в коре идут реакции, выбрасываются в кровь гормоны, но я не подаю виду.

Она удивлённо оборачивается. Её подружки бросают скучные взгляды на мои кеды и старые школьные брюки и тут же теряют всякий интерес.

— А-а, — произносит Вика и, легко кивнув, замолкает, будто вспоминает моё имя.

— Спасибо за подарок, — улыбаюсь я и смотрю ей прямо в глаза.

— Какой? — недоумённо спрашивает она.

— Да, мне тут Альберт конфеты передал.

Она чуть сдвигает брови, соображая, о чём это я говорю и вдруг густо-густо краснеет. Шея, щёки, уши — всё вмиг становится пунцовым.

— Я… — распахивает она глаза, — мне же сладкое… а он…

— Забей, — машу я рукой. — Классно выглядишь. Ну ладно, увидимся.

Понимаю, так сейчас не говорят, ну и пусть. Это создаёт определённую атмосферу, что ли. Она хлопает своими длинными ресницами, которыми совсем недавно щекотала мне щёку. Всего-то сорок лет тому вперёд. А я поворачиваюсь и беззаботной походкой иду прочь.

Новый и юный я, полный задора и жадный до новых ярких красок жизни, говорит, что нужно сделать всё, чтобы добыть эту красотку и присвоить её себе. А вот опять зашевелившийся док, считает, что толку от неё не будет, и нужно просто выбросить эту девчонку из головы.

И оба они сходятся в мысли о том, что Алика нужно хорошенько наказать за всё, включая ещё несовершённые преступления будущего. В таз, цемент, и в море. Вот, с этого и начнём.

— Дядя Гриша, — почти сразу приступаю я к делу ещё до всей обязательной программы. — Можете мне двадцать пять рэ занять на месячишко? А лучше на два. Я хочу пластами спекульнуть. Прокручусь и отдам.

— Молодец, — кивает он после довольно длинной паузы. — Пора уже крутиться. Но, писать не забывай, это главное. Принеси, что напишешь, ты понял? Меня эти паскуды завистливые не печатают. А мы им тебя. А вот вам пожалуйста.

— А вы машинку отдали им что ли?

— Отдал, приходили, умоляли. Рассказ в газете напечатать пообещали.

Он подходит к шкафу, выдвигает ящичек и достаёт четвертную.

— Держи.

Полёт на Ту-154 меня впечатляет. Вот странно, вроде, всё точно так же, как и в моё время, а ощущения другие. Даже запах другой… Сколько я полетал с футболистами, наверное, нет ни одного борта в стране, на котором бы я не летал. Яшки, Тушки, Илы. Если сложить все намотанные мной расстояния, путь до Солнца и то короче окажется.

Я долго рассматриваю и глажу пальцами коричневые лоточки для еды и чашечку. Толстый пластик, скруглённые формы… Стильно, между прочим. И традиционная синяя курица с рисом оказываются очень вкусными. И даже чай. Почему то, что было раньше, всегда лучше того, что есть сейчас? Может, из-за возраста?

Из «Внуково» мы долго едем на забитом людьми автобусе, а потом на метро. Приезжаем на Комсомольскую площадь, ту которая «вокзалов созвездье» и от станции пешком двигаем к Главснабу за гостиницу «Ленинградская».

Там отец уходит, а я долго торчу в фойе. Не меньше часа. Наконец, он появляется и говорит, что смог получить бронь и сейчас попробуем договориться в гостинице. Бронь, оказывается, как раз в «Ленинградской».

Это красивая высотка со шпилем в сталинском стиле. Я здесь бывал когда-то. С гостиницами я тоже знаком не понаслышке, но правда, как правило, не с самыми дорогими. Какие команды, такие и гостиницы…

Переговорив с администратором, отец возвращается довольный.

— У дяди Пети, — говорит он, — хорошо, конечно, но не наездишься в центр. А так уже в центре будем. В общем, дали нам двухместный, пошли навстречу. Пришлось отблагодарить, конечно, зато вот.

У дяди Пети квартира в Крылатском, недалеко от гребного канала, но чего уж говорить, жить в центре гораздо прикольнее. Тем более, номер оказывается очень приятным, чистым и красивым. Под ногами паркет, а за окном захватывающий вид на площадь трёх вокзалов.

После размещения отец сразу убегает в Главснаб, а я чешу в ГУМ. Еду на метро, иду, любуюсь красотами. Дорогая моя столица, золотая моя Москва. Народу везде много, но не так, как в моё время. Опять же в разгаре бой за трудовую дисциплину.

Добравшись до ГУМа, я решаю для начала потусоваться поблизости. Смотрю на кремлёвские башни, на Василия Блаженного, на огромную очередь в мавзолей. Вдыхаю полной грудью великодержавный воздух столицы, а сам смотрю и примечаю, кто тут и что предлагает. Никто и ничего. Или я не там брожу, или сегодня не «базарный день».

В общем, я захожу внутрь и двигаю к отделу пластинок. ГУМ прекрасен. Мостики, галереи, этажи, лёгкость и основательность, мнимое изобилие и толпы людей. Ощущение праздника в эпоху дефицита — это нужно уметь создать.

Выбор тут, конечно, не в пример богаче, чем в нашей «Мелодии» на площади Пушкина, но релизы отечественной фирмы грамзаписи меня не особо интересуют. Так же, как «Пантоны», «Супрафоны» и прочие лейблы братских социалистических стран.

На самом деле, я поглядываю где тут эти хвалёные фарцовщики. Прохаживаюсь, прохаживаюсь и наконец обращаю внимание на немного нервного парнягу у киосков «Союзпечать».

Он вроде покупает газету, а сам явно прикрывает ногой стоящий между киосками «дипломат». При этом он успевает не слишком заметно озираться.

Я иду прямо к нему, полагая, что мой юный возраст исключит подозрения в причастности к милиции.

— Есть чё? — спрашиваю я, беря его под руку.

— Тебе чего пацан? — вздрагивает он и быстро сканирует пространство вокруг.

— Кримсон, Флитвуд Мэк, Дип Перпл… — перечисляю я. — Есть что-то?

Делец недоверчиво проходится по мне взглядом.

— «Квин» есть прошлогодний, — тихонько говорит он, убедившись вероятно, что я явно не мент. — «Хот Спейс», «Юрайа Хип».

— Сколько Квины? — уточняю я.

— Шестьдесят, — пожимает он плечами и крутит по сторонам головой.

— Чего? — удивляюсь я. — Давай, тогда уж сто шестьдесят, чего мелочиться. Больше тридцати дать не могу.

— Нет. Пласт новый почти. Иди парень, не привлекай внимания.

— Ты сам своим видом привлекаешь, — усмехаюсь я. — Покажи хоть, что там у тебя. Заюзанный вусмерть диск впариваешь мне за бешенные деньги. Где выпущен?

— «Голливуд рекордз», — отвечает он. — Фирменный.

В итоге мы договариваемся на сорока пяти рублях.

— Надо осмотреть, — говорю я. — Может, там гвоздём царапали.

— Ну, давай отойдём, — предлагает он.

— Дай глянуть. Доставать не буду, просто приоткрой чемодан. И потом уже пойдём.

— Он снова озирается и берёт «дипломат» в руку. Чуть приоткрывает крышку и я пытаюсь хоть что-то увидеть в эту щель, как вдруг в этот момент раздаётся строгий голос:

— Так, граждане, дипломат сюда и проходим на второй этаж. Давайте, давайте, не привлекайте внимания. Быстро шагаем в отделение…

7. Тише, мыши, кот на крыше

Капец, приехали. Как говорил Рыбников, кажется в «Весне на Заречной…», первый поцелуй и такой горячий. Это я об отношениях нового меня со столицей…

Мы поднимаемся на второй этаж и заходим в скучную и совершенно непраздничную дверь в скучное, совершенно непраздничное помещение с такими же скучными и непраздничными людьми. Стены, выкрашенные до середины масляной краской с подтёками. Ну, блин.

Имя, фамилия, дата рождения, прописка…

— Товарищ капитан, а в чём, собственно, дело?

Он заполняет бумаги, на меня не смотрит и дымит цигаркой. Деловой, собранный, скучный. Времена меняются, а вот эта картинка с жандармом, бумагами и клубами дыма остаётся всегда без изменений. Данность. Не требующая доказательств, аксиома бытия.

Бывал я в таких кабинетах… Не я, а скрытый во мне мистер Хайд, сумрачный док. Бывал. Объект нападения, особенно дерзкий, отчаянный и ужаленный часто оказывается перед такими вот капитанами не в качестве жертвы. Парадокс? Да нет, обычное дело… Не хочется вспоминать, будить зверя, в общем.

— Вы на каком основании меня привели? Я несовершеннолетний, никаких противоправных действий не совершал. Гулял по самому красивому магазину страны. В чём дело-то?

— Ух-ты, грамотный какой, — хмыкает капитан. — Не надо у спекулянтов с рук ничего покупать и никто задерживать не будет.

— Шутите? Покупать у спекулянтов? Я и не покупал. У товарища замок открыт был на «дипломате», я его предупредил и всё.

— Может, и не покупал, зато он продавал. Синицкий, отведи его к Истомину.

К Истомину ведут не меня, а чувака с пластами.

— У него полный чемодан иностранных пластинок, — поясняет капитан. — Мы его знаем, он злостный спекулянт. Подыскивает вот таких, как ты малолетних дурачков и продаёт им свою отраву идеологическую. Тебя никто не задерживал, кстати, нечего пыжиться. Ты здесь на профилактической беседе, ясно?

— То есть, я могу встать и уйти? — уточняю я.

— Можешь, — выдыхает он струю дыма, скривив губы. — Но я тебе советую не торопиться и послушать мудрые слова, которые уберегут тебя в будущем от нарушения закона. Да и что вообще вы находите в этой заморской галиматье. Они же не по-нашему поют.

— Возможно, кто-то язык учит таким образом, — пожимаю я плечами.

— Ну-ну, — кивает он и сминает в пепельнице сигарету.

— «Мальборо» тоже вредит идеологическому здоровью, — усмехаюсь я, кивая на лежащую на столе пачку.

— Ты не умничай, давай. Можешь мне сказать, предлагал он тебе пластинки?

— Нет, не предлагал, — качаю я головой. — У меня дома даже проигрывателя нет. Можете у отца спросить.

— Ладно, — он протягивает мне паспорт. — Иди лучше Пугачёву купи. И больше мне не попадайся. На первый раз отпускаю, не хочу возиться, но в следующий раз просто так не соскочишь, ясно?

Я пожимаю плечами, беру паспорт и иду на выход. Даже и не волновался. Предъявить мне нечего. Да и тому кенту тоже, насколько я понимаю. Наличие в чемодане коллекции дисков ничего не доказывает. Хотя, у них тут свои собственные игры.

Блин, игры играми, а пластиночка уплыла, а второй раз пытать счастье здесь не кажется хорошей идеей… Значит нужно ехать на Арбат, в «Мелодию». Но там, блин, тоже могут быть люди с невыразительными лицами и красными корками… Наверняка, ещё где-то продают, но интернета нет и телефона тоже. Так же, как и ноутбука. Так что выяснить негде. Если только вернуться и у капитана спросить.

Удивительное дело. Я ловлю себя на мысли, что впервые вспоминаю о компе и мобиле с момента своего возвращения. Кажется, сама жизнь настроена так, что ничего этого и не нужно. Впрочем, мобильник, вещь хорошая, чего уж там…

Я выхожу из ГУМа и иду в сторону Исторического музея, собираясь дальше пройти к «Москве» и спуститься на «Охотном ряду» в метро, то есть на «Проспекте Маркса», разумеется.

— Парень, — раздаётся позади меня вкрадчивый голос, — постой…

Я оборачиваюсь и вижу перед собой парнягу в очках-капельках с градиентной окраской. На нём джинсы, рубашка «Лакост» с крокодильчиком, на ногах «Адидас». Спортивная сумка через плечо.

Я вопросительно на него гляжу.

— Слушай, а ты только пластами интересуешься?

Вообще-то, я интересуюсь заработком, а не пластами.

— Лэйбы джинсовые не надо?

— Чего⁈ — хмурюсь я.

— Кожаные этикетки, — негромко отвечает он и хлопает себя по пояснице.

— Нет, — мотаю я головой. — Не интересует.

Зачем мне этикетки?

— Клёпки есть, пуговицы, молнии.

— Я шить не умею, — пожимаю я плечами.

Он недовольно кивает, поправляет на плече сумку и устремляется вперёд, по направлению к гостинице «Москва». Тут пластинки бы найти, какие уж этикетки. К тому же, из чего шить? Да и кто будет шить? Бабушку подрядить на это дело? Я усмехаюсь и неожиданно вспоминаю, что отец принёс большущий кусман тонкой парусины.

Она тонкая и очень приятная на ощупь, светленькая, кремовая. Папа хочет из неё сделать тент на машину, защитный чехол. Мама сказала, что раз для машины, пусть она в гараже и поживёт, пока не найдётся тот, кто сошьёт то, что папе нужно. А что если…

— Постой, — окликаю я парня. — Погоди. Можешь показать?

— Давай в музей зайдём, — предлагает он и кивает на дверь, находящуюся от нас метрах в десяти.

В фойе музея многолюдно. Только что туда зашли две группы школьников. Царит шум, гам, толкотня. Помимо школьников, хватает и индивидуальных туристов.

— Так, восьмой «Б»! Не разбредаемся! Всем находиться здесь!

— Каникулы, — произносит парень и идёт к жёсткому дивану, стоящему у стены.

Здесь сидят трое пацанов и рассматривают блоки с марками, передавая друг другу. Парень садится на свободное место, сдвигает на лоб очки и кивает мне. Я окидываю его взглядом, худой, жилистый, на вид, года двадцать два. Глаза бесстыжие, ухмылочка наглая.

Я присаживаюсь рядом. Он ставит сумку себе на колени и достаёт из бокового кармана сложенную открытку. Раскрывает её и протягивает мне.

В этот момент мы выглядим так же, как пацаны слева от нас. Я хмыкаю, неплохо замаскировались… В открытке оказывается вложенный патч, нашиваемый сзади на пояс. Он не целлюлозный, а кожаный, кожа бежевая, толстая, мягкая и лохматенькая с обратной стороны.

Выглядит неплохо. Горячее тиснение проведено на хорошем уровне. Сверху крупно красуется надпись «Джексон», чуть ниже — вытиснен силуэт бегущего гепарда, а под ним мелко написано «Сделано в США» и «Джексон анд Ко с 1895». Дизайн этикетки простенький, немножко даже колхозный, но всё необходимое имеется. А что если…

Тут же прибита пуговица, классического бронзового цвета без надписей и эмблем. И клёпки, которые ставят на карманы.

— Зипперы тоже есть, — наклоняясь ко мне, доверительно сообщает чувак.

— И сколько за комплект на одни штаны? — интересуюсь я.

— Пятнадцать, — пожимает он плечами. — Можно и на юбку.

— Пятнадцать, — киваю я. — За самопальный патч из нетипичной мягкой кожи с вымышленным и никому неизвестным брендом, одну промышленную пуговицу безо всякой кастомизации, замок, скорее всего, не японский, а польский и за восемь стандартных заклёпок. За это пятнадцать рублей. Правильно понимаю?

— Это без клёпок, — отвечает он, — закончились. А что за кастомизация?

— У тебя пуговица без обозначения конкретной фирмы, на ней нет ни гепарда, ни названия, ни даже буквы «Джей». То есть она просто тупо куплена в магазине за полкопейки.

— Ну пойди да купи, — хмыкает он. — Ты откуда такой грамотный? По внешнему виду и не скажешь.

— Зато, глядя на тебя, любой мент сразу сообразит, что в твоей сумке. Пятёрка за комплект.

— Шутник ты брат, хоть и грамотный.

— Могу сразу взять десять комплектов. Бирки есть? Которые внутри вшиваются?

— Нет, такого не держим, — говорит он. — Три рубля могу уступить, но больше не проси. Не хочешь, не бери. Их и так с руками отрывают.

— Ага, поэтому ты к первому встречному на улице пристаёшь?

— Да почему к первому? Я за тобой понаблюдал. Видно же, что ищешь чего-то. Тем более тебя менты взяли на проработку, значит понимающий должен быть.

— Ага, — хмыкаю я. — В грамзаписи. Ладно, считай не договорились.

Я отдаю ему открытку и поднимаюсь с дивана.

— Погоди, — говорит он. — Чего такой прыткий? Ладно, давай по десять.

— Блин, — качаю я головой. — Прямо восточный базар.

— Так ты посчитай, сколько ты концов сделаешь!

— Точно ты говоришь, математик. А джинса даром что ли везде валяется? А производство? А дистрибуция?

— А это ещё что? — хмурится он.

В общем, в результате договариваемся на восемь комплектов по шесть рублей.

— Сейчас тебе отсчитаю, говорит чувак. Незаметно возьмёшь и всё.

— Пакет есть?

— Дам, погоди.

— Не здесь только, — говорю я. — Буду проверять каждый патч, чтобы брака не было.

— Патч, — повторяет он и щёлкает языком. — Пошли, есть место, пять минут отсюда. Там спокойно всё проверишь.

— Что за место? — хмурюсь я.

— В кафе зайдём, заодно и мороженое поешь.

Я соглашаюсь. Мы выходим из музея, идём к Охотному ряду, ныряем в подземный переход и выныриваем из него на стороне Думы, то есть Госплана. Собственно первое здание по улице Горького — это и есть наша цель.

— Вот сюда, — усмехаясь, показывает мой спутник на кафе «Космос». — Был здесь когда-нибудь?

— В будущем побываю, — хмыкаю я.

Кафе большое, двухэтажное. Мы проходим внутрь и оказываемся в небольшом фойе. Слева располагается гардероб, а дальше стеклянная стена, за которой виден зал для посетителей и лестница на второй этаж.

У двери стоит скучающий швейцар.

— Витя, привет, — кивает ему мой торговый партнёр и ныряет в гардероб.

Там никого нет, поскольку лето и одежду никто не сдаёт.

— Иди сюда, проходи!

Я иду за ним. Он уверенно ставит сумку на тумбу у дальней стены и достаёт свёртки.

— Выбирай.

В принципе, качество оказывается у всех изделий одинаковое и я отбраковываю только одну этикетку. Проверяю пуговицы и замки, и рассчитываюсь.

— Тебя как зовут? — спрашиваю.

— Тебе зачем? — хмурится он.

— Вдруг ещё потребуется, как тебя искать?

— Артур, — сообщает он. — Только я обычно этой ерундой не занимаюсь. Они мне вообще случайно достались, замочки и лэйблы. Так что следующего раза может и не быть. Но, вообще, я обычно у ЦУМа болтаюсь. Там сегодня ментов много, поэтому я в ГУМ пошёл. Тебе повезло, в общем. А так, если что понадобится, приходи туда. Ну, или сюда можешь.

— Понятно.

— А тебя самого-то как зовут?

— Артём.

— Ну, будем, значит знакомы, Артём?

— Будем, Артур.

Мы завершаем сделку, но обмывать её я не собираюсь и сразу, прихватив добычу, исчезаю. Выскочив из «Космоса», отвожу трофеи в гостиницу. Собственно, решение оказалось спонтанным, как и почти всё в моей жизни. Возможно, стоит больше внимания уделить планированию и системе. Пожалуй. Ну я стараюсь, в общем-то.

За три дня папиной командировки мы выполняем намеченную мной культурную программу, состоящую из дневных посещений музеев, прогулок по Москве, одного посещения дяди Пети и одного вечернего совместного выхода в театр, а именно во МХАТ на «Амадея» с восхитительным Сальери в исполнении Табакова.

Успеваем чуть ли не на последний в сезоне спектакль. Дядя Петя служит там осветителем и мы проникаем в это святилище проходя через толпу людей, жаждущих лишнего билетика. Сидим в проходе на приставных стульях, и видно нам не очень хорошо, но то, что делает на сцене Табаков, заставляет забыть обо всём на свете…

Ну, а после этого со спокойной душой возвращаемся домой. Самолёт прилетает в шесть утра. Отец принимает душ и идёт на работу, а я падаю на диван и сплю беззаботным молодым сном часов до десяти. А когда просыпаюсь, первым делом иду в прихожую, беру записную книжку и нахожу телефон Михайловых.

Это родительские друзья. Мы типа семьями дружим. По праздникам то у них встречаемся, то у нас. Живут они недалеко от бабушки и у них двое детей — Антон и Катя. Антон младше меня на год, а Катя старше, тоже на год. Хорошая девочка, мне её в невесты прочили, сколько себя помню. Точнее, лет с двенадцати, наверное. Вроде, шутками ди прибаутками, но иногда прям доставали.

Так что вне семейных праздников мы с ней особо не контачили, ну потому что как-то стрёмно было постоянно эти приколы слушать. Сходили как-то в кино, чисто по-дружески, безо всяких там задних мыслей. Так потом все эти взгляды да подначки житья не давали. В общем, любви у нас и не планировалось, а тесной дружбы не случилось, из-за родных и близких.

Потом уже, будучи взрослым, я узнал, что её мать действительно надеялась, что у нас что-то получится. Но не получилось. Не судьба, значит.

— Алло…

Трубку берёт Антон.

— Антоха, здорово, — говорю я.

— А, привет.

Он парень шустрый, занимается хоккеем и мутит постоянно, кстати. То клюшки какие-то покупает и продаёт, то ещё чего. Его родители к этому спокойно относятся, а моих коробит. Вроде как неправильно это. Торгашество.

— Как делишки? — спрашиваю я.

— Ничего, а у тебя?

— Да, у меня-то что? Каникулы, свобода. Это вы с Катюхой экзамены сдаёте.

— Да-а-а, — вздыхает он. — Но у меня завтра последний.

— Какой?

— Геометрия.

— Учи теорему Пифагора, сто процентов тебе выпадет, — предупреждаю я.

Он сдаёт после восьмого класса, а сестра после десятого, и я вспоминаю, что он на Пифагоре завалился и получил трояк. Потом его этим Пифагором два года допекали.

— Да я всё выучил уже! — самоуверенно отвечает он.

— Ну, смотри, я тебя предупредил. Где там сестра твоя?

— Ты ей что ли звонишь?

— Ей, конечно, дома она?

— Сейчас, позову. Кать, иди, жених твой.

Ну, не собака ли? Зря ему про Пифагора сказал.

— Алло? — журчит голосок моей «невесты».

Я уж и забыл, как он звучит. Неплохо звучит, мило.

— Кать, привет, это я. Как жизнь?

— Приве-е-е-т, — тянет она и я слышу по голосу, что улыбается. — Нормально. К экзаменам вот готовлюсь.

Надо же, обрадовалась. Ну, честно говоря, с ней всегда легко было болтать. С другими девчонками у меня прежнего порой возникали паузы, неловкости и отчаянные попытки немедленно придумать, о чём говорить, а с ней всегда всё было просто.

— Когда ближайший? — спрашиваю я.

— Завтра. Химия.

— О, надо мне маму вместо тебя отправить.

— Ага, — соглашается она. — Я бы не отказалась.

— Утром сдаёшь?

— Да, к половине девятого пойду. А что? Ты-то бездельничаешь, да?

— Не завидуй, — смеюсь я. — Мне всё это ещё предстоит в следующем году.

— Я не завидую, — вздыхает она и тоже смеётся. — Хотя, нет. Завидую.

— Кать, слушай, мне с тобой посоветоваться надо, — перехожу я к делу. — Ты можешь ко мне завтра зайти после экзамена? Я хочу тебе показать кое-что.

— Показать? — удивляется она. — А что?

— Ну… Тут мне по швейному делу совет нужен. Ты в Москву-то собираешься?

Знаю, что собирается. Поедет поступать в Текстильный институт на модельера или что-то в этом роде. Не поступит, к сожалению. Вернётся и год будет работать то ли на швейной фабрике, то ли в ателье и в конце концов пойдёт в техникум. Потом когда-то откроет швейный цех, если я не путаю…

— Собираюсь. Поедем с мамой в конце июля. Через полтора месяца уже.

— Ну, отлично, молодец. Так что, придёшь завтра?

— Ну… ладно… А во сколько? Я ведь точно не знаю, когда у меня закончится.

— Ну, не беда, я буду дома сидеть и ждать. Когда закончится, тогда и закончится.

— Ты шить что ли собираешься?

— Ну, вроде как, — усмехаюсь я.

— Прям секретный такой… Ну, ладно, приду.

Она с детства любит шить и умеет это делать весьма неплохо. Известная в наших кругах швея, одним словом. Посмотрим, что она скажет насчёт моей идеи. Если откажется сама, может кого-нибудь посоветует.

Я завтракаю и собираюсь идти навестить дядьку. Одеваюсь, когда звонит телефон. Это мама.

— Артём, слушай, я поговорила у нас с преподавательницей английского. Молодая девочка, её все очень и очень хвалят. Говорят хорошая, как ты и хотел. Так вот, она не против позаниматься с тобой. Поэтому сегодня в час дня придёшь в университет… Помнишь, где романо-германская филология?

— Помню…

— Вот. Приходи туда. Зайдёшь на кафедру, и спросишь Лилию Юрьевну Урусову. Она тебя посмотрит и решит, что с тобой делать. Запиши имя и номер кабинета.

Я записываю, одеваюсь и выскакиваю из дома. На сердце легко, настроение беззаботное. Лето, кайф, никаких экзаменов, никаких напрягов, вся жизнь впереди. Блин, как же здорово!

Во дворе дерутся воробьи, дворник метёт дорогу метлой с жёсткими редкими прутьями, бабушки сидят на лавке и жмурятся на солнышке. Пахнет озоном.

Я прохожу мимо школы, мимо гастронома и захожу в «Домовую кухню». Покупаю несколько слоек и котлеты-полуфабрикаты в панировке. Они, конечно, внутри в основном из хлеба, но, в конце концов, и что из того? Приду и пожарю дядьке.

Складываю всё в сшитую бабушкой сумку из плащёвки, выхожу и шпарю по Ноградской в сторону Пятьдесят лет Октября. Там снова иду по двору. Обхожу невысыхающую лужу, ни Жука, ни Аркана, к счастью, не встречаю и двигаю непосредственно к дядькиному подъезду.

Поднимаюсь на пятый этаж и звоню в дверь. Она тут же, в тот же миг открывается и передо мной предстаёт дядя Гриша. Глаза выпуклые, горят огнём, лицо белое, испуганное, на лбу испарина. Он подаётся вперёд, хватает меня за шиворот и втаскивает в квартиру.

Дверь тут же закрывается. Очень тихо и аккуратно, и дядька набрасывается на меня.

— Ты её видел⁈ — шепчет он. — Видел или нет? Раз молчишь, значит видел.

— Кого⁈ — недоумённо спрашиваю я.

— Тихо! — шипит он, резко прикладывая палец к губам. — Продала сука! Падла ментовская!

Обострение, блин… Сейчас опять начнутся резкие скачки настроения…

— Там нет никого, пожимаю я плечами. Пустота.

Надо как-то его отвлечь.

— Я тут вам гостинцы принёс… Смотрите, слойки и…

— Замолчи! — шепчет он. — Заткнись!

Он становится неподвижным и обращённым в слух. За дверью раздаётся едва заметный шорох и дядя Гриша вздрагиает и снова прислушивается, а потом вдруг раздаётся резкий звонок.

— Суки! — задыхаясь шепчет он. — Суки! Хер вам! Хер вам! Вот посмотри сам в глазок! Тихо только!

Я шагаю к двери делаю, неловкое движение и задеваю приваленный к стене зонтик. Бросаюсь, но не успеваю подхватить, и он с грохотом падает на пол, увлекая за собой тяжёлые ботинки.

Дядька аж подпрыгивает от ужаса и кулаки его взлетают над головой.

— Тихо! — одними губами шепчет он… — Тихо, твою мать!

Тише, мыши, кот на крыше, а котята ещё выше…

8. Подарок

Звонок начинает трезвонить. Трезвонит и трезвонит.

— Ну, — пожимаю я плечами, — теперь можно и не таиться уже.

Подхожу к двери и смотрю в глазок. Там стоит сердитая тётка с шишкой на голове, типа Бабетты или Халы, не знаю уж как эту красоту идентифицировать.

— Григорий Александрович! — кричит она. — Откройте, пожалуйста!

Громко кричит и сердито, настолько же, насколько и выглядит.

— Я открою, — тихонько говорю я.

— Нет! — восклицает

— Да давайте. Сейчас узнаем, что она хочет и всё. А так она будет каждый день вас терроризировать.

Он не успевает и слова сказать, как я тянусь к здоровенному засову и быстро его сдвигаю. Он тут же выскальзывает из маленькой прихожей, а я распахиваю дверь.

Тётка открывает рот, чтобы выдать тираду, но не выдаёт, а замирает, увидев меня, и стоит какое-то время в таком виде.

— Слушаю вас, — говорю я. — Что вы хотели?

Любопытно, что пока разыгрывается эта короткая сцена, за спиной у тётки оказывается человек. Он будто вырастает из-под земли, буквально за пару мгновений проскакивая лестничный пролёт. Поднимается снизу и, подойдя к «Хале», практически столбенеет, увидев меня. Ну, не то что прямо столбенеет, но становится скованным, что ли.

— Ты кто? — наконец, размораживается тётка.

Мне очень хочется ответить что-то вроде «конь в пальто» или даже сказать так, как говорят сейчас, в восемьдесят третьем, погрубее малость, но я сдерживаюсь.

— То же самое хочу спросить у вас.

— Я? Я председатель кооператива! Где Кропоткин?

— И что хочет председатель кооператива? — интересуюсь я.

— Ты кто такой? И что тут делаешь? Я сейчас милицию вызову!

— Любопытно. Вызывайте, посмотрим, что из этого выйдет. Вы, судя по всему, из хулиганских побуждений трезвоните в дверь, кричите. Вызывайте.

— Что⁈

Она чуть осекается, но тут же берёт себя в руки.

— Я председатель жилищного кооператива, мне нужно срочно поговорить с Кропоткиным. И кто ты такой, в конце концов?

— Я его племянник, дядя неважно себя чувствует и не может вас принять. Но вы можете сказать мне, чего желаете.

— Я желаю, чтобы слесарь зашёл и осмотрел его трубы! Дядя твой соседа снизу топит! Горгаз не пустил, электриков не впустил, а теперь ещё это!

Мужик подаётся вперёд, будто уже получил приглашение войти. Интересно, на сантехника он, вообще-то, похож не слишком. Суровый взгляд, усы, волосы с проседью, лет сорок пять, худое лицо со впалыми щеками. Подтянутый, рубашка типа «поло», коричневые брюки. Часы на браслете.

— Извините, сейчас это никак невозможно, — говорю я. Кроме того, у нас всё абсолютно сухо. Вы у соседа проверьте более тщательно. У нас точно никаких проблем нет.

Странная, конечно, реакция на просьбу впустить слесаря-сантехника, но, честно говоря, и сам сантехник выглядит немного странным. И что-то в нём мне определённо не нравится. Но главное не это.

— Да я только гляну, — пропито и прокурено хрипит сантехник и, отстраняя председательшу, намеревается войти в квартиру.

— Нет, — коротко отрубаю я и захлопываю дверь.

Просто если я сейчас его впущу, дядя Гриша меня самого уже никогда сюда не впустит. Дверь передо мной будет закрыта раз и навсегда, и я окажусь переведённым в разряд блатных или легавых сук. Я это знаю совершенно чётко. А, поскольку моя задача — это сохранение отношений, а не их разрушение, нужно все эти заскоки просто терпеть.

С другой стороны, если он топит соседей… Я тут же вхожу в ванную, совмещённую с туалетом и внимательно всё осматриваю. Потом иду в кухню и делаю то же самое. Нет. Никаких следов протечки. Грязно, запущено, но нигде ничего не течёт. Под ванной сухо, стены сухие, пол сухой.

— Сука! — сипло шепчет дядя Гриша. — Сука блатная!

О, я же говорил… Но это он не про меня, надеюсь.

Он подходит ко мне вплотную, чуть наклоняется и не глядя на меня, практически отвернувшись, начинает шептать скороговоркой.

— У неё сын сидит! Они её на крючок подцепили, ты понял? Чтобы до меня добраться!

Гонки чистой воды, конечно. Ума не приложу, зачем бы он понадобился блатным. Сидел он миллион лет назад и недолго. Из зоны, как гласит предание, переехал на «химию». Искупил и вернулся. Печататься больше не мог, работал где придётся, в том числе ночным дежурным в морге областной больницы. Сейчас на пенсии, а вот от призраков не избавился…

— Кобыла мосластая! — тараторит он. — Ты видел какой у неё взгляд? У-у-у, комиссарша х*ева! В тридцать седьмом она бы лично приговоры исполняла. Но ничего, теперь будет знать, что я тут не один! Правильно, правильно! Пусть только полезут, суки! Молодец! Как ты её! Из хулиганских побуждений!

Он начинает тонко, со свистом смеяться. Краснеет, то и дело вытирает губы и запрокидывает голову. Отсмеявшись, он быстро подходит к своей кровати с серым, долго нестиранным бельём, опускается на колени, подаётся вперёд и начинает шарить по полу. Найдя, он вытаскивает продолговатый холщовый свёрток.

— Ничего, — приговаривает он. — Ничего…

Поднимается с колен и подходит к столу. Со стуком опускает свёрток, садится на стул, разворачивает и… охренеть! Это обрез двустволки.

— Заходите, гости дорогие мы с Кузьмичом гостям рады!

Он снова заливается смехом, но вдруг резко замолкает и делает мне знак подойти.

— Завтра я приду в семь утра, — быстро шепчет он. — Поутру, чтоб никто не видел.

Взгляд блуждает, волосы всклокочены, в уголках губ тонкий слой белой пены.

— Чтобы был у гаражей, как штык! В вашем дворе. Покажу гараж и отдам ключи. Введём тебя в кооператив потом. Всё по уму сделаем, понял? И машину тоже отдам. Ты парень взрослый, скоро восемнадцать!

— Да зачем, дядя Гриша, да вы что! Мне же ещё только…

— Тихо! Дядя дарит, бери с благодарностью. В семь утра. Машина старенькая, но для начала хватит. Будешь девок катать!

Вообще-то он не водит. У него прав нет. Он сам говорил сто раз. Впрочем, машина тоже старая. «Победа». Скорей всего не на ходу. Прокачать, наверное можно, но не знаю….

— Мне не надо, я и водить не умею, а ты научишься. Может, и умеешь уже. Купил по дешёвке, хотел толкнуть потом, но нужен ремонт, а ты отремонтируешь, ты молодой, да и батя инженер. Я на него зла не держу, так и скажи, но только зачем он меня так нахерил в тот раз, мы ведь родственники!

Вообще, дядя Гриша человек загадочный. Вечно находится под страхом преследования, под гнётом завистников-недоброжелателей и вероломных родственников. Машину вот купил. Это правда ещё в незапамятные времена было.

Его жена Татьяна живёт, насколько я знаю в Ленинграде. Детей у них нет да и брак уже давно распался, хотя юридически это до сих пор не оформлено, чтобы она не смогла замуж выйти или что-то там оформить. Не знаю точно. Может, всё и не так совсем, а это его фантазии. У него всё сложно.

В последнее время у дядьки появилась идея ввести меня в кооператив, чтобы после его кончины квартира «не пропала, не досталась этой твари», а отошла мне. Если я, конечно, буду за ним ухаживать в старости. Если не буду, он меня тут же выведет. Ну, и всё в таком ключе.

К сожалению, ухаживать я не стал и очень об этом жалею. Не из-за квартиры, конечно, а из-за того, что мне просто его жаль. Возможно, у него есть расстройство, а может, это просто особенности характера, но просто оттолкнуть его от себя второй раз я не смогу.

Я подхожу к его постели и начинаю снимать пододеяльник.

— Что ты делаешь! У меня машинка сломалась!

— Ничего, я дома постираю, у нас машинка в порядке…

Мне приходится бежать домой, чтобы отнести бельё, а потом сломя голову лететь обратно, поскольку универ находится неподалёку от дяди Гриши. Из-за этой беготни я на пять минут опаздываю.

— Здравствуйте, — запыхавшись говорю я, залетая на кафедру.

В кабинете находятся двое. Толстый и высокий профессор и тоненькая студенточка. Она смотрит на него снизу вверх, а он с умным видом разглагольствует о пользе самостоятельной работы.

— Прошу прощения, — прерываю я поток профессорской речи. — Не подскажете, как мне Лилию Юрьевну Урусову найти?

Они поворачиваются в мою сторону.

— Ладно, Игорь Всеволодович, это ко мне, — заявляет студенточка, касаясь профессорского рукава.

— Ну… — произносит тот вытягивая губы. — Мы ещё вернёмся к этому вопросу, Лилия Юрьевна. Не стоит его недооценивать.

Ух ты… Она подхватывает довольно большую сумку, с торчащими из неё тетрадями, и лёгкими шагами приближается ко мне. Класс! Короткая стрижка, тонкие черты лица, большие глаза, изящная фигурка… И она чуть ниже меня. Всё, решено, будем заниматься до победного конца, пока не начну оригинального Шекспира на лету щёлкать. Она красива, как фарфоровая балерина, и я смотрю на неё с нескрываемым восхищением.

Заметив мой взгляд, она делает недоумённое и немного надменное лицо, как Терехова в «Собаке на сене» и замечает:

— Опаздываете, молодой человек.

— Простите меня, череда непредвиденных обстоятельств, — отвечаю я с улыбкой и безо всякого смущения. — Больше не повторится.

Взгляд её на мгновение делается удивлённым, но сразу же возвращается к первоначальному состоянию.

— Идём, — показывает она на дверь рукой и выходит в коридор.

Мы идём молча. Она уверено и быстро стучит каблучками, шагая впереди меня, чем я с радостью пользуюсь и оглядываю её тыл. Место в рубке управления пытается занять циничный доктор, но я, ассоциируя себя с юной и светлой частью своей личности, загоняю его поглубже во мрак подсознания.

Мы заходим в небольшую аудиторию. Она садится за учительский стол и показывает на место напротив себя.

— Итак, — говорит англичанка. — С тобой надо позаниматься английским.

— Очень надо, — подтверждаю я, усаживаясь за студенческую парту.

— Тебе к экзаменам подготовиться? Или зачем?

— Мне нужно выучить английский, как русский, как родной.

— Хм… — удивляется она. — Для чего?

Чтобы дольше с тобой не расставаться.

— Думаю, скоро знание иностранного языка на хорошем уровне стает просто необходимым для человека, желающего быть успешным.

— Вот как, — пожимает она одним плечиком. — Значит хочешь быть успешным.

— Пожалуй, — киваю я. — А вы какие ещё языки знаете?

— Я? Французский и немного немецкий. А ты ещё в школе учишься?

— Да, в десятом классе, — киваю я.

— Ну ладно, давай попробуем поговорить по-английски.

— Давайте, — киваю я.

— Ду ю спик инглиш? — выкатывает она пробный шар.

— А литл бит, — отвечаю я, признавая ограниченность своих знаний и умений.

— Окей…

По-английски я немного калякаю, но не как профи, это уж точно. Ну, а когда учить язык, как не в период расцвета запоминательных возможностей? Дальше идёт небольшой диалог с фразами вроде «Май нейм из Артиом». Как зовут и где живёшь, в общем.

— Ты уже занимался дополнительно? — спрашивает она.

— Нет, только в школе.

— Ну, для школьных знаний неплохо, — усмехается она.

Произношение у неё, судя по всему, прям британское, настолько шепелявое, что и не поймёшь, чего она говорит.

— Лилия, — хмурюсь я, — Юрьевна. Вы в Англии что ли учились? Почему вы так говорите-то? Не по-русски совсем.

Она хмыкает и смотрит на меня с интересом.

— Мой преподаватель был англичанином, — отвечает она по-английски. — А училась я в Москве.

— А вы замужем? — тоже по-английски спрашиваю я.

У неё глаза на лоб ползут.

— Я просто смотрю, кольца нет, — добавляю я уже по-русски.

— Замужем, — отвечает она на своём труднопонимаемом английском. — Почему ты спрашиваешь?

Она удивлена, но совсем не смущена и в глазах даже какой-то озорной огонёк проскакивает.

— Простите, вырвалось, как сказать по-английски «вырвалось»?

— Слушай, Арт…

Вау! Я Арт! Класс!

— Я больше не буду. Просто захотелось узнать.

— Почему-то мне кажется, что будешь, — качает она головой. — Я понимаю, ты симпатичный парень, привык, наверное, к вниманию девочек…

Что?!!! Это я-то привык к вниманию девочек? Лилия, ты с какой планеты? Явно, не с Земли.

— Но, — продолжает она, — давай договоримся, что во время занятий нужно быть максимально сосредоточенным и не заниматься никакими глупостями. Хорошо?

— Хорошо, — легко соглашаюсь я. — Никаких глупостей.

— Отлично. Вот, прочти вслух этот отрывок.

Я читаю.

— Ну… Сойдёт для начала, — кивает она. — У тебя есть какая-нибудь книга на английском языке? Желательно не переводная.

— Нет, — качаю я головой. — Хотя, может у мамы какой-нибудь химический журнал есть.

— Не нужно журнал. Зайди в книжный сегодня и поищи что-нибудь простое. Хотя… ладно, я принесу на следующее занятие. Чтобы научиться говорить и понимать, нужно очень много читать вслух. По несколько часов в день. Утром встал и читай. Днём, перед сном — читай, читай, читай. Без этого никакого результата не будет. Ладно. На этом закончим. Есть вопросы?

— Да. А после занятий?

— Что после занятий? — не понимает она.

— Можно заниматься глупостями и не быть сосредоточенным?

К моему удивлению, она начинает смеяться. Мило морщит носик, запускает от глаз добрые лучики, перестаёт быть строгой училкой и смеётся, как обычная девчонка. Да, она и есть девчонка. Сколько ей? Двадцать три? Максимум двадцать четыре. И уже замужем? Куда вы торопитесь, девочки?

— Артист, ты Арт, — качает она головой. — Всё, иди, занимайся своими глупостями. Урок окончен. Бай-бай. Си ю некст фрайдэй.

— Бай-бай, Лили, — отвечаю я и выхожу из аудитории.

По дороге домой я размышляю об этой хорошенькой училке, а потом невольно начинаю сравнивать её с Викой. Чисто умозрительно, безо всякого практического смысла. Вика, конечно, красотка. Ах, Вика-Вика. Отдала, засранка, мои конфеты этому мудаку.

Пусть бы лучше батя съел, Хаблюк Иван Денисович. О замене содержимого на собачьи фекалии она, я думаю, не знала. Не полная же она идиотка, в конце концов. Хотя… если ей нравится дебил Алик, может и идиотка.

Впрочем, чего там, Алик крупный коняга, накаченный, физически развитый, со склонностью к доминированию. Естественно, красоток к нему тянет. А потом через сорок лет на выпускном они сознаются, что были идиотками. Наташи, блин, Ростовы. Кто сказал, что самый сексуальный орган мужчины мозг?

При мыслях о Вике химические процессы активизируются. И это было бы даже приятно, если бы химия её тела отвечала зеркальной взаимностью моей химии. Но с этим, как раз проблема…

Орешек знаний твёрд,

Но всё же

Мы не привыкли отступать!

Нам расколоть его поможет…

Значит, будем колоть! Да, Вика, ты будешь моей только моей тысячи раз! Впрочем, это уже из другой эпохи. Но, всё равно, будешь, я тебе обещаю! Себе я тоже хочу кое-что пообещать.

Я изменю свою жизнь. Я её уже меняю. И, Вика, я не буду на тебе зацикливаться. По крайней мере, постараюсь на тебе не зацикливаться. На тебе клин светом не сошёлся, то есть наоборот. Классных девчонок море… Да, классных много, но ты одна? Так что ли? Ладно, всё. Хватит!

Утром вместо пробежки на школьном стадионе, я подхожу к гаражам. Ещё прохладно, но днём будет жарко. Небо светло-голубое, беззаботное. Цвет каникул. Во дворе пусто, но минут через пятнадцать всё изменится и взрослые дяди и тёти побегут по своим работам. Жизнь — кайф.

— Артём! — раздаётся позади меня.

Я оборачиваюсь. Дядя Гриша уже здесь. Он стоит в глубине между двумя рядами капитальных кирпичных гаражей и машет рукой.

— Сколько ждать! Иди скорее!

Мы идём до самого конца и останавливаемся у последнего бокса. Дядюшка одет по моде. На нём тёмно-синий шерстяной берет, тёмные черепашьи очки, тонкая, наглухо застёгнутая ветровка и джинсы. На ногах «казаки» на скошенных каблуках. Богема.

— Вот! — показывает он большой ключ и вставляет в замочную скважину. — Это сюда. Смотри внимательно! А вот это…

Он показывает загнутую буквой «Г» металлическую трубку с двумя шипами на конце.

— А вот это… сюда…

Буква «Г» входит в маленькое отверстие.

— Шипами вперёд! Теперь вот так поворачиваешь и крутишь ключ!

Он показывает, как надо, но ничего не получается.

— Погоди… Ещё раз…

После седьмого раза я прошу дать попробовать и… Бинго! Калитка открывается. Мы заходим внутрь тёмного гаража. Здесь холодно, пахнет сыростью и машинным маслом.

Дядька щёлкает выключателем. Загорается свет и моим глазам предстаёт супер тачка. Бэтмобиль, ёлы-палы…

— У вас же «Победа», — удивлённо говорю я.

— Её нет уж давно. Я продал. Зачем тебе та рухлядь? Вот! Эта машина новее! Тут мотор хороший. И это… сцепление, вроде, новое…

Кхе-кхе…

Передо мной стоит покрытый слоем пыли «Запор». Ушастый «Запорожец»… ЗАЗ-968. Ну всё, девки, держитесь! Теперь вы точно все мои. Особенно, Вика…

— Какой цвет? — скучно спрашиваю я, поскольку в свете тусклой лампы, да под слоем пыли ничего не разобрать.

— Золотой! — с достоинством отвечает дядя Гриша. — Держи ключи. Всё! Теперь это твоё! Владей! Мы тебя введём в кооператив. Я с председателем сегодня переговорю и всё сделаем. Будешь с машиной и гаражом. Молодой писатель с большим капиталом! Так-то!

— А её же оформлять надо как-то? — спрашиваю я.

— Да, оформлять надо. Но это твой батя пускай покумекает, он у тебя кручёный, я видел, он такие фортели откалывал…

— Не понял… а бумаги у него что ли?

— Нет, бумаг нету. Я у кореша старого за долги взял. Он мне в карты проиграл. Давно ещё там.

Он многозначительно машет головой.

— Не переживай, обтяпаете с батей. Сделаете бумажки.

Зашибись. Боюсь, обтяпать мы только колхозную картошку сможем… Дядюшка опасливо выглядывает, озирается и выбирается наружу.

— Я пошёл, — говорит он.

— Дядь Гриш. Огромное спасибо за подарок. Даже не знаю, как это всё осознать. Может, пока себе оставите?

— Нет, бери. Ты в нашей семье единственная надежда. Так что всё тебе! Ну, подарок недешёвый, конечно. Такое богатство в твоём возрасте никому и не снилось. Но ничего, я верю, что ты будешь достоин и меня не подведёшь, и не отвернёшься на старости лет.

Я вздыхаю.

— Не подведу…

Дядька исчезает, а я остаюсь. Осматриваюсь, приглядываюсь, а потом тоже выхожу и закрываю калитку, врезанную в створку. Она со скрипом встаёт на своё место, а я иду на пробежку.

Около десяти часов раздаётся звонок в дверь. Я как раз занимаюсь с отцовской пудовой гирей. Надо будет себе организовать гантели. А ещё и штанга бы не помешала…

Ставлю гирю и в одних шортах иду к двери. На пороге стоит Катя.

— Привет!

— Сдала? — спрашиваю вместо приветствия.

— Пятак!

— Ну, тогда привет, — смеюсь я. — Проходи. Ого, нарядная какая.

Она захлопывает дверь, сбрасывает туфли и босая идёт по коридору.

— К тебе?

— Ага, пошли в комнату.

В коричневом платье, белом кружевном переднике, мама дорогая! Вот что меня ждёт в школе. Целый год ещё этой красоты.

— Кать, будешь чего-нибудь? Тебя покормить, напоить?

— Ага, пить хочу.

— Пошли на кухню тогда.

— Прикинь, я думала химоза меня завалит вопросами. Сколько она мне крови выпила. А тут такая добрая, улыбается. Я думаю, говорит, можно смело пятёрку ставить.

— Ну, так видит же девочка умная, чего топить-то? Компот будешь из жимолости?

— Буду. А передо мной Ленка Чижова чуть трояк не схватила, представь, а у неё одни пятаки в течение года были! Химоза её засыпала вопросами, а мне ни одного не задала!

Я наливаю из кувшина компот и подаю Кате. Она берёт стакан и с жадностью пьёт, поглядывая на мой торс и на лицо. Торс тот ещё, но ничего, я же над ним работаю.

— Ты занимался что ли?

Про остатки бланша под глазом не спрашивает. Да там почти и не видно ничего уже. Немного желтизны и всё.

— Ага, — киваю я.

Симпатичная девчонка. Не красавица, но милая, и далась мне Вика эта, с её Цепнем… Вот с Катькой всё было бы гораздо проще. Другая жизнь была бы… Волосы у неё светлые, носик аккуратный, губки — ягодки, щёчки персики, ножки тоненькие. Босые.

— Ну, чего у тебя? — спрашивает она, подставляя стакан под струю воды. — Чего посуду не помоешь?

— Помою, потом. Пошли.

Мы идём в комнату.

— Смотри!

Я показываю ей разложенные на столе этикетки, замки и пуговицы. Она чуть хмурится и внимательно всё рассматривает.

— А теперь, — говорю я, — смотри сюда.

На диване раскинута парусина, которую отец так и не отнёс в гараж. Катя подходит, проводит по ней рукой, трёт между пальцами, стоит некоторое время, уперев руки в бока, а потом поворачивается ко мне.

— У меня же экзамены… — задумчиво говорит она и прикусывает нижнюю губу. — А восемь брюк… это не меньше недели. И машинка барахлит.

Вот человек. Даже объяснять ничего не надо.

— Машинка у нас есть. Можно у меня шить.

— Оверлок надо… Ну, это у тёти Вали в ателье можно договориться… Но, Тём, пока не сдам, меня ж не выпустят из дома… А в конце июля, ты же помнишь, я в Москву уеду. Я, конечно, пока выкройки сделаю, всё подготовлю…

— А как ты сделаешь? Чего шить-то вообще?

— Сейчас «бананы» в моде. Ткань, в принципе, нормальная… Грубовата, конечно… но, думаю пойдёт… На летний вариант. Я «Бурду» полистаю. У меня есть пара журналов с брюками… А размеры какие?

— Так это ты скажи.

— Ну, ладно, об этом тоже подумаю, — трёт она виски.

— Кать, бабки поделим. Я думаю, по соточке точно можно будет загонять, если, конечно сшито будет качественно. Сможешь?

— Смогу, я думаю, — кивает она. — Думаю, да. Но я не за деньги, просто тебе помочь.

— Не, так не пойдёт. В Москве тебе деньжата пригодятся. У нас коммерческое предприятие, кооператив. Поняла? Ну и не говори пока никому, ладно? Особенно Антохе.

Она фыркает, в смысле, нашёл о чём просить. И так всё ясно.

— Тёма, я всё поняла, если что, позвоню. Я побегу тогда, ладно? Надо успеть переодеться и с девчонками в «Льдинку» идти, экзамен отмечать.

— О, класс! — говорю я. — Поздравляю тебя с пятёркой. Ты молодчина. Погоди, я тебя провожу. Договорим заодно.

Она чуть сдвигает брови. Что? Обычно я её не провожаю? Не понял…

Она выходит в прихожую, а я быстро натягиваю футболку и брюки. По дороге мы возвращаемся к нашему проекту, и я чувствую, что Катька загорается. Она всю дорогу накидывает варианты. Тут отстрочим, а вот тут защип сделаем, хотя нет, лучше не надо… В общем, пошло дело.

— Давай тут через двор срежем, — предлагает она, когда мы проходим мимо «Космоса». — Там тропинка.

Взгляд проскальзывает по рисованным афишам… Повторный показ. Четыре мушкетёра. Франция… Мы сворачиваем, идём по тенистой аллее из акаций, пересекаем двор, выходим на поляну, огибаем большущую сирень и… И натыкаемся на двух парней. Они что-то сосредоточенно обсуждают. Стоят прямо на нашем пути. Тут кругом кусты и обойти их довольно трудно. Естественно, они замечают, что кто-то идёт и одновременно поворачивают к нам головы. И оказывается, что я знаю их обоих.

Это Аркан и Цепень.

Здрасьте…

9. Дело пахнет керосином

Аркан сплёвывает сквозь зубы и машинально потирает ключицу. Ту самую. Похоже не сломал я её. Исподлобья смотрит на меня и во взгляде его нет ни доброты, ни эмпатии, вообще ничего хорошего. Только неприязнь и злоба.

Цепень же глядит с интересом. То на меня, то на Катю. То на меня, то на Катю. Но останавливает свои наглые глаза на мне. И по роже его расплывается улыбка.

— Ну чё, поел говна? — ухмыляется он.

— Нет, — отвечаю я. — Это ведь ты утверждал, что вкусно. У нас никто пробовать не стал. Так что ешь смело, в этом деле конкуренции у тебя нет.

Глаза у Алика тут же прищуриваются, но он не успевает ничего ни сказать, ни сделать.

— Ты чё, знаешь его? — тихонько спрашивает Аркан.

— Ага… к бабе моей подъезжает. Да он чмошник, в моём классе учится. Фонарь видал? Моя работа.

Я делаю растерянное лицо и начинаю хлопать себя по карманам.

— Ой, Кать, — удивлённо говорю я. — Я кажется в кинотеатре кошелёк выронил. Сбегай, пожалуйста, посмотри…

Катька соображает быстро. Молодца.

— Да, — говорит она, — точно, больше негде…

Она пятится, делает несколько шажков, а потом поворачивается и быстро двигает в сторону, откуда мы только что пришли.

— Эй, Катя! — бросает ей вслед Цеп. — Ты куда? Подожди. Да подожди ты!

— Догони… — тихо, но веско, создавая ощущение абсолютной неотвратимости, говорит Аркан.

Он по-волчьи наклоняет голову вперёд и поочерёдно поворачивает налево и направо, бросая короткие взгляды. От этого голоса и от его хищных животных движений по спине пробегают мурашки, а волосы на затылке будто электризуются. Я внутренне собираюсь. Несколько тренировок с физруком, конечно, уже начали превращать меня в непобедимого бойца, но сегодня вряд ли это мне поможет.

— Чё стоишь? — так же тихо и не глядя на Цепа, роняет Аркан и тот мгновенно подрывается и бросается в погоню за Катей.

Дело пахнет керосином, как говорит дядя Петя из Москвы… Цепень бежит мимо меня, но я успеваю подставить ногу. И всей своей немаленькой тушей он обрушивается на земляную тропинку, вытоптанную в плотном ковре из спорыша и одуванчиков.

Я подаюсь в сторону, чтобы не подставлять Цепню спину и расправляю плечи. Двигаю ими, разминаю. Дело пахнет керосином. Ну, дохтур, давай! Моя тёмная половина не единожды бывала вовлечена в разборки, накатив на грудь пёрла напролом, не обращая на эти самые проломы внимания, и удивляясь по утру их количеству.

Дохтур не привык побеждать, но и пощады просить тоже не привык. Так что, сломить его нельзя, можно только убить. Или вырубить.

Смешно думать, что этот жиган будет меня убивать посреди дня во дворе жилого дома, тут людей полно, вдруг пройдёт кто-нибудь. Я тоже бросаю короткие взгляды по сторонам но, кроме кустов и небольшого прогала в них, ничего не вижу.

Убивать не будет, но вот покалечить может, особенно с помощью этого придурка Цепа. Ладно, хотя бы Катька убежала не стала из себя мученицу делать…

Я ловлю на себе взгляд расчётливых, маслянистых и чуть раскосых глаз. Щёлк. В руке Аркана появляется нож — короткий блик и короткий стальной щелчок. Цеп разражается матерной тирадой.

Наши взгляды с Арканом снова пересекаются, как тогда в дядькином дворе. И снова в голове появляется электрический гул, сначала незаметный, но становящийся всё более явным. Как световой меч. Это тёмный доктор включает его. Ага…

Сердце стучит, как сумасшедшее, а в ушах раздаётся звон, будто у меня не голова, а колокольня, и сейчас в неё забрался сумасшедший звонарь, беспорядочно и сильно дёргающий за верёвки.

Ситуация разгоняется мгновенно. Напряжение становится невероятно высоким, а в пересечении взглядов чуть ли не огонь вспыхивает…

— Убери нож, — хриплю я.

Губы становятся сухими, непослушными и едва шевелятся…

— Убери нож…

В его глазах происходит короткая вспышка, и… руки медленно складывают лезвие, а затем посылают нож в карман. Охренеть! Охренеть! Охренеть! Он второй раз меня слушает и исполняет приказ! Охренеть!

Ладно… Попробуем… Мысль скачет, теряется, разбиваясь о бешеный колокольный звон в голове. Так… Так… А, ну!

— А, ну… — начинаю я, но в этот момент на нашу маленькую полянку, продираясь сквозь заросли, врывается жёлтый «уазик» с синей полосой.

Звенящая и дымящаяся от напряжения зрительная связь рвётся и мы буквально отскакиваем в стороны, будто кто-то перерубил канат, который мы перетягивали. Хлопают дверки, и из машины выпрыгивают Катька, Хаблюк и тот самый лейтёха.

— Так, что это у нас тут происходит? — строго спрашивает лейтенант.

Эх, блин, знал бы, не стал бы заставлять нож убрать. А так просто стоят три человека… Катька подбегает ко мне.

— Ты цел? — тихонько спрашивает она.

Я ничего не отвечаю, только подмигиваю.

— Это он что ли тебя? — недовольно спрашивает Хаблюк, глядя на Цепа.

Цеп понуро осматривает свою белую футболку. Вернее, уже не белую, а пыльно-серую с неприятным тёмно-коричневым пятном на груди.

— А ты прям любишь это дело, да? — киваю я на пятно. — Сладкоежка.

— Чё⁈ — как слон ревёт Цеп. — Ты щас у меня…

— Тихо-тихо! — охлаждает его лейтенант. — Грозный какой. С инспектором хочешь познакомиться? По делам несовершеннолетних.

— Иди домой! — недовольно и, как всегда, с наездом и поднятыми бровями крутого перца, говорит Хаблюк. — Борец-огурец. В порядок себя приведи.

— Расходимся все! — командует лейтёха. — А девушке спасибо за бдительность.

И от меня тоже.

— Давайте-давайте!

Аркан молча, ни на кого не глядя, разворачивается и идёт прочь. Цепень тоже. Он стягивает с себя футболку и плетётся в другую сторону. Он, вообще-то живёт где-то здесь, может быть, прямо вот в этом доме.

— Костров, — подходит ко мне Хаблюк. — Я не пойму, тебе больше всех надо что ли? Ты чё нарываешься? Надоело уже спасать тебя! Ты понял меня? Заканчивай!

Расправив плечи, независимой и гордой поступью он шагает в сторону машины и возвращается на рабочее место — за баранку.

— Это кто такие? — интересуется Катя.

— Тот, что здоровый — мой одноклассник, а тот, что поменьше — хулиган какой-то, толком не знаю. А как ты так быстро ментов подогнала? Ты прямо молодец.

— Так мы когда мимо «Космоса» шли, они там в глубине у выхода стояли.

— Ну, ты даёшь. Ещё и наблюдательная. Просто супергёрл.

Она улыбается:

— Хочешь со мной в кафе?

— У вас же там девичник вроде, — пожимаю я плечами.

— Да, фигня, — машет она рукой. — Какая разница!

— Не, — отказываюсь я. — Ты переодевайся, я тебя подожду и провожу до «Льдинки». А потом домой пойду. Мне надо английский делать, меня мама к репетитору пристроила.

Мы доходим до её дома. Он, кстати, стоит рядом с «Домом моделей», ей наверное оттуда и надуло интерес к моде. Катя заходит в подъезд, а я остаюсь во дворе. Настроение у меня приподнятое. Меня прям-таки прёт!

Это что же получается? То есть… когда включается этот «меч джедая» Аркан выполняет мои приказы? Или это совпадение? Или мне почудилось? А только Аркан или нет? А как этот меч включить? А может я ку-ку? В общем, сто тысяч почему живут на белом свете…

Появляется Катя.

— Ух-ты! Сама сшила⁈

— Да… — чуть смущается она.

Я внимательно рассматриваю платье с отложным воротником, как у батника. Наклоняюсь низко-низко, изучая строчку. Беру её за руку и выворачиваю манжет.

— Слушай, класс! Вот это да! Ты вообще золото, Кать! Может, ну его нафиг, Текстильный твой? Может, не поедешь? Мы с тобой здесь таких дел наворотим, я уже чувствую.

— Ну, попроси как следует, может и не поеду, — отвечает она и тут же переключается на платье. — Правда, нравится?

— Конечно!

Я присаживаюсь на корточки и чуть отгибаю подол. Поднимаю взгляд — не слишком ли обнаглел? Но нет, ничего, она просто улыбается. Немного смущённо, да, но не возражает. Я смотрю, как подшит край. Очень качественно. Я доволен.

Мы выходим на улицу и двигаем в сторону кафе.

— Это ты дома сшила, на обычной машинке? — спрашиваю я.

— Ага… А это тот амбал тебе?

Она трогает себя под глазом там, где у меня ещё осталось немного желтизны.

— Он. Мы в одном классе учимся. Это Цепень, редкостный придурок.

— Действительно, из-за девочки?

— Ну… да… На самом деле, ему просто повод нужен.

— И что, у вас дуэль была, а она как приз? — фыркает Катя.

— Нет, какая дуэль, мы просто с ней… ну… разговаривали, а он подлетел начал наезжать.

— Наезжать?

— Да. Я психанул и врубил ему. Раз. А он мне ответил. Несколько раз.

Я смеюсь.

— Ого, — качает она головой. — Ты смелый, на такого мордоворота полез. Повезло ей.

— Точно, — киваю я. — Но она, как раз, ему симпатизирует.

— Серьёзно? — с недоверием спрашивает Катя. — Странно…

— Вот именно, я тоже так думаю, — улыбаюсь я. — А ты? Тебе нравится кто-нибудь?

— Мне? — она вспыхивает, а потом отрицательно мотает головой. — Мне не до этого сейчас. Нужно сначала в институт поступить. Если получится — напряжённо учиться. А уж потом всё остальное. Первым делом самолёты, в общем.

— Правильно. Так и нужно. Делу — время, потехе — час.

— Ну, как потехе… Эта потеха у некоторых всю жизнь длится и становится важнее всех других дел. Как у наших родителей, например…

Мы замолкаем и идём какое-то время молча, а потом разговор переходит на экзамены и Катя рассказывает, как у неё проходили предыдущие и чего ждать от последующих.

Думаю, ещё пару часов слушать разговоры о вредных учителях мне будет не слишком интересно, так что у «Льдинки» мы расстаёмся, и я шагаю домой. Дома неожиданно оказывается мама.

— Это чего? — интересуется она, кивая в сторону моей комнаты.

— Ты же сказала, что не знаешь, куда папин брезент деть, а я придумал.

— Во-первых, я так не говорила, — хмурится она. — Как ты помнишь, папа хочет накидку для машины. А, во-вторых, и куда же?

— Будем с Катей шить брюки. Из штата Кентукки.

— С Михайловой?

— Точно.

— И что дальше будете делать с этими брюками? Продавать что ли?

— Мам, это честный труд! Не воровство, не спекуляция. Это создание продукта, начиная от творческого замысла, его исполнения и до финальной реализации товара. А учитывая дефицит, имеющийся в области современных текстильных изделий, тут налицо общественно-значимая составляющая. Посмотри с этой точки зрения!

— Это мы ещё с отцом обсудим. С различных точек. Смотри только, чтобы в результате ваших творческих замыслов из этой ткани не пришлось шить пелёнки.

— М-а-а-м! Ну что за абьюз! У нас с Катей исключительно дружеские и деловые отношения.

— Причём здесь абьюз?

— И буллинг! При том, что мне надо английский учить.

Я сажусь и начинаю читать обнаруженный в книжном шкафу «Горячий снег» Юрия Бондарева на английском языке. Книга, конечно, переводная, но зато читается хорошо.

До одури и хрипоты позанимавшись английским, я иду и до одури занимаюсь самбо. После тренировки выползаю совсем никакущий. Отлично. В теле ломота, на душе кайф. Что мне нравится в моей новой жизни, так это то, что при довольно серьёзной загрузке у меня остаётся ещё куча свободного времени.

И это, может быть, самое приятное… Время снова замедлилось. Оно больше не летит, как сумасшедшее, сжигая в топке жизни недели, месяцы и годы. День — это снова день. Длинный, блин. Доверху наполненный секундами, минутами и часами. Ешь — не хочу.

Я втягиваюсь в эту новую старую жизнь. Втягиваюсь легко, можно даже сказать, с радостью и восторгом. Вхожу в ритм. Занимаюсь английским, занимаюсь самбо, бегаю по утрам, подкидываю гирю, навещаю бабушку, навещаю дядьку.

Он каждый раз объясняет мне, какой я счастливый, поскольку у меня, сопливого школьника с необсохшим на губах молоком, имеется собственная лайба, ласточка и просто тачка, ещё и стоящая в домике, практически под окнами.

Я должен это ценить и не забывать его щедрость. Ремонтом, впрочем, можно пока не заниматься, всё равно, до восемнадцати прав мне не дадут. Так что пусть пока постоит в стойле, а время придёт, можно и гараж переоформить, и машину отремонтировать. А пока он просит не афишировать факт владения и никому об этом не говорить. В общем, дядя в своём репертуаре.

Впрочем, она и так стоит. С того раза, как он мне её «вручил», я в гараже ни разу не был. Поскольку… Блин, ну, там и так всё ясно…

Катя приходит в перерывах между экзаменами. Она сделала выкройки на три размера и уже вырезала из ткани детали, которые останется только сшить. Приходя, она закалывает чёлку и ползает по полу по размотанной материи с мелом и ножницами, а я сижу на диване и любуюсь провокационными картинами из жизни закройщиков, настраивающими на совершенно определённый лад.

Но к Вике пока подходов нет. Впрочем, никуда она от меня не денется. Я уверен, так что подождём.

— Так, минуту внимания! — говорит физрук после очередной тренировки. — Парни, я понимаю, лето, хочется отдохнуть, повалять дурака и всё такое. Я не против. Хотите отдыхать, идите и отдыхайте, а сюда с таким настроем приходить не надо. Вот, гляньте на Артёма Кострова. Вот он перед вами. Ещё месяц не закончился, человек пришёл с трояком по физре. Чего от такого ждать, да? Но посмотрите, что значит целеустремлённость. Старается парень, выкладывается, всю душу отдаёт занятиям. Помимо тренировок у него ещё бег в программе, подтягивания, гиря. Ну, и что вы видите? Я вот вижу, что он уже некоторых старичков обходит по умению. Если бы вы все так занимались, как он, вы бы уже чемпионами были. Идите и думайте. Если хотите отдыхать, сюда не приходите, ясно вам. Костров, ты молодец, продолжай в том же духе и через полгода будешь непобедимым бойцом.

— Йеззз!!! — сжимаю я кулаки и притягиваю к себе, «нагибая» невидимого врага.

Пацаны ржут.

— Глеб Алексеич, — говорю я. — Давайте к Новому году организуем серию боёв. Как раз полгода пройдёт.

— Каких боёв?

— Сейчас в Америке и Японии развивается такая фигня, как бои без правил.

— Чего-чего?

— Или, по-другому, смешанные единоборства. Они ещё не набрали популярность, но это будущее, поверьте, у меня чуйка. Я читал. Представьте бой, в котором можно использовать техники из любого боевого спорта, включая все наши с вами плюс ещё бокс и борьбу. Да хоть сумо. Это вообще очень круто и зрелищно. Давайте такую байду замутим!

Пацаны ржут. Им нравится, что я предлагаю «замутить байду».

— Только чебурахаться перестал, а уже «байду мутит».

— Нет, правда, круто будет. Соберём призовой фонд для бойцов. И тотализатор можно будет устроить. Все заработают и всем понравится.

— Так, Костров, перехвалил тебя. Какой ещё тотализатор! Всё, все свободны, через два дня жду здесь.

Я переодеваюсь и захожу к нему в каморку.

— Глеб Алексеевич. Я серьёзно. Представьте, как здорово будет. И деньжат поднимем.

— Сколько ты там поднимешь? А я с работы вылечу. Мне «Факел» достаточно платит, чтобы я тут с вами упражнялся, ясно?

— Блин! Ну вы подумайте хотя бы. Круто будет. Я кстати Черепанова вызову.

— Кого? Альберта? Да он в два раза больше тебя. У вас разная весовая. Чё смеяться!

— Пофиг! По-любому вызову.

— Это уже не соревнования, Артём, а чисто выпендрёж.

— Это бой за корону, Глеб Алексеевич. И я ему её не отдам, жопу надеру.

— Знаю я твою корону. Хорош блажить. Иди, белка поешь.

Я выхожу из зала в приподнятом настроении и шагаю домой.

— Мам, пап, пойдёмте, я вам такое покажу, вы просто обалдеете!

— Как это родители «обалдеть» могут? — качает головой мама, но идёт.

Я тащу родителей в гараж и показываю им «свою» ласточку.

— Дядя Гриша мне щедрый подарок сделал, — говорю я, отпирая ворота.

Прохожу внутрь через маленькую дверку и открываю обе створки. Надеюсь, их удастся потом закрыть. У мамы с папой челюсть отпадает. Вообще-то у отца «копейка», но гараж находится за тридевять земель от дома, на полпути до Химкомбината, в настоящих пампасах.

Нужно ехать минут двадцать на автобусе, а потом ещё минут пятнадцать идти по тополиным зарослям, чтобы добраться до места. А о такой роскоши, как гараж во дворе собственного дома мы даже и не мечтали никогда. Это возможно только для почётных, геройских, стахановских, горисполкомовских и обкомовских. А дядька каким-то образом ухитрился пролезть в кооператив.

— Миша, — говорит мама, демонстрируя практическую жилку, — этот драндулет нужно перевезти в наш гараж, а нашу машину ставить здесь.

— Нет уж, — отвечает отец и подтверждает слова резким взмахом руки. — Я с твоим братцем связываться не буду. Он сегодня подарил, а завтра назад заберёт и будет всю жизнь кричать на каждом углу, что я пытался у него гараж «отжать». Его любимое словечко. Даже не заикайся больше!

— А документы? — интересуется мама.

Я объясняю, как есть. Мама машет рукой, как на что-то совершенно бесполезное, пожимает плечами и возвращается домой, а мы с отцом выталкиваем железного коня из бокса. Хо-хо! Тачило то ещё! Весь кузов в пятнах ржавчины, всё в пыли, старое, убитое. Капец просто. Настоящая рухлядь.

— Да, — усмехается папа, — умеет твой дядя машины выбирать. «Победа» даже новее выглядела.

— Это что у нас тут за зверь такой! — раздаётся громкий зычный голос.

Мы поворачиваемся. Переваливаясь с боку на бок, к нам шагает Валентин Пущин. У него «Москвич», гараж здесь же, записанный на отца, инвалида войны, и работа в каком-то крупном гараже или АТП. В общем, он имеет славу автомобильного знатока и мастера золотые руки. А ещё — любителя пригубить.

— Дядя Валя, — говорю я. — Выскажите своё экспертное мнение, что с этим крокодильчиком можно сделать.

— Какой же он крокодильчик, — хмыкает Валентин. — Видишь, какие у него ушки? Значит он кто?

— Зайчик?

— Сам ты зайчик, а он, — ласково улыбается «эксперт», — Чебурашка. Это имя зверя.

Он по-хозяйски открывает двери, заглядывает в багажник, который, находится там, где у большинства других авто располагается движок. Ну, и в двигатель, естественно тоже заглядывает. А двигатель у «Запорожца», как всем известно, находится в «жэ»…

Валентин проверяет масло, хмурится, морщится, качает головой. Садится за штурвал и пытается завестись. Безрезультатно. Тогда он идёт к себе в гараж и притаскивает тяжеленный аккумулятор.

— Родной всё. Хотя, поковыряться можно. Долить, подзарядить. Давно машина не ездит?

— Не знаю, — пожимаю я плечами.

— Давно, — кивает он. — Давно.

Дядя Валя начинает кидать провода от своего аккумулятора к… Чебурашке. Прости, ласточка, теперь ты не ласточка…

— Посмотрим, — приговаривает он, — посмотрим…

Как любой Самоделкин, Винтик и Шпунтик, он загорается при виде не исследованного механизма, к которому можно приложить руки.

— Дело пахнет керосином, ребята… — бурчит он себе под нос. — М-да…

Я поднимаю голову и вижу, что к нам возвращается мама. Причём… Она буквально бежит и… Что-то явно не так.

— Пап, — говорю я и киваю в её сторону.

Она часто шагает, то и дело, переходя на бег и прижимает руку к губам.

— Что случилось? — встревоженно спрашивает отец, выходя ей навстречу.

По маминым щекам текут слёзы…

— Гриша… — выдавливает она из себя и мотает головой. — Гриша умер…

10. Великий торговец

Мы бросаем машину на Валентина и несёмся к дяде Грише. Какого хрена! Этого не может и не должно быть! Ошибка, розыгрыш, мистификация. Да, сто процентов, мистификация. Ему жить да жить ещё! И умирать нескоро! Я на сто процентов уверен! Минимум двадцать лет ещё! Как такое вообще возможно? В голове полная неразбериха. Околесица какая-то.

— Тело увезли в морг, так что пока что-то определённое сказать трудно, — скучно говорит опер, или кто он там…

Он стоит на пороге не давая войти в квартиру.

Бред какой-то… Получается… Блин, фигня получается… Выходит, когда я его сторонился, не ходил к нему, он жил долго, а как только я стал Тимуром и его командой, начал с дядькой активно общаться, он сразу умер? Это что вообще? То есть, я, дававший клятву не навредить, своей долбанной заботой сам свёл его в могилу?

Это жесть, если честно, и самооценку, мягко говоря, не повышает… И на кого я ещё своё пагубное влияние оказываю? Хренов благодетель. С другой стороны, что же, просто сидеть и ничего не предпринимать, а стараться идти по своим же следам, наступая след в след?

Тогда и смысла нет, поскольку заявляться туда же, куда я однажды приду, мне совершенно не хочется. Там я уже был, спасибо. И мне туда совсем не хочется возвращаться…

— Кто-то из вас был здесь в последнее время? — спрашивает мент.

— Я был, — отвечаю я. — Вчера днём.

— Ну, зайди тогда. А вы здесь постойте пока.

Ого… всё перевёрнуто вверх дном… Не как после обыска, но почти… Воздух тяжёлый, затхлый, неживой. Смертью не пахнет, но в воздухе витает что-то сумрачное.

— Это вы что ли обыск проводили? — спрашиваю я.

— Нет, мы ничего не трогали, — качает он головой. — Вчера квартира так же выглядела или иначе?

— Иначе. Нет, идеального порядка у дяди никогда не было, но тут явно что-то искали. Надо окна открыть.

— А сам он мог что-то искать, как думаешь?

— Искать-то мог, но чтобы вот так всё бросать на пол? Нет. Точно, нет. Знаете, у него был чёткий, одному ему известный порядок, и он всегда знал, что и где у него лежит. Другим это могло показаться хаотичным нагромождением, но он в своих вещах прекрасно ориентировался. Поэтому я уверен, что это дело рук посторонних. Вы можете сказать, как он скончался?

— Нет, — качает головой следак, или опер. — До получения результатов вскрытия ничего сказать нельзя. Он лежал на кровати, признаков насильственной смерти нет. Окна не надо, мы заканчиваем уже.

— А дверь была открыта?

Про это мне уже известно от соседки по площадке. Она увидела открытую дверь, зашла, а дядюшка уже не дышал.

— Да. Поэтому беспорядок могли устроить как до кончины, так и после. Как с его супругой связаться?

— Не знаю, — пожимаю я плечами. — Это у мамы нужно спросить…

Я выхожу, заходит мама, а соседка в пятый раз рассказывает, как она увидела приоткрытую дверь, позвонила, покричала, ещё позвонила и покричала, потом зашла, а Григорий Александрович не дышит уже… А в доме шурум-бурум, всё вверх дном, может лекарство какое искал? Может, худо ему стало, вот он и того…

Может и того, конечно, да только не верю я, что худо стало, потому как в моё время он перешагнул через сегодняшнюю дату в обычном темпе и ритме и пошёл дальше. Отчего стало худо? Что произошло такого, отличающегося от предыдущей версии жизни, что ему вдруг стало плохо? Я его что, ковидом заразил?

Соседка бубнит и бубнит, превращая экстраординарное и, может быть, главное событие в жизни человека в ещё один повод посудачить. Посудачить и перевернуть страницу, когда из происшествия будет высосано всё, что можно.

— Не сомневаюсь, — на прощание говорю я следаку, — что смерть вызвана чьим-то вмешательством. Дядя чувствовал себя очень хорошо, ни на что не жаловался. Так что всё это очень и очень подозрительно. В квартире явно что-то искали. Он говорил, что за ним следили какие-то тёмные личности. Председательша приводила слесаря какого-то, который и на слесаря не похож. Он очень уж в квартиру хотел попасть…

Тот ничего не отвечает, опечатывает дверь, кивает молчаливому напарнику и уезжает.

— Тёма, какие личности, — урезонивает меня мама. — Ради чего? У него ведь не было ничего…

— Мы этого не знаем, мам. Откуда нам знать? Ты вот и про запорожец этот не знала ничего…

— Какое горе, — говорит она, не слушая меня и уже думая о другом. — Какой ужас! Как маме-то теперь сказать⁈ Ума не приложу… Как она выдержит это всё…

Похороны проходят очень скромно. Место выделяется на самом краю новой, ещё необустроенной части кладбища. Здесь только ряды свежих могил, да выкопанные ямы. Никакого асфальта, ничего. Чистое поле. Трава и чёрные холмики…

Сырая земля, печенье, батончики, гранёный стакан, накрытый ломтём хлеба, и стаи ворон высоко в небе. Итог… Пахнет почему-то давно отцветшей сиренью…

Неподалёку играет «оркестр», состоящий из четырёх побитых жизнью и выпивкой музыкантов. Они играют нестройно и порой даже фальшиво, вразнобой дуя в свои тусклые и помятые трубы, и от этого делается ещё более печально и траурно…

От местного отделения Союза писателей приходит один сморщенный и охочий до водки доходяга. Друзей у дядюшки не находится. Оля Михайлова, Катькина мама, шепчет что-то успокоительное бабушке, да только та не слышит. Вздыхают какие-то дальние родственники, которых я отродясь не видел и кручинится тётя Таня, дядюшкина жена, прилетевшая из Питера.

Кажется, что она глубоко и по-настоящему опечалена.

— Как так можно было себя загнать, — сокрушается она. — Инфаркт! Как же так! Молодой, шестьдесят два, разве ж это возраст? Гриша-Гриша… Э-хе-хе…

— А ведь не пил же, — шепчется дальняя родня.

— Да вы что, закладывал он…

Поминки в политеховской столовой тоже выглядят скромно. Мы сидим за столом, едим кутью, какой-то суп, пирожки… Кое-как дождавшись окончания, я иду в ментовку на Красную, ту что напротив «Буревестника» и интерната.

— К капитану Шерстнёву, — сообщаю я дежурному.

Он выпытывает, что да почему, записывает и велит подождать. Ждать приходится долго почти полчаса, наконец, капитан Шерстнёв выходит, находит меня глазами и молча делает знак следовать за собой.

Мы поднимаемся на второй этаж, идём по коридору и заходим в маленький убогий кабинетик.

— Что случилось, Артём? — наконец, спрашивает он, закрыв дверь. — Присаживайся.

— Здравствуйте, Виктор Фёдорович, — киваю я. — Вы простите, что я так, с бухты-барахты.

— Ты не извиняйся, рассказывай.

Это дядя Витя, наш дворовый друг и авторитет.

— Да, я хочу с просьбой к вам обратиться.

— Серьёзно? — делает он удивлённое лицо. — Ну, давай, обращайся, раз такое дело.

— У меня дядя умер… — начинаю я.

— Да, я слышал, — кивает он. — Прими мои соболезнования. Сколько ему было?

— Шестьдесят два.

— Нестарый ещё…

— Ну, да… В заключении написали, инфаркт миокарда…

— Беда, — качает он головой. — Сердечно-сосудистые на первом месте по количеству смертей. Так что, надо смолоду за здоровьем следить. Я вот курить собираюсь бросать. Не такое это простое дело, между прочим. Ты вот молодец, что не куришь. Не надо и начинать. Как мама? Это же её брат?

— Ага… Ничего, держится… Тут вот какое дело…

— А бабушка?

— Бабушка хуже, конечно.

— Да… Горе какое…

— Виктор Фёдорович…

— Да, Артёмка. Близких тяжело терять. Чайку хочешь попить?

— Нет, спасибо. Я вот попросить хотел…

— А я себе налью, только заварил. Ты говори-говори, я тебя слушаю.

— Так вот, в заключении написано, что умер он от инфаркта, может оно, конечно, и так…

— Как это может… Если патологоанатом выдал заключение, значит так оно и есть. Это у нас истина в последней инстанции. Знаешь, сидячая работа, нервы, опять же, алкоголь…

Он минут пять разглагольствует о здоровом образе жизни.

— Дядя Витя, короче, — не выдерживая, перебиваю я, — вы помочь можете? Про здоровый образ жизни я всё знаю, поверьте. Мне бы про дядьку. У него в квартире всё перевёрнуто было и дверь не закрыта. Сам бы он не сделал ни того, ни другого.

— Это ты зря, такое часто случается. Зайдёт человек домой, а дверь запереть забудет, она и откроется сквозняком. Если собачки нет.

— Вы его не знаете, он пока дверь на все замки не закроет, не отойдёт. Очень к этому вопросу внимательным был. Это пунктик. И в квартире у него у каждой вещи своё место было, а тут полный раскардаш. Понимаете? Я думаю, его убили. Вы можете помочь разобраться?

— Что значит, убили? Ты с ума что ли сошёл? Тебе же заключение выдали! И там чётко всё написано.

— Неважно, что там написано…

— Важно, ещё как важно, — перебивает дядя Витя.

— А откуда тогда всё это безобразие взялось?

— Может, кто-то уже после его смерти вошёл? — предполагает капитан.

— Как вошёл-то? Сквозь стену что ли?

Он замолкает и внимательно на меня смотрит.

— Так, Артём, — наконец, говорит он и достаёт сигарету из белой с тонкими полосочками картонной пачки «ВТ».

Прикуривает, глубоко затягивается и выдувает несколько одинаковых, ровных колечек.

— Не кипишуй, во-первых. Я тебе помогу. Во всём внимательно разберусь. Просто я хочу тебе сказать, что люди постоянно умирают. Для тебя это трагедия, но такова жизнь. Я тебе больше скажу, ты ведь тоже умрёшь. И даже я, представь?

Эта мысль вызывает у него недоумение и он пару раз не то всхлипывает, не то всхохатывает.

— Скажи, кто занимался этим делом и я всё досконально изучу, проверю и проконтролирую. И с патологоанатомом поговорю. Я понимаю, ты сейчас на взводе, сразу после кладбища, но не беспокойся, я тебе помогу.

Я диктую. Он записывает. И на этом мы расстаёмся. Я выхожу и, честно говоря, не слишком верю в то, что дядя Витя мне поможет… Понтоваться он любит, а вот как до дела дошло…

Сука! Инфаркт! Он что из-за гаража распереживался? Пожалел, что мне отдал? Хрень это всё! По сравнению с первой жизнью у него произошло не так много изменений. Совсем немного!

Стало разнообразнее питание. Стало чуть больше общения. Блин, он же радовался, когда я приходил! На чистом спать стал. Что ещё изменилось? Ну, понятно, «жопорожец» и гараж. В прошлый раз он мне их не отдавал.

Но как эта колымага могла повлиять на сердечную деятельность? И что у него искали? Деньги? Что? Рукописи? Хоть башкой бейся, ничего не понимаю! Что я упускаю? А что-то ведь упускаю! Председательша и слесарь… Но мы их не впустили. А в той жизни?

Я иду домой, ломая голову над этой загадкой и не замечаю дядю Валю, почётного автомобилиста нашего двора.

— Артём! — кричит он из глубины гаражных рядов. — Иди сюда!

Я останавливаюсь, смотрю на него и, узнав, подхожу ближе.

— С кладбища? — спрашивает он.

— Ага…

— Всё нормально прошло?

— Да, дядя Валя, всё по уму.

— Ну и хорошо. Пусть земля ему пухом будет… Пошли, я тебе покажу чего-то.

Мы подходим к моей тачке, снова выкаченной из гаража.

— Так-то можно было бы попробовать подшаманить, — говорит Валентин, — ржавчина не сквозная, её зачистить раз плюнуть, ходовая вроде терпимая, но движок убит напрочь. Надо менять, а это… ну, в общем овчинка выделки не стоит…

— А сколько новый двигатель стоит?

— Не знаю. Ты найди его ещё. Для начала можно попробовать головку поменять, но мозго*бства столько, что даже думать не хочется.

— А вы бы могли взяться? Я бы вам заплатил если что…

— Чего⁈ Нашёлся плательщик! Я тебе за деньги что ли? Помочь просто! Тоже мне. Нет, не возьмусь, не справлюсь, работы много. Всё перебирать… Нет, давай обратно закатим и точка, забирай ключи свои.

Мы так и поступаем. А ведь жаль… Теперь, когда дядьки не стало, я бы хотел восстановить этого ушастого. Хотя бы в память о нём…

— Да что мне этот гараж, — машет рукой тётя Таня.

Она сидит у нас в гостиной, рядом мама, папа. Бабушку отвели домой, а чуть позже к ней пойдёт и мама, переночует у неё сегодня.

— Когда возможность была, я в кооператив вступила, Гриша тогда очень хотел машину завести. Ну, а сейчас ни машины, ничего. Так что пользуйтесь спокойно… Одна, как сыч всю жизнь.

— Спасибо, — кивает мама.

Я тоже благодарю.

— Да перестаньте вы, — машет она рукой. — Нин, я тут подумала, у меня ведь ни ребёнка, ни котёнка, тоже в один прекрасный день — ой! И всё, как не было ничего.

— Да тьфу-тьфу-тьфу, что ты говоришь, Таня! Тебе лет-то всего ничего.

— Я говорю, что надо мне Артёма в кооператив ввести. Как это делается, я уж и не помню. Чтоб когда помру, квартира ему досталась. Завтра переговорю с председательшей, чтоб собрание устроила, пока я здесь. Или прописать хотя бы…

— А ты сколько быть планируешь? — спрашивает отец.

— Ну, до девяти дней точно пробуду. Пока разберу всё — документы, рукописи. А там посмотрим.

Я слушаю вполуха. Квартиры, гаражи, машины… Что пошло не так? Как так могло произойти вообще…

В воскресенье мы едем на барахолку. С Катей. Пробный шар, разведка боем. На «пятьдесят первом» от Политеха минут сорок ползём до остановки, где на обширном пустыре, ограждённом сеткой, происходит действие, соответствующее названию.

Можно было поехать к цирку, это ближе к дому, но там, говорят, менты лютуют, так что едем подальше. Да здесь и народу больше, а значит и шансов тоже.

У меня на плече полотняная сумка, у Катьки тоже. План такой. Она база, я челнок. Я продаю, она прикрывает. Беру одну пару, продаю, прихожу за другой. Всего у нас трое штанов, двое больших, одни поменьше.

На самом деле, продавать — это умение, а я в этом деле был всегда пнём пень. Не моё это, честно говоря. Но и дистрибуторов подходящих я пока не вижу. Можно было бы подтянуть Миху Зайцева, но он уехал на сборы или в спортивный лагерь.

Можно попробовать через Катиного брата, он барыга, конечно, но и жук, тот ещё, срубит комиссию, мама не горюй. Надо пока просто прицениться и попробовать. А брюки получились просто атас, настоящая фирм а.

Катька у Антохи нашла пачку целлофановых пакетов. Он занимается гандболом и секция получила что-то импортное — форму, наверное, не суть. Этот прирождённый жулик снял со всей партии целлофановые упаковки.

Названий там никаких нет, но на нескольких языках написано, что содержание хлопка составляет сто процентов. И ещё куча цифр и упоминаний патентов или чего-то в этом духе. В общем, выглядит достаточно «фирменно», чтобы быть проданным за рубль. По рублю за пакет с родной сестры. Настоящий человек будущего, таких там ждут с распростёртыми объятьями…

В общем, мы выходим из автобуса и двигаем к площадке, огороженной сеткой-рабицей. Встраиваемся в поток и плывём по течению вместе с остальными пассажирами автобуса.

— Кать, за меня держись, не потеряйся.

Она кивает. Толпа вдруг застопоривается и я, пока мы стоим, притягиваю её за шею и шепчу в самое ухо:

— Сумку из рук не выпускай, следи внимательно, поняла?

Она послушно кивает и её светлые волосы разлетаются, попадают мне в рот и в нос.

— Ай!

Я чихаю. Она смеётся, закладывая непослушные пряди за ухо. Я мотаю головой и тоже смеюсь.

— Привет… — раздаётся рядом девичий голос.

Я оборачиваюсь и вижу… Вику. Блин! Ну, нахрен! Ну, почему! Ну почему надо появиться именно тогда, когда я обнимаю Катьку и шепчу ей на ушко! Неловкий момент, бляха! Ну, ладно, что теперь, не буду же я смущаться, оправдываться, отпрыгивать в сторону и всё такое. Я нет, а Катя смущается и даже краснеет, замечая, с каким недоумением Вика её рассматривает.

— Привет, — улыбаюсь я. — Знакомьтесь. Это Катя, а это Вика… о… товарищ сержант…

— Не на службе, — недовольно бросает, вырастающий за спиной дочери Хаблюк.

Сегодня он в обтягивающей брюшко рубашке «поло», в джинсах и белых кроссовках. Упакованный с ног до головы. Стиляга.

— Здравствуйте, Иван Денисович, — лучезарно улыбаюсь я, но узнать, что он ответит не успеваю, потому что людской поток начинает двигаться и нас тут же уносит вперёд, а Хаблюки остаются на обочине.

Поначалу мы проходим, осматривая товары. Здесь далеко не только фирм а, тут куча всякого барахла, старья, самошитого и всякого такого. Я замечаю тётку с тряпичной сумкой на плече. Из сумки свешивается штанина, светлая, как у нас, только ткань потоньше, как армейская «стекляшка».

Иду к ней, но меня опережает ушлый парняга с бегающими шкодливыми глазами.

— Почём отдаёшь, мать, — нагло спрашивает он. — Размерчик мой?

— Твой, — соглашается тётка. — Сто семьдесят. Франция.

— Чё за фирма?

— Пьер Карден.

— Померить можно?

— Нет.

— А как брать-то? Вон там, у будки, а? Пошли померим, куда я денусь-то? Ты глянь, там же бежать некуда!

— Нет, не пойду. Так бери.

— А за сто пятьдесят отдашь?

— Сто семьдесят.

Кент отваливает.

— Кать, иди вон там у сетки постой, неподалёку от будки, — говорю я Катюхе. — Я здесь покручусь.

Я остаюсь неподалёку от «Кардена» за сто семьдесят и слежу за теми, кто интересуется. К ней подходят, спрашивают, отходят. Через некоторое время появляется парнишка чуть выше меня. На вид чистый ботаник.

— З-здрасьте, — чуть заикается он. — П-по чём б-брюки?

— Сто семьдесят, — отвечает хозяйка штанов. — Размер твой, сто семьдесят.

— П-померять…

— Нет, так бери!

— У м-меня, ток-ка сто п… п… п-писят… — говорит парнишка.

Тётка отворачивается и начинает говорить с другим претендентом. Парнишка остаётся стоять на месте и крутить головой.

— Братуха, — подхожу я к нему. — Смотри, на мне штаны, штатовские, «Джексоны». За сто пятьдесят отдам.

— П-померять… — опять начинает он.

— Да где тут мерить? — усмехаюсь я.

— В-вон т-там все мерят…

— Да мы с тобой одинаковые. Видишь размер? Штаны вообще огонь.

— П-померять бы…

Да мать твою за ногу.

— Ну, пошли, померишь. Боишься, что хозяйство не влезет?

Мы проталкиваемся к почерневшей от времени фанерной будке. Вокруг никого нет, но за ней имеется углубление, защищённое от посторонних взглядов. Я бросаю взгляд в сторону, отыскивая Катю. Она стоит спокойно, наблюдая за мной. Хорошо.

Мы заходим за будку и я достаю из сумки «фирменный» целлофановый пакет. Вскрываю его и начинаю доставать «Джексоны».

— Да ладно-ладно, не доставай, — усмехается «ботан» безо всякого заикания. — Я верю. Верю. Так возьму. Давай.

Под ложечкой начинает неприятно ныть и сосать…

— Полторы сотни и они твои, — как ни в чём ни бывало пожимаю я плечами, понимая, что хорошенько влетел.

— Дорого, брат, — раздаётся слева от меня.

Это тот самый наглый чувак, который приценивался к «Кардену» перед «ботаном». Твою же за ногу. Опытный прожжённый и наученный жизнью доктор Айболит, попал, как последний лох!

Подходит ещё один кент в широкой водительской кепке. У него перебитый нос и кривая ухмылка через всю рожу.

— Давай штаны-то, чё замер, командир! — говорит он и подмигивает…

11. Что ты вьешься, черный ворон?

— Чего-то вы попутали, пацаны, — уверенно говорю я и начинаю убирать «Джексоны» в сумку. — Конкретно попутали.

Ботан тут же хватается за целлофановый пакет и дёргает его у меня из рук. Ага, щас прям, размечтался. Я тяну на себя. Зря что ли меня физрук хвалил? Троих, конечно, я не одолею, но и дёшево не дамся. Сейчас, главное, джинсы не отдать. Делаю рывок и целлофан выскальзывает из клешней фальшивого заики.

Я прижимаю пакет к правому боку и чуть отворачиваюсь от наседающих кидал, закрывая собой. Наглый, стоящий слева от меня, пробивает мне в плечо. Но не сильно, пока как бы только примеряясь и демонстрируя серьёзность намерений.

Он подёргивается и приплясывает, как на шарнирах. Будто блатной боксёр на понтах.

— Ты чё борзый такой, мы тебя щас завалим, нах, — доверительно сообщает он и подаётся назад, делая короткий замах.

Только я не даю ему снова ударить и сам бью ребром ладони по горлу. Мы же на тренировках не только отвлечённо броски отрабатываем, мы готовимся к самообороне вот в таких, непростых условиях, как сейчас.

Удар, впрочем, получается слабым и попадает не туда, но Наглый, тем не менее, оказывается ненадолго отброшенным от линии соприкосновения. Правда в тот же момент Заика пробивает мне в грудь. Тоже не сильно — ему и замахнуться-то как следует некогда и негде.

Эта толкотня происходит очень быстро, моментально. Но приводит пока только к тому, что все выходят из себя, страсти вспыхивают и мгновенно возрастают до максимальных значений. Страсти и обороты мотора в груди. Вж-ж-р-р! И он заводится, как сумасшедший «Феррари». Надпочечники впрыскивают адреналин, дозу за дозой, а тот заставляет сердце стучать всё скорей и скорей.

Я будто вижу схему работы двигателя. И машиниста. Это я сам, вернее, мой ид, мой зверь, мой тёмный доктор. Он загружает в реактор радиоактивные топливные стержни и выходит из тени. Циник и фаталист, повидавший кое-что плохое в жизни. Щёлк, и в голове раздаётся электрический зудящий гул — включается световой меч.

Одновременно с этим я слышу женские восклицания:

— Немедленно прекратите! Вон милиция идёт!

Это Катя, отрешённо фиксирую я. Повторно разыгрывает полицейскую карту. Чувак в кепке щерится, обнажая блестящую жёлтую фиксу. Кажется, он из них самый матёрый. В глазах у него горит злая решимость, а в руке сияет кастет.

— Убери кастет, — говорю я.

Голос становится глухим и хриплым. Кент сплёвывает мне под ноги и… замахивается. Но как-то нерешительно и неохотно даже.

— Убери-убери, — хриплю я. — А потом вы втроём повернётесь и уйдёте отсюда. И никогда сюда не вернётесь!

Не знаю, конечно, что из этого получится. Зрительного контакта нет, как было с Арканом, да и что там с ним было, хрен его знает, товарищ майор. Но, попытка, как говаривал товарищ Берия, не пытка…

Рука с кастетом медленно, медленно, очень медленно ползёт к карману а взгляд уходит куда-то за меня.

— Быстро отсюда, чтоб я вас больше не видел! — с наездом говорит кто-то сзади.

Голос кажется знакомым, деловым, с нотками обиды.

— Иначе сейчас на кичу у меня поедете!

Шакалы отступают, и я поворачиваю голову. Ну, да, он. Хаблюк. Глаза навыкате, взгляд вызывающий. В руке красные корки.

Ну вот, на этом, собственно, инцидент заканчивается. Я, Катя, Вика и Ваня против трёх шакалов. Наша взяла. Правда остаётся неясным, кого они послушались, меня или красных корок Иван Денисовича…

— Костров! — надвигается на меня Хаблюк, когда молодые разбойники теряются из виду. — Ты чё творишь? Я же тебя предупреждал уже. Я тебе нянька что ли? Чё за херня такая? Где кипиш, там ты. Я не пойму, ты смерти ищешь что ли? Ты чего вдруг таким резким стал? Прям притягиваешь неприятности. Что там у тебя? Показывай!

Он примерно моего роста, но, в отличие от меня, пошире и с упругим пузиком.

— Давай, покажи, говорю, может, мне надо.

— Так вот, на мне смотрите, — пожимаю я плечами. — «Джексоны». Америка.

— Ну-ка повернись… Ви-и-к, ты такие хотела?

— Почти… — задумчиво говорит Вика, внимательно осматривая мою задницу.

Внимательно и придирчиво. Изучает.

— Сколько? — глядя исподлобья, спрашивает Хаблюк.

— Сто пятьдесят… — неохотно отвечаю я.

Блин, ситуация честно говоря, так себе. Стрёмная ситуация. Продавать палёные джинсы менту, да ещё и для девушки, на которую имеешь виды… И вообще… Ладно бы я теорему Ферма доказал или премию Ленинского комсомола получил, а то спекулирую на барахолке. Позорище, в общем.

— А ты крутишься, да? — не то спрашивает, не то утверждает Хаблюк. — Никогда бы не подумал. Вроде такой домашний с виду, мухи не обидишь… Ну-ну, может, не такой ты и бестолковый, как я думал.

Что⁈ Я улыбаюсь. Не потому, что получаю удовольствие от похвалы, а потому, что мне смешно. Ха, если бы я сообщил, что доказал эту самую теорему, он бы точно махнул на меня рукой и поставил жирный крест, как на бесперспективном и малоинтересном чуваке. Похерил бы и забыл. А деловая хватка, похоже, вызывает у него уважение.

— И со шпаной сцепился, не побоялся. Один против всех. Интересный ты кент… Вика, ну чё⁈ Мы целый день здесь торчать будем?

— Да, пап, хорошие. Но без примерки как я скажу…

— Бери домой, — предлагаю я. — Примеришь, посмотришь, удобно ли в них. А потом уже решишь, брать или нет.

Думаю, мой размер ей будет как раз. Она же с меня ростом, это Катька поминиатюрнее, а Вика кровь с молоком. Молодая антилопа.

— Что, — удивляется она, — просто так отдашь?

— Смеёшься? — пожимаю я плечами. — Конечно. Думаешь я вам не доверяю?

Она бросает быстрый взгляд на батю, и мне почему-то кажется, что означает он, что не стоит быть слишком доверчивым с этим вечно недовольным человечком. Блин… Ловлю себя на мысли, что в этот момент без формы он похож на Карлсона, не получившего варенье.

— Молодец, — говорит отец Вики таким тоном, как если бы он спрашивал, мол, может тебя ещё в зад поцеловать?

Говорит и резко выдёргивает пакет из моей руки.

На следующий день ко мне приходит Катя дошивать оставшиеся три пары. На самом деле, не три, а ещё фиг знает сколько. Нужно сшить ещё нам с ней по паре без этикеток, и мамам. Тоже без «фирменной» фурнитуры.

— Надо в Москву ехать, — говорю я. — Пока ты туда с концами не умотала, выкупить у того парняги, Артура, фурнитуру.

— Так мы это ещё не продали, — удивляется Катя.

— Считай, двое уже продали. Интерес есть, однозначно. Вика бы на всякую хрень не клюнула…

Вчера мне удалось загнать одни джины без примерки и за полную стоимость. Похожий на студента-старшекурсника парень долго крутился вокруг, рассматривая мои «бананы» и остался чрезвычайно довольным. Легко отстегнул сто пятьдесят и радостный унёсся прочь. Возможно, заработал в стройотряде…

— Вика? — переспрашивает Катя. — А… Ну, она ещё и не купила, пока только домой унесла. Не звонила она, кстати?

— Нет пока…

— Это ты из-за неё… с тем громилой?..

— Ну, типа… — признаюсь я.

Как догадалась-то?

— Понятно… — хмыкает она и, закалов чёлку, склоняется над разложенной тканью. — А если Вика твоя придёт прямо сейчас, а мы тут шьём да кроим? Как думаешь, она сообразит, что это не Америка, а всего лишь твоя комната?

— Если вдруг нагрянет, мы быстро всё уберём и…

— Да как? Поперепутаем всё. Да и не получится быстро.

По всей комнате лежат куски ткани, вырезанные детали, выкройки, линейки, стоит машинка.

— Ну тогда не поведём её сюда, в гостиной примем.

— При-мешь. Мне-то не нужно вроде…

— Кать, ты чего злишься?

— Я⁈ — удивляется она. — Я — нет, на что бы мне злиться? Разве что вот на эту юбку…

Она встаёт на колени, пропускает руку между ног, ловит подол юбки и, протащив вперёд, заталкивает за пояс. Длинная и неудобная для ползанья по полу юбка тут же превращается в шорты.

— Кать.

— А?

— А ты красотка.

Она удивлённо поднимает голову и заметив мою улыбку, хмыкает, качнув головой.

— Оценил.

— Ага.

Раздаётся звонок.

— Пришла, — кивает Катя и склоняется над своими выкройками.

Я выхожу, прикрываю дверь в свою комнату и спешу в прихожую. Точно, это Вика. Вау! На голове что-то такое хаотично-пышное, футболка заправлена в короткую джинсовую юбку и подчёркивает осиную талию.

— Привет, — улыбаюсь я.

— Ты один? — кивает она.

— Заходи, пожалуйста. Давай вот сюда.

Она скидывает босоножки, скользнув взглядом по стоящим здесь же Катькиным балеткам и проходит в гостиную. В руке держит пакет, судя по всему, с «Джексонами».

— Будешь, что-нибудь? — спрашиваю я. — Чай, кофе, лимонад…

— Не, — качает она головой. — Я штаны принесла.

— Не понравились?

— Да нет, понравились. Я как раз такие хочу. Они классные, просто чуток велики. Если бы размер поменьше…

— Меньше есть, но, боюсь, они будут маловаты. А можешь примерить? Я хочу посмотреть, насколько они большие. Ткань ведь ещё подсесть может после стирки.

— Да я уж тоже подумала…

— Ну, давай, надевай.

— А зеркало есть большое? — спрашивает она.

— Есть в спальне у родителей.

— Хорошо.

Вика достаёт джинсы из пакета и с улыбкой смотрит на меня.

— Здесь? — немного насмешливо спрашивает она. Ты наблюдать что ли будешь?

— А… ой, — усмехаюсь я. — Ну, я бы понаблюдал, вообще-то. Но если ты против, пошли в примерочную.

— Да, давай лучше в примерочную.

Я завожу её в спальню. Она входит, останавливается перед шкафом, в створки которого встроены зеркала, и неловко оглядывается. Или мне только кажется, что неловко, ведь Вика та ещё артистка.

Но обстановка действительно немного двусмысленная — спальня, кровать, мы одни в квартире, по крайней мере она так думает, примерка, оголение чресл… Есть в этом что-то такое, интимное и вызывающее лёгкое волнение…

— Ну, ладно, — говорю я. — Приступай, а я пока маленькие принесу.

— Давай, — кивает она. — Только не входи, пока я не скажу.

— Искушение.

— Чего? — хмурится она.

— Ладно, говорю, так и быть, подожду твоего звукового сигнала. Ничего не бойся, раздевайся смело.

— Полностью, да? — усмехается она.

— Конечно, Вика, а я пока «Токайского» принесу.

— Иди уже, давай…

Я выхожу из спальни и плотно прикрываю дверь. Потом ныряю в свою комнату и тоже дверь закрываю. Катя на полу вырезает деталь.

— Ушла? — спрашивает она. — Надо, чтобы ты придержал, боюсь скривить…

— Тс-с-с! — прижимаю я палец к губам. — Не ушла ещё. Нужен маленький размер.

— На её жопу не налезут, — качает головой Катька. — Они мне впору, а я-то поменьше, чем она.

— Ну, попробуем. Не налезут, значит не налезут. Возьмёт большие. Где они?

— Да, вон, на стуле, ты же сам переложил.

— А, точно…

Я подхожу к стулу и вдруг…

— Артём, я вот подумала…

Дверь распахивается и на пороге появляется Вика в «Джексонах». Немая сцена. Голоногая Катя на полу, лоскуты, швейная машина и я с джинсами в руках. Класс.

— Ага, — говорю я. — Чего подумала? Это Катя, кстати, вы знакомы уже.

Та-да-да-да-дам, как сказал бы Бетховен. Так судьба стучится в двери.

— Привет, — бросает Катя и снова склоняется над парусиной.

— Офонареть! — выдаёт Вика, рассматривая рабочий интерьер моей комнаты. — Вот это да! Вы сами что ли?

Ну, боюсь, отрицать уже бессмысленно.

— Ага, — киваю я. — Катя, собственно.

— Офонареть! — повторяет Вика и проходит в комнату.

Она с интересом разглядывает мою «пещеру» и следы нашей с Катькой трудовой деятельности.

— Да у вас тут настоящая фабрика. А можно мне с вами?

— С нами? — удивляюсь я.

— Ну, да, возьмите меня в вашу фирму.

— Директором?

— Да ладно тебе! У меня знаешь, сколько идей в голове?

— А ты шить умеешь? — спрашивает Катя и поднимается с пола.

Заткнутый за пояс подол юбки выскальзывает и падает вниз, скрывая от глаз стройные ноги.

— Нет, шить не умею.

— А продавать? — спрашиваю я.

— Продавать? — хмурится она.

— Ну, у тебя много подружек модниц. Ты танцами занимаешься, бываешь в разных местах. Если будешь продавать им, сможешь нормально заработать.

— А у вас много?

— Нет пока, — пожимаю я плечами. — Но мы нарастим производство.

— Да? — поднимает брови Катя, но никаких замечаний на этот счёт не выдаёт.

— А сколько?

— Рублей двадцать, установим тебе премию. Пять пар — соточка. Неплохо же?. А вот эти, которые на тебе, можешь получить за полцены. Будешь ходячей рекламой. Как тебе такой вариант?

Вика задумывается.

— А они нормально сидят? Не сильно большие?

Катя подходит к ней и взявшись за пояс чуть поддёргивает брюки вверх, быстрыми движениями проводит по бёдрам, оправляя ткань, присаживается и чуть подгибает длину.

— На твою фигуру — то что надо, — говорит она. — Нужно просто ремень вставить или платок продеть. Могу длину чуть убрать, если ты не хочешь подворачивать. А так отлично. Пояс только подтянуть и всё. Тём, есть у тебя ремень? Дай Вике, чтобы она посмотрела. А маленькие будут некрасиво обтягивать вот здесь.

Катя хлопает себя по бокам ниже талии.

— Будет казаться, что тут многовато. Примерь, те что поменьше и поймёшь, о чём я говорю.

Всё так и оказывается. Глаз у Катьки, как алмаз. В общем, наше предприятие увеличивается, неожиданно получая отдел сбыта.

— А Катя… — тихонько спрашивает Вика, когда я её провожаю до двери. — Вы дружите?

— Дружим, — усмехаюсь я. — Как друзья. А девушки у меня нет, если ты об этом.

— Понятно, — кивает она. — Ну, ладно, пока. Заходи в гости как-нибудь.

— Думаешь, стоило её привлекать к нашему делу? — спрашивает Катя, после того, как Вика уходит.

— Ну, продажи, в любом случае, нужно делать, а с этим она точно справится. Всю жизнь в школе что-то продаёт. А двадцатка, мне кажется очень хорошая цена, учитывая, что в странах с развитой рыночной экономикой продавец зарабатывает намного больше производителя.

— Хорошо, что у нас экономика не развитая, — улыбается она. — А не разболтает она, где шьются американские «Джексоны»?

— Слушай, сейчас она, по крайней мере будет заинтересована в том, чтобы об этом никто не узнал. Иначе получится, что она носит палёный шмот.

— Не шмот, а шмотки. Ладно. Надо работать.

— Кать, держи, — я отдаю ей деньги, полученные от Вики. — Как раз тут твоя доля. Я с тобой не посоветовался по поводу «демонстрационного» экземпляра со скидкой. Так что это будет за мой счёт, а тут как раз твоя половина от полной стоимости.

— Нет, я с тобой согласна, хорошая мысль. В любом случае, ты начальник, как скажешь так и будет.

Она улыбается.

— Только не совсем понятно, что ты продавать собираешься, у нас всего-то несколько брюк.

— А мы ещё сошьём. Брезент отец обещал достать. Кроить я могу по лекалам, а ты как Анка-пулемётчица будешь строчить до потери пульса. До твоего отъезда надо штук десять хотя бы изготовить.

— Строчить я могу, а фурнитура-то?

— А за фурнитурой съездим.

— Куда? — удивляется Катя.

— В Москву. Давай? Сгоняем вдвоём. Туда и обратно. Утром улетим, а следующим утром вернёмся.

— А родителям что скажем?

— Скажем, что в поход идём с ночёвкой, — говорю я первое, что приходит в голову. — У нас ребята собираются. На рыбалку, вернее.

— Можно попробовать, — задумчиво кивает Катя и расплывается в улыбке. — Прилетим в столицу с рюкзаками, удочками и в резиновых сапогах. А что, классная идея. Надо только червей заранее накопать.

На девять дней тётя Таня предлагает мне забрать дядькины рукописи и сразу из столовой я иду к ней. Мы двигаем пешком по «50 лет…» практически молча. Идём, почти не разговаривая и думая каждый о своём. Не доходя до главпочтамта, сразу за остановкой, там где в будущем будет «Красное и Белое», сворачиваем направо, во двор.

Лужа подсохла, но всё равно занимает почти весь проезд, будто её питает подземный источник. Впереди гаражи, а справа трансформаторная будка. Я подаю Тане руку, помогая пройти вдоль лужи, и добираюсь уже до противоположного края, когда из-за будки выскальзывает человек и начинает удаляться от нас вдоль гаражей по направлению к дядюшкиному дому.

Там постоянно кто-то шныряет, так что я поначалу не обращаю на него никакого внимания, да только… Как только мы оказываемся у того места, откуда он вынырнул, со стороны будки раздаётся протяжный стон. Даже не стон, не знаю, а вопль, тоскливый и жалобный.

Человек, идущий впереди нас, оглядывается и… я его узнаю. Блин! Это же тот самый «слесарь-сантехник», что пытался проникнуть к дядьке в квартиру. Чего он здесь кружит? Впереди появляется несколько человек, шагающих навстречу. Сантехник втягивает голову в плечи и ускоряет шаг.

В этот момент стон повторяется, и я останавливаюсь.

— Не ходи, — сжимает мою руку тётя Таня. — Там вечно забулдыги отираются, алкаши, рвань.

— Ладно, тётя Таня, я просто гляну и всё. Туда и назад…

Я выпускаю её руку, вступаю на тропинку, ведущую за будку, туда где отвоевал батины кроссы, и сразу замечаю человека. Очень бледный седой бородатый дядька лежит на траве и держится за живот. Руки у него красные от крови, а из живота торчит рукоятка ножа…

12. Я снова доктор

Охренеть!

Я, конечно, такое видел и не раз. Но это было в будущем, а тут идиллическое и полное нежных воспоминаний прошлое.

— Таня! — ору я. — Быстро на остановку! Вызывай скорую! Ножевое в живот! Твою мать! И артерия! Бегом!

— Что ты…

— Бегом, Таня!

Хер его знает, артерия или вена, а может, и то, и другое… Сразу из-за травы и видно не было — штанина мокрая и тёмная от крови. Глаза у мужика закрыты и стонов он больше не издаёт. Я быстро опускаюсь, присаживаясь над телом. Просовываю пальцы в разрез на брюках и резко тяну в стороны, разрывая ткань. Мокрая, рвётся плохо, но ножа и ножниц у меня нет.

Бляха, херово. Из бедра течёт. Не фонтан, пульсация слабая, но кровь алая. Живая вода, покидающая тело и уносящая жизненные силы. Действительно, артерия. На живот сейчас времени нет, да и что там сделаешь? Кровотечение несильное, нож, в любом случае, вытаскивать нельзя.

А здесь рана глубокая и кровушка уходит быстро. Не гейзер, конечно, да только неизвестно, сколько уже ушло в сырую землю. Штанина почти вся намокла и вторая частично. Глазом моргнуть не успеешь и всё. Больше двух минут с такой раной не живут. Литра полтора уже точно вытекло, может больше…

Бляха, силы есть, конечно, но… Не раздумывая, жму кулаком на бедерную артерию чуть ниже паха. С первого раза не попадаю, немного перемещаю кулак и… да, хорошо… Молодец, Тёма, опыт не пропьёшь, как говорится….

Наваливаюсь всей тяжестью, но долго так не простою, хрен знает, сколько скорую ждать… Перекидываю ногу и, убрав кулак, быстро жму в это же самое место коленом. Хорошо… Лады. Так… Сейчас во мне почти нет десятиклассника Артёма Кострова, всем заправляет кое-что повидавший доктор.

Я чуть подаюсь вперёд, осматриваю нож. Весь в крови, ручка наборная, из цветных пластин оргстекла. Одной рукой дед бережно придерживает рану, зажимая рукоятку между пальцев. Вторая покоится рядом. Соображает… На руке из-под тёмных кровавых пятен просвечивает синее заходящее солнце с редкими лучами. А над ним выбито слово из шести букв. Боцман.

Наверное, кликуха. Я протягиваю руку к шее этого Боцмана и нащупываю пульс. Слабый, но есть. Лицо у него тёмное, обветренное с глубокими складками. Нос, изъеденный рытвинами, напоминает грушу. Борода редкая, всклокоченная.

И кто же ты такой, Боцман? Куда шёл? К дяде Грише? Шёл, а тебя здесь подкараулил слесарь-сантехник? Если предположить, что именно Слесарь перевернул дядькину квартиру вверх дном, то, значит не нашёл, что искал, раз продолжает бродить здесь, рядом с его домом.

То есть, он мог торчать тут, ожидая, что кто-то придёт. Тот, кто знает, где находится нужная ему вещь. Ждал, ждал и дождался. Появился Боцман. Допустим, Слесарь задал ему свои вопросы, а он ответил. Либо он сообщил необходимую информацию и за дальнейшей ненадобностью было отправлен в расход, либо не сообщил и тоже был отправлен в расход… Оба варианта возможны…

Доносится приближающийся звук сирены, но подъезжает не скорая помощь, а милиция.

— Э! — раздаётся у меня за спиной. — А ну-ка руки!

Я оборачиваюсь и вижу уже практически родных лейтенанта и сержанта.

— Костров, твою мать! — с наездом восклицает Хаблюк. — Ты чё в каждой бочке затычка что ли? Ты зачем на него залез? Это ты его уделал? Слезай быстро!

Они обходят меня и осматривают место преступления.

— Подозреваемый выскочил отсюда пару минут назад, — говорю я и пошёл мимо гаражей в сторону улицы Васильева. Среднего роста, худощавый, впалые щёки, усы, волосы волнистые недлинные… шатен…

— Чё ты несёшь? Слезай с мужика, тебе говорю!

— Куда слезать-то? Я артерию держу. У него большая кровопотеря. Не видите что ли?

В это время снова раздаётся звук сирен. На этот раз приезжает скорая помощь и ещё милиция. Опера, наверное, не знаю. Врач скорой, опытный дядька лет сорока, сразу оценивает ситуацию.

— Молодец, парень, — бросает он. — Если он выживет, только благодаря тебе. Макарыч, быстро жгут. А ты не отпускай, не отпускай пока! Кровь какая была?

— Алая, — отвечаю я, — когда подбежал, пульсация была слабой, думаю, литра полтора точно потерял. Я там шёл, услышал крик, подскочил, а он уже без сознания. Пульс слабый, но есть.

Коллеги работают отлично, молодцы ребята. Слаженно, чётко и грамотно. Пока они возятся со жгутом, я повторяю описание Слесаря. Хаблюка с лейтёхой отправляют проскочить по дворам.

Я поднимаюсь. Мои парусиновые джины перепачканы кровью. Руки тоже в крови… Боцмана грузят на носилки. Появляется тётя Таня.

— Так, гражданка, вы там пока постойте! — командует ей мент и поворачивается ко мне. — Давай, рассказывай, что и как было. Все детали, все подробности.

Я рассказываю. Моя милиция меня бережёт, поэтому выдаю всё как есть. Упоминаю и дядю Гришу. Ещё раз подробно описываю Слесаря, сообщаю при каких обстоятельствах его видел. Говорю и о том, что к дяде Грише он приходил в компании с председателем жилищного кооператива, может, она знает, где можно найти этого специалиста по канализации…

Старший лейтенант всё подробно записывает.

— Если понадобишься, мы тебя вызовем вместе с родителями.

Он никак не комментирует ни мои показания, ни мои действия. Просто кивает и идёт беседовать с тётей Таней.

— Ты прямо герой, — удивлённо качает она головой, когда нас отпускают. — Не растерялся, всё сделал, как надо. А я бы рот разинула и стояла, не зная куда деться и что предпринять… Я слышала бригада с неотложки хвалила тебя. Молодец, Артёмка. Нужно тебе, наверное, в медицинский поступать. Ты решил уже, куда пойдёшь после школы?

— Нет, пока не решил, — мотаю я головой.

Мы идём к дому, а навстречу нам летит жёлтый «козлик». Поравнявшись с нами, «уазик» резко останавливается и Хаблюк, задрав брови, рассматривает нас с недовольным видом.

— Не нашли, Иван Денисович? — спрашиваю я.

— Не нашли, — с вызовом бросает он и, чуть качнув головой, выжимает газ.

— Странный какой-то милиционер, — пожимает плечами тётя Таня и мы двигаем дальше.

Заходим в подъезд и поднимаемся на пятый этаж. В квартире уже всё не так, как было при дядьке. Таня, по всему видать, любит порядок. Окна вымыты, шторы выстираны, пахнет свежестью.

Я первым делом иду в ванную и тщательно мою руки. Прошу у Тани тряпку и замываю кровь на брюках, но куда там. Наверное и не отстираются уже… Хана моим «Джексонам»…

— Татьяна Евгеньевна, — начинаю я.

— Чего так официально? «Тётя Таня» звучит гораздо лучше.

— Хорошо, — киваю я, — Тёть Тань, ничего необычного не нашли, что могли бы здесь искать злоумышленники?

— Нет, — разводит она руками. — Только ненужное барахло. Вон видал сколько сумок? Не знаю, что с ними делать. И выбрасывать вроде жалко, и не могу придумать, кому отдать. Там одежда есть вообще новая, и дребедень всякая. Рукописи вот…

Она подаёт мне две хозяйственные сумки, забитые бумагами.

— Посмотри, может там есть что стоящее. Гриша ведь хотел, чтобы ты по его стопам пошёл.

— Это вряд ли, — заглядываю я в сумки. — Бесталанный я. М-да… Столько трудов… Надо будет издать попробовать.

Она только рукой машет.

— Знаешь же, что не напечатают, даже и посмертно. Он ведь со всеми, с кем только можно переругался вусмерть. Ты вообще единственный на всём белом сете, с кем он ещё разговаривал. Там народ в пот бросает от одного его имени, так что публикаций не будет, это уж точно. На все сто процентов.

— Посмотрим, вдруг со временем что-то изменится.

— Ага, — кивает она, — изменится. Когда рак на горе свиснет.

Я беру две тяжёлые сумки и ухожу. Иду не по Ноградской, а мимо Электро-механического завода, чтобы в таком виде народ не пугать. У стоматологии ныряю во двор и двигаю мимо гаражей на Весеннюю.

Блин… Сантехник не выходит из головы. Мент, мне кажется, вообще не обратил внимания на мои слова, касательно того, что я уже видел предполагаемого убийцу. Надо снова к Вите идти, он конечно понтовитый пижон, но, думаю, такими-то делами шутить не станет.

Постепенно от Вити и от дяди Гриши мысли перескакивают на моё нынешнее положение, на новую жизнь, так похожую и так непохожую на то, что хранят мои воспоминания.

Безусловно я кайфую, вдыхая аромат эпохи своей юности. Здесь и воздух слаще, и вкусы ярче, и чувства глубже. Да только вот… есть один нюансик. Как говорится, не стоит путать туризм и постоянное место жительства. Поначалу я был восторженным и обалдевшим от счастья и кайфа туристом, а теперь превращаюсь в местного жителя. Оседаю, заново прорастаю в действительность и становлюсь частью исторического ландшафта.

А это значит, что пора мне уже начинать чего-то хотеть — не удовлетворения физиологических потребностей, не сна, вкусной еды и физической любви, а чего-то большого и светлого.

Я, конечно, занимаюсь развитием, внося посильный вклад в улучшение собственного будущего, расту физически и интеллектуально, но для чего? Для того, чтобы сделать Тёмного Доктора, сидящего внутри меня более удачливым и немного более счастливым?

Но я не желаю снова становиться Тёмным Доктором. Вообще не хочу. А почти всё, что я сейчас делаю, делается для удовлетворения именно этой сущности. И саморазвитие, и зашибание деньги, и вынашивание планов мести Алику, и даже завоевание сердца прекрасной Виктории происходят по повелению и для удовлетворения той части меня, которую я уже привык называть Тёмным Доктором.

Я выхожу из двора, перехожу дорогу и оказываюсь на бульваре, на серединке. И тут же слышу, как меня окликают.

— Костёр!

Блин, ну почему надо тусоваться именно здесь! Я ведь уже пришёл, уже почти дома.

— Костёр! — кричит Наташка Луткова из параллельного класса. — Иди к нам!

На лавочке сидят девчонки, а перед ними красуются, распускают хвосты пацаны. Цепень и Вика тоже здесь. Если бы не она, я бы просто прошёл мимо. Эта группка… не сказать, что они мажоры, но такие, типа самые крутые. Сильные спортивные парни, красивые спортивные девушки. Самый топчик, в общем.

— Здорово, народ, — усмехаюсь я.

— О, народ! — смеётся Луткова. — Народ и партия едины!

Они все ржут, весёлые, в хорошем настроении.

— У тебя что со штанами-то? Мы хотели тебя в «Солдатское» позвать.

— Бандитская пуля, — усмехаюсь я. — И, к сожалению, некогда мне с золотой молодёжью жизнь прожигать.

— Да у него денег нет, — усмехается Цеп.

Усмехается-то он усмехается, да только во взгляде его нет ничего усмехающегося. Во взгляде у него курится злобный вулкан, способный в любую секунду начать извержение.

— Погоди-ка, — вступает Цеповский прихвостень и подпевала, Валерка Панкратов. — Вика, у него чё, такие же штаны, как у тебя? Ну, ты неслабо их уделал, в натуре. Сто семьдесят рубликов коту под хвост.

О, Вика, я смотрю, предпринимательскую жилку имеет — и от меня скидку получила, да ещё и сверху накручивает. Воистину, ласковое теля двух маток сосёт.

— Да он просто не рассчитал, — ржёт Цеп. — Первая менструация случилась совершенно внезапно. Сумки с макулатурой поднял, а оно как потекло! Да, Костёрыч?

Все хохочут и, что самое неприятное, Вика тоже. Ну, ладно, моя непостоянная и ветренная подруга, всё равно не уйдёшь, всё равно попадёшь в мои объятья. Впрочем, говорить себе можно, что угодно, да только вот такое её поведение…

Блин, мы ведь с ней в общем деле, отношения наши стали из-за этого более тесными, а она смеётся над тупой шуткой? Капец! Надо сказать, это крайне неприятно. Не то чтобы что-то ёкало, замирало или стонало, но типа, как железом по стеклу… Хочется плечами передёрнуть.

— А ты остряк, — хмыкаю я, не подавая вида, что меня это задевает и вообще не глядя на Вику. — Но только палку-то не перегибай…

— А-ха-ха… — со смехом перебивает Цеп. — Это ты палку не перегибай! Кто-то палку кидает, а ты перегибаешь, в натуре, как шею гусаку! А-ха-ха! Туда-сюда-обратно!

— А то, — продолжаю я, — мне придётся во всеуслышанье рассказать о твоих пагубных пристрастиях.

Я улыбаюсь, потому что знаю, меня сейчас обязательно попросят поведать, что это за пристрастия.

— Чё-ё-ё⁈ — надменно тянет Цеп. — Ты берега что ли попутал⁈

— Расскажи! — требует Луткова и остальные подхватывают. — Что за пристрастия у Цепа?

— Нет, чуваки, — смеюсь я, — И чувихи тоже. Не могу, это слишком уж личная информация. Слишком чувствительная и слишком деликатная.

— Колись! — требует Вика.

— Ты чё, в натуре⁈ — свирепеет Цеп, наступая на меня.

— Пока ещё ничего, — с независимым видом пожимаю я плечами. — Не переживай, я никому не скажу, что тебя с недавних пор, после того, как вскрылись некоторые подробности, пацаны начали называть калоедом. Хотя… ты не смущайся, у всех свои особенности. Главное только, чтобы это никому не мешало.

Словечко-то смешное и все начинают хохотать в голос. Даже я посмеиваюсь. А вот Цепень не смеётся. Ему почему-то несмешно. Похоже, отсутствует чувство юмора. Напрочь отсутствует.

Он дёргается вперёд, глаза наливаются кровью, и в них появляется отчаянная решимость.

— Нет! — сквозь смех восклицает Вика. — Не вздумай! Ты понял? Не смей!

— Ах-ха-ха! Калоед!

Я уже начинаю готовиться к неминуемой взбучке, но Цепень вдруг отменяет атаку. Послушный пёсик. Молодец.

— Ладно, ребят, — киваю я. — Мне пора. Вы, главное, никому не говорите. А то неудобно получится. Ну, и мороженым особо не увлекайтесь. Алику, кстати, шоколадное купите.

Все угорают, а Алик злобно скрежещет зубами, и от этого все начинают угорать ещё сильнее.

Придя домой, я заношу рукописи быстро переодеваюсь, засыпаю штаны порошком и заливаю водой, а потом опять ухожу. Бегу я к дяде Вите, нашему дворовому кумиру.

— А ты уверен? — усмехается капитан Шерстнёв, он же дядя Витя. — Судя по описанию, внешность типичная, часто встречающаяся. Так что ты вполне мог обознаться.

— Обознаться⁈ — восклицаю я. — Виктор Фёдорович, я же на него вот так, как на вас сейчас смотрел! Я говорю, его председательша привела и сказала, что он слесарь-сантехник. Только он на сантехника вообще не похож.

— А это ещё что значит? — удивляется дядя Витя. — У сантехников какая-то особая внешность что ли бывает?

Я сижу на стуле, а он — на краешке своего рабочего стола. Он наклоняется вперёд, немного нависая надо мной.

— Да не из работяг он, — машу я головой. — Фраер, понимаете?

— Фраер? — хмыкает капитан. — А ты, я вижу, действительно грамотный, слова специальные знаешь. Ладно, смотри, я тебе сейчас покажу несколько человек, подходящих под твоё описание.

Он поднимается, обходит стол, выдвигает ящик и вытаскивает из него бумажную папку. Усаживается и, развязав тесёмочки извлекает несколько фотографий.

— Глянь, только внимательно, нет твоего клиента среди этих людей?

Он раскладывает передо мной фотокарточки. Действительно, лица у всех этих людей однотипные, и, более того, чем-то они напоминают моего сантехника.

— Не нашёл? — интересуется дядя Витя.

— Нет, его здесь нет, — отвечаю я. — Хотя общее сходство, безусловно имеется, вы правы. Но у нас же есть председательша! Она не просто его видела, она с ним ходила по квартирам, значит знает, откуда он пришёл, понимаете? Надо её обязательно допросить!

— Допросим, не переживай. Ты ведь всё это сообщил моим коллегам, так?

— Так, только они, коллеги ваши, как-то незаинтересованно меня слушали. Им вообще всё по барабану, походу. А этот слесарь-сантехник может пролить свет не только на сегодняшнее преступление, но и на внезапную кончину дядюшки, я уверен.

— Тихо-тихо-тихо, — говорит дядя Витя и поднимает руку. — Тихо, Артём. Ты парень молодой, фантазия буйная и, я тебе так скажу, ты бы, наверное хорошие детективы писал. Да только к настоящей сыскной работе это не имеет никакого отношения. Если дать волю своим мыслишкам, такого насочиняешь, что все охренеют. Поэтому хорошо, что мы работаем с голыми фактами, а не с легендами, притчами и сказками. Улавливаешь мою мысль?

— Улавливаю, — хмуро отвечаю я.

— Вот и отлично. Отлично! Ты всё рассказал и молодец. Остальное — наша забота. Наша служба и опасна и трудна, ты в курсе? И на первый взгляд, как будто не видна. Как будто! Но на самом деле мы трудимся не покладая рук. Поэтому иди домой и отдыхай, а как что-то появится, я тебе сразу дам знать.

— Ладно, — вздыхаю я. — Хорошо. Спасибо, Виктор Фёдорович.

— Не за что пока. Поблагодаришь, когда найдём твоего слесаря…

— Нужно в жэке посмотреть…

— Тебе отлично даётся роль начальника!

— А этот, потерпевший… Он как там? Как думаете, пропустят меня к нему?

— Артём, ну ё-моё!

Блин, хоть самостоятельно ищи. Если Сантехник постоянно крутится у дядькиного дома, возможно хочет снова попасть в квартиру… Да только там же уже всё, Таня залежи полезных ископаемых полностью перетряхнула… И чего ему там надо? Будто мёдом намазано…

Я шагаю в сторону дома, снова и снова складывая пазл в голове. Выходит не слишком хорошо, но я стараюсь. Надо было… Я резко останавливаюсь. Да, надо было не на Витю время тратить, а самому всё делать. Развернувшись на сто восемьдесят градусов, я быстро иду в обратную сторону.

Какого хрена! Поеду к этому Боцману и сам всё разузнаю. По крайней мере, попробую проникнуть к нему прямо сейчас, не дожидаясь, когда там появятся менты. Если вообще соизволят.

Иду к «Кристаллу» и полчаса торчу на остановке. Наконец, приходит автобус и ещё минут двадцать я еду до облбольницы. Здесь я работал, хоть и недолго, но достаточно, чтобы изучить все ходы и выходы в хирургии.

Захожу в санпропускник и справляюсь о пациенте с ножевым. Фамилии не знаю и сочиняю, что прохожу практику в областной газете. Якобы мне нужно написать материал о раскрытии преступления. Медсестра лет сорока отроду идёт мне навстречу и рассказывает, что чувака недавно прооперировали.

Имя его неизвестно, состояние неважнецкое, но доктор сказал, что выкарабкается. Милиция к нему пока не приходила. Да и какая милиция, он ещё в реанимации. Если всё будет нормально, завтра переведут в общую палату.

Я благодарю словоохотливую медсестру и ухожу. Выйдя из санпропускника иду ко входу в отделение, поднимаюсь на третий этаж и заглядываю за стеклянную дверь. Медсестры на посту нет. Я делаю несколько шагов по длиннющему коридору и толкаю дверь слева от себя. Открыто.

Надо же сколько лет прошло, так сказать, а ничего не изменилось. Это сестринская и сейчас здесь никого быть не должно. Так и есть. Людей нет, а халаты есть. Я натягиваю халат и чепец и выскальзываю в коридор. Тут по-прежнему пусто.

Отлично, не пришлось выжидать. Уверенным шагом прохожу через отделение, выхожу на другую лестницу и спускаюсь на этаж ниже, к операционным. Здесь тоже пусто, никого. Судя по всему идёт операция. Точно! Распахивается дверь и из неё выскакивает медсестра. Не глядя по сторонам она чуть ли не бегом несётся в сторону отделения. Я двигаю дальше в реанимационное… Так, тут лучше никому на глаза не попадаться… К Боцману, я не попаду, но, по крайней мере осмотрюсь…

Прохожу вглубь… В моё время здесь были боксы… а теперь. Я останавливаюсь, соображая, куда двинуть, и в этот момент впереди, дальше по коридору, открывается дверь и из неё выходит врач. Он в полном облачении, хирург, наверное.

Не хватало, чтобы он спросил, кого я ищу. Чтобы не привлекать внимания, я быстрой, целеустремлённой походкой, направляюсь ему навстречу. Смотрю перед собой, на хирурга не реагирую, метусь по своему врачебному и совершенно неотложному делу…

Пять, четыре, три, два, один… мы встречаемся и… и невольно обмениваемся взглядами. Я смотрю на него, а он на меня. Доля секунды. Раз, и каждый из нас идёт дальше. Но только… Только… я резко останавливаюсь, как вкопанный, буквально столбенею! Потому что это никакой не хирург! Это тот самый сантехник! Охренеть!

13. Так судьба стучится в двери

Я резко оборачиваюсь, а Сантехник в белом халате продолжает движение. Идёт как шёл, быстро, но ровно и размерено, безо всяких проявлений нервозности. Как ни в чём не бывало. Решение приходит моментально. Конечно! Моё тайное оружие!

Меч джедая! Никакого электрического гула в голове нет, зато он идёт от ламп дневного света, разбросанных по всему потолку. Зрительного контакта тоже нет. Но его и в прошлый раз не было, на барахолке. Правда, были красные корки и резкий голос Хаблюка. Так что…

— Стоять! — восклицаю я.

Но объект моего воздействия продолжает двигаться, никак не реагируя на команду.

— Остановись! — я вкладываю в свой возглас всю волю и страсть.

Хрен там. Ноль повдоль. Как шёл так и идёт. Вот сука. Не работает мой гипноз. Похоже, это вид сержанта Хаблюка является ключевым для выполнения внушений… А тот, самый первый раз, с Арканом?

Ладно, потом как-нибудь разберёмся сейчас некогда. Я бросаюсь вслед за Сантехником и налетаю на выскочившую из боковой двери врачиху.

— Быстро! — командует она. — За мной! У нас остановка дыхания!

Твою мать! Сантехник, Боцман, реанимация, остановка дыхания, Сантехник. Моментально эти отдельные пункты соединяются в единую последовательную цепочку.

Навстречу несётся ещё одна сестра, а Сантехник оказывается уже за дверью. Блин! Из двух возможных решений я выбираю то, которое выберет любой доктор, хоть тёмный, хоть светлый. Я поворачиваю лыжи и несусь вслед за врачихой.

Если есть даже маленький шанс спасти Боцмана, то надо его использовать. Я ни на секунду не сомневаюсь, что остановка дыхания случилась именно у него.

— Быстро, быстро! — командует врачиха. — Как сговорились, все в один миг! И в операционной и здесь несколько пациентов одновременно… Ты почему не одет?

Она наконец замечает, что я в уличных брюках и в кедах.

— Совсем с ума посходили! Получишь выговор!

— Я сейчас, быстро переоденусь! — отвечаю я.

— Некогда уже! Практикант?

— Ага…

— Убила бы, пошли скорей!

Мы подлетаем к пациенту. И да, это Боцман. Я узнаю его сразу, несмотря на то, что половина лица закрыта мешком Амбу — большой грушей, для искусственной вентиляции лёгких. Сестра качает мешок и тут же жмёт на грудь.

— Срочно интубацию! — командует докторша. — ИВЛ! Ты, компрессию!

Это мне. Я подскакиваю и жму Боцману на грудь, раз-два, раз-два, раз-два… Ритмично, два раза в секунду.

— Всё-всё-всё! Прекращаем! Отошёл!

В рот ему засовывают трубки, подключают аппарат и грудь начинает подниматься. Я смотрю на кардиомонитор. Капец!

— Дефибриллятор! — кричу я.

— Держи!

Хватаю электроды и… Тац! Бац!

— Пошло-пошло-пошло… Ещё!!!

Ждём…

— Ничего там не пошло!

Ещё раз! Тац! Бац!

Ждём…

— Нет-нет-нет! Ещё! Давайте ещё! Где? Где разряд⁈

Твою мать! Твою мать!

— Асистолия! Всё! Перестань!

— Давай, давай, давай ещё! — кричу я, но понимаю, что действительно уже всё…

— Вы видели мужчину лет сорока с усами? — спрашиваю я. — В халате, во всём…

— Нет, — устало мотает головой докторша.

— Какого хрена он у вас дышать перестал? Операция ведь нормально прошла! Переливание сделали. Что? Что случилось-то?

— Я видела, — кивает сестра, та что была здесь, когда мы пришли. — Это доктор Чернов. Тут особая ситуация возникла, сразу у нескольких пациентов проблемы произошли. Народу много было, сами посмотрите.

Сквозь стеклянные перегородки боксов я вижу тут и там людей в белом.

— Нет, у Чернова нет никаких усов, — качает головой докторица. — Да и что бы он здесь делал? Он из неврологии.

— У него вышито на кармане «Чернов С. С.», — говорит сестра. — Анна Сергеевна, я сама видела.

— Надо милицию, — выдыхаю я. — Он его задушил.

— Ты дурак что ли? — взвивается докторша. — Ты сам-то кто такой? Больно молодой что-то!

— Я его обнаружил сегодня, — поясняю я, показывая на Боцмана. — Пришёл узнать, как у него дела, а тут такое…

— Ты не… Ты здесь не работаешь? Кто его пропустил⁈ Да вы что тут все!

В общем, кутерьма поднимается, чехарда и милицию всё-таки приходится вызвать.

— Анна Сергеевна, — говорю я врачихе. — Я могу не говорить, что помогал проводить реанимацию. Мне совсем не хочется, чтобы у вас были из-за меня неприятности с завотделением. Просто этот усатый, в халате Чернова…

— Я и есть завотделением, — перебивает она. — Я вот только не понимаю, если ты ещё школьник, почему ты умеешь и непрямой массаж и дефибриллятор? Этому что, сейчас в школах учат?

— Программу «Здоровье» смотрю с Элеонорой этой… э-э-э… Беляевой…

— Белянчиковой, — поправляет меня она. — Беляева «Музыкальный киоск» ведёт.

— А, да… Путаю всё время. Я просто в мед поступать хочу, вот и интересуюсь актуальными новостями и трендами.

— Чем⁈

— Направлениями.

— Врач, может, и получится из тебя, — недовольно хмурится она, — но ты лучше на юридический иди, будешь усатых душителей ловить.

— Но если вскрытие покажет асфиксию…

— Так, всё, иди вон там сядь и жди тихонько, только ни с кем не разговаривай, а то тебе самому асфиксию устроят.

Приезжает сам дядя Витя Шерстнёв. Сегодня он в штатском. Он хмуро меня выслушивает и уходит общаться с медработниками, а через некоторое время возвращается и отпускает домой:

— Так, сейчас ты не нужен, можешь ехать. А завтра придёшь ко мне с кем-то из родителей и всё под запись, под протокол расскажешь. Всё что касается этого конкретного эпизода, понял меня? А мы пока поищем твоего доктора Чернова.

Когда я прихожу домой, мама оказывается уже в курсе первой части этих событий. Ей всё рассказала тётя Таня. Поэтому, когда я говорю, что завтра нужно будет сопроводить меня к капитану Шерстнёву, это не вызывает недоумения. Я в общих чертах объясняю, что произошло в больнице. Она, конечно, удивляется, но принимает всё довольно спокойно.

На следующий день я всё подробно рассказываю дяде Вите. Он слушает почти молча и аккуратно записывает. И на этом всё заканчивается.

— Я, конечно, ни на что не намекаю, — говорит Витя. — Но мне лично руководство дало понять, что считает довольно странным, что повсюду, где творится зло, оказываешься и ты со своим усатым фантомом.

— Так это же по сути одно и то же дело! — восклицаю я. — Доктора Чернова, кстати, опросили?

— В отпуске доктор Чернов.

— Что и требовалось доказать! — говорю я. — Стало быть, он вчера по реанимации не мог расхаживать. А его видели. Вернее, человека в его халате. И этот вчерашний человек, между прочим, усатый.

— Не человек, а призрак настоящий. Да знаешь ли ты, сколько у нас тут усатых⁈ В общем, сидим и ждём спокойно, начнут на тебя стрелки переводить или нет.

— Что⁈ Да это же просто смешно!

— Смешно или не смешно, судите сами, но как есть, так я и рассказываю.

Капитан разводит руками и пожимает плечами.

— Какие ещё стрелки! — гневно восклицает мама. — Виктор Фёдорович!

— Такие, что шеф уже спрашивал, а не мог, типа, этот пацан всё провернуть и выдумать какого-то усатого?

— Так вы допросите председательшу! — подскакиваю я. — И найдите того Сантехника.

— То есть, — поражается мама, — мы пытаемся помочь следствию, а нас самих же ещё и обвиняют? Вы этим нам угрожаете?

— Ну, особо опасаться смысла нет, конечно, — постно улыбается Витя, — но притухнуть маленько и не бегать каждый день с новыми делами и старым подозреваемым стоит. Вот и всё, что я хочу сказать. И никакой угрозы в простой констатации фактов нет. А теперь вы можете идти, а если мы что-то найдём, я вас сразу же проинформирую.

— Прекрасно! — негодует мама, когда мы выходим на улицу. — Им помогаешь, а они ещё и посадить грозят! Нет, и как тебе это нравится?

Мне это никак не нравится, но делать что-то надо.

— Мам, — говорю я. — Меня Макс на выходные на дачу пригласил на пару дней. Ты не против?

— Ну, в принципе не против… Надо с отцом посоветоваться. А сколько вас будет?

— Четверо. Юрик ещё и Костик…

Приходится идти на хитрость и на определённый риск, поскольку объяснять, что мне очень надо сгонять в Москву представляется крайне непростой задачей, так что легче провернуть всё в тайне и немного приврать. Это только кажется, что можно логично и здраво всё растолковать. Нет, родители — это не про логику, а про эмоции.

Все наши «Джексоны» проданы. Причём, с учётом Вики, уже вторые с большим дисконтом. Их счастливая обладательница — подруга Михи Зайцева, работающая в кассе «Аэрофлота». Знакомство архиважное, буквально на вес золота. Поэтому мы с Катей решаем не скупиться.

Вернее, решаю я, а она не возражает. Миха, вернувшись со сборов и оценив нашу продукцию, затребовал такие же для себя. Ну, и сбыл пару штук своим товарищам по спорту. У него связи обширные, так что он становится нашим вторым дилером. Корпорация разрастается, спрос тоже, а вот товара не хватает.

Поэтому, воспользовавшись отъездом Катькиных родителей в деревню к их родителям, мы покупаем через Миху билеты и мчимся в столицу империи. Летим налегке, с небольшими спортивными сумками и сердцами, открытыми для новых впечатлений. Здравствуй, ветер странствий!

Сидим в первом ряду, как пилоты и ответственные партработники. Едим традиционную курицу, шоколадки, пьём чай.

— Может, — улыбается Катя, — не будем торопиться возвращаться? Рванём ещё куда-нибудь? В Сочи, например, или в Таллин. Классно же, летишь, путешествуешь, смотришь новые места. Ты бы хотел?

— С тобой хоть на край света, — усмехаюсь я. — Но не сейчас, Кать. Нам же до твоего официального отъезда надо успеть дофигища штанов сшить.

Она шлёпает меня ладошкой по колену, вернее, по бедру.

— Не романтик ты, Артём, не романтик. Я тебе про сказку странствий, а ты мне про производственные победы. Ты как советское кино, честное слово!

— А вот тут ты ошибаешься, — смеюсь я. — Видела «Кинопанораму» недавно? Скоро на экраны выйдет фильм Митты под названием… та-да… «Сказка странствий»! С Мироновым в главной роли. Вот так-то. Там романтики… ешь — не хочу.

— Да врёшь ты, — улыбается она, но руку с моей ноги не убирает.

Рука у неё горячая, электрическая. Она меня будто импульсами пронзает.

— Сам врёшь и меня на этот скользкий путь наставляешь. А если в самолёте будут родительские знакомые, ты не подумал?

— Подумал, конечно, — серьёзно говорю я.

— И что тогда?

— Тогда спалимся, вот что.

Мы хохочем. По-детски. Беззаботно…

Доехав на автобусе до «Юго-западной», мы ныряем в метро и мчимся по прямой до «Охотного ряда», вернее, до «Проспекта Маркса». Катька смотрит по сторонам, хлопает глазами.

— Ого, как много народу… Ой, а пойдём на Красную площадь! Это же вот, прямо здесь? Ну, пожалуйста!

Сейчас утро, половина десятого, так что Артур, возможно ещё и не появлялся. Разгар лета, московское утро, солнце и радость, разлитая в воздухе. Мчат машины, торопятся пешеходы и неторопливо обозревают красоты туристы.

Мы идём на Красную площадь. Утро красит нежным светом стены древнего Кремля. Дух захватывает. У меня здесь всегда дух захватывает, если честно. И тогда раньше, и сейчас, и в будущем это не пройдёт. Неисчерпаемое место силы. Стена, башни, головки Василия блаженного… Катька смотрит внимательно, напитывается духом времён.

— Тём, а ты в мавзолее был? — спрашивает она, показывая на огромную широкую, как на демонстрации очередь.

— Ага, — киваю я.

Не вру, действительно был, правда, в прошлой жизни.

— Ну, и как?

— Странно очень. Лежит вождь, похожий на восковую куклу в хрустальном гробу. Хотя, как известно, в хрустальные гробы спящих царевен обычно кладут. Вот… Идёшь себе, смотришь. Останавливаться нельзя. Зашёл, вышел и привет. Даже не представляю, кому такая дичь в голову пришла. Мумифицировали человека, законсервировали и радуются. Как петровского уродца в кунст-камере. Видать хотели, чтоб он век покоя не обрёл.

— Да ну, тебя, пихает она меня в бок. Диссидент.

— Ты что! Здесь нельзя это слово говорить. Сразу заметут!

Мы гуляем, заходим в ГУМ, покупаем «Лакомку» и балдеем. Холодные цилиндры сливочного мороженого, покрытые корочкой из бежевой взбитой глазури. Настоящий кайф. Это вкус Москвы, детка. Двадцать восемь копеек, между прочим. Но мы шикуем и слопав по одному цилиндрику, повторяем упражнение.

Если вы в своей квартире, встаньте на пол, три-четыре…

Впрочем, у Москвы вкусов много. Поболтавшись часок, идём в «Космос». Но уже не для того, чтобы есть мороженое, а чтобы найти Артурчика. Начинается деловая часть поездки.

— Здравствуйте, — подхожу я к швейцару.

Он щёткой чистит свой мундир на локте и на посетителей внимания не обращает. Час швейцара наступит вечером, тогда он станет вершителем судеб страждущих, томящихся в очереди юношей и девушек. А сейчас его присутствие здесь не имеет никакого смысла.

— Не подскажете, как мне Артура найти?

— Не подскажу, — со столичным заносчивым равнодушием бросает он, даже не взглянув в мою сторону.

— Он придёт сегодня, не знаете?

На это он уже ничего не отвечает, внимательно осматривая ткань своей униформы. Ну, ладно. Разберёмся сами. Мы проходим в зал на первом этаже и я внимательно осматриваю все столики. Потом мы поднимаемся на второй этаж и я сканирую посетителей там. Артура среди них нет.

— Значит, пойдём к ЦУМу, — пожимаю я плечами.

— А ты знаешь, как идти? — уточняет Катя.

— Ага, держись меня и не пропадёшь.

Можно проскочить напрямки с обратной стороны Думы, но я веду Катю по проспекту Маркса и мимо «Большого».

Мы подходим к ЦУМу и встаём у входа. У одного из. Здесь движ, народ снуёт, входит, выходит, ищет где лучше. Артура не видать. Обходим здание, прогуливаемся туда-сюда, снова останавливаемся. Стоим. Я поглядываю по сторонам. Ну, где-ты, Артур? Алё!

Нет Артура.

Подходит тощий шнырь, с мутными глазами. У него прямо на лбу написано, что кинет.

— Левисы интересуют? — спрашивает он, зыркая по сторонам.

— Артур интересует, — отвечаю я. — Видел его?

— А зачем тебе Артур? — пожимает кент плечами. — Бери у меня, у Артура дороже. У меня дешевле и стопроцентная фирма́.

— Я ничего не покупаю, — машу я головой.

— Только менты ничего не покупают, — щерится он.

— Менты, как раз, покупают, а я нет.

— А чё ты хочешь у Артура? — наседает кент. — А? Чё ты хочешь? Чё ты хочешь? Скажи, я точно дешевле предложу. Очки надо? Батники есть. Пласты. Итальянцы. Адики. А? Чё ты хочешь? Или чё? Денег нема?

— Спасибо, брат, — качаю я головой. — Пока ничего не надо. Ты прав, денег нет.

— А чё тогда трёшься здесь? Давай, киздуй отсюда, в коммунизм, нах. Там всё бесплатно дают.

Можно, конечно, и у кого-то другого спросить про этикетки, но только не у него, больно рожа неприличная, да и манеры так себе. Явно не из серьёзной фарцы. Кидала.

Я беру Катю за руку и отвожу в сторонку.

— Поторчим здесь немного, — говорю ей. — Если не появится, пойдём снова в ГУМ, а потом в «Космос».

— Прям бермудский треугольник, — хмыкает она. — Главное, не исчезнуть с радаров.

Мы около получаса трёмся у ЦУМа, а потом идём по намеченному маршруту. Снова проходим мимо «Большого», переходим проспект у «Метрополя» и фигачим в ГУМ. Трёмся у входа, прогуливаемся по первому этажу, снова выходим наружу. Отказываемся от джинсов и от пластов. Стоим, ждём Артура.

Ждём Артура, а дожидаемся кое-кого другого.

— Опять ты?

Прямо перед нами стоит тот самый мент, который в прошлый раз меня загрёб.

— Здрасьте, — киваю я.

— Какое, нахер, здрасьте! Я тебя предупреждал, чтобы ты здесь больше не ошивался?

— Я ничего не нарушаю. Не продаю, не покупаю. Кто к нам подходил, мы даже разговаривать не стали. Вы, может, даже и сами видели. Стоим, ждём тётю девушки моей. Никакого криминала, хотите — обыскивайте. Да я вообще не по этой части, я же в прошлый раз ещё говорил.

В доказательство, я открываю сумку и показываю, что она совершенно пустая. Мент внимательно на меня смотрит, потом поворачивается к Кате. Но та вообще, как мышка, шейка тоненькая, глазёнки честные, ну, какая она фарцовщица!

Блин, чего он прицепился ко мне? Нам залёты сейчас вообще никак не нужны, даже если и отпустят и всё образуется, всё равно, лучше без этого. Родители не знают, что мы здесь, так что нервишки им надо бы поберечь.

— Давайте отсюда, преступники малолетние! Последнее китайское предупреждение. Если хоть раз ещё замечу, с товаром или без, всё, считай ты на учёте! Ясно?

— Да блин, за что в правах ущемляете⁈

— Ты не понял? — делает он страшную рожу.

— Да понял-понял… Уходим уже…

— Это кто был? — спрашивает Катя.

— Мент, борец со спекуляцией. Он меня в прошлый раз уже заметал.

— Серьёзно⁈ — округляет она глаза.

— Серьёзно. Вот так же точно, по беспределу. Без состава преступления, ни за что, короче…

Мы двигаем в «Космос».

Швейцар снова игнорирует мои вопросы. Зато администраторша, услышав, что я спрашиваю про Артура, говорит, где его можно найти.

— Он пять минут, как ушёл, — сообщает она, предварительно внимательно нас изучив. — Сказал, если будут спрашивать, он у ЦУМа.

Мы снова двигаем к ЦУМу, теперь уже по менее живописной, но более короткой дороге. Подходим, встаём и смотрим по сторонам. Блин… Ну, и где…

Он выходит из дверей магазина. Кроссовки, джинсы, солнечные очки-капельки зацепленные дужкой за горловину футболки. Я сразу его узнаю.

— Артур, — коротко окликаю.

Он бросает на меня колючий взгляд, оценивающе оглядывает Катю, возвращается ко мне и хмурится. Не узнаёт.

— Кать, повернись, — командую я и она, сразу поняв в чём дело, поворачивается к нему спиной.

Я щёлкаю пальцем по этикетке «Джексон». Артур подаётся вперёд, рассматривает патч и смотрит на меня. Теперь он улыбается.

— А, ты этот, как… Артём что ли?

— Да, — киваю я.

— Неплохо, неплохо отшили. И сидит отлично!

Он елозит взглядом по Катькиному взгляду.

— Поворачивайся, — командую я своей помощнице.

— Ну, чем могу помочь на этот раз? — улыбается он.

— Нужны ещё лейблы, — отвечаю я.

— Это можно. Но уже дороже.

Я усмехаюсь.

— Нет, Артурчик. Мы возьмём побольше и другую фурнитурку можем прикупить, если есть что интересное.

— Слушай, у меня этих «Джексонов» всего штук двадцать пять осталось.

— Ну, мы все и возьмём, — говорю я. — Давай.

— Давай, — хмыкает он. — Я же не знал, что ты придёшь.

— Надо было телефон сказать, я бы позвонил сначала. А так полдня тебя бегаем ищем.

— Повезло, что нашли. Я сегодня вообще выходить не хотел. Ладно, давай так, приходите завтра и я вам принесу.

— Не пойдёт, мы вечером уезжаем. Так что, или сегодня, или никогда. Возьмём другие.

Катя чуть хмурится. Да, согласен, лучше бы эти же, а то продавать будет сложнее. Но это торг, так что говорим мы совсем не то, что думаем на самом деле. И он, и я…

— Ладно, — задумавшись говорит Артур. — Есть фурнитура разная. И джинса есть, от фирменной не отличишь, хорошая, по четвертному за метр. Замки, заклёпки, другие лейблы. Но не здесь. Нужно ехать на «Динамо». Поедете?

— Там что, склад?

— Ну… можно и так сказать… Квартира. Швея у меня там живёт. Она не любит, когда я таскаю кого-то, но вы ребятки вроде нормальные. Приезжие, к тому же.

Я внимательно смотрю ему в глаза. Да, разок я у него уже покупал товар. Но сумма сделки была маленькой. Сейчас у нас денег побольше и, честно говоря, идти куда-то на квартиру, я не собирался. Но он вызывает доверие. Хрен его знает, почему. Он не прикидывается ботаном и заикой, ведёт себя без фальши, и…

— Ладно, поедем, — соглашаюсь я. — Только, Артур, на всякий случай, чисто для того, чтобы не было недомолвок, чтобы всё по чеснаку. У меня есть человек, причём, серьёзный человек, не мент. И он отлично знает, что я сегодня встречаюсь с тобой. И в «Космосе» тебя запалили, сказали, что ты сегодня работаешь, так что в случае чего, соскочить не получится. Ты меня понимаешь?

— Да ладно, Артём, я так не делаю. Всё нормально будет. Но я тебя понял.

Он говорит серьёзно, и я вижу, что не врёт.

Мы идём на метро, доезжаем до «Динамо» и там ещё шарашим минут пятнадцать по Ленинградскому проспекту. Сворачиваем во двор и заходим в подъезд жилого дома. В тесном лифте стоим почти прижавшись друг к другу, выходим на четвёртом этаже.

Артур подходит к двери и один раз нажимает на звонок. Прислушивается к тому, что происходит за дверью и снова звонит, на этот раз дважды и коротко. А потом ещё разок.

Дверь открывается и на пороге появляется женщина в косынке. Ей лет сорок, взгляд недоверчивый, на лбу вертикальная складка. Она молча отступает и пропускает нас внутрь.

— Маш, нормальные ребята, не хмурься, — говорит ей Артур. — Вон, посмотри на девчонке. Повернись, Катя.

Катя снова показывает тыл, на этот раз хмурой Маше. Та внимательно рассматривает и, кивнув, проходит в комнату.

— Можно не разуваться, — предупреждает Артур.

Мы идём за Машей и оказываемся в настоящей швейной мастерской. Здесь и манекены, и столы для кройки, и две больших, судя по всему, промышленных машинки и оверлок. Большой стеллаж уставлен коробками и мотками тканей. Неплохо мы попали…

— Есть у тебя ещё эти «Джексоны»? — спрашивает Артур.

— Найдутся, — кивает хозяйка этой медной горы. — Сколько надо?

— Штук двадцать, — отвечаю я.

— Берите все, там около полусотни осталось. Монополистами будете.

Она тянется за небольшим деревянным ящичком, снимает его с полки, ставит на стол и в этот самый момент в прихожей раздаётся звонок. Долгий, протяжный и настойчивый.

Мы все переглядываемся.

— Мы только утром прилетели, — говорю я. — Могу билеты показать. Что окажемся здесь точно не знали.

Звонок звенит снова. Будто электродрель. Твою за ногу… Будто прямо в голове. Под ложечкой становится пусто и холодно. Кажется, на обратный рейс мы можем опоздать…

— Открывайте! — доносится из подъезда. — Открывайте, милиция! Будем дверь ломать!

И в подтверждение этих слов, раздаётся глухой и сильный удар…

14. Темный Доктор

Маша открывает и впускает в свою мастерскую злых духов, в глазах которых нет ни сочувствия, ни человечности. Они мечутся по комнате, как нетопыри и революционные матросы. У них разговор короткий — раз-два, и к стенке.

Возглавляет их седой человек в штатском с сигаретой, зажатой в жёлтых прокуренных пальцах, и с безумным взглядом. Как у опьянённого кровью обвинителя французского революционного трибунала. Одержимый. Впрочем, говорит он достаточно спокойно, хоть и с мефистофельской улыбочкой.

— Ну что, Маха, доигралась?

Голос негромкий, насмешливый.

— Разве не предупреждал я тебя? Предупреждал ведь. И тебя, Артурчик, тоже предупреждал, просил, заканчивайте свои преступные деяния. Просил, а? А вы что? Послушали меня? Нет, опять здесь цех устроили. Целую фабрику. Детишек вот привлекли. А они ведь плакать будут, и родители их плакать будут, горько, безутешно. И ты Машутка, будешь плакать, и ты, Артурка. Это я вам обещаю. Жизни ваши испорчу, судьбы перекалечу, будущее переломаю. Назидание сделаю всем поколениям отныне и до века. Имена ваши в анналах высеку и вашей же кровью напишу методичку, как ненужно себя вести. Давайте, соколики, понятых, кандалы и розги. Ладно, про розги шучу. Розги потом, розги в остроге будут, в тюрьме-матушке.

Он окидывает всех нас взглядом возбуждённо-восторженных глаз. Ликует, зараза, представляет наши муки. Смотрит на Катьку и в глазах его мелькают сладострастные вспышки предстоящих истязаний. Смотрит на меня и видит, как я корчусь от боли и от страха.

Да вот только корчиться и молить о пощаде мне совсем не хочется, зато хочется врезать хорошенько этому мудаку, чтобы летел он, как мужичонка с котомкой с картины Марка Шагала. И ещё хочется раздавить, как мерзкого таракашку, чтобы чпок — и только мокрое место.

Не страх в моей груди, но гнев, не смирение, но ярость. Так тебя разэдак, смертный прыщ. И мой Тёмный Доктор делается чернее тучи. Он поднимается, восстаёт из мрачных чертогов и душевных глубин, из подкорки, из подсознания, из подполья. Он выходит из моих телесных границ, разрастается необузданным монстром, нависает над врагами человеческими.

И я снова слышу, как в голове включается световой меч. Вж-ж-ж! Снова этот свербящий электрический гул, поляризованный белый шум. Доктор — вот мой секрет. Не память доктора, а его дух — нигилизм, помноженный на бездарно промотанную жизнь.

Пропил Ваня, промотал

Весь отцовский, Дмитриевич капитал

Эй-да-дари-да

Пропил Ваня, пропил Ваня, промотал

Нигилизм и кабацкий угар, надрывный цыганский хор и семиструнный, рвущий душу перебор — это и есть Тёмный Доктор. Это он. Теперь я точно знаю, это он включает световой меч. И я почти не сомневаюсь, в этот раз всё получится. Обязательно получится.

— Встать смирно! — командую я чуть осипшим голосом и показываю на командира этих карателей. — Представиться!

— Майор Алтынов, — чеканит он, вытянувшись во фрунт.

— Я внук твоего министра Федорчука! Забирай своих людей и убирайся отсюда, майор, забудь этот адрес, забудь присутствующих, а все материалы дела сожги! Вы все, менты, пошли вон! Забудьте этот адрес и забудьте, что были здесь. Выполнять!

Ну, вот, так-то лучше. Они недовольно пыхтят, надувают щёки, и даже пытаются возражать, но поворачиваются и шагают на выход. Работает! Работает мой печальный опыт! Помогает избежать новых шишек!

Я не знаю, забудут ли они, что я им приказал, но приказы, касающиеся механических действий, они выполняют достаточно точно.

— Это что было? — спрашивает совершенно обалдевший Артур.

Хороший вопрос… Я, вообще-то, и сам не знаю, что это такое. Ну, не рассказывать же ему про своё внутреннее чудище…

— Нейро-лингвистическое программирование, — пожимаю я плечами.

— Чего-чего? — хлопает он глазами. — Гипноз что ли?

— Нет, — качаю я головой. — Это такая психотерапевтическая методика. Там сложно, много условий нужно соблюсти.

— А заставь меня что-нибудь сделать.

— Иди в жопу, Артур, — предлагаю ему я.

Тёмный доктор уже исчез… Спрятался гад.

— Чего? — таращится он.

— Ну, чего не выполняешь? Подставил нас под ментов и про гипноз решил поговорить, так что ли?

— А они правда нас забудут?

— Вряд ли, — качаю я головой. — Скорее всего, эффект от этого дела будет не слишком длительным. Так что давайте нам наши этикетки и досвидос.

— А ты… можешь, например, зайти в магазин и потребовать… нет, лучше в сберкассу! Зайти в сберкассу и потребовать мешок денег! Можешь?

— Я смотрю, у тебя творческая мысль забурлила, — усмехаюсь я. — Если бы это было можно, я бы и этикетки у тебя вытребовал, как думаешь? Отдай мне этикетки бесплатно. Чего? Чего ждёшь? Отдавай!

— М-да… не работает… А как тогда… Чёт не понимаю…

— Техника сложная, поищи в «Науке и жизни».

Блин… как вызывать этого Тёмного Доктора, а не ждать, пока он сам возникнет? Сейчас бы приказал им всё забыть и никаких проблем… А то как бы легенды не начали слагаться…

— Выходит, это типа гипноза всё-таки, да? — не унимается Артём.

— Не совсем. Слушай, это целая наука. Итак, вернёмся к нашей сделке. Кстати, ты про ткань джинсовую говорил ещё…

— Четыре человека послушались… Ну это прямо очень впечатляет.

— Я советую вам срочно сменить дислокацию, потому что не знаю, когда они вернутся. А если они вернутся, то будут очень злыми, это уж точно. Так что не будем терять время. В общем это работает так, что нужно создать определённый триггер, зациклить на нём внимание объекта и, несколько раз сменив направление нейро-модуляторной фазы переключить психику на конкретное задание.

Я несу всякую ахинею, первое, что приходит в голову, но делаю это уверенно.

— В общем, — продолжаю я, — такой эффект у меня впервые получился. Так что эта фигня совершенно нестабильная и надеяться на неё очень опасно. Сейчас походу я сам психанул, вот всё и сложилось.

— Бля, но четыре человека, а… — качает головой Артур. — Ладно, Маш, отдадим им за сотку все пятьдесят комплектов?

Я бросаю взгляд на Катю. Она стоит спокойно, только губы кусает. Её, кажется, я тоже удивил.

— Согласна, — кивает Маша. — Я ещё заклёпок мешок отсыплю.

— И ткань дайте посмотреть, — напоминаю я. — Кать, глянь.

Хозяйка выкладывает рулон джинсы. Материя оказывается тёмно-синей, довольно тонкой и гладкой. Тереться будет не слишком красиво, наверное, но в принципе нормас. Мы берём пятнадцать метров со скидкой и отдаём за это всё бо́льшую часть заработанных денег. Рассчитываемся и выходим.

Во дворе никого нет. Ф-у-у-х…

— Так, ребятки, — говорит Артур, выскакивающий вслед за нами. — С меня обед. Я приглашаю.

— Не надо, спасибо, — отвечаю я. — Ты мне лучше свой телефончик черкани на всякий случай. А то понадобишься и опять бегать за тобой по всем точкам.

Телефон он даёт, но от нас не отцепляется. Мы спускаемся в метро и едем на «Горьковскую».

— Свожу вас в кафе «Лира»! — анонсирует свою щедрость Артур. — Бывали там?

Бывали, правда в его следующей инкарнации, когда «Лира» стала «МакДаком».

— Нет, — улыбается Катя. — Я вообще нигде не бывала.

— О! Это одно из самых важных центровых мест! Сегодня я ваш экскурсовод.

На «Белорусской» набивается полный вагон и Артур, которого тесно прижимает ко мне, шепчет мне в ухо:

— А вы что, типа пара?

— Что-что? — переспрашиваю я.

— Катя твоя девушка?

— Нет.

Я говорю «нет» и тут же жалею. Не потому что имею лирическо-эротические виды на Катю, а потому, что такого ухажёра ей точно не надо. А он явно с воодушевлением воспринимает известие о том, что мы не пара. На «Горьковской» мы выскакиваем из поезда и идём обедать.

Перед «Лирой» стоят столики с раскрытыми зонтиками, а рядом припаркована куча тачек. Среди них обнаруживается даже «Мерседес». Сразу видно, место козырное. Очередь из желающих попасть внутрь подтверждает моё предположение. Стоять не меньше часа. Пожалуй, не стоит.

Впрочем, стоять не приходится. Артур проскакивает вперёд, заглядывает за стеклянную дверь и тут же машет нам рукой. Мы проходим, как випы, правда взгляды нас сопровождают далеко не восторженные.

Кафе не блещет ни дизайном, ни меню. Обычная стекляшка, максимально простой, уже немного устаревший интерьер, окна в пол и не слишком воодушевляющая еда. Можно сказать, как везде.

Но культовым его делает не это. Должно быть, по вечерам здесь происходит что-то особенное, невидимое глазом…

У дверей заведенья народа скопленье, топтанье и пар.

Но народа скопленье не имеет значенья — за дверями швейцар,

Неприступен и важен, стоит он на страже боевым кораблём,

Ничего он не знает и меня пропускает лишь в погоне за длинным рублём…

Но сейчас не вечер, поэтому мы едим лангет, салат и котлету по-киевски, кто что.

— Коктейли! — восклицает Артур. — Вы обязательно должны выпить «Шампань-коблер»! Сейчас организую!

Он убегает и тут же возвращается. Весь обед он страшно меня злит тем, что откровенно флиртует с Катей. Она, надо отдать ей должное, не смущается, не ведёт себя, как дурочка, а поддерживает разговор вполне открыто и дружелюбно. Когда смешно, она смеётся, а когда нет — снисходительно улыбается. Молодец, хорошая девочка, но я, всё равно, бешусь.

Через несколько минут нам приносят коктейли. Шипучка с коньяком и сиропом, судя по всему. И ещё консервированные груши и персики. Ничего, надо сказать. Вкусенько. Только у-у-у-х! В голову бьёт! Юные организмы алкоголю сопротивляются плохо.

Катька румянится, становится смешливее и доступнее. Артурчик налегает на прибаутки, а я становлюсь всё злей и злей. Ну-ка, докторишко, ты где там? Эй, проснись, мне тут кексу одному сказать кое-что нужно.

Молчит, скотина, не шевелится. Собственно, я же сам постоянно забиваю его в самые глубокие колодцы сознания. Что его пробуждает, интересно, гнев или страх? Нет, не страх, страха-то и не было, но адреналин был. Адреналин и гнев? А если себе вколоть адреналинчику, например? Так, куда-то не туда понесло.

— Артур, — говорю я, стараясь скрыть невесть откуда взявшуюся неприязнь. — Обращаю твоё внимание на то, что Катя ещё несовершеннолетняя, а ты лось здоровый уже. Понимаешь, на что я тебе намекаю?

— Да знаю я, знаю, но несовершеннолетие быстро проходит, это же не приговор.

Он начинает смеяться и Катька тоже. Вот коза, про Наташу, блин, почитай, Ростову! Я действительно злюсь. Гневаюсь. И, кажется, она это замечает и бросает быстрый, несколько недоумённый взгляд.

— Кать, ты когда учиться приедешь, — несётся на своей волне Артур, — я тебя к Маше пристрою, ты шьёшь, как богиня, как я успел понять. Так что будешь зарабатывать нормально. Флэт снимешь, чтобы в общаге не мыкаться, деньжата заведутся.

— Да-да, — киваю я, — если сегодняшняя бригада снова не накроет. — Я так понимаю, и ты, и Маша неплохо с ними знакомы.

— А мы тебя вызовем, — хохочет он. — Потрём лампу и ты такой, как джинн, вылетишь из облака и скажешь, типа, кругом марш и пошли все нафиг. Крибле, крабле, бумс и все дела. Ты ж гипнотизёр у нас!

Я закипаю. Давай, доктор, просыпайся, а то мне придётся самому, ручками уделать этого весельчака. Умения хватит, я вон уже сколько тренируюсь. Я протягиваю руку к Катькиному бокалу, подхватываю и залпом выпиваю остатки. Может, от алкоголя мой доктор проснётся.

Нет. Нихрена.

— Спасибо за обед, — говорю я, — но нам уже пора.

— У вас же вечером самолёт, — удивляется Артур.

— Нам ещё к тётке Катиной нужно заехать, а это время. Она в Свиблово обитает.

— Серьёзно?

— Ага, — кивает Катя, глядя на меня. — Надо навестить.

— Ну, ладно, тогда сейчас пойдём.

Он расплачивается сам, не давая мне поучаствовать, и мы выходим из кафе.

— Ну, ладно, — улыбается он. — Артём, спасибо за сегодняшнюю психическую защиту. Машка всё сегодня перевезёт, на другой адрес, чтобы не дразнить быка. Если что-то будет надо, звони мне, всё решим, ничего невозможного не существует. Кать, ну, а ты, как приедешь, тоже звони. Я тебе Москву покажу. Ну, после экзаменов, конечно. Давайте, ребята, не пропадайте.

Блин! Тёмный Доктор, просыпайся, гад! Мне кажется, он возится, пытаясь появиться, но так и не появляется. Собака неуправляемая. Мы прощаемся с Артёмом и едем в «Третьяковку».

— Ты чего разозлился-то? — спрашивает Катька. — Вроде этот Артур довольно безобидный тип. Пижон, конечно, но в целом нормальный.

— Кать, ты не знаешь, чего таким вот в целом нормальным дяденькам от красивых девочек нужно?

— Так это ж от красивых, — пожимает она плечами, поддразнивая меня, но заметив, что я сейчас взорвусь, даёт задний ход. — Ладно, ладно, я пошутила. Всё я знаю, не ты один Толстого читал.

На «Новокузнецкой» мы выходим и идём по Пятницкой.

— Тёма, расскажи про свой гипноз. Ты, конечно, лихо там напустил тумана про программирование психическое и всё такое, но только мне кажется, что это чушь. Расскажешь?

— Я не знаю, — пожимаю я плечами.

— Не хочешь, — кивает она.

— Нет, правда не знаю, просто так получается в какие-то критические моменты.

— Как тогда, на рынке?

— Ну, да, я, честно говоря, думал, что тогда Хаблюк со своим удостоверением хулиганов разогнал. А сейчас вот уже не уверен. Может, и я. Кать, только ты об этом не говори никому, ладно?

— Мог бы даже и не предупреждать.

— Да, прости, ты права.

— То есть ты действительно не всё время можешь приказы отдавать?

— Приказы отдавать я всегда могу, — усмехаюсь я, — но вот добиваться их неукоснительного исполнения — лишь иногда.

— Ну, давай попробуем. Скажи мне что-нибудь сделать.

— Давай… Чтоб тебе приказать… Ну-ка подпрыгни на пять метров.

— Ну, не-е-е-т, — смеётся она. — Во-первых, у меня сумка, а, во-вторых, это невозможно. Давай, что-нибудь реальное.

— Ну… тогда… Тогда чмокни меня вот сюда.

Я тыкаю себя пальцем в щёку.

— Что⁉ — фальшиво возмущается она, продолжая смеяться. — Нет, нет, нет и ещё раз нет! Не бывать такому!

Тем не менее, она забегает вперёд, останавливается передо мной и чуть поднявшись на цыпочках, тянется ко мне и чмокает, но не в щёку, а в губы, и не просто чмокает, а ненадолго задерживается, и я чувствую мягкое влажное тепло и её дыхание…

Наши глаза встречаются и, вспыхнув, Катя отшатывается назад и буквально отскакивает от меня, как от огня…

Катька срубается сразу, как только опускается в кресло самолёта. Дома уже глубокая ночь. Голова её падает мне на плечо, и я практически четыре часа сижу, не шевелясь, отказываюсь от курицы и от всего остального. Сначала прислушиваюсь к её сопению, а потом и сам проваливаюсь в темноту.

Домой мы прилетаем рано утром. Выходим и идём на остановку «сто первого». Едем к Катюхе, поскольку в половине седьмого утра вернуться «с дачи» было бы немного странно. Родители бы удивились. Пока хозяйка умывается и переодевается, я иду на кухню, обжариваю подсохший хлеб и готовлю яичницу с помидорами.

— О! — улыбается она, заходя на кухню. — Ты что, уже завтрак сварганил⁈

— Ага. Налетай!

Мы хрустим гренками, трескаем яичницу и пьём растворимый кофе из приплюснутой коричнево-бордовой банки с пышнобёдрыми индианками. Диктор по радио бодро сообщает о надоях и сотнях центнеров чего-то с гектара.

Косые лучи утреннего солнца пронизывают слегка задымлённую после моей готовки кухню, мы щуримся, строим планы на ближайшее будущее и тщательно обходим стороной мои «гипнотические» способности.

После завтрака, не откладывая в долгий ящик, принимаемся за дело. Раскладываем шаблоны, обводим и вырезаем, комплектуя наборы готовых деталей. Вернее, всё это делаю я, а Катя конструирует из журнальной выкройки лекала других размеров.

Работёнка та ещё. Удовольствия от неё я точно не получаю. Даже не представляю, что бы меня могло заставить посвятить вот этой дребедени всю жизнь. Ну, а Катюха хочет этого всем сердцем. По-хорошему, надо было бы ей сказать, что ездить и поступать смысла нет. Только нервы, время и деньги потратит. Но как сказать-то?

Полдня мы возимся с этим делом, а потом я всё сгружаю в сумки — в свою и в Катькину — и собираюсь домой. На остаток дня даю ей выходной. Прошу её как следует отдохнуть и выспаться перед тем как завтра мы начнём шить и ставить фурнитуру.

— Пообедаешь? — спрашивает Катя.

— Нет, пойду. Не буду тебя мучить и заставлять готовить. Там бабушка должна прийти, а два обеда я точно не осилю. Если хочешь, пошли ко мне.

— Лучше спать лягу, — мотает она головой.

— Ну, хорошо, отдыхай, отсыпайся, а завтра приходи пораньше. Будем…

Я хочу сказать, что мы будем строчить, но не успеваю. По прихожей разносится трель звонка.

— Твои что ли приехали? — удивляюсь я.

— Они через два дня ещё только… Может, Антошка из лагеря примчался?

Она пожимает плечами и делает шаг к двери. Щёлкает замок, и дверь приоткрывается. Раздаётся фырканье и в щель протискивается мелкая собачья морда. Пёс скребёт лапой и настойчиво что-то пытается «сказать».

— Шарк, фу! — раздаётся неприятный, но знакомый голос. — Это… извини, он у меня невоспитанный. Ты же Катя, да? Я во дворе у бабушек спросил, где тут девушка симпатичная живёт, а они такие, Катя что ли? Ну, да, говорю, Катя. Они мне номер квартиры и сказали. Я вообще у бабушек всегда доверие вызываю. Я Алик… Альбертом можешь называть… Ты одна дома?

Нет, не угадал, не одна. Здесь ещё я и один очень тёмный доктор…

15. Милый мальчик Алик Черепанов

— Вообще-то не одна, — хмурится Катя. — А ты чего хотел-то?

— Да просто в тот раз, помнишь, ты когда с Костром шла… ну… как-то неправильно получилось, не познакомились…

— А как ты узнал, что я в этом доме живу?

Катин голос звучит настороженно.

— Ну так… я же тут рядом, через два дома от тебя. Все же знают друг друга.

— Понятно. Так чего хотел-то?

— Да, просто, познакомиться. Я смотрю такая девушка красивая, а чё мы раньше-то не познакомились? Ты в седьмой школе учишься, да?

— Не поняла, то есть ты просто познакомиться пришёл? Сразу домой ко мне?

— Ну… да… Я вон с Шарком гулял, дай, думаю, зайду.

Шарк нетерпеливо постанывает и повизгивает.

— Видала какой дурачок у меня? Смешной, правда?

Ну, надо же, какой ты милый, Цеп…

— А зачем тебе знакомиться со мной? У тебя же девушка есть, Вика. Вы дружите, насколько я знаю.

— Да не… какое там, у меня Артём же её увёл. У неё теперь с ним дружба, а может, и не только дружба. Любовь, например.

Вот же мудила! Ну Цепень, ну мудак! Он чуть напирает и просовывает голову.

— То есть вы расстались, да? — улыбаюсь я.

— О! Тёмка! Привет, старичок!

Он широко и приветливо улыбается. Я даже на некоторое время прихожу в замешательство. Что случилось-то? Может, он из окна выпал?

— Ты чего, как шестидесятник заговорил? — щурюсь я. — От горя что ли?

— Да ладно, чё, какое горе. Я убиваться не стану. Совет да любовь, как говорится. Оказывается, в мире полно девчонок, и многие из них намного лучше тех, кого мы теряем. Ну, ладно, не буду вам мешать. До свидания. Приятно было познакомиться. Выходи как-нибудь вечерком, с Шарком погуляем, за жизнь поболтаем.

Он ещё раз улыбается и скрывается за дверью.

— Погнали, Шарк! — доносится из подъезда и Цеп с собакой сбегают вниз по лестнице.

И что это было? Доктор, мне нужно касторки! Какого хрена это было?

— Слушай, — пожимает плечами Катя, — вроде не такой тупой, как ты говорил. Ну, странно, конечно, что он вот так пришёл ко мне… Ну, а с другой стороны, проявил решительность…

— Кать, о чём ты говоришь? Это же Цепень! Он реально выродок, поверь мне. То, что ты сейчас видела — чистой воды спектакль. Я вот только не знаю пока, зачем он ему нужен… Ни секунды, слышишь, ни секунды ему не верь. И дверь не открывай. Ты поняла? Я не шучу, Катя!

Она ничего не говорит, только снова пожимает плечами.

Я выхожу из подъезда и направляюсь в сторону дома. Блин, что ни день, то сюрприз. Зачем он припёрся? Типа просто рассказать про меня и Вику? Но, во-первых, Катя знает о моих попытках, во-вторых, какое ей дело до этого, в-третьих… и что? Типа, просто мне нагадить?

По поводу, «какое ей дело». Определённо, ей мать дома мозги пудрит, конечно, в том смысле, что вот, Артём, хороший мальчик, из хорошей семьи, не будь дурой, бери себе и всё такое. Это мне известно из рассекреченных через много лет источников. Но Катя, как она сама мне говорила, или ещё только скажет триста лет спустя, не была в меня влюблена. Так что все эти румянцы и чмоки… Это всего лишь… не знаю что. Фигня, в общем.

В общем… В общем, тут и размышлять особо не о чем, а вот об Алике Черепанове поразмыслить стоит. Я сворачиваю на тропинку, ведущую через его двор и снова с ним сталкиваюсь. В том же месте, что и в прошлый раз. Но блин, не буду же я ходить в обход, лишь бы только с ним не встречаться, правда?

Он держит на поводке собачку, облезшую жесткошёрстную крысу, которая с независимым видом и невинной мордой в этот самый момент гадит прямо на тропинку. Каков хозяин, таков и пёс…

— Ну чё, Костёр, бабу свою одну оставил? — щерится Цеп. — Ну, и долбо*б. А я знаешь, чё щас сделаю? Я снова к ней пойду, пока она одна дома. Пойду и вы**у во все дырки.

Он делает движения руками, иллюстрируя свои слова, при этом похабно ухмыляясь и дёргая собачку, которая недоумённо крутит головой и пытается доделать начатое. Я, естественно вскипаю. Знаю, он этого и добивается, выводит меня из равновесия. Ну, и пох. Я даже и не желаю при таком раскладе это самое равновесие сохранять.

Чувствую, как к лицу приливает кровь, как сжимаются кулаки и как расправляет плечи моё прошлое, сиречь будущее. Тёмный док, мой доппельгангер. Такое чувство, будто это он мой хозяин, хотя нужно бы наоборот, вообще-то. Мне надо, чтобы он был послушным и подчинялся первому моему слову. Но с этим у нас пока нелады…

Так что, я не глушу, не придерживаю свою ярость, а, наоборот, даю ей волю, пытаясь активировать гул в голове.

— Альберт! — раздаётся вдруг из-за кустов резкий и строгий крик. — Альберт, мать твою!!! Ты где есть⁈

Именно это и называется трубным гласом. Наглая улыбка в момент стирается с лица Цепня. Оно делается напряжённым и даже немного испуганным.

— Ща, пап! — неожиданно громко орёт он, и от этого ора его пёсик подскакивает, как ужаленный и рвётся в сторону от дома.

— Сколько ждать⁈ — грохочет Черепанов-старший.

Цепень делает страшную рожу и тихо бросает:

— Благодари батю моего, а то бы я тебя сейчас урыл, чмо. Если рядом с Викой тебя увижу, яйца оторву!

Он дёргает свою собачонку, и та летит за ним, как воздушный шарик. Альберт ломится через кусты, не желая, по всей видимости, заставлять своего родителя ждать ни секунды.

— Цеп, погоди! — кричу я ему в спину. — Вкусняшки забыл! Тебе бобик наделал!

Он только рычит в ответ и несётся дальше. Я обхожу кусты и наблюдаю, за тем, как подхватив свою крыску на руки, Алик садится на заднее сиденье бежевой «двадцать четвёрки». Батя его, такой же здоровый лось, отвешивает в это время своему загулявшему отпрыску хорошего леща и, громко выругавшись, усаживается за руль. Мать Цепа, довольно симпатичная и хорошо выглядит. Она бросает на меня мимолётный взгляд и располагается рядом с мужем.

Конь педальный, вот к нему жёнушка моя уйдёт. Да только хрен тебе, Цепень-старший, не уйдёт, второй раз я на ней точно не женюсь.

«Волга» заводится и тут же трогает с места. Проезжая мимо меня, Цеп поднимает сжатый кулак, а второй рукой резко хлопает себя по бицепсу. Ну, да, кто бы сомневался.

После поездки дни начинают лететь быстрее. Нужно делать много всего. Катька, не поднимая головы, шьёт «джинсованные брюки из штата Кентукки». С меня, конечно, в этом смысле, и спросить нечего, но заклёпки и пуговицы я ставлю с одного удара, как гидравлический пресс. Соседи снизу не в восторге, но надо потерпеть. Потерпите, родимые, кому легко-то?

Миха включается в цепочку распространения и становится передовиком сбыта, имея широкие контакты в спортивной среде, где передовые юноши и девушки широко обмениваются опытом и часто несут в свои школы новые веянья в подростковой моде и образе жизни.

Остро модные сапоги-луноходы, ранний секс, танцевальные хиты, порнуха, новые словечки, привезённые с соревнований, в том числе и международных, и всё такое прочее. В этом плане Миха настоящий инфлюэнсер.

— Артамон, пошли всем нашим трудовым коллективом мороженого поедим, — предлагает он. — Завтра у меня тренировки нет, делать нечего.

— Пошли, — соглашаюсь я.

— Но ты, как шеф фирмы, платишь! — ржёт он.

— Без проблем, Миш. Слушай, мне всё-таки нужно позаниматься боксом.

— Блин, опять боксом? А с самбо ты всё, завязал что ли? Или достиг пределов мастерства?

— Нет, не завязал и не достиг. Но у меня есть крутая идея. Хочу устроить бои без правил.

— Совсем без правил? — удивляется он. — Типа уличной драки что ли?

— Нет, правила установим, но смысл в том, что можно использовать техники различных единоборств. Прикинь, это круто будет! Там можно будет такие крутые поединки устраивать, типа боксёр-борец, боксёр-самбист, каратист, дзюдоист, подумай сам.

— Ну, ничё, прикольно, конечно, но где это проводить, ни один клуб, ни одна школа не захочет такой фигнёй маяться.

— Ясен пень, это же неофициально пока будет. Если приживётся, может и вырастет во что-то большее, а сейчас просто чисто на энтузиазме. Надо только физрука завербовать. Он и так у нас несколько дисциплин тянет, думаю интересно будет.

— Ну, так-то да, — кивает Миха.

— Ну?

— Чего?

— Бокс, ёпта! Я хочу Цепня вызвать!

— Блин, Костёр, он больше тебя в два раза и он вольник. Ну нафиг. Не советую. Он тебя вместе с твоим самбо и карате замнёт. Сразу в ноги пройдёт и пи**ец тебе, гарантировано.

— Миха, ну ты мудрец, в натуре. Поэтому мне и нужен бокс. В репу ему всеку, а потом пусть о партере думает.

— Слушай… не знаю. Ну, попробую поговорить с тренером, чтоб тебя взяли… Но не обещаю. У нас-то уже маститые все, врубаешься? Тебе на начальный уровень надо. И долбить год минимально, чтобы хоть что-то получаться начало.

— К Новому году и не днём позже. Я его уделаю под бой курантов.

— Ты про Цепня что ли опять?

— Вот посмотришь, Мих. Размажу, как насекомое.

— Ну что, Джексон фэмили, за победу в соцсоревновании! — говорю я и чокаюсь своей металлической креманкой с креманками своих «коллег».

— Ага, за победы лёгкой промышленности, — прыскает Вика.

Мы сидим на втором этаже в «Льдинке» и отмечаем предпринимательские успехи. Модные, молодые, жизнерадостные. И мы крутые, и погода, и музло и мороженое. А ещё и бабки на кармане. Кайф.

Корпоратив проходит в дружеской обстановке, с ликёром, добавленным к шарикам пломбира. По-взрослому в общем. Негромкая музыка и снующие официантки создают чувство, что весь мир крутится вокруг нас.

И Вика сегодня ласковая и многообещающая. Уже дважды положила свою прохладную ладонь на мою руку. И дважды наклонялась ко мне и шептала на ухо, касаясь волосами. Ух! Просто ух! Сердечко стучит, кровушка вскипает и копыто хочет ударить оземь. Чувства юности они такие. Нет, с одной стороны, смешно, конечно, но чувства эти такие яркие, сочные, просто наркотик.

— Слушайте, а давайте на Химкомбинатовскую турбазу съездим, — предлагает Миха. — У Костра батя договорится, два номера возьмём побалдеем. Только не в корпусе, а в коттедже. Вообще, лучше целый занять. Там классно. Погода отличная, можно на лодке поплавать. Если возьмём лодку, я вас на остров свожу, там с другой стороны песчаный пляжик есть. Шашлычок сделаем, позагораем, искупаемся, вина напьёмся. На пару деньков. У меня, как раз отдых на следующей неделе.

— Вчетвером что ли? — делает широкие глаза Вика и, наклонившись ко мне, снова шепчет. — Представляю, что с отцом будет, если он узнает, с кем я поехала.

Она смеётся, утыкаясь своей головой в мою, и по спине от этих лёгких прикосновений пробегают мурашки.

— А почему нет? — отвечает Миха. Возьмём два номера, в одном вы с Артамоном, в другом мы с Катёной. Да, Кать? Чё? Классно я придумал? Оторвёмся не по-детски.

Все смеются. Разумеется это предложение по распределению номеров воспринимается как шутка. Откровенная, дерзкая, почти эротическая, но шутка.

— Отлично, — подхватываю я. — Только Катя с тобой не поселится.

— Почему это? — удивляется Миха. — Кать, правда что ли? Отказываешься? Нет, скажи, правда?

— Миш, Кате серьёзный парень нужен, а у тебя по девушке в каждом городе, где ты на соревнованиях был, да и здесь в каждой школе и в каждом институте.

Приходится быть старым занудой, но такие-то элементарные вещи уж можно понимать.

— Да ты чё гонишь? — смеётся он и пинает под столом по ноге. — Ты вон с Викой разбирайся. Чё к нам-то лезешь? Ты Катюхе кто? Отец что ли? Или товарищ? Вот и веди себя по-товарищески.

— Я по-братски, — гну своё я. — Как опытный и заботливый брат, Кать, я тебе точно не советую.

— Тём, — усмехается Катька, и на щеках у неё вспыхивает румянец, — у меня ведь уже есть младший брат. Думаешь, мне ещё надо?

Она улыбается, но глаза при этом кажутся невесёлыми.

— Съел? — ржёт Миха. — У тебя вон девушка заскучала, обрати на неё внимание. От этого всем лучше будет.

Я обращаю. И она на меня в кои-то веки тоже обращает. Мы болтаем и я, положив руку на спинку стула, даже немного её приобнимаю. Нет, ничего такого, торопиться с этим делом мы не будем. Зачем?

Прошлый я попытался бы быстро зафиксировать преимущество и тут же, по горячим следам, соблазнить барышню. Но всем известно, как закончил этот самый прошлый я. Так что, нет. Пусть Вика этого захочет. Сама захочет. И не как-то случайно и неожиданно, а потому, что я стану таким чуваком, которого просто невозможно не захотеть.

Она бросает взгляд на часики и прикусывает губку. Артистично, отрепетировано, но от этого не менее мило.

— Ой, — говорит она. — Мне бежать надо. Ладно. Вы оставайтесь, а я помчалась, а то меня отец на неделю дома запрёт.

— Прямо запрёт? — удивляется Катя.

— Он может, — со смехом подтверждает Миха. — Меня один раз чуть с лестницы не спустил.

Вика вскакивает и убегает, буквально растворяясь в воздухе, и не оставляя никаких шансов проводить или что-то ещё. Ну, окей, я пожимаю плечами.

— Обломался, — смеётся мой товарищ. — Не надо было на других девчонок засматриваться. Гляди, она очки забыла. Догони, давай.

Точно, на столике лежат солнцезащитные очки, такие же, как у Артура, модные, дорогие. Я беру их и быстро спускаюсь по лестнице. Сбегаю вниз и выскакиваю на улицу. И успеваю как раз вовремя, чтобы увидеть Вику.

В этот самый момент она высоко задирает ногу и усаживается на мотоцикл. Она поправляет шлем и прижимается к мотоциклисту, крепко обхватывая за грудь. Тот выкручивает газ и рвёт с места. Её короткая юбка задирается, оголяя красивые девичьи бёдра. Эффектно. Прямо на моих глазах уходит в закат.

Единственное, что я сейчас чувствую, это злость. Ну, ладно, Вика. Если отбросить всю химию и лирику, а потом просто подумать, то нахрен ты мне нужна такая ветренная? Ради того, чтобы я не стал тем, кем стал в первой жизни? Думаю, в этот раз я и без тебя смогу изменить свою историю. Зачем я на тебя время трачу?

Вот, совершенно правильно. Мужской разговор. Я это понимаю, и раньше тоже понимал, но в груди оживает мышка и начинает робко скрести под сердцем. Я возвращаюсь наверх и не подаю вида, что что-то не так. Мы ещё какое-то время сидим, а потом я расплачиваюсь и мы идём по домам. Миха с Катькой в — одну сторону, я — в другую. Им по пути, они живут напротив друг друга через проспект Ленина. Так что он её доведёт до самого дома.

Я собираюсь хорошенько позаниматься английским, поэтому туда, где снова разыгрывается «шуба с клином» и где тусуются пацаны, я не иду. Да, и поднадоело это, честно говоря. Надо сказать, что ПМЖ не стоит сравнивать не только с экскурсией в ад…

Проходя мимо гаражей, я замечаю дядю Валю. Он понуро сидит на табуреточке у своего открытого настежь гаража.

— Артём! — кричит он, заметив меня. — Иди сюда.

— Здрасьте, дядя Валя.

Я подхожу к нему ближе, а он опускает тяжёлую и потерявшую, кажется, естественную опору, голову. О, да вы нарезались, ваше благородие…

— Артём, — говорит автомобильный авторитет, глядя в землю. — Есть трёха?

— Есть, — отвечаю я.

— Гони.

Он глубоко кивает, будто поклон отвешивает, а потом оборачивается, поджимает губы и вздёргивает брови, делая невинное лицо. Я улыбаюсь, и вытащив из кармана, подаю ему зелёненькую трёшку.

— Малаэц! — одобрительно произносит он, медленно берёт купюру и внимательно её рассматривает. — Деньги… У-ф-ф… Деньги, нужны, Артемий… Много денег… Нужно много денег…

— Сколько?

— Сто рублей… — пожимает он плечами. — Сто семнадцать пятьдесят. Есть?

— А почему именно столько? — удивляюсь я.

— Какая, — мотает он головой, — какая… гадость заливная рыба. Тебе зачем знать? Надо и всё! А я тебе мотор достану на Чебурашку. У нас там «Ниву» угробили…

Он пьяно икает.

— Вдрабадан! Как я щас… Ф-у-у… В сиську! Восстановлению не подлежит! А мотор це… целёхонький. Будешь гонять, как этот… как гонщик, короче… Ну чё? По рукам?

— А за работу сколько? — спрашиваю я.

— Сто семнадцать за работу, а мотор даром. Денех надо… По рукам?

— А деньги когда нужны?

— Да, хоть щас! — разворачивает он грудь.

— А самое позднее?

— Утром, — снова сникает дядя Валя. — А поутру… они проснулись. А то ж мне песец, Артемий. Знаешь, животное такое? Подкрадывается незаметно всегда. Вот и подкрался, сука, песец. Незаметно, бля…

— Ладно, — соглашаюсь я. — Утром деньги будут.

— Правда? — удивляется он. — Сто… сто семнацать?

— Сто двадцать, включая вот эту трёшку.

— В семь утра? — не верит он своему счастью.

— Как скажете, в семь, значит в семь.

— Тёма! — по-кабацки разгульно почти кричит он и раскидывает руки. — Иди поцелую тебя! Завтра… у-ф-ф-ф… в семь…

Я мог бы и сейчас дать ему эти деньги, но в таком состоянии он их может уже сегодня все профкуать. Идея с движком от «Нивы» мне нравится и если утром на трезвую голову всё подтвердится, я за это заплачу безо всяких раздумий.

Захожу домой, ужинаю и сразу берусь за английский. Родители уже поели, так что я быстро заглатываю котлету с картошкой и иду к себе в комнату. Нужно к следующему занятию подготовить кучу заданий. Раскладываю книжки, тетрадки и погружаюсь в это дело, забывая о времени.

Примерно в половине одиннадцатого в прихожей звонит телефон.

— Тёма, тебя, — заглядывает ко мне мама.

— Ага, иду, — говорю я, вставая из-за стола. — Кто там?

— Антоша Михайлов.

О, Антоха, чего ему, интересно. Впарить чего-нибудь хочет, наверное. Я беру телефон и утаскиваю к себе в комнату, распутывая ногой длинный шнур.

— Алло, — беру я трубку.

— Артём, привет. Слушай, а Катька у тебя?

— Катька? — сердце вздрагивает. — Нет. Она давно дома должна быть.

— Дома её нет. Сейчас предки придут, а её нет. А ты её когда видел?

— Часов в восемь, наверное… — соображаю я. — А ты сам-то давно домой пришёл?

— Да я весь день дома сижу…

— Ясно… Ладно, погоди, я Мишке позвоню, они вместе шли в сторону дома. Может, в кино зайти решили…

— Какое кино, ты чё…

— Да погоди, я перезвоню…

Бляха… Миха, конечно, нормальный парень, ничего плохого не сделает, но блин, сердце молотит, как ненормальное. Я набираю его номер. Гудок… гудок… гудок… Блин, точно с ним где-то куролесит… Гудок… и…

— Алло… — раздаётся сонный голос Мишкиной мамы.

— Светлана Анатольевна, простите за поздний звонок. Это Артём. Я с Мишей хотел поговорить…

Пауза…

— Он лёг вроде пораньше… Сейчас посмотрю…

— Кто там, мам? — где-то вдалеке спрашивает Миха.

— Артём…

— Алё…

— Мих, ты не знаешь, где сейчас Катя?

— Чего? Нет, не знаю… Дома, наверное. Я её до подъезда практически довёл. А что случилось-то?

— Домой она ещё не вернулась…

Твою мать! Мотор раскручивается до максимальных оборотов.

— А она ничего не говорила? Типа, что собирается куда-то? Может, к подружке или ещё куда?

— Нет, сказала, домой пойдёт, книжку читать будет…

— А вы никого по пути не встречали?

— Нет, — подумав отвечает Миха. — Ну, видели, правда, как Цеп с дачи приехал. Мы по двору шли за «Космосом», а он с родаками тяпки из машины выгружал. Типа примерный сынок. Я ещё прикололся про себя, головой, думаю, что ли он ударился…

— Бл*дь…

— Да погоди, чё ты кипишуешь, время-то ещё детское…

Время-то, может, и детское, да вот только чувство в груди крайне неприятное…

— А он вас видел?

— Видел, наверное, кто его знает…

— Знаешь его номер, можешь позвонить, узнать, дома он или нет?

— Попробую, был где-то записан.

— Давай, только прямо сейчас, лады? И сразу мне звякни.

Я кладу трубку и начинаю быстро одеваться. Рубашка, носки, джинсы.

— Мам, я выскочу ненадолго.

— Куда это? — удивляется она.

— Да нужно Антошке передать кое-что.

— Что значит «кое-что»! Вы и его в свою мафию втянули?

— Мам, он сам кого хочешь втянет. Я на полчасика, не переживай.

Отца нет, он в командировке, так бы отбиваться от двоих было бы труднее…

— Артём, ну что это такое! Уже ночь на дворе. Завтра со своим барыгой встретишься!

Звонит телефон.

— Да!

— Нет его, — говорит Миха. — Мать сказала, он к другу пошёл. С ночёвкой… Вернётся только завтра…

Твою же мать! Да чтоб ты сдох, Цеп!

16. Катя, я тебя…

— Миха, позвони ей снова, попробуй узнать, как найти этого друга, пожалуйста, — прошу я.

Не давая возразить, я бросаю трубку и выскакиваю из квартиры. Перескакивая через ступеньку, сбегаю вниз и оказываюсь во дворе. Темнота ещё не кромешная, не ночная. Белёсая. Где-то далеко, закатившись за горизонт, догорает солнце, окрашивая краюшек потемневшего неба в ярко красный или глубокий оранжевый. В городе этого почти не заметно, но я знаю… Я много чего знаю…

Например, знаю, что дело совсем не в том насколько сейчас темно. И даже не в том, насколько сейчас поздно. Дело в том, что прошло около трёх часов с момента, как Миха довёл Катю до дома, но она там до сих пор не появилась. А ещё там ошивался Цеп и однозначно её видел.

А учитывая, что он настоящий козёл, и то что он грозил сделать с Катькой, повод для беспокойства у меня стопроцентный. Я перебегаю Красноармейскую и несусь в сторону Политеха.

Сердце гонит кровь, на душе скребут и кошки, и мышки, и под ложечкой сосёт, и в желудке горячо делается. Куда бежать, я не знаю, честно говоря. Надо было дождаться, когда перезвонит Миха, но меня бы разорвало на месте, ни одной секунды бездействия я бы уже не выдержал.

Да и шансов, что Цепень потащил Катю именно к этому дружбану, не так много. Но это неважно. Сейчас добегу до Катькиного дома, осмотрюсь, из автомата позвоню Михе и помчусь к тому чуваку. Если Цеп с Катюхой там, буду действовать по обстановке. Если нет, значит, буду колоть этого друга, чтобы сказал, где этот хер может быть.

Нет… Не так, прежде, чем ехать к другу, позвоню дяде Вите… Бл*дь! Какой я тупой! Надо же сразу было ему звонить! Только не Вите, а Ване.

Я останавливаюсь, возвращаюсь метров на сто и забегаю в телефонную будку. У меня в кармане скопилось несколько двушек. Привычка, откладывать их и не тратить появилась быстро.

— Алло! — слышится в трубке раздражённый и немного вызывающий голос.

— Иван Денисович, можете помочь? Это Артём Костров…

— Ты не оху… Не охренел ли ты Костров по ночам звонить? Вообще нюх потерял?

Я объясняю, чего от него хочу. Выслушав суть моей просьбы он понижает голос и поливает меня таким потоком мата, что когда я вешаю трубку, ухо горит, как ошпаренное. Иван Денисович Хаблюк дяденька конкретный…

Я перезваниваю Мишке Зайцеву и он сообщает мне адрес Цеповского друга. Блин, это Южный. Сука! Ещё и частный сектор походу. Там, конечно, ребята те ещё живут. Жёсткие и бескомпромиссные. На Южном, если что, хер концы найдёшь, а вот финку в бок схлопочешь легко. Но это мы ещё посмотрим, кто чего схлопочет.

Выдыхаю и бегу дальше. Живот подводит, режет желудок. Не от бега, а от напряжения, от нервов. Сука! Какого хера тебе надо, Цеп⁈ Катька ему даром не нужна, это ж ясно, это он ко мне подбирается, меня хочет уделать. Как урка, сука, чувствует больные места.

Вот если сейчас я его увижу, то убью, замолочу до смерти кулаками, безо всяких тёмных докторов и навыков бокса. Чисто на ярости. На ярости, на ярости, шепчет мой доппельгангер, мой Тёмный Доктор. Отчаянный фатализм уже долгие годы является его стилем. Делай, что должен и будь, что будет.

Херовая подготовочка, что с того, что ты каждый день с пробежки начинаешь, прибавил темп и сразу поплыл? Лёгкие разрываются, ноги горят, дыхание сбивается. Похер, беги, беги, не сбавляй скорость, давай, прибавь ещё, ещё, стань айронменом, железным чуваком и тогда никакое будущее тебе не страшно.

Пытаюсь себя заговаривать, чтобы не думать, потому что, если что… Если что… Никаких «если что», жми сука, жми, ещё, ещё быстрей, лети вперёд, мудак. Ещё! Подкинь дровишек! Если что, то это всё из-за тебя, козёл! Беги!

И я бегу. Несусь, как птица-тройка, под ногами земля горит. Пробегаю мимо «Цыплят табака». Здесь можно срезать через двор и выскочить практически прямо к Катькиному двору. А можно ещё немного пролететь вперёд, перебежать дорогу у «Космоса» и там дальше — через Цеповский двор. Да, надо через него, точно через него…

Во дворе тихо, нет ни одного человека. Уже окончательно стемнело и густые кусты превращаются в чёрную неясную преграду. Фонарь не горит. Свет поступает из окон, спать ещё рано. Знать бы, какое окно принадлежит Цепню.

Я пробегаю по тропе и никого, естественно, не встречаю. Не останавливаясь, бегу дальше, в Катькин двор. Естественно, там будет так же пусто и мрачно. Возьму Антоху и… нет, без Антохи. На Южный без Антохи, разумеется. Подняться наверх или позвонить из автомата? Если поднимусь, переполошу родителей. С другой стороны, лучше зря переполошить, чем просто молчать и ждать…

Влетаю во двор и, естественно, здесь никого нет. Не стала бы она тут торчать три часа. Сука, Цеп… Я подбегаю к подъезду и останавливаюсь, хватаясь за металлическую трубу, подпирающую козырёк. Надо отдышаться, а то они там от одного моего вида инфаркты получат.

Не успев упорядочить дыхание, я выпрямляюсь, услышав странный звук, похожий на скрип. Откуда это? Похоже, с детской площадки. Сердце сжимается, мысли не успевают ещё ничего нашептать, а я уже рву туда. И… это качели. Твою мать! Качели!!! Это раскачиваются качели. А на широкой скамье качелей сидит девушка. Мать твою за ногу! Девушка в светлых джинсах и в белой блузке. Я не вижу её лица, но уже знаю, что это за девушка.

Я подхожу ближе, наклоняюсь и опираясь руками о колени, начинаю кашлять. Но это всё ерунда. Начхать, даже если с этим кашлем я выхаркиваю куски лёгких. Пусть даже все лёгкие! Главное… ф-у-у-х… главное, она вроде цела. Смотрит на меня ошалело, глаза по полтиннику, даже качаться прекращает.

А я кашляю, хриплю, хватаю воздух, пытаюсь выровнять дыхание. От меня жаром пышет, как от доменной печи.

— Тём, ты чего? — наконец, обретает голос Катька. — Случилось что?

Над подъездом загорается «кобра», бросая на нас тусклые серебряно-ртутные отблески.

— Ты скажи, — задыхаясь, хриплю я. — Ничего не случилось?

— У меня? — удивляется она. — Нет.

— А где… где ты была?

— Что?

— Кать… — качаю я головой и выпрямляюсь. — Я…

Я подхожу к ней вплотную и она замирает, глядя на меня снизу большущими и очень серьёзными глазами.

— Катя, я тебя… — снова качаю я головой и замечаю в этих глазах лёгкий испуг. — Я тебя… убью…

Она секунду переваривает услышанное и вдруг расплывается в улыбке.

— Ты чего, Тём? Ты из-за меня что ли прибежал?

— Тебя Миха до дома довёл, ты можешь сказать, куда ты потом делась?

— Да что бы со мной могло случиться?

Я разворачиваюсь и сажусь рядом с ней. Мне так хорошо делается, я такое облегчение испытываю, что и строжиться совсем неохота, но как человек взрослый и почти ответственный, хочу довести воспитательный момент до конца. Достучаться.

— Ого! Ты же горишь, Тём! Прямо огонь.

— Так куда, Кать? — повторяю вопрос переводя дыхание.

— Да никуда я не девалась, — пожимает она плечами. — Встретилась у подъезда с одноклассницей, она в нашем доме живёт. Поболтали немного, а потом… потом подошёл Цепень твой…

— Кажется, он уже твоим становится.

— Он с собачкой был. Предложил погулять немного.

— Гандон! — не могу сдержаться я.

Катька хмыкает.

— Ну, мы и согласились с Наташкой, — продолжает она. — Наташка с ним знакома, оказывается. Пошли по Красной, допёрлись до Красноармейской, он предложил к другу на Южный поехать побалдеть. Но мы его отшили. Вернее, аккуратно отделались, сказали, что нам к её бабушке надо. Слушай, ну, он туповат немного, но производит впечатление доброго парня.

— Что⁈ Доброго⁈ Катя!!! Очнись!!! Он вокруг тебя вьётся только для того, чтобы сделать тебе больно! Он не добрый, подлый, бессердечный, понимаешь? Он хочет причинить тебе зло, чтобы уязвить меня! Знаешь, что бы на Южном было?

— То есть… — запинается она, — по-твоему я не могу понравиться парню и единственное, что ему от меня надо — это уязвить тебя?

— Нет, Катя, не так, — злюсь я. — Ты очень красивая, умная, добрая и славная девушка. Я думаю, в школе вокруг тебя парни стаями вились…

— Нет, — качает она головой. — Я же страшненькая…

— Ты⁈ Капец… Что у тебя в голове, вообще? Кать, ты красивая, это я тебе авторитетно заявляю. Просто этот козлина… ты ему безразлична. Нет, красотой твоей он с удовольствием воспользуется, но не ради тебя, понимаешь? И сам, и вместе с другом с Южного. Просто он знает, что мне было бы больно, сделай он тебе что-нибудь плохое.

— Тебе? — снова удивляется она.

Как они меня все бесят! Дети, честное слово!

— Да, мне! Мы вообще-то с тобой близкие друзья, и ты думаешь, мне безразлично, что он с тобой сделает?

— Ты как Пьер Безухов?

— Катя! Какой, к херам, Пьер! Двадцать первый век на дворе, а ты мне про Пьера, ещё и безухого!

Она прыскает.

— Очень смешно!

— Двадцатый, вообще-то…

— Что двадцатый?

— Век на дворе.

— Кать, я тебе серьёзно говорю, ближе, чем на пушечный выстрел этого козла не подпускай. Ты поняла? Ни в этом веке, ни в следующем. Он и через сорок лет таким же козлом останется.

— Да поняла я. Нет, ты правда из-за этого прибежал?

Да твою же за ногу! Нет, бля, просто побегать захотелось.

— Правда, — сердито отвечаю я.

Я действительно сержусь, хотя чувство облегчения ни с чем не сравнить.

— Всё, давай, вставай и иди домой. Антоха тоже волнуется.

— Серьёзно? И Антоха? Да что за день такой сегодня? Все волнуются…

— А тебе по кайфу, да? Ты чего вообще на качелях сидишь? Почему домой не идёшь?

— Да… — вздыхает она. — Мысли всякие, знаешь…

В этот момент во двор заезжает машина, милицейский «уазик». Зацепив нас лучами фар, он останавливается, и из него выскакивает Хаблюк. Кто за рулём отсюда не видно, а вот Ивана Денисовича я узнаю и по тёмному силуэту.

— Ну, нашлась пропажа? — спрашивает он не особенно даже наезжая.

— Нашлась, — киваю я.

— Ты чё творишь-то, девочка⁈ — набирает Хаблюк привычные обороты. — Он мне когда позвонил, я думал, до утра боец не дотянет, кондрата словит. От, лять, девки, пока вырастут, всю кровь высосут. Всё нормально хоть⁈

— Нормально, говорит, — отвечаю я.

— Нормально, — передразнивает он. — Чирик корефану моему отдашь, понял? Сейчас его дежурство. А мне джинсы. Но не белые эти ваши, их пусть гомосеки носят, а синие, нормальные. И не забывай, что Горбатый сказал. Кабаки и бабы доведут до цугундера! Садись, давай, подвезу. А ты, девочка, домой беги! Нечего по ночам шляться.

Утром я выхожу к гаражам. Честно говоря, не думаю, что Валентин заявится. Он вчера прям в зюзю был. Мало того, что ничего не вспомнит сегодня, так, скорее всего и вовсе чушь нёс, про мотор и про деньги.

Но нет, я ошибаюсь. Когда я подхожу, он уже стоит здесь. Мнётся, ёжится от утренней прохлады, перерабатывает остатки вчерашнего жертвоприношения.

— Здрасьте, дядя Валя. Вы как?

— С пивком потянет, — хмурится он.

— Умилостивили Бахуса вчера?

— Это… да отстань ты, и так тошно. Скажи лучше, принёс?

— Я-то принёс, да только толком пока не понимаю зачем и почему.

— Я ж тебе сказал, «Нива» есть разъ***нная, а движок целый. Машину по-любому списывать, а чего добру-то пропадать? Я твоего Чебурашку уволоку, в бокс загоню и потихонечку всё сделаю. Движок родной выбросим, а от «Нивы» воткнём. И будешь ты носиться, как гонщик. Ты пойди да купи где-то двигатель готовый, да ещё и за сто двадцать рябчиков, а потом уже и возмущайся.

— Так я ж не возмущаюсь, дядя Валя. Просто уточняю.

— Ну, и молодец. Ты его вытолкай и оставь стоять. Там за тобой, всё равно, никто не ездит. Вот, а я часика через два, как у нас тягач освободится, приеду, да подцеплю твоего Чебургену. И на работе всё устрою, короче. Ты деньги принёс?

— Принёс.

Я отдаю ему сто двадцать рублей, и он их тщательно пересчитывает.

— Трёшку отдам потом, — кивает дядя Валя.

— А ключи надо?

— Оставь в замке, всё равно не заведут, — машет он рукой. — Ну всё, бывай, я побежал.

Он уходит, а я иду на пробежку, но после вчерашнего, всё болит, поэтому я разрешаю себе немного пофилонить и просто пройтись по утреннему городу. Погуляв, возвращаюсь к гаражу, открываю его, развожу створки и приноравливаюсь к тому чтобы выкатить свою ласточку, а вернее Чебурашку.

Слышу шаги, кто-то подходит.

— Артём, ты что ли?

Я выглядываю. Там дядя Витя, подозрительно на меня смотрит.

— О, Виктор Фёдорович, здрасьте.

— А я думаю, ты или нет. Иду на работу, а тут кто-то в гаражах шурует. Ты чего здесь?

— Да, вот, — показываю я на машину. — В клуб «Самоделкин» вступил.

— Это что?

— Моя лайба! — смеюсь я. — Как-то вы без восторга смотрите на это чудо техники.

— Так это же рухлядь, Артём. Что ты с ней делать будешь?

— Ремонтировать. Я же на автослесаря учусь на УПК. Вот, буду знания применять. К восемнадцати годам доделаю и ездить начну.

— И где ты это взял?

— Дядька подарил.

— В право наследования что ли вступил уже? — хмурится он. — Что-то рановато.

— Не, это он ещё при жизни мне передал.

— А гараж? — интересуется дядя Витя. — Тоже твой?

— Гараж его жене принадлежит, а я его арендую.

Виктор смотрит пристально, будто рентгеном просвечивает. Всё-таки у ментов это в крови. Пока не раскопают все подробности, не успокоятся.

— Интересно, — буравит он меня подозрительным взглядом. — Странно, что ты мне раньше не говорил об этом.

— Так мы вроде имущественных вопросов и не касались, тем более, это всё, — обвожу я рукой внутреннее пространство гаража, — случилось раньше, ещё до кончины, понимаете?

— Понимаю. Хотя, думаю, что этого крокодила тебе уже не восстановить. Отъездил своё.

— Он не крокодил, — говорю я. — Он Чебурашка.

— Ясно всё. Я, собственно, хотел сказать, что сантехника твоего не нашли пока. Председатель кооператива твои слова подтвердила, но пояснила, что сантехник сказал, что он новенький и она его раньше не видела. И после того тоже.

— А её не смутило, что он пришёл без инструментов?

— Да, мы поинтересовались. Она ответила, что он сказал, будто инструменты в машине. И даже какой-то «каблук» показал. Знаешь, «Москвичи» такие грузовые?

— Знаю, — киваю я. — Я и не ожидал уже никаких положительных вестей.

— Почему это? — нахохливается Витя.

— Потому что надо сразу, по горячим следам работать, а так уж и не найти никого.

— Я смотрю, ты во всём разбираешься — и в медицине, и в сыскном деле, а теперь вот ещё и в машинах. Ты прямо человек будущего.

— Так и есть, Виктор Фёдорович, даже не представляете, на сколько вы правы, — усмехаюсь я.

— Хватит под**бывать, мы ищем, а, как известно, кто ищет, тот что?

— Тот всегда найдёт, — пожимаю я плечами.

— Вот именно. Ладно, гонщик сломанного «Запорожца», как будут новости, я тебе сообщу.

— Спасибо, дядя Витя. А про убиенного ничего узнать не удалось? Кто такой, связан ли с дядей Гришей?

— Нет, пока ничего, — разводит он руками, — документов при нём не было, отпечатков в базе тоже нет. Но я ещё запрос послал, так что посмотрим, может, всплывёт чего…

Сомнительно, но ладно, что нам ещё делать? Подождём, значит.

Днём приходит Катька, кое-что дошивает, а я занимаюсь своими делами. Сначала хочу доделать английский, но потом решаю взяться за дядькины рукописи, а то, как я принёс две сумки с бумагами, так они и стоят нетронутыми.

Я аккуратно извлекаю пачки исписанной бумаги и раскладываю на столе. Система, безусловно, здесь имеется… Просто надо её найти… Тут романы, здесь, похоже повести, а это целая пачка рассказов. Хорошо… Целая эпопея будет всё это рассортировать, исписано много.

Катя заканчивает и начинает собираться.

— Тём, — виновато улыбается она. — Прости за вчерашнее, ладно?

— Катюха, кто я такой, чтобы прощать тебя или не прощать. Это ты прости, что наорал. Но больше так не делай, поняла?

— Ага. Прощаешь?

— Прощаю.

— Давай тогда мизинец.

Она цепляется своим мизинцем за мой и начинает трясти рукой. Мирись-мирись, и больше не дерись, а если будешь драться, то я буду кусаться…

После обеда я иду в «Динамо» к боксёрам и получаю представление о том, что бокс — это не фунт изюма. Меня прикрепляют к Мишке, и он не щадя сил, знакомит меня со своим любимым спортом. У меня ещё мышцы болят после вчерашнего забега, а теперь и башка после тренировки гудит, как колокол. А уши, губы и нос значительно увеличиваются в размерах, делаясь похожими на вареники.

— Ну что, — смеётся Миха. — Удовлетворил любопытство, не придёшь больше?

— Как не приду? Приду, конечно, а то ещё во вкус даже не успел войти… Я тебя тоже приглашаю, кстати. Заскакивай как-нибудь. Помнишь, что я говорил про бои без правил? Ну, вот там ведь много всего ещё придумывать надо. Так что присоединяйся.

Я ложусь спать пораньше, а утром пораньше выбегаю на пробежку, но снова, как и вчера встречаю Валентина. Машину он отогнал, это мне уже известно, он докладывал. А сейчас увидев меня ещё издали, машет рукой. Я подбегаю.

— Здрасьте, дядя Валя. На работу?

— А чё за херня? — удивлённо и даже немного растерянно спрашивает он.

— В смысле?

— Чё, в смысле? Вон, иди, да посмотри! В смысле, тебе. Я говорю, чё это за херня?

Он обескураженно показывает на мой гараж. Я подбегаю, и… действительно, а чё это за херня?

Маленькая дверка приоткрыта и замка на ней нет. Только он не снят, а аккуратно вырезан вместе с куском этой самой двери…

— Я их видел, — говорит Валентин, подходящий вслед за мной. — Точно тебе говорю…

17. Вызов

— Знаете их? — спрашиваю я у Валентина.

— Нет, — мотает он головой.

— Сколько их было?

— Двое. В смысле, я только двоих видел. Головастик с будкой выезжал.

— Это когда? Утром или вечером?

— Часа полтора назад примерно…

— Около пяти часов стало быть?

— Ну, как-то так, — кивает он.

— А вы что тут делали такую рань?

— Какая тебе разница! — взмахивает он руками, будто к небу обращается. — Ну проснулся рано, чего валяться? Всё равно не усну. А тут карбюратор разобранный. Пойду, думаю, перед работой промою тогда уж. Доволен? Любопытный, бля, всё знать надо! Может и карбюратор посмотреть хочешь?

— Да я просто спросил, — пожимаю я плечами. — Интересно же, что вы тут в пять утра делаете. Со свидания может возвращались.

— Чего? Балбес… со свидания тебе. Оно и видно, что одни девки на уме. Ты будешь слушать или нет? Я иду значит, а они отсюда из гаражей как раз выезжают. Головастик, защитный, с будкой, обитой оцинковкой, некрашеный. На борту ничего не написано. За рулём вроде нерусский сидел. Стриженый.

Валентин проводит над своей головой ладонью, очерчивая дугу.

— Лысый?

— Под ёжик… И там ещё один был. Но его-то я не разглядел, он так, в глубине спрятался и в другую сторону отворотился… Я ещё думаю, чего это они тут шакалят, бандиты. По ряду глянул, а с ночи туман был, ночь холодная выдалась, ну, и ничего не просёк. Всё закрыто вроде. Ну, ладно, я номер запомнил на всякую пакость, и полез к себе. Там знаешь, одно, другое… Короче, выхожу, думаю, позавтракать надо да на работу. Присмотрелся, чё за херня, думаю! Подхожу ближе, точно, не закрыта дверь. Гляжу, твою мать! Они замок вырезали. То есть понимаешь, да? Приехали под утро да ещё и с автогеном.

— С автогеном? — переспрашиваю я.

— Ну, да, не чувствуешь, в гараже карбидом пахнет? Замок срезали, хотели ворота изнутри открыть, а тут… хер в сумку, а сухари высыпь. Машины-то нет!

Этот момент Валентина веселит. Пришли, значит, резали-резали и… всё впустую.

— Вишь, они со злости ещё и барахло всё перевернули, — колышется он, посмеиваясь.

Действительно, все вещи со стеллажей сброшены на пол. Там, собственно, и не было ничего хорошего, но всё перевёрнуто.

— Странно, дядя Валя, вам не кажется? Чего они ко мне-то полезли? Из-за ржавого «Запорожца» такой сыр-бор устраивать? Чепуха какая-то.

— Ну, тут знаешь, как может быть? Я так думаю, может, наводчик ошибся, у тебя тут за стенкой «тройка» живёт, почти новая, Столяр на ней практически не ездит, два раза в год, не больше. Зачем, спрашивается, покупал? Либо… шли на шару, методом тыка.

— Методом тыка, как-то странно, — качаю я головой. — Привезти оборудование, рисковать спалиться, тут выезд же один только, и всё ради того, чтобы испытать судьбу?

— Ну, значит, бокс спутали, — кивает Валентин. — Согласен, на шару глупо в центре города просто так тыкаться…

— А у вас нет сварщика? — спрашиваю я. — Дырку ж заварить надо.

— А ты как хочешь, просто сверху при**енить?

— Надо этот же кусок вварить, а снаружи по шву полосочку прибабахать.

— Не знаю, Артём, как он тебе вварит-то? Чуть наискось пойдёт и замок не закроешь уже. Ну, я спрошу, сварщики-то есть, но это не меньше красненькой тебе обойдётся.

Я поднимаюсь домой и звоню тёте Тане. Хорошо, что она ещё не уехала. А потом вызываю милицию. Милицию ждать приходится очень долго. Ничего не украли, просто вскрыли, они и заниматься не будут, я думаю.

Приходит унылый запаренный лейтёха, записывает показания и сваливает в туман, а тётя Таня идёт к нотариусу оформлять доверенность на моего отца. Вот и сказочке конец.

Завершив гаражные дела и переварив замок, который закрывать и открывать теперь становится даже легче, чем раньше, я двигаю в Универ.

— Слушай, Арт… — говорит Лилия Юрьевна, будто бы смущаясь.

Смущение ей идёт. Белая кожа делается немного розовой. Румянец захватывает скулы и шею. Я внимательно её рассматриваю, и от этого она розовеет ещё сильнее — и мочки ушек розовеют, и даже кончик носа. Прелесть какая. А глазки-то как блестят.

Вообще, она очень милая, точёная, как шахматная королева. И умная. И не ханжа…

— Арт, ты меня слышишь?

— Конечно, Лилия, — киваю я. — Юрьевна.

А ещё и остроумная.

— А по-моему, не слышишь. Что я сейчас сказала?

— Что к вам должен слесарь прийти.

— Правильно.

— И что сегодня, вероятно, придётся отменить занятие.

— Да… вот такая история… Или… мы можем…

— А давайте у вас дома позанимаемся, — опережаю её я.

— Что? — хлопает она серыми, слегка зеленоватыми глазами.

— Космос просто.

— Какой космос? — не понимает она комплимента своим глазам.

Не понимает или не принимает.

— Простите, — улыбаюсь я. — Это к делу не относится. Итак, я не возражаю, если позанимаемся у вас. А что, кстати, слесарь будет делать?

— Замок переставлять…

— Замок? Вы ключ что ли потеряли?

— Э-э-э… да… ключ…

— А супруг ваш что же? Не умеет?

— Супруга дома нет… как на зло, — запнувшись, объясняет она и переходит на английский. — И вообще, почему мы по-русски говорим? Мой муж в командировке.

— Окей. Ну тогда давайте поедем в ваше место и позанимаемся там. Время у меня есть и я полностью к вашим услугам.

Она усмехается, чуть качает головой и, справившись, наконец, со своим смущением, встаёт из-за стола.

— Ехать, кстати, не нужно, я тут недалеко живу. Пройдёмся пешком, заодно поговорим.

Мы выходим из универа и идём. Живёт моя училка в «Кристалле» — девятиэтажке, с большим ювелирным магазином, пристроенным к первым двум этажам, и тёмным мрачным подъездом. Лифт тоже весьма мрачный, но это компенсируется его размерами, а именно тем, что мы стоим почти прижавшись друг к другу. И от этого… ого! От этого я даже волнение в крови ощущаю. Играет юность, играет. Как молодое вино.

Квартира двухкомнатная, комнатки маленькие, но планировка «улучшенная», большая лоджия с видом на шумную улицу. Стенка, импортный диван и современные яркие афиши художественных выставок вместо ковра.

Литографии или что-то из этой оперы. Со вкусом, в общем, и с намёком на эстетическую уникальность хозяйки. Одним словом, обстановка не роскошная, но современная. Родители, или муж? Учитывая, что и учёба у английского профессора превышает «стандарт», наверное, родители…

— Хочешь что-нибудь? — спрашивает хозяйка.

Кажется, да, хочу.

— Может быть, воды, — улыбаюсь я. — Если нет шампанского.

— Говори по-английски, — усмехается Лилия Юрьевна.

— В такую погоду подошло бы хорошо охлаждённое шампанское, не правда ли? — говорю я по-английски.

На улице жарко, дома тоже жарко, за день всё нагрелось. На ней лёгкий льняной сарафанчик чуть выше колена. Она босая, разогретая, немного, может быть, уставшая…

— Сейчас, принесу кое-что, — усмехается училка.

Я падаю на диван и беру со стола журнал. «Вог», британский, ну надо же. Здесь выпуски за несколько месяцев. Красиво. Барышни привлекательные, раскованные, модные.

Пролистав журнал, подхожу к проигрывателю. «Вега», на такой я и коплю, копил, то есть. Да вот не знаю теперь, покупать или нет… Может, да, а, может, и не да… Провожу рукой по пластинкам стоящим рядом. Беру первую попавшуюся. «Мелодия», «Лучшие итальянские песни 1982 года». Почему бы и нет?

Включаю проигрыватель, поднимаю прозрачную крышку и кладу пласт на резиновый коврик толстого диска. Игла звукоснимателя опускается на край, чиркает по кромке и в колонках раздаётся щелчок, а потом волнующий шорох. Магия начинается. Я делаю звук потише и комната наполняется голосом Риккардо Фольи.

— О, — восклицает, входя Лилия Юрьевна. — А ты не теряешься, я смотрю. Давай-ка мы веселье приостановим и займёмся делом. Хорошо?

— Можно просто тише сделать, пусть для фона мурлычет, — предлагаю я.

— Ну, у нас вообще-то не свидание, а рабочая встреча, — пытается выглядеть строгой она, но с вазочками с мороженым в руках это получается не слишком убедительно.

— Ну, — подстраиваюсь я под её голос, — у нас здесь завкафедрой нет, так что встреча может быть, как рабочей, так и не очень. Всё от вас зависит.

Я улыбаюсь. Блин… Хорошая какая Лилия эта. Юрьевна…

— Так, ладно, делай тише, бери мороженое и садись.

Она ставит предназначенную мне вазочку на журнальный столик и садится на диван, а мне показывает на кресло напротив.

— Давай, доставай свои тетради, учебник и начнём.

— М-м-м… как здорово! — говорю я. — Классное мороженое. Это вы отлично придумали, спасибо большое. А куда ваш муж уехал? В какие края?

При упоминании мужа она поджимает губы и едва заметно хмурится.

— Не отвлекайся, пожалуйста. Муж к делу не относится.

Что ж, это и к лучшему, я тоже так считаю, муж к делу не относится. Начинается урок. Я подготовлен хорошо, и Лилю это радует, она прямо расцветает, когда я закручиваю мудрёные фразы и правильно отвечаю почти на все вопросы. Отвечаю, а сам поглядываю на её коленки. И на грудь поглядываю. А она на меня поглядывает и хмурится. Эх, Лиля-Лиля…

Занятие подходит к концу, когда раздаётся звонок.

— Слесарь! — подскакивает моя училка.

Она бежит в прихожую и открывает дверь. Я иду следом. Точно, слесарь. Ну, это можно было определить уже по словоупотреблению и по громкости восклицаний. Судя по всему, он ещё и в хорошей кондиции.

Идёт бычок шатается, качаясь на ходу…

Наш «бычок» никуда не идёт, но шатается конкретно. Он тупо смотрит на открытую дверь, вернее, на старый замок, потом переводит мутный взгляд на новый замок, лежащий в руке, снова на старый, потом на хозяйку, потом на меня. И так по кругу.

— Налей, хозяйка, — кивает он. — Иначе никак, бляха… Вдохновения не будет. А без вдохновения, е*и его матерь, и добра не будет. Понимаешь, ты меня? А как без добра рабочему человеку?

Он машет на Лилию рукой и поворачивается ко мне:

— А ты, понимаешь? Ты муж ейный будешь? Сам-то штож, не можешь? Руки из жопы? Э-х, народ…

— Шампанское что ли вам нести? — разводит руками Лилия. — Нет ничего другого.

— Всё, што шипит… Давай хыть его. Как вы пьёте только гадость эту?

Пока хозяйка уходит, слесарь извлекает из деревянного ящика отвёртку и выкручивает шурупы. Не с первого раза, конечно, но выкручивает. А потом снимает замок.

Возвращается Лиля и приносит высокий бокал с шампанским. Я начинаю ржать. Слесарь смотрит на него, как на чудо света, даже понять не может, что это такое. Замирает и не шевелится, но потом, очнувшись, бросает настороженный взгляд на хозяйку, качает головой и, решившись, уверенно протягивает руку за «рюмкой». Подносит её ко рту и залпом выпивает.

Это просто сюр какой-то. Выпивает, громко отрыгивает и, вероятно, чувствуя себя посвящённым в рыцари, отвешивает поклон. Лиля ничего не понимая смотрит на меня, а я хохочу уже в голос.

— Ну, сердечный, — говорю я слесарю, — теперь, когда с вдохновением всё наладилось, поставь замок, будь любезен.

Он кивает поднимает новый замок с пола и начинает прилаживать к двери. Ничего не получается, потому что он делает это с внешней стороны.

— Погодите, это же не та сторона!

— Лиль, — смеюсь я, — ну что ты, это же школа пьяного мастера. Сейчас всё будет.

Пьяный мастер матерится, поняв что делает что-то не то, пытается приткнуть замок по-другому, опять матерится, раздражается, и начинает сначала. Это длится минут пять, а потом он сдаётся.

— Еб**есь вы конём! — в сердцах посылает он проклятье, машет рукой, уходит в подъезд и растворяется в темноте.

— Погодите! — кричит ему вслед Лилия Юрьевна. — Да что ж это! Я теперь вообще без замка осталась! Арт, что делать-то?

— Сейчас что-нибудь придумаем, — пожимаю я плечами. — Инструменты же остались у нас. Принеси мне карандаш, пожалуйста. И шампанского, а то без вдохновения, сама понимаешь, и прыщ не вскочит.

Она убегает и приносит карандаш, а потом бокал шампанского.

— Серьёзно? — усмехаюсь я. — Ну, и себе налей тогда.

Новый замок оказывается чуть больше старого и мне приходится поработать стамеской и молотком. Всё это находится в ящике исчезнувшего слесаря.

— Где ты купила такой замок, ёлки… — ворчу я.

Жарко, пот струится, я расстёгиваю рубашку и стучу, примеряю, подстукиваю, прикручиваю, ослабляю, шурую ключом, проверяя, ход язычка. Лилия стоит, привалившись к стене, пьёт шампанское и следит за моей работой.

— Так, уже почти, — говорю я, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.

— Жарко? — сочувственно спрашивает училка.

— Есть немного… так…

В подъезде ездит лифт, мотается туда-сюда, люди приходят, уходят, хлопают дверьми. Двери лифта в очередной раз раскрываются с космическим шумом, раздаются шаги и стихают передо мной.

— А это что такое я не понял?

Я поднимаю голову. Передо мной стоит парень лет тридцати. Ну, то есть, не парень, а мужик.

— Ты кто такой? — спрашивает он.

Худосочный, чуть выше меня, в очках, с усиками. Глаза выпуклые, волосы длинные. Хиппи. Нет, этот ей точно не подходит.

— Слесарь, он же плотник, а ещё автослесарь, — отвечаю я с гордостью за свои незаменимые профессии. — А ты кто такой?

— А я муж! — отвечает он, будто право на собственность объявляет.

— Муж объелся груш, — равнодушно пожимаю я плечами, вкручивая шуруп. — Чей муж-то?

— Я здесь прописан! — заявляет муж.

— Да мне по барабану, где ты прописан. Отойди-ка.

Я чуть отодвигаю его от двери, и закрыв её, проворачиваю колёсико. Оглядываюсь на Лилю. Она стоит ни жива, ни мертва.

— Вернулся невовремя? — шёпотом спрашиваю я и киваю на дверь.

— Не впускай, пожалуйста, — одними губами произносит она. — Не впускай его!

Муж стучит в дверь. Я открываю, но не обращаю на него внимание, занимаюсь спокойно замком.

— Где Лилия? — требовательно спрашивает он.

— Мы люди маленькие… — пожимаю я плечами и снова захлопываю дверь.

Тотчас раздаётся стук.

— Ты достал, патлатый! — говорю я, открывая через некоторое время. — По тыкве себе постучи. Ещё раз стукнешь, я тебе так стукну…

— Позовите Лилию!

Я снова закрываю дверь перед его носом и, повернувшись к училке беззвучно смеюсь. Не стучит, ждёт. Я беру бокал и отпиваю.

— Ну всё вроде, готово, подвожу я итог своей работе.

Снова открываю дверь.

— Так, тебе что надо, человече?

— Лилию! — с нотками истеричности заявляет незваный гость.

— Нет здесь никакой Лилии. Моя квартира, разменялись мы. Она в деревню жить поехала, в Красновку, а я сюда. Вот замки меняю.

— Что вы несёте⁈ — вскипает он. — Я сейчас милицию вызову.

— Валяй, — соглашаюсь я. — Жена моя уже вызвала. Едут, говорит, паковать надо нарушителя спокойствия.

— Что вы несёте? — снова восклицает он. — Какая жена? Где Лилия⁈

— Слушай, — говорю я и наклонившись к ящику, достаю выглядящий очень серьёзно молоток. Иди в жопу, ладно? Давай!

Муж резко активизируется и идёт в атаку, но встречает с моей стороны непреодолимую решимость. Оттесняя его, я выхожу на площадку.

— Слушай муж, — говорю я, — иди-ка ты подобру-поздорову. Сечёшь, что я говорю?

— Кто вы такой⁈ — немного истерично восклицает он.

— Смерть твоя, — хмурюсь я. — Иди, пока ментов не вызвали.

— Мне надо с Лилией поговорить, — переходя на доверительный тон, сообщает он.

— Ничем не могу помочь. Позвони по телефону и…

— Да пошёл ты, щенок! — взвивается он и бросается ко мне, но тут же получает кулаком в пузо.

Я ж уже кое-что умею. В этот момент снова открываются двери лифта и выпускают женщину лет сорока. Она подозрительно на нас смотрит и быстро прячется за дверью своей квартиры. Я, между тем, заталкиваю мужа в лифт и нажимаю кнопку первого этажа.

— Больше не надо, — качаю я головой. — Больше сюда не приходи. Не хочет она тебя видеть. Сам виноват, наверное, да?

Он что-то пытается объяснить, но выслушать его я не успеваю. Лифт закрывается и увозит бедолагу вниз.

Я возвращаюсь в квартиру.

— Ты чего, босой-то…

— Так некогда было обуваться, — усмехаюсь я.

Лилия стоит прижавшись к стене в прихожей и смотрит на меня.

— Набедокурил что ли красавчик твой? — спрашиваю я.

— Мы разводимся, — пожимает она плечами.

— Во как…

— Набедокурил да, и не один раз, — прикусывает она губу.

— Надо же, а с виду такой… домашний… Муху не обидит.

— Ага, любвеобильный только шибко. Ладно, не забивай себе голову и… спасибо. За замок и за то, что выпроводил этого…

— Он может вернуться. Мне показалось, что он ещё не выговорился.

— Плевать, телефон милиции мне известен, замок новый, ключ у меня…

— Теперь и у меня, — тихо говорю я и делаю к ней шаг.

— Что?..

Она кладёт руку мне на влажную горячую грудь, вроде как защищается, отгораживается, но на самом деле… нет… На самом деле она… Я подаюсь вперёд и её рука скользит по моей груди, быстро сползает на бок, на поясницу и… прижимает к себе.

Наши губы встречаются и… Я сжимаю её, мну, запускаю пальцы в волосы на затылке.

— Что… — хрипит она отворачиваясь, — что ты делаешь!

И тут же снова меня целует, сама, прижимаясь, обхватывая руками. Сердце стучит, как сумасшедшее. Я чувствую вкус шампанского. Я вдыхаю тонкий аромат духов и пота. И…

Она меня отталкивает и отскакивает в сторону.

— Нет-нет-нет-нет-нет! — мотает она головой глядя в пол. — Нет, ты с ума сошёл! Так нельзя! Это невозможно! Мы не должны…

Она убегает в комнату. Ну что же… Жалко, что невозможно… Я начинаю обуваться. Берусь за дверь, но не ухожу.

— Лиль, — говорю я, возвращаясь в комнату.

Она сидит в кресле, обхватив колени и смотрит на меня.

— Лиль, — повторяю я. — Ты не паникуй. Ничего страшного, ты поняла? Это ведь только между нами. А между парнем и девушкой много чего может быть. Такого, что только их касается. И не вздумай себя казнить. Не за что ведь.

Она молчит и смотрит на меня, хлопая глазами. Я собираю свои тетрадки и иду к двери.

— На следующее занятие приду, как обычно.

Голова идёт кругом, честно говоря. Я шагаю домой, но мыслями остаюсь всё ещё в прихожей своей училки. Хорошая она. Правда хорошая. А вот я не очень. Действую в духе старины дока. У девчонки разлад в семье, а я… А я помогаю восстановить справедливость. Или чувство справедливости…

И почему, собственно, я должен думать о сверстницах? Почему не могу дружить с девчатами постарше? Из-за незакрытого гештальта с Викой? А может его и не надо закрывать? Бр-р-р-р… А может, не нужно так много думать? А может…

— Артём!

Я оборачиваюсь. Дядя Витя.

— Привет!

— Здравствуйте, Виктор Фёдорович.

Мы сталкиваемся во дворе, у гаражей.

— У тебя что, машину угнали? — спрашивает он и сжимает мне локоть.

— Гараж вскрыли, — киваю я.

— Ну, и?

— Автогеном, судя по всему. Вырезали замок и открыли дверь. Дядя Валя видел, как они уезжали на «уазике» в пять утра.

— Ты смотри, значит часа в четыре приехали, наверное… Пока у народа самый сладкий сон… Интересно, а почему именно к тебе залезли? Машина ведь явно не та, из-за которой стоит рисковать…

— Дядя Валя предполагает, что перепутали бокс. У меня за стеной практически новая «лада» стоит. Вот они, наверное её и хотели взять.

— Но, тем не менее, «запорика» твоего они забрали, да? Зачем он им?

— Не забрали, Виктор Фёдорович. Машины там не было.

— Как это не было? — удивляется он. — А куда же это она делась? Покататься поехала?

— Ну, конечно, — улыбаюсь я, — как «Луноход-один»

— Нет, правда… — он смотрит внимательно, без тени улыбки.

Вот ментяра, всё знать хочет. С дядькой ничего не распутал, никого не поймал, а только спрашивает и спрашивает…

— К отцу на завод, — вру я.

Вру, в общем-то без конкретной цели, просто так. Просто странно, что у него интерес такой к этой рухляди.

— Хотим попробовать восстановить.

— В гараж?

— Да, там спецы хорошие. «Запорожцев», конечно, у них в автопарке нет, но авось помогут.

— Ясно всё свами, — успокаивается он. — Но помяни моё слово, в этой куче хлама нечего ловить. Только деньги потратите.

Мы ещё какое-то время разговариваем, но Чебурашки моего уже не касаемся. А потом расходимся по домам.

Через несколько дней все брюки оказываются отшитыми, Катя чуть живая, как Петух из «Бременских музыкантов», ощипанная, но не побеждённая, а ей, бедной, нужно ещё к вступительным готовиться. Хотя там главное — рисунок и композиция, а это за пару недель не натренируешь. Этим она занималась в художественной школе и в студии нашего местного художника, знаменитого на весь Союз.

В общем, она собирается уезжать. В Москве её ждут подготовительные курсы и репетиторы по общеобразовательным предметам. И, к сожалению, провал. Я мог бы попытаться её отговорить, но, если бы из-за меня она не поехала, то всю оставшуюся жизнь считала бы, что именно я виноват в том, что её мечта не сбылась.

В общем, каждый должен пройти по своему пути до самого конца. А некоторые — даже дважды, или, кто знает, трижды и четырежды, как в компьютерной игре.

Свадьба, свадьба

В жизни только раз

Может, два, а может, три

Но это не для нас…

Или, как раз, для нас…

А сегодня особенный день. У моей зазнобушки днюха. Лилия Юрьевна экстренно ушла на каникулы, так что зазнобушка у меня пока одна, причём исключительно платоническая. Это Вика.

Платоническая, потому что после первого и единственного поцелуя на лестнице у актового зала, ничего плотского у нас пока ещё не было. Один только Платон. Ну, ещё палёные джинсы…

Мы собираемся в «Солдатском» у Вечного огня, на Набережной. Празднуем «в узком кругу», только с самыми близкими друзьями. Нас тут пятнадцать душ и бутылка рома.

Не рома, конечно, и не одна, а целых три бутылки «Токайского». Отец именинницы договорился, чтобы нам выдали этот эксклюзив. Мой подарок произвёл впечатление. Небольшой набор косметики «Пупа», в ярком красном футляре и «Опиум». Смешно, конечно, девчонка школьница и «Опиум», ну, зато круто. Вау, вау, и ещё раз вау.

Ну и, поскольку у нас здесь всё по-взрослому — и ароматы, и напитки, и страсти — то я удостаиваюсь взрослой благодарности, а именно, чмока в «щёчку» и томно-жеманного взгляда. Этого достаточно, чтобы подростка разорвало на куски. Но я не обычный подросток, я подросток с жизненным опытом, поэтому держусь, пока не разрываюсь.

На самом деле, это, конечно, чистой воды пижонство, можно было бы ограничиться букетом цветов, а так немного похоже на отчаявшегося поклонника, желающего хотя бы подарками привлечь внимание возлюбленной.

В общем, смотря с какой стороны посмотреть. Мне вот хотелось поразить её своей щедростью и независимым видом.

На самом деле, на отчаявшегося поклонника я не похожу. Я болтаю с другими девушками, шучу и чувствую себя неплохо. Тут далеко не все из нашей школы, вот я и расширяю знакомства.

Парни меня не интересуют, потому что все они и есть поклонники Вики и занимаются только тем, что конкурируют за внимание королевы. А я вроде как даже и не парюсь по этому поводу, веселюсь в компании симпатичных девчат, обделённых сегодняшним вечером вниманием парней.

Относительно приятная и дружеская атмосфера резко портится, когда на празднике появляется Цепень. Он сразу начинает бесить. По-хозяйски усаживается рядом с Викой, придвигает к себе её вазочку с мороженым, пьёт из её бокала и всячески изображает вступившего в право собственности супруга…

Он смеётся над парнями, подкалывает барышень. Самое противное то, что парни гаденько подсмеиваются. Не все правда, но он и не на всех наезжает. Тех, кто может ответить словом, а ещё важнее, делом, он не трогает, оставляет в покое.

Вика делает вид, будто не замечает, что у вечеринки сменился хозяин. Перегнувшись через стол, она болтает с подружками. А Цеп, наконец, добирается и до меня.

— Эй, Костёр, как там твоя девушка поживает? — щерится он. — Или чё, ты решил на двух стульях посидеть? Поучаствовать в битве за Вику мою?

Он смеётся и кивает на остальных парней.

— Чего? — недовольно, но с улыбкой спрашивает Вика и толкает его локтем.

— Вообще-то, Вика не вещь, чтобы за неё биться, — усмехаюсь я.

— Ну конечно, — скалит он зубы. — Куда уж тебе биться.

— Давай посмотрим, куда, — пожимаю я плечами. — Я вот, как раз, хочу вызвать тебя на поединок.

— Чего⁈ — хмурится он, действительно не понимая, о чём идёт речь.

Все замолкают.

— Махач, сынуля, не въезжаешь? — усмехаюсь я, поигрывая кулаками, как боксёр. — Официальный, на глазах у восхищённой публики. Ну, если не струхнёшь, конечно. Детали ещё обсудим, но в общих чертах скажу. Можно будет использовать любые техники единоборств, будем биться до нокаута, ставки сделаем и у друзей ставки примем. Победитель поднимает бабло, а проигравший…

— Банан сосёт, — подсказывает кто-то из девчонок.

Все ржут, но коротко, потому что им теперь очень интересно, что скажет Цепень. Не ржёт только Вика. Она смотрит почти с восхищением. Возможно, уже представляет, как претенденты на её внимание лишают друг друга жизней, а она взирает на это с видом царицы.

— Ты за Вику что ли хочешь биться? — наконец выдаёт идею Цеп.

— Как можно биться за Вику? Она же не бесправная наложница, чтобы переходить в собственность выигравшего. Нет, будем биться за деньги. И за титул победителя. Что скажешь? Считай это официальным вызовом.

Он молчит, какое-то время, изображая, что мучительно соображает, а потом начинает смеяться.

— Ну, ты и приколист, Костёр. В натуре, приколист. Да, я же тебя раздавлю, как червя. А потом от ментов отбояриваться придётся. В этом смысл что ли?

— Смысл в том, зассышь ты или нет, — усмехаюсь я.

— Да ты дурак что ли? — лыбится он.

— А ещё в том, можешь ли ты ответить за свои слова, — подначиваю я. — Нормальный ты пацан или трепло, пустозвон и любитель сладенького.

— Да пошёл ты, — ухмыляется он, но по глазам я вижу, что уже подцепил рыбину.

— Ладно, ты подумай, с мамой посоветуйся, я тебя не тороплю. Вернёмся к имениннице. Вика, хочу тебе пожелать кое-что.

Я поднимаю бокал с вином и встаю.

— Тебе тут уже нажелали кучу всего. Это здорово, когда вокруг столько замечательных друзей, которые тебя любят и ценят. Кем бы мы были без наших друзей…

Пока я произношу это, Цеп встаёт из-за стола, подходит ко мне и встаёт чуть сзади.

— Не, вы посмотрите, в натуре, — перебивает он меня. — Как с ним драться-то? Он же мне до пояса. Может, пусть сразу банан сосёт?

Его туша нависает надо мной. Раздаются смешки. Он шире, сильнее и выше на голову. Мы стоим, как зайчишка и медведь, или как Давид и Голиаф.

— Ты остынь, малыш, — продолжает он и берёт бокал из руки, сидящей справа от меня Наташки Лутковой. — А то разгорячился чегой-то. Расплавишься ещё, боец.

Сказав это он поднимает руку с бокалом и тонкой струйкой льёт мне на голову вино. И это сразу всё меняет. Воцаряется полная тишина. Ненадолго, всего на долю секунды. Короткую, просто крохотную, но полную чёрной ярости долечку секунды…

А потом мир взрывается, и я действую, не размышляя. Бокал я держу в правой руке и резко выплёскиваю вино в рожу Цепню. И тут же с разворота бью левой ему в скулу, а правой, с зажатым в ней бокалом, толкаю в грудь.

18. Молодые волки

Цеп рычит и, наталкиваясь на Луткову, перелетает через неё и всей своей только что продемонстрированной тушей обрушивается на пол. Кто-то взвизгивает, кто-то вскакивает, опрокидывая стул, разлетаются металлические креманки с мороженым, а в моей голове раздаётся тревожный, звенящий и невыносимо громкий гул. Я чувствую распирающую меня силу Тёмного Доктора.

Но нет, нет, погоди, посиди пока, дождись, пока тебя вызовут, док. Пока что я сам. Я сам, твою мать! Без высших сил, без помощи. Сам!

Цепень начинает подниматься, но я не даю ему опомниться и, подскочив, бью с ноги, пыром, в жбан. Он охает, сворачивая башку набок, и изо рта его вылетает слюна и кровь. Как в кино. Ты этот фильм ещё не видел, Цеп? Наслаждайся. Приятного, бл*дь, просмотра!

Он скручивается, не понимая что происходит и откуда ещё ждать удара. Поднимает руки, закрывая голову. Я бывал в такой позиции, я знаю каково это. Знаю, сука!

Следующий удар прилетает по почкам, и второй, и третий. Он извивается, хрипит, пытается подняться, но я вхожу в раж.

— Милиция! — орёт кто-то. — Милиция!

— Да здесь, здесь милиция! — раздаётся рядом вызывающий и недовольный голос Хаблюка, и я чувствую, как он хватает меня под руку. — Рюмочку-то отдай!

В моей руке, как хрустальный кинжал, блестит острый обломок бокала. Бери, мне не жалко. Но я ещё не закончил. Мой световой меч поднят, но не приведён в действие.

— Цеп, — хрипло командую я. — Поднимись! Встань на ноги!

Он послушно делает, что я говорю, но рожа его искажается ненавистью. И страхом. Думаю, это довольно страшно, когда твоя воля оказывается в чужой власти.

— Извиняйся! — отдаю я новый приказ. — Ровно стой, не дёргайся!

— С-с-с-ука… — шипит он. — Извиняюс-с-сь…

— Как следует извиняйся!

— Артём… прости меня пожалуйста… Я так больше не буду…

Глаза у него из орбит вылезают, от того, что он говорит, но ослушаться Тёмного Доктора он не может.

— Теперь проси прощения у Вики! — продолжаю я воспитательную работу.

— Ты покойник, — хрипит Цепень и приносит извинения Вике, её гостям, посетителям и персоналу кафе.

— Пошли, пошли-ка со мной, — шепчет мне на ухо Хаблюк. — Давай, нах, на вых!

— Я тебя урою! — хрипит Цеп и из глаз его льются слёзы. — Если бы не Викин батя, я б тебя сейчас уделал. Ты понял?

Да, скорее всего, он прав. У меня было преимущество — неожиданность. Он точно не ждал такого напора. Но когда бы он поднялся и кинулся на меня, шансы на победу перешли бы к нему. Возможно. И если не брать во внимание моего дока с джедайским мечом.

Но предстоящий поединок будет один на один, без всякого волшебства, без помощи, без читерства. Я должен одержать победу сам, своими руками. Или я, или он. Третьего не дано. И победить мне придётся не только его, но и самого себя, своё сраное будущее. Победить и доказать, что я больше не тот неудачник, жизнь которого может пустить под откос вот этот подсвинок… Так что, этот вопрос я закрою. Либо так, либо иначе…

— Что же, попробуй сделать это в честном бою, — говорю я. — Будем считать, что мой вызов ты принял.

Я выхожу вслед за Хаблюком на улицу. Он отводит меня в сторонку и долго молчит, глядя исподлобья. На Набережной хорошо. Птички поют, люди гуляют, воздух свежий. Лето. Тёмный доктор начинает таять, превращаясь в туман.

— Нет, Костров, — наконец выдаёт Хаблюк, — ты прям удивляешь меня, чесслово. Этот мудень, конечно, давно напрашивался, я-то знаю, но я бы не поверил, если б мне сказали, что накажешь его именно ты. Проблема в том, что сейчас ты взорвался и получил преимущество. Его свалили твоя дерзость и решительность. Но на ринге он тебя уделает, сечёшь? Так что не знаю, я бы на твоём месте постарался это дело замять как-то. Я про вызов твой. Ты врубаешься, что я говорю?

— Ничего, я потренируюсь. Мы это под новый год забабахаем. Под ёлочку. На кого ставить будете? На меня или на него?

— На сегодняшний день поставил бы на него. Хотя, прямо говорю, из всех дурачков, что вьются вокруг моей дочи, ты, кажись, самый толковый. Ну, иди теперь, договаривайся с администратором, чтоб ментов не вызывали. Я-то не на службе, как видишь.

— А вы можете с кафешкой так разрулить, чтоб все предъявы к нему были?

— Разрулить? — с наездом переспрашивает Хаблюк. — Могу. Но у меня за просто так даже «хэ» на бабу не встаёт, въезжаешь? Разрулить я могу, да только ты мне ещё джинсы должен. Забыл уже?

— Да почему такая цена непомерная? Они ж хренову тучу бабла стоят.

— Чё ты мне лапшу на уши вешаешь? Чё там они стоят? Думаешь, я не знаю, что вы сами их херачите с той, как она, с этой… с Михайловой твоей. Чё ты смотришь? Всё я про тебя знаю. Да про всех про вас. Тебе одна пара максимум в сороковку встаёт.

Вообще-то в тридцать три рубля.

— Так что давай, не жмись, понял? Нам в одном городе ещё долго жить. А я пока пойду, как ты сказал? Разруливать?

Вечеринка продолжается, но Цеп в ней уже не участвует. Оставаться здесь для него было бы унизительным, поэтому, он уходит. По-английски, не прощаясь. А мы продолжаем веселиться. Вот только мне почему-то делается невесело.

Меня хлопают по плечу, на меня смотрят девчонки, от меня не отходит Вика, повторяя, как ей нравятся мои подарки. Класс. Но хочется уйти. Или остаться с ней вдвоём. После всей этой мутаты с Цепом меня переполняет энергия.

Тяжёлая, не очень хорошая. Надо её сбросить. Надо от неё отделаться. Я знаю один способ, надёжный и безотказный. Это женщина. Мне нужен хороший секс, такой, чтобы до исступления, до судорог, чтобы без лишних слов, без дурацких игр. Просто хороший и качественный трах.

— Слушайте, — говорит Луткова, — сегодня же дискотека в драмтеатре. Типа прощайте, каникулы, и здравствуй, школа. Может, нам туда зарулить?

— Да вы чего, там будет стрёмно, — улыбается… Игорь, кажется.

Нормальный, вроде парень. Он в универе учится, старше нас, но без понтов. Открытый и приятный в общении. Джентльмен, типа.

— Ребят, нас Игорь к себе приглашает! — заявляет Вика.

— Ага, — подтверждает он. — У меня квартира свободна. И музыка точно будет круче, чем на этой дискотеке. И вино есть. И коньяк.

Вика подходит ко мне сзади и кладёт руки на плечи.

— Пошли, Артём, — шепчет она, наклонившись ко мне. — У Игорька и анаша есть. Побалдеем нормально.

Какая, нахрен, анаша! Какой Игорёк! Блин, это ж уметь надо так сердце юношеское колебать. Хочу снова стать взрослым, не чувствовать запахов и вкусов, но зато казаться себе мудрым. Вот она, рядышком, практически обнимает, на ухо шепчет, запретными веществами соблазняет и тут же флиртует с кем-то другим, уже не обращая на тебя внимания.

Разбрасывает вокруг себя блёсны и если кто-то клюнул, заглотил золотинку с крючком, аккуратно подтягивает поближе, держит в напряжении и уже не даёт сорваться.

— Ну что, поехали? — предлагает Игорь, когда мы выходим из кафе. — Мы с Викой вперёд поедем, а вы подтягивайтесь. Попутки вон поймайте. Всё, всех ждём. Артём, тебя особенно, ты сегодня герой вечера.

— Вика героиня, — киваю я и смотрю, как она надевает шлем.

Оказывается, Игорёк — это тот самый мотоциклист, который забирал её у льдинки. Гонщик серебряной мечты… Я смотрю, как Вика, сверкая ляжками усаживается на мотоцикл и уносится вдаль.

Наташка Луткова берёт меня под руку. Ну надо же, прям высшее проявление благосклонности. Взяла под руку! Обалдеть. В наше время мальчики с девочками так не ходят и щёчками не трутся, приветствуя друг друга. Похоже, моё сегодняшнее выступление растопило её взыскательное сердечко.

— У тебя когда день рождения? — спрашивает она.

— Тридцатого января, а у тебя?

— А у меня первого сентября, — хихикает она. — Повезло, да?

— По-моему, неплохо. Все идут такие понурые в школу, а ты одна радостная. Ты чё, Наташ? Да, мне пофигу, у меня днюха сегодня.

— Чего у меня сегодня? — смеётся она.

— Днюха, дэ эр, день рождения, — поясняю я.

— А-ха-ха! — смеётся она, повисая на моей руке. — Днюха?

— Ты чего, — усмехаюсь я, — первый раз это слово слышишь?

— У-ф-ф, насмешил. Ладно, считай, что на мою днюху ты уже приглашён.

— А Цепень будет? Если да, я подумаю, что ты меня для проведения аттракциона приглашаешь.

— Нет, — мотает она головой. — Этого придурка я никогда не приглашаю.

— Ты бывала уже у Игоря?

— Да, — доверительно сообщает она. — Он классный. Хороший парень, противоположность Цуканову.

— Нравится тебе? — подмигиваю я, поворачиваясь к ней.

— Ну, что значит, нравится? Ты же знаешь, на кого он запал…

— На тебя? — предполагаю я.

Она хлопает меня по плечу и, как бы ухохатываясь, опускает голову и приникает ко мне.

Я улыбаюсь, да только мне пофигу, на кого вы тут запали. Меня всё бесит и раздражает, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не выплеснуть наружу, то что у меня внутри.

— Ребята, девчата, — говорю я, когда мы подходим к остановке у драмтеатра.

На нём большая афиша с надписью «Дискотека. Скоро в школу!» Естественно, там будет целая толпа народу со всего города — и школьники, и студенты, и пэтэушники. Кого там только не встретишь сегодня…

— Мне надо домой забежать, так что меня не ждите, я приеду чуть позднее.

— Сходить с тобой? — предлагает Наташка.

— Наташ, не надо, спасибо. Мне семейные дела кое-какие надо решить. Я быстро, туда и обратно. Давайте, начинайте тусоваться без меня, а я подтянусь.

— Ладно, — разочарованно кивает Луткова, а парни начинают «голосовать», пытаясь остановить проезжающие мимо тачки.

Я поворачиваюсь и иду мимо театра в сторону дома. Естественно, ни к какому Игорьку я ехать не собираюсь. Хватит с меня этих утренников. Не могу понять, что именно меня так злит. Цеп, разумеется, но дело не только в нём. Вика? Вика, конечно, тоже, но есть что-то ещё.

Наверное, это бесится док внутри меня, и впервые с момента переноса я чувствую себя спутанным по рукам и ногам. Это он, да, это он оплетает меня своими привычками и своей никчёмностью. Там, у себя, в будущем, в такой ситуации он бы накатил как следует и пошёл к…

— Костёр!

Я оборачиваюсь. Это Миха. Он стоит чуть поодаль, руки в карманах, прикинут с иголочки. Улыбается немного насмешливо. Я подхожу.

— Привет.

— Ну, чё сходил на день рождения? — спрашивает он.

— Да.

— Говорят ты там Цепу пи**юлей навалял?

— Блин! Кто говорит⁈ Капец, это ж вот только что случилось.

— Так навалял или нет?

— Ну… не то, чтобы много, но чуть-чуть навалял.

— Молоток, не подкачал, значит. Не зря я тебя в секцию привёл.

Он хлопает меня по плечу.

— Ты куда летишь злой такой?

— Домой, — отвечаю я и ловлю себя на том, что копирую интонацию Хаблюка.

— Не, тебе домой не надо.

— Почему это?

— Так ты злость ещё не выплеснул. Не довёл свой бой до конца. Поэтому тебе надо по-другому разрядиться. Побалдеть, врубаешься? Бабу тебе надо. Пошли с нами на дискач. Сечас пацаны из секции подгребут. Выпьем по коктейльчику, девчонок снимем, поедем с ними туда-сюда, шуры-муры. Тебе понравится, я точно знаю.

Конечно, понравится, я и сам знаю, главное, понравится моему доку. Но нет, точно нет, это не для меня. Зачем подпитывать в себе то, с чем хочешь расстаться? Не пойду.

— Ладно, — говорю я. — Давай попробуем тусануться. Кто из пацанов придёт?

— Слон и Кириллыч.

— Мог бы и не спрашивать, — улыбаюсь я. — Вы же не разлей вода.

— Ну, со Слоном да, — признаёт Миха.

Над холлом, где проходит весь этот движ, кружат снежинки, не настоящие, световые. Пульсируют и бьют по глазам, ослепляют стробоскопы, северным сиянием вспыхивают зарницы и стреляют по залу густыми яркими всполохами.

Пахнет жизнью. Парфюм, пот и алкоголь — вот главные запахи момента.

У-o-o, у-o-o, у-o-o…

У-а!.. У-а!.. У-а!.. У-а!.. У-а-a…

У-а!.. У-а!.. У-а!.. У-а!.. У-а-a…

У-а!.. У-а!.. У-а!.. У-а!.. У-а-a…

У-o-o, у-o-o…

Челентано отжигает! И девчонки отжигают! Спиртное продают только по паспорту. Но кто там проверяет, честное слово. Я пропускаю второй коктейль и голова потихонечку раскручивается. Как юла.

Нормальные пацаны не танцуют. Нормальные пацаны не клоуны. Нормальные пацаны стоят и выбирают себе подруг. Ну, если только уже кого-то выбрали, то можно и подёргаться немного.

Чем больше огня в бокале, тем красивее танцорши. Незыблемый закон.

Надя. Удивительное имя. Главное, как известно, редкое.

Она блондинка, вернее, немного рыжая. С большим лошадиным хвостом. Когда она подпрыгивает в танце, хвост разлетается и волосы подсвечиваются прожекторами, становятся цветными. И лицо её тоже окрашивается то в красный, то в фиолетовый, а то и в мертвенно белый, превращая свою хозяйку то в нежную фею, то в злую, неодолимую ламию.

У неё красивое лицо с широкими скулами, усыпанными конопушками, зелёные глаза и крупный жадный рот. Мы целуемся под Энни Ленокс, под новейший хит, под страстные «Sweet dreams».

Кто-то из них хочет использовать тебя,

Кто-то из них хочет быть использованным тобой…

Сладкие мечты, они сделаны из этого…

Она выше меня, но нам плевать, я сжимаю её стройное и сильное, крепкое и разгорячённое тело и мы оба знаем, что итог вечера предопределён.

Так всё и происходит. Их трое и нас тоже трое. Они третьекурсницы из медучилища, приехали из области, живут в общаге.

— Я из деревни, — весело сообщает Надя.

А мы просто боксёры, вернее, два боксёра и один Тёмный Доктор.

— А я врач, вообще-то, — усмехаюсь я.

— Серьёзно? — хохочет «моя». — Осмотрите меня, доктор, я вся горю!

Мы стоим у театра. Дискач ещё в самом разгаре, ещё будет много всего вкусного, но мы своё получили. У нас уже время десерта, мы собираемся в общагу к нашим новым подружкам. Стоим на остановке и ждём, когда девчата докурят. Мы все смеёмся и дрожим от предвкушения и ритма отбивающего в голове «Билли Джин». Молодые волки.

— Так, стоять, нах, — подваливает группка ловцов удачи.

Шпана, гопнички, вьющиеся там, где можно поживиться.

А чё это вы наших обезъян снимаете? А есть ли закурить, а не найдётся ли рублика, а трёх? А не слишком ли вы резкие? А не хотите ли отведать кое-чего эдакого?

Слово за слово и вот мы уже учим шестерых будущих урок основам бокса и чему придётся. А потом бежим и тащим девчонок за руки, потому что на подмогу избитым дебилам бежит целая толпа.

Девушки скидывают туфли и несутся с нами, как молодые антилопы, кровь стучит в висках и все мы хохочем, чувствуем животную страсть, ощущаем волнующие вибрации жизни. Пьём её и вдыхаем полной грудью.

Billie Jean is not my lover

Билли Джин не моя любовница

She’s just a girl who claims that I am the one

Она просто девушка, которая утверждает, что я тот единственный

А потом одна из девушек проходит в общагу и открывает окно на первом этаже, вторая отвлекает дежурного, а третья показывает дорогу. Подталкивая друг друга, мы лезем в окно, пробираемся в их комнату, пьём вино и угораем от смеха.

А чуть позже мы с Надей уходим в пустую комнату, благо, ещё не все жильцы вернулись после каникул, и любим друг друга до потери пульса. Я держу её за лошадиный хвост, тяну за крепкий зад, сжимаю плотные торчащие груди и сильные прямые ноги. Я до последней капли выжимаю из неё весь пот, выколачиваю все стоны и забираю все силы, не оставляя ничего.

А потом тихо лежу рядом и поглаживаю её голое, обессилившее и отсвечивающее в свете луны тело. Лежу и смотрю в потолок. Потом встаю, тихо одеваюсь и выхожу тем же путём, что и вошёл. Через окно.

Времени первый час. Я иду по ночному городу. У театра ещё тусуется народ, но дальше по Весенней уже пусто. Изредка где-то раздаётся смех. Это такие же молодые и беззаботные люди, как я. Ничего не меняется. Всё уже было и нет ничего нового под звёздным небом.

Я прохожу мимо «Домовой кухни», мимо гастронома, школы и «Тканей» и сворачиваю к себе во двор. Смотрю на свои окна. На кухне горит свет. Мама волнуется, наверное. Надо было позвонить и предупредить, что задержусь, а я вот даже не подумал в угаре лимбических удовольствий старины дока. Слишком долго был один…

Над первым подъездом светит тусклый фонарь, а в нашем углу, как всегда темно. Я опускаю руку в карман, вытаскиваю тихо звякающие ключи и вдруг замечаю шевеление. Да, точно, на скамейке у подъезда кто-то сидит. Тёмная фигура.

При моём приближении она поднимается и остаётся стоять на месте.

— Думал, ты уж не придёшь сегодня, — говорит человек.

Я подхожу ближе и всматриваюсь в его лицо. Здесь темно, но мне удаётся рассмотреть немного волнистые волосы, впалые щёки и усы. Я уже видел этого человека раньше. Вне всяких сомнений.

Это Сантехник…

19. Дуня, люблю твои блины…

Ого, вот это встреча. Это, как если бы гора пришла к Магомету. Сама.

— Неожиданно, — хмыкаю я, судорожно соображая, что делать и как делать. — Только у нас ничего не протекает, и сантехника мы не вызывали.

Эй, док, ты мне нужен, давай-ка просыпайся, старина!

— Течь всегда внезапно возникает, — спокойным уверенным голосом отвечает мой ночной гость. — Хоть в трубе, хоть в голове…

Хм… Что такого я могу знать, что он решил ко мне пожаловать? Учитывая, что квартира у дядьки была перевёрнута вверх дном, он явно что-то искал. Ну, может, и не он, конечно, но только я готов поставить на то, что он напрямую с этим связан.

— Ладно, — говорю я, — время позднее, нужно спать давно, а не шарады разгадывать. Готов выслушать, чего тебе нужно.

— Молодец, я предполагал, что ты пацан разумный. Давай тогда сразу к делу. У тебя есть кое-что моё. И я бы хотел это себе вернуть.

— У меня? — удивляюсь я. — Любопытно. И что же это такое? Почка, печень, сердце?

— Чего?

— Я говорю, откуда вдруг у меня могло бы что-то твоё оказаться?

— От дядьки, ясно откуда. У меня предложение. Не пустое, не голословное, а полновесное, реальное и очень хорошее. Тысяча рублей. Штука. Я могу прямо сейчас вытащить из кармана и отдать тебе в руки пачку денег. Как тебе идея? Нравится?

— Отличная идея, давай, — соглашаюсь я. — Деньжата лишними не будут.

— Но не просто так, за эти деньги я хочу у тебя кое-что выкупить.

— Выкупить? — переспрашиваю я удивлённым голосом

— Я хочу купить машину. Продай её мне.

— Ну, — чешу я в затылке, — если честно, странное предложение. Вообще-то машина дорого стоит. Тысяча за тачку — весьма скромное предложение. Даже и говорить смешно.

— За «запорожец»? — удивляется он, — ржавый и неисправный? Вернее, даже, не неисправный, а полностью разваленный? Ты откуда свалился?

— Но его можно легко починить, чем я теперь и занимаюсь.

— Машина к тебе попала по ошибке. Сначала к дядьке твоему, а потом и к тебе. Она моя и дорога мне, как память. Так что я делаю весьма щедрое предложение. И вообще, то что ты сейчас разговариваешь, торгуешься, а не хрипишь, захлёбываясь собственно блевотиной и кровью, уже подарок с моей стороны.

Он внезапно закашливается, отхаркивается и сплёвывает в сторону.

— А дядя мой хрипел и захлёбывался, когда ты к нему вломился? — обостряю я.

— Что? Да его пальцем никто не трогал, дурика твоего.

— Понятно.

На самом деле, не так уж много мне понятно. Ему нужна тачка. Значит, в ней что-то есть. Что? Деньги? Золото, бриллианты, как у Семён Семёныча?

— А Боцман? С ним как?

— Нет, пацан, нихера тебе не понятно, — подтверждает он мою мысль, игнорируя вопрос про Боцмана. — Ты, возможно, думаешь, что это типа приключение и всё по приколу. Ты молодой и дерзкий и всё тебе похеру. Но картина в натуре выглядит немного по-другому. Картина, сука, маслом. Мне нужна моя вещь. Эта вещь — старый «запор» со всеми потрохами. Въезжаешь? И если я её не получу завтра, или, в крайнем случае, послезавтра, никаких бабок тебе не будет. А знаешь, что будет?

Он приближает своё лицо к моему и я отчётливо ощущаю густой запах табака.

— Нет, — пожимаю я плечами.

Если бы он хотел меня запугивать, действовал бы наверняка более театрально. А у него, такое ощущение, вообще нет эмоций, как у жидкометаллического терминатора.

— Пёрышко в брюхо. Ты про Боцмана спрашивал? Видел его, да? Значит, можешь всё представить. Сначала мать-старушка, потом безутешный папаша и, наконец, ты сам. Вкурил?

Ну, типа, вкурил. Страшно мне? Денёк у меня был богатый на эмоции. Алкоголь уже выветрился, но голова пустая, в теле усталость и вообще, будто всё это не со мной было и есть. В груди, конечно, пробуждается сосущий червь, и сердце ускоряется, но это не страх. И не Тёмный Доктор.

А он бы сейчас вполне мог пригодиться. Эй, аллё, док, где ты? Усладил плоть и спишь теперь, гад? Можно было бы, например, заставить этого Сантехника, рассказать, что там такое в этой тачке, что он даже тысячу рублей готов отдать. А потом можно было бы предложить ему как следует разбежаться и воткнуться головой в кирпичную стену. А что, было бы не плохо, да только этот козлина не реагирует. Эй, док!

— Машина в ремонте, — говорю я. — Это значит, завтра я её забрать не смогу. За ремонт бабки заплачен, к тому же и…

— Видишь ли, — перебивает он, произнося слова по-змеиному тихо. — Понимаешь ли, это не особо меня касается, не особо трогает и интересует. Если не будет машины, амбец матушке твоей. Думаешь это шутка? А как тебе вот это?

В темноте раздаётся щелчок и он вдруг, выбросив вперёд правую руку, хватает меня за ворот. Точно! Он же левша! Нож у него в левой. Боцмана он долбил тоже с левой стороны. Хочет меня пугануть, козёл. Но срыв захвата мы отрабатывали как раз на последней тренировке. Удачно, прямо в кассу.

Я резко жму на большой палец, срывая его руку и тут же выворачиваю кисть так, что его голова ныряет вниз, на уровень моего колена, а левая с ножом, которым он, судя по всему, хотел меня пощекотать, уходит далеко за спину.

— Не, дядя, так не договоримся, — назидательно говорю я. — Можем только по обоюдному согласию сторон. Брось свой тесак. Бросай-бросай.

Я чуть подкручиваю его руку и он, захрипев, выпускает «пёрышко». Оно тут же падает на асфальт и, судя по звуку, представляет собой довольно массивный инструмент.

— Отпускаю, — говорю я. — Тихонько. Давай, только без резких движений, лады? А то, кто к нам с пером придёт, тот от пера и погибнет, слыхал?

Я разжимаю пальцы, и он тут же отскакивает в сторону и начинает растирать руку.

— Сучёнышь… — хрипит он.

— Давай так. Тачку доставлю послезавтра. Но заплатишь ты не штуку, а две. Идёт?

— Больно ты алчный, щенок. Штука и точка и этого тебе слишком много. Если ментам стукнешь, денег не будет. И мамки не будет, и папки. И приёмчики дешёвые не прокатят. Мы знаем всё про родаков твоих — где работают, когда уходят, когда приходят. Адрес, телефон. Полная картина. Усёк?

Усёк, как не усечь? Только вот хрен тебе, козлина. Думаешь, что захочешь будешь делать?

— Усёк, — недовольно подтверждаю я. — Где будем передавать?

— Привезёшь машину, куда скажу. Там же и бабки свои получишь. Послезавтра.

Он наклоняется, поднимает орудие, складывает лезвие и, повернувшись, уходит. Тает в темноте. Я сейчас, честно говоря, посидел бы в ночной прохладе на лавочке, да надо идти домой. Ладно, два дня у меня есть, что-нибудь придумаю.

Утром я просыпаюсь позже обычного. Один из минусов юности — это то, что пяти часов сна явно недостаточно, и никакой кофе, особенно растворимый, их не восполнит. Сегодня вместо пробежки я дрыхну лишних два часа.

Поднимаюсь, когда родителей уже нет. Мама вчера была крайне недовольна моим поведением. Она позвонила Юрику, и тот сообщил, что я отправился на день рождения к Вике. Тогда мама позвонила Вике, поговорила с ней и узнала, что со дня рождения я ушёл давным-давно.

А заодно и Вика узнала, что не приехав к мотоциклисту Игорьку, я пошёл не домой, а хрен знает куда. Это, как раз, не беда, это, может, даже и к лучшему. Но вот то, что мама пережила пару часов, пребывая в смятении и волнении, конечно, нехорошо.

Я, разумеется, пообещал в будущем держать её в курсе своих перемещений, но лучше было бы постепенно научить её, да и папу, ложиться спать, не дожидаясь моего возвращения.

Я делаю зарядку и решаю, раз уж не побежал, немного помедитировать. Иногда я это делал во взрослой жизни. Неплохо, кстати, помогало от похмелья. Нет, сейчас у меня никаких последствий вчерашнего не наблюдается. Молодость — это сила, да и много не пили. Просто, чувствую, было бы неплохо сконцентрировать энергию своей мысли для решения задачки с Чебурашкой.

А подумать, в этом смысле, есть о чём. Моя медитация проходит без мантр и религиозного подтекста, без Будды, Кришны и не знаю, кого ещё. Всего лишь отрешённый взгляд внутрь себя. Я просто максимально расслабляю тело и, не анализируя, даю мысли свободно течь.

Ложусь на пол, расслабляю руки и ноги, закрываю глаза и смотрю внутрь себя. Сначала мне кажется, что я вижу себя так, будто лечу внутри своего тела на маленьком аэростате. Лечу и рассматриваю. Вот сердце. Тук-тук, тук-тук. Большое, сильное, здоровое и молодое. Лёгкие, сосуды, трахея, кости, позвоночник.

Я провожу санацию, проверяю и контролирую. Дыхание становится ровным, а видение более чётким и реалистичным. Если сначала всё это кажется похожим на рентгеновский снимок, то теперь больше напоминает компьютерную анимацию.

Вот желудок, печень, селезёнка… А это… А что это? Спокойно, дышим ровно, остаёмся в потоке… Просто какой-то кокон. Вся эта картина чисто умозрительная, так что в действительности внутри меня нет никакого кокона. Он просто обозначает какую-то психическую или психологическую проблему. Сейчас разберёмся. Нужно подобраться поближе и посмотреть…

Я облетаю вокруг кокона и понимаю, что это никакой не кокон, а спящий в позе эмбриона человек. Ба… А это я… Точно, это же я… А что ж такой небритый, сморщенный и старый?..

Спокойно-спокойно, главное не дёргаться и не психовать, чтобы не разрушить видение. Это лишь визуализация моих чувств, ничего больше, тихо… тихо…

«Я» открывает глаза и смотрит на меня. Я — на него, а он — на меня. Привет, «Я»… Кукушечка, ку-ку, вот я уже и сам с собой разговариваю… Тихо, не вздумай засмеяться.

— Просыпайся! — говорю я себе. — Что ты тут делаешь?

«Я» не отвечает, но расправляет плечи и начинает увеличиваться в размерах, охватывая органы. Он оказывается проницаемым, как облако, поглощающее всё внутреннее пространство. Он расширяется, расширяется и вдруг…

Вжжж-вуум!

Раздаётся тот самый звук и вспыхивает бледное неоновое свечение. Меч джедая. Вау! Включился! Ну давай, спроси: «Что, новый хозяин надо?», как три человечка из «Волшебного кольца». Ну…

Нет, не спрашивает, но я и так вижу, что он готов выполнять мои команды, как голем. Хорошо… сейчас мы с тобой поупражняемся.

— Выключись! — командую я вслух и в тот же миг видение рассыпается.

Тьфу! Я открываю глаза. Блин, спугнул. Но, вообще-то… Но, вообще-то это круто. Я разбудил Тёмного Доктора по своей воле! Он появился не потому, что возникла стрессовая ситуация, я сам пробудил его. А это… а это значит, что им можно научиться управлять!!! И это очень хорошая новость.

Я даже на некоторое время забываю про Сантехника. Блин, да и какой, нахрен, Сантехник? Если я сейчас натренируюсь, то не надо будет ничего придумывать, я просто пойду на стрелку и заставлю его сделать всё что захочу! Капец! Это круто! Я становлюсь суперменом, ё-моё!

Снова закрываю глаза, но волнение не даёт сосредоточиться и проходит чуть ли не полчаса, прежде чем я снова начинаю видеть рентгеновский снимок. Вот он кокон, спящий док. Я его бужу, но на этот раз, он не просыпается. Я начинаю его расталкивать. Расталкиваю, расталкиваю и, наконец, он открывает глаза. Я облегчённо выдыхаю, и… картинка тут же рассыпается. Блин! В третий раз у меня уже не выходит вообще ничего. Я бешусь, а это совсем не то, что способствует медитации.

Убив кучу времени на безрезультатные попытки, я бросаю это дело до следующего раза и собираюсь идти к Виктору Фёдоровичу. У меня есть два знакомых мента — дядя Витя и дядя Хаблюк. В вопросе с Сантехником, разумеется, логичнее положиться на Витю, тем более, он уже в курсе всех этих дел.

Хреново, конечно, что он узнает, что в машине есть что-то очень ценное, превышающее по стоимости тысячу рублей и, разумеется, в несколько раз, это точно…

Я быстро одеваюсь и уже подхожу к двери, как раздаётся трель звонка. Здрасьте! Вот это неожиданность… И как это понимать прикажете? Наташка Луткова. Стоит, чуть отставив ногу и уперев руку в бок. Бровь приподнята, в глазах не то вопрос, не то упрёк. А хороша, зараза… Немного долговязая, но красивая.

— О… привет, Наташ…

— Ну, — строго начинает она. — И как это понимать?

— Ты про что? — удивляюсь я, хотя догадываюсь, конечно, в общих чертах…

— Про что? — повторяет она. — Правда что ли? Ты типа не знаешь, о чём речь, да?

Типа знаю.

— Наташ, в женщине, конечно, должна быть загадка, но не могла бы ты пояснить? Извини, кстати, я ухожу, видишь, обутый уже. Очень был бы рад, пригласить домой, но может… мы пройдёмся пока?

Она недовольно качает головой.

— Да больно надо было! Не хочешь, как…

Говоря это, она разворачивается и двигает к лестнице. Я тут же выскакиваю, захлопываю дверь и ловлю её за локоть.

— Ты чего сердитая такая? Мне в милицию надо, туда опаздывать нельзя.

— В милицию? — вмиг забывает она о капризах, и в глазах вспыхивают любопытные огоньки.

— Ага. Да, там ничего интересного, я нашёл человека э-э-э… раненного. Ну, и теперь вот дёргают.

— Раненного? Как это?

— Ну, ножом мужика пырнули.

— Да ты что! А где? А он выжил? А ты прям само нападение видел?

Ох, вот я, похоже, разбудил её духа любопытства. Мы выходим из подъезда, и я рассказываю ей лайтовую, максимально сокращённую, версию происшествия. Без подробностей и взаимосвязей.

Она шагает рядом со мной, заглядывая на ходу в глаза и засыпая кучей вопросов. Мы шпарим по Красноармейской. Летят машины, грузовики и автобусы. Солнце припекает, пахнет бензином и соляркой. Лето в разгаре.

— Ну, а вчера-то что с тобой случилось? — спрашивает она, когда мы разделываемся с историей про Боцмана. — Почему ты не приехал к Игорю?

— Да знаешь, — пожимаю я плечами, — подумал и решил, что это как-то стрёмно. Какого хрена, я должен с ним тусоваться? Домой к нему приезжать? Сама подумай.

— Ну, хотя бы с того, — поджимает она губы, — что я тебя ждала. Ты же мне пообещал, а сам не приехал. Как-то не по-мужски, тебе так не кажется?

— Серьёзно? — удивляюсь я. — Ты серьёзно меня ждала?

— Ну… — чуть смущается она. — А что такого? Мы же с тобой договорились. Ты пообещал, а сам… А сам вообще исчез. Сказал, что пойдёшь домой, да только дома тебя до поздней ночи не было.

— Да что ты за шпионка, такая⁈ — смеюсь я. — Откуда ты узнала, что меня дома не было?

— Мне Вика сказала, ей мама твоя звонила после двенадцати уже.

— Ну, у вас прям мафия. А вы сами-то во сколько вернулись?

— Вике отец разрешает только до одиннадцати гулять. Вот к одиннадцати и вернулись.

— А тебе?

— Что? — не понимает она.

— Тебе отец до какого времени разрешает гулять?

— Ну, тоже до одиннадцати. И тебе, судя по всему, да? Так куда ты делся вчера?

— Да… — рассказывать про дискач мне не хочется. — Встретил Миху и с ним немного поболтался.

— Что⁈ — она останавливается, как вкопанная. — Ну всё, Костров! Всё, предатель! Забирай свои игрушки и не писай в мой горшок!

— Ты чего, Наташ?

— Чего⁈ — мечет она громы и молнии. — Ты с ним на дискотеку ходил!

— Почему ты так решила?

— Почему? Потому что я не дура и отлично знаю, куда Миха вчера ходил! Ну, ты и гад, Костров! Почему меня-то не взял? Я бы тоже с вами пошла!

Пошла бы, верю, но мы туда, вообще-то, не танцевать ходили, а тебя пришлось бы охранять весь вечер от различных хищников, рыскающих в поисках женской плоти. А быть этой самой плотью тебе пока что рановато. С третьекурсницами из медучилища тебе пока конкурировать сложно, хоть ты и красотка.

— Наташ…

— Нет! Даже не оправдывайся! Знать тебя не желаю! Как там было-то? Классно? Расскажи!

— Слушай… Ну, в общем, я не любитель таких тусовок. Сдуру увязался за пацанами. Они меня уболтали.

— Уболтали! — кивает она, нахмурившись. — Ну-ну. Заставили! Насильно, ещё скажи, затащили.

— Наташ, ну и там хорошим девочкам вроде тебя делать нечего, поверь.

— А с чего это ты взял, что я хорошая девочка? — вздёргивает она бровь, и в её взгляде проскакивает что-то… дикое, первобытное, варварское, будто она говорит, что устроила бы мне такое, по сравнению с чем медичка Надя оказалась бы бледной тенью.

Я улыбаюсь:

— Ну, мне нравится думать, что ты хорошая девочка. Ладно, мы пришли уже.

— Тебя подождать? — спрашивает она. — Хороший мальчик.

— Слушай, я не знаю, сколько это времени займёт. В прошлый раз час ждал, прежде чем мной займутся. Что ты здесь целый час будешь делать?

— Ну, ладно, — дёргает она головой. — Тогда я пойду. Приходи к… Вике потом. Я у неё буду.

— Хорошо, — киваю я.

— Не вздумай соврать, ты понял? — свирепо заявляет она.

Нет, я не пойму, я за кем ухлёстываю, за тобой или за Викой? Или вы там уже всё распределили?

Дяди Вити не оказывается на месте.

— А когда он вернётся? — спрашиваю я дежурного.

— Он мне не докладывает, — резко отвечает тот и теряет ко мне интерес.

— Кто? — спрашивает молодой лейтенант, зашедший вслед за мной. — Шерстнёв что ли? Да он вон, в блинную пошёл. Я его только что видел. На Красноармейской.

— Чё, серьёзно? — ржёт дежурный. — В блинную? Сейчас вернётся, надо будет его под**бнуть. Он же говорил, что это дыра, куда приличному человеку ходить впадлу.

— Так он десять раз оглянулся, проверил, что его никто не видит, — смеётся лейтёха.

— А ты как его запеленговал?

— Я в троллейбусе был. Там на светофоре, как раз стоял. Он у меня, как на ладони был.

— Ну, Шерстнёв, — ржёт дежурный. — Это залёт!

Дальше я не слушаю и, выскочив на улицу, иду в блинную. Она здесь неподалёку, через несколько домов, в полуподвале хрущовки, с отдельным входом с улицы. Так даже и лучше, можно будет с ним в непринуждённой обстановке потолковать. Да и ждать не придётся.

Добежав до «Блинной», я сбегаю по лесенке и заглядываю в небольшое тёмное помещение. Сразу замечаю дядю Витю. Он сидит спиной ко входу и меня не видит. Сидит он, правда, не один. Рядом с ним расположился…

Твою за ногу! Это Сантехник. Он что-то втолковывает дяде Вите и начинает оборачиваться в мою сторону…

Дуня, люблю твои блины,

Ах, Дуня, твои блины вкусны…

20. Вразуми, Матушка…

Я резко поворачиваюсь и, ступая бесшумно, выскакиваю из «Блинной». Ах, ты ж, ёжик… Теперь, собственно, вся последовательность событий обретает чёткую логику.

В машине есть что-то ценное. Машина находится у дяди Гриши. Почему, как и откуда она взялась — это отдельный вопрос. Он отдаёт Чебурашку мне. Знает ли он о ценностях или не знает пока неважно. Сантехник узнаёт о том, что машина у дядьки и заявляется к нему. Перерывает дом в поисках ценностей либо ключей от тачки. Ну, точно пока не знаю, но думаю, как-то так.

Дальше. Дальше появляется Боцман. Наверно, он тоже связан с этой машиной. Например, знает где она или что в ней. Либо не знает и не может сообщить информацию. Так или иначе, разговор с Сантехником кончается для него трагически. Боцмана нет, одним свидетелем меньше. Но и дядьки нет, и машины тоже.

Параллельно с этим я капаю на мозги дяде Вите. И кругом у меня всплывает этот мутный Сантехник. И, если дядя Витя с ним связан, что сейчас представляется неоспоримым фактом, то становится понятно, почему следствие топчется на месте и никаких прорывов не совершает.

В общем, и следствие в тупике, и Сантехник, по всей видимости, тоже в тупике. Но тут сыщик Витя делает потрясающее открытие. Он выясняет, что прощёлкал факт, что у меня появилась тачка. Тачка эта передана мне дядькой вместе с гаражом, документы на который, возможно и искал Сантехник.

Да только документов в квартире не было, поскольку гараж записан на тётю Таню, а она со своим мужем в разводе. И вот, капитан Виктор Шерстнёв сообщает своему товарищу и «партнёру по бизнесу» о том, что машинка нашлась.

И в ту же ночь, вернее, под утро, буквально по заветам Остапа Бендера, сказавшего, что такие города приятно грабить рано утром, когда ещё не печёт солнце, Сантехник вскрывает гараж и… И обламывается. Потому что машины там нет.

И тут же появляется дядя Витя, пытаясь выяснить, а где же собственно машина. А машина в ремонте, у папы на заводе. Какой я молодец, что ляпнул про завод. Но это не стопроцентная защита. Вероятно, они там уже проверили, но, естественно, никаких «Запорожцев» не нашли.

Поэтому-то Сантехник и пришёл с предложением, от которого, по его разумению, невозможно отказаться. Окей. Что делать дальше? Здесь налицо срастание криминала с органами охраны правопорядка. А значит, в милицию просто так не сунешься. Можно влипнуть в сети…

С другой стороны, тачку я отдавать не желаю. Не только из жадности и желания сохранить память о дядьке, но и с той точки зрения, что жизнь моя в глазах Сантехника вполне может стоить меньше тысячи рублей. Да и свидетеля оставлять не стоит… Получит машину и пустит меня в расход. Не интересно. Призовой игры может и не быть…

Блин, опять же, Витя ведь не тупой, он въедливый. Если у отца на заводе тачки нет, то где она? Что помешает ему прийти в гаражи и порасспрашивать у мужиков что к чему? Тот же дядя Валя махом сдаст ему место нахождения машины. Хотя, учитывая, что внимание милиции ему в этом деле не слишком уж желательно, может и смолчать… Но не сидеть же нам у моря и не ждать погоды, верно? Верно.

Поэтому я захожу в телефонную будку, снимаю трубку и набираю номер Вики.

— Кать, привет…

Твою мать! Дурак! Какого хрена! Причём здесь Катя! Трубкой бы тебя по голове! Дыц-дыц-дыц! Балбес! С чего это вообще, её и в мыслях же не было у меня. Косяк, нахрен.

— Вы ошиблись, мужчина, я не Катя, — вроде бы игриво, но, в то же время и зло отвечает Вика.

— Прости, глупая шутка, просто хотел тебя потроллить немножко.

— Чего-чего ты хотел?

— Ну, разыграть. Прости, Вик, как дела?

— Нормально, — отвечает она и замолкает.

— Ну, ладно, хорош дуться.

— Дуться? Откуда ты всех этих слов понабрался? Сам придумываешь или в детском саду подслушиваешь? Ладно… Ты прийти хотел? Наташка сказала, что ты собирался заглянуть.

Блин, точно…

— Э-э-э… А отец твой дома?

— А ты что, отца моего боишься? — хмыкает Вика. — Нет, он на работе, можешь приходить смело. Хотя не слишком. Не слишком смело. Потому что тебе придётся объяснить, почему ты с моего дня рождения сбежал на дискотеку.

Луткова паразитка разболтала уже. Ну, впрочем, иначе и быть не могло.

— А ты не знаешь, где его можно сейчас найти?

— Кого? — с недоумением спрашивает Вика.

— Ну… папеньку твоего. Мне ему кое-что сказать надо.

— Ты… издеваешься что ли?

— Да почему! Мне с ним буквально пару минут, просто перетереть один вопросик и всё. И потом сразу к тебе.

— Нет, Костров, ну ты прям обнаглел. Можно подумать, я тебя уговариваю, типа приди, пожалуйста, а то я ночей не сплю всё у окна сижу, жду, когда же ты появишься, добрый молодец! Не хочешь, и не надо. Будь здоров, Артём Костров!

В трубке раздаётся стук и короткие гудки. Блин. Не могу сказать, что разговор вышел удачным. Мда… Появляется неприятное царапающее чувство… Ладно, можно дёрнуться до опорного пункта, на Демьяна Бедного, он там, насколько я знаю, нередко зависает.

Я бегу по дворам, по улице, мимо Политеха… Тороплюсь. Сейчас, хоть и жарко, бежится мне вполне даже нормально. Терпенье и труд всё перетрут. Или, другой вариант. Если долго мучиться — что-нибудь получится. В общем, тренировки дают почувствовать результаты. И это очень даже приятно.

Пробегаю мимо аптеки и забегаю в арку, ведущую во двор. Хаблюковский «уазик» здесь. Удача! Сам Хаблюк стоит на крылечке и треплется с лейтенантом. Не со своим, с другим, старым и весёлым. Лейтенант курит, стряхивает пепел с сигареты, а другой рукой хлопает его по плечу. И ржёт. А Хаблюк стоит с таким лицом, будто вынужден выслушивать бредни умалишённого.

Он замечает меня, но никак не реагирует, смотрит, как на незнакомца, а потом и вовсе отворачивается к старом лейтенанту.

— Слушай, Стёпа, заканчивай ты мозг насиловать, ладно? — недовольно говорит он.

— Иван Денисович, — окликаю я его, приблизившись к крылечку.

— Чего тебе? — бросает он через плечо, даже толком не оборачиваясь.

— Дело есть, — выдаю я, переводя дыхание.

— Деловой ты, я посмотрю. Пока долг не отдашь, никаких дел не будет.

И он снова поворачивается к морщинистому старику в лейтенантском мундире.

— Очень важное дело. Оно может и вас тоже затронуть.

— Чего? — снова чуть поворачивает он голову, но меня из этого положения не видит.

— Да, блин, поговорить надо.

— Ладно, Стёп, — качает головой Хаблюк коллеге, — ты иди, а я сейчас вот этого шкета выпровожу и вернусь.

— Может, помочь? — спрашивает тот. — Семёнова его быстро на учёт поставит.

— Не, не надо. Он за дочкой моей бегает. Свой типа. Чего тебе, олух?

— Тет-а-тет надо, — мотаю я головой. — Секретный разговор.

— Ты смотри, — хмурится Хаблюк, — есть такие секреты, за которые части тела отрезают, ты понял? Особенно те части, которые люди суют, куда не надо. Понимаешь намёки мои? Чего тебе надо опять?

Он с крайне недовольным лицом спускается с крылечка и подходит ко мне.

— Вы капитана Шерстнёва Виктора Фёдоровича хорошо знаете? — тихонько спрашиваю я.

— Его все знают.

— А что он за человек?

— Шерстяной и есть Шерстяной. Мудак хитрожопый, вот что он за человек. Зачем он тебе? Говори уже, чего хочешь.

— Хочу, чтоб вы медаль получили.

— Чего? — выпучивает он глаза.

— Или орден.

— Так, тебе поболтать не с кем?

— Кроме вас, не с кем, честно говоря, потому что я не знаю, как бороться с коррумпированным милиционером.

— Ну-ка, тихо, — резко бросает Хаблюк и внимательно осматривается. — Отойдём вон туда, на лавочку.

Мы проходим вглубь двора и садимся под большой старой рябиной.

— Рассказывай.

Ну, я и рассказываю. Сначала говорю, что пятнадцать минут назад видел Шерстнёва за одним столом с предполагаемым убийцей. А потом рассказываю всю историю, начиная от дяди и заканчивая «Блинной».

Вернее, почти всю историю. Я не вру, говорю всё в точности, как было, просто не сообщаю о тачке. Хотя, нет… Всё-таки вру. Ну, а что делать? Отдать Чебурашку, чтобы его приобщили к делу и выпотрошили в милицейском гараже? Я ведь его не получу обратно, это же ясно, как день.

Поэтому мне приходится сказать, что Сантехник требует передать ему икону. У дядьки была старая икона восемнадцатого века, не представляющая исторической и художественной ценности. Мама её забрала домой. Думаю, ей ничто не угрожает и нам её отдадут обратно.

А ещё думаю, если удастся всё провернуть так, чтобы Сантехника замели по подозрению в убийстве, он не будет распространяться о том, какой предмет он в действительности хотел от меня получить. Понимаю, план рискованный, но решаю рискнуть.

— Ты, Костров, простой, конечно, как три рубля, — качает головой Хаблюк, выслушав мою историю. — А если я его подельник? А ты мне вот так берёшь и всё выкладываешь.

— Ну, а что мне делать, просто пойти заявление написать? Вы мне уже помогали, показали себя честным и порядочным человеком.

Он демонстративно закатывает глаза и качает головой.

— Ну, и потом, — усмехаюсь я, — вы же не хотите в будущем остаться без зятя.

— Чего? Да вас там, как мух над кучей навоза. Не ты, так другой. Кто-нибудь да найдётся. И я, знаешь, так тебе скажу. Не теряй ты время с дочей моей. У ней ещё детство в жопе булькает, так что она тебя только для коллекции держит. И остальных тоже.

— Это она так сказала?

— Да чё мне говорить-то? Я не вижу, по-твоему? Нравится ей, когда стаями вокруг кавалеры вьются. Сам что ли не сечёшь? Ладно, это к делу не относится. Поедем сегодня к дружбану моему.

— Что за дружбан?

— Прокурор. Устраивает тебя?

— Устраивает… наверное… Просто, чтоб понимать спросил.

— Ну, и всё, тогда, — недовольно обрубает он. — Ему всё расскажешь и после этого уже решать будем. Но чтоб больше никому. Кто ещё знает? Дружкам растрепал своим?

Я не отвечаю. Мне не нравится, что никто больше об этом не знает, а я оказываюсь во власти Хаблюка и какого-то якобы прокурора. А может, у них здесь мафия и все друг с другом повязаны? Хотя, как говорится, потерявши… чего, голову что ли, да. Потерявши голову по волосам не плачут…

— Чё пригорюнился? В семь часов, чтобы был у меня дома. Ясно? И не трепись ни с кем! И джинсы мои принеси уже.

До семи времени ещё дофигища, но я решаю пойти к нему домой уже сейчас. То, что он мне сказал про Вику, осознавать, конечно, неприятно, но, боюсь, не далеко от истины. А, стало быть, нужно немного перенять её же собственный опыт и дав заглотить наживку, держать леску натянутой, пока она не обессилит. А потом… хоба! И подсечь!

— Решил всё же меня осчастливить? — сердито спрашивает Вика, открывая дверь. — Истосковался по Катюше своей захотел на моём плече поплакать, да?

— Перестань брюзжать, как старая сварливая жена, — говорю я. — Я, кстати, тебя во сне видел.

— Ну надо же, удивил. Кто меня только не видел. И что же я делала?

— Называла себя идиоткой, потому что вышла замуж за Цепня.

— Чего-чего? — выглядывает из гостиной Луткова.

— Войти-то можно?

— Заходи уже, раз пришёл, — отступает Вика, ожидая продолжения истории.

— Держите, я «Забаву» вам купил.

Я протягиваю шесть брикетов мороженого. Его делают на новой итальянской линии, поставленной на хладокомбинат. Рецептура собственная, поэтому получается и технологично и вкусно.

— О! — восклицает Наташка Луткова и сразу хватает одну упаковку. — Здорово!

— Ну, и что там я ещё тебе сказала, в сне твоём? — скептически спрашивает Вика.

— Слушай, я не буду говорить, а то ты и так на меня злишься. Жалела, что с Цепнем связалась. Год, сказала, прожили и всё. По бабам он бегал.

— Ага, молодец, классно придумал, — усмехается она. — Скажи ещё, что по залёту за него выскочила.

— Не скажу, — усмехаюсь я, — раз ты и сама знаешь. Скажу только, что тебе было пятьдесят семь и ты выглядела ещё очень даже ничего. И тут, и тут, и вот тут.

Я провожу никулинским жестом перед лицом, а потом изображаю окружности в районе груди и попы. Луткова ржёт. Да и Вика тоже улыбается.

— Ты, значит, у нас теперь на старушек шестидесятилетних возбуждаешься, да? — усмехается она.

Сама ты старушка, бестолочь. В шестьдесят у людей только жизнь начинается.

Вика приносит блюдца и мы сидим за столом и лопаем мороженое.

— Ну, и как ты объяснишь свой прогул? — спрашивает она. — Ты почему не приехал вчера? Тебя все ждали!

— Кто? — усмехаюсь я. — Ну, допустим, один человек, насколько мне известно, действительно ждал. Но это не ты.

— И кто же этот человек? — спрашивает она, а Луткова поджимает губы.

— Не ты, — пожимаю я плечами.

— Ну, а кто тогда?

— И явно не Игорёк.

— Блин, Костров, ты заманал, — хмурится она. — Я обиделась, между прочим, а сейчас серьёзно тебя спрашиваю. Почему ты не поехал? У нас, вообще-то, весело было.

— Ну и забей, Вик. Было весело, вот и хорошо, а мне не было, поэтому я и не поехал, чтобы никому настроение не портить. Вот и всё.

— А на дискотеку значит пошёл, да?

— Пошёл, ага, вот видишь?

Я встаю, обхожу стол и встаю между ней и Наташкой и показываю сбитые костяшки на правой руке.

— Понимаешь теперь, почему я не приехал? Ну, не дуйся. Ну, как тебя развеселить?

Я кладу ей руку на затылок, быстро наклоняюсь, и чмокаю в губы. Чмок и всё. Всё так быстро случается, что она даже сообразить не успевает.

— И ты, Наташ, тоже не обижайся, — смеюсь я и подаюсь к ней.

Но Луткова реагирует живее и не даётся, отворачивается, так что я утыкаюсь ей в ухо, но тут же чмокаю в незащищённую шею, туда где шея соединяется с ключицей. Утыкаюсь и чуть-чуть задерживаюсь. Смотри, Наташка, лучше б в губы чмокнул. По её телу пробегает электрический разряд, она аж охает.

— Ну всё, мир? — весело спрашиваю я и возвращаюсь на своё место напротив девчонок.

— Костров!!! — кричат они, но не зло, а весело и даже… игриво, что ли.

В дверь заглядывает бабушка и строго на меня смотрит, так же, как и в прошлый раз.

— Угости бабушку мороженым, Вик, — говорю я.

Бабуля не отказывается и уносит свой брикет на кухню.

— Ну всё, Костёр, — упирает Наталья руки в бока и делает свирепое лицо. — Мы теперь знаешь, что с тобой сделаем?

— Нет, — смеюсь я. — Не знаю, но трепещу в предвкушении. Зацелуете, наверное?

— Размечтался, балбес, — кивает вмиг разрумянившаяся Вика. — Расскажи лучше, как там на дискотеке было.

До вечера я, разумеется, не остаюсь, и посидев с часок смываюсь.

— Уже уходишь? — удивляется Вика.

Луткова ничего не говорит, но выглядит недовольной. Думаю, она с удовольствием пошла бы со мной, но я не зову.

— Да, девчата, пора идти.

— Наташ, ты это слышишь? Девчата! Так сто лет уже никто не говорит!

— Всё движется по кругу, — усмехаюсь я. — Ладно, не скучайте тут… барышни.

Придя домой, я нахожу дядькину икону и кладу себе на стол, чтобы была под рукой. После этого собираюсь снова помедитировать и попытаться ещё разок активировать дока. Но только я опускаюсь на пол, начинает звонить телефон. Поднимаюсь и иду в прихожую.

— Слушай внимательно, — звучит в трубке хриплый голос. — Если скажешь кому-то хоть слово, ты помнишь, что случится, да? Завтра в двенадцать часов привезёшь тачку к СТО на Тухачевского. Привезёшь и оставишь перед входом. После этого зайдёшь внутрь, займёшь очередь и будешь ждать. К тебе подойдут и передадут адрес, куда надо будет ехать. Ты меня понял?

— То есть… Как ехать? Тачку у СТО что ли оставлять?

— Нет, перегонишь к тому месту, которое будет указано в записке. Соображай скорее. Понял ты?

— Не до конца… То есть… мне на сколько понадобится машина? Надо же успеть договориться до завтра. «Запорожец» ведь сам не ездит, его же на верёвке таскать надо.

— Это не моя забота.

— Но это ведь люди. Один за рулём на тягаче, второй за рулём в «Запорожце». У меня-то прав нет. Поэтому, минимально, два человека будут знать, куда мы едем. Зачем, я не скажу, естественно, но куда… Что им говорить-то? Как-то подозрительно ведь…

— Мне плевать, что ты будешь говорить, но если ты не сделаешь то, что сказал я, завтра же начнётся отсчёт тел. Подумай о своём дружке Боцмане и представь аналогичную картину с участием родаков. Я тебе даю один шанс выжить самому и сохранить родичей. Один, ты понял?

Не дожидаясь ответа, он вешает трубку, а я возвращаюсь в свою комнату и подхожу к столу. Сажусь и пристально смотрю на икону. М-да… И как же я буду выкручиваться? Нужно показать машину. Но это плохо. Очень плохо… Нет, Чебурашку туда везти нельзя. Никак нельзя…

Я провожу пальцами по потемневшему, покрывшемуся патиной окладу иконы… Что делать-то?

Вразуми, Матушка…

21. Приключения желтого «запорожца»

Так… Мне нужна тачка… И не просто тачка, а «жопорожец». Тащить своего Чебурашку я не собираюсь. Рисковать Чебурашкой я не буду. Значит остаётся два варианта — ехать без машины или найти похожую. Найти похожую… Так, у кого из моих знакомых есть «запор»?

У кого? Да в том то и дело, что ни у кого… Сука… Я смотрю на часы. Скоро нужно идти к Хаблюку… Блин… Он-то наверняка знает, где разжиться «ушастым», но только я не планировал ему рассказывать о своём кладе на колёсах.

Интересно, что Сантехник не потребовал немедленно остановить ремонтные работы. Почему? Не боится, что в гараже найдут и, естественно, прикарманят его добро? Почему не боится? А, может, там нет никакого добра? А что тогда есть? Для чего ему… Так, про это потом подумаем…

Придётся, похоже, рассказывать Хаблюку про тачку. А значит эта жадная задница попытается наложить лапу на сокровища… А ему ведь палец в рот не клади, по плечо оттяпает, а может, и по пояс… Он с джинсами-то от меня отстать не может никак. Сам я что ли их сошью? Вот Катька вернётся, тогда и выполним ему спецзаказ. Если, конечно, она в Москве джинсу купит. Надо ей будет позвонить, а то уехала и концы в воду…

Перед выходом мне приходит в голову поспрашивать друзей-приятелей. Миха трубку не берёт, ну ещё бы, будет он дома торчать, конечно… Юрик, наверное, во дворе болтается… На всякий случай звоню ему, и, на удивление, он поднимает трубку.

— О, Артём, ты куда пропал-то? Затренировался там вконец?

— Ну, есть такое. Мама говорит, каникулы нужны не для того, чтобы дурака валять. Ты что-нибудь слышал об этом?

— Серьёзно? Ну, тогда сочувствую тебе. Я ничего такого не слышал. Никогда. Пошли в «шубу» сыграем. Там Гога сейчас подтянется и ашники подойдут. Сегодня на деньги играем.

— Юр, ну, ты же знаешь, я не играю. Слушай, у меня вопрос. И не просто вопрос, а чрезвычайно серьёзный. Понимаешь? Ты не в курсе, у кого есть ушастый «запорожец»?

— «Запорожец»? — удивляется он. — Зачем тебе? Слушай анекдот…

Идёт прохожий по улице, видит — на дереве «Запорожец» висит, а под деревом его водитель стоит. Подходит и спрашивает:

— А чё это твой «Запор» там делает?

— Всего я от него ожидал, — отвечает тот, — но чтобы он ещё и собак боялся…

По традиции Юрик начинает ржать, не дожидаясь моей реакции.

— Понял, да? Ты въехал?

— Въехал, Юр, въехал. А ты сам въехал в то, что я тебе сказал? Давай, подумай, ты всё знаешь, у кого есть запорожец?

— Да шут его… — делается серьёзным он. — А зачем он тебе нужен?

— Да… мне надо поучиться на нём ездить. Потом скажу зачем.

— Ну… ладно, — хмыкает он. — Секретный какой… Чёт даже в голову не… А, постой. У Лутковой из «А». У неё у деда вроде «запорожец». Ага, точно, спроси у неё. Только я сомневаюсь, что он тебе даст учиться на своей машине.

— А ещё у кого-нибудь есть?

— Надо у пацанов поспрашивать. Подгребай во двор, заодно и спросишь.

— Ладно, постараюсь, мне сейчас на английский нужно.

Но иду я не на английский, а к Хаблюку.

— Пришёл? — с наездом спрашивает он, открывая дверь. — Погоди пять минут. Да пройди, пройди ты. Здесь постой, я сейчас. Не жрал весь день. Заканчиваю уже.

Он уходит на кухню.

— Привет, — удивлённо говорит Вика. — Что-то ты к нам зачастил. Не иначе, как в менты решил податься? С папой моим не разлей вода прям.

— Может в менты, а, может, к тебе через него подкатываю, — подмигиваю я. — Луткова ушла уже?

— Ушла. Это не она, часом, та единственная, которая тебя вчера ждала у Игорька?

— Как знать, как знать, — усмехаюсь я. — Не могу сказать, слово давал.

— Ой, подумаешь, слово твоё. По ней и так всё видно. У неё каждые три дня новая любовь. Это я так, чисто к твоему сведению.

— А у тебя?

— Что? — не понимает Вика.

— У тебя как часто новая любовь возникает?

— Костров, какая любовь? Это ты, я так понимаю, к папане моему в зятья метишь? Созрел уже, да? А я маленькая ещё, чтобы любовью интересоваться.

— Маленькая? — поднимаю я брови.

— Ага, — подтверждает она. — Так и есть.

— А выглядишь, — говорю я и скольжу взглядом по её фигуре, задерживаясь на очень отчётливо обозначенной юной груди и попе, — как большая. Взрослая то есть. Взрослая и жаждущая любви.

— Так! Ты чё, обнаглел⁈ Ты чё пялишься⁈

— Ну, что за слова, Вик? Пялишься! Тьфу. Я услаждаю свой взор. Ладно, буду смотреть на другого кого-нибудь. А Луткова, кстати, где живёт?

— Пап! — кричит она. — Уводи уже Кострова! И запрети сюда приходить!

Из кухни выскакивает Хаблюк с сосиской нанизанной на вилку. Следом за ним появляется его жена. Отсюда не слишком хорошо видно, но дама яркая. Ясно в кого Викуся пошла.

Мне смешно. Я ржу. Вика оглядывается на своих предков и тоже начинает смеяться.

— Я… нет, это я так, шутки ради.

Хаблюк недовольно дёргает головой, вручает недоеденную сосиску своей супруге и двигает ко мне.

— Ладно, пошли. Надо скорее, а то ещё машину сдавать. У нас сейчас знаешь как строго.

Мы выходим из квартиры и спускаемся вниз.

— Чё там моя разошлась?

— Да…

— Чего, да⁈ — с наездом наседает Хаблюк, придерживая меня за локоть.

— Спросил адрес её подружки.

— Чего⁈ — хмурится он, пытаясь осознать глубину моего падения. — Детский сад.

Он машет головой и машет рукой.

— Я же тебе говорил? Детство в жопе играет. Но ты-то тоже хорош, ни ума, ни фантазии, бля…

Мы въезжаем на Пионерский бульвар, заруливаем во двор и останавливаемся у панельного дома.

— Сиди здесь, — командует Хаблюк. — А я поднимусь, может, он не захочет дома, мало ли.

Но нет, дружбан его хочет побеседовать дома. Квартира у него обычная, стандартная. Похоже, трёшка. Он проводит нас сразу на кухню. Здесь пахнет тушёным мясом и луком. В окно бьют оранжевые закатные лучи, превращая нас в бронзовых индейцев.

— Есть будете?

— Нет Андреич, сыты мы. По горло. Давай к делу, а то мне намылят одно место.

— Какое? — удивляется Андреич.

— Шею, какое ещё, — качает головой сержант.

— Ну ладно, давайте поговорим, а шутить будем потом. Значит ты Костров?

— Да, — киваю я. — Костров Артём Михайлович, тридцатого, ноль первого, шестьдесят седьмого… Перешёл в десятый класс.

— Да погоди-погоди, у нас пока разговор неофициальный. Садитесь, ребят. Может коньячку?

Мы опускаемся за стол, покрытый клеёнкой с изображением фруктов. Хаблюк оказывается между столом и холодильником, а я сажусь спиной к двери и украдкой осматриваюсь. Мебель неновая, дешёвый кафель, на плите кастрюля и чайник.

При упоминании коньяка Хаблюк крякает.

— Ну, нет, так нет, — кивает хозяин, зажигает под чайником конфорку и опускается на табуретку спиной к плите. — Так, меня зовут Пьянов Сергей Андреевич. Я работаю в прокуратуре. Я прокурор Центрального района, а вообще, прокуратура — это надзорный орган. Поэтому милиция на нас повлиять не может, понимаешь? А вот мы на неё можем.

Пьянову лет сорок пять. Волосы тёмные, с проседью, среднего роста, средней комплекции, и с сочувственно-проницательным ментовским взглядом узко посаженных глаз. И… я, конечно, точно не знаю, но в сорок пять быть районным прокурором — карьера так себе…

— Иван Денисович мне сказал, что у тебя есть проблема, связанная с ведением расследования.

— Даже двух расследований — убийства и… в общем, к моему дяде явно э-э-э… вломились… осуществили проникновение… Ну, в общем, если можно, я вам всё по порядку расскажу…

На подоконнике янтарно-медовым светом сияет трёхлитровая банка с чайным грибом. На солнце его вроде нельзя держать… Я киваю и начинаю говорить. Все молчат и внимательно слушают. Жужжит и бьётся в окно муха, а я рассказываю то же самое, что уже говорил Хаблюку и точно так же, по возможности, заменяю Чебурашку иконой.

— Погоди. Но икона была у твоего дяди дома, когда там всё перевернули?

— Нет-нет, икона была уже у нас дома, — вру я. — Дядя мне её за некоторое время до этого передал.

Блин, доведёт меня это враньё до цугундера быстрее кабаков и баб.

— Хм, то есть он, возможно, опасался, что за иконой могут прийти. Он был верующим?

— Не особо. Просто семейная реликвия. Редкая крестьянская икона.

— Хорошо, давай дальше.

Я рассказываю и о звонке Сантехника, и о том, что завтра должен ехать на СТО, а там получать инструкции.

— Странно, — задумывается прокурор. — Почему станция техобслуживания?

— Не знаю, — пожимаю я плечами. — Возможно, конечный пункт находится где-то поблизости.

— М-да… — трёт он шею. — Времени очень мало. Почему раньше не пришёл?

— Ну, я надеялся на капитана Шерстнёва, а сегодня увидел его с главным подозреваемым. Так я сразу оттуда и рванул к Иван Денисовичу. Просто… Я Шерстнёву доверял, мы в одном дворе живём. А тут такое…

— Шерстнёва, Андреич, не так легко подцепить, — качает головой Хаблюк.

Любопытная мимика у него. Он даже когда просит и то кажется, что крайне недоволен.

— Почему это? — удивляется прокурор.

— Так, говорят, он с Печёнкиным вась-вась…

— А я слышал что Печёнкин ваш последние денёчки работает, вроде как новый начальник ОблУВД скоро будет.

— Это знаешь, сколько раз на моём веку говорили? Его же типа при Брежневе сюда в ссылку отправили. Вот он сейчас на коне, как пострадавший от произвола Щёлокова. Думаю, если его и уберут, то только на повышение. У него в Москве лапа волосатая.

— Ну, и шут с ним. Нам это неважно. Мы будем исключительно в рамках закона действовать. Хорошо. Значит, времени у нас нет… Ладно, есть у меня соображения кое-какие…

Хаблюк выбрасывает меня у «Кристалла», а сам едет сдавать машину. Проходя мимо дома своей англичанки, я останавливаюсь и пытаюсь вычислить её окна. Вспоминаю нашу последнюю встречу, и у меня возникает порыв подняться к ней, вот так, без звонка, внезапно и… Но я вовремя притормаживаю и иду мимо.

Времени уже много, а проблема с «запорожцем» остаётся нерешённой. Захожу в телефонную будку и набираю номер Наташки Лутковой.

Трубку снимает отец, судя по всему.

— Здравствуйте, — говорю я. — Это Артём Костров, я учусь в параллельном классе с Наташей. Вы не могли бы её к телефону пригласить?

Думаю, эта фраза вместо стандартной «здрасьте, а Наташу можно?» произведёт благоприятное впечатление. На том конце провода повисает пауза.

— Да, Артём Костров, — наконец, обретает дар речи её родитель, — одну минуточку.

— Алло? — раздаётся удивлённый голос Наташки.

— Привет, это Артём.

— Да, Артём, здравствуй, — говорит она и судя по тому, насколько скованно звучит её голос, она, вероятно, находится под прицелом родительских глаз.

Это не слишком здорово.

— Наташ, ещё же не поздно, что такое? Тебе, что парни вообще не звонят что ли?

— Ну, почему? — старается говорить она более непринуждённо.

— Потому что, похоже, тебя сейчас отец гипнотизирует.

— Да, — соглашается она. — Это довольно необычная ситуация, но именно так это и выглядит.

— Ну, хорошо, расслабься, не веди себя так будто у нас с тобой любовь, причём далеко не платоническая.

— Что⁈

— Сделай вид, что я из комитета комсомола и звоню по поводу мероприятия, посвящённого первому сентября. Агитбригада, во, точно! Скажи, что не можешь, потому что у тебя день рождения.

— Костров, ты с ума сошёл? — тут же врубается она. — У меня же первого числа день рождения. А во сколько эта твоя агитбригада? Почему сразу первого-то? Ещё и поучиться не успеем и сразу агитация.

— Успокоился родитель?

— Ну… вроде бы, — отвечает Наташка. — Не совсем пока.

— Хорошо. А теперь думай, как мне тебя увидеть. Мне нужно с тобой срочно встретиться. Не про агитбригаду, но тоже по делу.

— Ну, что за дела?

— Молодец, — усмехаюсь я. — Актриса. Мастер эзопова языка. Можно к тебе прийти? Я могу быть минут через пятнадцать. Или даже через десять. Или тебе удобнее выйти во двор?

— Ну… — задумывается она. — Если погода будет хорошей, то лучше, конечно на свежем воздухе.

— Думаю, через десять минут погода всё ещё будет хорошей.

— Но для репетиции время неподходящее.

— Это правда. Но ты можешь сбегать к какой-нибудь соседке. Например, я через пару минут перезвоню, а ты пока покрутись у телефона. Снимешь трубку и скажешь, что пойдёшь на минутку к какой-нибудь Таньке или ещё кому-нибудь.

Так мы и поступаем. Я перезваниваю и бегу к ней во двор. Она живёт в доме рядом с драмтеатром. Только в котором именно? Блин. Тут вокруг несколько больших домов. Можно, конечно, позвонить Вике и уточнить, но это будет означать смертный приговор. Вика как собака на сене. Ладно, вроде в том, где галерея…

С домом я угадываю.

— Ты чего⁈ — таращит глаза Луткова. — Прям Штирлиц настоящий, отца моего переполошил.

— Да как? Я очень вежливо с ним говорил.

— Он сказал, чтобы я обязательно его с тобой познакомила. Он ещё ни разу не разговаривал с юношей, обладающей такими манерами.

— Ой, да ладно, откуда он знает про мои манеры? Может, я в носу ковыряюсь?

— Серьёзно? — хмыкает она. — Это не очень приятно, но если поработаешь над собой, то сможешь отучиться. А папа у меня культуру речи преподаёт в «культуре». Еслив чё.

Мы смеёмся.

— Ладно. Наташ, слушай. У твоего деда, говорят есть «запорожец». Какого цвета?

— Есть, да. Такой… жёлтенький. Вернее, скорее, горчичный. А зачем тебе?

— Он мне нужен.

— Не дед, надеюсь?

— Нет тачило его.

— Какое точило?

— Тачка, ёлки. Ты со своей культурой речи народный язык перестала понимать.

— Так не говорят. Можно сказать «тачка», но…

— Наташ, мне нужен автомобиль твоего деда. Завтра с одиннадцати до четырнадцати, может и до пятнадцати. Как это организовать?

— Ничего не понимаю… Зачем?

— Поверь, нужда крайняя, вопрос жизни и смерти. Страшный секрет, полицейская операция.

— Милицейская, — поправляет она.

— Вот именно.

— По-моему, это невозможно…

— Думай, Наташ. Я что хочешь, для тебя сделаю.

— Прям, что хочу? — она задумывается.

— Блин, о том, что именно ты хочешь, подумай потом, пожалуйста, ладно? А сейчас про дедушку!

— А ты сам что ли за рулём поедешь? Ты умеешь?

— Я умею. Но я могу арендовать вашу машину с водителем и без, понимаешь? Если меня свозят на Тухачевского, а потом рядом там ещё в одно место, я готов заплатить за это… м-м-м… десять рублей. Но мне надо именно на «запорожце». И вообще, идеально, что он жёлтый. Сможешь организовать? Но, прежде, чем ответить, знай, если сможешь, я буду твоим должником и тоже сделаю для тебя что-нибудь невозможное. Звезду там с небес достану или ещё чего. А вот если не сможешь, то всё, мне конец. Говорю же, вопрос жизни и смерти.

Она погружается в размышления. Думает, кусая губы и глядя сквозь меня…

— Ладно, я попробую попросить дядю Олега. Он с дедом живёт. Ему десять рублей не помешают. Но, если получится, а я не обещаю, но если получится, ты, во-первых, объяснишь мне что всё это значит, а, во-вторых… Во-вторых, сделаешь всё, что я скажу!

— Ладно, Наташ, вот ещё что, пожалуйста, об этой моей просьбе — вообще никому, ладно? Ни Вике, ни кому на свете. Это наша маленькая тайна. Хорошо?

— Ну, знаешь… тогда желаний будет два. Не одно, а два, понял?

— Понял, — усмехаюсь я. — Ты не забывай только, куда заводят неуёмные фантазии и необузданные желания.

— Ты про что это? — хмурится она.

— Про сказку о золотой рыбке.

— Ох, смотри мне, Костров, — прищуривается она и качает головой.

Хорошенькая ведь, паразитка. Впрочем, молоденькие они все хорошенькие.

— Я утром пойду к дедушке и потом тебе позвоню.

— Слушай, позвони дядьке сейчас. А то он утром умотает куда-нибудь и накроются твои желания. Пошли, из автомата наберёшь, на углу.

— У меня двушки нет.

— Я тебе дам.

Дядька соглашается, правда, почуяв, что является моей единственной надеждой, требует не чирик, а четвертной. Я соглашаюсь и в половине двенадцатого он подъезжает к драмтеатру.

Но подъезжает не один. Блин, я этого опасался, но… Вместе с ним сидит и Луткова. На заднем сиденье. Ещё и не выкуришь её оттуда.

— Я с вами поеду, — говорит она. — Это одно из тех желаний, которые ты мне обещал.

Этого только не хватало! Нет. И ещё раз нет.

— Наташ, это невозможно, извини. Нам нужно будет кое-что перевезти, поэтому тебе места нет.

— Про перевезти разговора не было! — говорит дядя Олег.

— Да там лёгкое, просто объёмное. Матрасы поролоновые.

— Костров! Ну, что ты врёшь! Для того, чтобы перевезти матрасы тебе нужен именно жёлтый «Запорожец»? Ты из меня дурочку-то не делай, эстет. Или садись, или иди ищи другой транспорт.

— Нет. С тобой не поеду.

Ну, что за дичь! С этими подростками всегда так!

— Точно? — спрашивает она.

— Точно!

— Ну, ладно, поехали, дядя Олег.

Ага, ему четвертной нужен, никуда он не уедет. Но, твою мать! Он трогается и едет. Ну, что за хрень! Проехав метров тридцать, он останавливается. Сука. Я тоскливо смотрю на остановку такси, где нет ни одной машины и на жёлтый «запорик», где сидят два посторонних человека. И ещё смотрю на часы. Блин, надо уже ехать! Выругавшись, как сапожник и сплюнув в сердцах, я иду и сажусь на переднее сиденье, рядом с водителем.

— Поехали.

Мы подъезжаем к СТО и останавливаемся чуть в сторонке. Пусть машину будет видно, но если можно, чтоб никто не подходил и не рассматривал её на предмет аутентичности. Она, вообще-то в ремонте была, так что может отличаться от той, которую ожидает увидеть Сантехник.

— Так! — строго говорю я. — Сидите здесь и не вздумайте выходить из машины! Я скоро вернусь и мы поедем дальше. Понятно? Всё, я пошёл.

В фойе оказывается довольно многолюдно. А ещё здесь жарко, душно и пахнет неисправным туалетом. Я спрашиваю, кто последний и сажусь на диван для ожидающих. Незаметно осматриваюсь, пытаясь понять, кто же здесь человек Пьянова, вчерашнего прокурора. Хрен его знает… Непонятно.

Ладно, надеюсь, долго ждать не придётся. Долго, не долго, но проходит больше десяти минут, прежде чем в зале вдруг появляется… мой знакомый. Это Аркан. Мир тесен, ёлки-палки. В груди начинает немножечко скрести. И сердце заметно убыстряется. Больше всего меня сейчас напрягает Наташка Луткова, сидящая в машине.

— Здорово, — хмуро говорит Аркан, подходя ко мне.

— И тебе не хворать, — киваю я.

Он протягивает мне записку и ждёт, пока я прочитаю. Блин, ну, давай, иди уже, хрен ли ты стоишь… Капец! В записке адрес и рисунок, небольшой план. Надо проехать за пивзавод, свернуть налево и там проехать к конкретному гаражу.

Бляха-муха. Я внимательно фотографирую записку глазами. Сейчас бы пригодился смартфон. Очень бы пригодился. Сука, как здесь сориентироваться-то? Так… первый поворот направо, второй налево и третий направо. Собака… первый поворот направо, второй налево и третий направо, первый поворот направо, второй налево и третий направо.

Я повторяю несколько раз, шевеля губами, чтобы не забыть. Пока я заучиваю план, Аркан, всё же, решает уйти. Наконец-то, он двигает на выход, но в самых дверях сталкивается с… Ну, твою же маму и за руку, и за ногу! С Лутковой он сталкивается!

Он внимательно её рассматривает и не торопится выходить. Козёл! А она, дурочка с переулочка, шагает напрямки ко мне! Блин!

— Артём, чего так долго⁈ Ты же сказал пять минут!

— Да-да, — киваю я и, бросив последний взгляд на записку, аккуратно кладу её на диван рядом с собой. — Уже иду. Уже можно уходить…

Я встаю и делаю пару шагов ей навстречу, но она подбегает к дивану, хватает оставленную мной записку и подаёт мне.

— Держи, ты забыл!

Да чтоб тебя. Нет, честное слово, Наташ, чтоб тебя…

— Ага, — рассеянно говорю я и беру записку в руку. — Спасибо.

Всё это происходит на глазах у Аркана. Он смотрит на нас с Лутковой с удивлением. В принципе, я бы на его месте тоже удивился, если бы он на стрелку взял с собой девушку. Зато, кроме него, кажется, больше никто на нас внимания не обращает. Народу довольно много, кто разговаривает, кто молчит о своём.

Но блин, записка ведь осталась на диване неслучайно. Её должен взять человек Пьянова. Взять и срочно сообщить начальству, где будет проходить обмен иконы на деньги. А, на самом деле, машины на деньги.

Аркан выходит, а я, оглянувшись по сторонам, выпускаю записку из рук. Надеюсь, человек Пьянова сообразит, где теперь её искать… Мы садимся в машину и едем. Она тарахтит, рыскает, но двигается, в целом, заданным курсом. Я командую, выступаю штурманом и лоцманом.

Волнуюсь. Слишком мало времени займёт путь до места встречи. Боюсь, силовики Пьянова не успеют. Ох, точно не успеют. И значит нужно будет опираться только на свои силы.

Луткова засыпает меня кучей вопросов о цели нашей поездки, но я думаю о своём и не отвечаю. Когда въезжаем в гаражный массив, я немного подвисаю, вспоминая карту-план, но, сориентировавшись, выдаю заученное:

— Первый поворот направо, второй налево и третий направо…

— Как-то здесь очень глухо и безлюдно, — замечает Наталья, глядя по сторонам.

Ну, да, есть такое. Блин! Ну почему я не вышвырнул её из машины⁈ Ну, ёлки же палки!

Мы подъезжаем к триста семьдесят третьему боксу и останавливаемся.

— И что здесь? — спрашивает моя спутница.

— Я не знаю, Наташ. Ты, главное, ничего не говори. Вообще ничего и никому. Поняла?

— Правда, что дальше-то? — начинает нервничать Олег.

— Сейчас, — говорю я. — Сейчас всё будет…

И действительно, дверь гаража открывается, и из неё выходит Сантехник и ещё пара человек. Вид у них, мягко говоря, решительный.

— Выходим, — командует Сантехник и бьёт рукой по крылу. — Выходим, я сказал!

— И чего делать? — спрашивает Олег.

— Выходить скорей, — отвечаю я. — Быстро.

— Быстро! — кричит Сантехник, и в руке его появляется ствол.

Твою же мамочку! Это настоящий пистолет!

Олег открывает дверь и выходит. Я тоже.

— И девка пусть выходит, — говорит Сантехник.

Со стороны въезда раздаётся шум мотора и к нам подъезжает морковного цвета «москвич». Это Аркан. Он ставит машину, перекрывая выезд. Блин, ощущение «не айс». Не было бы тут хотя бы Лутковой… Блин! Блин, блин, блин!

— Странная машина, — хмурится Сантехник. — А это именно та, которую тебе дядька отдал? Эй, девка, вылезай!

Наташка выбирается с заднего сиденья и выглядит обескураженной и испуганной.

— Артём, а что здесь такое происходит? — тихонько спрашивает она.

— Деньги, отдай, — говорю я Сантехнику и делаю успокаивающий жест Наталье.

— Деньги? — усмехается он. — Ты дурачок что ли? Кто будет за такую рухлядь деньги платить? Давайте, внутрь заходите, в бокс. Да не стойте вы, заходите я сказал!

Я скептически смотрю на небо.

Сил быстрого реагирования не наблюдается…

22. Поедем, красотка, кататься

Не торопятся вертолёты, не падают с небес десантники и даже по дорожке не мчатся к нам милиционеры с рвущимися с цепей собаками. Нет, ничего такого не происходит.

Вместо этого трое бандитов, вернее, с Арканом уже четверо, приглашают нас в прохладный полумрак гаража.

— Живей, живей, если не желаешь маслину схлопотать, — хрипит Сантехник, кивая на гараж. — Тут посидите, пока мы машину проверим. Что-то кажется мне, ты лажу мне втюхать желаешь. Вниз давайте, в яму.

Блин, даже не знаю, как его зовут. Ну и ладно.

— Сейчас, — киваю я, понимая, что кричать, мол, вы не имеете права и мы так не договаривались не имеет смысла. — Сейчас-сейчас… Минуточку… Одну…

В яму-то не слишком хочется, потому как дорога эта, боюсь, лишь в один конец. Волнительный момент, конечно. Но я сосредоточен и не паникую. Лутковы, понятное дело, рты пораскрывали. Ничего жёстче, чем «Следствие ведут знатоки» не видели, а тут настоящий криминал, да ещё и волына, и рожи, что кирпича просят. Ну и что тут остаётся? Только глазами хлопать.

Ситуация, честно говоря, неважнецкая. Поэтому я и прошу минуточку и, не дожидаясь ответа, закрываю глаза.

— Парус, да кончай ты их! — нетерпеливо бросает один из бандосов, вероятно Аркан. — А этого гипнотизёра вообще без разговоров надо!

Парус, значит, вот ты кто… Парус… Я представляю, как мчусь по огромному озеру под парусом, по хрустальной глади воды, под синим летним небом. Ветра нет, но парус надувается и мчит меня к острову. Только, подойдя ближе, я вижу, что это не остров, это человек, покачивающийся на водной глади.

Я его знаю. Более того, именно его я и ищу. Он-то мне и нужен. Доктор, доктор, просыпайся! Я закладываю резкий вираж и поднимаю волну и кучу брызг. Вода попадает доктору на лицо и он просыпается.

Безмятежная картина, яркий свет и сладкая мелодия «Баккары» где-то высоко над головой. Доктор беззаботно улыбается и поворачивает голову ко мне.

В это время там, снаружи этого мира меня толкают и злобно говорят какие-то слова. Вскрикивает девушка…

Давай, давай, соображай скорее! Увидев меня, док мгновенно делается серьёзным.

— Пошёл, щенок! — над самым ухом раздаётся голос Сантехника-Паруса.

Солнце тут же гаснет, поднимается волна и раздаётся «Вжжж-вуум». Вот так, вот так… Давай, голубчик, что ж так медленно! Адреналину тебе не хватает? Так вот же он, винной струёй бьёт из-под глади моря-океяна…

Меня снова толкают и я, теряя равновесие, лечу на бетонный пол, да только это не имеет больше значения. Я открываю глаза. Как, говорится, отверзлись вещие зеницы, как у испуганной орлицы… Очень надеюсь, что они светятся рубиновым цветом, потому что внутри моей черепушки звенит и горит кровавым огнём меч Дарта Вейдера. Ещё бы научиться дышать и говорить так же красиво и внушительно, как он.

Впервые я чувствую подъём, что-то вроде кайфа от этого состояния. Батюшки! Да меня прёт просто! Вау! Другое дело, что при других обстоятельствах, пока включался мой меч, нас всех успели бы пострелять, порубить в капусту или просто побросать в яму.

Ух-ты! Как круто! Я поднимаюсь и… улыбаюсь. Широко, как Джокер, зловеще, как Николсон и обаятельно, как Сергей Безруков.

— Положи пушку на пол, — говорю я, подмигивая Парусу.

Он не понимает, что происходит, хмурится, но беспрекословно подчиняется.

— Отойди.

Отходит.

— Ты, ты и ты, — показываю я пальцем на троих его подельников. — Отойдите вон к тем гаражам и стойте смирно, пока вам не скажут отойти.

Убивать друг друга я им не приказываю, вдруг ещё менты прискачут. Да и что за кровожадность?

— Олег, Наташа, забудьте всё, что было после того, как вы вышли из машины.

Заодно и проверим, работает ли это так.

— Забирайтесь в машину.

Они послушно делают то, что я говорю. А я подхожу к Парусу. На лице его читаются весьма противоречивые эмоции.

— Рассказывай, что находится в машине. Что там?

— Там…

В этот момент воздух пронзают яростные завывания милицейских сирен.

— Говори! — требую я.

— Там…

Я вижу, как он сопротивляется, как его ломает, как ему не хочется говорить. Лицо искажается, на лбу вздуваются вены и выступает пот, из глаз текут слёзы.

— Говори, что ты хочешь найти в «запорожце»!

— Там… целое… состояние… там…

— Быстрее! — ору я. — Говори быстрее!

— Там… состо… яние…

— Где именно? Где оно спрятано?

— В ма… шин… шине…

Кажется, у него сейчас башка взорвётся. Раздаются голоса, хлопают дверки, топают ноги.

— Возьми пистолет, подними его вверх и сдайся милиции. Давай, иди.

Он выполняет всё в точности. Я выскакиваю из гаража следом за ним и кричу троице его подручных, чтобы они сдавались, а то так и будут стоять, пока я не отменю приказ. Наверное…

Поднимается кутерьма, крик, беготня. Всех злодеев скручивают, арестовывают и запихивают по машинам, а нас невинных, мирных, гражданских опрашивают и отпускают, обещая вызвать на допрос.

— Какая жуть! — мотает головой Луткова, когда мы, наконец-то, отъезжаем.

— Дочь моя, разве я не отговаривал тебя от этого путешествия? Постарайся припомнить.

— Да, но ты же не сказал, что на нас нападут с пистолетом. Погоди, а был пистолет или мне от страху померещилось?

— Был вроде, — пожимает плечами Олег. — После того, как мы вышли из машины, у меня шурум-бурум в голове.

— У меня тоже, — подтверждает Наталья.

— Так мы только вышли, там сразу милиция нагрянула. Послушайте, спасибо вам большое. Понимаю, что было немного тревожно, но я, всё-таки, заплатил целых двадцать пять рублей, чтобы как-то притушить эту тревогу.

— Но мне ты ещё ничего не платил! — замечает Луткова.

— Как это? — удивляюсь я. — Я же исполнил одно из твоих заветных желаний, разрешил поехать с нами на секретное задание.

— Так ты знал, что так будет? — кричит Луткова.

— Не знал, но не исключал.

— А теперь нас будут в милицию дёргать, — качает головой Олег. — А за четвертной это уже много.

В итоге я отдаю ему ещё десятку сверху. Просто грабёж!

Линейка проходит на площади перед школой. Солнце ещё пригревает, днём будет жарко, но листья уже начинают подёргиваться золотом, а в воздухе различаются осенние нотки. Нет-нет, да и повеет прохладой и запахнет арбузной свежестью и палой листвой. Уж небо осенью дышало, короче…

Мы стоим с гладиолусами и астрами. Сезонные букеты сегодня превратят наших училок в рок-звёзд, тонущих в зрительской любви. В качестве индульгенции ещё не совершённым залётам цветы непригодны, но заявиться на линейку вообще без букета — уже залёт.

После оптимистичного многословия директрисы Цепень проносит на плече маленькую белокурую первоклашку, настоящую куколку. Та счастливо улыбается и трезвонит в колокольчик, кажущийся в её руке увесистым колоколом.

Ура, товарищи! Все на баррикады! Вперёд, на винные склады! Ученики, сметая всё на своём пути, бегут вверх по ступеням и штурмуют двери школы, как матросы в хронике прошлых времён штурмовали врата Зимнего.

Ну, что же… поучимся… Ученье, как говорят, свет. Кое-что я помню, а новые, не измученные естественным увяданием и вредными привычками накопители информации, а если быть более точным, мои мозги, надеюсь, покажут себя с лучшей стороны в борьбе за крепкие и глубокие знания.

— Костров! — окликают меня. — Артём!

Я оборачиваюсь. Вот они, красотки! Шутливо жмурюсь и прикрываю глаза рукой, чтобы не ослепнуть от их сияния. Им нравится, они довольно смеются. Вика и Наташка.

— Привет, девчонки. Наташ, у тебя вроде днюха сегодня? Я не ошибся?

Она знает, что я знаю, поэтому не сердится на мою «забывчивость».

— Надо в паспорт заглянуть, уточнить, — усмехается она.

— Я тебя поздравляю, — говорю я.

— Ты не забыл, что сегодня у нас агитбригада?

— Какая агитбригада? — удивляется Вика.

— Да, это шутка. Собираемся у меня дома.

Вика сегодня такая славная. В платьице и белом фартучке она кажется обманчиво послушной и покладистой. Точно уж не высокомерной и привередливо перебирающей поклонников.

— Помню, конечно, — киваю я. — Разве такое забудешь?

Пока мы болтаем, площадь пустеет и мы без толкотни и спешки идём к школе.

— Артём! — снова окликает меня женский голос.

Я оборачиваюсь и вижу… Надю, учащуюся третьего курса медучилища. Ёлки, вот так встреча…

— Идите, я догоню, — озабоченно бросаю я. — На минуточку отойду…

— Привет… — немного застенчиво улыбается она, бросая мимоходом взгляд на Вику с Наташей.

— Привет.

Я тоже улыбаюсь, но, разумеется, беззастенчиво, в отличие от неё.

— Как ты меня нашла?

— Случайно, — смеётся она и берёт за пуговицу пиджака. — А я… ждала, что ты снова придёшь… Ты в тот раз исчез посреди ночи, растворился, как призрак.

— Прости, — улыбаюсь я. — Но мне же надо домой вовремя приходить, у меня родители беспокойные, я ведь, как видишь, школьник ещё.

— Десятый класс, взрослый уже. По крайней мере, во время нашей последней встречи ты себя очень по-взрослому вёл.

Мы оба смеёмся.

— Тебе на уроки надо, да? — с небольшой грустинкой в голосе спрашивает она.

— Да, — вздыхаю я. — Орешек знаний твёрд…

— Слушай… — делается она серьёзной. — Не исчезай вот так, пожалуйста, а? Мне показалось… ну… тогда… Показалось, что у нас будто что-то промелькнуло. Искорка какая-то… Но даже если и нет, не исчезай, а? А то я будто… знаешь… бракованная, что ли…

Она замолкает и, прикусив губу отворачивается, а потом, словно взяв себя в руки, продолжает.

— А я тебя ждала. А ты не шёл и не шёл. Я уже думала, больше не увижу тебя, а тут иду мимо, смотрю и глазам не верю… Может, придёшь сегодня?

Блин… Я ведь и не планировал с ней продолжать… И как теперь поступить? Она смотрит так… Вот, что значит думать не головой, а чем попало… Ну, и что теперь делать? Сердце ей разбивать я точно не собирался, а оно, гляди как…

— Надюш, — я провожу рукой по её плечу. — Сегодня никак не смогу, правда. Но я обязательно загляну. На днях… Можем сходить куда-нибудь… Давай?

Она молча кивает, а потом улыбается. Но не так, как все улыбаются, а словно через силу…

— Ладно, беги, а то банан получишь за прогул, — кивает она. — Приходи как-нибудь. На вахте меня спросишь, они позовут…

Она уходит, а я возвращаюсь к крылечку, с которого за мной во все глаза наблюдают красны девицы.

— А Костёр-то у нас полон загадок, — удивлённо качает головой Вика.

— Это кто? — тоже удивлённо спрашивает Наташка.

— Знакомая, — пожимаю я плечами.

— Уж не с дискотеки ли? — прищуривается она.

— С вами, девчата, никакого Мюллера не надо!

— Зато ясно, откуда у него все эти допотопные словечки, — утвердительно кивает Вика. — Ты видела, сколько этой тётеньке лет?

Они прыскают, а я пытаюсь их вразумить:

— Так, ну-ка! Ишь, развесились! Не будьте злыднями.

— Нет, ты видела, как он её по плечику гладил? — не унимается одна.

— А она ему пуговицу открутила, по-моему, — подпевает другая. — О чём вы говорили? Давай, раскалывайся!

— Всё! Луткова, иди к своему классу. Хаблюк, а ты за мной!

И, кстати, Надя выглядит точно такой же десятиклассницей, как и они…

Уроков сегодня толком нет, шалтай-болтай, говорильня и радостное предвкушение учебных подвигов. Я даже и портфель, вернее «дипломат» не взял. Слоняюсь со своим классом по кабинетам, а к двенадцати уже возвращаюсь домой.

Не сразу домой, конечно. Мы ещё стоим и болтаем с парнями, большую часть которых я не видел сорок лет. Но ничего, узнаю и даже нахожу, о чём поговорить, хотя многие проблемы кажутся мне страшно далёкими и неинтересными…

Но, при всём при этом, быть пацаном нетрудно и, что самое главное, куда приятнее, чем злым на жизнь и нелюдимым бывшим доктором, практикующим массаж и коньячные возлияния.

Наконец, мы расходимся. Юрик напоминает про Лутковский день рождения. Оказывается, он тоже приглашён, поскольку их родители общаются и Наташкиным предкам будет неудобно, если Юрик не придёт к ним в числе друзей их дочери.

Я иду к бабушке, и только потом возвращаюсь домой. Падаю на диван, читаю и собираюсь на вечеринку. С подарком было нелегко. Нужно, чтобы он не переплюнул подарок Вики, но и чтобы не был явно скромнее.

Мне пришлось разыскивать на барахолке ту же тётку, у которой я покупал духи. Учитывая, что это не магазин и выбор — от силы пара наименований за раз, пришлось взять то что есть, даже не представляя, по сути, что беру.

Тётка впарила мне за бешеные деньги «Дарлинг» от «Фаберже». Откуда это вообще здесь берётся? Сказала, что аромат молодёжный не для бабушек, но кто его проверит… Обошлись эти духи немного дешевле «Опиума» в силу своей нераскрученности, но дыру в бюджете проделали основательную.

На следующий день рождения подарю книгу. Хватит шиковать! Ещё я прихватил дурацкую польскую футболку «Кисс», с ансамблем, не с поцелуем. Но подборка, тем не менее, получилась тематической. Кисс ми, дарлинг — поцелуй меня, дорогая.

В начале седьмого в дверь звонят. Юрик раньше пришёл. Не терпится ему. Я открываю, но вижу за порогом совсем даже не Юрика.

— Дома? — приветствует меня дядя Валя. — Ну, пошли тогда, принимай Чебурашку!

Что?!!

— Чего? Онемел что ли? Давай, а то мне надо ещё успеть в одно место и в гараже поковыряться.

Я быстро одеваюсь и выскакиваю во двор. Вот он, мой Чебурашенька. Жёлтенький, косенький, побитый ржавчиной, на тоненьких ножках, с заплаканными глазками. Но, это ничего, мы тебя отмоем, почистим, подшаманим. Будешь, как новенький! Слово даю!

— Смотри! — говорит Валентин и открывает крышку над двигателем. — Сделали всё в лучшем виде. Радиатор, видишь как воткнули? Наискось. Потому что тут воздухозаборник, сечёшь? Обдув, конечно, сраный, прямо скажем, так что если долго-долго в горку на жаре или на холостом, может перегреваться. Но вентиляторы стоят родные, «нивовские». Такие дела.

Он захлопывает крышку и подаёт мне ключи:

— Держи. Надо, кстати, тебе резину поменять, чуть живая. Впереди, в багажнике запаска, но её тоже надо выбросить и купить новенькую. Это батя тебе поможет, спроси у него. А так, если будешь ремонтировать, обращайся, я тебе подскажу, если что. Но только мантулить сам будешь. Я и так перенапрягся на твоём зверьке. Испытывать будешь?

— Конечно! — восклицаю я. — Садитесь! Эх, прокачу!

Я закидываю пакет с подарками на заднее сиденье и усаживаюсь за руль. Вставляю ключ в замок и осматриваюсь, соображая, где бы тут могли прятаться сокровища. В движке, по моему соображению их быть не могло, а в другие места Валентин не лазил.

— А ты водить-то умеешь? — спрашивает он. — Батя обучил тебя?

— Обучил, — киваю я. — Дядя Валя, а родной движок… С ним что?

— Да ничего. Там даже и говорить не о чем. В утиль.

— А вы его не разбирали?

— Нет, кому он нужен? Если хочешь, могу тебе отдать, но только сам за ним приезжай. Хотя, он тебе нахер не нужен. Чего делать-то с ним? Ладно, трогай помаленьку. И аккуратно, смотри, по двору. Не сшиби никого. Ясно? Машина зверь. С этим движком, как ракета.

Я поворачиваю ключ. Ну, «феррари», давай, покажи, что можешь! Подкидываю газу и… Едет! Фантастика! Рвёт с места!

— Полегче, полегче, — наставляет дядя Валя.

— Ага, — киваю я. — Понятно.

Делаю кружок по двору. Блин, тут ничего и понять-то нельзя, только дразню себя.

— Я у нас там полный бачок бензина тебе залил, — говорит Валентин.

— Спасибо…

Ну, что… Попробуем тебя в деле?

— Э! Ты куда! Я сказал по двору только! Аллё!

Какое там «аллё»! Я притапливаю и выскакиваю на Красноармейскую.

— Маленький кружок, дядь Валь. Сейчас свернём, а там по Ноградской и — к себе.

— Ну, Тёмка подлец! Ты чего творишь! Стой, я выйду!

Куда там! На светофоре горит зелёный и я поворачиваю на Дзержинского. Дорога свободная и я притапливаю! Вау!!! Капец! Сейчас взлетим! Прёт что надо!

— Не гони, твою мать!

— Я просто проверить, — отмахиваюсь я.

Рулевое, конечно, ватное, передачи нечёткие, направление держит хреново, надо подруливать, но прёт, бляха-муха, прёт, как ракета «Союз».

— Полегче, бля! — орёт дядя Валя.

Я поворачиваю на Ноградскую и останавливаюсь.

— Чё⁈ Давай, едь!

— Дядя Валя, надо развал-схождение сделать и рулевое проверить, маленько ведёт его.

— Надо, но мне и так там начальник по башке настучал. Это всё в гараже сделаем. Я тебе помогу, если ты меня не угробишь сейчас.

— Не, не угроблю, я же ас, не видно что ли?

— Я думала вы ас, а вы у-двас, — бросает он цитату из «Небесного тихохода». — Поехали, пока в жопу не влетел кто-нибудь.

Поехали. Я вжимаю педаль и рву с места. Пипец!

— Пипец, дядя Валя! — ору я.

— Идиотина! — орёт и он.

У драмтеатра я торможу и по Весенней еду уже тихо-чинно.

— Колодки надо тоже поменять, — замечаю я.

— Ну, у нас на базе на «Запорожцы» нет нихрена. Так что это всё потом уже.

Мы въезжаем во двор и сразу замечаем Юрика. Он стоит немного потерянный, поскольку зашёл, видать за мной, а меня не оказалось дома. Я останавливаюсь и Валентин сразу выскакивает из машины и, махнув рукой, уходит к себе в гараж.

— О! — открывает от удивления рот Юрик. — Это что, ещё и ездит что ли? А права?

— Прав нет, зато обязанностей дохера. Прыгай, Юр, прокачу тебя с ветерком!

Он опасливо усаживается рядом со мной.

— А он не развалится?

— Не ссы!

— А если гаишники?

— Да не ссы ты, Юрик.

Я повторяю маршрут и снова гоню по Дзержинского и по пустой Ноградской. Юрик всю дорогу молчит, не произносит ни слова. Мы летим… с чем это сравнить даже не знаю. Как если бы мы неслись на расшатанной табуретке по автостраде. Ощущения довольно острые.

Практически повторяю маршрут, только у театра сворачиваю не направо, а налево, к Наташке. Мы влетаем в её двор и подъезжаем к подъезду.

— Вау, Юрик, да⁈

— Пи**ец, — говорит он и качает головой.

— Крыть нечем, — ржу я. — Есть анекдот на тему?

Но он ничего не отвечает и поскорее выскакивает на волю. У подъезда стоит пара пацанов из параллельного и обалдело смотрит на наше появление.

— Вы видели? — первым делом кричат они, когда мы заходим к Наташке. — Вы видели на чём Костёр приехал? Посмотрите в окно!

Вид моего малютки вызывает смешки и шуточки.

— Но-но! — восклицаю я. — Не обижайте моего Чебурашку, а то я вас не прокачу. А о впечатлениях от езды спросите у Юрика.

— Да ну нах, — машет рукой тот и все укатываются со смеху.

Я вручаю Наташке подарок и чмокаю её в щёку. Блин! Она заливается краской, а все кричат и улюлюкают. Ну, не приняты такие нежности, не распущенный XXI век, как-никак.

— Так, молодёжь, что за крик, а драки нет?

В комнату входят Наташкины родители. Пожилой профессор с бородкой и молодящаяся верная подруга. У них разница лет пятнадцать, наверное. Шалун вы, папенька, однако.

— Кто из вас Костров? — спрашивает он.

— Это я, Александр Модестович, — слегка склоняю я голову. — Здравствуйте.

— Хм…

Он прищуривается, осматривая меня, а потом бросает взгляд на молодую жену. Она улыбается мне, а я — им обоим.

— Очень рад, молодой человек, очень рад.

— Мне тоже очень приятно с вами познакомиться. И я хотел бы поздравить вас и вас Елизавета Семёновна с рождением дочери и поблагодарить от лица всего нашего коммьюнити за этот чудесный дар нашему коллективу.

— Что-что? — таращит глаза профессор.

— Пойдём, Саша. Наташенька, мы с папой навестим Зиночку, а вы тут развлекайтесь. Угощайтесь и веселитесь.

Предки смываются, а мы начинаем веселиться. Я веселюсь вместе с остальными, но веселье оказывается неполным, потому что нет Вики. Спрашивать о ней у хозяйки торжества мне не хочется, но вопрос этот меня тревожит.

— Тём, — подходит именинница. — Ты с ума сошёл такие подарки? Это же обалдеть просто!

Она делает огромные глаза. Не сомневаюсь, она ждала чего-то подобного.

— Смотри, как мне?

— Волнующе, — говорю я, разглядывая как сидит тонкая трикотажная ткань на её девичьих выпуклостях.

Она уже сбегала к себе в комнату и переоделась в футболку «Кисс».

— Что? — снова краснеет она.

— Кисс, дарлинг, — усмехаюсь я, заставляя её багроветь ещё сильнее.

Из этого небольшого словесного тупика нас выводит звонок в дверь.

— Вика, наверное, — говорит Луткова и бежит открывать.

И да, судя по голосу, это Вика. Но только судя не по её голосу, а по голосу Цепня. Какого хрена, его же не приглашали. Или…

Я бросаю вопросительный взгляд на Наташку, и она крутит головой, показывая, что для неё это неожиданность.

— За мной Альберт увязался, — пренебрежительно заявляет Вика, входя в гостную. — А, Кострик, привет. Нат, что он тебе подарил? Он хотя бы без той девицы заявился?

— Вот, футболку, — улыбается Наташка.

— Ого! Классная! Даш поносить? Что едите?

Стол выглядит празднично. На нём куча салатов, бутерброды с икрой и соленья. Голубцы, как выяснил Юрик, будут подавать чуть позже. А ещё и пирожки. И, разумеется, торт.

— Держи, — протягивает Цеп Наташке облезлый букет.

Заметив меня, он чуть хмурится, но предпочитает ничего не говорить.

— Это не тебе тачку подарили? — снова обращается он к хозяйке. — Там у подъезда стоит лохматина, песец, «жопорожец».

— Это Чебурашка! — наперебой кричат все. — На нём Костёр приехал!

Тут уж игнорировать меня уже не удаётся.

— Да он и сам, как Чебурашка, — усмехается Цепень. — На чём ему ещё ездить? Не на «Волгаре» же! Это нормальные пацаны на «Волгах» ездят.

— Ой-ой-ой! — смеётся Луткова. — Это ты что ли нормальный пацан, который на «Волгаре» гоняет?

— А чё, нет что ли? У меня родаки уехали на неделю, так что батина тачка в моём распоряжении. Мы завтра с Викой поедем за город, да Вик?

— Серьёзно? — удивляется Вика. — Первый раз слышу.

— Ну, так вот, я тебя приглашаю. Или ты, может, хочешь с Чебурашкой на Чебурашке погонять? Он, наверное, специально в пункт приёма металлолома ездил. Хотел тебя удивить. Да я на этого Чебургену плюну, он и развалится.

Нарывается, сучонок. Ну, что за человек? Пацаны смеются, подпевая этому уродцу. Не все, конечно, но…

— А вот анекдот, — пытается разрядить обстановку Юрик.

Звонок в дверь. Шапокляк открывает, а на пороге Кинг-Конг.

— Гена дома?

— Нет, — отвечает испуганная Шапокляк.

— Ну ладно, скажи, Чебуран из армии вернулся.

На этот раз смеются все, и даже я улыбаюсь.

— Слушай, Цепень, — с усмешкой говорю я. — Ну, если ты по твоим словам нормальный пацан, то слышал, наверное, что нормальные пацаны за свои слова всегда отвечают. Если они не чмошники, конечно.

— Чё ты сказал⁈ — взвивается он.

— Ну, ты же сказал, что у тебя родаки свалили и ты можешь безнаказанно взять отцовскую машину. Это все слышали.

— Ну, и чё? — цедит он.

— Ну, если это так, и если ты не зассышь, давай забьёмся.

— Чё-чё?

— Не «чё-чё», а поспорим. Я говорю, что сделаю тебя на своём Чебурашке, как мешок с дерьмом. Поехали? Возьми свой «Волгарь», а я своего «Запорика» и посмотрим, кто быстрее. Ставлю полтос, что я тебя сделаю. Но что-то мне подсказывает, что ты только на словах такой крутой, а на самом деле зассышь.

— Чё⁈ Я⁈ Да мне впадлу с тобой спорить! Кто ты такой-то? Чмо ходячее! Чебурашка, в натуре!

Обстановка накаляется, Наташка начинает нервничать. Но мне сдавать назад уже не хочется.

— Что и требовалось доказать, — обращаюсь я ко всем. — Только что у вас на глазах Цепень зассал на своей крутой «Волге» состязаться с маленьким Чебурашкой.

— Ну, почему сегодня! — недовольно восклицает Луткова. — Ведь это у меня день рождения!

— Наташ, так это ж круто! У кого ещё на днюхе такие развлечения бывали? Настоящая гонка со ставками. Принимай!

Я вытаскиваю пятьдесят рублей и отдаю ей.

— Ставлю на то, что сделаю, этого напыщенного Цепа на раз-два!

— О, нифига себе! — начинают кричать все. — Миллионер! Гонка! Чебуран против Волгореза! Не ссы, Цеп! Цеп зассал!

Поднимается гвалт!

— Ну, что, — подмигиваю я Цуканову. — Поедем, красотка, кататься?

— Чё?

В результате гонки я совсем не уверен, если честно, но мне важно одержать психологическую победу и сейчас я к этому очень близок. Надо только, чтобы он отказался. А, впрочем, какая разница…

— Ставь на кон полтос и погнали. Согласен?

23. Чебурашка против всех

Похоже, Цеп оказывается загнанным в угол. Глаза бегают, он, кажется, осознаёт, что ляпнул лишнего, брать батину тачку боязно, да ещё и сумма на кону немаленькая. Совсем немаленькая.

Но на другую чашу весов положены его репутация и авторитет. И если батя даже надаёт тумаков, то пережить это можно, да и не отречётся же он от родного сына из-за того, что тот тупой, тем более, как мне известно, сам батя тоже тот ещё мудрец. Что, впрочем, не помешает ему в будущем отжать у такого умного и прошаренного чувака, как я, и бизнес и жену-красавицу.

А вот репутация… С ней всё сложнее. Потеряв однажды, восстановить будет крайне трудно или даже невозможно, хоть что ты сделай, а обязательно найдётся тот, кто припомнит, что с «запорожцем» состязаться он зассал. Похоже, даже такой дебил, как Цеп, это понимает.

Поэтому мужественно сжав ягодицы, он выдыхает:

— Да кто зассал-то? За тебя же, дурачка, переживаю. Улетишь куда-нибудь на своём «запоре». Но если ты такой тупой дебил, ладно. Давай, я согласен…

Толпа отзывается на это предложение громким воплем. Толпа требует зрелищ, толпа хочет развлечений, острых ощущений и волнения в крови.

— Отлично! — улыбаюсь я и, сжав кулак, дёргаю руку на себя. — Йес! Давай, чё сидишь тогда? Беги за тачкой и подъезжай сюда. Отсюда уже все вместе поедем на Патриса Лумумбы, там дорога всегда пустая. Прохожих нет, жилых домов нет, ментов нет. Идеальные условия. Едем в сторону «Карболита», до конца улицы, разворачиваемся и мчим обратно. Кто раньше, тот и победил.

— А как мы все туда уедем? — хмуро спрашивает Цепень. — На Лумумбу твою…

— Нормально, — пожимаю я плечами, — шесть человек сядет к тебе и шесть — ко мне.

— Да к тебе и вдвоём не залезешь, — пренебрежительно смеётся он, пытаясь за смехом скрыть неуверенность.

— Шесть человек, как с куста! — подмигиваю я, укрепляя его положение ведомого. — Давай, одна нога здесь, другая там.

Он уходит.

— Эта гонка, — говорю я, — проводится в честь именинницы! Так что пока Цеп готовится, мы насладимся трапезой. Пир исполнен друзья!

Мы усаживаемся за стол.

— Цеп-то не пожрёт, — замечает кто-то.

— Так его и не приглашал никто, — оппонируют ему.

Вечеринка у нас безалкогольная, поэтому мы поднимаем бокалы, наполненные «Дюшесом» и смородиновым морсом.

— Ну, чтобы получить от дня рождения вообще все удовольствия, — со смешком заявляет Юрик, — после гонки нужно ещё в «бутылочку» поиграть!

Призыв вызывает противоречивую реакцию, но, в целом, добавляет праздничного возбуждения. Настроение у всех приподнятое.

— Так, а кто будет давать отмашку? — спрашиваю я.

— Какую ещё отмашку?

— Ну, должна быть красотка, которая махнёт флагом. Это сигнал к старту.

— Вика! — кричат одни.

— Наташка! — кричат другие.

— Так! — мотает головой Вика. — День рождения у Наты, заезд проводится в честь этого события, значит она и будет давать отмашку.

— Нужно быть в купальнике, — смеюсь я. — И на высоченных каблуках!

— Ага! — грозит мне пальцем Наташка. — Щас прям! В каком ещё купальнике!

— Тогда в мини-юбке! И в облегающей футболке!

— Холодно!

Юношеские сердца вибрируют, нервы, натягиваются, как струны, а флюиды носятся по комнате, как шальные пули. Густым туманом стелется предчувствие чего-то острого, опасного и небывалого. Настоящее приключение!

Наконец, появляется Цеп. Злой, хмурый, нервный, вздёрнутый. Ну да, угнать у бати тачку забава старинная, но рискованная, отнимающая душевный покой и чувство превосходства.

— Слышь, это… — говорит он, наклонившись ко мне. — Бабки завтра будут. Сегодня никак. Но… бля, ты, всё равно, проиграешь.

— Не вопрос, — отвечаю я. — Завтра, значит завтра. Джентльмены верят друг другу на слово, не так ли сэр? Заодно и проверим, сэр ты или сыр. Ребят, кто-нибудь хочет ставку сделать?

Но денег ни у кого не оказывается, поэтому получается, что играем только мы с Цепом. Так даже и лучше. Дуэль так дуэль.

— Смотрите, — обращаюсь я ко всем сразу, — сейчас будем грузиться, давайте как можно тише, потому что бдительных граждан хватает, стуканут, позвонят ментам и празднику конец. Будет тесно, но в тесноте, да не в обиде. Не пищите и не орите.

Мы тихонечко выходим из дому и грузимся по машинам. В основном, народ желает ехать на «Волге», особенно после того, как получает возможность рассмотреть моего Чебурашку вблизи.

Юрик сразу перекидывается к Цепу, и я складываю пальцы в виде пистолета и посылаю ему смертельный привет. Наташка едет со мной, впереди. На заднее сиденье забиваются четыре худенькие девчонки, а Вика садится вперёд к Цепу. Сзади трамбуются пацаны.

— Ну, — говорю я, — не подкачай, Чебурашенька, не развались.

— Ты что! — возмущаются девчонки. — Прекрати пугать! Тебе ещё с Цепом состязаться.

Мы подъезжаем на место без приключений и встаём на позицию.

— Наташ, — говорю я перед стартом и подмигиваю, — выглядишь просто огонь.

Не вру. У неё крутая причёска, торчащие какими-то немыслимыми перьями волосы, моя футболка с «Киссом», короткая ветровка, короткая юбка, колготки и туфли на каблуке. Юбка, и без того короткая, подтянута под футболку на максимально допустимую высоту.

Думаю, Вика ощущает некоторый дискомфорт, поскольку сейчас фокус внимания перемещён с неё на именинницу. Зато она была единственной девушкой в машине, битком набитой пацанами. И, если говорить честно, выглядит она ничуть не хуже Наташки.

Фигурка у неё ого-го и взгляд прожигающий. Она смотрит на меня с улыбочкой, говорящей, мол, давай-давай, малыш, я-то знаю, ради кого ты стараешься. Наверное, так и есть.

Луткова от моих слов слегка румянится, а может и не от моих слов, а от всего происходящего. У неё в руке красный вымпел победителя соцсоревнования, присобаченный к коротенькому кию от детского биллиарда.

Машины стоят широко, на большом расстоянии друг от друга. Я встаю на встречку, хрен с ним, всё же у меня по-любому водительский стаж больше, хоть в последние годы я и обходился без тачки.

Цепень сидит за рулём с самодовольной рожей, но я вижу, что он на нервах, страшновато ему.

— Значит так, — говорю я, — сейчас пойдёт обратный отсчёт от десяти. Все будут считать хором. Как доберутся до нуля мы не едем, стартуем только после того, как Наталья махнёт флагом. Ну-ка, Наташ, попробуй. Выше, выше руку поднимай.

Луткова поднимает и резко опускает.

— Вот, молодец, — хвалю я. — Если кто-то рванёт раньше флага, получает технический проигрыш и на этом гонка заканчивается. Ясно?

— Ясно, — сквозь зубы бросает Цеп и сплёвывает на асфальт.

— Хорошо. Ну, и всё. Едем по прямой до конца улицы, разворачиваемся и гоним обратно. Там у нас два наблюдателя, чтобы всё было честно. Вопросы?

Цеп ничего не отвечает и отворачивается. Понятно, вопросов нет.

— Разворачиваемся за наблюдателями и гоним обратно.

Наблюдатели уже стоят там, я их отвёз и проинструктировал. Пришлось тянуть жребий, потому что никто не хотел там торчать. Я сажусь в машину, завожу движок. Работает, как часики. Подваливаю газку. Рычит мой дружок, аж сердце радуется. А если учесть, что в нём где-то ещё и сокровища запрятаны, вообще счастье.

— Давайте, считайте!

— Десять! — начинают отсчёт зрители. — Девять! Восемь! Семь! Шесть! Пять! Четыре! Три! Два! Один! Ноль!

Наташка машет флагом и мы рвём с места. Подо мной визжат шины. Я взлетаю, как гиперзвуковая ракета! Чебурашке чуть заносит жопу влево, но я выравниваю рулём, подкручиваю немного лишнего, и задница едет вправо, но при этом я несусь вперёд.

Разгоняюсь на раз-два и радуюсь, что нужно мчаться по прямой, маневрировать на скорости было бы проблематично. И так меня ведёт то влево, то вправо, но я руль не дёргаю и уверенно ухожу вперёд, не оставляя Цепу ни одного шанса. Доезжаю до наблюдателей, сбрасываю скорость, спокойно разворачиваюсь и жду, когда он подъедет.

Это уже чистое пижонство, конечно, но я бравирую своим преимуществом, типа, как если бы начал танцевать перед пустыми воротами соперника, прежде, чем закатить в них мяч.

Цеп летит, торопится, выжимает из тачки всё что может, но, понимая, что шансов у него нет, тормозит, не доехав до наблюдателей и начинает разворачиваться.

— Ах, ты, сучонок! — в сердцах кричу я и жму по газам.

Он успевает закончить манёвр ровно в тот момент, когда я его настигаю. Ну, блин, джентльмен! Мудак сраный! Он крутит баранку и буквально бросается под меня. Я торможу и пытаюсь обойти с другой стороны, но он снова бросает машину под меня. Козлина. Ну, ладно, сейчас ты у меня попляшешь.

Я чуть отстаю и когда он начинает отрываться, втапливаю газ и гоню по прямой, прямо ему в зад. Он несётся по середине и до последнего момента не понимает, с какой стороны я буду его обходить — слева или справа.

Я решаю идти слева. Чуть подруливаю и, не прекращая разгона, херачу вперёд. Заметив что я сейчас вырвусь, он тоже бросает машину влево, но я больше не собираюсь скидывать скорость и пру напролом. А дополнительно к этому ещё и начинаю давить на клаксон. Получается громко и страшно.

Не знаю, от звука ли гудка или от моей решимости и нежелания уступить, а может, глянув в зеркало и поняв, что через секунду я его протараню, он резко дёргает руль вправо. Не справившись с инерцией, вильнув задом, как ветренная девица и не в силах удержаться, его «Волга» начинает рыскать.

Цеп пытается обуздать своего рысака, резко тормозит, блокирует колёса и срывается вправо и уже через мгновенье налетает передним колесом на высокий бордюр. Машина вылетает на газон и, сделав оборот вокруг оси, срывая колёсами широкие полосы дёрна, останавливается.

Мы почти у финиша. Вернее, у финиша я, а Цепень на газоне. Я торможу и выхожу наружу. Цеп тоже выскакивает и начинает метаться вокруг своего подбитого скакуна.

— Сука! — орёт он. — Сука! Сука! Сука! Ты меня с дороги сбросил! Сука!

Бедный, он хватается за голову, глядя на то, во что превратилось колесо и, возможно, помимо колеса ещё кое-что. Что-то, что пока не видно.

— А ты, как выяснилось, не джентльмен, — усмехаюсь я.

Подбегают болельщики.

— Если бы он меня не выдавил, я бы пришёл первым! — орёт Цеп.

— Ты проехал половину дистанции, мешок, — усмехаюсь я. — Полтос завтра в школу принеси.

— Хер там! — орёт он. — Я выиграл! Ты меня подрезал!

— Чего? Ты дурак что ли? Все видели, что ты творил. И наблюдатели скажут, что ты развернулся, не доехав до конца.

Вскоре подбегают наблюдатели.

— Цепень не по правилам проехал! — орут они.

— Засохните! — огрызается тот.

Я молчу, просто улыбаюсь и смотрю на него, как на насекомое, как на паразита, вытянутого из одного места.

— Если б ты сам жопой не крутил, не вылетел бы с дороги, — выносит вердикт Вика, и тут крыть Цепу уже нечем, на неё с матом и кулаками не попрёшь.

— Мы же видели всё! — кричат возбуждённые болельщики. — Цеп чмо! Как проигрывать начал, жопой закрутил! Цепень сосёт! Чебурашка победил! Чебурашка! Чебурашка! Че! Бу! Раш! Ка! Че! Бу! Раш! Ка!

— Да, заткнитесь вы! — орёт Цеп. — Заткнитесь, долбо**ы!

— Ну, что же, — говорю я. — Зло посрамлено, возвращаемся за стол.

Мне приходится делать две ходки, чтобы перевезти всех обратно. Всех, кроме Цепа, разумеется. Во второй раз я ныкаюсь по дворам, потому что по улице проезжает патрульная машина, а я не горю желанием налетать на проверку.

Девчонки разогревают голубцы, и все мы набрасываемся на них, будто месяц ничего не ели. Наташка усаживает меня по правую руку от себя, а Вику — по левую. После голубцов идут десерты — чай, торт и другие сладости. Юрик снова выходит с предложением покрутить бутылочку, но на него не обращают внимания. И зря, между прочим.

Впрочем, мне и без бутылочки достаётся дополнительная порция сладкого.

— Ну что, — говорит Вика.

Она поднимается из-за стола и подходит ко мне.

— По-моему, у Наташи получился очень классный день рождения. Я никогда ничего похожего не видела. Артём устроил нам здоровское развлечение!

— Не Артём, а Чебурашка! — кричат из-за стола. — Чеба молодец!

— Поэтому, — заканчивает мысль Вика, — мы должны его хорошенько поблагодарить!

Она наклоняется и чмокает меня в губы.

— А-а-а!!! — кричат восторженные зрители. — У-у-у!!!

Луткова чуть бледнеет, глядя на это и тоже, встав со своего места, подходит ко мне. Я ловлю её взгляд, решительный и сосредоточенный. Она наклоняется и делает то же, что и Вика. Но в этот раз я оказываюсь подготовленным и, когда она приближает голову, быстро кладу ей на затылок руку и не даю отпрянуть после чмока.

Она дёргается, пытаясь высвободиться, но я целую её под улюлюканье гостей. Держу, конечно, недолго и вскоре отпускаю. Она выпрямляется и становится краснее вымпела, которым подавала сигналы к старту. А мне смешно, я смотрю на неё и смеюсь. Детские шалости. Она набирает воздуха в грудь, чтобы выдать мне по первое число, но я её опережаю.

— Целуйте именинницу! — кричу я, — Она сладкая!

Поднимается галдёж и суматоха, Луткова отбивается от наседающих «целовальников» и тут появляется папа-профессор.

— О, как у них тут весело! Вы что в фанты играете?

— Балдеем, Александр Модестович, — смеюсь я. — Детство в головах взыграло!

— Что? — хлопает он глазами. — А вы знаете, молодой человек, что такое балдёж? Балдёж — это предродовое состояние коровы перед отёлом. Так что это жаргон пастухов. Так вот.

— Знаю, конечно, — киваю я. — Но в современном молодёжном жаргоне это слово означает совсем другое.

— И что же? — поднимает он брови.

— Ну… — пожимаю я плечами, — это эйфория, кайф, разные глупости, приятное времяпрепровождение, торч, удовольствие, иногда даже безделье.

— Торч! — подхватывает братия. — Торч! А-а-а! Торч! Чебурашка! А-ха-ха!

— Вот как? — удивляется профессор.

Знал бы ты, как молодёжь в будущем шпрехать будет. Без словаря вообще не разобраться.

— Пойдём, Саша, — мягко говорит его жена. — Пусть дети… побалдеют немножко…

— Чеба, чё такое торч? — хохочет Юрик.

— Торч, это когда ты торчишь, Юрок. И не обязательно от запрещённых веществ.

— Я торчу, в натуре! — ржёт он. — Торчу!

Утром он проснулся знаменитым. Кажется, я теперь примерно представляю, что это значит. Когда я захожу в школу, на меня все смотрят. Девчонки улыбаются или смущённо отворачиваются, а пацаны провожают оценивающими взглядами.

В классе все толпятся вокруг Юрика. Он стоит спиной к двери и меня не видит. Одноклассники же, заметив меня, хихикают и, посторонившись дают место. А Юрик плывёт на своей волне и заливается соловьём, рассказывая подробности вчерашней гонки. Болтун — находка для шпиона.

— А вы Цепа видели? — беспечно разглагольствует он. — Он уже здесь, в туалете отсиживается, типа курит. У него вот такущий бланш под глазом. Потому что батя у него никуда не уезжал и когда узнал, что сынок взял его машину, да ещё и разбил, он его так отдубасил, что тот едва жив остался.

В класс входит Цеп.

— Цеп, — коротко говорю я, наклонившись к уху Юрика.

Тот вздрагивает, замолкает и начинает с испуганным и одновременно независимым видом осматриваться вокруг.

— О, Чеба, здорово, — бросает он мне.

Я только головой качаю:

— Я торчу, Юрик, ну что ты за болтун!

Он тут же расплывается в улыбке. Цепень проходит с независимым видом и садится за последнюю парту. И под глазом у него действительно чернеет свеженький фингал.

Я подхожу к нему.

— Принёс?

— Чё те надо? — щерится он.

— Бабки мои принёс?

— Какие тебе бабки! — рычит он. — Я из-за тебя тачку разбил.

— Не из-за меня, а из-за себя. Но это, как в пословице. Впрочем, не мне тебя учить. Это было честное пари. За тобой долг чести.

— Отвянь, я сказал.

— Народ! — повышаю я голос.

Все стихают. Они и так прислушивались к нашему разговору, а теперь и подавно. Всем интересно.

— Перед новым годом я устраиваю бой без правил и вызываю на него Альберта Цепа Черепанова! Будем биться до нокаута. Победит крутейший! За Цепом долг чести и я требую смыть его кровью!

Поднимается тихий гул.

— На бой будут приниматься ставки. Без ограничений. Сделайте правильную ставку и поднимите нехилые бабки! Будет круто! Настоящий праздник! Настоящее зрелище! Если Цепень не зассыт!

— А он не зассыт! — раздаётся позади меня.

Это Вика входит в класс.

— Да же, Алик? — обращается она к Цепу. — Ты же примешь этот вызов? Ну, пожалуйста!

— Да я его соплёй перешибу, — недовольно цедит он. — С кем там биться-то?

— Значит, ты победишь, — пожимаю я плечами. — Цепень, ты чё, как ссыкло, в натуре? Чё ты жопой опять крутишь? Ты будешь биться или нет?

— Ну… ладно, — неохотно пожимает он плечами. — Считай, ты уже покойник. Я могу хоть сейчас тебя урыть. Зачем четыре месяца ждать?

— Что? Что ты там шепчешь, девочка? Высунь язык из задницы и скажи ещё раз! Ты будешь биться или нет?

— Да, щегол! — говорит он громче.

— Не слышу, сучонок!

— Да!!! — орёт он и вскакивает из-за стола. — Я надеру тебе жопу, сука!

— Да!!! — ору я в ответ и потрясаю над головой сжатыми кулаками. — Ты покойник, Цепень!

Ну, а что, шоу — значит шоу.

— Да!!! — орёт и Юрик. — Чебурашка против Цепня! Бой века! Да!!!

— Юра, Белозерский, — раздаётся от двери спокойный голос биологички. — Ты чего шумишь? Иди-ка лучше к доске. Все начинают ржать. Давай-давай, выходи. Здравствуйте, ребята…

После школы я забегаю домой. Забегаю совсем ненадолго, бросаю «дипломат» и уметаюсь в прокуратуру. Там меня должна ждать мама, чтобы присутствовать на допросе.

Мы поднимаемся по лестнице, находим нужный кабинет и заходим внутрь. Следователь, скучный лысеющий человек, зачёсывающий редкие волосы на плешь и прячущий маленькие тусклые глазки за толстыми линзами очков. Вид у него постный и голос невыразительный и монотонный. Да и кабинет у него тоже до ужаса скучный и невзрачный.

— В принципе, у меня особых вопросов нет, — говорит он, когда мы садимся перед ним за стол. — Всё понятно, остаётся только несколько отдельных моментов, но это не к вам вопросы. Отпечаток на ноже принадлежит задержанному, так что тут даже и смысла нет копья ломать. Нет, нюансы, конечно могут быть даже в таком простом деле, но не в нашем случае. Подозреваемый ранее судимый, да он и не отрицает, словом, получит он полной программе. Но вот, что мне не даёт покоя, так это икона. Понимаете? Он потребовал от вас икону, правильно?

— Да, — подтверждаю я, радуясь, что не приходится приносить присягу на библии. — В противном случае, угрожал убить моих родителей.

— А почему вы ничего родителям не сказали? Это ведь немного странно…

— Да, — киваю я. — Но у меня мама, знаете какая впечатлительная, она бы сразу в милицию побежала. Да я, собственно и сам побежал… Ну, вы знаете, наверное.

— Да-да, — суетливо подтверждает он, бросая взгляд на маму, но она про дядю Витю не в курсе. — Это у нас другое дело, оно пока в разработке, так что о нём мы сегодня говорить не будем.

— Конечно-конечно. Ну, вот, собственно, вы понимаете, почему я не хотел, чтобы это всё раскручивалось в обычном порядке и почему я пошёл напрямую к Сергею Андреевичу Пьянову.

— Да-да, — кивает следак и снова бросает взгляд на маму. — Потому что не хотели волновать родителей.

— Вот именно, — улыбаюсь я.

Про Шерстнёва меня настоятельно просили ни с кем не говорить, даже с родителями.

— Хорошо, — продолжает следователь. — Но икона… Мы провели экспертизу и выяснилось, что она стоит очень недорого и исторической ценности не представляет.

— Но мой дядя этого не знал, — говорю я, — и всем рассказывал, насколько она редкая и ценная.

— Так-так, да, — кивает он каждому моему слову. — Но почему-то подозреваемый это отрицает. В убийстве он практически сознался, а вот в том, что требовал от вас икону, не представляющую художественной и исторической ценности, не признаётся. Почему?

— Мне трудно сказать, что может быть в голове у преступника, — пожимаю я плечами. — Ни малейшего представления не имею.

— Понятно… Понятно…

Он поджимает губы и долго смотрит в свои бумаги, но потом, очнувшись, поднимает глаза на маму и обращается к ней.

— Нина Александровна, вы разрешите нам провести короткую очную ставочку? Ничего страшного и неприятного. Я просто поговорю в вашем присутствии с подозреваемым.

— Что? — теряется мама и беззащитно смотрит на меня.

— Знаете, — говорю я, — нам бы очень не хотелось встречаться с этим рецидивистом. Разве можем мы заставить его сказать правду, если он не хочет. Для чего нам волновать маму? Да и для меня эта встреча очень даже неприятная.

— Понимаю, понимаю, — соглашается следак. — Но это очень бы помогло следствию. Вы поймите, для вас никакой угрозы нет, а вот для меня это очень важно. Не для меня, конечно, а для торжества справедливости. Понимаете… с иконой этой… не сходится что-то… Не сходится… Нина Александровна, ну, разве вы не хотите помочь следствию и поскорее уже перевернуть эту страницу?

Он смотрит так проникновенно, что мама начинает колебаться. Нет, нахрен надо! Здесь, конечно, моё слово против слова Паруса. Но если сейчас опять заведут бодягу о том, была ли икона в квартире дяди, когда там побывал сантехник, может получиться кисло. Вылезут несостыковки и всё такое.

— Мы помочь хотим, — говорю я. — И помогаем, причём очень активно. Буквально всё дело мы вытаскиваем на своих плечах, уговаривая правоохранительные органы раскрыть это преступление. Вернее, череду преступлений. Но встречаться с преступником…

— Скажите, — говорит мама, — я не поняла, а что по поводу смерти моего брата? Этот… подозреваемый… он причастен?

— Вот, чтобы скорей ответить на этот вопрос, я и прошу вас согласиться на встречу с подозреваемым.

— Нет-нет, — начинаю говорить я, но мама меня опережает.

— Хорошо, — кивает она. — Мы согласны. Ничего, Тёма, не надо за меня так переживать, я же взрослый человек, в отличие от тебя.

— Отлично, — мгновенно оживляется следак и тут же жмёт на кнопку. Появляется дежурный.

— Веди, — кивает ему следователь. — Давай, скоренько.

Ну, ёлки… Блин…

Буквально через минуту открывается дверь и в кабинет заводят Паруса. Руки у него сложены за спиной, брови нахмурены, губы плотно сжаты. Он поворачивает голову и замечает меня. И в тот же миг лицо его преображается, становясь злым и хищным, а глазах вспыхивает ледяной огонь…

24. Быстро лето пролетело…

Мы сидим друг напротив друга. Оба спокойны, холодны и непроницаемы.

— Нет, ни о какой иконе я не слышал, — говорит Парус.

Ну и дурак. Я закрываю глаза, желая заглянуть внутрь себя. Цель простая. Нужно найти своего Тёмного Дока, разбудить, заставить включить красный огненный меч и поразить им оппонента. А именно, попросить его признать мою правоту и закрыть вопрос.

— Артём, — тут же обращается ко мне следак. — С тобой всё хорошо? Ты как себя чувствуешь?

— Да, всё нормально, — говорю я, открывая глаза.

Всё нормально, просто я этого идиота видеть не могу.

— Всё нормально, — повторяю я, — просто задумался, может, это с моей памятью что-то не так? Может быть, этот человек действительно хотел получить от меня не икону, а, скажем… ну, я не знаю… может, он хотел получить слиток золота из швейцарского банка или, может быть, автомобиль, например?

— Автомобиль? — настораживается следователь. — Какой автомобиль?

— Действительно, — пожимаю я плечами. — Какой?

Сосредоточиться и достучаться до дока, похоже, никто мне не даст. Так почему бы не попробовать достучаться до Паруса.

— Какой? — задумчиво повторяю я, глядя в упор на сантехника. — Может быть, тот, который…

— Он прав, — выстреливает вдруг Парус. — Речь об иконе. Старинная, в серебряном окладе.

Ну надо же, на третий день острый глаз сокола заметил, что в камере двух стен не хватает!

— Вот эта? — достаёт следователь из стола дядькину икону и показывает Парусу.

— Да, — говорю я.

— Артём! — обрывает меня следак.

— Да, — неохотно подтверждает подозреваемый, даже не взглянув на неё.

Вот и зря не взглянул, на кого ему ещё уповать в его-то положении? Выражение лица у него такое, что будь его воля, разорвал бы меня на кусочки голыми руками. Ну, по крайней мере, догадался, что машину я не запалил перед следствием. С одной стороны, это хорошо, поскольку мой Чебурашка остаётся вне интереса органов, если не брать во внимание дядю Витю.

Впрочем, сейчас, насколько я понимаю, дядя Витя должен прижать хвост и особо не отсвечивать, опасаясь, как бы на него не пролился гнев прокуратуры. С другой же стороны, то, что Парус знает, что машину я не отдал, может вылиться в интерес к моей персоне со стороны его дружков, подельничков и тэ дэ, и тэ пэ. Но из двух зол всегда следует выбирать наименьшее. Вот я и выбираю.

Собственно, на этом сегодняшнее посещение прокуратуры заканчивается, и мы с мамой прощаемся со скучным следаком.

— Всё-таки, я не понимаю, — говорит мама, когда мы шагаем домой. — Но ведь икону я сама взяла из квартиры Гришы уже после его кончины.

Блин, мам, ну, какая разница!

— Так это я её туда отнёс.

— Зачем? — удивляется мама.

— Ну, подумал, сейчас приедет тётя Таня, скажет, была икона, а теперь нет. Будут думать, что всё из-за неё или, что мы такие меркантильные, первым делом икону захватили… Вот и отнёс от греха…

— Так похоже всё действительно из-за неё.

— Ну, я решил, что если отнести её на место, я смогу предотвратить лишние вопросы. Ведь никто, судя по всему, не знал, что дядя Гриша её мне подарил.

— Мог бы и со мной посоветоваться, — качает мама головой.

— Ну, да, — пожимаю я плечами. — Ладно. В другой раз буду советоваться.

— В другой раз тебе… Ты уже знаешь, кстати, что Катя завалила рисунок?

Знаю, как не знать…

— Серьёзно? — удивляюсь я. — Завалила, значит? Она же хорошо рисует.

— Не знаю, там очень большой конкурс, сумасшедший просто.

— И что, она уже вернулась? — как бы между делом спрашиваю я. — Не звонила пока.

— Нет, не вернулась. Решила в Москве остаться, я вчера с тётей Олей говорила. У неё же там тётка. Пока поживёт у неё, а когда устроится на работу, перейдёт в общежитие. А на следующий год снова будет поступать.

— Чего⁈ Решила в Москве остаться⁈

— Да, — усмехается мама. — А ты, раз так скучаешь, мог бы и сам тёте Оле позвонить или Антоше, хотя бы, узнать, как у твоей боевой подруги дела.

Блин, да я ведь и так знаю, как у неё дела. Вернее, как у неё должны быть дела! Это что же такое получается? Я поменял историю? Ведь Катька должна была вернуться. Поторчать до сентября в Москве и вернуться несолоно хлебавши…

— Да, мам, мог… Позвоню…

— Сейчас-то уж чего звонить? Я ведь тебе уже всё рассказала…

Но я всё-таки звоню. Телефон её тётки у меня записан. Поэтому, когда мы возвращаемся домой, я нахожу номер и иду на главпочтамт. Захожу в кабинку, бросаю пятнадцатикопеечную монетку в прорезь автомата и набираю нужную комбинацию цифр.

— А Кати нет дома, — поясняет тётя. — Она придёт вечером, попозже. Пошла устраиваться на работу, а потом ещё с друзьями погулять немного. Так что звонить нужно завтра.

С друзьями? С какими, нахрен, друзьями? Капец… Разница во времени у нас четыре часа, значит позвоню завтра утром. У неё будет утро, а у меня уже день. История меняется на глазах… Не замахнуться ли на что-то большее? На спасение империи, например… Блин, но какого хрена она не возвращается? Вопрос остаётся без ответа и напоминает неприятную ссадину. Вроде и ничего страшного, но, с другой стороны, и хорошего тоже мало…

Я снова возвращаюсь домой, переодеваюсь и иду в гараж. Пора заняться своим новым другом. Автослесарь из меня тот ещё, конечно, но, как говорится, глаза боятся, а руки делают.

Открываю ворота, выкатываю Чебурашку и примеряюсь, соображая, с чего бы мне начать. Для начала, думаю, сниму и вытащу сиденья, потом обшивку дверей. Её, блин, хрен снимешь с кондачка… Завальцована сучка. Половое покрытие, потолок… М-да…

Открываю багажник. Запаска, грязные тряпки, какие-то поршни, или хрен знает, что это… Тормозные вроде цилиндры… О, клаксон знатный… Под правой фарой проржавело всё… Походу придётся полностью всё снимать с кузова, кроме движка… Это не только для того, чтобы найти клад, но и чтобы привести дружка в порядок.

Нужно зачистить ржавчину, кое-где зашпатлевать вмятинки, зашлифовать… Блин, стёкла тоже наверное, придётся снимать. Да, ёлки, работы здесь охренеть сколько, конечно. Ну, до восемнадцатилетия время есть.

— Чебурашки, чего делаете? — долетает до меня насмешливый голос.

Я оборачиваюсь и вижу… вот тебе раз… Я вижу идущую ко мне Вику.

— Бонжурчики, — киваю я. — Вот, смотрю, с чего начать. Хочу сделать из него офигенную тачку.

— А он разве уже не офигенный?

— Офигенный, но пока ещё не максимально.

— Страшно представить, каким он будет, когда достигнет максимума, — улыбается она.

— Неотразимым. Как и я.

Она смеётся.

— Ну, давай, прокати, а то я так и не поняла пока, чего в твоём Чебурашке такого хорошего.

Ну, что тут будешь делать, сама ведь пришла, какой тут ремонт, нужно покатать барышню.

— Серьёзно? Не боишься?

— Я? — с вызовом бросает она и в этом «я» проскакивает что-то их семейное, Хаблюковское.

— Ну, падай тогда, — говорю я и открываю дверку. — Погнали!

Она забирается внутрь, я закрываю гараж, и мы выезжаем.

— Куда поедем?

— Ты уж сам реши, — усмехается она.

— Ладно, тогда на тот берег. На речку, идёт?

— Как скажешь, — кивает Вика. — Сегодня ты начальник.

— Только сегодня?

— Посмотрим, — усмехается она.

Мы выезжаем из двора и вливаемся в поток машин. Доезжаем до Кузнецкого и вязнем в веренице грузовиков. Переезжаем через мост, едем по Красновке и выскакиваем, наконец, из города. Поста ГАИ здесь нет, поэтому я это направление и выбрал.

— Ну как тебе? — спрашиваю я.

— Ну, чёт пока не ахти… — делает скептическую гримаску Вика. — Инвалидка, да инвалидка. Тарахтит и на колдобинах трясётся. Не знаю даже, что ты в нём… Э-э-й… Ты чего… Артём! Хорош, притормози! Артё-ё-ё-м!!! А-а-а!!!

Я вдавливаю педаль, и мой маленький «Порш» превращается в ракету и становится необузданным монстром. Его немного ведёт в сторону, но он не сдаётся и прёт какое-то время бочком, как кошка, испугавшаяся большого огурца.

Вика визжит, будто на американских горках, а я хохочу, изображая Мефистофеля. Через некоторое время я сбавляю скорость и дальше мы просто летим вперёд, без особого экстрима.

— Ну, что скажешь? Инвалидка, да? Всё ещё не ахти?

— Атас, Артём! — кричит она, — Страху натерпелась! Но это классно! Класс, да! Давай ещё так!

— Вон там под горку даванём.

И я снова заставляю её кричать от ощущения, будто она сама, безо всякой машины, летит над дорогой с бешеной скоростью. Ну, честно говоря, скорость те то, чтобы прямо бешеная, но ощущения от разгона довольно острые, это правда.

Мы заезжаем в Журавли и, проехав через деревню, попадаем на берег реки. Здесь пусто и кроме нас никого нет. Мы выходим из машины, садимся на большущее бревно и смотрим, как течёт река и любуемся пока ещё далёкой панорамой города.

Изредка пролетают медлительные мухи, по реке лениво плывут редкие брёвна. Сегодня тепло, настоящее бабье лето, так что солнце, хоть уже и выглядит изрядно утомлённым, ещё хорохорится и из последних сил припекает. Но дело уже к осени… Ночи становятся холодными, осенними. Быстро лето пролетело… Всё всегда быстро пролетает. Всегда…

— Ну ладно, — говорит Вика, словно подтверждая мою мысль. — Надо возвращаться. Было классно, но уже пора.

Она поднимается, а я остаюсь на месте. Сижу и щурюсь на солнце. Хорошо. И ехать никуда не хочется. Вика обходит меня сзади и опирается, наваливаясь всем телом, кладёт локти мне на плечи.

— Не хочется уезжать, да? — тихонько спрашивает она.

Не хочется…

Её руки опускаются мне на грудь, а губы касаются уха.

— Мне тоже… — шепчет Вика. — Не хочется…

Я поворачиваю голову, и она чуть подаётся вперёд, на мгновение замирает, а потом… А потом наши губы соприкасаются, и она не отстраняется, а, наоборот, прижимается плотнее.

Я поворачиваюсь всем корпусом, обхватываю её и прижимаю к себе. Она не сопротивляется, но оступается и падает, усаживаясь на бревно. Наверное, это довольно чувствительно, но Вика не подаёт виду и продолжает меня целовать.

Всё это наваждение длится минут десять, а, может быть, мне только кажется и, на самом деле, проходит не десять минут, а десять лет или десять жизней. Я не знаю. Нацеловавшись, мы сидим обнявшись. Она приваливается ко мне спиной, а я прижимаю её к себе…

Кажется, мы только что вступили в заговор против всего мира. Против затухающего светила, против брёвен и даже против течения времени. Просто и без затей. Раз, и всё переменилось. И теперь кроме нас в мире нет больше ничего существенного. Но в этой тихой радости я вдруг ловлю себя на том, что чувствую внутри себя что-то смутное, необъяснимое, тревожное и странным образом похожее на чувство вины…

Я отмахиваюсь от это го чувства и когда солнце превращается в красный шар, а от воды начинает тянуть холодом, встаю, подаю Вике руку и веду к машине. Открываю дверцу и возвращаю её в свой космический снаряд. Пора возвращаться на Землю.

Мы въезжаем в город и двигаем в центр. С Кузнецкого я сворачиваю на Советский, а тут уже рукой подать до Викиного дома. Она молчит всю дорогу. Да и я тоже. Кажется, слова сейчас лишние и, заговори кто-то из нас, вся магия исчезнет.

Останавливаюсь на светофоре. Слева от меня встаёт машина. Я машинально поворачиваю голову и… бляха-муха… встречаюсь взглядом с… Хаблюковским лейтёхой.

— Песец… — тихонько говорю я, и он тоже что-то говорит.

Говорит и показывает на меня пальцем. И из-за его плеча появляется лицо Викиного папы.

— Чего? — спрашивает Вика и наклонившись вперёд, смотрит туда, куда смотрю и я.

Увидев за моей спиной «дочу», Хаблюк меняется в лице.

— Ой, — шепчет она. — Кажется, влипли…

Ага, кажется… Коротко вскрикивает сирена, вспыхивают синие космические лучи мигалки, и Хаблюк, продёрнув вперёд, жёстко нас блокирует. Я едва успеваю открыть дверь, а он уже стоит передо мной. И не просто стоит, а тянет меня из машины.

— Костров! — орёт он. — Ты совсем что ли охерел⁈

Лейтёха не высовывается и с серьёзным видом наблюдает за происходящим из окна.

— Костров!!! Да я тебя!!! А ты, дура, чё сидишь?!!! Выметайся из этого гроба на колёсиках!!! Выходи, я сказал!

— Ну, папа! — превращается Вика в капризную принцессу. — Что такого⁈

— Ах, ты не знаешь, что такого⁈ А я тебе сейчас растолкую, что такого!!! Так растолкую, что ты на зад свой дурной месяц сесть не сможешь! Что такого!!!

— Иван Денисович, — начинаю я…

— Какой тебе Иван Денисович?!!! Тамбовский волк тебе Иван Денисович!!! Я тебе шею сверну, и меня оправдают!!! Ты понял, щегол?!!! Тебе сколько лет⁈ Это хорошо я, а если бы гаишники тебя прихватили⁈ Ты знаешь, что бы было⁈ Ты знаешь, какой шухер…

— Папа, ну, перестань…

— А ты, идиотка, марш домой! Бегом! Хочешь разбиться вместе с этим дебилом⁈ Пошла, я сказал!

— Вик, ну, беги, — пожимаю я плечами.

Дом её вот уже, рядом.

— Нет, вы смотрите, он разрешил, видите ли. От горшка два вершка, а уже туда же, «Вик, ну беги»! Я бл**ь тебя сейчас под орех распишу, ты у меня на всю жизнь запомнишь!

Вика уходит, а её суровый родитель ещё добрых десять минут изрыгает проклятья, распекает и втаптывает меня в грязь. Наконец, он немного успокаивается, сажает лейтёху вместо себя за баранку, а сам усаживается за руль моего Чебурашки.

— Это чё такое? — обалдевает он, поворачиваясь ко мне. — Я не понял. Это как так? Ну-ка…

Хаблюк прижимает педаль газа, и послушный Чебурашка буквально взвивается над дорогой.

— Костров, это чё такое? — с блеском в глазах повторяет он. — Нихера себе! Бляха, Костёр! Это чё за ракета, а?

— Моя личная ракета, — киваю я. — А вы ругались. Видите, как здорово?

— Заткнись, сиди молча… Охереть! Охереть!

Он довозит меня до гаража, выходит из машины и несколько раз обходит вокруг.

— Чё ты ему заливаешь? — спрашивает он. — Коньяк что ли?

Я открываю крышку над мотором и Хаблюк свистит от удивления.

— Это «жигулёвский что ли»?

— Да, — киваю я.

— А не закипает?

— Пока не было такого, — качаю я головой.

— Ну, ты матёрый, — уважительно цедит он, но, словно опомнившись, тут же добавляет. — Смотри у меня, чтоб дочу не катал больше. Сначала права получи, а потом уже катай кого хочешь. Если тебя за рулём накроют, на меня не рассчитывай, ты понял?

— А на кого мне ещё рассчитывать-то? — развожу я руками.

— Я тебя предупредил! — тыкает он меня пальцем в грудь.

— Ладно, — недовольно соглашаюсь я. — А что там с дядей Витей Шерстнёвым? Он так и будет спокойно работать?

— Тихо, не болтай. Он с Печёнкиным завязан, поэтому надо наверняка действовать. Возьмут, не горюй. Смотри только, чтоб ни полслова никому!

Время начинает ускоряться. Дозвониться до Кати мне так и не удаётся. Мысль об этом постоянно всплывает, немного раздражая. Могла бы и сама позвонить, вообще-то. Хотя, если быть честным, она пару раз тоже звонила, мне мама передавала. Звонила и тоже не дозвонилась.

Мне, собственно и не до неё, в общем-то. Тут вроде с Викой наметились подвижки. Хотя, ключевое слово здесь «вроде». Потому что после того выезда за город мы ни разу не бывали с ней вдвоём. Я приглашал её и в кино и в кафе, но у неё вечно какие-то дела, тусовки, подружки, да и дружки.

Больше всех меня бесит её дружок Цеп. И студент-мотоциклист. Сейчас, правда уже не сезон на мотоцикле гонять. И ещё парочка разных воздыхателей. Все бесят. Я изображаю из себя крутого мачо, типа мне всё это совершенно по барабану — и её дружки, да и она сама. Не она мне нужна, а я ей. Ну… не совсем так, конечно, но более-менее в таком ключе.

Зато Луткова после дня рождения не даёт мне проходу, и вместо Вики в кино и кафе я вожу её. А ещё каждую свободную минуту я стараюсь проводить в гараже, колдуя над Чебурашкой. Правда только, если в этот момент не долблю грушу, появившуюся в моей комнате, или не подкидываю гирю. Причём, это происходит только в промежутках между тренировками и медитациями. А надо ещё и уроки делать…

В медитациях я застопорился и не могу сдвинуться с места. Разбудить дока мне удаётся почти всегда, но времени это занимает обалдеть сколько… В машине тоже какой-то ступор. Я ровным счётом ничего не могу найти и не понимаю, почему Парус так хотел её заполучить. Может, конечно, дядя Валя что-то нашёл во время смены движка и забрал себе, но на него, честно говоря, непохоже.

Он постоянно приходит, когда видит меня в гараже, и одобрительно крякает, даёт советы и наставления. Да только, всё равно, я ровным счётом не нахожу никаких ценностей. Да вообще ничего не нахожу, кроме постоянно увеличивающегося объёма работы.

Примерно через неделю после памятной вылазки загород, я лечу в Москву. У дяди Пети юбилей, шестьдесят лет. Отец на это время подгадал командировку, а мы с мамой просто напросились, тем более, что юбиляр очень горевал, что мы далеко и он не сможет отпраздновать шестидесятилетие вместе с нами.

Мы вылетаем в пятницу утром и я пропускаю два дня. Возвращаемся в понедельник рано утром, так что в школу придётся идти не выспавшись, ну и пофиг. На уроках придавлю. Честно говоря, при всей любви к дяде Пете, главная моя цель — найти Катьку. Я должен разобраться, какого хрена происходит и почему течение времени поменяло направление, как я повлиял на события и какого хрена, собственно, она не возвращается. Ну и… я просто хочу её увидеть. Соскучился. Заколебался со всеми этими Наташами и Виками, не говоря уже об остальных…

Квартира у дяди Пети небольшая, но нам много и не нужно. Как только мы до него добираемся, мама едет с ним за водкой и за продуктами, чтобы сэкономить на кафе, где будет проходить вечеринка. А я отправляюсь болтаться по Москве. Ну, первым делом, разумеется, еду к Катькиной тётке. Время рабочее, никого дома нет. Ёлки. Неприятно, но ожидаемо. Придётся приходить вечером и выпытывать, где её вообще носит, Катю эту. Тихоня такая, а дома ни минуты не сидит.

Знать бы, конечно, собирается она уезжать из Москвы или действительно нет, и, если да, можно было бы прикупить джинсы, а то я поиздержался за лето, да и Хаблюк всё про джинсы напоминает…

Покрутившись у её дома, я возвращаюсь к дяде Пете. От Багратионовской до Крылатского, вроде как, не слишком далеко, но времени уходит дофига, тем более, что от метро до дяди Пети ещё пилить и пилить.

День проходит в суете, я помогаю таскать какие-то сумки, снедь, алкоголь. Гостей будет немного, с нами человек семнадцать, но организация мероприятия оказывается довольно хлопотным делом. Вечером я снова отправляюсь на поиски Кати. Тётка оказывается дома, а Катя нет.

— Ой, она нашла работу в ведомственном ателье, — объясняет тётя, — и ей приходится сейчас очень много трудиться. Но зато там и оклад неплохой для девочки её возраста. Эх, Катюшка, конечно, расстроится, что с тобой не встретится, но что поделать.

— Завтра суббота, она, наверное, будет дома. У нас торжество у родственника, но я попытаюсь подъехать. Или позвонить, хотя бы, а то с ней и по телефону-то связаться невозможно.

— Да, — разводит руками тётка. — Сама её не вижу. Но она и по выходным работает. Я же говорю, трудиться приходится много. Но это и хорошо. Кто с младых ногтей к труду приучится, тому легче в жизни придётся, потому что жизнь, это не вальс и фуги-буги, а бесконечная пахота. Вот так-то…

— А может, к ней на работу можно подъехать?

— Не-е-т, — качает она головой. — Там режимное предприятие, вход строго по пропускам. Я уж у неё спрашивала.

Ну, Катька, зашифровалась. Не могу объяснить себе почему, но я злюсь. Эта ситуация меня бесит. Может, конечно, не меня, а того, кем я могу стать, дока. Может и так, да только какая разница? Бесит и точка.

Я выхожу из подъезда и поворачиваю в сторону метро. Прохожу метров сто и останавливаюсь, как вкопанный. Потому что вижу Катю. И мне всё в один миг становится ясно — и что это за работа без выходных, и что это за режимное предприятие. А, главное, кто директор этого предприятия. Вот он, вышагивает рядом с ней. Хохмит, болтает, зубоскалит. Пижон, мля. А ведь я его предупреждал. Я же тебя предупреждал, Артурчик.

Катя устало качает головой и идёт мимо меня. Проходит с толпой и не замечает. И хлыщ этот тоже не замечает. Спекулянт хренов, предприниматель сраный.

— Катя, — негромко окликаю её я. — Катя…

Она оборачивается и тоже останавливается.

— Тёма? — удивлённо восклицает она. — Что ты здесь делаешь?

— Даже и не знаю, что сказать… — пожимаю я плечами. — Мимо вот проходил. А ты?

— Я? — хлопает она глазами. — Я же тут у тёти живу…

— Ну, рад, что у тебя всё хорошо, — зло говорю я и поворачиваюсь, чтобы идти дальше…

25. Герой нашего времени

Меня сейчас просто разорвёт от злости! Нет, мне, конечно всё равно, твоя жизнь и решать тебе. Но ты же умная девочка, не тупица какая-то, типа моих курочек-одноклассниц. Капец! Я решительно шагаю подальше от них, но Катя меня тут же догоняет.

— Тёма, ты чего? — чуть не плача спрашивает она. — Что случилось?

— Артём, привет, — тут как тут появляется улыбающийся Артур. — Ты меня не узнал что ли?

Я резко останавливаюсь и сжимаю кулаки. Твою мать! Не узнал, бл*дь, потому что не хотел узнавать!

— Я тебя предупреждал, сучонок, — наступаю я на него, — чтоб ты вокруг неё не вился? Я говорил тебе?

— Э, старичок, ты чего? — сразу делается он серьёзным.

— Я говорил тебе, что она ещё ребёнок? Что ей ещё восемнадцати нет? Говорил?

— Ты чего гонишь-то, мальчик? — щерится он. — Твоё какое дело? Мы уж сами тут выясним, кому сколько лет. Без сопливых советчиков. У тебя своя девушка есть, чё тебе надо вообще?

— Какая, нахер, девушка, ты, козёл старый! Ты хули скачешь вокруг неё, мудак?

— Э, ты полегче, — закусывает он. — Заткни пасть, придурок ненормальный!

— Я сейчас тебе пасть заткну! — надвигаюсь на него я.

Всего этого от сосунка-малолетки он стерпеть никак не может, да ещё и при Катьке. Стерпеть такое просто немыслимо. И он не терпит, с силой толкая меня в грудь. Да только я готов терпеть ещё меньше, чем он и без раздумий и размышлений, можно сказать, чисто на автомате, моментально с размаха херачу ему в скулу левой сбоку.

Резко, но сильно. Артур отшатывается, а я замахиваюсь снова.

— Артём!!! — восклицает, почти кричит Катя. — Что ты делаешь! Не надо!

В её взгляде я замечаю страх. Я не знаю, боится ли она за своего мудачка Артурку, или пугается моего вида. Сейчас ведь это не я, а старый пропойца док. Не тот, что включает меч, а просравший свою жизнь неудачник. Я не знаю, о чём она думает, но видеть её страх мне неприятно.

Я делаю шаг назад, отступаю и опускаю руку. Она смотрит на меня, как на чудище. Тьфу… Отлично поговорил, всё выяснил… Молодец, чё… Я поворачиваюсь и не говоря ни слова убираюсь прочь.

Празднование проходит отлично, душевно, по-семейному. Но я постоянно возвращаюсь в мыслях к стычке с Катей и Артуром. Не знаю, что меня так бесануло, она, разумеется, достаточно большая и умная девочка, чтобы вопросы своих взаимоотношений с противоположным полом решать самостоятельно. Тем не менее, я продолжаю злиться.

В воскресенье вечером мы вылетаем и в шесть утра уже выходим из самолёта. А в восемь утра я открываю дверь школы.

— Опаздываешь! — встречает меня Наташка Луткова.

— Привет, — подмигиваю я. — Ты тоже?

— Нет, — с загадочным видом говорит она. — Я тебя жду.

— Серьёзно? Интрига, однако. Ну, не тяни, пожалуйста. Вот он я.

— У нас сегодня вместе с вами сдвоенный урок по литературе. Можно смыться спокойно.

— Да? — усмехаюсь я. — И куда пойдём? К тебе или ко мне?

Она розовеет.

— Нет… ну можем просто… Можем в домовую кухню пойти, слойки поесть… У меня сейчас мама дома… Вопросы будет задавать…

— Домовая закрыта, я думаю. Пошли ко мне тогда. Я правда не выспался сегодня, на литре можно было бы придавить.

— Можно на Чебурашке твоём покататься…

— Я сиденья снял… Хочу его прокачать немножко. Тачка на прокачку.

Она едва заметно подёргивает плечиками и тут же игриво спрашивает:

— А почему это ты не выспался?

Но ответить я не успеваю.

— Так, это что здесь за шуры-муры? — раздаётся голос директрисы. — Почему не на уроке? Лыжи уже навострили? Ну-ка… Быстро по классам! Костров, после уроков с Лутковой заигрывать будешь!

— Алевтина Ивановна, мы опоздали просто, — улыбаюсь я. — Уже идём.

— А опаздывать не надо, надо вовремя приходить, заранее даже, чтобы к уроку подготовиться успеть, ясно вам? Давайте-давайте! Луткова, от тебя я вообще не ожидала.

— Чего не ожидали? — теряется Наташка.

— Что ты несерьёзная такая. Придётся папе твоему сказать при случае. Всё, бегом!

Мы идём к лестнице.

— Один раз хотел позаигрывать, — усмехаюсь я, — и то обломали.

— Это потому что без пряников, — хмурится Наташка.

— Да не скажет она ничего папе, — подбадриваю её я.

— Ой, причём здесь…

Мы заходим в класс.

— Можно, Наталья Александровна?

— Надо же, — качает она головой, — сегодня все парочками опаздывают. — Проходите. Не знаю, правда, где вы место найдёте. Усаживайтесь где-нибудь.

В кабинете яблоку некуда упасть, здесь оба параллельных класса — «А» и «Б», и мест свободных нет.

— Наташа, иди к нам, — машут девчонки, сдвигая стулья.

— Иди, — приглашает меня Макс Криворучко.

Придётся втроём сидеть на двух. Я окидываю взглядом комнату. Ну, конечно. Вика сидит на одном стуле с Цепом. Он смотрит на меня с улыбочкой и чуть её приобнимает.

— Наталья Александровна, — обращаюсь я к училке. — Можно я из соседнего класса пару стульев принесу?

— Иди, Костров, нашёлся хоть один разумный человек. Герой нашего времени.

По классу прокатываются смешки.

— А вы хоть помните, — обречённо, будто разговаривает с идиотами, качает головой учительница, — какой именно литературный персонаж назван героем нашего времени?

— Чебурашка! — несётся сразу с разных сторон. — Чебурашка!

— Балбесы, — усмехаюсь я.

— Чебурашка? — недоумённо переспрашивает Наталья Александровна. — Хорошо, что Михаил Юрьевич Лермонтов вас не слышит…

Класс хохочет.

Я выхожу в длинный пустой коридор и забираюсь на широкий подоконник прямо напротив входа в класс. Сижу и болтаю ногами. Ни за какими стульями я, конечно, не пойду. Останусь здесь. Есть о чём подумать. О будущем. Не о том, которое мне известно, а о новом. О новом будущем и о новой жизни.

Во-первых, и это совершенно ясно и очевидно, я должен поменять ближайшее будущее и не дать тому злополучному «москвичонку» наехать на моих родителей. Это несложно. Достаточно задержать их на одну минуту или для верности минут на десять, и ничего плохого не случится.

Родителей я спасу, тут и рассуждать не о чем. А ещё отделаю этого козла Цепа. Это тоже ясно. Что ещё? Ещё есть Тёмный Доктор, и с ним надо что-то делать. Нужно на нём сосредоточиться, проработать и найти применение. Для чего-то хорошего. На благо, в общем, а не для того, чтобы придурков гонять.

С этим тоже более-менее понятно. Но что мне делать с самим собой? В общем-то, здесь тоже всё просто. Нужно поступать не так, как поступил бы док, в которого я один раз уже превратился. То есть нужно не плыть по течению, а взять жопу в руки и гнать себя вперёд, к победе коммунистического…

— Костров! Ты, по-моему, нарываешься. Ты чего здесь сидишь и жертву царизма из себя строишь?

Блин, опять директриса…

— Меня, Алевтина Ивановна, выгнали из класса, — пожимаю я плечами.

И чего ей не сидится в директорском кабинете?

— За что это?

— За свободолюбивые мысли.

— Ну, значит, сиди и думай, как жить дальше! — советует директриса.

— Не поверите, я об этом и думаю, как раз.

— Вот и правильно, выходит, не всё ещё потеряно, раз думаешь. Но если ты мне ещё раз на глаза сегодня попадёшься, я твоих родителей в школу вызову. Понял?

— Как не понять, — киваю я, — очень хорошо понял. Сегодня на глаза вам лучше не попадаться.

— Неправильно ты меня понял. Нужно вести себя примерно. Теперь понял?

— Теперь ещё лучше понял, — подтверждаю я.

— Вот и молодец.

После уроков я иду в универ, прямиком на кафедру к Лилии Юрьевне.

— У неё сейчас занятия, — говорят мне и объясняют, как её найти.

Я ищу аудиторию и заглядываю в дверь. Увидев меня, она вспыхивает.

— Так, подождите одну минуту, пожалуйста, — говорит она группе и выходит ко мне.

— Артём?

Эх… хороша зараза… Тоненькая, славненькая, бровки, глазки, губки. Старый док стонет. Заткнись, похотливая дрянь. Я улыбаюсь.

— Лиль, привет. Мне только пару слов сказать. Если хочешь, я могу подождать.

— Нет-нет, ничего, мы только начали…

— Понятно… Ну, как дела?

— Что? — теряется она.

— Как с мужем дела? Он осознал?

— Пришёл, — кивает она. — Просил прощения.

— Простила?

Она не отвечает, вздыхает только.

— Ну, и молодец, что простила.

Она берёт меня за руку и отводит чуть подальше от кабинета.

— Лиль, — говорю я с улыбкой. — Слушай. Ты и меня прости, ну, за то, что я напал на тебя в тот раз.

Я по-доброму улыбаюсь, безо всяких яких.

— Слушай, это ты прости, я ж сама…

— Стой-стой… Тише. Ты не сама. Это я воспользовался возможностью. Так что ты не парься, у тебя же непростой период был. Да? Ну, и всё. Хорош уже себя грызть. Всё. Так что, если ты готова, я бы хотел возобновить занятия. Но если тебе будет неприятно видеть мою рожу…

— Приятно, — перебивает она. — Твою рожу мне будет приятно видеть… Ой…

Она прикрывает рот ладошкой.

— Отлично, — смеюсь я. — Значит я приду. Когда следующий раз?

Мы договариваемся.

— Ну, ладно… Пошёл я дрова рубить…

— Что? — изумляется она. — Какие дрова?

— Обычные, как Челентано. Не смотрела что ли кино?

— Что⁈

— Шучу-шучу, до послезавтра.

Из универа я двигаю к общаге медучилища. Всё, вот так, безо всяких подготовительных процедур, в очередной раз приступаю к новой жизни. Есть Вика и точка. Остальных барышень я отпускаю. Сейчас объяснюсь с Надей и буду чист перед всем женским полом.

А всю нерастраченную любовь и ласку буду направлять на кого? Правильно, на Чебурашку. А вот когда добьюсь от Вики взаимности, тогда и посмотрим. Тогда можно. Тогда… В общем, теперь всё по-взрослому… Не на инстинктах, а на разуме.

Комендантша в общаге, хмурая неприветливая тётка, берёт мой паспорт из рук вахтёра и долго его изучает.

— Не молод по девкам шастать? — ворчит она. — Нет на тебя заявки. Не пущу. Главное, даже не знаешь, к кому идёшь. У нас тут этих Надь, хоть пруд пруди. Хоть печь ими топи. Всё уматывай. Не пущу, сказала.

Обломала, блин… Я выхожу наружу. Ну, значит не судьба. Разговор-то предстоит непростой, эмоциональный. Надя же вроде влюблена и всё такое, блин. Ноги уже поворачивают в сторону подальше отсюда, но я заставляю себя попробовать все возможности и иду вокруг здания, к тому самому окну на первом этаже.

Через него я уже входил в этот «храм любви». Память начинает оживлять яркие картины той славной ночи и моя решимость встать на путь праведника, так толком и не преуспев в области блуда, несколько ослабевает.

Я представляю Надю в своих объятиях и кровь приливает к сердцу. Да и не только к сердцу… Блин… Ну, как вот противостоять искушению? Трудно, бляха. Очень трудно. Я толкаю оконную раму и она поддаётся. О-па! Незаперто. Бинго, так сказать. Отлично. Влезаю в окно и иду по знакомому маршруту. Нахожу комнату… Не ту, в которой мы с Надей уединялись, а ту, в которой она вроде живёт.

Встаю перед дверью и поднимаю руку, чтобы постучать, но в этот самый момент в конце коридора появляется комендантша, которая только что выпроводила меня с вахты. Она выплывает с лестницы и что-то громко говорит своему спутнику, которого мне не видно. Она уже начинает поворачивать голову в мою сторону, поэтому единственная возможность остаться незамеченным — это войти в комнату.

Не раздумывая, я толкаю дверь, предполагая, что она, скорее всего, заперта, но нет! Она поддаётся и резко распахивается, а я влетаю внутрь. Влетаю и останавливаюсь, как вкопанный.

— Ты почему дверь не запер? — тихо, без выражения, одними губами произносит Надя, глядя на меня, и одновременно с ней другой человек, а именно, особь мужского пола, задаёт свой вопрос:

— Ты кто такой, нах?

Это кто я такой? Я? Серьёзно? Я Надина неземная и, по всей видимости, единственная любовь, а вот ты кто? На моём лице расплывается улыбка.

Они сидят на кровати. Голубки, твою мать. Крепкий парняга со спортивной стрижкой и Надя. Причём, она — у него на коленях. Юбка у неё задрана, блузка расстёгнута, а рука парня лежит на лопающемся от распирающей его плоти бюстгальтере. Эх, кровушка. Да с молочком!

— Простите, ребят, правда, — едва сдерживая смех, говорю я. — Дверью ошибся. Вы бы заперлись, а то там комендантша ходит.

Я выхожу и тут же попадаю ей в лапы, после чего меня немедленно выпроваживают из общаги и грозят встречей с инспектором по делам несовершеннолетних.

— Тёма… ты почему на полу лежишь? Да ещё вон и без рубашки…

Надо мной склоняется мама и с тревогой вглядывается в глаза.

— Медитирую, мам.

— Да? Иди к телефону. Там дядя Петя тебе сказать что-то хочет. Скорей, а то по межгороду дорого.

Я подскакиваю и бегу в прихожую.

— Алло…

— Привет, Тём!

— Здравствуйте, дядя Петя.

— Как ты там? Мать сказала, что сразу из аэропорта в школу тебя погнала?

— Ага, есть такое, — усмехаюсь я.

Мы уже несколько дней, как вернулись из Москвы.

— Ну, ничего-ничего, ей виднее, что с тобой делать.

— Это точно.

— Слушай, я хотел спросить, не хочешь будущим летом с театром на гастроли поехать? Моим помощником. Работа физическая, конечно, зато подзаработаешь, спектакли опять же посмотришь. Мать твоя не возражает. Просто надо уже сейчас сказать. Я могу тебя включить в бригаду. Это в августе будет, после всех экзаменов. Сможешь успеть.

— Здорово! Отличная идея, спасибо большое, я согласен! С радостью даже!

— Ну, всё, добро. Молодец, значит готовься.

Мы ещё немного болтаем и прощаемся.

— И что там за медитации у тебя? — спрашивает мама. — Не расскажешь?

— Так чего рассказывать? Техника такая для очистки мозгов. В очевидном и невероятном рассказывали. Капица всем советовал… Если хочешь, могу тебя научить…

В этот момент в дверь звонят. Мама идёт открывать, а я стою и жду, чтобы посмотреть, кто пришёл.

— Катюша! — радостно восклицает мама. — Ты вернулась? А Оля сказала, ты в Москве работу нашла.

— Нашла, да… Но потом передумала…

— Ну, заходи, заходи скорее! Тёма, смотри, Катя приехала!

Сердце сжимается. Капец, сентиментальный, как старик. Я и думать о ней не думал после возвращения, а увидел и на тебе… Я ж на неё злой. Злой, как собака, а вот поглядите-ка, стою и улыбаюсь, как дурачок.

Она заходит и выглядит не как всегда. Она выглядит смущённо и виновато. Бросает на меня короткие взгляды и тут же отводит глаза. Чего такое-то? Я начинаю волноваться. Блин. Какого хрена! Волнение не унимается.

— Давай, проводи Катю в гостиную, — говорит мама, — а я пока чай поставлю. Сейчас чаю попьём и ты нам всё-всё расскажешь. А то вон Артёмка несколько раз пытался, но не мог никак дозвониться до тебя. Какая ты умница, что пришла. Тём, ты бы хоть накинул на себя что-то, а то ходишь голый. Неудобно ведь…

Мама убегает на кухню, а мы проходим в комнату. Повисает неловкая пауза.

— Садись, — говорю я и вдруг понимаю, что боюсь услышать что-то нехорошее. — Решила значит приехать?

Она несколько раз кивает.

— Да…

— Надолго?

— Ну, да… навсегда…

— А чего вдруг? Работа не заладилась?

— Нет, — машет она рукой. — Там всё нормально было…

— А что тогда?

— Ты прости меня, Тём…

— За что? — хмурюсь я и сердце делает пропуск.

Всё-таки я за неё волнуюсь, хоть и сказал себе, что пусть мол делает, что хочет, но всё равно, не чужой ведь человек. Вон сколько метров джинсы вместе перевели.

— Ну, за то что пропала, не сказала ничего, остаться там решила и не предупредила даже…

И всё? Только за это?

— Да я и не подумала вообще… Всё равно же у тебя тут… Вика и…

— А причём здесь Вика? — пытаюсь я связать концы с концами.

— Ну… В общем, да, наверное, ни при чём. Я, короче, задумалась, когда ты… ну… появился там… И поняла, что ты прав, конечно. Не стоит мне втягиваться в эту жизнь. Там ведь и загреметь можно под фанфары. Побаловались по малолетству и хватит. Нужно серьёзным делом заниматься.

Ф-у-у-х. Ну, вот, хотя бы одна нормальная девка. Головой думать начала.

— И знаешь, что ещё… — начинает она и замолкает… — У меня с Артуром…

Блин… Какого хрена…

— У меня с Артуром ничего не было, ты не думай. Вообще ничего… Даже намёков никаких…

— Что? — хлопаю я глазами.

— Ну, просто, чтоб ты знал…

Заглядывает мама.

— Ребят, а может мы на кухне посидим? Чтоб не таскать сюда.

— Да, конечно, — соглашается Катька. — Я и сама хотела предложить.

— Ну, пойдёмте тогда, у меня всё готово. Тёма, надень уже рубашку! Катюша, чем будешь заниматься до следующего года?

— На швейную фабрику пойду работать.

— А на будущий год планируешь снова поступать?

— Посмотрим, — вздыхает она и бросает на меня взгляд.

После чая мы с Катей сидим у меня в комнате и просто болтаем, как в старые добрые времена, когда ещё шили джинсы. Она рассказывает про экзамены, про свою московскую жизнь, а я хвастаюсь, как уделал в гонке Цепа. И сообщаю об остальных своих приключениях тоже. Кроме амурных, разумеется.

— Жалко, что сейчас Чебурашка разобран, но как только соберу, сразу первым делом тебя прокачу.

— Тогда собирай уже скорей, — смеётся Катя и вдруг делается серьёзной. — Тём, а ты действительно решил с Цепом драться?

— Да, я готовлюсь во всю. Видишь, грушу повесил, луплю её постоянно.

— А зачем тебе это? Чтобы Вику впечатлить? Думаешь, для неё это имеет значение? Для меня бы точно не имело.

Во-первых, это не ради Вики. Это мои личные счёты. И пока я не поставлю в этом деле точку, какими бы прекрасными не были мои намерения, я не смогу двигаться вперёд. А, во-вторых, для Вики этот бой однозначно имеет значение. Сто процентов. Я знаю, её жжёт восторг от того, что якобы ради неё устраивается такая крутая, просто офигительная драма. Настоящий бой, да ещё и без правил. Да, для неё это важно.

— Нет, Кать, этот человек много всего сделал плохого. И ещё сделает, уж поверь. Он должен прочувствовать, что ко мне ему приближаться опасно. Пойми, я должен это сделать. А Вика тут совсем ни при чём.

Ну, не совсем, конечно, но точно она здесь не самая важная причина. Наверное… Не знаю…

— Понятно…

Катя кивает и подходит к письменному столу.

— А что это за пачки бумаг? — спрашивает она. — Это рукописи дяди Гриши?

— Ага, всё руки не доходят разобрать. Хочу разложить по папкам романы и рассказы, но там кое-что перемешалось, так что нужно потрудиться, чтобы это всё рассортировать. Надеюсь когда-нибудь издать его труды. Он бы порадовался.

— Это уж точно. Слушай, а хочешь, я займусь? Мне пока делать нечего, работать только через неделю начну, так что могла бы взять на себя это дело.

— Правда? — удивляюсь я. — Думаешь, не заскучаешь от этого чтива. Ведь совсем не факт, что тебе понравится.

— Ничего страшного. Зато сделаю доброе дело.

— Ну, ладно. Спасибо. Они тяжёлые, я тогда тебя до дома провожу. Только за неделю ты точно не разберёшься…

А драться с Цепнем я действительно буду. Физрук на меня не нарадуется. И тренер по боксу тоже. Потихонечку я начинаю вставать в пару с Михой. Но это дополнительно, вне тренировок. Он крутой боксёр, но по самбо и прочим делам не такой уж и спец. С другими парнями тоже начинаю добавлять удары из бокса. Только борца-вольника нигде не могу найти для спарринга. А это прям не очень хорошо.

— Ты пойми, Артём, — раз за разом капает мне на мозги физрук, смирившийся с тем, что поединок будет, хочет он того или нет. — Вольники они сильные и у них куча козырей. Во-первых, это проходы в ноги. С любых позиций и любых дистанций. Во-вторых, корпусная борьба, они прям отлично умеют работать в плотной борьбе. В-третьих, к ним ты хрен забежишь за спину. Они умеют с этим справляться. Ну и на спину ты их замучаешься валить, особенно конкретно ты конкретно такого быка, как Цеп.

— Вас послушать, так надо сразу сдаться и всё.

— Нет, сдаваться не надо, — качает головой физрук. — Черепанова нужно держать на дистанции, делай подхват или через голову. Это будет нормально. Если сближается — нагружаем подхват. Если забегает назад — сразу бросок через голову. Но, самое главное — болевые. Отлично заходят болевые на ноги, особенно защемление ахиллесова сухожилия. Поэтому в партере никаких удержаний, только ахилл либо колено. А ещё работа ногами, зацепы под внутреннюю, под дальнюю.

В общем, накачка идёт капитальная.

— А что, Глеб Алексеевич, вам уже самому интересно, да, кто победит самбист или вольник?

— Какой ты самбист? — отмахивается он. — Ты ещё дитя недозрелое. Работай давай, работай, не шлангуй. И массу набирай, а то тощий вон, как спирохета.

И я работаю. А ещё я работаю в гараже. И блин, я уже подкатывал к Хаблюку, чтоб он мне устроил свидание с Парусом, потому что в машине ничего нет. Ну, просто ничегошеньки такого, за что можно было бы убить человека…

Кузов покрасили в горчично-золотой цвет. Кто бы поверил, но покраску организовал Хаблюк. Он договорился у себя в гараже и там спецы намешали охрененную краску. Так что теперь идёт сборка всего, что было снято.

Помогают дядя Валя и отец. Он достал резину, а Валентин подогнал новенькие диски, ну и кучу всего прочего. Бабла на это дело уходит хренова туча. Но зато мой Чебик становится настоящим красавчиком.

Время летит и за всеми этими делами незаметно наступает зима. Заворачивают морозы, вырастают сугробы, в квартирах становится жарко от пышущих огнём батарей, а дни делаются короткими, отдавая темноте всё больше и больше прав. В воздухе появляется предчувствие Нового Года. Пока ещё смутное, но с каждым днём обретающее всё большую уверенность.

У меня всё хорошо, просто отлично. Я иду по своему плану, не отвлекаясь на разные глупости. Уверенно двигаюсь вперёд. С Викой особых подвижек нет, но у меня и времени нет, чтобы активно ей заниматься. Ничего, никуда она от меня не денется. Однозначно.

Я даже не запариваюсь на этот счёт. Если я одержу верх над Цепом… Блин, не если, а когда! Когда я одержу верх над Цепом, она уже никуда от меня не денется. Гарантирую. Я ей и не дам уже соскочить с крючка. Так что, последние вольные денёчки догуливает. Цыпочка.

Вот только с медитациями происходит какая-то хрень. И даже не какая-то, а полная хрень. Чем меньше во мне остаётся неудачника дока, тем труднее становится будить Тёмного Доктора. Чем лучше и правильнее я становлюсь, тем реже в моей голове включается красный световой меч.

И я не знаю, что с этим делать. Не уверен, что зависимость именно такая, но факт остаётся фактом. Тёмный Доктор от меня отдаляется. Ну, не в зимнюю же спячку он впадает, честное слово…

Сейчас я снова лежу на полу и пытаюсь достучаться до спящего богатыря в кольчуге и шлеме. Настоящий Илья Муромец. Просыпайся! Просыпайся, Доктор. Я собираю всю волю, всю энергию и… всё рассыпается, потому что кто-то жмёт кнопку звонка. Видение исчезает, и я с недовольным видом поднимаюсь.

Иду в прихожую и открываю дверь. В квартиру врывается Катя. Заснеженная, румяная и взволнованная.

— Катька! — смеюсь я. — Ты похожа на снеговика!

— Ой, там такая метель, — отвечает она снимая шаку и мотая головой. Волосы рассыпаются, налезают на глаза и она привычно сдувает чёлку, выпятив нижнюю губу.

— Проходи, — отступаю я, давая ей больше места.

— Артём, — серьёзно говорит она. — Кое-что случилось.

— И что же? — удивляюсь я.

— Кое-что важное.

— А именно?

Она расстёгивает спортивную сумку и достаёт из неё бумажную папку.

— Я разбирала рукописи твоего дяди…

— Да, я знаю, но это уже сто лет длится.

— Правильно, — кивает она. — Но не в этом дело. Возьми.

Я беру папку из её руки.

— Это рассказ.

— Рассказ? — поднимаю я брови. — И что, думаешь, стоит его номинировать на Ленинскую премию?

— Открой, — серьёзно говорит она.

Я задерживаю на ней взгляд и невольно улыбаюсь. Растрёпанная, румяная и взволнованная. Она стоит посреди прихожей и с её цигейковой шубки стекают капли тающего снега.

— Открой! — настойчиво повторяет она. — Там что-то очень и очень интересное.

— Ну, ты меня прямо заинтриговала.

Я открываю папку и вижу небольшую пачку из листов с отпечатанным на машинке текстом. Пожимаю плечами.

— Что? Читать что ли?

— Читай!

— Ну, ты раздевайся пока.

— Читай-читай!

— Хорошо-хорошо…

Я откашливаюсь и начинаю читать вслух:

— Боцман. Рассказ… Что?

— Боцман!

— Боцман?

— Да, Тёма, Боцман. Тот самый, ты слышишь? Это про того самого Боцмана! Про него и про жёлтый «запорожец»! Да читай ты уже!

26. Моя жизнь среди пиратов

С раннего детства Лёша грезил морем. Его пленяли истории про пиратов, приключения и таинственные клады. Ром, абордаж, морская пена, крепкий солёный ветер и необитаемые острова — вся эта романтическая чушь накрепко въелась ему в голову. И не только ему. Все мальчишки в детдоме мечтали о дальних странствиях.

Это и понятно. Жизнь маленького Лёши была не сахар. Так что желание вырваться из душного ада действительности, сладкая грёза о свободе, и независимое превосходство джентльмена удачи над всем миром стали мечтой всей его жизни. Его и Сани, его единственного друга. Лёшу прозвали Боцманом, а Саню — Парусом…

Дальше идёт рассказ о жестоком директоре детского дома, ломавшем и калечившем психику воспитанников. О нём говорили, что он бывший моряк, он носил тельняшку, а в его кабинете висел барометр и была книжная полка с «Островом сокровищ», «Наследником из Калькутты», «Капитаном Педро», «Молодым волком» и «Одиссеей капитана Блада».

Боцман и Парус по ночам пробирались в его кабинет, брали книги и читали под одеялом, подсвечивая страницы фонариком. А потом пересказывали истории остальным детям.

Всё это я пробегаю глазами, включая историю, как повзрослев, они действительно стали пиратами, хотя и сухопутными, заделавшись натуральными уголовниками. Вопрос «тварь я дрожащая или право имею» был однозначно решён ими в пользу «право имею». В общем, Боцман и Парус превратились в безжалостных преступников. Но при всей их социопатии, они продолжали хранить искреннюю и нерушимую дружбу.

Впрочем, в итоге разрушили и её, ибо начав разрушать, невозможно остановиться. Это, кстати, одна из идей рассказа. Далее в нём повествуется о том, что в криминальном сообществе произошёл конфликт, перешедший в настоящую войну, скрытую, впрочем, от глаз обывателей.

Один авторитетный вор, как истинный капитан Флинт, приватизировал общак или его часть. Тут в рассказе имеются несостыковки, требующие редактуры, но не суть. В общем, приватизировал и исчез из поля зрения со всеми несметными богатствами.

И никто не мог его разыскать, хотя желающих было, хоть пруд пруди. И все они погибали при странных обстоятельствах, не приблизившись к цели ни на шаг, поскольку золото это, по соображениям рассказчика, было проклятым. И только Боцман и Парус, тоже отправившиеся в погоню за сокровищами, смогли добиться ощутимых результатов.

Поиски привели их в сибирский городок, где, по воле судьбы располагался их детдом. Вернувшись в него, они зарезали престарелого и впавшего в маразм директора, а его коллекцию пиратских книг сожгли в знак несбывшихся юношеских надежд.

Но проклятье клада их тоже затронуло. Они почуяли запах денег, и на фоне жажды обогащения у них произошёл конфликт, так что, напав на след своего сокровища, они разругались в пух и прах, поклявшись убить друг друга. С этого момента их дорожки разошлись.

Боцман преуспел значительно больше своего бывшего друга и нашёл Флинта, правда лежащим на смертном одре. Перед кончиной тот сообщил, где находится ключ к сокровищам. Их местонахождение капитан Флинт указал на карте, а карту спрятал в старый убитый «запорожец» золотого цвета.

Боцман забрал тачку, но за ним по пятам шёл Парус. И тогда Боцман отыскал старого знакомого по детскому дому, от чьего имени и написан этот рассказ. Он попросил спрятать машину, а сам пошёл на битву с Парусом. В битве они оба погибли, а рассказчик сбросил машину с обрыва, навеки похоронив проклятое золото.

— Ну, что скажешь? — спрашивает Катя, когда я заканчиваю чтение.

— Дядя Гриша никогда не жил в детском доме, — качаю я головой.

— Неважно, это ведь рассказ, литературное произведение, в нём вполне может быть некоторая доля вымысла.

— Скорее, изрядная, чем некоторая, — отвечаю я, потирая висок.

— То есть, ты не думаешь, что Боцман, Парус и «запорожец» из этого рассказа — это твои Боцман, Парус и «запорожец»?

— Я думаю о том, что никакой карты с обозначением сокровищ в машине нет. Где она может быть? Я даже старый двигатель разобрал, разбортовал колёса, снял всю оббивку, оставил почти голый кузов. Где? А может, это вообще просто дядюшкина фантазия? Мало того, что рассказ выглядит неправдоподобным, так ещё и автор её имеет репутацию человека с воспалённым воображением. Откуда он вообще мог знать этого Боцмана?

— Но почему тогда Парус охотится за Чебурашкой?

— Да вот хрен его знает. Не знаю…

Я снимаю трубку и начинаю крутить диск.

— Алло, — раздаётся на том конце провода.

— Вик, привет, — говорю я и замечаю, что Катя хмурится и поджимает губы. — Чего? Погоди это я не тебе…

— Ничего, — мотает она головой.

— Ты с кем там? — спрашивает Вика.

— С Катей. Она тебе привет передаёт. Слушай. У тебя отец во сколько с работы придёт сегодня?

— Да откуда же мне знать? Ближе к вечеру.

— Можешь мне позвонить, когда он появится?

— Ну… ладно. Ты только за этим звонил?

— В принципе да, — говорю я.

— Понятно… Ладно, бывай тогда.

Она отключается.

— Проходи, Кать, ты чего у порога стоишь?

— Нет, я пойду, у меня дела ещё. Просто я как этот рассказ прочитала, решила сразу тебе его показать. Вот и всё…

— Вот и всё… — задумчиво повторяю я…

Примерно через час звонит Вика, и я иду к ней домой. Ну, не к ней, а к её тяте.

— Иван Денисович, здрасьте. Есть пять минуток? Мне с вами поговорить надо.

Он долго смотрит на меня своим фирменным высокомерно-агрессивным взглядом, а потом кивает в сторону кухни:

— Ну, пойдём.

Он великодушно наливает мне чай и садится напротив.

— Говори.

— Мне надо встретиться с Парусом. Помогите свидание устроить.

— Зачем?

Хороший вопрос… Кое-что уточнить надо…

— Да, понимаете, — объясняю я, — не даёт мне покоя эта икона… И вообще, хочу узнать, как дядя умер.

— Херово он умер, — мрачно говорит Хаблюк. — Я тебе сейчас кое-что скажу, но это чисто между нами. Ты понял? Не вздумай родичам своим сказать. Вообще никому. Ясно тебе? Чего, Вика⁈

Он бросает взгляд мне за спину, и я оборачиваюсь. В дверях стоит Вика в домашнем халате. Редкое зрелище, надо сказать. И редкое, и редкостное, да ещё и волнующее.

— Чаю хотела с вами попить. Мама пирожные купила.

— Какие пирожные! Ты на диете! Иди, дай нам поговорить две минуты!

Вика немного обалдевает от такого отпора и, подняв брови, растворяется в коридоре.

— Ну, ладно… Говорите, пожалуйста…

— Короче, ты понял? — снова обращается ко мне Хаблюк.

Он встаёт, подходит к двери и закрывает.

— Не дадут, мля, поговорить спокойно.

Чего он сказать-то хочет?

— Короче, — продолжает он, возвращаясь за стол и понижая голос. — Приплыл твой дядя Витя. Он подменил заключение судмедэксперта на дядьку твоего. Только, чтоб никому не вздумал брякнуть!

— Никому, само собой. Могила. А вы точно знаете?

Хаблюк с царственным видом откидывается на спинку стула. И по лицу его чуть ли не титры бегут: «я знаю всё» и «я, реально крутой чувак». Ну, что же, чувство собственной важности можно и подогреть немного. Почему не сделать человеку приятное?

— Иван Денисович, вы офигенно крутой! — качаю я головой. — Похоже, вы реально всё можете!

Как Супермен и Спайдермен.

— Да ладно, чё там, — скромно пожимает он плечами. — Короче, помелом своим не маши нигде, жди, когда официально доведут. Но между нами я тебе сообщаю. На теле покойного были множественные гематомы. То есть этот Парус его избил. И у того, похоже, не выдержало сердце. От испуга могло случиться, понимаешь?

— Капец…

— Вот именно.

— То есть… Выходит этот Парус выбивал из него какую-то информацию? Так что ли?

— Выходит… А Витя Шерстяной покрывал. А может, и сам навёл. Он знаком был с дядькой твоим?

— Не знаю… Вряд ли… А Витю арестовали или что там?

— Нет ещё, поэтому я и сказал, что данные секретные. Но самое главное не это.

— А что?

— Что? — качает он головой. — Да вот, есть ещё кое-что. Парус, бл*дь, свалил, вот что!

Он сообщает мне это и внимательно следит за моей реакцией. То есть насколько я охренею.

— Как это «свалил»? — охреневаю я.

— Вот и я говорю, как это? Свалил, дёрнул, ноги сделал. Сбежал, короче. Скок-поскок. Наверное, Витя твой и организовал. Так что его сейчас будут с поличным брать. И, если что, я тебе точно ничего не говорил. Не знаю, откуда ты эту информацию взял. Ты понял?

— Да понял-понял. Чё делать-то?

— Делать? — чуть покачивая головой и в упор глядя на меня, повторяет он. — Язык засунуть в жопу и сидеть молча, вот что делать. Ты понял меня? Но будь на стрёме. Я не думаю, что он к тебе первым делом кинется, конечно… Хотя, кто их разберёт.

— А может, — прищуриваюсь я, — попробуем его на живца взять?

— Ну ты Чебурашка, в натуре! Я тебе что только что сказал? Ты вообще русский язык понимаешь? Сиди и не дёргайся!

Ёпэрэсэтэ… Сидеть и не дёргаться, я думаю, не получится… Если он сунется ко мне, то что же его будет интересовать? Вот вопрос так вопрос. Не машина ли случайно? Надо её срочно перегнать в другое, безопасное место. А для этого… Для этого колёса хотя бы нужно поставить.

От Хаблюка я несусь прямо в гараж и пропадаю там в течение нескольких дней в перерывах между школой и тренировками. А в школе, между прочим, происходит кое-что интересное. Народ не забыл. Народ ждёт. И чем ближе день боя, тем он, народ то есть, сильнее оживляется и волнуется.

В спортзале появляется стенд с моей и Черепановской фотографиями. Вырезанные в виде овалов они оказываются приклеенными на лист ватмана. Под моей фоткой написано: «Чебурашка», а под фоткой Цепа — «Цепень». Сначала кто-то приписал в начале букву «Б» и получилось «Б. Цепень», но потом «Б» густо заштриховали ручкой. Возможно, даже он сам и заштриховал.

Справа надо мной написали «10 А», но потом додумались и исправили на «Б». А кто-то особо сочувствующий, заранее присудил мне корону, пририсовав её над моей фоткой красной ручкой. Под фотографиями столбиками размещаются цифры. Это кстати, довольно интересно. Ставки. Минимальный размер один рубль.

Принимает их Миха и вписывает под претендентами. Больше ставят на Цепа. Ну, с одной стороны, это выглядит логично, а, с другой — значит мне и моим сторонникам больше денег достанется. Чтобы придать азарта и увеличить фонд, я делаю ставку на самого себя. Ставлю целую соточку. Теперь на Цепа ставить веселее, есть на что рассчитывать. Ну, вот, пусть и рассчитывают.

— А почему ты мою ставку не принимаешь? — злится Цеп.

— Так ты за прошлое пари ещё не рассчитался, — качает головой Миха. — А у пи**оболов мы ставки не принимаем. Мужик, в нашем клубе только чёткие пацаны и девчонки.

— Чё⁈ Ты кого назвал пи**оболом⁈ — взвивается Цепень.

— Тебя, конечно, — усмехаюсь я. — Нарушаешь правила, не выплачиваешь долги. Как тебя ещё назвать? С тобой вообще зашквар дело иметь. Если бы я не хотел вышибить тебе мозги, отменил бы бой.

— Да чё ты ноешь⁈ Ты сам смухлевал!

— Придётся тебе кровью смывать эту клевету, — усмехаюсь я.

Отвечаю, усмехаюсь, поддерживаю разговор, но сегодня всё на автомате. В груди с самого утра волнение. Тук-тук, тук-тук, тук-тук. Сердце сегодня на повышенных оборотах.

Вокруг нас постепенно собирается толпа юных физкультурников.

— Не, Цеп, — резюмирует Миха, — пока не расплатишься за прошлое, тебе, кроме, как быть мешком для битья, здесь ничего не светит. Никаких ставок, никаких призовых. Кури бамбук, короче, и соси банан.

— Я вообще тогда не буду с этим глистом в обмотках биться. Много чести.

— Значит, все будут думать, что ты зассал, — усмехается Миха. — Будешь ссыклом.

— Да подавитесь, вы, — щерится он. — Отдам я ваш сраный полтинник. Козлы.

— Не полтинник уже, а соточка, — с серьёзным видом заявляет Юрик. — Пеня набежала.

— Чего⁈ Я тебе щас набегу по сраке!

Цеп пытается схватить Юрика за футболку, но тот выскальзывает.

— Цеп долг зажал! — раздаются голоса. — Цеп шаромыжник!

— Это кто щас проблеял⁈ — разъяряется тот. — Морозова, ты что ли такая умная?

— Шаромыжник! — несётся с другой стороны.

Цеп резко разворачивается, но тут воздух прорезает резкая трель свистка.

— Становись! — командует физрук, заходя в зал. — Давайте-давайте, расходитесь, а то я ваш плакат уберу сейчас. Проходим на построение, десятый «Б»!

Мы становимся в шеренгу.

— Ты чего сегодня вечером делаешь? — спрашивает у меня Миха. — Не хочешь во дворец пионеров с нами зарулить вечерком? Там музыкальный вечер, ну, дискотека, типа. Мы с биатлонистками договорились. Их трое и нам тоже третий нужен, сечёшь? Потом ко мне можно будет, у меня мать сегодня в ночь работает.

— Не, не получится, сорян, Миш. Мне надо тачку доделать, кровь из носу. Да и скоро бой у меня.

— Ну и чё? Ещё сколько дней до боя?

— Так два вообще-то.

— Фигня, наоборот, хорошо. Психологическая… эта…

— Разгрузка.

— Точно. Пошли, я тебе самую чёткую отдам. Она прям твоего роста, и у неё дойки сотый номер, ты понял? Я не знаю, как она на лыжах с такими буферами бегает, но…

— Зайцев, Костров, отставить разговоры! — обрывает нашу беседу физрук.

— Не, Михась, не пойду… Точно не смогу я. Не до того сегодня.

Ни на какую дискотеку я не иду. Какая там дискотека к херам! Я, конечно, виду не подаю, но сегодня с самого утра страшно мандражирую. На самом деле, беспокоиться не о чем. Ну… ничего ведь сложного, просто задержать родителей на несколько минут и всё.

И та злополучная машина проедет мимо. Они не будут перебегать на жёлтый свет, а водитель не ударит по тормозам, его не занесёт и он не вылетит прямо на моих маму и папу. Он просто проедет мимо и никто не узнает, кто он и куда едет.

Впрочем, этого и так никто и никогда не узнал, потому что он не остановился, а притопил газ и унёсся в неизвестно направлении…

После школы, пообедав, я на самом деле, как и сказал Мишке, иду в гараж. Мне действительно надо закончить со своим пиратским фрегатом «Чебурашкой». Там чуть-чуть осталось. Правда карты, с указанием места, где спрятаны сокровища, я так и не нашёл, но машину нужно от греха убрать, а то не ровён час, на горизонте появится Парус.

Белеет, как говорится, парус одинокий, хотя мне больше нравится другое — парус, порвали парус, и я совсем не каюсь… На всякий пожарный я договорился с отцом, что мы отвезём Чебурашку на некоторое время на завод, в цех к его товарищу.

Полностью, конечно, машину я пока не доделал. С обшивкой пола, потолка и дверей будет та ещё песня, но ездить уже можно. Вот и поедем. Завтра с самого утра. На первый урок не пойду, уже отпросился у физички.

Она сначала отпускать не хотела, но приняв во внимание мои резко возросшие за последнее время показатели, решила, что стоматолог — это довольно уважительная причина.

Я выглядываю из гаража, осматриваюсь. Всё вроде спокойно, посторонних не видно. Снег идёт, ветра нет. Крупные хлопья падают сплошной стеной заметая на глазах прочищенную дорожку. За ночь так наметёт, что и не проехать будет. Придётся завтра хорошенько помахать лопатой вместо зарядки. У Валентина дверь приоткрыта и горит свет.

Я закрываю гараж и заглядываю к нему.

— Здрасьте, дядя Валя.

— Здорово, коли не шутишь.

Он пилит напильником железяку, зажатую в тисках.

— Трудитесь?

— Часик побуду ещё, да домой пойду. Надо тут кое-чё доделать. А ты всё уже?

— Ага.

— Ну, давай, — говорит он, поворачиваясь ко мне и вытирая лоб тыльной стороной руки. — Сейчас ехал на машине, то ещё удовольствие. Снегу по уши намело. Хорошо, у кого «Нива». Да и на Чебурашке твоём тоже хорошо. А моя ласточка похуже справляется. Но тут от умения зависит, подмигивает он.

Я засовываю руки в карманы пальто и иду к дому. Иду медленно, шагаю по свежему пушистому снегу, оставляя глубокие следы. Сейчас уже вечер, но от снега делается светло. Огромные снежинки беспорядочно мечутся и вьются в луче фонаря, а лавочки и машины обрастают мохнатыми белыми шапками и превращаются в сугробы. Кайфовая погода. И всё бы хорошо, только я волнуюсь…

Дворник отчаянно скребёт дорогу, но снег тут же делает его работу напрасной. Я останавливаюсь, задираю голову и смотрю на светящееся окно кухни. О! Там мама. Увидев, что я поднял голову, она машет рукой.

Я машу ей в ответ, но она не останавливается и продолжает махать призывно и настойчиво. Давай быстрее, как бы говорит она. Наверное, ужин остывает. Я киваю и направляюсь к подъезду. Неспеша поднимаюсь по лестнице и захожу домой. Дверь открыта.

— Привет! — улыбаюсь я. — Папы нет ещё?

— Нет, он немного задерживается. За цветами заскочит и придёт сейчас. Мы с ним к Храбровым в гости идём, у Леры день рождения сегодня. Ужин на плите, кстати. Но я тебе не поэтому махала. Слушай тебе тут мужчина какой-то десять раз звонил уже.

— Мужчина? Кто же? Не Миха Зайцев?

— Нет, — мама качает головой и слегка улыбается. — При всей моей любви к Мише, какой же он мужчина? Он ещё мальчик. А тут взрослый мужик, по голосу чувствуется.

— Интересно. Может, Хаблюк?

— О, интонацию Хаблюка можно узнать безошибочно, но нет, это был не он. Да и почему бы ему нам звонить?

— Да, — неопределённо машу я рукой. — Он по машине кое-что обещал… Так чего хотел этот мистер Икс? Сказал?

— Нет, в том-то и дело, что ничего он мне не сказал. Так что, ни кто он, ни с какой целью звонит, я не знаю. Но знаешь, мне кажется, я уже слышала его голос, только вот не помню где… Он сказал, что будет скоро перезванивать, я поэтому и махала, чтобы ты скорее шёл, а не стоял там, как Емеля-дурачок.

— Емеля разве дурачок? — пожимаю я плечами. — Мне кажется, ленивый просто…

Интересно, что же это за мужик здоровый… В этот момент звонит телефон.

— Ну, вот, — разводит руками мама. — Наверняка, он опять. Послушай.

Я снимаю трубку.

— Алло…

— Здорово, Чебурашка, — говорит хриплый голос. — Узнаёшь?

Твою за ногу! Узнаю! Это Парус!

— Саня, ты? — на всякий случай уточняю я, вспоминая имена героев рассказа дяди Гриши.

Повисает короткая пауза.

— Слушай сюда… Твоя швея у меня.

— Какая ещё швея? — едва переводя дыхание, спрашиваю я, уже зная, о ком идёт речь.

— Катя-Катя-Катерина, — хмыкает он. — Знаешь такую?

— И что ты хочешь? — задаю я вопрос опять-таки зная ответ.

— Тебе известно, что я хочу. Привезёшь тачку, получишь девку.

— Невредимой.

— Ну, — сипло и зловеще смеётся он, — смотря сколько ехать будешь. Максимум тебе двадцать минут. Если опять натравишь ментов, девке конец! Мне терять нечего, ты понял? Я её своими руками порешу. И я тебе не Саня.

27. Конармейская тачанка, все четыре колеса

— Слушай, ты в прошлый раз уже отступил от договорённостей, помнишь? — напоминаю я и, кивнув маме, прикрываю трубку и добавляю: — Это Саня Сафонов.

Мама пожимает плечами и идёт на кухню

— Чё ты гонишь! — мгновенно вскипает Парус.

— Позови её к телефону, чтобы я знал, что ты не блефуешь. Дай мне с ней поговорить.

— Ага, щас прям, хай те птички дают. Запоминай, куда приехать. Через двадцать минут, чтобы был. За старым кладбищем на Южном стоит нерабочий склад Дорстроя. Он на пустыре, сразу увидишь, большой из крупных бетонных блоков. Заезжаешь в открытые ворота, не останавливаешься и проезжаешь внутрь склада. Там тоже будет открыто. Выходишь из машины. Подходит мой кент, уезжает. Всё. После этого отпускаю девку. Или так, или никак. Если увижу, ментов, и тебе, и бабе твоей вилы. Без разговоров. Если чё не так, бабе кранты.

— За двадцать минут не успею. Это и далеко и снегу вон сколько намело, так быстро не проехать. Ещё тачку взять, короче, минут сорок. Следующий момент. Порядок будет такой. Подъезжаю на двух машинах. На «запорожце» и «москвиче». Въезжаю на территорию, «москвич» подпирает сзади, чтобы я никуда не делся. Девушка сразу выходит и садится в «москвич». Я заезжаю и дальше по твоему плану.

— Нет. Тридцать минут. Один. Заезжаешь внутрь.

— Так что тебе помешает грохнуть и меня, и девушку?

— Я всё сказал, — отрезает он и бросает трубку.

Ага… Хер там, всё ты сказал. Хер там!

Я звоню Катьке домой, надо проверить, действительно ли её похитили.

— Алло… — снимает трубку её мать.

— Тётя Оля, добрый вечер, это Артём. А можно с Катей поговорить?

— А вот, — игриво отвечает она. — Упустил ты своё счастье.

— В каком смысле?

— Ушла с другим мальчиком гулять.

— С каким мальчиком? Просто гулять ушла? Ничего не сказала?

— А-а-а! — смеётся она. — Заволновался сразу? То-то же. Да, волнуйся теперь. Зашёл такой высокий красивый молодой человек. Альберт. И имя красивое. Катюшка в один миг собралась и побежала с ним.

— Альберт?

— Альберт, Альберт. Так что не теряйся, а то уведут подругу твою.

Твою мать! Ну, Цепень! Ну, сука! В тот раз, когда мы столкнулись с ним во дворе, он ведь с Арканом тёрся. А Аркан был связан с Парусом. Зря я этот момент упустил! Была же смутная мысль, так нет…

Я кручу диск номеронабирателя, тороплюсь, пальцы застреваю в отверстиях… Набираю номер Хаблюка и быстро и сжато рассказываю о звонке Паруса. Собственно, звонить мне больше некому, не ноль-два же набирать по такому вопросу.

— Тяни время! — говорит он, и я чувствую, как его прёт от осознания важности своей роли.

— Иван Денисович, всё только от вас зависит, — подкидываю я дровишек и опускаю трубку.

— Иван Денисович? — качает головой мама. — Надеюсь, не тот самый, из «Роман-газеты».

— Хаблюк.

— Интересно, что же такое важное может зависеть от Хаблюка?

— Мам, вы с папой через сколько уходите?

— Через час примерно, — говорит она, бросая рассеянный взгляд на настенные часы в прихожей. — Ещё голову помыть хотела… Нет, не буду, наверное… Не успею.

— Мой, с несвежей нехорошо идти. Смотри, мам, сейчас скажу что-то очень важное!

— Говори, — кивает она и, подойдя к телефону, начинает перебирать бумажки. — Тут квитанция из химчистки лежала, ты не видел?

— Мам, ты меня слушаешь?

— Говори-говори, слушаю, конечно… Может отец взял?

— Послушай, я сейчас убегу на часок, но вы меня обязательно дождитесь!

— Куда это ты?

— Ты поняла, что меня надо дождаться?

— Тёма, что за глупости у тебя в голове?

— Это очень и очень важно! Я всё расскажу, когда приду. Не выходите из дома, пока не дождётесь меня. Даже если опоздаете в гости минут на десять, это не беда!

— Опаздывать нехорошо, — задумчиво отвечает мама. — Не хорошо, Артём.

— Так, выбрось уже из головы эту квитанцию!

— Что? — обращает, наконец, она на меня внимание.

— Не выходите из дому, пока я не вернусь! — говорю я, надевая куртку.

— Куда ты пошёл-то? Иди поешь сначала.

— Мама, я приду и всё объясню. Ждите меня и точка!

— Ну… ладно… ты уж не опаздывай тогда, пожалуйста! Ты же понимаешь, долго мы ждать не будем…

Я выскакиваю на улицу и бегу к Валентину. Он ещё в гараже.

— Дядя Валя, можете меня выручить? Нужно на Южный смотаться.

— Ты чего, обалдел? Какой Южный на ночь глядя?

— Ночь ещё не скоро! Нужно будет только туда и обратно съездить. И с меня ящик коньяка.

— Чего?

— Коньяка!

Он задумывается и, крякнув соглашается, скромно сказав, что, раз я такой щедрый, ему будет достаточно и трёх бутылок. Щедрый, но не до конца честный. Ведь всё может оказаться чуть сложнее, чем я описал. Сука! Мы выезжаем из гаражей и я жму по тормозам. Выскакиваю из машины и подлетаю к нему.

— Ты чего⁈ — таращит он глаза.

— Дядя Валя! — как от зубной боли морщусь я. — Я не всё сказал… В общем, действительно, вам только подъехать, забрать девушку и увезти домой. Но там есть нюанс… Её удерживают хулиганы.

— Как это удерживают⁈ — возмущается он.

Блин, зря сказал.

— Надо же в милицию звонить!

— Милицию я вызвал уже, просто… Надо было сразу вам сказать…

Откажется сейчас… Ну, и не сказать нельзя…

— Ну, раз вызвал, поехали скорей! Чё ты мне мозги канифолишь? И коньяка не надо! Раз человеку помочь!

Я прыгаю в свою тачанку и срываюсь с места. Выбрасываю из-под колёс куски снега, реву, выруливаю, и рвусь вперёд. Выскакиваем на Весеннюю и поворачиваем в сторону цирка. Дорога явно играет против меня, она пытается развернуть Чебурашку, вышвырнуть на обочину или выкинуть под встречные машины. Меня ведёт юзом, но я не сдаюсь и выруливаю, как заправский гонщик. Но не потому, что умею, а потому, что мне очень и очень надо и по-другому никак нельзя!

После цирка машин становится меньше и, вырываясь на Сибиряков-Гвардейцев, я вжимаю педаль в пол и пру вперёд, оставляя за собой облако снега, как корабль на воздушной подушке. Дворники не справляются, но сейчас меня уже не остановить. Я сжимаю штурвал и хриплю сквозь зажатые зубы:

Ты лети с дороги, птица,

Зверь, с дороги уходи!

Видишь, облако клубится,

Кони мчатся впереди!

И с налёта, с поворота,

По цепи врагов густой

Застрочит из пулемёта

Пулемётчик молодой

Эх, тачанка-ростовчанка

Наша гордость и краса!

Конармейская тачанка

Все четыре колеса

Валентин отстаёт, но мне не хватает нервов или терпения ехать медленнее. Правда, когда я сворачиваю на узкую дорогу, идущую по району частных домов, приходится сбавить скорость и он меня нагоняет. На железнодорожном переезде меня чуть не выбрасывает с дороги, но я кое-как удерживаю Чебурашку и перескакиваю через рельсы.

Переезжаю и останавливаюсь. Выхожу и подбегаю к Валентину. Он опускает стекло.

— Ну, ты адский водитель, бляха — качает он головой.

— Дядь Валь, подъехали уже практически.

— Ну, так чего встал тогда?

Я ещё раз повторяю инструкции и возвращаюсь за руль. Снег чуть стихает и в свете фонаря мой космический челнок выглядит отлитым из чистого золота. Может, правда? Может, он золотой? Но проверять некогда. Времени нет уже ни на что.

Я снова пришпориваю Чебурашку, и он выбрасывая снег из-под копыт мчит вперёд. Я поворачиваю на первом светофоре налево, проезжаю с полкилометра и замечаю бетонную коробку. Света нет, признаков жизни нет. Только снег, чёрные глазницы окон и тревожное ожидание. Что за ловушку подготовил мне тут Парус?

Я аккуратно въезжаю в открытые ворота и проехав пару метров останавливаюсь. Дядя Валя встаёт за мной так, чтобы сразу рвануть, как только Катька окажется в машине.

Постояв около минуты и не получая никакого отклика, я начинаю мигать фарами. Мигаю, мигаю, мигаю и… ноль повдоль. Сука! Не хочет, чтобы было по-моему. Козлина… Хочет, чтобы я заехал внутрь и оказался полностью в его власти. Хер тебе! Я жму на клаксон и воздух сотрясается от трубного гласа Чебурашки. Он трубит как стадо слонов или стадион, полный вувузел.

Из чёрного проёма склада выскакивает фигура и подбегает ко мне. Я открываю окно.

— Артемий! Ты чего творишь! Зачем шум поднял? Давай, заезжай внутрь. Всё нормально будет, я помогу разобраться и соскочить без потерь.

— Ой, Виктор Фёдорович… — как бы удивляюсь я. — А вы как здесь?

— Да ради тебя всё! Только не подавай виду, что мы знакомы, понял? Я на задании…

— А Катя где?

— Всё с ней нормально. Заезжай.

Вот ты змей, дядя Витя. Сам меня грохнуть хочешь?

— Не пойдёт, — качаю я головой. — Там ещё машина.

— А кто там? — хмурится он.

Если разглядит Валентина, то дело дрянь, но он не разглядит, машина вся залеплена снегом, да и темно, номера он не видит…

— Погоди… ты Валентина что ли с собой взял? Ну, вы орлы, мать твою! Зря ты его притащил…

Вот сука!

— Заезжай пока, я с ним переговорю.

— Нет, — качаю я головой. — Заеду, когда Катя выйдет. Да и зачем заезжать? Вот тачка, давайте Катерину и превед, медвед.

— Видишь ли, — качает головой Витя. — Машину проверить надо, а то вдруг ты опять на другой приехал. Не робей, заезжай внутрь. А я Вале скажу пару слов.

— Я заеду только после того, как Катя выйдет, сядет в ту машину и умчится в снежную даль. Дядя Витя, я нихера не шучу.

— Понял тебя, — кивает он. — Щас, погоди.

Он делает несколько шагов назад, и я вижу в зеркале, что он наклоняется к окну Валентина, что-то говорит и тут… Ба-бах! Твою мать!

Раздаётся хлопок и вспышка. Твою мать! Витя, сука!!! Ты чё творишь!!! Меня накрывает чёрной ледяной волной и сердце взрывается, будто это в него попала пуля. Витя тут же подлетает ко мне и приставляет пистолет к виску, а со стороны склада подбегает чёрная незнакомая фигура.

— Машину загони, — командует Виктор. — И ворота закрой. Шустрей давай. Тёма, заезжай потихонечку. Не торопись. И не волнуйся, мы с тобой по-человечески разойдёмся, всё путём будет. Всё путём.

Убаюкивает, мудак, не хочет, чтобы я психанул и устроил шухер какой-нибудь. Сука! Доктор, бл*дь, Тёмный, просыпайся уже, где ты там! Адреналин рекой, чё тебе ещё надо?

Я заезжаю на склад. Здесь темно. Фары высвечивают ещё одну машину и тёмную стену. Останавливаюсь, но двигатель не глушу. Закрываю глаза и бегу по горам, перескакивая с камня на камень. Пробираясь через горные ручьи и колючий кустарник.

Вот он, развалился. Просыпайся, туша! Вставай, мать твою! Или ты хочешь, чтобы нам с Катюхой головы прострелили? Вставай, твою мать! Тёмный Доктор открывает сонные глаза и начинает шевелить губами.

— Что⁈ — ору я. — Я тебя не слышу!

— … нужен… — тяжело дышит и рычит он.

Настоящий Дарт Вейдер.

— Да, ты мне нужен! — кричу я. — Поднимайся!

— Я… тебе не нужен… — тяжело и хрипло дыша, отвечает он. — Тебе нужен только мой меч…

Меня толкают в плечо и я открываю глаза. Сердце молотит, как сумасшедшее, а мысли разбегаются в разные стороны. Мне нужен его меч. Да, нужен меч…

В ангар въезжает «ижик» дяди Вали. Закрывается дверь и включается тусклое верхнее освещение. Твою мать! Какого хрена!!! В ангаре стоит тёмная «Нива» с мигалкой на крыше и надписью «милиция» на двери. А на полу у машины сидит связанный… Парус. Лицо разбито, одежда в крови.

— Видишь, — кивает Витя. — Одного бандита уже поймали, скоро и остальных отловим. Не переживай. Давай, выходи из машины.

— Катя где?

— В «Ниве». Тебя ждёт.

— Катя! — кричу я. — Катюха!

Её бледное испуганное лицо появляется за стеклом заднего пассажира.

— Кать, не волнуйся, — кричу я. — Скоро домой поедем! Потерпи немного. Тебя не обижали⁈

Она мотает головой.

— Издеваешься что ли? — усмехается Виктор. — Моя милиция меня бережёт, как мы обидеть-то можем? Выходи уже, чё сидишь?

Я открываю дверцу, и выбираюсь наружу.

— Молоток. Вон туда встань, на четыре шага назад отойди.

Ко мне подходит человек в чёрном. Тот, что загнал машину Валентина. В руке у него тоже пистолет. Он наставляет ствол на меня.

— Зарипов! — кричит Витя заглядывая в открытое окно «Нивы». — Ты там радио слушаешь?

— Да! — раздаётся ответ. — Спокойно всё, никакого шухера.

Блин… Фамилию произносит, не боится. Значит со мной и Катей вопрос решён уже…

— Смотри, не про*би! — кивает Виктор и, подойдя к Парусу, пинает его по ногам. — Вставай. Иди проверь машину. Да поднимайся ты, сучара зековская!

Он хватает Паруса за ворот и тянет вверх, помогая подняться.

— Руки развяжи, — недовольно отвечает тот и сплёвывает на пол.

— Да, развяжу щас. Бегу, спотыкаюсь! Так смотри.

— Сука, мент, — щерится Парус. — Капот открой.

— Урка е*аная, — качает головой Витя и поднимает переднюю крышку над багажником.

— Над мотором, фраер!

Витя подходит, открывает крышку и делает пару шагов в сторонку, держа Паруса на прицеле. Тот подходит и начинает вглядываться в крышку.

— Да, та машина, — наконец заявляет он. — Вон нацарапано «Кот». Да, наша тачка.

— Доставай нычку, — приказывает Витя Парусу и кивает головой моему стражнику, чтобы тот приготовился.

— Развяжи, начальник, — зло лыбится Саня Парус. — Как я тебе достану-то?

Кент в чёрном поднимает пистолет и наставляет мне в лоб. Капец! Твою мать! Сердце сейчас вырвется наружу, сска! Я закрываю глаза. Но не от страха, а чтобы разбудить уже этого козла.

— Зарипов! — кричит дядя Витя. — Девку выводи!

Зарипов, здоровый мент, выползает из тачки, обходит её, открывает пассажирскую дверь, сдвигает вперёд сиденье и вытаскивает Катю. Её руки скованы наручниками.

— А нычки-то нету! — восклицаю я.

Наступает пауза, немая сцена, когда все глаза обращаются в мою сторону.

— Какой⁈ — наконец, спрашивает Витя, резко теряя спокойствие. — Какой нычки⁈

— Карты с указанием того, где общак воровской. Нет её там!

— Ты чё несёшь, сучонок! — взрывается Витя. — Где она⁈

— В надёжном месте. Но не здесь!

— Артём, ты не шути, — пытается взять себя в руки Виктор. — Давай-ка рассказывай всё по порядку. А то я сейчас башку девочке снесу, а виноват ты будешь. Даценко, ну-ка въ*би ему!

Даценко, чувак в чёрном, тут же замахивается и бьёт стволом мне под дых. Вернее, пытается ударить, но я успеваю поставить блок и начинаю делать захват, но этот хер оказывается совсем непростым и уловив, к чему я веду, ухитряется пробить мне левой в голову. Не сильно, потому что я успеваю уклониться. Удар получается довольно слабым но достаточным, чтобы я отскочил на пару шагов. Отскочил и даже зажмурился.

Твою мать!

Я закрываю глаза и… и сразу вижу то, что мне нужно! Нахер Тёмного Доктора! Мне нужен только меч! И я его вижу. Надо просто представить меч и закрыть глаза! Твою мать! Так просто! Вот он, прямо передо мной! Не мешкая ни секунды я хватаю его и тут же раздаётся тот самый звук. Вжжжж-вуооом! А голова наполняется звенящим гулом.

— Зарипов, не дыши! — командую я. — Даценко, брось пистолет. Подойди к Зарипову. Катя отойди за машину!

Зарипов падает на колени, и газа его лезут из орбит. В этот момент за воротами раздаётся грохот и звук автомобилей, разносится резкий звук сирены и в ворота начинают колотить

— Вы окружены! — несётся усиленный мегафоном голос. — Сопротивление бесполезно! Выходите по одному!

— Зарипов, дыши! Парус, на колени! Зарипов, Даценко, руки за голову встать на колени!

Они беспрекословно исполняют мои приказы. Так-то, твари!

— Шерстнёв!

Я оборачиваюсь и… не понимаю, куда он делся… И в тот же самый миг мой Чебурашка взревев, срывается с места и несётся вглубь ангара. Какого хрена!

— Зарипов! — кричу я. — Открыть ворота! Никому не сопротивляться! Руки держать за головой! Катя, отойди в сторону!

Я подбегаю к «Ниве», вскакиваю за руль и завожу мотор. Чебурашка к этому времени вылетает со склада через второй выезд! Твою мать! Я срываюсь за ним, вырываюсь из ангара и вижу вдалеке красные огни. Задницу его заносит, но он мчится вперёд, как бешеный. Выскакивает с территории, выбрасывая из-под колёс комья снега.

Снегопад закончился, но дорога заметена по колено. «Нива» надсадно ревёт, но уверенно двигает вперёд. А вот Чебурашка, почуяв нового наездника, взбрыкивает, проскальзывает и даже, срываясь в занос, чертит круг, но выправляется и снова встаёт на курс.

Движки у нас одинаковые, да только вес явно разный. Но я иду более-менее уверенно и ровно, а вот Витя никак не может приноровиться дикому норову осёдланного им конька-горбунка.

Далеко-далеко сзади появляются милицейские мигалки, а радио вдруг оживает и напряжённый голос сообщает всем постам, что жёлтый запорожец едет в сторону выезда из города.

Но он туда не едет! Витя выскакивает на Кузнецкий и мчит в сторону центра. Здесь уже успели немного почистить улицу, и Чебурашка, почуяв твердь, начинает отрываться. Бляха! Как тут это работает…

Я беру микрофон, жму тангенту и кричу в эфир:

— Желтый «запорожец» движется по Кузнецкому проспекту в сторону центра! Внимание всем постам! Жёлтый «запорожец»…

На перекрёстке Чебурашка летит на красный, но с боковой улицы выскакивает грузовик, «зилок» с синей головой. Витя, резко бьёт по тормозам и его начинает крутить. Он останавливается на встречке, и я успеваю подобраться к нему почти вплотную, когда он снова газует и начинает отрываться.

Долетев до Красноармейской, он поворачивает в сторону дома и гонит, как сумасшедший на красный. Я снова отстаю, но навёрстываю, потому что он притормаживает пропуская трамвай. Я уже почти догоняю, вот он! Вот он, сука! Сейчас я тебя достану! Я тебя достану, тварь! Он ёрзает, и я чуть-чуть продвигаюсь вперёд. Мой нос выезжает на уровень его левого уха-воздухозаборника и…

Я бросаю взгляд на часы и… сердце замирает и сжимается. Волосы встают дыбом!

Это то самое время!

То самое!!!

То самое, когда сорок лет назад мои родители пошли в гости и на пешеходном переходе…

— Не-е-е-е-т!!! — ору я. — Стойте!!! Мама! Я же сказал ждать меня дома!!!

Они идут на зелёный. Весёлые и спокойные. В руках у отца свёрток с цветами. Идут и ни о чём не беспокоятся.

Меня пронзает разрядом, как молнией. Ведь в тот раз их сбил… твою мать, как я мог это забыть! Их сбил запорожец, потерявший управление на скользкой дороге!

Они уже подходят к середине дороги, а расстояние между ними и «запорожцем» очень быстро сокращается…

28. Барабанная дробь

Время останавливается, делается вязким и медленным, как молочный кисель. Медленно и плавно вылетают снежные брызги из-под колёс и повисают в воздухе. Папа медленно поворачивает голову, и медленно выставляет руку, отгораживая маму от опасности, и опасность приближается тоже очень медленно. Медленно, но неотвратимо.

Витя не смотрит на дорогу, он смотрит на меня. А я… я давлю на клаксон, подношу руку и давлю, но эта подлая рука не слушается и делает всё с нестерпимым запаздыванием. Как курсор зависшего компьютера. Да, давай уже! Давай тварь!!! И звук летит медленно и кажется слишком тихим, слишком легкомысленным и малозначимым.

Я дёргаю баранку вправо резко и быстро, как только могу, целя своему Чебурашке в ухо, но движения кажутся заторможенными и неточными. «Нива» с медлительной неповоротливостью переносит тяжесть на правый борт и не торопясь тыкается в ухо Чебурашки. Прости, дружок, но иначе никак. Иначе не стоило это всё начинать. Иначе не было смысла в моём появлении здесь…

И в этот самый момент время убыстряется возвращаясь к своему естественному течению. Следует удар и скрежет, но я не оставляю Витю в покое и, не давая отлететь и закружиться лёгкому «запорику» держу газ на максимуме, стараясь сдвинуть, отвернуть в сторону и поменять вектор, чтобы увести как можно дальше от родителей.

Витя теряется, сбрасывает скорость, но, сообразив, что к чему, снова выжимает газ, выбрасывая из-под колёс мокрую снежную жижу. Но я не даю ему вырваться и, пользуясь его заминкой, подаюсь чуть влево и продёргиваю вперёд. Пытаясь вырваться, он надсажает движок, а я кручу баранку с максимальной скоростью, стараясь впечатать бедного Чебурашку в сугроб.

Я вытесняю его с проезжей части, загоняя в снег, но лёгонький «запорожец», взревев вырывается на дорогу, прямо на пешеходный переход, и несётся на родителей. Но теперь у него нет ни малейшего шанса, потому что мой разъярённый бык уже летит на него и сминает борт, бросая под колёса грейдера, сгребающего снег и въезжающего в этот момент на перекрёсток.

Снова раздаётся удар и от моего дружка отлетает ухо, раскрываются багажник и капот, и рассыпается пассажирское стекло. Уже только за одно это нужно залить тебя цементом, дядя Витя.

Я открываю дверь и выскакиваю из машины.

— Я же велел ждать моего прихода! — кричу я родителям. — Вы видели, как я спешил⁈

Они стоят посреди дороги с широко распахнутыми глазами и открытыми ртами, и мне кажется, что сейчас я смогу взлететь, настолько становится легко на сердце, настолько тяжёлая ноша, целая скала, падает с души. Но объятия и объяснения подождут.

Я закрываю глаза. Теперь я умею! Теперь мне нужна лишь одна секунда! Опускаю веки и представляю беспощадный световой меч Дарта Вейдера. Беру его в руку, и он выбрасывает смертоносный рубиновый луч. Голова наполняется звенящими электрическими вибрациями. И сейчас, впервые, я чувствую, что энергия переполняет меня всего. Мне кажется, что я в состоянии одними лишь руками разорвать толстенный лист металла. Но проверять мы это не будем. Как-нибудь в другой раз.

Я подхожу к Чебурашке и распахиваю вмятую дверь. Потом хватаю за ворот Витю Шерстнёва и начинаю вытаскивать наружу, как моллюска из раковины.

— Я тебе мозги вышибу! — орёт он. — Я тебя…

— Сожми зубы! — приказываю я, отпуская его. — А теперь со всей дури долбанись лбом об руль!

Он добросовестно всё выполняет.

— Что он делает? — восклицает папа, подбежав ко мне.

— Папа, стой, не подходи, — останавливаю его я. — Тут человек раскаивается, похоже. Вылазь, Витя. Встань вон там, положи руки за голову. Повернись в другую сторону и не шевелись.

— Что происходит, Тёма? — испуганно спрашивает мама.

— Раскрыто преступление, я чуть позже расскажу. Сейчас подъедет милиция, не беспокойтесь, всё уже хорошо.

Всё уже хорошо. Три очень простых слова, которые ровным счётом ничего не передают. Разве можно тремя словами описать то ликование, которое происходит в моём сердце? Нет, не стоит даже пытаться…

Я наклоняюсь, поднимаю отломанное «ухо» моего Чебурашки и внимательно его осматриваю. Со внутренней стороны… блин… Оно оказывается двойным, и со внутренней стороны я замечаю слой тонкой жести, надломленный и смятый от удара. Из-под него торчит уголок полиэтиленовой плёнки.

Я тяну за этот уголок и вытаскиваю запаянный в полиэтилен сложенный вдвое тетрадный лист бумаги и, приложенный к нему, небольшой плоский ключ. Быстро убираю находку в карман и отгибаю внутренний слой сильнее, но ничего больше не обнаруживаю. Кладу «ухо» воздухозаборника в багажник и поворачиваюсь в сторону, откуда мы только что приехали.

Оттуда несётся вой сирен и идёт полярное сияние от проблесковых маячков. Уже через мгновенье на перекрёсток врывается целая милицейская автоколонна и перекрывает движение во всех направлениях.

Капитана Витю Шерстнёва запихивают в «бобик» и увозят восвояси, а меня с родителями приглашают на разговор. Завтра, не сегодня. Придётся, кажется, воспользоваться своими возможностями, чтобы товарищи не раскручивали факт, что я их надул с иконой. Теперь-то уж скрыть Чебурашку не удастся.

Подбегает Катюха и бросается мне на шею.

— Спасибо, Тёмочка, — шепчет она, заливаясь слезами. — Спасибо, миленький…

Переволновалась бедная.

— Катюш, да ты что, какое ещё спасибо, глупая. По другому-то разве ж могло быть? Главное, всё хорошо, так что теперь не пропадём. Теперь заживём, да? Ну всё-всё, не плачь!

— Этот Альберт пришёл и сказал, — мотает головой Катя, — что с тобой что-то страшное случилось, что тебя скорей выручать надо!

— Кать, ты что, меня выручать помчалась?

— Ну, конечно!

— А что конкретно случилось, он сказал?

— Да, сказал, тебя менты схватили без прав, и надо от них откупиться, взятку им дать. Мы побежали через дворы, там стояла «Нива» вот эта, а за рулём тот, Зарипов. Ну, он сказал сесть в машину и повёз на склад…

— Вот суки!

Я сжимаю кулаки.

— Катюш, ну, теперь всё уже позади. Спасибо тебе, что бросилась меня спасать, но этому козлу верить вообще нельзя!

Подходит Хаблюк и мама забирает Катю.

— Товарищи, — громко говорю я. — Хочу вам заявить, что без помощи сержанта Хаблюка Ивана Денисовича, у вас была бы сегодня куча трупов. Иван Денисович, спасибо тебе дорогой за беззаветное служение Родине и неукоснительное выполнение долга!

— Чё, чё ты начинаешь-то? — вдруг смущается он и получает одобрительные похлопывания по плечу и беззлобные смешки коллег. — Иди сюда, скажу кое-что.

Я подхожу ближе.

— Мужик этот из «Москвича», Валентин…

Всё веселье, лёгкость и радость сразу пропадают. Валентин заплатил своей жизнью за меня и Катю, хотя не должен был, это уж точно. И вина за его смерть лежит исключительно на мне. Тащить его туда не имело никакого смысла…

— Живой он, — кивает Хаблюк. — Повезло, что не в башку стреляли, а в грудь. Хотели, видать, машину забрать, чтоб кровищи поменьше. В общем, увезли в областную.

— Дядя Хаблюк, дай тебя обниму!

Я хватаю его и крепко сжимаю в объятиях.

— Э! — отбивается он. — Ты меня с Викой спутал! Отвали, Чебурашка!

— Дядя Хаблюк! — понижаю я голос.

— Ты чё борзеешь, шкет! — возмущается он, но звучит это до удивления по-дружески, без вызова и наезда.

— Помоги, а? Я хочу, когда всё закончится, машину забрать. Ваши ведь её в лом сдадут.

— Так ты же её сам и расхерачил!

— Выбора не было. Но сам расхерачил, сам и восстановлю. Может, опять дядя Валя поможет, когда выкарабкается.

— Посмотрим, — возвращается он к привычному тону. — Посмотрим, что можно сделать. Пока не обещаю. Но ты это… молоток, короче.

Думаю, это Вика раструбила. Больше некому. Утром я вхожу в школу, как рок-звезда. Слава моя летит впереди, и все показывают на меня пальцем и шепчут имя. И это имя не Артём. Это имя Чебурашка. Приходится купаться в лучах народной любви.

— Вика! — грозно хмурю я брови, врываясь в класс и тут же получаю бурю аплодисментов.

— Чебурашка пришёл! — кричит народ. — Гроза бандитов!

— Что? — весело подмигивает дочь Хаблюка.

— Я тебе хвост накручу! — показываю я ей кулак. — Вот тогда и узнаешь, что!

— Как там Катька после вчерашнего? — спрашивает она.

— Нормас, — сердито отвечаю я.

— Нормас! — со смехом повторяет она. — Ты сам что ли эти словечки придумываешь? Иди, садись со мной!

— Не сяду, а то вдруг придушу ненароком. С Максом буду сидеть!

— Надеюсь, — ржёт Вика, — только сидеть, а не лежать!

Все гогочут.

— Ах, ты… — начинаю я, но замолкаю, потому что в класс заходит… Цепень.

Твою же за ногу, какого хрена! Я думал, что уже его не увижу. И даже погоревал, что бой не состоится. Его ведь взяли за соучастие в похищении Кати. Это же он выманил её из дому!

Сучёнок! Отмазался, похоже. Ну, в общем-то, понятно, кто его отмазал — батя кагэбэшник. Ладно, к ответу мы его по-любому призовём, но сначала хорошенько поучим на ринге.

На перемене меня находит Наташка Луткова.

— Иди сюда, — кивает она в сторону.

Мы отходим.

— Ты правда вчера преступников ловил?

— Это преувеличение, — мотаю я головой.

— Да или нет?

— Что за категоричность? — усмехаюсь я. — Пришлось вот Чебурашку своего разгрохать.

— Ну ты прям… — шепчет она, — я даже не знаю… Сверхчеловек будущего…

— Да! — весело подтверждаю я. — Ты единственная, кто видит меня насквозь.

— А вот если ты задумаешься, — говорит она очень и очень серьёзно, — то поймёшь, что это так и есть. Вижу и понимаю. Вика нет, а я да…

Улыбка сползает с моего лица.

— Наташ… — начинаю я и замолкаю.

Я прикусываю губу и не знаю, как сказать…

— Что? — хмурится она.

— Слушай… У нас с тобой такие хорошие отношения… Дружба…

— Понятно всё…

Она сдвигает брови и разворачивается.

— Постой, постой, постой…

Я бережно беру её за локоть.

— Постой, Нат, правда.

Она останавливается, но не оборачивается, стоит спиной ко мне.

— Ты такая славная, такая красивая, нежная, умная…

— Ну, и? — чуть поворачивает она голову. — А тебе что, тупая грубая уродина нужна?

— Мне нужен такой друг, как ты. Я не хочу ничего портить.

— А я всё порчу, да?

Я аккуратно её разворачиваю лицом к себе. Она наклоняет голову, чтобы я не видел лица, но я замечаю капельку, падающую вниз. Ну вот… Разбил цыплёнку сердечко. Нет мне за это прощения… Я привлекаю её к себе и обнимаю.

— Ну посмотри, ты же выше меня.

— Нет, мы одного роста, — всхлипывает она.

— А каблуки?

— Плевать…

— Натуль, ну глянь на меня. Я ведь тебе не подхожу.

Правда, не подхожу.

— Когда пройдёт влюблённость ты будешь жалеть. Возненавидишь меня.

— Откуда тебе знать? — шмыгает она носом. — Не буду!

— Откуда? А разве ты не видишь, что я знаю то, чего не знают другие. Я в будущее могу заглядывать.

— Дурак! — говорит она, и её плечики начинают дрожать. — Болтун!

— И болтун, и выпить не дурак, а теперь вот и подраться. Ты меня не знаешь! Поверь, я не подарок.

— А Вика? У неё такой же рост, как у меня.

— Вика как дикая роза, она не даст себя в обиду, а ты нежная фиалка…

— Сам ты фиалка! — сердится она.

— Ну, орхидея…

— Балбес!

— Ну вот, кажется, начинаешь понимать… — усмехаюсь я.

— Ты даже не представляешь, насколько больно мне делаешь…

— Поверь, если бы я решился обмануть тебя и прикинуться тем, кого ты себе вообразила, а соблазн очень велик, потому что ты действительно прекрасна… Так вот, если бы я сейчас воспользовался твоей влюблённостью, потом тебе было бы намного больнее.

— Откуда ты это знаешь?

— Я много чего знаю. Знаю, что тебе нужен хороший и добрый мальчик из хорошей семьи, с хорошими данными. Он папе должен понравиться.

— Ты ему понравился… — шепчет она.

— Не ври мне. Сто процентов, тебе рекомендовали меня больше не приглашать.

— Как… как ты узнал?

— По глазам твоего родителя… Ладно, скажи лучше, ты придёшь завтра за меня болеть?

— Да, — тихонько говорит она.

— Это ещё что такое? — звонко и над самым ухом слышится резкий голос директрисы. — Вообще уже обалдели?

— Алевтина Ивановна, — отмахиваюсь я. — У нас разговор серьёзный. Дайте договорить, вы же проницательный человек и понимающий. Педагог со стажем. Идите к себе, мы заканчиваем уже.

— Костров! — мощно, как орган, выдыхает она.

— Ну, правда. Ещё минута и всё.

— Возмутительно! — восклицает директриса и, на удивление, не добавив больше ни слова, уходит вдаль по коридору.

Наташка отстраняется от меня. Из глаз её капают слёзы, а на губах появляется робкая улыбка. Будто слепой дождик…

— Я думала, сейчас родителей вызовет.

Я беззаботно машу рукой.

— Ну что, мир?

Она, вздохнув, кивает.

— Дружба, жвачка?

— Чего?

— Мир, дружба, жвачка! Новый лозунг ЦК ВЛКСМ, не слышала что ли?

— Ой, — хлопает она меня по плечу. — Болтун. Пошли, а то директрису удар хватит.

На спине моей самбовки Юрик с пацанами чёрной шариковой ручкой нарисовал летящий «запорожец», а над ним красивым полукругом вывел «ЧЕБУРАШКА» и «СССР».

— Пипец, пацаны! — восхищаюсь я. — Вы, Глазуновы, в натуре! И Энди Уорхолы! Как вы так смогли-то⁈

— Ради другана, чего не сделаешь, — с гордостью пожимает плечами Юрка. — Надевай. Теперь точно победишь! Слушай анекдот, кстати.

Чебурашка рассказывает старухе Шапокляк:

— Вчера идём мы вечером с Геной, а нам навстречу четыре хулигана!

— Ну и как? Отбились?

— Ха! Разве от нас с Геной отобьёшься⁈

— Въезжаешь? — спрашивает сквозь смех Юрик.

— Въезжаю, брателло, — серьёзно отвечаю я.

— Вот, и молодец!

Заходит физрук с бинтами.

— О, ты чего не одет ещё? Давай. Мандражируешь?

— Нет, — вру я, прыгая на месте. — Я одет, кстати, пойду в шортах.

— Ты чё, мы же решили…

— Не. Так, пойду.

— Мы чё, зря рисовали? — расстраивается Юрик.

— Не зря, Юр, на плечи накину и выйду в ней, чтоб все увидели. А биться буду в шортах. Давай, Глеб Алексеич, мотай.

Заходит Миха Зайцев.

— Ну, чё, боксёр? Готов разорвать Цепня?

— Ага, — киваю я. — Готов.

— Адреналин идёт?

— Идёт, Миха, идёт. Сколько там бабла?

— Да, какая тебе разница? Потом узнаешь.

— Говори, — настаиваю я. — Чтобы больше адреналинчику.

— На тебя сто восемьдесят, на Цепа триста семьдесят, — пожимает он плечами.

— А ты на кого поставил?

— На тебя, на кого ещё-то?

— Ну, и всё, — говорю я, разминая шею. — Значит удвоим свои вложения, правильно?

— Точно, Чеба, базара нет. Юран, давай двигай, там объявлять уже надо.

Юрик старается будь здоров. Он глава оргкомитета и продумал всё от и до. Ну, я кое-что подсказал, конечно. Я-то в жизни повидал поединков. Я стою перед дверью в спортзал. Юрка, что-то выкрикивает, а толпа зрителей реагирует шумом. Наконец раздаётся дробь пионерских барабанов. Это знак. Надо выходить.

— Не ссы, — хлопает меня по спине Миха.

— Не паникуй, — серьёзно кивает физрук. — Холодная голова и максимальное внимание. Ты всё знаешь, всё умеешь. Давай, пошёл!

Он тоже хлопает меня по спине и открывает дверь. Я делаю шаг и переступаю порог. Назад пути нет и я сам этого захотел. И всё ещё очень хочу сейчас.

Барабаны выбивают дробь, кто-то дует в пионерский горн и получается похоже на боевой клич слонов. Я спокойно и уверенно иду на ковёр. Ринга у нас нет, просто ковёр. И так нормально.

Прохожу в центр ковра и медленно кручусь вокруг себя, чтобы толпа смогла оценить шедевр Юрика.

— В белых шортах выступает боец смешанных стилей Артём Чебурашка Ко-о-о-стров! — выкрикивает Юрик.

— Че-бу-раш-ка! — начинают скандировать зрители. — Че-бу-раш-ка!

Я поднимаю руки и куртка падает на ковёр. Я, конечно, неплохо подкачался, но всё равно, выглядит моё тело ещё далеко не на десяточку. Тем не менее, зрители приветствуют моё оголение одобрительными возгласами. Миха подбегает и подбирает куртку.

Я оглядываю толпу. Вот они мои главные болельщики — Катя, Наташка и Вика. Впрочем, что там в голове у Вики я не знаю. Одно несомненно, выглядит она отпадно.

В красном закрытом купальнике, короткой юбочке, едва дотягивающей до нижнего края этого самого купальника, и на высоченных платформах. Вау! Ё-моё! Я знаю, что она будет носить таблички с номерами раундов, но восприниматься она и мной, и Цепом будет явно, как приз.

И если Наташка с Катей, смотрят на всё происходящее «варварство» с опаской, то Вика явно кайфует и получает удовольствие. Здрасьте, киваю я. Надо же и дядя Хаблюк пришёл. Интересно, ставку сделал?

Будто угадав мой вопрос, он тычет себя в грудь, потом, подняв руку, трёт большой и указательный пальцы, кивает в сторону щита со ставками и показывает пальцем на меня. На меня значит, поставил. Я поднимаю большой палец. Молодец.

— А-а-а теперь! — снова орёт Юрик и делает отмашку.

Барабаны рассыпаются новой дробью, дверь распахивается, и в зал входит Цепень в синем борцовском трико. Он идёт, вальяжно переваливаясь и поигрывая мышцами. Знатный бычара. Племенной. Понятно, почему на него девки пачками вешаются. Но ничего, я этого кентавра сегодня уделаю. Гарантирую!

Толпа его тоже приветствует, но значительно более жидко. То есть, симпатии к нему не испытывают, но ставки делают на него, предполагая, что справиться с ним мне не удастся.

— Спо-о-ортсмен в синем купальнике! — кричит Юрик. — Альберт Цепень Черепанов!

Народ ржёт, а рожа Цепа искажается от злобы.

— Я тебя вы**у, — говорит он мне одними губами и проводит ребром перебинтованной ладони по горлу. — Прямо здесь! У всех на глазах!

Он сплёвывает на пол и вступает на ковёр. Подойдя к Юрику отвешивает ему поджопник за купальник и за цепня. Народ неодобрительно воет, а Цеп, сжав кулак, поднимает его над головой и одновременно, бьёт себя второй рукой по бицепсу, демонстрируя всем, что предполагает здесь доминировать.

Ко мне подбегает физрук и суёт в рот капу. Цеп запихивает себе капу сам.

— Рефери сегодняшнего боя, — кричит Юрик, — мастер спорта по боксу, председатель областного общества «Факел» Дмитрий Бело-бо-ро-о-одов! Внимание! Начинаем первый раунд!

Барабаны снова отбивают звонкую и до безумия тревожную дробь и по ковру, проходит Вика, держа в поднятых руках плакат с большой единицей. Впрочем, мало кто смотрит на цифру, все взгляды фокусируются на её длинных и стройных ногах.

Рефери выходит на ковёр и делает нам знак приблизиться. Мы подходим для приветствия, как было обговорено заранее. Нужно легко коснуться кулаками кулаков соперника. Я выставляю кулаки перед собой, но Цеп, вместо того, чтобы ткнуться в них своими кувалдами, толкает меня в грудь.

Чтобы не упасть, я делаю шаг назад и тут же отвешиваю Цепню полновесную пощёчину. Раздаётся шлепок и толпа заходится в восторженном крике. Как слон ревёт пионерский горн, обозначая начало раунда, рефери выставляет между нами руку, а Цеп, наплевав на все правила и договорённости, яростно бросается на меня.

29. Конец истории

Я отскакиваю в сторону, давая Цепу нестись, как бронепоезду Ким Ир Сена. Я легче и манёвренней, а он тяжелее и сильнее. Он в борьбе несколько лет. Матёрый бычара. А я ещё новичок. Но я знаю, чем всё должно закончиться!

Цеп быстро ориентируется и тормозит. Поворачивается и отражает мою импровизированную атаку, которую я начинаю ему вдогонку. Реакция есть, дети будут…

Мы начинаем кружить по ковру, присматриваться. Я двигаюсь, как заправский боксёр, смещаюсь не рывками, а короткими шажками, экономя силы. Они ещё понадобятся. Цепень же просто переминается с ноги на ногу.

Рядом с физруком и Михой стоит тренер по боксу. Он жестами показывает мне, чтоб я не расставлял локти и держал руки повыше. Да понял я, понял, но тут не совсем бокс…

Пока мы просто присматриваемся. На меня играет то, что как равного соперник меня не воспринимает. Прыг-скок, прыг-скок. Прыг-скок, прыг-скок. Но кота за хвост тянуть я не хочу и, улучив момент, сразу прощупываю его джебом. Чуть увожу голову вправо и резко выбрасываю левую вперёд. Но, блин, этот хер успевает просечь, что я готовлюсь к броску и приседает, уходя от удара. Тут же переходя в атаку, он бросается мне в ноги.

Я отскакиваю, и ему приходится быстро подниматься. На мгновенье он оказывается незащищённым, и я реагирую молниеносно, прописывая ему ногой по уху. Получается не сильно, но обидно. Он вскакивает и глаза его становятся чёрными от ярости. Хорошо, мне нравится. Я улыбаюсь, показывая ему капу.

Мы снова топчемся, двигаясь по кругу. Прыг-скок, прыг-скок. Я работаю в низкой стойке, пытаясь контролировать новые проходы в ноги. Сучонок! Ну, давай! Я чуть подёргиваю правым кулаком и немного по-хулигански поигрываю всем телом, словно прицеливаясь, куда лучше всечь.

Выглядит это издевательски, выводя Цепня из равновесия ещё сильнее. Херак правой! Он опять уходит, но тут же получает от меня ногой по бедру. По жопе практически. Публика одобрительно шумит и свистит.

Противник злится и начинает поддавливать. Агрессивно теснит меня, работая руками и готовя мощный удар. Я снова пробиваю правой, он подаётся назад и снова получает по ноге. И снова устремляется ко мне, снова давит. Я опять делаю то же самое и снова весьма сильно пинаю его по тому же самому месту.

Лоу-кики и движение. Вот моя тактика. Всё повторяется несколько раз. Цеп давит, замахивается, но отскакивает от моего удара и получает по бедру. Наверное оно уже синее, как его трико. Так происходит раз за разом и вдруг… бац! Мой правый достигает цели. Кулак туго перемотанный бинтом, втыкается в его рожу. Он отскакивает, не подавая виду, что что-то не так. Но тычок получается хорошим и немного отрезвляет Цепа.

Он начинает держаться осторожнее, а я прибавляю в натиске, и стараюсь сыпать ударами, заставляя его уворачиваться и терять силы. Пока скорее нервирую своей не слишком результативной бомбардировкой, чем причиняю реальный ущерб. И снова по ноге, лоу-кик, по ноге, по ноге. Херак, его аж разворачивает! Хорошо, хорошо, главное не успокаиваться. Всё ещё впере…

Сука! Он бросается вниз, массой пробивая мою оборону, обхватывает за корпус и, прихватив за правую ногу, обрушивает на ковёр, пытаясь подмять под себя. Но я резко переношу тяжесть, пытаясь выкрутиться и выскользнуть, а его несёт по инерции. Он теряет равновесие и оказывается лежащим подо мной на спине.

Народ заходится в крике. А я оказываюсь обхваченным и сдавленным его ручищами. У него возможности для ударов в этом положении немного, да и у меня тоже не так, чтобы прям очень. Я начинаю его обстукивать, пробивая по тыкве.

Но Цеп, сука, тяжёлый и мощный. Поэтому он скручивается, буквально сбрасывая меня с себя и обхватывает ногу. Но я реагирую быстро и, вскочив, выдёргиваю её, прежде, чем его объятия сомкнутся мёртвой хваткой.

Опять начинается прыг-скок, прыг-скок, и бальные танцы. Я херачу Цепа по ноге и трижды очень хорошо втыкаю ему в харю. К этому моменту он не может нанести мне ни одного серьёзного удара.

Я уже отчётливо вижу, что ему не выстоять, что он полный ноль и мне нужно лишь продолжать работать по этой схеме, пока он не выдохнется и не пропустит решающий удар. Я уже мысленно праздную победу и вдруг, потеряв внимание, пропускаю жёсткий удар.

И тут у него будто планка падает. Цеп бросается на меня, как носорог. Я молочу изо всех сил, но он, не замечая удары и невзирая на боль и кровь, прёт вперёд. Он подминает меня под себя, я перевожу его в гарду, но он нависает надо мной, и как озверевший Кинг-Конг, начинает беспощадно перемалывать, посылая удар за ударом.

Башка гудит, как наковальня, я пытаюсь защищаться, но пропускаю плюху за плюхой. Рефери кружит рядом, готовясь остановить бой, когда я поплыву. И я начинаю плыть. В глазах темнеет и, всё ещё пытаясь отбиваться, я вижу перед собой не мудака Цепа, а Тёмного Доктора.

Он качает головой и протягивает мне световой меч. Просто включи его, как бы говорит он, и ты станешь победителем. Один миг и Цепу конец. Давай, неудачник док, используй своё тайное оружие… Зачем драться, когда ты можешь…

— Заткнись! — хриплю я с капой во рту. — Заткнись! Я уделаю его сам!

Я открываю глаза шире и различаю рожу Цепа. Вот он, сука, замахивается своей кувалдой, чтобы размозжить мою голову. Да только хер тебе! Слишком ты медленный, мудень!

Он видит, что мне конец и всё внимание, все силы и всю страсть вкладывает в этот решающий удар. Замахивается по-пижонски картинно, и по-пидорски манерно. Замахивается, чтобы раздавить меня и закрыть вопрос навсегда. Замахивается, чтобы поставить эффектную точку.

Он, привыкший оставаться безнаказанным, считает себя хозяином жизни, и этот бой всего лишь очередное подтверждение истины. Он даже слегка улыбается, понимая, что моё сопротивление сломлено и можно бить безнаказанно.

Да только не все на ковре с этим согласны. Толпа неистовствует. От визга, свиста и крика лопаются перепонки, кровь стучит в висках, а сердце выпрыгивает из груди. Но это ещё не конец! Хер тебе, Цепень! Это не конец!

Левой, вкладывая в удар всю ярость, я наотмашь херачу его по шее, захватываю и придавливаю башку вниз, налево, а сам подаюсь вправо и хватаю за запястье его левую руку вставшую в нужное мне положение. Это меньше секунды, раз, и всё. Затем я одновременно зажимаю и фиксирую его ногами, просовываю свою руку под его рукой, делаю замок и резко рву запястье вверх к своему колену.

Он дико орёт и начинает лупить свободной рукой, той что только что хотел меня добить, по ковру. Я вырываюсь из-под него и вскакиваю на ноги. Он тоже поднимается, собираясь снова броситься на меня. Да только я оказываюсь быстрее. Быстрее молнии.

Да, Цеп, да! Я отчётливо вижу, что сейчас произойдёт, что я сейчас сделаю. У тебя нет шансов. Больше ни единого, даже самого маленького и ничтожного. Это мой план, и я исполняю его безукоризненно и точно.

Он ещё только разгибается, вставая в позицию, а я, не давая опомниться, высоко подпрыгиваю и обрушиваюсь на него, херача кулаком по виску. В полёте! Вкладывая всю массу! Красиво! Охерительно красиво и без шансов устоять. Запомните! Сфотографируйте и сохраните в памяти этот стоп-кадр. Летящий ужас, разящее возмездие, мощнейший удар, застывшие брызги пота и крови.

Наступает мёртвая тишина. Цеп падает, как подкошенный, и трибуны взрываются диким воплем. Рефери бросается к поверженному противнику и начинает считать.

— Один, два, три…

Хрен ли там считать-то. И так всё ясно. Цеп пытается подняться, но падает и уже лежит спокойно, глядя на пальцы над собой.

— … семь, восемь, девять…

Я стою посреди ковра, залитого кровью и ищу глазами своих болельщиц. Вика кричит от восторга, Наташка радостно машет рукой, а Катя тихо мотает головой, и по щекам её текут слёзы… Да уж, зрелище не для слабонервных.

Цеп, наконец, поднимается и стоит, понуро опустив голову. Юрик пытается перекричать толпу, но это не возможно, тем более, что горны и барабаны тоже играют на их стороне.

Рефери жестом подзывает меня, берёт нас с Цепом за руки и под вопли болельщиков поднимает мою руку. Я подхожу к Цепню и, притянув за шею его голову, прикрываю глаза и включаю свой световой меч.

— Завтра утром ты пойдёшь в милицию с повинной, — говорю я, — и расскажешь всё о своём участии в похищении Кати. Расскажешь, всё что знаешь о Парусе, Аркане и других преступниках и преступлениях, в которых участвовал. Ты ничего не утаишь и сдашь всех.

Я отпускаю его и легонько шлёпаю по щеке, а он молча таращится, хлопая глазами. Надеюсь, он понял, что я сказал.

Ко мне подбегают Миха, физрук и боксёр, а потом и все остальные. Все, кто есть в зале. Меня подхватываю на руки и начинают подбрасывать.

— Не забудьте поймать! — кричу я, но меня никто не слышит.

Кто-то, наверное Юрик, врубает Квинов. We Are the Champions. Ну, а что же ещё! Мы чемпионы, мой друг…

Ну, а на следующий день заканчиваются занятия и вечером начинается праздник. Новогодняя дискотека в актовом зале. Я приглашаю Катю, чтобы она немного развеялась и отвлеклась от тревог и волнений последних дней. Правда, уделить ей внимание не особенно получается.

Сегодня, на удивление, в программе почти одни медляки, а меня, как переходящее красное знамя, передают от красотки к красотке. Опомнитесь, девушки, я не Маяковский, как сказал бы американский энтомолог Джон Поллак.

На сцене ёлка, на занавесе огромные бумажные снежинки, а за окном всё ещё валит снег, превращая город в гряду белых холмов. Нарядные девчата, голые плечи, дикие причёски, помада и блеск, восторг и юная жажда, а ещё распахнутые глаза, ожидание новогодних чудес, любовные вибрации и предвкушение грандиозного будущего. Это школьная дискотека, декабрь восемьдесят третьего. Всё, как и в прошлом… Всё, как и в будущем…

— Нет! — машу я головой, отбиваясь от претенденток. — Этот танец я уже обещал.

Как тяжело быть звездой. И чего все хотят славы? Странные, странные люди. Я нахожу Катю. Она уже начинает танцевать с Цеповским друганом из «А» класса.

— Извини, братан, — оттесняю его я. — Этот танец мой. Если недоволен…

— Не-не, всё нормально… — отступает он, и я прижимаю Катьку к себе.

Мы толком ещё и не поговорили после боя.

— Как ты? — спрашивает она. — Голова после вчерашнего не болит?

— Нет, Кать, нормально. Были бы мозги, мог бы и сотряс получить, а так…

— Да ну тебя, — хлопает она меня по плечу.

— Классно выглядишь, — улыбаюсь я.

— Спасибо…

Какое-то время мы танцуем молча. От неё приятно пахнет и… и вообще, Катька… она…

— Ну, ты доволен, — прерывает она мои мысли. — Тем, что отлупил врага?

— Кать, — говорю я. — Он ведь с этим Парусом заодно. Он малолетний преступник, понимаешь, что с нами хотел сделать дядя Витя?

Она только головой качает.

— Завтра можно будет посетить Валентина, — говорю я. — Хочешь со мной? Вот человек, несмотря на опасность, даже не задумался, сел за руль и ударил по газам.

— Пойду, конечно, — кивает она. — Не забудь, обязательно меня возьми.

— Ладно, — обещаю я.

Она наклоняется вперёд и утыкается мне в плечо. И от этого её простого и искреннего движения мне делается легко, приятно и хорошо на сердце. Мы переминаемся с ноги на ногу, обнимая друг друга.

— Спасибо, — шепчет она, не поднимая головы.

Гремит музыка, но я, всё равно слышу, и чуть сильнее прижимаю её к себе. Над нами льётся голос Макаревича, летает серпантин и кто-то выстреливает из хлопушки, осыпая нас мелкими кружками конфетти.

И пусть сегодня дней осталось мало,

И выпал снег, и кровь не горяча.

Я в сотый раз опять начну сначала,

Пока не меркнет свет, пока горит свеча…

Я в сотый раз опять начну сначала,

Пока не меркнет свет, пока горит свеча…

Когда песня кончается, Катьку забирает Миха, а меня хватает Вика. Вау! Держите меня, семеро! Твою мамочку. Секси, крейзи, стайлиш! Сегодня она просто секс-бомба!

— Вика! Вау!

— Что за «вау» опять?

— Это высшая форма восторга. Значит, что ты просто огонь и у меня от тебя крышу срывает, — поясняю я.

— Ну, тогда ладно, — великодушно усмехается она.

В сумасшедшем золотом мини, держащемся чуть ли не на сосках, с сумасшедшими перьями вместо волос, блестящими губами и глазами, она похожа на эстрадную диву.

— Пошли танцевать уже, я тебя жду-жду, а ты за чужими юбками весь вечер бегаешь. Ты знаешь, что Луткова так за тебя перенервничала вчера, что слегла сегодня?

— Нет, — качаю я головой. — Ну, нафиг. Не может быть такого!

— Ладно, шучу, она простудилась просто. Хотя, вчера она так орала, что голос посадила. За тебя болела, между прочим. А сегодня рыдала в трубку, что родичи не отпускают на дискотеку. Прикинь, какой облом. Она тоже подготовила крутое платье, чтоб тебя завоевать, а тут температура. Но ты ведь только мой. Да?

«Да» она произносит так, будто это не она, а её родитель. Я ржу.

— Конечно, любовь моя, — смеюсь я.

— То-то! — благосклонно кивает она. — Ты видишь, я даже без каблуков сегодня. Всё для тебя, милый.

От неё пахнет «Опиумом», и этот аромат меня отравляет и немного сводит с ума. Мы танцуем под сладкий голос Иглесиаса и Вика тесно прижимается ко мне. И не просто прижимается, она шевелится, производит едва заметные движения, которые заставляют меня невольно реагировать, и она чувствует эту реакцию, и воспринимает, как неоспоримое и по-юношески твёрдое и несгибаемое доказательство своей неотразимой магии.

Я наклоняюсь и целую её в шею и чуть касаюсь языком. Она вздрагивает, содрогается, откидывает голову и смеётся одновременно страстно, победно и призывно… Что ж ты со мной делаешь.

Музыка заканчивается, а мы не замечаем, увлечённые «танцем» и наметившимся взаимопониманием по ключевым вопросам межполового общения. Случайно я замечаю, что на нас все смотрят и останавливаюсь.

— У меня есть квартира, — горячо шепчет мне на ухо Вика, не замечая ничего вокруг. — Подруга с родителями на все каникулы уехала в Ленинград, а я взяла у неё ключи. Пойдём? Прямо сейчас. Хочешь?

Хочу ли я? Ты, должно быть, шутишь, детка. Ну кто же не хочет!

— Конечно, да, — киваю я. — Стой здесь. Я отойду на одну минутку.

Я хочу предупредить Катю, что ухожу и, заодно, попросить Миху проводить её до дома. Эта идея мне не очень нравится. Не знаю, почему, но не нравится. Миха тот ещё ходок. Я ведь сам хотел её проводить.

Бегаю по залу, но Катьку найти не могу. Блин, может, в туалет пошла…

— Миха, ты Катюху не видел? — хватаю я своего дружка за локоть.

— Видел. Она домой пошла.

— Да ну, с чего бы? Ты гонишь, Миш…

В груди кто-то проводит гвоздём по стеклу. Блин!

— Нет, она стояла, смотрела вместе со мной, как ты Вику мацаешь, а потом домой пошла.

Твою мать! Блин… как-то хреново получилось… Я же её пригласил, а сам…

— Во всяком случае, — продолжает Миха, — сказала, что домой. Я хотел проводить, но она отказалась, типа времени мало ещё. Да ладно, чё ты, дойдёт, вон от снега светло. Слушай, Вика сегодня тебе даст, мне кажется, если ты, конечно, найдёшь где. Ко мне не просись.

Миха ржёт.

— Давай, чемпион, не теряйся! — хлопает он меня по плечу.

— Ну, ты где есть-то? — подходит сердитая Вика. — Если другие планы…

— Что ты, какие планы! Пошли, милая, пошли скорей.

Вика проходит в комнату и по-хозяйски включает магнитофон. Начинают петь «Арабески». Обстановка здесь дорогая, мебель импортная, диван с велюровой обивкой и телек явно цветной. В углу наряженная ёлка. На журнальном столике стоит бутылка вина и два бокала, три свечи в подсвечниках, открытая коробка конфет, мандарины… Ну, надо же, подготовилась. Она чиркает спичкой и зажигает свечи.

— Открой бутылку и выключи свет, чемпион.

Класс… Пахнет хвоей и мандаринами… Начало захватывающее и многообещающее… Только что-то не так, что-то не сидит, что-то раздражает и будто, немного царапает. Наверное, то, что мы в чужой квартире, как воры, а это не особо приятно. Наверное, поэтому, я и чувствую себя немного не в своей тарелке. Хотя, с другой стороны, когда меня такое смущало…

— А тебя это возбуждает? — усмехаюсь я и беру штопор.

— Что?

— То, что я чемпион.

— Возможно, — пожимает плечами Вика.

— А если бы вчера выиграл Цеп? Здесь сегодня был бы он?

Вика хмурится:

— Я не поняла, ты недоволен, что здесь не он сегодня?

— Нет, что ты, — мотаю я головой и разливаю вино по бокалам. — Я очень доволен. Я счастлив. Нет, правда. Знала бы ты, сколько лет я о тебе мечтал.

Протягиваю ей бокал.

— И сколько? — чуть щурится она, отпивая вино. — Свет выключи.

Я подхожу к выключателю и вырубаю свет. Комната погружается в сумрак, и три свечи, как магический афродизиак заставляют кровь бежать скорее.

— А гирлянду на ёлочке можно включить, не знаешь? — спрашиваю я.

— Так сколько лет ты обо мне мечтал?

Вообще-то прямо с первого класса. А это целых полвека. Пятьдесят лет. Обалдеть! Вот уж действительно, долог путь к успеху. Я качаю головой и улыбаюсь.

— С первого класса, Вик. Как только тебя увидел, сразу влюбился. Помню тебя с самого первого сентября. Ты тогда в колокольчик звонила.

— Точно, — удивлённо произносит она и её голос слегка прерывается. — Подойди ко мне…

Я подхожу. Провожу кончиками пальцев по шее, по ключицам, по плечу. Веду пальцы вдоль руки. Она вздрагивает от моих прикосновений и легко передёргивает плечами. Неужели волнуется?

— Волнуешься? — спрашиваю я.

Она облизывает губы и молча кивает.

— Я… — говорит она и замолкает. — Я решила… В общем, хочу, чтобы ты был моим… ну, первым мужчиной…

Ого! Кто бы мог подумать! Неожиданно…

— Что? — тихо спрашивает она улавливая удивление в моём взгляде.

— А ты… Ты меня любишь, Вика?

Она снова передёргивает плечами, но на этот раз немного нетерпеливо и раздражённо.

— Ты хочешь устроить вечер вопросов и ответов? — спрашивает она.

— Нет, конечно, — качаю я головой. — Просто… Иди ко мне, милая…

Я привлекаю её к себе и обнимаю. Она немного дрожит и, кажется, действительно волнуется. Я кладу руку ей на шею. Хорошая, податливая, красивая, с тонким запахом с взволнованным дыханием… Настоящий подарок судьбы. Я прижимаю её и вдруг ясно и чётко понимаю, почему чувствую себя неуютно, и что это за кошки или мышки, скребущие на сердце…

— Знаешь, Вика, — тихо говорю я. — Ты мне очень нравишься. Правда. Ты и сама это знаешь, да и чувствуешь. Вот и прямо сейчас, чувствуешь?

Она кивает. Как не чувствовать-то? Я конкретно так упираюсь в неё тем, чего она хочет и боится.

— Но мы ничего с тобой не будем делать. Можем обняться, посидеть, поболтать, хлопнуть вина…

— Почему? — спрашивает она. — Я не понимаю…

— Потому что такая девушка, как ты…

— Какая такая? — чуть грубовато перебивает она.

— Такая красивая, такая привлекательная, желаемая и обожаемая многими. Вот какая. А такая девушка не должна трахаться без любви, только потому, что она решила, будто уже пришло время. Это никогда не поздно.

— Трахаться? — переспрашивает она, выбираясь из моих объятий.

— Ну, заниматься любовью, понимаешь? Любовью без любви.

Она пристально на меня смотрит.

— Ты сейчас серьёзно?

— Ага, — киваю я.

— Опять словечко стрёмное, — прикусывает она губу.

— Ага, — снова, киваю я. — С Новым Годом, Вик. Счастья тебе и любви. И, умоляю тебя, Цепа близко к себе не подпускай. Иначе всё закончится тем, что он заделает тебе бебика, а сам будет бегать за другими девками. Я серьёзно. Я знаю.

— Бебика? — поднимает она одну бровь.

— Ну, ляльку, — пожимаю я плечами. — Ты же поняла.

— Откуда ты такой взялся, Чебурашка?

— Из будущего, Вик, из будущего…

Я выхожу из квартиры, а она остаётся. Ухожу я не потому, что у неё ещё никогда никого не было, а потому, что действительно понимаю причину своего беспокойства. Это Катя. Я вдруг очень хочу её увидеть. Прямо сейчас. Ничего не говорить, а просто… Ну, в общем…

Я иду по вечернему городу, утопающему в снегу. Шагаю по новогодней сказке. Снег валит и валит, кружится в лучах фонарей, падает на лицо, тает и превращается в маленькие капельки воды.

Я захожу в Катькин двор и двигаю к её подъезду. Перед тем, как войти останавливаюсь и прислушиваюсь. До меня доносится лёгкий скрип. Кто-то качается на качелях. Я иду на звук, обхожу большой сугроб и вижу девушку на широкой лавке качелей. Она медленно и равномерно приближается и отдаляется. Приближается и отдаляется.

— Привет, — говорю я, подходя ближе. — Можно с тобой покачаться?

— Садись, — великодушно разрешает Катька, и я вижу, как на её лице расплывается счастливая улыбка.

Утром меня будит телефонный звонок.

— Артём, привет, это Летунов.

Голос физрука я узнаю сразу.

— Здрасьте, Глеб Алексеевич.

— Ты спишь ещё что ли?

— Нет, — вру я, но голос у меня сонный.

— Давай, быстро умывайся и беги в школу, в спортзал. Разговор есть. Десять минут тебе, понял?

— Понял, — вздыхаю я. — Нет даже на каникулах покоя.

— Отставить разговорчики. Бегом!

Я умываюсь, быстро одеваюсь и лечу в школу. В каморке физрука меня дожидается Дмитрий Белобородов, начальник областного «Факела». Он был рефери и, собственно, судьёй моего боя с Цепом.

— Здравствуйте, — киваю я.

— Вот, Артём. Дмитрий Сергеевич хочет с тобой поговорить.

— Да, — кивает тот. — Но разговор у меня не слишком долгий. Простой и короткий. Ты знаешь, что такое «Факел»?

— Ну-у… — тяну я, припоминая, что о них знаю. — Военно-патриотический клуб, вроде.

— Вообще-то Всесоюзное Молодёжное Патриотическое Объединение. Я хочу, чтобы ты вступил к нам. Там много интересных людей. Боевые офицеры, ребята, опять же из школ и вузов, твои сверстники. У нас интересно и, главное, мы не просто так боевыми искусствами занимаемся, мы реальные вещи делаем для своей страны. Такие, что больше никто не может.

— У вас там спецназ что ли? — хмурюсь я. — Но я не планирую армии будущее посвящать.

— Неважно, у нас дело для всех найдётся. Если коротко, мы меняем будущее своей Родины.

Я усмехаюсь.

— Серьёзно? Тогда, возможно, стоит подумать. Но мне учиться-то осталось всего ничего, а потом я хочу в Москву ехать поступать.

— Ничего, в Москве у нас тоже есть отделение, да ещё и самое большое. Руководят всем, между прочим, наши земляки, Скачков и Брагин. А Брагин так вообще в твоей школе учился, вон Глеб Алексеевич его тренировал.

— Ну, это не совсем так… — качает головой физрук. — Тренировал Скачков, вообще-то. Он из «Динамо» к нам пришёл.

— Неважно. Помнишь ты Брагина?

— Ну, так… — пожимаю я плечами. — Он ведь года на три или четыре старше. Особо и не помню.

— Ничего, познакомишься. Приходи. Просто так, без обязательств. Посмотришь, что мы делаем, а там решишь.

— Ну, ладно, — соглашаюсь я. — Приду как-нибудь…

Я возвращаюсь домой, звоню Кате и еду с ней к дяде Вале. К нему пока нельзя, но передачку у нас забирает. Мандарины, конечно же. А ещё записку от Катьки и открытку от меня.

— Поправляется, — говорит его лечащий врач. — Всё хорошо будет, подождать только надо немного…

После больницы я ловлю машину и мы едем на другой конец города. По мосту, через реку, за барахолку, в самую тьму-таракань. Выходим задолго до места назначения и идём пешком мимо покосившихся избушек.

— Куда ты меня завёз? — удивляется Катя. — Что здесь такое?

— Скоро узнаем, — усмехаюсь я. — Я ведь и сам не знаю.

— Как это? Ты что… Уж не хочешь ли ты сказать…

— Хочу, — киваю я. — Именно это я и хочу тебе сказать.

Из труб валит чёрный угольный дым, мальчишки катаются с горок на больших полиэтиленовых мешках, набитых снегом. Машин нет. Мы доходим до небольшого магазина и, свернув за последним домом на улице, подходим к калитке. Забор высокий, глухой. Я останавливаюсь и озираюсь по сторонам. Никого нет, и нас никто не видит. Достаю из кармана ключ и, размотав тряпицу, закрывающую висячий замок, открываю его. Он поддаётся сразу, и мы проходим во двор. Здесь всё в снегу, никто не чистит. Посреди двора стоит ветхая, вросшая в землю и покосившаяся избушка.

Я иду вперёд, а Катя следует за мной. Мы пробиваемся к крыльцу, и я ногами расчищаю снег, чтобы было возможно открыть дверь. На ней висит такой же замок, как и на калитке и тоже открывается тем же ключом.

Внутри холодно. Рядом с раскуроченной печкой стоит косая кровать и шкаф. Есть ещё стол. Стены чёрные, потолок провисший, электричества нет.

— Кать, поглядывай в окно, ладно?

— Ага, — соглашается она. — Ты нашёл карту?

— Записку, — говорю я. — И ключ.

Я отодвигаю кровать, отбрасываю лежащие под ней почерневшие от времени коврики и нахожу люк в полу. Дёргаю за металлическое кольцо и открываю.

— Что там? — взволнованно спрашивает Катя.

— Пока не знаю. Ветошь какая-то…

Я наклоняюсь и выгребаю целый ворох ветхого тряпья.

— Есть что?

— Кажись… есть…

Я опускаю руку и нащупываю отверстия для пальцев.

— Ещё одна крышка, — говорю я. — Тяжёлая гадина, железная.

Кое-как подняв толстый железный лист, я достаю из кармана плоский фонарик, сдвигаю на боку ползунок выключателя и направляю луч вниз.

— Иди, глянь…

Катя подходит. Внизу стоят два старых коричневых чемодана с железными уголками.

— Ну что, проверим, что там внутри?

— Ага, — затаив дыхание кивает Катька.

Мне приходится лечь на пол, чтобы дотянуться до ручки чемодана. Я достаю один из них и кладу на кровать.

— Ну, не тяни, — подталкивает меня локтем моя подруга.

— Ладно, — киваю я и протягиваю руки. — Давай посмотрим, что за клад, оставил нам капитан Флинт. Пять, четыре, три,

— Открывай, — смеётся Катя, и я открываю.

Ого…

— Что это? — не понимает она.

— Это? — хмыкаю я. — Это баксы, Кать.

— Какие баксы?

— Американские. Охренеть, Кать.

Деньги уложены аккуратными пачками в полиэтиленовые пакеты. Я вынимаю один пакет.

— А это дойчмарки. И фунтики ещё. Валюта, Кать…

— И что с ней можно делать?

— Пока ничего, — отвечаю я и достаю второй чемодан.

Он забит казначейскими билетами государственного банка СССР.

— По-моему, неплохой улов, а?

Мы стоим и смотрим на сокровища разложенные перед нами.

— Что ты думаешь? — шёпотом спрашивает Катя.

— Что я думаю?

Я поворачиваюсь к ней, а она — ко мне.

— Ты хочешь знать, что я думаю?

Она кивает.

— Я думаю, — задумчиво произношу я, — что ты очень красивая, Катя.

— Что-что? — поднимает она брови.

— А ещё я думаю, что очень, прямо очень-очень, ты слышишь? Очень-очень-очень хочу тебя поцеловать.

Она не успевает больше ничего сказать, потому что я притягиваю её к себе и мы целуемся. Долго и нежно. И ещё немножечко страстно. Мне, конечно, есть о чём подумать. Например, о том, как я буду выкручиваться в ментовке, объясняя, почему вешал им на уши лапшу с иконой и ничего не сказал о машине.

Ещё я могу подумать, как заполучить моего Чебурашку обратно. Или, например, о том, что, пожалуй, стоит записаться в этот «Факел», раз уж они уже сейчас меняют будущее.

Своё будущее я уже изменил, и это не вызывает у меня никаких сомнений. Моей истории больше нет. Она закончилась. Сейчас передо мной лежит совершенно чистый лист и меня ждёт новая жизнь, непохожая на ту, что я уже прожил.

Так что теперь мне стоит подумать о будущем, о своём и о будущем моей страны. А вот эти бабки в сочетании с рубиновым джедайским мечом в моей голове — очень неплохое подспорье для конструирования этого самого будущего.

Словом, мне есть, о чём подумать, есть над чем поломать голову и попробовать набросать какой-нибудь маломальски толковый план. Но всё это может подождать. Ничего срочного среди этих возможных тем для размышлений нет. Да и не хочется мне сейчас думать обо всех этих делах и сокровищах.

Сейчас мне хочется думать только об одном сокровище, том, что я держу в своих руках. Я неохотно отрываюсь от Катьки и улыбаюсь.

— У меня до вечера никого дома не будет, — говорю я. — Поехали ко мне?

— Поехали, — кивает она. — Я, как раз, хотела спросить об этом…

* * *

p. s. Вот такая, друзья получилась история. Спасибо, что прошли её с героями до конца. Спасибо за поддержку, за ваши мысли, комментарии и добые, тёплые слова. Без них точно ничего бы не вышло! Мне немного грустно расставаться с героями, но мы с вами знаем, что каждая законченная книга означает начало новой. Не забудьте на меня подписаться и тогда вы обязательно получите уведомление о выходе новой книжки.

Всем здоровья и счастья!

До новых встреч!

Content

Дмитрий Ромов
Чебурашка

1. Встреча выпускников

2. Фальшивый доцент

3. Кроссы

4. Меч джедая

5. Космический круговорот

6. Дорогая моя столица

7. Тише, мыши, кот на крыше

8. Подарок

9. Дело пахнет керосином

10. Великий торговец

11. Что ты вьешься, черный ворон?

12. Я снова доктор

13. Так судьба стучится в двери

14. Темный Доктор

15. Милый мальчик Алик Черепанов

16. Катя, я тебя…

17. Вызов

18. Молодые волки

19. Дуня, люблю твои блины…

20. Вразуми, Матушка…

21. Приключения желтого «запорожца»

22. Поедем, красотка, кататься

23. Чебурашка против всех

24. Быстро лето пролетело…

25. Герой нашего времени

26. Моя жизнь среди пиратов

27. Конармейская тачанка, все четыре колеса

28. Барабанная дробь

29. Конец истории