Салли Колин-Джеймс

Одна сверкающая нить

Любовь моя, через сколько жизней встретились наши сердца?

Сколько еще впереди?

Но все равно мало.

Sally Colin-James

One Illumined Thread

Copyright © Sally Colin-James 2023

Published by arrangement with Bold Type Agency Pty Ltd, Australia

© Соломахина В., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

О книге

Хотя роман «Одна сверкающая нить» – художественное произведение, я написала его под впечатлением реальной биографии жены художника, жившего в эпоху Возрождения, и двух женщин на его известной картине. В этом выдуманном повествовании описываются исторические и библейские сюжеты. Однако художественная вольность в изображении персонажей и выборе времени для изобретений и событий – это приглашение присоединиться ко мне в продолжающемся – и, на мой взгляд, бесценном – исследовании того, что мы думаем, что знаем о себе, друг о друге и нашей жизни.

Арамейский считается языком, на котором говорили в период событий в Эйн-Кереме. Что касается названий и мест, обратитесь к глоссарию и примечаниям к переводу в конце книги.

Часть 1

ЕСЛИ БЫ НЕ ТЕНЬ, ПОНЯТЬ ФОРМУ ТЕЛ В МЕЛЬЧАЙШИХ ПОДРОБНОСТЯХ БЫЛО БЫ НЕВОЗМОЖНО.

Леонардо да Винчи

Глава 1. Аделаида, осень 2018 года

Девушка в зеркале смотрит на меня не моргая. Моргать больно.

По щекам отражения струятся слезы, и я сжимаюсь от желания разделить его боль. Ты же должна была знать. Почему ты не предусмотрела подобного?

Хоть она моя точная копия, это не я, – пытаюсь убедить себя.

Я тяну руку к девушке в зеркале, касаюсь кончиком пальца лилового пятна под глазом. Прохладное стекло не дает ощутить жар плоти. Глаз почти не закрывается – такая нежная там кожа. Черный канал слезной борозды будет заживать дольше всего. Кожа здесь хрупкая, в сосудах. Как папиросная бумага – того и гляди лопнет.

Пространство между нами закрывают тени ванной комнаты. Я отдергиваю руку и нащупываю выключатель голой лампочки.

Fiat lux. Да будет свет.

Зеркало словно рама обрамляет лицо девушки. Подкрашивая кисточкой веки, я рассматриваю ее, словно произведение искусства. Внимательно, меняя ракурс. Удерживая ту невидимую натянутую нить между смотрящим и видимым, пока подбираю нужные слова. Чтобы понять.

«Искусство живет в неволе и погибает на свободе», – писал Леонардо.

Девушка в зеркале – произведение искусства. В отличие от меня ей никогда не обрести свободу.

Убираю кисти. Закручиваю волосы наверх и закрепляю разными заколками.

Закрываю глаза и распыляю лак для волос.

Снова нащупываю выключатель.

Fiant tenebrae. Да будет тьма.

Когда я открываю глаза, той девушки больше нет. Есть я.

Выхожу на улицу, и фонари гаснут. На платанах суетятся птицы, медленно кружат золотистые листья. В этом году осень теплая, и деревья припозднились с красками. В воздухе листья кажутся невесомыми, но в руке ощущаются плотными и крупными – больше ладони. Я подбираю двадцать ярких, как солнце, листьев и прячу их в сумку, потом в два раза больше малиновых, помельче, от сумаха, заполонившего один из заросших садов перед выстроившимися в ряд невысокими домиками. Столько же блестящих фиолетовых листьев от соседней декоративной сливы. Это материал, из которого я создам произведения искусства – юбки для дерева, чтобы закрыть место, где ствол встречается с землей.

Осенние кольца из желтых, красных и фиолетовых листьев предназначены для великана-эвкалипта в парке Варнпанга в Северной Аделаиде. Занятие меня успокаивает, укрепляет нервы, и я жду его с нетерпением.

Я вешаю сумку на плечо и достаю большой конверт формата А4. Прохожу короткий переулок и сворачиваю направо. В конце улицы почтовый ящик. Ладонь потеет, и свежие чернила адреса отпечатываются на коже. Можно было послать заявку по электронной почте, но отправка обычной дает мне время смириться с результатом.

Я подталкиваю толстый конверт к щели почтового ящика, пытаясь протолкнуть его внутрь. Металлический зажим, скрепляющий бумаги, цепляется и ломается. Кожу покалывает, капельки пота нарушают тщательную завесу макияжа. Я выдергиваю конверт и обмахиваю лицо. Рядом с галереей есть большой почтовый ящик. Когда я ухожу, накатывает волна стыда, и я слышу девушку в зеркале.

«Ты даже треклятое письмо отправить не можешь».

* * *

У служебного входа в Художественную галерею Аделаиды грудь пронзает тревожная боль. Сегодня пятьдесят пятый день, как я здесь работаю, но каждый раз иду как впервые. Я поднимаюсь по ступенькам.

Пять вещей я вижу…

Радушные суетливые воробьи, лилли-пилли – вечнозеленая вишня, нити испещренной росой паутины между ярко-зелеными листьями, пушистый шарик одуванчика, истертый коврик у двери.

Четыре чувствую…

Ключ в одной руке, конверт – в другой, ремешок сумки давит на плечо, открытая застежка-липучка натирает бедро.

Выпрямившись, я касаюсь ключом панели.

Три слышу…

Гул машин с Северной террасы, шлепанье кроссовок утренних бегунов по тротуару, небрежный щелчок, когда открывается замок.

Два запаха ловит нос…

В художественной галерее запах преднамеренно нейтральный. Если отели и бутики стремятся к фирменным ароматам, музеи и галереи предпочитают, чтобы запахи не мешали любоваться произведениями искусства. Иногда меня беспокоит, что они этого добиваются. Раньше я мало знала о тяге к запахам, о связи запахов, эмоций и памяти. Например, по запаху можно найти утерянное. Когда-то я тщательно стирала футболки и шорты, школьные штаны, простыни, засаленные наволочки, полотенца, носки и шапочки, воротя нос от запаха пота, жира, травы, земли и ободранных коленок, вымывая его, словно желая никогда больше не находить все это.

Первая врач-психиатр предложила вспомнить о приятных ароматах. Не осталось ли у меня каких-либо старинных книг от дедушки и бабушки? Не помню ли я цветы из детства, которые можно посадить, сорвать, поставить в вазу?

«Запах прежней жизни», – сказала она, нарушая правило, которое установила для меня: придерживаться конкретных вещей, а не расплывчатых понятий. Под «прежней» она имела в виду жизнь до того стука в дверь. Стук руки с ногтями, блестевшими изумрудно-зеленым лаком, заставил меня задуматься, подходит ли этот цвет полицейскому, посланному сообщить новости, которые не дай бог услышать ни одной матери.

Я прохожу по коридору, автоматически включая лампы над головой. Открыв кабинет, вдыхаю аромат кедра и воска. Кедром пахнет от японского табурета для ванны, который я выписала из Киото, а древесной смолой и медом – от свечей из Тасмании.

И одно ощущаю на вкус…

Воспоминание. Дикий мед. Блестящий и капающий с упавшего треснувшего дерева. В Квинсленде мы гуляли по тропическому лесу. Сыну тогда было четыре годика, он мчался вперед на разведку; помню ручонки, испачканные медом, – он тянул их прямо в рот. Восторг, когда он предложил мне облизать его пальчики. Безмолвное восхищение, когда мы наблюдали, как крошечные дикие пчелы восстанавливают поврежденный улей. Вкус нектара и карамели на языке.

Я кладу разорванный конверт на стол и беру распечатку – это фотография вышивки, датируемой семнадцатым веком, с которой предстоит работать, – она потребует моего реставраторского мастерства. Вышивке почти четыреста лет, нашли ее в трухлявой водосточной трубе сарая уже не существующего поместья, и, несмотря на состояние ткани, я увидела редкую и замечательную красоту. Наша начальница, Трис, внимательно выслушала мою оценку и упорно боролась за то, чтобы приобрести вышивку для галереи. В тот день, когда мы ее получили, Трис оставила меня наедине с изделием.

Дала мне время и место его распаковать, осмотреть и посмаковать. Насладиться странной близостью и благоговением, которое реставратор испытывает, рассматривая историческую реликвию.

Я представляю себе вышивальщицу семнадцатого века, сидящую на обитом тканью стуле, в туго затянутом под лифом корсете. Вышивка натянута в пяльцах на козлах. Взлетающие рукава сорочки, кружевные воланы, мастерица ловко изгибает руку, вышивая фон серебряной канителью елизаветинским швом. Вверху моток нити, золотистое сияющее солнце. Нитки, которые при свечном освещении переливаются и блестят.

В центре вышивки части двух фигурок в тонких ажурных одеяниях порваны, некоторые фрагменты утрачены. Но даже в таком состоянии картина производит невероятное впечатление. Ощущение, что каждая пуговица, бусинка или цветок с шелковым отливом, над которыми я когда-то работала, подготовили меня к произведению, внесенному в каталог как «Обнимающиеся фигуры». У меня не было сомнений, что это «Посещение». Нежная встреча родственниц, Елизаветы и Марии, Святой и Богородицы. Обе беременны.

Я возвращаю распечатку на письменный стол и снова смотрю на конверт. Могла бы напечатать письмо и отправить прямо сейчас.

Но это не по мне. Мои повседневные дела образуют целую конструкцию, где есть тропа, которая всегда выведет в нужное русло.

Я оставляю конверт и спускаюсь по лестнице в выставочный зал, к древней деревянной статуе, которая одновременно меня чарует и преследует.

В тихом зале лежит вытесанное из древесины распростертое тело. Трупное окоченение кулаков, вздутый живот. Изо рта вываливается распухший язык. Три падальщика приступили к лакомству. Одна ворона сидит на груди, выставив вперед клюв, чтобы снять с языка жирного червя. У ног маячит стервятник с куском мяса в клюве. Еще одна ворона смотрит на меня, словно чувствуя мое волнение. Предвидя мое отвращение, ужас от такой Смерти.

«Смерть, третья из четырех встреч принца Сиддхартхи».

Неслышно ступая, затаив дыхание, я обхожу статую. Подмышки потеют. Хочу видеть эту смерть. Чтобы схватить и остановить опустошение разрушительным прозрением. Ха! Смерть! Я тебя поймала, больше ты меня не перехитришь. Принцу для откровения хватило одного взгляда. В отличие от меня, он постиг зрелище целиком. Но я не чувствую облегчения.

Передо мной просто шедевр. Артефакт. Вытесанный, раскрашенный, отшлифованный буддийскими монахами. Сияющий преданностью. Целостный. Не разорванный на куски, как мой сын.

Из коридора доносятся тяжелые шаги. Миниатюрная Трис не вяжется с гладиаторской поступью. Я вытираю лицо рукавом. Проветриваю мокрую блузку под мышками. Я ношу темно-синие блузки. Каждый день. Чудесная маскировка.

Присаживаюсь на корточки возле деревянного стервятника у ног статуи, будто изучаю новое граффити под его хвостовыми перьями. Кто-то из старшеклассников, пришедших на экскурсию, подрисовал птице элегантный белый анус. Я изучала работу с деревом, и, поскольку реставратор скульптуры в отпуске, придется мне решать, как удалить «художество», не повредив многовековую резьбу. Граффити неплохое. Расширенный задний проход, как его нарисовал бы сам Леонардо. Как цветок из пяти лепестков.

– Агент Сирани говорит, что они пришлют нам «Голову», – сообщает Трис.

Я встаю, и перед глазами мелькают мушки.

Голова Иоанна Крестителя на блюде. Не отсеченная по приказу Ирода после соблазнения Саломеей, а «Этюд головы» (Иоанна Крестителя III), вырезанный художницей Катериной Сирани. Кусок липы, искромсанный, обтесанный, проколотый и тщательно окрашенный, чтобы заставить смотрящего задуматься о силе. О жестокости. О том, почему мы от нее отворачиваемся. Я пыталась заполучить эту работу, с тех пор как пришла в галерею.

Трис подходит ближе, и мне хочется вытянуть вперед руку, чтобы ее остановить.

– Вы чертовски хорошо справились.

Она касается моей руки, и мои пальцы сжимаются в трупном окоченении. Пыл ее доброты пронзает меня словно забитый в дерево гвоздь.

Она видит, что я чувствую себя неловко, и никак не реагирует. Трис слишком уверена в себе. Редкий случай.

Я борюсь с желанием извиниться. Вспоминаю неоднократные инструкции от третьего психиатра. «Про извинения забудьте. Придется выучить новые ассоциации для прикосновений».

При появившемся желании сбить с его небритого лица огромные очки я покраснела от стыда. Без извинений я себя не представляла. С них в моей жизни начиналось так много предложений.

– Когда ее пришлют? – спрашиваю я, зная, что Трис привыкла к моей профессиональной дипломатии и сдержанному восприятию новостей, хороших или плохих.

– Выставка заканчивается через четыре недели.

Трис заметно беспокоится. Если нет проблем с доставкой или таможней, времени достаточно, чтобы скульптура адаптировалась к новым условиям.

Я вижу, Трис забавляет, что я не волнуюсь.

«Голову» представят на выставке, посвященной проявлениям власти. Маслянистая бледность лица, похожие на настоящие фарфоровые зубы в разинутом рту, блестящие ониксовые глаза. В копну черных волос жестоко вбиты гвозди. Все это производит ужасное впечатление. Среди целой армии поразительных, вырезанных из дерева в натуральную величину моряков, бродяг и маргиналов невольно останавливаешься, оглядываясь в изумлении, и сглатываешь ком, поражаясь чувству собственного достоинства каждого персонажа.

Но не по этой причине я нахожу утешение в работах Сирани. И не поэтому хочу «Голову».

– Как назовем выставку? Есть какие-нибудь мысли? – спрашивает Трис. Ей мое мнение не нужно, но мне льстит, что она спрашивает.

– Одни клише и эвфемизмы, – говорю я, выдавливая улыбку.

Трис смотрит мне в глаза, потом ее взгляд скользит по синяку, скрытому косметикой. Я вздрагиваю и пячусь, спотыкаясь о деревянного стервятника. Глухой стук – и птица падает навзничь, задрав негнущиеся ноги.

– Я доложу, – говорю я, огорченная тем, что придется писать отчет об ущербе, причиненном моей неуклюжестью.

Я наклоняюсь, ощупываю птицу. Кажется, цела, но я не могу сосредоточиться. Если бы он видел, что случилось, сейчас бы посыпались оскорбления. Когда он произносил их, изо рта вылетала слюна. Но я не могу раскисать. Пожалуйста, нет, не здесь. Я закусываю щеку, возвращая стервятника на место.

Рядом со мной Трис пытается загладить неприятность. В руке у нее телефон, большие пальцы летают над экраном, затем она запихивает устройство обратно в боковой карман свободного зеленого, как оперенье попугая, платья, расшитого оранжевой банксией и желтой мимозой. Когда-то и я могла бы надеть такое.

– После работы приходите на вечеринку для сотрудников. Отпразднуем! – говорит она, словно раствором, замазывая разговором трещину в тишине. – Расписание выставок пришлю вам по электронной почте.

Я, притворяясь рассеянной, продолжаю возиться с деревянным стервятником.

Когда она уходит, пытаюсь вспомнить, а попрощалась ли я. А она? Так много незаконченных и мимолетных моментов, скрепленных, сшитых, сметанных на живую нитку, в обрывочном воспоминании.

Я подавляю желание окликнуть ее и поблагодарить. Не за новости о главном герое выставки, а за то, что она не такая, как все.

За то, что никогда не спрашивает обо мне больше, чем я готова сообщить. За то, что проявляет интерес, но никогда не сует нос в мои дела. За то, что ей от меня ничего не нужно.

– Что там с новенькой? – слышу, как один куратор спрашивает у Трис.

Я задерживаю дыхание. Не потому, что он спросил, я жду, что она ответит.

– Шуруй отсюда, Майк. Не каждая женщина жаждет тебе отсосать в архиве.

Ответ меня ошарашил. Во-первых, я всегда слышу от нее только ясную и вежливую речь. Во-вторых, так вот чем занимается персонал в архиве. И, в-третьих, ни намека на то, «что там с новенькой» происходит на самом деле и что Трис вообще обо мне думает. Все это мучило меня несколько дней. Какое же у нее сложилось мнение, что она заранее решила меня оградить от «запросов в архив»? Неужели сама там побывала?

Один за другим прибывают сотрудники галереи, а я все еще стою на коленях у ног Смерти, рядом со стервятником. Встаю, отряхиваю воображаемую пыль с брюк, выхожу из выставочного зала и иду через двор в реставрационную мастерскую. Наконец-то установили новый микроскоп, и я могу рассмотреть вышивку детально. Взгляд через объектив не только показывает каждый стежок, но и раскрывает загадочные истории о том, как и почему он был сделан. Для реставратора главное правило – не латать, а понять, что задумал автор. Я изучаю каждый дюйм и делаю пометки о каждом стежке и его состоянии. Когда я заканчиваю работу, небо за окном темнеет. Моя голова между тем тяжелеет, и пустой желудок дает о себе знать.

Я возвращаюсь к себе в кабинет и слышу голоса в комнате для персонала, выплескивающиеся в коридор. Беру слишком полный бокал красного вина, который суют в руку. Когда кто-то предлагает выпить, я представляю камеру пыток, темницу. Мрачную, удушливую комнату, где меня будут допрашивать, а спастись можно только через люк в потолке. Почему ты уехала из Мельбурна и бросила работу в Национальной галерее королевы Виктории? Что за блажь! Зачем приехала в Аделаиду? Замужем? Дети есть? Последний вопрос всегда первым задает женщина.

– Мужа нет. Детей нет, – отвечаю я, а задавшая вопрос безмолвно оценивает, причисляя меня к категории нежизнеспособных женщин.

Но даже это предпочтительнее правды. И поневоле становишься внимательным слушателем. Хотя здесь наступаешь на другие грабли: можно надолго застрять, слушая припасенную кем-то к этому случаю байку. Сегодня это Герберт.

– В прошлом месяце я потерял Энни, – говорит он.

На галстуке у него размазан томатный соус от пирога.

– Мне очень жаль, – говорю я. – Вы давно женаты?

– Никогда не был женат, – отвечает, ощетинившись от предположения, Герберт. – Я говорю о попугаихе, такая была красотка!

«Невелика потеря», – про себя отмечаю я. Однако сравнивать людское горе – величайшее неуважение. Но так и хочется напомнить Герберту. Это птица. Не человек. Не ребенок.

У меня трясется рука. Пальцы слабеют, суставы гнутся, как у старой топорной деревянной игрушки на шарнирах. Бокал выскальзывает. Вино разливается по блузке, пустой бокал падает на толстое ковровое покрытие и остается целехоньким.

– Я слышал, ты сегодня отреставрировала задницу, – кричит мне через комнату Майк.

– А она тут как тут, никуда не делась, – парирует секретарша Дениз, и все покатываются со смеху.

Слишком громко.

Герберт продолжает болтать, пока я промокаю блузку салфеткой.

– Жила у меня двадцать восемь лет, – сообщает он. – Вообще они живут до тридцати пяти. Красавица. Хохолок как солнышко.

Он не видит, что меня трясет, потому что ему не терпится рассказать, как птица старела. А мне хочется ответить, что это не такая уж трагедия. Его попугаиха пережила моего сына на целых десять лет. Сотни недель. Тысячи дней. У меня в душе, оскалившись, рычат друг на друга два волка. Одному хочется, чтобы я вцепилась Герберту в лицо. А другому – чтобы обняла.

Я осматриваю комнату в поисках ближайшего выхода. Ищу путь мимо тех, кто меньше всего будет возражать.

– Меня тронула история Энни.

Уходя, я сжимаю руку Герберта, чувствуя запах нафталина от его рубашки. Запах детства. От маминых буфетов и шкафов, забитых рулонами дорогого итальянского льна и шелка. От коробок под кроватью, набитых обрезками ткани, которые она не осмелилась выбросить. В детстве я пряталась среди них, закрывая руками уши, пока отец злился, что подали чуть теплое картофельное пюре, разбивая о стены тарелки. Позже случайные осколки впивались в босые ноги, когда я кралась на кухню за печеньем.

И вот я уже иду по пешеходному мосту через реку Торренс, или Карравирра Парри, как ее называют местные. Потом по мягкой траве парка Варнпанга. Падаю на колени перед гигантским эвкалиптом и вытаскиваю из сумки осеннее украшение – золото платана, багрянец сумаха, фиолет декоративной сливы. Я одеваю ими основание ствола, шью для дерева яркую юбку. Эфемерному произведению искусства долго не продержаться. Его унесет, разбросает, расчленит, разорвет на части ветер, опоссум или собака. Мгновение восторга – и потеря навсегда.

Дома, сидя в темноте с включенным ноутбуком, я изучаю на экране изображения «Головы». При виде окровавленной бахромы, где лезвие перерубило шею, сжимается сердце.

«Я билась над ней годы, десятки лет, – сказала Катерина Сирани, когда я позвонила ей по видеосвязи в европейскую студию. – Меня поразили слова Крестителя „Никого не обижайте и не клевещите“ и параллели между его миром, захваченным римлянами, и другими народами, борющимися с завоевателями».

В голосе слышалась боль и неустрашимый творческий дух.

Я спросила, как ей удалось добиться цвета плоти в скульптуре, изображающей смерть, но каким-то образом освещенной предшествовавшей жизнью.

– Мое изобретение! – ответила Катерина, заливаясь смехом.

Меня настолько покорили ее сердечность, щедрость и тяга к открытиям, что захотелось оказаться в ее мастерской, когда она взяла ноутбук, чтобы показать рабочее место. Стены расписаны углем и покрыты барельефами, молотки, топоры и стамески разбросаны по скамейкам, бензопилы установлены на настенных креплениях, промасленные цепные пилы развешаны на крюках. Инструменты для превращения дерева в людей. Кругом опилки. Из огромных, наполовину изрезанных бревен возникают люди.

Когда я спросила, откуда берутся идеи, образы для скульптуры, она уверенно ответила:

– Деревянные фигуры пришли ко мне как спасательный круг.

Как давно я не смеялась так самозабвенно, как Катерина Сирани. Как давно не держала в руках спасательный круг?

Когда наш разговор закончился, я растерялась. Я попыталась найти дешевый авиабилет в одну сторону. Мне захотелось ее навестить, пообщаться, заразиться ее ясными убеждениями. Но кредитную карту отклонили. У меня не было ничего: все счета либо заморожены, либо аннулированы человеком, от которого я сбежала.

Заморожено, отменено. Как девушка в зеркале.

Меня тошнит, и я закрываю изображения «Головы». Открываю файл с изображениями Елизаветы, матери Иоанна Крестителя, пролистываю фреску Джотто ди Бондоне, литографии из испанского и немецкого Часословов, гравюру на дереве Дюрера, несколько анонимных фресок и панно, позолоченную скульптуру из древесины ореха, приписываемую Генриху Констанцскому. Изображений ее одной нет. И все произведения относятся к одному и тому же моменту – Посещению. Встрече Елизаветы и ее двоюродной сестры Марии, вынашивающих чудесных младенцев.

Я задерживаю взгляд на картине Мариотто Альбертинелли, масло, дерево. Фигуры в натуральную величину. Как художнику удалось уловить доверительные отношения между женщинами? Какую мать, сестру, жену он любил? Каково это: своими глазами увидеть этот шедевр эпохи Возрождения в галерее Уффици во Флоренции? Почувствовать изумительную возвышенную привязанность женщин друг к другу до событий, которые отберут у них сыновей. Начало жизней. Их «до того, как».

Живот пульсирует, словно второе сердце, я сдерживаюсь, чтобы не положить на него руку. Я понимаю радость беременных женщин на картине. Особенно Елизавету, вынашивающую долгожданного ребенка. Я чувствовала то же самое, когда носила первенца.

Я перебираю все версии «Посещения»: Гирландайо, братья Штрюб, Ливенс, Масип, ищу подсказки к изображениям в вышивке. Подсказки к восхитительным символам, таким как единорог и павлин, которые кажутся скорее языческими, чем христианскими. Там, где стежки порваны или нитки утрачены, обнажилось льняное полотно с едва заметными остатками рисунка. Различаю на нем две обнимающиеся руки. Один и тот же мотив на всех изображениях с Елизаветой и Марией.

Экран телефона вспыхивает: мама. Опять. Палец зависает над экраном.

Жду, пока не включится автоответчик. Нажимаю кнопку воспроизведения.

Три «Перезвони мне». Сначала резко, затем требовательно.

Потом: «Он просто о тебе беспокоится, только и всего».

Ишь, хватается за соломинку – матери названивает.

Я экономила на всем подряд, чтобы нанять машину и выехать из Мельбурна, чтобы отложить на годовую арендную плату. И прочие секретные махинации для устройства на работу.

Вечно тряслась, что он раскроет мой замысел. Я ожидала чего угодно: преследования, уговоров, угроз. Не услышала ничего. Пока на прошлой неделе он не появился в Аделаиде. И пьяный орал у двери. Я его впустила, уступила.

«Он понимает, что тебе тяжело… он тебя любит».

Под «тяжело» она подразумевает, что я сломлена. А под любовью – терпимость.

И хотя я вижу, что она ошибается, внутри меня узлом затягивается стыд.

Просачивающийся, безжалостный стыд, который привел меня, немую, но не слепую, к мужчине, который обязательно напомнит мне о том, как я была надломлена морально. Который подтвердит, что все было бы иначе, лучше, если бы я была другой.

Я увеличиваю масштаб картины Альбертинелли, где Елизавета сжимает руку Марии. Я хочу погрузиться в историю этих женщин. Хочу, чтобы меня держали за руку, как Елизавета Марию, хочу обрести новую силу.

«Сколько женщин получают от хирурга предложение руки и сердца?» – последнее сообщение моей матери.

Девушка в зеркале согласилась бы на этот брак. Начинала бы каждое предложение с «извините». Жила бы как в тюрьме. Умерла бы от свободы. И если я не перестану слушать, умру вместе с ней.

Глава 2. Флоренция, 1497 год

На Понте-Веккьо давка, люди толкаются и кричат. Как и мы, они стекаются на площадь Синьории, чтобы увидеть гору сокровищ, которую безумный монах сожжет на Костре тщеславия.

Обутая в башмаки не по размеру, я скольжу и спотыкаюсь на неровном мощенном булыжником тротуаре, стараясь поспеть за тетушкой Зией Лючией, которая и не тетушка мне вовсе, а троюродная сестра по матери. Лючия приехала сегодня рано утром, в редкую для Флоренции метель, без предупреждения, без шляпы. Через плечо у нее висит приоткрытая тканевая сумка, сверкающая дикими крокусами, из которой торчат тонкие кончики трех кистей.

– Замуж тебя еще не выдали? – спрашивает Зия Лючия.

– Мне только девять, – отвечаю я, делая два шага там, где она один.

Мастерские вдоль старого моста – настоящий парад ремесел: шипение кузни, где куют инструменты; крики торговцев рыбой, которые нахваливают улов; поток нечистот, сбрасываемых в Арно; бочки, полные требухи; дубильные красители, моча и несвежее пиво, которыми размягчают телячьи шкуры.

– Presto! Presto![1] Антония! – зовет Зия Лючия. Я отстаю. Не сбавляя шага, она отбрасывает назад руку, подгоняя.

Я оглядываюсь на плетущуюся за нами мать, похожую на призрак, сухощавую, с тонкими губами в складках морщин. На ней мешковатое платье, на котором больше заплаток, чем швов.

Не то что стремительная Зия Лючия, которая вышагивает сквозь толчею без шляпы, в развевающейся золотистой шали, похожей на солнечный луч.

Я отворачиваюсь от матери и, протиснувшись сквозь толпу, хватаюсь за протянутую руку Лючии так же, как в проповедях падре Рензо Святой Петр цеплялся за руку Христа.

– Отца твоего я знаю как облупленного, – говорит Лючия. – Для него и брак – лишь выгодная сделка. Не сомневаюсь, что он замышляет раннюю помолвку.

– Мне этого знать не положено, – говорю я, осмелев от ее смелости.

Вообще-то я слышала обрывки разговора родителей. Знаю, что строятся планы.

– Жених хоть именитый? – спрашивает она.

– Он рисует, – отвечаю я.

По крайней мере, это я расслышала.

– Художники могут заразить оспой от путан.

Она замолкает и смотрит, поняла ли я. Я киваю. Про шлюх я знаю.

– Обязательно проверь, нет ли шанкров, – говорит она. – На pisello.

Я заливаюсь краской при мысли об осмотре мужских половых органов.

На дороге, ведущей к собору Санта-Мария, народу еще больше. Ювелиры открывают мастерские, щелкают ставнями. Чеканят, пилят, делают потиры и фронтоны для алтарей. Мужчины сжимают мехи, разжигая огонь, другие склоняются над верстаками, наклоняют и толкают инструменты для резки, пайки и ковки, эмалирования и полировки.

На улице Ваккеречиа толпа замирает, но Лючия идет дальше, и никто не смеет стать у нее на пути. Я силюсь представить, как мама прижимает руку к моему лицу, ограждая от пота и смрада толпы, жира и дыма, от пыли старых плащей, и прячу лицо в плаще Зии Лючии, вдыхая смесь белого мускуса, сосновой хвои и оливкового масла, вкус которого остается в горле.

На площади Синьории мама догоняет нас. Яростное выражение лица у нее сменяется недоверием, когда на площадь выходят богатые дамы с шелками в руках. Сюда же подвозят и выбрасывают картины в позолоченных рамах и красивые скульптуры всех размеров. «Соблазн впасть в грех!» – так в ярости проповедует Савонарола.

– Все сожгут? – спрашиваю я, видя, как мужчина срывает с плеч жены парчовый плащ и кидает его в тележку, просевшую под тяжестью огромного овального зеркала.

– Dio mio! В какой ад мы попали! – восклицает Лючия. – Говорят, Боттичелли самолично бросит в костер картины с великолепными обнаженными натурами. Представляешь? Отчего тогда уж не сжечь сердца, чтобы не любили пылко!

– Che orrore! – говорит мать, от потрясения замерев на месте.

– И правда ужас, – повторяет Лючия.

Мы протискиваемся вперед.

Передо мной и надо мной громоздится башня высотой локтей восемь – как четыре человека, поставленные друг на друга. Флорентийская знать привозит целые телеги добра, пополняя кучу. Игральные карты, арфы, лютни, цитры и книги. Цимбалы, косметички, зеркала, духи и парики прямо с диадемами, накладки, отдельные локоны.

– Мариэтта, смотри, как бы и у тебя с лобка парик не содрали! – говорит Лючия моей матери и, запрокинув голову, откровенно хохочет.

Громко звонит колокол, и сторонники Савонаролы проповедуют народу: «Флоренция станет новым Иерусалимом! Пусть расточительный Папа Александр покается в своих грехах!»

Шепот и гром аплодисментов. Кто осеняет себя крестным знамением, кто целует распятие, неся его как талисман.

– Савонарола погибнет от рук тех, кто сейчас его превозносит, – заключает Зия Лючия, бросая на меня неистовый взгляд. – Capisci?[2]

Я киваю, хотя ничего не понимаю.

– Не могу смотреть на то, как все это погибнет в пламени. Пойдемте отсюда! – зовет Лючия, и мы выбираемся из толпы.

Небо, затянутое серой давящей пеленой, предупреждает о метели. Руки и ноги стынут от холода.

– Babbo поди заждался, – тревожусь я.

С тех пор как отец открыл таверну, у него участились приступы ярости.

– Я обещала ему torte di mele синьора Бончианни.

– Пирог с яблоками? В феврале-то? – спрашивает Зия Лючия. – In bocca al lupo. Ни пуха ни пера!

– Crepi, – отвечает мать. – К черту.

Мы выходим на улицу Порта-Росса, идем мимо пятиэтажного здания торговца шерстью Давицци, потом сворачиваем на улицу Торнабуони. Торговцы тканями и портные все в работе. В воздухе витают запахи камфоры и нюхательной соли, оберегающие роскошные ткани от моли.

– Выше нос, Мариэтта, – подбадривает Лючия, чувствуя тревогу приотставшей матери, когда та встречает купчих, разодетых в шелка, отороченные золотом, с утянутыми кружевными корсажами. – Те, кто хмурит брови при виде наших платьев, не станут рисковать проклятием Савонаролы, прогуливаясь в таких нарядах.

Лючия берет маму под руку, но та сразу высвобождается под предлогом, что должна держать полы плаща обеими руками. Тогда Лючия хватает за руку меня, и я не сопротивляюсь.

– Ты его любишь, этого художника? – заговорщическим тоном спрашивает Лючия.

– Zitta![3]

Мама бросает на меня такой острый взгляд, что можно лук резать. Потом обращается к Лючии:

– Не лезь не в свое дело. Не накликай беды.

Я опускаю глаза, не в силах вынести допрос.

– Allora![4] А ей нравится другой! – восклицает Лючия.

– У падре гостит юный племянник, – поясняет мать. – Она думает, я слепая и не замечаю ее сумасшедшей страсти.

Я сжимаюсь, когда мама открывает то, что, мне казалось, никто не видит.

– Кто он, этот племянник? – спрашивает Лючия, уперев руки в бока.

– Его зовут Эудженио, – отвечает за меня мама. – И она его не интересует.

Ее замечания, как всегда, поражают, как острый камень в сердце.

– Если бы мы надеялись на внимание таких Эудженио, то умерли бы целомудренными, как Мадонна.

Еще один взрыв смеха. С карниза взлетают голуби.

Клубится рой переливающихся снежинок. Лючия разводит руки в стороны и кружится, снежинки целуют ей лицо, теряются в темных локонах.

– Летом пой, зимой танцуй! – восклицает Лючия.

Я дрожу под тонким плащом, и она притягивает меня к себе, растирает спину, шепчет на ухо:

– Хочешь увидеть красоту снежинки – выходи на мороз.

* * *

На площади Санта-Мария-Новелла мы восхищаемся великолепным фасадом церкви. Когда-то непримечательный, теперь он сверкает замысловатыми узорами из ярких квадратов, розеток и завитков на зеленом и белом мраморе.

– Леон Баттиста Альберти – мастер пропорциональности, – произносит Лючия, как будто я должна запомнить. – Видите, длина основания равна высоте?

Она отмечает линии фасада пальцем.

– А завитки – уловка, чтобы отвлечь от диспропорций.

Даже мама в восторге.

Облака отступают, и на фасад падает солнечный свет; от белизны мрамора и блеска свежего снега мы щуримся.

– Что такое белый цвет? – спрашиваю я, и у меня в голове вспыхивает необычная искра.

– Дурацкий вопрос для девочки, – говорит мама.

– А если бы спросил мальчишка, то умный? – улыбается Лючия.

– К чему вообще такие вопросы? – хмурится мама. – Еды на столе от них не прибавится.

– Для художника вполне подходящий, – возражает Лючия. – Когда дело касается живописи, понимать значение белого важно. Он заряжает холст энергией и либо вдохновляет, либо портит. Начало определяет результат!

Мама фыркает.

– Тебе что, не нравится, что дочь способна мыслить? – спрашивает Лючия и добавляет, толкая мать локтем: – Вряд ли разум достался ей от отца.

И хотя мать прикрывает рот платочком, я вижу, как она расплывается в улыбке.

По дороге домой даже мама будто восстановила силы, возможно полагая, что Babbo уже ушел в таверну. Мы втроем идем рука об руку, обсуждая лучший рецепт кантуччи, сладкого печенья с орехами, которое едят, макая в вино. «Пекла бы его дважды в день!» «Или один раз подольше и быстро остудила!»

Внизу тишина. Мы поднимаемся по лестнице в кухню, открываем дверь, и нас обдает теплым воздухом.

Отец сидит за столом с салфеткой на шее, зажав в кулаках ложки, и ждет обещанного пирога.

– Тут только свиней кормить, – говорит он, проводя кулаком по муке, левый глаз у него закрыт, и это значит, что он уже пьян.

Руки и ноги у меня немеют, и я вижу, как углубляются на лице матери морщины.

Я выхожу вперед, загораживая мать.

– Ci penso io. Я сама разберусь.

Отец вскакивает и бросает деревянные ложки. Они ломаются и падают со стола на пол.

– И всего-то попросил яблочного пирога.

Он поднимает стул и запускает им в стену. Стул с треском раскалывается, ножка летит назад, и отец хватает ее и бросает в огонь.

Раньше я гордилась, когда другие говорили, какой сильный у меня отец. Как он боролся с вепрем, оставившим ему на бицепсе рваный шрам.

Мать отшатывается от стола. Лючия наклоняется к сумке, вытаскивает горшочек и сует мне в руки.

– Babbo!

Я говорю громко и смело, преодолевая страх.

– Сюрприз хочешь?

Сдерживая дрожь в руках, я протягиваю ему горшочек.

Отец поворачивается ко мне и смотрит мутными глазами. Он осторожно берет горшочек, будто птаху.

– Что это, джем?

Он продавливает вощеную бумагу и сует внутрь палец, проталкивая его потом сквозь влажные губы.

– О боже, да это мед.

– Не просто мед, – говорит Лючия. – А мед из Умбрии.

– Ну конечно! – соглашается он, не обращая внимания на Лючию и глядя на меня, будто решая загадку. – Хороший сюрприз, mia pulcina!

«Цыпленок». Так он меня называет, когда я его удивляю. А не слышала я прозвища с тех пор, как с невыносимой болью в сердце принесла домой три утиных яйца. Уж как птица била меня крыльями и отчаянно кричала.

– Ну хоть ты умеешь мне угодить, – говорит он.

Облегчение сменяется стыдом, потому что каждый комплимент мне – это укор матери. Когда он наконец тащится в таверну, мы, не говоря ни слова, прибираем кухню.

* * *

В старой бабушкиной комнате я расчесываю Лючии волосы, а она быстро и уверенно рисует углем. От бушующего камина поднимаются в небо черные чешуйки.

– «Темноволосая Венера», – говорит она, показывая мне изображение, где она нарисовала меня с кистью в руке. – Bella, si?[5]

Портрет подробный, словно я смотрюсь в зеркало. Хотя вижу лишь неприглядную правду, которую выдают мои обгрызенные ногти.

– А это что?

Я указываю на отметку внизу рисунка. Небольшой треугольник, вершиной вниз, с закручивающимися листьями по бокам.

– Подпись, – объясняет Лючия. – Рисуя этот знак, я обещаю, что больше не буду дорисовывать или что-то менять. Художник вечно не знает, когда остановиться.

Порыв ветра через открытое окно гасит свечи, пепел с улицы засыпает бабушкину постель. Лючия вскакивает и закрывает створки. Я бросаюсь к постели, чтобы убрать попавшие горячие угольки, не то займется пожар.

– Савонарола поплатится, – говорит Лючия, закрывая задвижки. – Это Флоренция! Верность переменчива, как рыба в реке.

Она снимает с шеи цепочку, на конце которой миниатюрная фляжка из стекла и эмали, и откручивает пробку. Комната наполняется ароматом цветов шиповника.

– И что нам беспокоиться о сожженных шелках? – пожимает плечами она. – Когда у нас тут розы.

Пятнадцать месяцев спустя за Лючией приезжает карета. В черных тучах над головой парят стрижи, и летнее солнце стоит высоко над Флоренцией. На площади Синьории рабочие строят новый костер.

Карета увезет Лючию за стены Флоренции, а на костре сгорит до костей преданный суду еретик Савонарола. Мне сказали, что Лючия больна и что монах задохнется от дыма, прежде чем почувствует боль. И то и другое, конечно, ложь.

В бабушкиной комнате на табурете сидит Лючия. Я в последний раз расчесываю ей волосы, пока ее ловкая рука рисует женщину, баюкающую птенца. Рыхлые и мягкие перья нарисованы аккуратно и точно.

Лючия поворачивается ко мне.

– Продолжай задавать вопросы, – говорит она, и между ее бровями проступает бороздка. – Что представляет собой белый цвет? Такая загадка! Открытия совершаются только в том случае, если ты осмелишься задавать вопросы.

– Я знаю, что ты не больна, – говорю я смело, как научилась у нее.

Я вижу, как округлился у нее под тонкой ночной рубашкой живот.

– Не больна, но скорее слишком стара. – Она проводит рукой по животу. – Для этого старовата.

Меня возмущает меланхолия в голосе. Вылитая моя мать, а не Зия Лючия.

– Святая Елизавета была старой, когда родила Иоанна, – вспоминаю я историю рождения покровителя Флоренции.

Его мать была стара, а отец и того древней.

Лючия обводит рукой мое лицо.

– Piccolo bambino[6], познакомься с Зией Пульчиной.

Она берет меня за руку и прижимает ее к животу.

Я лопаюсь от гордости при мысли, что стану тетей. И мы обе взвизгиваем от восторга, чувствуя сильный толчок мне в ладонь.

– И мать не обвиняй, – продолжает Лючия, поднося к моим волосам расческу.

– В чем?

Я замираю от стыда, что не понимаю.

– В том, в чем тебе захочется ее обвинить, – отвечает она, в последний раз наполняя комнату теплым смехом.

По мостовой бьют копыта. Лючия уезжает. Я изо всех сил машу ей вслед, а мама выпрямляется, скрестив на груди руки и сжав кулаки. Лючия не оглядывается.

– Зия Лючия говорит, что я буду тетей ее ребенку, – говорю я, понимая, что надо промолчать и притвориться, что не знаю, почему она уезжает.

– Тетей? Невозможно, – сомневается мать. – Вы от силы кузены.

С площади Синьории раздаются одобрительные возгласы. Babbo там. Он вышел из дома трезвым, взволнованным, собирался зазывать толпу в таверну. Сегодня впервые за год, а то и больше она останется открытой после заката.

– Может, будет открыта всю ночь, – объявил он, уходя.

Тлеющие угольки взмывают к небу. Обугленные кости Савонаролы выуживают из пепла и бросают в Арно. Толпа марширует и ревет.

Я скучаю по Лючии, по ароматам шиповника, белого мускуса и едкому хвойному запаху, который я теперь знаю как льняное семя, используемое, чтобы подавить вонь горящей плоти. По глазам, обращенным ко мне, так непохожим на мамины, ярким, как рассвет на реке на фоне черного от пепла неба.

На следующее утро на кухне мама бьет меня по пальцам.

– Тесто для хлеба пересолила! Где у тебя мозги? Под подушкой?

Даже когда каждое утро я делаю одно и то же, сколько себя помню, все не так да не этак.

– Оставляй больше жира на свинине! Неужели нельзя очистить айву, не выбрасывая мякоть?

Она снова бьет меня по рукам.

– Руки не оттуда растут, да в облаках витаешь. Тебе место на ферме, а не на кухне.

Она выхватывает у меня из руки нож.

– А Зия Лючия говорит, что я умная! Мне бы такую маму!

– Пошла вон! – говорит мама, показывая ножом на дверь.

Я выбегаю из кухни, скользя башмаками по неровному тротуару. Лючии давно нет, городские ворота за ней закрылись.

В церкви Сан-Микеле-алле-Тромбе я молюсь на ступенях алтаря, пока от холодного мрамора не начинают ныть колени.

– За что она меня так ненавидит? – спрашиваю я Господа и Деву Марию.

Может, за то, что знает: скоро уеду и я. Брошу прокопченные стены кухни, въевшиеся в штукатурку запахи. Брошу таверну, похожую на пещеру, где в каждом углу таятся тени.

Глава 3. Хеврон, 41 год до н.э.

Объявление о моем предполагаемом браке с Захарией из рода Авия приходит в тот же день, когда Иудея содрогается от известия о другой пугающей помолвке: последняя царевна Хасмонеев, Мариамна, обещана правителю Ироду. Но моя помолвка не такая, как у нее, ведь я выбрала мужа задолго до того, как его для меня предназначили.

Над Хевроном собирается гроза, полыхают молнии. В пасмурном свете ярко белеют известняковые холмы. Imma[7] поднимает голову и бормочет молитву. Мать всегда хмурится, когда просит благословения. У нее в руках деревянный поднос, на котором инжир в меду и кувшин с пряным вином. Пока она идет через открытый двор в дальнюю комнату, где собрались мужчины, я крадусь по каменной лестнице из нашей спальни и выбираюсь через конюшни. В стойлах блеют козы, мычат и фыркают коровы. Мать подумает, что они боятся грозы. Одна, две жирные капли падают в пыль. В сгущающемся воздухе от каменных стен пахнет мокрым песком. Виноградники ждут дождя, мужчины с мотыгами на плечах с надеждой смотрят в небо. Но буря сухая, только молнии и гром.

Я плотнее закутываю голову мафорией, подтягиваю тунику до колен и бегу вверх по склону горы. Добежав до вершины, воздеваю руки к небесам, сильный ветер развевает тунику, ткань хлопает по телу, и я содрогаюсь от волнения, что стою на вершине одна, а в это время мужчины сидят кружком, черпают лепешками нут и оливковое масло, оживленное сумахом. Потягивают вино и решают мою судьбу.

Наш с Захарией свадебный пир будет не столь роскошным, как у принцессы Мариамны. Там столы прогнутся под амфорами с вином, рыбой, фаршированной изюмом, там подадут и жареного теленка с пузырящейся, намазанной маслом кожей. Поговаривают, что этот брак защитит царский род Хасмонеев, но до сих пор Ирод не щадил никого. От мысли о том, как его огромная тень нависает над принцессой, у меня щемит сердце. Сколько древнейших родов прервал его меч. Успокаивает одно: если мой муж будет ждать двенадцать месяцев, чтобы взять меня в жены, то Ироду придется ждать дольше. Принцесса достигнет совершеннолетия лишь через шестьдесят месяцев. Я молюсь, чтобы будущий муж не лишил ее того, чего хочет, раньше, чем получит на то право.

Над деревьями Хеврона, дубами и теревинфами, сверкают зарницы. Не этих ли деревьев касался Авраам? И рубил Sh’lomo[8]? Трепетали ли от радости их листья, услышав звук арфы Давида? Я думаю об этом, глядя, как качаются деревья, упруго сгибая огромные стволы. Из них делают повозки и лодки – на что только не идет крепкая древесина, где только не используется, но сейчас она гнется и шатается, почти касаясь ветвями земли, уступая грозе.

Imma не велит мне называть это чудом. Подобные слова подрывают помыслы Владыки мира, который создал все очень продуманно, с определенной целью. Но зрелище настолько трогательно, что других слов я не нахожу.

– Упрямее египтянки, – проворчала мать, когда я однажды рассказала соседу о тайных походах в грозу. – Ни капли уважения, только позоришь меня.

Abba[9] старался ее успокоить.

– Девочка любознательная, независимая, – защищал меня он. – Ну и умная.

– И этот ум огрызнется, когда надо будет поклониться, – отрезала мать.

В тот же день abba позвал меня погулять, хотя imma бурчала и возмущалась, что жернова сами пшеницу не перемелют. Мать мы с собой не взяли. Мы поднимались по склонам гор и холмов, шагали через равнины и рощицы, пока не достигли деревьев, с которых каскадами ниспадали гроздья красных плодов.

– Обычно смоковница чувствует себя как дома на южных прибрежных равнинах, – заметил отец, сорвав лист и выдавив из него млечный сок. – А эту редкостную рощицу поддерживает теплый местный климат и грунтовые воды.

Он похлопал ладонью по толстому стволу, сорвал спелый инжир и предложил его мне.

– Редкая и вроде бы неуместная вещь, Элишева, часто оказывается сокровищем.

На небе сине-белые всполохи. На отдаленном хребте от удара молнии взрывается дерево, и я изо всех сил молюсь о скрытой гибкости растений, дабы и я, выйдя замуж, нашла в себе благодать преклоняться, изгибаться и повиноваться ветру. Мать предпочитает приводить в пример воду. Не ветер и лес.

Однажды мы два дня шли по пустыне к скалам Эйн-Геди. Отец настаивал, что нужно навестить больного дядю, который в надежде на излечение пересек пустыню и дошел до Соленого моря.

– Смотри, как вода уступает земле.

Мать тонким пальцем указывает на зубчатую белую кайму берега с толстыми корками морской соли.

Ей хотелось, чтобы я восхищалась водой, словно великой поэмой о силе и гибкости. Но меня больше интересовали горы по ту сторону моря, отражавшиеся в перевернутом виде в непотревоженной глади.

На вершине хребта волосы в заряженном воздухе встают дыбом. Деревья кружатся и раскачиваются, как танцующие девушки Силома под дудки и тимпаны.

Вокруг меня порхают облака семян одуванчика, дикого растения с горьковатыми листьями, желтые цветы которого ковром укрывают землю, приводя в бешенство сражающихся с ним работников.

Угодить Владыке мира можно, лишь не допуская сорняки в виноградники. Если лето теплее и суше, чем обычно, яркие лепестки сворачиваются за ночь, как сложенные в молитве пальцы, чашелистики отгибаются, и на свободу вырывается пушистая головка семени. Я кружусь среди порхающих семян, их мягкие кончики путаются у меня в волосах.

– Они словно детские души, оторвавшиеся от большой души, – однажды сказала savta, моя бабушка.

– Не сейчас, но скоро! – сообщаю я семенам, воображая, что одна из детских душ выбрала меня.

Когда накануне новолуния ко мне прилетел первый ангел, я пыталась рассказать об этом матери. Она ничего не ответила, просто сунула в руки порванную тунику для починки. Передала иголку с ниткой с таким видом, будто я выдумала этого посланника, который провел сияющей во тьме рукой по щеке, оставив мурашки на коже, и молча сообщил, что мой брак благословенен.

– Можно мне подняться на вершину горы? – спросила я, рассердившись на ее сомнения, на ветер, завывавший снаружи, и на то, что она оставит просьбу без внимания.

– А кто будет месить тесто? Козы? – ответила она.

Но я ясно слышала и другие слова, невысказанные: «Девчонка, знай свое место».

Отбросив тунику, я мысленно ответила: «Я смоковница, которая растет в горах».

Читать мысли, как я, она не умела, но неповиновение, видимо, почувствовала, и этого было достаточно. Отправляясь в кладовку за пшеницей, она повернулась ко мне, и на какое-то мгновение мне показалось, что она позовет меня в объятия.

– После обручения abba не станет потакать твоим глупым прихотям.

Мать приложила обе ладони к пояснице, облегчая боль, от которой страдала, как мне сказали, с самого моего рождения. Жест походил на жалобу. Мое появление на свет для нее скорее обуза, чем подарок. Головная боль, а не восторг.

На закате ветер меняет направление. Я оглядываюсь на тусклый свет глиняных ламп в доме. Вскоре меня позовут, чтобы дать согласие и принять обещание грядущей свадьбы. Через шесть месяцев напишут k’tubta – контракт, в котором Захария обещает мне еду и кров, а также брачные отношения мужа и жены для рождения детей.

Я читаю мысли матери, обращенные ко мне, и понимаю, что надо вернуться. Она позовет меня, когда мужчины договорятся, но ждать осталось недолго. Я иду, и ветер дует мне в спину.

У восточной стены дома я взбираюсь по лестнице, которую оставила, чтобы незаметно вернуться наверх. Там служанка Бейла перетряхивает спальные матрацы. Когда я влезаю через узкое окно, она испуганно вскрикивает. Скоро я в такое окошко не пролезу. Я молча прикладываю палец к губам, и она понимающе кивает. Подзывает меня к табурету и отряхивает с туники семена одуванчика и грязь с ног.

Мы с Бейлой одногодки и втайне от моей матери – все равно запретит – дружим.

– Мать меня не звала? – спрашиваю я.

– Ушла за хворостом, – отвечает Бейла, заплетая мои растрепанные бурей волосы в аккуратную косу.

Мне стыдно: сбор хвороста входит в мои обязанности, надо было пойти с матерью.

Я крадусь вниз, через двор, и вижу, как отец что-то обсуждает с мужчиной, который станет мне свекром. Они сидят, склонившись друг к другу, подперев подбородки руками, и согласно кивают. Еще несколько шагов, и я останавливаюсь. За спиной своего отца стоит Захария; разговор, похоже, ему наскучил, или он о чем-то замечтался. Выражение его лица не меняется, и мне интересно, заметил ли он меня. Я двигаюсь дальше, и он следит за мной.

– Ты влюблена? – однажды спросила я кузину Аду, когда сидела с ней в день ее помолвки.

– Глупышка!

Она взъерошила мне волосы, а я шлепнула ее по руке.

– Ты ведь знаешь, любви там нет и в помине.

Мне хотелось ей рассказать, что я влюблена с тех пор, как мне исполнилось восемь. Что я следила за любимым, когда они с отцом работали на винограднике. Захария уже был мускулистым мужчиной с бородкой, рыхлил мотыгой почву между виноградными лозами, выкапывал случайно проросшие семена горчицы и руты. Я пряталась. Наблюдала из-за раскидистого куста каперса, который растет в трещинах между камнями террасы. Осторожно, чтобы не зацепиться за крошечные колючие шипы, парные у основания каждого листа. Иногда оставляла для них воду с цератонией и мятой, ставила рядом с инструментами пряное вино, пока они собирали фрукты или расчищали участки от щебня и камней для новых посадок. Прежде чем пить, он вытирал лоб ладонью и осматривал террасы в поисках оставившего дары.

Однажды я вышла из укрытия. Он помахал мне. Но когда бросилась бежать, мафория, накидка, зацепилась за шипы и упала с головы. Стыдоба. После этого я не возвращалась на виноградники целых три месяца.

– Я выйду за тебя замуж, – шептала я.

Но так, чтобы он не услышал.

– Сама свадьба не так важна. Главное то, что будет дальше, – сообщила Ада, пока я угрюмо молчала. – Помнишь Идру?

Из печали меня выводит тревожное напоминание о тете Ривки, Идре. Она не родила, и муж ее прогнал.

– Жена должна родить мужу детей. Молись, чтобы стать матерью, от тебя этого ждут, иначе получится как у Идры.

Захария склоняется к отцу и, не сводя с меня глаз, что-то шепчет ему на ухо, потом исчезает из виду.

Я пробегаю через двор и прижимаюсь к затененной стене около кладовки. Ветер стихает, и последние ночные насекомые заводят привычный стрекот. Слышен только этот звук да тихий шепот мужчин.

– Мир тебе, Элишева.

Он у меня за спиной.

Встречаться тайком нехорошо, и его дерзость меня волнует и тревожит.

– Мир тебе, – отвечаю я на приветствие.

– Я всегда думал только о тебе.

Буря проходит мимо, напоминая о себе отдаленным раскатом грома.

Он хочет, чтобы я подала знак, что понимаю. Что я для него всегда была первой и единственной. А мне хочется сказать, что это я его выбрала. И сказала бы, да задумалась о податливом, гибком дереве и промолчала.

Где-то неподалеку кричит волчица. От ее зова по коже пробегает холодок. Зверь исчезает в небольшой пещере в горах, но я успеваю заметить распухшие соски у нее на животе. Тонким свистом и визгом она зовет детенышей. Я тоже жду ответа. Но его нет.

Захария протягивает руку, и я отстраняюсь.

– У тебя что-то на щеке, – говорит он, указывая пальцем.

Я щупаю лицо. Палец так близко. Кожу покалывает, я трепещу, встречая его тепло, как было с ангелом. Но он не прикасается ко мне. Я провожу рукой по щеке, и Захария наклоняется, чтобы подобрать невидимку. На его пальце одинокое семечко одуванчика.

Захария зажимает семечко большим и указательным пальцами и подает мне. Я в панике оглядываюсь: вдруг мужчины нас заметят. Или в самый неподходящий момент появится мать. Его рука зависает в воздухе, между нами.

Я смущенно беру семечко, подумывая разжать пальцы и сдуть его.

Но от маленького семечка исходит тепло. И снова кричит волчица – на нарастающей, печальной ноте, в ответ раздаются короткие взвизги.

– Сомневаюсь я, что Ирод любит принцессу, – замечаю я, выдерживая взгляд Захарии, хотя мать всегда говорит, что женщине следует потупить глаза.

Но мне хотелось показать, что я слежу за событиями. И что у меня на этот счет свое мнение.

Он склоняет голову набок.

– Мне трудно поверить, что ты в чем-то сомневаешься, Элишева из рода Ааронова.

Со стороны мужчин слышится взрыв смеха. С формальностями покончено. И я с болью чувствую, как Захария переключает внимание на другое.

– Sh’lama, ḥavivta.

Он уходит.

Ḥavivta.

Грудь набухает, мысли скачут в головокружительном восторге. Он назвал меня «любимой». Никогда я так не задыхалась, даже прибежав с высочайшей вершины Хеврона, чтобы оказаться дома раньше матери. И теперь, не сдвинувшись с места, будто пронеслась бегом до гробницы Авраама и Сары. Возбужденная его словами, я бы и еще раз пробежала это расстояние.

Я кручу семечко одуванчика кончиками пальцев. Оно как детская душа, вырвавшаяся от одной великой души. Одни приживаются в этом мире, другие не задерживаются. Как мои сестры-близнецы Бабата и Берурия, которые прожили всего шесть дней.

От неизбежного я краснею. Через двенадцать месяцев меня поведут к дому Захарии в факельном шествии. Мы поженимся и под шкурами совершим другое таинство – в созревшем женском чреве зачнем ребенка.

Я скольжу вдоль стены к двери, чтобы тоже их услышать. Теперь, когда дело сделано, к непринужденному разговору присоединяется Захария.

Я прижимаю семя к указательному пальцу и подношу к губам. Дую. Ворсистый конец взъерошивается, но прилипает.

– Элишева? – зовет мать.

По двору слышится шарканье быстрых ног, приглушенный топот сандалий по каменной лестнице наверх.

– Шева? – зовет она меня.

Я дую на палец. Ворсистое семя остается.

– Куда подевалась эта девчонка? – спрашивает мать Бейлу.

– А что, ее нет? – переспрашивает Бейла, выигрывая время, пока я убегаю через парадные ворота и вхожу через конюшни, создавая впечатление, что мать потеряла меня во время прогулки.

Я прячу семя под поясом, обвивающим тунику. Пусть остается, если хочет.

После ужина я рано ложусь в постель. Словно сырые простыни, кожу обволакивает влажный вечерний воздух. За деревней в предгорьях резвятся шакалы. Трава отдыхает, ее нити серебрятся в лунном свете. В деревне читают молитвы на ночь. Перелетные семена одуванчика накрывают землю. Одни заблудились в кустах, другие застряли между камнями или приземлились на тропинки и затоптаны.

Я выдергиваю из пояса семя одуванчика. Тело пронизывают незнакомые ощущения. Пусть другие семена падут, где угодно. Мое семечко меня нашло.

Может, наш ребенок появится в первый же год. Может, даже мальчик.

Глава 4. Флоренция, 1503 год

Я бегу по Виа-делле-Оке и Виа-Сан-Микеле, злые слезы слепят мне глаза. Сколько раз я в ярости убегала от мамы? От ее взгляда: что я делаю на этой земле? Она всегда смотрела на меня так, словно мое присутствие ей было невыносимо. Как больно может ранить взгляд. Он словно иссушает. Будто я разрушила жизнь матери.

Прошло пять лет с тех пор, как уехала Зия Лючия, а я все вспоминаю, как мы шли по улице и Лючия держала меня за руку. В письмах я рассказываю ей о мраморных и бронзовых статуях в нишах церкви Орсанмикеле и о том, как их, словно обнаженных преступников, везли по площади, где в день отъезда Лючии заживо сгорел Савонарола. Хотя Лючии нет рядом, она помогает мне найти свое место в этом мире. Мире за стенами Флоренции.

Улицы кишат торговцами, мои ужасные туфли скользят и лязгают, когда я уворачиваюсь от тележек с молоком и протискиваюсь между уличными пекарями, продающими хлеб. Я тяжело дышу всей грудью, а плечи дрожат от холода и горят от стыда. На мне лишь простая льняная гамурра – плащ остался висеть на крючке. С гор дует ледяной ветер, но не охлаждает правую руку, пылающую желанием дать матери пощечину.

Башня Пальяцца возвышается над соседней церковью Сан-Микеле-алле-Тромбе, посвященной Святому Михаилу и названной в честь городских трубачей, которые когда-то здесь жили. Но сегодня фанфар нет, я несусь через площадь и изо всех сил толкаю двери. Они распахиваются, я вдыхаю запахи церкви – олифы и ладана. Синьора Оттолини шаркает к алтарю, окутывая меня ароматами фиалок и жасмина.

Мне стыдно входить в церковь в таком виде: во мне кипят злость и ненависть, я задыхаюсь и потею. Совершенно бесстыжая девица, на которую сетует мать, я стараюсь не смотреть на алтарь, священный символ гробницы Христа, и не поднимаю глаз от туфель.

– А ну-ка, долой детские тапочки! – заявил отец, демонстрируя туфли на каблуках, которые обменял на вино у венецианского лудильщика. – Где твоя благодарность?

– Mille grazie, Babbo[10].

Я беру туфли с самой лучезарной улыбкой, на которую способна.

Кожа местами порвалась, потерлась и сшита заново. Туфли слишком широкие, слишком длинные для моих узких ступней. Без сомнения, из обносков богачей.

– Подольше послужат, – замечает мать.

Как и это старое платье, до которого мне еще расти и расти. Я утираю глаза изъеденными молью манжетами и борюсь с ураганом мыслей.

– Можно ей написать? – спросила я у мамы, когда прошло несколько месяцев, а Лючия не вернулась.

На моих листах теперь не остается пятен от левой руки.

– Запретить писать я не могу, – неохотно ответила она.

Мама умеет писать по-тоскански и немного знает латынь, читает, как любая монахиня. Училась у прабабушки, которая, по слухам, посещала больницы и монастыри и давала уроки девочкам, брошенным родителями, потому что те хотели сыновей.

Папа пренебрежительно относится ко всему, что не приносит денег.

– Чтение – пустая трата времени. Все хранится здесь. – Он стучит согнутым пальцем по виску. – Все, что мне нужно знать, я держу в голове. Все, что хочу кому-то сказать, говорю в лицо.

И никогда не признается, что не умеет читать.

Первого числа каждого месяца я пишу письма Лючии. И каждый месяц мама прячет письмо в карман фартука. Я давно перестала спрашивать, нельзя ли навестить Лючию или где она живет, чтобы не сердить маму.

– Ты заштопала одежду? – спросила утром мама.

Фартук уже испачкался сажей от вычищенных очагов и забрызгался содержимым ночных горшков, которые я отнесла к реке. Теперь я встаю на час раньше. Я подросла и каждое утро, закончив домашние дела, иду в квартал Драго заполнять полки в таверне, помогая отцу.

– На носках тройные швы.

Я протягиваю ей чулки, обеспокоенно смотрю на ее оцепеневшие плечи, ссутулившуюся над хлебной бадьей фигуру. И передаю последнее письмо для Лючии.

Она кладет чулки с выстиранными рубашками отца и письмо на лавку возле разделочной доски для теста.

– Синьору Белли нужно заплатить за аренду.

И, отвязав мешочек с монетами, висевший на поясе, кладет его на стол.

– Sì, Mamma[11], – не двигаясь, говорю я.

И не ухожу, пока она не положит письмо в карман фартука.

– В этом месяце ребенку Лючии исполнится шесть лет. Я написала ей стихи.

– За аренду надо заплатить сегодня, – говорит мать, бросая в кипящую кастрюлю нарезанные луковицы чертальдо, от шелухи которых покраснели пальцы.

– Хочу удостовериться, что она получит письмо.

– Так отправь сама.

С раскрасневшимся от пара лицом мать отстраняется от кастрюли.

– Только и слышу: Лючия, Лючия. Всегда Лючия. Хочешь жить с ней? Так иди. Я не держу.

Она хватает письмо со стола и протягивает мне.

– Ну давай, возьми!

Я забираю у нее письмо и смаргиваю слезы. Она рывком открывает буфет, роется за горшками и вытаскивает маленькую дубовую кубышку.

– Заодно прихвати и остальные.

Она сбрасывает крышку и вытряхивает из кубышки все мои письма до единого. Аккуратно сложенные странички скользят по старой деревянной лавке, кувыркаются и рассеиваются, падают на пол справа и слева. Кубышка с грохотом перекатывается у нас под ногами. Я бросаюсь подбирать письма и кубышку: если послышатся тяжелые шаги отца, несдобровать обеим. Пачкаю колени и слышу над собой тяжелое дыхание матери.

Когда я встаю, мать согнута пополам, как сломанная ветка, и ее руки в хлебном тесте. Я беру их в свои, ощущаю дрожь и влажность. Кажется, что она сейчас упадет в обморок. Высвободив руки, она зажмуривается и говорит:

– Она прекрасно знает, где ты живешь. А хоть раз тебе написала?

– У нее ребенок. Ей не до меня, – хрипло и кротко отвечаю я.

Мамины глаза темнеют, как камни на дне колодца.

– Она не нуждается в твоих глупых письмах. Ей нет до тебя дела. И не будет никогда.

– Ты ее плохо знаешь, – кричу я. – Ревнуешь. Ты наверняка бросила ее письма в огонь!

И, сгорая от вины и ярости, убегаю в церковь, пока не подняла на мать руку.

В церкви Святого Михаила я стыдливо смотрю на несуразные туфли, приглушаю большим рукавом плач. Опускаю руку в купель. Прикасаюсь пальцами ко лбу, груди, левому плечу, правому плечу. Воды много, и она капает со лба на нос.

Даже не глядя, знаю, что вдовствующие старушки, синьора Оттолини и синьора Баролли, преклонили колени на широких каменных ступенях у алтаря. Синьора Оттолини на третьей ступеньке, а синьора Баролли на первой. Никаких шерстяных подушечек под коленями: говорят, страдания способствуют искуплению грехов. Глухо стучат четки, старушки шепчут Ave Maria.

Успокаиваясь, я рассматриваю узор на узких полосах серого песчаника, разделяющих терракотовые плитки. Синьора Оттолини уронила носовой платок. Я скольжу подошвами по плитке, чтобы не стучать каблуками, и его подбираю. Платок оторочен тонким кружевом, от которого исходит тонкий аромат гвоздики. Я складываю платочек, поднимаю голову.

И вижу картину.

Зажимаю рот ладонью, но с губ слетает восхищенный возглас.

Сгорбленная синьора Оттолини, стоя на коленях, вытягивает шею и косится в мою сторону, скривив верхнюю губу. Мне хочется в раскаянии опустить глаза и показать, что я уважаю тихие молитвы, но картина полностью поглощает внимание.

На ней две женщины, изображенные во весь рост. Парят над алтарем в одеждах из блестящей зелени и золота, которые сияют от приглушенного света из высоких окон. Я мгновенно их узнаю: слева – неуверенная и задумчивая Дева Мария, справа с любовью приветствует юную кузину Святая Елизавета. Женщины делятся новостями о том, что обе станут матерями.

Я не в силах сдержать восторженный вздох. Синьора Оттолини шипит в мою сторону: «Silenzio»[12]. Я машу ей платком, она машинально проверяет рукав, ничего не найдя. Взволнованно цокая языком, подает знак, чтобы я принесла платок.

Я иду к ступеням алтаря, не обращая внимания на неудобную обувь. Не спускаю глаз с Елизаветы и Марии, словно направляюсь к ним. Затаив дыхание от нежности, написанной на лице Елизаветы. Мягкости. Взгляда женщины, нежно любящей молодую спутницу. Так смотрела на меня Лючия. Так никогда не смотрит мать.

Меня охватывает чувство невесомости, душевного подъема и всепрощения. Для меня чудо не Христос и не Креститель, а эта молчаливая уверенность, передаваемая Марии Елизаветой. Открытое признание и завет: «Ti vedo. Понимаю тебя».

– Primavera, – говорила монахиня, сестра Маргерита, обещая, что картина появится весной.

Заказанный Гильдией портных большой алтарь для церкви Сан-Микеле-алле-Тромбе стал предметом сплетен и домыслов. Но времена года сменялись, а картины все не было.

– Говорят, художник пустился во все тяжкие, «рыбок» щупает, – подмигнул моей насторожившейся матери Лучано Манетти. Я живо представила: река, художник на коленях хватает рыбу, которая выскальзывает у него из пальцев. Странное занятие.

– А скоро прибудет картина? – спросила я.

– Когда художник протрезвеет, – ответил Лучано.

И вот она здесь. Словно так было всегда.

Меня охватывает прилив благодарности к невероятному художнику, который, видимо, с трудом удерживался от пьянок и щупал рыбок, но все-таки закончил картину.

Я передаю пожилой даме носовой платок и опускаюсь на колени позади нее, не сводя глаз со Святой Елизаветы.

Синьора Оттолини, тяжело дыша, поднимается, слышится приглушенный стук колена о камень, когда она наклоняется к алтарю и теряет равновесие. Синьора Баролли тихонько похрапывает, свесив на грудь голову, а синьора Оттолини, шаркая ногами, осторожно ее будит. Рука об руку они пересекают зал. Дойти до выхода для них – целое путешествие. И только снаружи начинают привычно сплетничать. Двери церкви – граница между святым и повседневным.

Я жду, когда их голоса стихнут, потом сбрасываю туфли и неслышно поднимаюсь к алтарю. Скоро, погромыхивая ключами, появится пономарь, и я хочу поближе рассмотреть картину. В мыслях слышу недовольный шепот мамы. Но босиком я передвигаюсь довольно быстро и, когда пономарь придет, успею спуститься по ступенькам, прежде чем он выйдет из ризницы.

Картина над алтарем великолепна. Передо мной запечатленный момент встречи двух женщин, связь, которую уловил художник, – невнятная история, которую бубнили в проповедях, творится здесь как наяву.

Две женщины близко наклоняются друг к другу, я словно чувствую запах их кожи, тепло их дыхания, смешивающиеся в безмолвном обмене новостями. Сколько раз я молилась Деве Марии, просила помощи и совета. Прощения. Но теперь решимость Святой Елизаветы заставляет вспомнить о силе. Она наклоняется к Марии лицом к лицу, почти касаясь кончиком носа, ее взгляд прикован к настороженной юной кузине.

Над их головами нет нимбов, как будто художник хотел подчеркнуть, что они были обыкновенными женщинами, а титулы Святой и Богородицы появились лишь много лет спустя и после их кончины. На этой встрече они просто Елизавета и Мария. Мария – совсем юная, моя ровесница. Елизавета старше моей матери, по возрасту ближе к Лючии. Две живые женщины, которые беспокоились и боялись, голодали и изнывали от жажды, проливали слезы и делились тайнами, тосковали, страдали.

На фоне платьев вижу, как Елизавета сжимает правой рукой левую руку Марии. Моя ладонь пульсирует, словно Елизавета держит за руку меня. Как бы я хотела оказаться на месте Марии, как мне не хватает тепла, исходящего от Елизаветы.

– Значит, тебе нравится?

Я поворачиваюсь на босых ногах. Человек, который это сказал, стоит в церкви. Из-под шляпы торчат во все стороны темные пружинистые кудри. С плеч косо свисает выцветший mantello[13], на ногах мятые короткие штаны. В руке болтаются мои туфли.

Я перевожу взгляд со своих позорных босых ног на туфли и снова на ноги, пытаюсь разглядеть его лицо, но прежде, чем нахожу ответ, он идет ко мне. От смущения так бы и провалилась сквозь землю.

– Sì o no?[14] – грозно вопрошает он.

Я бормочу: «Да».

Он уже не сердится. И встает перед картиной рядом со мной, наклоняя голову влево и вправо. Сгусток свежей краски на ботинке оставляет красное пятно на плитке.

– Allora! Il bianco! Белый!

Он хмуро глядит на картину. Помимо смутных облаков на нарисованном небе я вижу только белую накидку Елизаветы.

Он поворачивается ко мне, и я поражаюсь пронзительной синеве его глаз. Но лицо сбивает с толку. Ангельские припухшие губы и высокие скулы могли бы привлекать внимание, но вместе они придают лицу мятежное выражение.

– Не хватает блеска! – говорит он, трогая пальцем ямку на подбородке.

Он кладет руку мне на плечо и поворачивает лицом к восточной стене церкви. Я смотрю на него, впитывая каждую подробность. Грязная одежда. Пожелтевшие кутикулы, ногти в грязно-серой мастике. Тонкие волоски на мочках ушей, кислый запах пота, когда он поднимает руку. Он вытаскивает из-под камзола грязную рваную тряпку и вытирает лоб – воздух наполняется запахом льняного семени. Запахом Лючии, от которого чаще бьется сердце.

Убрав руку с плеча, он указывает на маленькое арочное окошко высоко в стене. Молочно-белое стекло сияет под лучами утреннего солнца, и художник раскрывает ладонь, словно хочет поймать свет.

– Видишь его? Quel bianco? Тот белый цвет?

– Sì, – отвечаю я, хотя вряд ли вижу вообще.

– Алебастр улавливает и пропускает свет, поэтому он сверкает.

Он возвращается к картине.

– Как же это передать? Того, что у природы получается с легкостью, мы добиваемся неимоверными мучениями.

Он вырывается из задумчивости, внезапно разозлившись.

– Леонардо говорит об утонченности. Микеланджело о смелости! Будто искусство или то, или другое.

Он усмехается и издает горловой звук, будто хочет сплюнуть. Мне хочется отшатнуться от запаха его дыхания.

– Какими тайнами они делятся, Елизавета и Мария?

Он смотрит на меня диким взглядом. Мои туфли свисают у него с руки.

– Allora! Они провели вместе целых три месяца. О чем можно столько болтать? Мужчина за всю жизнь столько не наговорит.

Он впервые смеется, и я вижу, что он не стар. Я зачарована его вопросом, но молчу.

– Синьор Альбертинелли!

Из ризницы к алтарю, позвякивая связкой ключей, выходит не пономарь, а сам падре Ренцо.

Мужчина, который, как выяснилось, художник по имени Альбертинелли, роняет мои туфли на пол. Я сую в них ноги. В них я чувствую себя еще более неловко и спотыкаюсь, не ступив и шагу. Мужчины обнимаются и радостно похлопывают друг друга по спине.

– Это триумф!

Падре Ренцо указывает на картину. Снова поочередное похлопывание по спинам, шумное приветствие мужчин.

– Как поживает ваш друг, монах?

– Фра Бартоломео? Не спрашивайте! – отвечает синьор Альбертинелли. – Все еще убивается по безумному монаху. Он скорей дотронется до женщины, чем возьмет в руки кисть.

– Многие до сих пор убеждены, что Савонарола проповедовал правду, – говорит падре.

– Если правда уничтожает искусство, лучше я поживу во лжи, – отвечает Альбертинелли.

Я отхожу от алтаря и иду по церкви. Мужчины не обращают внимания на стук каблуков. Они еще держатся за руки, когда я провожу ладонью по воде купели и быстро осеняю себя крестным знамением.

– Regazza! Scusami![15] – кричит мне вслед художник.

Я толкаю входные двери, в церковь просачивается утренний свет. Слышу быстрые шаги художника.

– Антония! – кричит теперь падре Ренцо. – Простите мою рассеянность. Giorno, giorno! Как поживает ваша матушка? И отец? Я не встречал его с Пасхи. Как дела в таверне?

Я поворачиваюсь к мужчинам, двери за мной закрываются с прохладным порывом.

– Расскажешь в следующий раз, – говорит художник.

– Мать и отец здоровы, благодарю вас, – обращаюсь я к падре Ренцо, не обращая внимания на художника.

– Расскажет вам что? – спрашивает его падре.

– О чем болтают эти женщины.

Альбертинелли показывает на картину и подмигивает падре.

– Они провели вместе целых три месяца, пока не родился Иоанн Креститель. Можете вообразить, какими тайнами они делились?

– Да, людям часто любопытно, о чем могли бы говорить друг с другом святые, – соглашается падре, но я вижу, что ему это совсем не интересно.

– Поклон родителям, – говорит падре.

– Sì, Padre. Grazie[16].

– В следующий раз расскажешь мне их тайны, – настаивает синьор Альбертинелли.

Когда двери за мной захлопываются, я очень довольна, что ничего такого не расскажу.

На площади раздается звон колоколов, у меня кружится голова, поднимается настроение, и я уже мечтаю, как вернусь в храм и посижу у картины. Мои мысли устремляются дальше и выплескиваются за рамки картины, полевые цветы у ног женщин превращаются в древние склоны холмов с цветущими виноградниками и оливковыми деревьями. Разум блуждает все дальше и дальше по извилистым тропам, по которым Дева Мария спешила к кузине, целыми днями идя в гору, где, без сомнения, могли повстречаться разбойники. Сообщить о своем прибытии у нее не было времени, но, может, Святая Елизавета предчувствовала появление юной Марии? А ребенок, наверное, уже толкался от радости в утробе? Великолепие этой картины, взаимная любовь и привязанность двух женщин возрождает во мне надежду, что я снова обниму Зию Лючию. Может, она почувствует мое желание ее увидеть. И если я буду ладить с мамой и радовать отца, может, и меня, как Деву Марию, посетит ангел и направит к Зии Лючии. И я обрету поддержку человека, который верит, что моя жизнь будет не такой, как у матери.

Глава 5. Эйн-Керем, 38 год до н.э.

На плоской крыше дома расстелены тростниковые тюфяки. Здесь мы насладимся прохладным ветерком с Великого моря[17], который дует на восток через Иудейские горы в долину Эйн-Керем. Сегодня ветерок принес журчание древнего Источника виноградников, который тысячи лет орошает нашу деревню, сладкой водой наполняя кувшины, расставленные для трапезы. Кусочки вяленой рыбы, которые я подала на стол, сочтут расточительством, но я цепляюсь за все, что отвлечет внимание матери от разговора о так и не появившихся внуках.

Мы совершаем ритуальное омовение рук и усаживаемся вокруг еды: imma справа от меня, тетя Ханна – слева.

Бейла поднимается по лестнице, вносит последние блюда и ставит их на циновку. Захария благословляет сначала хлеб, потом вино. Мы пируем, лакомясь пареной тыквой с чечевицей и мангольдом, приправленной листьями кориандра и молотыми семенами руты, артишоками, с тмином и иссопом, вяленой рыбой, инжирной пастой и сладким бекмесом.

– Волосы ты унаследовала от прабабушки, – замечает тетя Ханна.

Она берет розовый цветок цикламена, украшающий наш стол, и засовывает стебель в мою длинную косу, которая выглядывает из-под мафории.

– Другие часами красят волосы хной, чтобы получить такой оттенок.

От желания потрогать едва заметную округлость у нее под туникой у меня дрожат руки, и я держу их на коленях. В начале ее последней беременности мне приснилась девочка, которая назвалась будущей кузиной, и я предположила, что она родится у тети Ханны.

Этого ребенка Ханна потеряла, а мать наказала меня за высокомерие. Но в ту ночь девочка приснилась мне снова, пообещав, что родится.

Откинувшись на циновке, imma нетерпеливо ерзает и тянется за лепешкой. Она вырывает ее из стопки, разминает, разрывает пополам и откусывает.

– Сколько раз ты просеивала? – спрашивает она, щурясь и жуя.

Вопрос сбивает меня с толку, как все завуалированные неодобрения. Сколько раз просеивала? Четыре? Пять? Три? Я выискивала из муки каждую крупицу песка, чтобы не слышать смущающего хруста на зубах матери. Сколько раз просеивала муку через сито? Не помню.

Прежде чем я отвечаю, imma машет рукой.

– Впрочем, неважно.

И кладет недоеденный кусок в миску, стоящую рядом с ней.

– Не голодаем. По крайней мере, надо быть благодарными.

Бейла возвращается с сочными медовыми финиками, от которых мать отказывается, а я жадно смакую. Все пытаются не обращать внимания на скрытые жалобы матери и вызываемое ими беспокойство.

– Надеюсь, в следующий раз Аарон будет здоров и мы все соберемся вместе, – говорит Захария.

– У него постоянно болит голова, – отвечает мать, обеспокоенная словами Захарии об отце. – Он быстро раздражается и выходит из себя. Но давайте поговорим о чем-нибудь более интересном.

Она пьет вино, отказываясь от еды.

Снизу раздается громкий свист, и Захария встает, отряхивая с бороды крошки.

– У Иеремии течет крыша, надо чинить. Обещал помочь. Рад, что вы нас навестили, Цова и Ханна, – говорит Захария, спускаясь по лестнице и одним взглядом напоминая, чтобы я была терпимее с матерью.

Сидим молча: мать, тетя Ханна, я. Бейла прислуживает.

– Почему не предложить ему Бейлу?

Мать бросает вопрос в послеобеденную истому, как камень в колодец. Теперь я понимаю страдальческий взгляд Захарии.

– Дай спокойно закончить трапезу, Цова, – увещевает Ханна.

– Дочь должна узнать, что нет ничего постыдного в том, чтобы взять для этого служанку. И если выбирать, то лучше Бейлы не найти.

Мать говорит так, будто служанка не слышит свое имя. Как будто разговор идет о соке инжира, превращающем молоко в творожный сыр, а не о том, кто родит ребенка моему мужу.

Я прикусываю губу. Слишком рано рассказывать о том, что мне было знамение, полярная звезда над четвертью луны, когда я молилась, сны о мясистых спелых гранатах. Все предзнаменования плодородия, детей.

– У твоей служанки сегодня замечательная коса, – замечает imma. Не для того, чтобы похвалить Бейлу, а чтобы предостеречь меня.

Она прекрасно знает, что это я заплела служанке блестящую косу с серебряной заколкой. Заколку подарила моя бабушка, знавшая меня гораздо лучше матери.

– Прислуга должна знать свое место.

Мать протягивает кубок, и Бейла наполняет его трясущейся рукой.

– Ирод высадился в Птолемаиде, – сообщаю я новость, которую обсуждают мужчины, пытаясь отвлечь мать от этой темы. – Его войско быстро продвигается вдоль побережья, не останавливаясь на ночлег.

Вряд ли ее заботит, что римляне войдут в Святой город, но меня беспокоит быстрое продвижение войск. С тех пор как короновали Ирода, у женщин нет защиты от римских солдат. Иногда кажется, что там, где мужчины, безопасного места вообще не найти. Вот почему я оберегаю единственную настоящую подругу, хотя она у меня в служанках.

Imma громко делает глоток и отставляет кубок в сторону.

– Значит, было дело? – спрашивает она меня, наступая не менее решительно, чем римский солдат.

Бейла потупила глаза, скрывая ужас: если мать обратится к ней, придется рассказать правду. Врать она не умеет, и даже малейшее колебание заставит мать насторожиться. Это ловушка, в которую попадают все женщины. Равно презираемые за то, что сберегли и чего рано лишились. Бейла была среди последних.

Он пришел к ней в конце лета в безлунную жаркую ночь, бесшумно ступая босыми ногами по пыли, пробираясь сквозь оливковые деревья в роще над ее домом. Я залечила раны от веревки и порезов на запястьях маслом джатаманси, но шрамы так и остались. Только мази от позора не бывает. Голоса женщин ничего не стоили по сравнению с мужскими, чего уж говорить о девчонке, лишенной девственности. Ей только исполнилось четырнадцать.

Будь я на месте моей матери, Бейлу отвели бы к отцу этого человека и потребовали бы пятьдесят шекелей: брак с насильником считался лучшим вариантом, чем остаться одной. И отчасти из чувства долга я осторожно осведомилась о дрессировщике ослов, чей отец был родом из Пиникии. Если бы он, его отец или дядя сообщили об этом, у Бейлы потребовали бы объяснений, но нас никто не стал бы слушать. Как часто я теперь пытаюсь выбросить из головы ее историю, как близко и как одинока и беззащитна была моя Бейла в ту жаркую безлунную ночь.

– Я бы никогда не попросила из-за меня врать, – заметила Бейла, прекрасно зная, что ее ждет, если я расскажу правду. Да и меня – если бы меня спросили, а я солгала.

Ребенка она лишилась вскоре после зачатия, было много темной густой крови, и мы тайно сожгли циновку. На лице ее отражалось горе и смятение: она потеряла то, чего никогда не желала.

Вокруг медовых фиников кружит дикая пчела, imma отгоняет ее прочь.

Бейла, опустив голову, предлагает еще вина. Она наполняет кувшин водой, и накидка обнажает руки – на нижней стороне запястья все еще видны шрамы.

– Служанка не понадобится, – возражаю я, как всегда ошеломленная отметинами Бейлы, и отвлекаю от нее пристальное внимание матери.

Мать сжимает руки в аккуратные кулачки.

– Шева, ты должна взять дело в свои руки, – изрекает мать. – Лучше выберешь ты, чем Захария приведет менее покладистую другую. – Она отворачивается и обращается к тете Ханне: – Сколько времени пройдет, прежде чем дочь поймет, что мнение зарабатывают тяжким трудом, но от нее требуется исполнение долга?

Ожидается, что Ханна уважает мнение старшей сестры.

– Она так молода, время есть, – благоразумно отвечает та.

– Ада снова понесла.

Imma переключает внимание на меня, и в душе у меня поселяется проклятая зависть.

– Старшенький, Иттаи, уже вырос и грузит на ослов поклажу.

Imma осушает кружку, и Бейла спешит ее наполнить. Мать отмахивается.

– А про Елену слыхали? Уже на сносях!

Я еле сдерживаюсь, чтобы не переглянуться с Бейлой и не закатить глаза.

Муж Елены, Ишпа, пьяница, что вымещает злость на семье. Юные жены иногда теряют детей от рук пьяных мужей. Елена живет в постоянном страхе: судьба ребенка зависит от бурдюка вина.

– Пожелай Елене mazala tava![18]

От безразличного тона моего поздравления мать раздражается.

– Она хоть избавлена от дальнейшего позора. Женщины снова с ней разговаривают, даже пригласили на церемонию Иттаи.

Бейла чихает, и imma смотрит на нее. Словно слуги не сделаны из того же теста, что и мы, и чихать не имеют права.

– Отнеси посуду, – говорю я Бейле, чтобы ее освободить.

Она собирает со стола пустую глиняную посуду.

Мама сжимает и сплетает пальцы. Только теперь, когда Бейла спускается с крыши, imma откровенно рассматривает ее бедра. И успокаивается, что служанка вполне может выносить ребенка.

– Мама, это тема для интимной беседы, – упрекаю я.

– Пусть знает, что ее выберут первой, чтобы родить ребенка Захарии.

– Кто выберет, imma?

– Долг жены – направлять мужа в делах, в которых она разбирается лучше него.

Кулаки пульсируют у нее на коленях.

– А материнский долг – направлять дочь. Я выполняю свой долг. Но если ты не начнешь действовать, вмешается рука Владыки мира.

Я едва сдерживаюсь, чтобы ей не сказать. Я всем сердцем чую, что ребенок у меня появится, я поделилась знамениями с мужем, который обнял меня и сказал, что верит и будет терпеливо ждать.

– Не о такой дочери я мечтала, Шева.

Этим замечанием она словно сбрасывает меня с крыши вниз, в пыль.

Хочется ей возразить, но стыд, что я не такая, какой желала видеть меня мать, обвивается вокруг моего языка и крепко держит.

– Ты могла бы решить все прямо сейчас и покончить с этим, объявить об этом до того, как тебе исполнится восемнадцать. Верни себе доброе имя среди женщин.

– Вернуть имя? – переспрашиваю я.

Кожа под туникой внезапно потеет. Наши имена священны. Другого человека можно узнать по имени.

– Разве ты не знаешь, что тебя прозвали Melḥa?

Melḥa. Соль. Проклятие плодородия. И проклятие Владыки мира для жены Лота, когда она посмела нарушить приказ не оглядываться.

– Я, конечно, тебя защищаю, – рассказывает мать. – Объясняю, что ты всегда отличалась от других. Но у них у всех дочери, и они не хотят, чтобы их коснулась твоя рука.

– Я же не заразная, – возмущаюсь я и злюсь, что дрожь в голосе выдает обиду.

– Ты бесплодна, – отвечает мать. – А это гораздо хуже, понимаешь?

Она встает. И хотя я не услышала ни заботы, ни сочувствия, мне неудержимо хотелось бы оказаться в ее объятиях, хотелось, чтобы она назвала меня по имени. Но она проходит мимо меня к лестнице.

Мать начинает спускаться по лестнице и оглядывается.

– Прозвище, Элишева, – это еще не все, бывает кое-что и похуже.

Для женщины всегда найдется что-то плохое.

Мы с тетей Ханной остаемся на крыше.

– Не пройтись ли нам к источнику? – спрашивает она, но я вежливо отказываюсь.

Хватит того, что меня позорит мать. Я не в силах встречаться с другими женщинами, которые приходят к источнику за водой и посплетничать. Их молчаливое осуждение ясно, несмотря на плотно сжатые губы.

Тетя Ханна ахает и прижимает ладони к животу. Я кладу руки сверху.

– Я тоже чувствую дочь, – признается она, и у меня перехватывает дыхание от тайны, которой она со мной делится.

– Она говорит тебе, как ее зовут? – спрашиваю я, переполненная знанием. Марьям.

Она улыбается, но вслух ничего не говорит. Я тоже. Только молюсь, чтобы среди стольких сыновей скорее родилась дочь.

– Но это не она.

Тетя гладит живот.

– Это мой пятый сын.

Она подносит палец к губам, и меня переполняет радость, что мне доверяют. Когда Ханна уедет в Иерусалим, мне будет не хватать ее уверенности, ее расположения.

– Госпожа?

Бейла зовет меня, но я не отзываюсь. Лежа на тюфяке, отворачиваюсь к стенке. Обычно я рада слышать ее голос, приглашаю войти, мы передразниваем мать или втираем друг другу в волосы прозрачное масло, делимся рассказами о добром пастухе, который сплел для нее браслет из портулака и цикория.

Но сейчас видеть ее невыносимо, я стыжусь, что ревную. Не к Захарии, но к тому, что может изменить нашу дружбу, если ее изберут возлечь с моим мужем.

– B’tula d’ shawshanata?

«Девушка-лилия» – так она меня прозвала за любовь к белым цветам, растущим в долине, с холеными изящными лепестками. Хотя я уже давно не девушка.

– Shawsh’na?

– Оставь меня, – отзываюсь я.

И она уходит, не сказав ни слова. Моя красавица Бейла, у которой есть все, чего не хватает мне. Которая может исполнить то, чего мать ждет от дочери.

Глава 6. Аделаида, осень 2018 года

– Ты где?

У мамы включена громкая связь, голос искажается звуком швейной машинки: чух, чух, чух. Стуком, когда она ставит поудобнее ногу.

– На центральном рынке, рыбу покупаю, – отвечаю я из приемной клиники. – Подошла моя очередь.

Появляется врач, окликает меня, дает знак, что можно не торопиться.

– Это… потому что…

Мать говорит что-то невнятное.

– Мам, я перезвоню, – перебиваю я.

Затем, чтобы ей было слышно: «Два филе путассу и…»

И вешаю трубку.

Врач притворяется, что не замечает фарса.

Я иду за ней в кабинет. Голубовато-зеленые стены, стулья середины века, обитые гобеленом с лилиями, создают эффект гостиной. В нос ударяет сильный аромат духов. За столом врача стоит керамическая радуга, каждая цветная полоса которой украшена цветком. Она просматривает мою карту, пока я молча их вспоминаю. Красная протея, оранжевая банксия, желтая недотрога.

– С решением вас никто не торопит, – говорит врач. – Однако, если вам нужно больше времени, нам понадобится второй врач, чтобы подтвердить процедуру.

Я знаю законы, в Виктории все было бы проще.

От диффузора пахнет лавандой, я чихаю, стараясь не тереть глаза и не царапать горло. Доктор предлагает мне коробку с салфетками. Я не упоминаю, что у меня была такая же реакция с первенцем.

– Запахи, – говорю я.

Она наклоняет голову, лица не видно. Поправляет очки кончиком пальца.

– Как вы относитесь к решению? – спрашивает она.

«Какому?» – хочу спросить.

По наблюдениям одного психиатра, двадцать процентов из восьмисот тысяч решений, которые человек принимает за жизнь, потом вызывают сожаление. Какое мы обсудим?

Она ждет ответа, а мне не хочется ничего объяснять. Да, я разрываюсь, борюсь сама с собой до такой степени, что кричу, – все по той же причине, что привела меня сюда.

– Хотите обсудить это с кем-нибудь?

Она смотрит на часы на стене. В приемной ждут другие женщины; она уже выбилась из графика.

– Я уже решила, – отвечаю и, пока она стучит по клавиатуре, пытаюсь вспомнить название зеленых листьев в центре радуги.

Тропическое растение, молодые листья которого имеют форму сердца, но затем расщепляются. Зажимаю рукой боль в груди. Как будто мне нужно откашляться. Вспомнила. Монстера! Я произношу про себя название, будто одерживаю маленькую победу.

Голубые незабудки. Синие ирисы. Фиалки. На манжетах, юбках, подолах платьев и палантинах я вышивала тысячи весенних цветов, а мать, затаив дыхание, рассматривала мою работу, указывая на недостатки, пока я не освоила каждый стежок.

– Есть запись на восьмое августа, – сообщает врач.

Представляю, какое у меня дурацкое отрешенное выражение лица. На шее, в том месте, которое я расчесала из-за резкого парфюма, пульсирует рубец.

– А нельзя ли на другое число? – спрашиваю я, борясь с подступающими слезами и соплями.

Стук клавиатуры.

– Для записи на любой другой день потребуется подтверждение второго врача. Записывать на восьмое?

Стол забрызгивает неудержимая рвота. Капля попадает ей на очки. Врач реагирует мгновенно и профессионально: очки сняты, позор смывается стерильными салфетками. Она опускает руку мне на спину.

– Все в порядке.

Она гладит меня по спине, пока я сплевываю в салфетку.

– Мне надо с кем-нибудь поговорить, – сообщаю я.

Она протягивает влажную салфетку.

– Нервы сдают. Это нормально.

Разве? Я прошу назначить мне день, и единственной датой, когда я могу прервать беременность, оказывается день рождения сына, которого я потеряла.

Я стою на выложенной гравием дорожке перед домом матери. Она, конечно, на кухне, за столом, расправляет шелк между лапкой швейной машины и игольной пластиной. Трудно поверить, что в Аделаиду на Майл-Энд приходят рулоны ткани, отправленные из флорентийского Дома тканей на Виа-де-Пекори? Но вот же они. В шкафах и сервантах. В кладовой и буфете. Сложенные стопкой на лоскутном покрывале из моего детства, чтобы мама выкроила, собрала, расшила стразами и сшила платье для жены важного лица. Или новой подружки известного спортсмена.

Моими игрушками, сколько себя помню, были катушки. Подушечки для иголок и шпульки я держала в руках задолго до того, как научилась продевать нитку в игольное ушко. Крохотные бархатные пуговички и бусины из муранского стекла проглатывались и выплевывались. Исследование ножниц нередко заканчивалось слезами и порезами, но приучило к осмотрительности и уверенному владению инструментами. Так от простых выкроек я перешла к реставрации старинных платьев с вышивкой. К созданию выкроек для таких дизайнеров, как Дженни Ки и Линда Джексон. К разработке штор для Нового здания парламента. Все благодаря моему особому дару сплетать нити и получать изображения, похожие на фотографии. Теперь студенты, изучающие ткани, называют эту технику теневой гладью, а я – «живописью иглой». И мне нет равных в этом искусстве.

Если у матери портилось настроение, я знала, как расположить ее к себе. Брала иголку с ниткой и яростно работала над платьем, украшая простые подолы замысловатыми розетками, а лифы – весенними цветами. Я часами, днями просиживала над тканью, едва прерываясь, чтобы поесть. Ожидая, когда мать одобрительно кивнет, держа вышивку на расстоянии вытянутой руки, и передаст мне следующий заказ.

За пожелтевшими занавесками из искусственного кружева на окне, выходящем на улицу, время будто остановилось. Для собственного дома мать никогда не шила штор, поэтому не скажешь, что здесь живет лучшая швея Аделаиды. Когда я предложила сделать новые, она сочла это глупой затеей. Представляю, как она с похожей на браслет бабушкиной подушечкой для иголок на руке оттягивает шторы, радуется мне, манит в дом. Аромат розы на коже наполняет каждую комнату. Как я тоскую по тем дням, когда задобрить ее было легко. Какой-нибудь рукав со швом и окантовкой из бирюзовых павлиньих перьев и пурпурных королевских крокусов или перед, украшенный золотыми драконами Байе.

Я достаю из сумочки телефон. Сначала позвоню. Почему бы мне не поговорить с матерью? Разве не для этого я вернулась в Аделаиду? Разве не она мой «кто-нибудь»?

– М-м, – отвечает она, как я понимаю, держа во рту булавки.

– Как идет работа? – спрашиваю.

Слышу, как она расстроенно выдыхает: какой швее хочется проглотить булавку?

– Я загляну к тебе попозже, – добавляю я, наблюдая, как в окне мелькнула тень.

Она не выглядывает: ей и в голову не придет, что я брожу у нее под окнами. Перейти лужайку с того места, где я стою, и добраться до входной двери равносильно тому, чтобы пересечь целую страну.

На тропинке я ломаю на кусочки тонкие веточки, складываю из них пятиконечные звезды и начиняю их коробочками эвкалипта. Почему-то хочется выкладывать звезды. Далекие мерцающие солнца, которые видишь, а не ухватишь.

Реставрационная мастерская похожа на кокон. Свет, прошедший через фильтр, ни пылинки, ни сквозняка – она создана, чтобы всеми способами сохранить то, что в ней находится. Ткани в разной стадии восстановления, что, на мой взгляд, подчеркивает их хрупкость. Некоторые из них – просто рваные заплатки, прикрепленные к новой основе. Куски, цепляющиеся за жизнь, уничтожаемые разрушающими факторами – тревожный термин для врагов сохранности ткани: высокой или низкой влажности, солей, кислот, света, огня и насекомых. Даже разница температур в местах, где нашли ткань и где она хранится.

Реставратор бережно держит эти фрагменты: на руках ни капли лосьонов, масел, духов, пальцы свободны от цепляющихся ювелирных украшений. Голыми руками я изучаю, чищу и укладываю фрагменты, вдыхая жизнь в клочья и лохмотья, чтобы восстановить утраченное. Конечно, важно уметь стирать, сшивать и подгонять, но главное – видеть в этих остатках целое. Собрать воедино осколки, обломки, кусочки и воссоздать былой образ. Терпеливо и решительно восстановить полную картину. Когда я работаю, то попадаю в мир, где к испорченному относятся с благоговением, с восхищением, и мое внимание занято не утраченным, а тем, что удалось сохранить.

Я выдвигаю длинный ящик, достаю толстый кусок бескислотного картона с хрупкой вышивкой и выкладываю на рабочий стол.

Снимая каждый раз защитный покров, с облегчением вздыхаю. Боюсь, вдруг это только сон, а кусок на самом деле продолжает гнить внутри трубы, под семнадцатью десятками пустых банок из-под пива Emu Export Lager, выпущенных в 1923 году, которые сами по себе стоят состояние. Это самая потрясающая австралийская находка с тех пор, как на вершине обнаружили патронташи Гарри Моранта по прозвищу Breaker[19] и пробитую пулями подвеску времен Англо-бурской войны.

Вышивка исполнена на подложке из серебристой металлической нити, образы – шелковыми нитками и пряжей. Некоторые фрагменты вышиты потрясающими металлическими нитями, включая тонкие и витые золотые нити и переплетенные кремовые и темные для основного фона.

При ближайшем рассмотрении обнаруживается бисер. В работах, созданных в постреформационный период, часто встречаются мотивы природы, и в центре вышивки я вижу лишь две фигуры, окруженные деревьями, цветами, насекомыми и животными. Под лилией сидит длиннохвостая птица, а под ней – заяц, леопард и бабочка. Справа – павлин в почти идеальном состоянии, по его блестящему небесно-голубому и золотистому цветам можно понять, насколько ярким было когда-то все произведение. Чего там только нет: и цветы, похожие на крокусы, и единорог, за которым гонится собака. По бокам, за главными фигурами, видны дуб, гигантский чертополох и, как я догадываюсь, бораго, вышитые крестом металлической нитью, причем побег выполнен несколькими перевитыми металлическими нитями, а листья – шелковой пряжей.

Рукав платья у одной фигуры сохранился в хорошем состоянии, вышит спиральной металлической нитью с подложками разного цвета, что создает объемный и фактурный эффект, но кисть руки утрачена. Над фигурами завитки красных и синих облаков, больше похожие на буддистскую танку, чем на что-либо созданное в угоду Богу.

Сама по себе сцена очень странная. У фигур хорошо сохранились только части верхней одежды. Но эта вышивка, заброшенная и грязная, хранила целое сокровище для реставратора. Внутри трубы был мешок, набитый оторвавшимися кусочками и нитками, и я решила собрать все воедино.

Держа в голове яркий цельный образ, я умело обращаюсь с ниткой с помощью тонкого пинцета, выравниваю потрепанные края, накладываю декоративные стежки для закрепления, затем небольшие поддерживающие стежки под прямым углом, меняя расположение, чтобы никакой узор не отвлекал глаз. Каждая драгоценная нить сшивает прошлое с настоящим.

Я смотрю на циферблат: шесть часов пролетели незаметно, глаза болят, требуя отдыха. Я убираю все со стола и в темноте иду по коридору.

Над аделаидским Овалом закат: небо бледно-шафрановое. Довольная собой, я сворачиваю к себе на улицу.

Старый мистер Салер обрезает розы. Он машет мне рукой в перчатке.

– Он оставил на пороге письма! – улыбаясь, кричит он.

Я замираю, на лбу выступают капельки пота.

Заставляю себя идти дальше. Ворота открыты. Когда я уходила, такого не было. Останавливаюсь на тропинке и оглядываюсь. На коврике аккуратная стопка моих писем. Рядом букет свежих цветов. Слышу свое хриплое дыхание. Закрываю за собой ворота, иду по кирпичной дорожке и собираю письма. Первый конверт аккуратно прорезан по верхнему шву. Я просматриваю письма, некоторые роняю. Все они открыты. Перебираю дальше и роняю больше. Подбираю. Нос уже чувствует запах цветов. Лилии, калина и фрезии. У меня аллергия на все.

Мусорный контейнер стоит снаружи, но там все еще возится улыбающийся мистер Салер. Я машу ему в знак благодарности: пусть считает, что стал свидетелем счастливого момента. А сама проношу цветы через дом, уже чихая – глаза слезятся, – и, выйдя через черный ход, бросаю их через забор в переулок.

Вернувшись, мерю шагами кухню. Хочу разозлиться: злость подавляет страх. И хочу позвонить ему, пока злая. Телефон в руке дрожит. Наконец я нажимаю его имя, но, когда он берет трубку, я падаю. Роняю телефон и падаю вместе с ним. Сначала даже слез нет. Ненавижу себя за чувство вины, ошибки и неудачи. За то, что забросила к чертовой матери все прежние мечты. Нужно начать заново. Повторяющийся итог после посещения многочисленных психиатров и сеансов.

Начни сначала прямо сейчас.

– Реставрируя ткани, вы каждый раз выбираете, каким будет новый стежок. В жизни то же самое, – сказала психиатр. Она принесла мне вышитую обнаженную натуру возлюбленного и спросила, как ей лучше изобразить волосы. – Будьте так же разборчивы в выборе, как и в каждом стежке.

Не буду я ему перезванивать. Позвоню в Оксфорд. Решение по моему заявлению на вид на жительство уже, наверное, принято. Известно, как быстро они набирают сотрудников, как только приобретаются новые ткани. В объявлении говорилось, что те, кто попал в окончательный список, получат решение в течение четырех недель.

Я умываюсь и крашу губы, хотя это телефонный звонок. Здесь сейчас половина восьмого вечера, там одиннадцать утра.

– Доктор Рид из Художественной галереи Аделаиды вызывает доктора Саади, – говорю я в ответ на звонкий сочный голос.

Звучит музыка «Прибытие царицы Савской» Генделя. Я закрываю глаза, внимая.

– Не повезло с «Эшес»[20], – говорит Присцилла Саади.

– Вам, – уточняю я.

Она смеется. Я тоже, забавляясь тем, сколько разговоров с английскими коллегами начнутся с крикета.

– Как я рада слышать ваш голос, Присцилла, – говорю я, и к горлу подступают слезы.

Я научилась справляться с этими «излияниями» в разговорах по телефону и растягиваю губы в улыбку. Пусть слезы текут по щекам. Как утверждает наука, притворная улыбка вызывает выброс эндорфинов и ведет к улучшению самочувствия.

– Очень жаль, что вы отказались от должности.

Я пытаюсь уловить то, что она сказала, угукаю и невнятно мычу, когда она сообщает, что они взяли на работу только что защитившую докторскую сотрудницу из Музея текстиля королевы Сирикит.

– Повезло! Она подумывала о МЕТ[21], но мы соблазнили ее мясными пирогами и сидром. Но до вас ей далеко, конечно!

Присцилла снова смеется. Какой милый у нее смех. Не имеющий ничего общего с той болезненной новостью, которую она сообщает.

– Но я, как всегда, слишком много болтаю и не спрашиваю, чем могу помочь.

Щеки у меня уже болят от научно-обоснованной улыбки, принятой из-за отчаянной необходимости предотвратить подозрение, что я не вполне контролирую собственную жизнь и человека, читающего мою почту. Который дарит удушающие цветы. Оставляет на моем лице шрамы и сваливает вину на меня. И знает пароли: имя и дата рождения, которые я не меняю. Который явно перехватил письмо с предложением о работе из Оксфордского университета и отказался от моего имени, поскольку понимает, что я не дружу с электронной почтой и письма скапливаются неделями. Кто точно знает, что я храню глубоко внутри. Что я разрушу именно то, чего хочу.

Начни сначала.

Ему, конечно, и в голову не приходит, что я им позвоню, проверю. Он думает, что я просто отступлю. От этой мысли во мне загорается мерцающее пламя победы, ведь я поступаю вопреки его ожиданиям.

– Похоже, она вам идеально подходит, – отвечаю я Присцилле.

– Когда мы увидим вас?

– Когда выиграете «Эшес», – отшучиваюсь я, но она берет с меня слово.

Начни сначала.

Я знаю, что делать. И, когда начинаю, слезы льются каскадом.

На странице аккаунта электронной почты выбираю «Изменить пароль» и ввожу текущий. Нажимаю «Показать пароль». Навожу курсор на имя и дату рождения сына, каждую букву и цифру – частицу него, за которую я цепляюсь: Джонатан08081997. Мантра. Заклинание. Невидимый проход назад в прошлое, куда не вернуться.

Начни сначала.

Шесть терапевтов, три психиатра и бесчисленные менторы в книгах и на тренингах. Полное единодушие. Сосредоточьтесь на настоящем. На тканях, это естественно. Но как не обращать внимание на протертую гнилую дыру в душе?

«Введите новый пароль». Руки над клавиатурой дрожат. Я набираю новый пароль: «2018 всегда твоя мама!».

Четыре утра. Принимаю душ. Собираю опавшие листья для недолговечного произведения искусства. Амир, ночной сторож, рад мне. Я вручаю ему пакет с флорентийским печеньем, его любимым.

– Опять не спится, доктор?

Акцент превращает «спится» в «сбиться».

Не спится. Но сбиться – это запросто. Не спасут ни опоры, ни веревки. Свободное падение прерывается, только когда я работаю с тканью.

Мастерская словно тихая гавань. Я устраиваюсь на табурете. За четыреста лет серебряные нитки покрылись патиной, но в верхней части вышивки сияет золотая нить, складываясь в изображение солнца. Я почти уверена, что иглу когда-то держала в руках юная девушка, которую готовили к замужеству, обучая играть на музыкальном инструменте, говорить на иностранном языке и вышивать.

Когда мне исполнилось одиннадцать, мать повезла меня в старинный город Флоренцию, чтобы я научилась оценивать и покупать ткани. В витрине Casa dei Tessuti[22] я увидела манекен в ткани с такой изящной вышивкой, что она казалась фотографией. У ног манекена серебрился плакат: «Ogni donne e un universe». «Каждая женщина – сама вселенная».

Работая, я представляю, как ловкие пальцы вышивальщицы следуют теперь полинявшему рисунку на ткани. Большинство ученых скажут, что она мечтает о будущем муже, о детях, но меня всегда интересовало, понимали ли женщины преимущества навыков, которые они получили. Например, учились принимать решение, когда делали стежки, в изящной позе извлекали из струн музыку или обращались к иноземным вельможам на их родном языке. А если их мужья умирали рано, что случалось довольно часто, этим женщинам приходилось управляться и с работой, и с домашним хозяйством. Возможно, эта юная вышивальщица слишком хорошо знала, какое образование получает. Понимала, что она была вселенной, которую создавала сама.

Пальцы расстегивают едва держащуюся пуговицу на брюках. Я прижимаю руку к натянутой коже под пупком. Отрываюсь от вышивки. Слезы текут быстро, обильно. Я держу руку на коже под рубашкой. Ох уж эта болезненная привилегия выбора. Все должно быть не так.

Глава 7. Флоренция, 1504 год

В месяц перед Великим постом карнавальный дух во Флоренции доходит до безумия. Но в церкви Сан-Микеле мои пальцы белеют от напряженной молитвы. Я обращаюсь не к небесам или храму, не к распятию, укрытому шелками на алтаре.

– Пожалуйста, помогите маме, – умоляю я Святую Елизавету, в то время как снаружи ревет пьяный мир.

Улицы заполняются парадными шествиями, гремят приветствия буйному богу вина Бахусу, мужчины в костюмах Эроса танцуют аллеманду и тройную гальярду. Из окон верхних этажей выглядывают девушки, которым отцы запретили выходить из дому, а пьяницы в масках изо всех сил стараются выманить их на улицу. Сатиры, нимфы и черти бьют в барабаны и распевают вульгарные куплеты. Разгульная беднота предается всем возможным грехам перед грядущим воздержанием и трезвостью, которые завершатся благоговением в Domenica di Pasqua, Пасхальное воскресенье.

Матери не до веселья, но приходится работать, чтобы угождать посетителям таверны. Болезнь истощает ее и без того худенькое тело, но она занимается бесконечными делами и молчит. Она забыла, что я уже видела признаки incinta[23]. Я держала волосы Лючии, когда ее вырвало в ведро. Мы перестали резать лук, потому что запах вызывал у тети тошноту. И теперь, когда мы готовим, лук нарезаю только я, а мама закрывает нос передником и выскакивает из кухни. А сегодня утром я нашла сушеные травы. Желтые цветы сильфия и пижмы, похожие на маргаритки, фиолетовые цветки кошачьей мяты и маленькие белые головки тысячелистника. Женщины, желавшие вызвать кровотечение, измельчали и готовили отвары трав.

Отец не обращает внимания. Слишком занят, гордится вечеринками в таверне и посетителями, которых они привлекают.

– Забудьте о Божьих благословениях, – заявляет он почти каждый день. – Мою таверну выбирает сам Микеланджело Буонарроти. Мое вино.

Будто ему даровали вечное отпущение грехов.

По правде говоря, синьор Буонарроти посетил таверну лишь однажды, чтобы встретиться с синьором Альбертинелли. Он стоял, скрестив руки, словно они были привязаны к груди, а Альбертинелли жаловался на краски, которые оставляли желать лучшего.

Отец приказал мне наполнять их бокалы вином. За Альбертинелли я едва успевала.

– Сперва научись рисовать, а потом спорь о красках, – заметил синьор Буонарроти, отказываясь от вина, пока я наполняла бокал Альбертинелли.

– Слышите, как он меня оскорбляет? Зато слишком обожает других, – возмутился Альбертинелли, пытаясь вовлечь меня в разговор. – Видите сноба из Феррары? Это Ариосто Лудовико.

Он показал на человека в красивой одежде.

– Служит кардиналу Ипполито д’Эсте, но воображает себя поэтом. Пристал к нам – никто его не приглашал – и декламирует чистый подхалимаж, чушь! Экспромт!

…и тот, кто

лепит и рисует,

Микель, не простой смертный —

ангел небесный.

– На колени! Все! – заорал толпе Альбертинелли. – Сам Микель, божество, удостаивает нас присутствием.

– Как мило, – улыбнулась я, пренебрегая насмешкой Альбертинелли. – Микель, ангел небесный, – надо запомнить.

Альбертинелли осушил очередной бокал.

– Я для тебя потом станцую. Увидишь мои другие таланты.

Он выбрасывал ноги то влево, то вправо в неустойчивой гальярде. Попытался подпрыгнуть, демонстрируя мужскую силу, и споткнулся, пролив вино. Микель поймал его быстрыми, сильными руками и не дал упасть.

– Я бы предложил извинить его, ибо он пьян, но и трезвым он не лучше, – сказал Микель.

Он мне сразу понравился.

* * *

За спиной распахиваются двери церкви, и волосы треплет порывом ветра. От двери к алтарю медленно шаркает синьора Оттолини. Она останавливается рядом со мной, тяжело опирается на палку.

– Ты без ума от картины?

Она поднимает искалеченную руку над алтарем.

Я съеживаюсь и пожимаю плечами.

Она склоняется ко мне.

– Они тебе нравятся? Евреи?

Она спрашивает, сверкая глазами, и мне неловко. Я слышала, как Савонарола обвинял евреев. Требовал, чтобы «врагов Христа» прогнали из города. Я никогда не задумывалась, что Святая Елизавета или Дева Мария еврейки. Хоть они и жили на Святой земле, я представляла, что они такие же, как я. Женщины. Не пойму, чего хочет старушка: думает, что я ничего не знаю, или интригует.

– Их презирают. Потом поклоняются.

Она неодобрительно цокает языком.

– Тем, кто до сих пор хочет изгнать евреев, почему бы не убрать и эту картину?

Она падает на колени и достает четки. Потом неловко поворачивается, стихая до шепота:

– Кто же твоя любимица? Элишева или Марьям?

Я слышу ее слова, но не понимаю.

– Элишева, – она показывает на женщину справа, которую я знаю как Елизавету, – или Марьям? – показывает на Деву Марию. – Так их назвали матери при рождении.

Она улыбается, приподняв бровь.

– Я не слышала своего имени с тех пор, как похоронила мать.

Ясные умные глаза темнеют, и она поворачивается к алтарю.

«Элишева». Я повторяю про себя имя, а синьора перебирает четки, читая молитвы. Наконец она завершает ритуал и поднимается.

– Так кому ты молишься?

– Элишеве, – отвечаю я, и она одобрительно улыбается.

– Как захочешь попросить кого-нибудь помочь, лучше обращаться настоящим именем.

Когда она открывает двери, с улицы врываются новые крики праздничных толп. Я поднимаюсь с коленей и сажусь, достаю листки бумаги, спрятанные под одеждой, потом роюсь в глубоком кармане в поисках оставленного Лючией уголька для рисования. Того самого, с помощью которого она учила меня аккуратно писать. Веря, что ничто сказанное не имеет настоящей ценности, пока не записано.

– Ужас! – сказала Лючия, пока я водила по странице левой рукой, писала и размазывала буквы. – Попробуй другой.

Я переложила уголь в правую руку.

– Dio mio![24] Петух бы нацарапал аккуратнее.

Мне хотелось произвести на нее впечатление, поэтому я сделала вид, что не обиделась.

– Я знаю прекрасного художника с la mano del diavolо, – сообщила она, видя, как я расстроилась.

Рука дьявола. Лючия подмигнула, пошутив над тем, как называли пишущих левой рукой.

– Ты умеешь хранить тайны? – спросила она, и я кивнула. – Тогда закрой дверь.

Из-под бабушкиной кровати Лючия вытащила сумку с пожитками.

Она достала тонкий квадратный сверток, завернутый в бархат, и очень осторожно развязала, обнажив маленькую деревянную дощечку. Она ее рассмотрела и повернула, чтобы показать мне.

Картина в приглушенных, землистых тонах. Женщина опустила глаза и с любовью или обожанием смотрит на ребенка в невидимых руках. Темные кудри упали и рассыпались по плечам, лицо тронуто ярким светом.

– Это же ты! – воскликнула я, узнавая мягкую дугу бровей, линию носа, непослушный локон. – Кто художник?

Она постучала пальцем по подписи художника.

– Одра Ноел? – медленно прочитала я, удивившись необычному имени.

– Держи, – сказала она и, взяв зеркальце из комода, прижала его к груди. – Теперь читай.

Я подчинилась.

– Не так! Поверни ко мне и читай в зеркале.

Из абракадабры буквы сложились в имя.

Леонардо.

– Портрет нарисовал Леонардо Бандини? – спросила я, и она долго смеялась, потому что Бандини дубил кожу и оставлял отпечатки пальцев на всем, к чему прикасался.

– Держи и практикуйся, – ответила она, забирая картину и оставляя уголь.

И я работала над собой. Училась писать справа налево, задом наперед так, чтобы не испортить страницу дьявольской рукой.

В церкви я прикладываю уголь к странице. Пытаюсь представить буквы, составляющие ее имя. Элишева. Авешилэ. Елизавета. Атевазиле.

Я пишу оба варианта. Вперед и в обратную сторону. Потом пишу молитву с конца к началу.

Элишева. Пожалуйста, помоги ей. Спаси и сохрани маму.

Я заталкиваю уголь в карман и прячу страницы под одеждой. Я обещала помочь в таверне, Babbo будет ждать. Выйдя из церкви, я спешу по улицам Орсанмикеле, Калимала, Пор-Санта-Мария к Понте-Веккьо.

Уперев руки в бока, отец стоит на площади посреди старого моста, словно ожидая, что я сбегу. Его лицо перекошено от похмелья.

– Что ты прячешь? – спрашивает он.

Плащ в спешке распахивается, и он видит на листочках мой почерк. Я прижимаю их ближе телу и не могу подобрать подходящего ответа. Что отец подумает о дочери, которая пишет молитвы? Пишет дьявольской рукой на странных языках, которые некоторые считают запрещенными?

– Дай сюда.

Он лезет рукой мне под плащ, щиплет нежную грудь и выхватывает бумаги. Держит их на расстоянии вытянутой руки и перелистывает, притворяясь, что читает. Но я-то знаю, что он читать не умеет.

– Что это за грязная мазня? – спрашивает он, будто понимает, что аккуратно, что нет.

Я медлю с ответом, и он, развернувшись, шагает по старому мосту, держа бумаги над каменным парапетом, готовясь выбросить их в реку.

– Babbo, пожалуйста, не надо!

Я бегу за ним.

– Говори, а то брошу.

Меня так и подмывает сказать: хочешь от них избавиться – брось в огонь, а не в воду.

– Я записываю наблюдения о картине синьора Альбертинелли, – сообщаю я, что не совсем ложь. – Его картина «Посещение» в церкви Сан-Микеле. Пусть не думает, что у меня вместо головы кочан капусты.

Это любимое ругательство отца, и я уверена, он на него клюнет. Отец озадачен. Он тщательно копается в пропитанных вином воспоминаниях в поисках имени и картины, которые я упомянула.

– Allora! La Visitazione. Как же, помню, – отвечает он.

Врет, картины он не видел, но предпочитает, чтобы его считали лжецом, а не тупицей.

– Я хочу, чтобы ты мной гордился, папа.

Он сияет от этой мысли, сразу смягчившись от лести. У флорентийских мужчин ярость сменяется гордостью в мгновение ока.

– Mia Antonia. Mia pulcina. Умна, как отец. Если бы у тебя вместо головы был кочан капусты, ты пошла бы в мать.

Он отдает мне бумаги, и я с облегчением вздыхаю.

– Картина художника великолепна, sì?

– Splendido! – отвечаю я, радуясь, что нашла тему, по которой у нас нет разногласий.

– Его светотень лучше, чем у Леонардо, – изрекает отец. – Я слышал это от самого кардинала Содерини.

Он поднимает палец к небесам, словно мнение епископа все равно что слово Божье. На самом деле отец разговаривал с Гаспаро Альберти, а тот слышал это от Андреа Пизано, который мыл полы в Дуомо и уверяет, что слышал разговор Рафаэля с кардиналом.

– Вытяни руку, – говорит отец, протягивая свою, сжатую в кулак.

Я колеблюсь, потом вытягиваю. Он высыпает мне в ладонь горсть серебра.

– Тебя ждет портной, Амадео, – говорит он мне, не обращая внимания на испуг. – Его внучка поможет нарядить тебя в новое платье. А сюда пришли мать. Allora! Иди сразу туда, потом прямо домой. К нам придут твои дяди обстряпать кое-какие дела.

Зио Лило и Зио Ренальдо не были дядюшками, но помогали Babbo с таверной, и мне приходилось прислуживать и развлекать гостей.

У меня на ладони блестят монеты. На эти деньги можно купить маме уйму чулок на целый год, по паре на каждый день.

– Одевайся и к заходу солнца будь готова, – говорит отец.

Значит, дает мне выходной.

– Fretta, fretta! – торопит он. – Или ты неблагодарная дочь?

– Конечно нет, папочка.

Я целую его в обе щеки.

– И проследи, чтобы жмот-портной прошил лиф золотой нитью, а не серебряной, ясно?

– Sì, Babbo, – отвечаю я, недоумевая, как на такое количество серебра можно позволить себе больше одной золотой нити.

– Дай мне их, – говорит он, протягивая руку.

Я сразу протягиваю монеты, а он отталкивает мою руку.

– Бумаги!

Он шевелит пальцами в воздухе, требуя мою работу.

– А то испортишь новое платье.

И показывает черные следы от угля на подушечках пальцев. Я снова в замешательстве.

– Что такое? Не доверяешь отцу?

– Ну что ты, Babbo, – отвечаю я и передаю бумаги.

– Пусть почитают посетители «Драго», может, узнают хоть что-то об искусстве.

Я бледнею, и он хохочет.

– Mia pulcina!

Он хлопает меня по плечу, и я чувствую его силу.

– Забываешь, что папочка умеет шутить.

До того как мы переехали в город, шутки отца веселили, а не пугали. Работая на маленьком семейном винограднике, находившемся в шести часах ходьбы к югу от Флоренции, он пел забавные песенки о батраках и молочницах и смешил окружающих остроумными наблюдениями. Я переворачивала ведро и устраивалась на нем, пока отец жевал смолу мастикового дерева, осматривал виноградные листья – нет ли плесени и скручивания листьев – и мечтал о винодельне во Флоренции.

Белый известняковый камень, прикрывавший корни виноградной лозы, днем впитывал солнечное тепло, а прохладными ночами грел корни. Когда смеркалось, отраженный белый свет падал на гроздья с неземным сиянием. И мы восхищались плодами, которых будто коснулся Господь.

– Иди, иди! – подгоняет он меня к портному. – Опаздывает только старичье. Поэтому твоя мать никогда не появляется до полудня.

Небось считает, что пошутил. Но я не смеюсь как прежде, в винограднике. Когда я возвращаюсь, мама ждет.

– Не пришли? – спрашиваю я.

Мы обе считаем, сколько сегодня дней с тех пор, как должны были прийти месячные.

– Мужчины уже здесь, – отвечает она, не обращая внимания на вопрос.

– Новое платье еще не готово, принесут позже, – сообщаю я, когда она толкает меня в дом, убирая волосы с моего лица.

– Какая разница, во что ты одета? Они уже пьяные в стельку.

– Зио Лило и Зио Ренальдо? – уточняю я.

– И Зио Герардо.

– Все трое?

Эти люди объединялись, чтобы вести переговоры от имени нашей семьи, только когда требовалось поручительство.

Мать крутит в руках фартук.

– Отец отослал тебя на целый день, чтобы с ними встретиться и обговорить условия, – приглушенным голосом неохотно сообщает она, словно признается в смертном грехе.

Условия. Какие условия?

– О приданом, помолвке, – добавляет она прежде, чем я успеваю спросить.

И все же я не совсем понимаю, как это касается меня. Но, кажется, касается.

– Синьор Альбертинелли сделал предложение, и отец согласился.

Она растолковывает мне новость, и я слежу за ее губами, которые стали тонкими, раскрыв тайну.

– Мне еще нет шестнадцати. Даже месячных нет.

Я содрогаюсь от новостей.

– И он вдвое старше меня.

– Мои родители подписали бумаги, когда мне исполнилось одиннадцать, – вспоминает мать. – Синьор Альбертинелли завоевывает признание. С покровительством Медичи, не меньше. И он выразил желание помочь отцу с таверной.

Я вижу, как шевелятся ее губы, но ярость застилает слух.

– Если ты меня заставишь, я расскажу отцу о твоем здоровье. О том, что ты собрала травы, потому что этого не хочешь.

Такую угрозу я бросила матери вместо утешения, которого просила у Святой Елизаветы.

– Почему ты его не остановила? – спрашиваю я.

– Как ты думаешь, откуда это взялось?

Она обнажает плечо, где красуется темный синяк. От отметины я впадаю в отчаяние. Но появляется отвращение. Я вспоминаю наставление Лючии в наши последние минуты вместе. «Не обвиняй мать».

– Это ты во всем виновата, – говорю я, отбрасывая советы Лючии. – Я никогда не буду трусихой, как ты с отцом.

Знать бы, что это последние слова, которые мать от меня услышала, я бы прикусила язык, чтобы ее не обижать. Проглотила бы твердый узел обвинения, застрявший в горле. Если бы я знала, что она не поможет мне облачиться в свадебный наряд, я бы, наверное, с благодарностью приняла ее терпение: ни приказов, ни осуждения каждого моего шага, ни туго затянутых юбок, когда она помогала их примерять.

И я могла быть рядом, когда началось кровотечение. Но не остановилось.

Как-то давным-давно я спросила у отца, будет ли у меня когда-нибудь братик или сестричка.

– На родильной постели больше крови, чем на полу Санта-Мария-дель-Фьоре, когда Пацци зарезали Джулиано Медичи, – ответил тогда отец.

Мы работали на винограднике, на лозах было много плодов. Мы наполняли корзины сочными гроздьями, и он терпеливее отвечал на бесконечные вопросы. Тогда я его не поняла. Поняла позже.

Увидев маму, свернувшуюся на кухне калачиком, я вспомнила мрачные слова отца и хватала тряпки, какие могла найти, чтобы остановить хлынувшую красную реку. Тогда-то я и поняла, что она не только принимала травы, но использовала медный штырь, детоубийцу, прекрасно зная, что вместе с ребенком может лишиться жизни.

Месяц за месяцем я работала на кухне одна, следуя призрачным приказам матери, всплывавшим в голове, и то и дело впадая в оцепенение.

– Слаба была духом, – слышала я объяснения отца посетителям. – Не то что дочь.

Его злость твердым медным штырем пронзила мне сердце.

Пояс моего свадебного платья из малиновой шелковой ткани, прошитой серебряной нитью и отделанной белым жемчугом. Жемчуг олицетворяет чистоту, целомудрие. Он сочетается с жемчужными нитями, вплетенными в туго заколотые волосы. Расчесанные, взбитые, заплетенные и собранные вокруг толстой круглой подушечки на затылке. Распущенных волос незамужней женщины мне больше не носить.

Из всех удушающих слоев платья, его ленты, кружева и металлической нити, именно от пояса у меня перехватывает дыхание. Если его снять, он отмечает границу между мирами. В одном – непорочная молодая женщина, нетронутая мужчиной. В другом – новоиспеченная невеста и полоска крови на простынях.

Синьор Альбертинелли с трудом несет меня на руках в спальню на втором этаже. Положив на кровать, на мгновение останавливается, чтобы вытереть лоб.

– Отец отвел меня в публичный дом, хотел избавить от девственности, которую считал бременем.

Он взбивает подушки и садится на краешек кровати, переводя дыхание.

– Врать не стану, я получил удовольствие, о котором даже не подозревал, но с тенью сожаления. Момент страсти так мимолетен. Мать, упокой Господь ее душу, огорчилась бы. Она часто молчала, но стала откровеннее, когда заболела. Предостерегала, чтобы я не отдавал того, что нельзя вернуть, capisci?

У него пронзительные голубые глаза, непостижимые, страстные. И я знаю, что он собирается мне сказать: если он меня возьмет, поглотит, к нему что-то вернется. Моя добродетель восстановит его. Он тянется ко мне, а я готовлюсь, как предупреждали, к боли, что разорвет меня на части. И закрываю глаза.

Но он касается моих волос, не тела. Достает одну за другой шпильки из пучка, волосы свободно падают на плечи. Расчесывает пальцами завитки.

– Теперь ты моя жена и должна говорить мне правду.

Я испуганно киваю, пока он снимает ботинки.

– Allora! Сообщишь мне, когда будешь готова.

Если я правильно его поняла, то могу облегченно поплакать.

– Договорились? – спрашивает он, не услыхав ответа.

Я пытаюсь сказать «спасибо», но слова едва слышны.

Он целует меня в лоб и выходит из комнаты.

Я, не веря своим глазам и оцепенев, сижу как болванчик в кровати, а он шумно шагает наверху по кухне и возвращается с двумя ломтями хлеба, намазанными чем-то вроде вареного шпината и лука. В другой руке полупустая бутылка вина.

– Ты ведь ничего не ела за обедом, – говорит он, протягивая мне наполненную до краев тарелку.

Я проголодалась и с благодарностью принимаю еду.

Он садится рядом и отпивает из бутылки.

– У твоего отца утром будет синяк под глазом, – сообщает он, сделав большой глоток.

– Я прошу за него прощения. Три дня не просыхает.

– Нотариус поставил его на место, – усмехается Альбертинелли. – И, может быть, синьора Оттолини простит, что он облегчился ей прямо под ноги.

Мы так искренне хохочем, что я давлюсь хлебом, и он хлопает меня по спине. Мы вместе пьем вино, и он рассказывает мне о своем отце, золотобойце, о матери, которую он любил всем сердцем. А потом он ложится на диванчике, а я на кровати. И в мыслях я называю его «Мариотто, за которого я вышла замуж». Размышляю: не могли бы мы устроить жизнь не так, как я жила до сих пор?

Переодевшись в ночную рубашку, проскальзываю в постель и примечаю новые ощущения. Пуховая перина убаюкивает. Тяжелую льняную простыню натягиваю до подбородка. Стойки кровати – часовые, а стены комнаты напоминают крепость. Я просплю всю ночь, не тревожась о непрошеных визитах мужчины с намерением подтвердить брак. Как же это назвать? Это не счастье, не волнение, даже не облегчение. Я так себя не чувствовала даже в родном доме. Я в безопасности. Впервые в жизни.

Глава 8. Эйн-Керем, 37 год до н.э.

Волны холмов сменяются горными вершинами и спускаются в долины.

Tawarei Yehuda[25], холмы и горы нашей страны, древние, необъятные, упоминаются всегда с почтением. Сейчас Elul[26], месяц покаяния. Каждое утро в Священном городе эхом разносятся звуки шофара, призывающие к размышлению. Мы завтракаем пирогом с изюмом и яблоком, смоченным в финиковом меде, пока мама ведет разговор. Из Хеврона сюда маму сопровождал кузен моего мужа Авнер, который, как и все мы, вежливо терпит ее нудные сплетни.

– Любимого называют «сыном ювелира», презираемого – «сыном горшечника». Того, кого ни любят, ни ненавидят, – «сыном стеклодува».

Она смеется, вроде шутит, но ее тон говорит о том, что она считает Авнера заурядным. Я вспоминаю, что Еlul – пора прощения.

Если он и обижен, Авнер этого не показывает. Он на мгновение останавливает на мне взгляд – это значит, что все в порядке и мне не стоит волноваться. Я благодарна ему за понимание.

Его щедрые дары – великолепные изделия из стекла. Не только чаши и кубки, но и витые браслеты и ожерелья из стеклянных бусин. Ограненные и яркие, бусины мерцают, как драгоценные камни. Sh’erin для запястья и ḥalit’ta для шеи. А самое необычное, anak[27], – для ослика.

– Кулон для животного? – дивится муж. – Мы ж не язычники.

– На его осле драгоценностей как на царе, – неодобрительно фыркает мать.

И правда: у Хамора, осла, на шее огромный медальон из скрученного желтого и синего стекла, а в хвост вплетены желтые бусы.

– Какое мастерство!

Муж, совершенно пораженный, протягивает руку – в его ладони голубой стеклянный полумесяц, кусочек неба.

– И для осла.

– А ты знаешь кого-нибудь, кто таскает груз, как осел? – спрашивает Авнер.

Муж хихикает: логично, ничего не скажешь.

И наша старушка-ослица Луда наденет первый кулон.

Авнер извиняется и уходит, чтобы накормить осла, и, когда уходит, даже воздух меняется. Я его обожаю, восхищаюсь его самообладанием, несмотря на колкости матери.

Для нас и его приезд, и матери – большая неожиданность; он сопровождает мою мать, потому что здоровье отца ухудшилось.

– Он выходит за дверь и не знает, куда идти. Я уже не понимаю, куда деваться от истерик.

Так imma рассказывает о состоянии отца, и это все, зато она не преминет уколоть меня:

– Как ты плохо выглядишь, – говорит она, осматривая меня. – Какая-то вялая.

Она поднимает мою руку за запястье, тряся ею так, что дрожит плоть над локтем.

– Вот что бывает, когда нет детей.

Я молчу, хотя хочется тут же все выболтать, потому что в это полнолуние у меня уже шесть дней как нет месячных.

– Пока не пройдет семь дней, никому ни слова, – предупредила Коринна, служанка Захарии. С тех пор как он стал священником, она известна своими лекарствами для помощи будущим матерям. – Бабушка узнает о внуке по первым признакам, а если не получает желаемого, потеря удваивается. Ты еще не видела ее с худшей стороны.

– ‘T’he[28], – говорит imma Захарии. Как будто надо извиняться до тех пор, пока не появится ребенок. – Мы бы забрали ее обратно, но что с ней делать? У нее не осталось сил, чтобы работать, как мои служанки.

Она смеется без улыбки.

Авнер возвращается к нам, так что я не волнуюсь. Я знаю, что, как только мы поедим, он покажет особый подарок для матери, и надеюсь, это хоть как-то отвлечет ее внимание.

Авнер с Захарией дальняя родня, но их можно принять за братьев. У них похожие лица, незакругленные серебристые бородки, щеки, покрытые тонкими серебристыми волосками. Одинаковые профили с переносицей, поврежденной в детстве: мужа сбили с ног, и он упал, а Авнер, возможно, попал в более смелое приключение. Когда они здоровались, на забор ложились похожие тени, и я их изучала.

В мире, где ценится наличие большого числа родственников, у нас с Захарией одна особенность – мы единственные дети в семье. А я себе мысленно рисую брата для мужа. Для меня он деверь. Человек, который имеет право на мне жениться, если Захария умрет до рождения нашего ребенка. Все это вызывает тревожные, но не неприятные размышления.

Разнообразие стеклянной посуды Авнера поражает, но стеклянные украшения просто ослепительны. Нагрудник в египетском стиле из зеленых конических бусин, разделенных крошечным граненым сердоликом. Браслет из изящных цилиндров, пурпурный, как цветок мандрагоры. Ожерелье с серебряной застежкой из желтых бусин размером с абрикосовую косточку. Для лодыжек и ремней – снизки желтых и красных бус, приятные на ощупь, как мягкое брюшко ягненка. Захария поднимает бусы и, отметив прозрачность, крутит их на окрашенной нити, и они блестят как драгоценные камни.

– Мы без ума от расплавленного песка, – смеется мой муж, рассматривая кулон с выгравированной гроздью винограда.

– Их можно запросто принять за драгоценности, – говорю я.

– Я учился у лучших, – улыбается Авнер.

– В Персии? – уточняю.

– Ашшуре, – отвечает Авнер.

– Если бы она проявляла такое же рвение в домашних делах, – вступает мать. – Ты помнишь?

Она спрашивает Авнера.

Авнер видит, как я смутилась, вспомнив о том, как прокралась в его мастерскую в Хевроне, спряталась от матери и задала больше вопросов, чем положено девушке. А мать кричала на улице, испугавшись, что меня схватили бандиты. В тот день меня кое-что поразило: Авнер не отправил меня домой. А мать на самом деле не желала, как часто говорила, чтобы бандиты освободили ее от бремени – неисправимой дочери.

Я рассматриваю бусины ожерелья, их цвет похож на размытую синеву рассвета.

– Как это делают? – спрашиваю я.

– Их нанизывают женщины из моей деревни, – отвечает Авнер. – У них получается гораздо лучше, чем у меня.

– Да я не про нанизывание. Про стекло.

– Значит, ты не знаешь эту историю? – спрашивает муж.

– Чего б я спрашивала, если б знала, – отвечаю я, раздраженная его напыщенностью перед кузеном.

– Чистая случайность, – продолжает Захария, не обращая внимания на мое раздражение. – Моряки Пиникайи готовили на берегу обед. Так говорят, да, Авнер? Расскажи, расскажи моей жене.

– Да уж, история, – откликается Авнер, соглашаясь. – Моряки разбили лагерь…

– На берегу, около устья реки, – перебивает муж. – Давай, Авнер. Расскажи, как было.

– Они разбили лагерь на берегу…

– Им понадобились камни, на которые можно поставить горшки, – перебивает Захария. Он не может сдержать волнения. – А камней-то и нет! Ни одного. Но тот корабль вез блоки селитры. И они их положили вместо камней.

Муж берет рассказ на себя:

– Разожгли костры, согрели руки, поставили горшки поверх кусков селитры, и – вы, конечно, поняли – нагретая селитра смешалась с песком, и под их ногами оказалась стеклянная река.

– Так уж прямо стеклянная река? – недоверчиво спрашиваю я. – У моряков, готовящих на берегу обед?

Авнер выдыхает и чешет затылок, не желая подрывать убежденность мужа.

– Хорошо сказано, Авнер! – хвалит Захария, то ли не заметив, то ли не обращая внимания на мои сомнения.

Сама того не желая, я оставляю все как есть. Я смело задаю вопросы, на которые многие жены не осмелились бы. Но никогда не буду прилюдно спорить с мужем. Я отвлекаюсь, любуясь разложенными на ковре богатствами, цветом и формой стеклянных бус Авнера.

– Ничего особенного, – заявляет imma, взглянув на несколько вещиц.

Авнер тянется к мешку и достает завернутый в вощеное полотно небольшой сосуд.

Imma подавляет вздох.

Если другая посуда цвета морской волны и синих небес, желтая, как цветущий чертополох, красная, как ветреница, то этот сосуд – черный.

– Держи, – говорит он, снимая обертку, и передает его мне.

Захария вытирает слезы от смеха, все еще увлеченный историей.

– Представляешь их лица, тех моряков?

Я беру черный сосуд. У него необычная форма, ничего подобного я не видела. Обтекаемый, как глаз. Заканчивается сглаженной точкой с обоих сторон. Сделанный будто специально по размерам моей ладони. У него эбеновый блеск, который подмигивает и мерцает, завораживая, как глаз пустынной змеи в лунном свете.

– Моя прекрасная ошибка, – говорит Авнер.

– Из-за формы? – спрашиваю я, интересуясь ценностью вещи, которая, кажется, не предназначена для практического применения.

– Потому что черный, а не синий, как предполагалось, – поправляет он и проводит пальцами по пушистым кончикам бороды, пока всеобщее внимание приковано к стеклу.

– Дай взглянуть, – просит мать, пытаясь вырвать его у меня из рук.

И впервые в жизни я отказываю, обхватывая сосуд пальцами.

– Пожалуйста, продолжай, Авнер, – прошу я.

– Одна благородная дама из Кафрисина прислала мне куски голубого камня, из которого, по ее словам, можно было сделать блестящее небесно-голубое стекло для флаконов духов. Материал казался синим, даже когда я формировал сосуды, правда, со странным оттенком фиолетового, но, когда стекло остыло, небесно-голубой цвет превратился в ночь.

– Без дарованной ночи не наступит новый день, – отвечаю я, отдавая его обратно.

Он отказывается.

– Каждый стеклодув мечтает, чтобы его работа попала в благодарные руки.

И хотя я понимаю, что нужно из вежливости настаивать на возвращении вещицы, мне нравится черное стекло.

– Hodaya, Авнер, – благодарю я. – Никогда не видела ошибки красивее.

За ужином imma громко чавкает и облизывает пальцы. Обычно она клюет пищу, как воробей, и мне интересно, что вызвало такой аппетит.

Когда с едой покончено, Авнер передает матери подарок – бирюзовую стеклянную булавку для мантии, которую она носит поверх туники. Она крутит ее, полупрозрачная бирюза ловит свет. На одном конце приварена острая серебряная основа для застежки. Ее длина всего с большой палец, но на каждой стороне выгравированы в мельчайших деталях фрукты, что украшают одежду первосвященника, – три граната.

– По крайней мере полезная вещица. Приколите, – говорит она, и я направляюсь помочь, но она отдает подарок Бейле. Та убирает простую кость, которая прикрепляет мантию к тунике, и заменяет ее фигурной стеклянной булавкой.

– Тмина многовато, – сообщает мать, макая лепешку во вторую миску с тушеной ягнятиной.

Она вытирает подбородок влажной тряпкой, отпивает глоток вина и набивает рот инжиром, пропитанным соком рожкового дерева, бормоча, как все вкусно, пока жует. Никогда не видела, чтобы она так ела. Тем более то, что готовлю я.

– Прости, – говорит она, прикрывая полный рот рукой. – Точно так же было, когда я вынашивала тебя. В первые три месяца срока мела все подряд.

Она раскусывает соленые каперсы, высасывает их внутренности, избегая моего взгляда и делая вид, что не знает, почему я пошатнулась.

– Почему ты не сказала, что понесла, мама? – спрашиваю я, попавшись в ловушку, как доверчивый ягненок.

– Вы, кроме Авнера и стекла, ничего не видите. Куда уж мне со своими новостями?

– Mazala tava! – желает всего наилучшего Захария, первым придя в себя.

Бейла настороженно ждет распоряжений. В животе у меня все переворачивается, комната плывет перед глазами. Авнер нервно откашливается.

В голове мелькают тысячи воспоминаний: о каждой бусине, пришитой аккуратнее моей, о каждой лепешке, идеально раскатанной, рядом с моими, неровными, об огромных клубках спряденных крепких, ровных нитей.

Не слушая совета Коринны, я раскрываю тайну:

– У меня шесть дней задержка месячных.

Мать смотрит на Захарию, который кивает.

– На нас снизошло благословение!

Она воздевает ладони к небу, восхваляя Ribon Alma.

– Мальчики будут почти ровесники, – сообщает она, стараясь не думать о девочках.

Она тянется ко мне и целует в лоб.

– Когда мне объявить об этом? – спрашивает мать, считая новость своей.

Но я так жажду от нее поощрения, что радуюсь ее восторгу.

– Подождем, пока не пройдет три месяца, Цова, – отвечает Захария.

– Лучше перестраховаться, – кивает imma, соглашаясь с зятем. – В конце концов, это же Элишева.

Авнер прислоняется к стене. В руке у него глиняная трубка, из которой поднимается дым аира, сладкий, резкий запах которого подхватывается горным ветерком. У курящего аир кружится голова и развязывается язык. Авнер вдыхает дым, пока он не улетает к звездам. Я трепещу от желания и от стыда. Встряхиваюсь, чтобы прийти в себя. Коринна предупредила, что вынашивание ребенка вызывает у женщины много странных чувств.

Я проскальзываю в дом и беру черный стеклянный сосуд, стоящий на полке рядом с глиняными кувшинами. Приглушенный свет глиняной лампы на рабочем столе отражается от него глянцевым блеском. Сосуд столь же прекрасен, как и при солнечном свете. Или прекраснее.

В молитвах мы всегда гоняемся за белым. А где же молитвы об окутывающем утешении тьмы?

«Окропиши мя иссопом, и очищуся; омыеши мя, и паче снега убелюся»[29].

– Но, если бы не тень, где бы мы отдохнули от солнца? – говаривала бабушка, поправляя скрученный пояс моей туники.

Я касаюсь щекой гладкого прохладного сосуда.

В дверях мелькает тень. Авнер.

– Ta’heh! Ta’heh!

Он извиняется за то, что меня напугал.

Кожу окутывает жар его тела. Я отступаю прочь и спотыкаюсь. Сосуд выскальзывает из рук. Но он ловок, в мгновение ока подхватывает вещицу. Ловит одной рукой.

Он снова передает мне сосуд, и я раскрываю ладони. Он кладет вещицу мне в ладонь и сжимает мои пальцы. Надо высвободить руки, но я мешкаю. Он так похож на мужа. А кто не похож? Я отдергиваю руки.

– Надо бы сделать еще один, – говорит он. – Или несколько, но немного. Пробовал повторить, но безуспешно. Всю жизнь я повторяю свои ошибки. А эту не могу.

Он смеется, выдыхая ароматный дым.

– Научи меня работать со стеклом, – набравшись смелости, прошу я. Может, назло матери. Или захотелось произвести на него впечатление. Или надышалась дымом из его трубки.

Он кладет трубку на стол и складывает руки на груди. Кажется, раздумывает без насмешки и сомнения.

– Это тяжкий труд. До боли, до пота. Чуть зазеваешься – получишь ожоги.

Коринна предупредила меня, что в первые три месяца беременности могут возникнуть новые ощущения. Когда я вижу Авнера, тело охватывает жаром. Сосуд в руке нагрелся и грозится выскользнуть из ладони.

– Sh’lama, Авнер. Спокойной ночи.

– Конечно. Ta’heh, – в третий раз извиняется он.

В дверях он встречает Бейлу. Ко мне ее привело шестое чувство – нюх на тех, что крадутся по ночам.

Авнер останавливается и поворачивается ко мне.

– Если Захария разрешит, я тебя научу.

Если тело матери раздается и созревает с растущим ребенком, то мое нет. Ни кровотечения, ни выкидыша, ничего, что подсказало бы, в чем дело. Мой брат, Цадок, после обрезания получает имя, а у меня вот уже девять месяцев ни ребенка, ни месячных.

Я и нежно люблю этого ребенка, и завидую его появлению. Маленького, но уже мужчину, обожаемого родителями, его милые черты, крохотные пальчики, сжимающие материнскую грудь, ее радость при кормлении.

Не люблю возвращаться домой, но, кажется, только я могу успокоить Цадока, он тянется ко мне, вызывая ревность матери. И не обожать его невозможно.

Когда у братика прорезается первый зуб, я учу его произносить имя. Он краснеет от натуги и выпаливает:

– Цад!

Хлопая в ладоши, я снова и снова повторяю его имя, чтобы запомнилось, несмотря на возражения мамы.

В тот вечер, когда брат делает первые шаги, поднимается ветер, деревья хлещут друг друга ветвями и качаются. Я тоже в ярости. Взяв семечко одуванчика, хранившееся в мешочке под циновкой со времен помолвки, я, как в детстве, выхожу в бурю. Стряхнув семя с кончиков пальцев, я кричу ветру о своем отчаянии. На мои молитвы не ответили. Наверное, их даже не слышали.

Когда я чуть позже здороваюсь с Захарией, он протягивает ко мне руку, снимает что-то с туники и, как много месяцев назад, показывает семечко одуванчика.

– Не надо, – отталкиваю я руку.

Я лежу одна на тюфяке, разглядывая черный сосуд, подарок Авнера.

Неужели он следит за мной, как змея, подкрадывающаяся в лунном свете? Или это глаз, который видит мою печаль и не отводит взгляда?

Я роняю руку на тюфяк. Тело ноет от ожидания, устав надеяться. Терпеть позор из-за того, что Властитель мира благословляет всех женщин, кроме меня.

Я закрываю глаза и приветствую тьму.

Где же мне отдохнуть, как не в тени?

Глава 9. Флоренция, 1512 год

В нашей таверне «Кисть» всегда кипит работа: блюда готовятся, подаются, потом уборка после посетителей. Воодушевленный хвалебными отзывами о еде и вине, когда он помогал моему отцу в «Драго», Мариотто, мой предприимчивый муж, решил сам открыть постоялый двор, расположенный среди знаменитых таверн Лоренцо Медичи за пределами Порта-Сан-Галло, и посетители пользуются его непредсказуемым, но любезным гостеприимством. Здесь бывают и многие известные художники.

– Когда кормишь и поишь, все стремятся навязаться к тебе в друзья, – объяснил Мариотто.

Но мы знали, что острые языки флорентийских критиков задели его за живое, когда речь зашла о картинах.

– Ради бога, прекрати метаться взад-вперед, – говорю я мужу, который не встал рано, как я, а еще даже не ложился. – Микель прав. Ты жалкая persona inquietissima[30]. Мечешься, как муха в бутылке.

– Помни про свиные рульки – посетители от них без ума. Покупай столько, сколько донесешь, – распоряжается Мариотто. – За рыбой отправляйся на площадь дель-Пеше. Не на рынок, capisci?

– Семь лет женаты, и три года управляюсь в твоей таверне, а ты все думаешь, что я ничего не соображаю? – отвечаю я. – Штаны бы свои заштопал, пока я на рынке.

– Что, надо зашить?

Мариотто выворачивает шею, чтобы разглядеть дырки в штанах, не поняв, что я имею в виду «займись своими делами».

На рынках я пробиваюсь сквозь толпы людей, которые, как и я, ранние пташки, торгуются, покупая зерно, мясо, рыбу и вино. В воздухе витают запахи тушеного угря и свинины на вертеле, некоторые подмастерья не могут устоять перед едой, купленной для хозяев. Наполняя корзину, я узнаю тенор отца, который вопит в пространство:

– Sono solo! Я один. Я один!

Нескончаемый плач.

Я вижу, как он шатается под вознесшейся ввысь гранитной Колонной Изобилия, увенчанной богиней работы скульптора Донателло. В одной руке отец держит кувшин с вином, а другой хватается за воздух, пытаясь удержаться на ногах, но спотыкается и бьется о тротуар, падая на колено, словно умоляя бога о пощаде.

– Франко, иди домой! – кричит Джованни Ортолано, чья расшатанная тележка нагружена капустой, луком и теплым хлебом.

Он бросает буханку, та скользит по камням.

– Иди домой, умойся. От тебя даже свиньи шарахаются.

– Babbo! – кричу я и спешу к нему.

Если он и слышит меня, то не показывает виду.

– Папа, возьми меня за руку.

Сегодня годовщина смерти матери, и первые годы безразличия отца превратились в неожиданное и продолжительное горе, которое, кажется, со временем становится все хуже. Волосы и борода у него срослись, как у человека, прожившего всю жизнь в горах, но сбившегося с пути и приковылявшего в город. Зима в этом году выдалась суровой, ветер обжигает мои щеки до боли, а на нем только грязный халат да рваные чулки.

Я беру его за руку, пытаясь поднять, и меня тошнит от немытого тела.

– Ты тоже бросила меня, mia pulcina, – говорит он, приподнимаясь на одну ногу, потом на другую и тяжело опираясь на меня, чтобы встать.

– Я тебе говорила, Babbo, Мариотто взял меня с собой в Прато. Он ездил обсудить заказ.

– Прато? Значит, он снова рисует?

Он откидывает голову, подносит к губам кувшин с вином. По лицу льется муть. Он вытирает рот грязным рукавом.

– Изабелла принесла новые рубашки и штаны? – спрашиваю я. – Я заплатила ей за это отдельно.

– Quella puttana! Эта шлюха! – отвечает отец, и от его внезапной злости у меня перехватывает дыхание. – Finito.

– Я куплю тебе новые рубашки, Babbo, – успокаиваю я.

– Mia pulcina, – говорит он, а из глаз капают слезы. – До чего мы дошли?

Между нами в небольшом пространстве полощется ледяной ветер.

– Слышал, что леди Альфонсине наконец-то повезло? – сообщает отец с мимолетной трезвостью.

Любопытная черта выпивох, у Мариотто тоже такое бывает. Забыть самое очевидное и вдруг вспомнить что-то сложное в мельчайших подробностях. Конечно, в избирательной памяти пьяницы всегда есть насущное.

– Sì, Babbo, леди Альфонсина вернула денежки.

Леди Альфонсина Орсини – главная покровительница Мариотто. Она же вдова Пьетро ди Медичи и невестка флорентийского покровителя искусств Лоренцо Великолепного.

Когда сыновей Лоренцо изгнали из Флоренции, у нее отобрали приданое. Но ходят слухи, что теперь она вернется из Рима с победой, восстановив его. Вот и Мариотто бросился к даме-покровительнице в надежде восстановить доход и положение за счет такой удачи.

– Allora, – отец покачивает пальцем. – В конце концов, твой отец сделал правильный выбор. Покровитель с богатствами Медичи.

Вот оно. Он говорит о деньгах.

– У леди Альфонсины нет богатства семьи, за отпрыска которой она вышла замуж, – возражаю я.

– Брехня! – отвечает отец. – Шлюха, как и все они.

Он пинает буханку, брошенную ему Джованни.

Я не спорю с отцом о воображаемом богатстве мужа.

– Ученик Мариотто, Якопо да Понтормо, подает большие надежды. – Я пытаюсь укротить гнев отца хорошими новостями. – А еще полезен тем, что приносит сплетни из мастерской Леонардо.

– А верно, что твой муж изучает мужскую задницу, чтобы нарисовать?

Не успеваю я ответить, как он кладет руку мне на живот.

– Сколько лет ты замужем? И без детей?

Я отшатываюсь. Хочется ударить его по руке, но боюсь, что он ударит в ответ.

– Великий художник бессилен? – Он хватает меня и тянет под мышку, как когда-то мать. Целует в щеку влажными губами. – Ты совсем как она. Так похожа на мать.

Однажды утром после церковной службы синьора Оттолини отвела меня в сторонку. Мой отец, пьяный в доску, изредка появлялся рядом со мной.

– Мужчины, заливающие горе вином, видят жен в дочерях.

Она сжимала мне руку, даже когда я пыталась вежливо ее отдернуть, пока не увидела, что я пусть и не поняла ее слов, но хотя бы услышала.

Теперь понимаю. И решаю вести отца не к нему домой, а к нам. Пусть Изабелла его выкупает и он проспится, пока я приготовлю обед для таверны.

– Вино Мариотто очень хвалят, – говорю я, чтобы его убедить.

– Кто? Микеланджело или Понтормо? – спрашивает он.

– Понтормо.

Отец доволен.

– Микеланджело не отличит хорошее вино от лошадиной мочи.

И, как бывает с заядлыми пьяницами, отец вдруг твердо стоит на ногах и спешит в нашу таверну. Мечтая о вине, он стремится туда добраться как можно скорее.

* * *

– Его нужно женить, – решает Мариотто, когда выкупанный отец храпит на кушетке.

Я иду за ним в кабинет, собирая по пути одежду, сброшенную с перил, и скомканные наброски, разбросанные по лестнице.

– Как насчет Изабеллы?

Он суетится над захламленным столом, заглядывает в рисунки, набросанные углем, открывает и закрывает ящики.

– Изабелла уже замужем, – говорю я, протягивая рисунок с пола у камина – голова боевого коня, перекошенная от боли.

– Не то, – говорит он, отбрасывая его нетерпеливой рукой. – Буонарроти хочет посмотреть мою иллюстрацию к рассказу Бенинтенди.

Он перебирает бумаги на буфете под окном, расшвыривая их во все стороны.

– Почему чертова служанка здесь не убирает? – повышает голос он, копаясь в грудах сложенных на стуле свертков.

– Ты ведь сам запретил, – отвечаю я, хотя он не слушает.

– Она его куда-то дела!

Он носится по комнате, проклиная служанку. Дергает себя за волосы и поддает ногой кувшин с кистями, оставленный на полу, потом возвращается к столу и возобновляет поиски.

– Мариотто, успокойся! Отца разбудишь.

Он хватает палитру с другой стопки и взбалтывает пальцем мазок синей краски, перескакивая с одной задачи на другую.

– Буонарроти нужно посмотреть этот рисунок.

– Буонарроти ничего не нужно! – раздается голос стоящего в дверях Микеланджело.

Мариотто раскрывает объятия.

– Ciao amico!

Он обнимает Микеланджело, оставляя на камзоле небесно-голубой штрих.

– С возвращением, Микель, – приветствую его я, и он подходит, чтобы меня обнять.

Как мне объяснили, это большая честь.

Этот затхлый запах мне знаком. У художника, как обычно, мятая одежда и лицо. Мариотто говорит, что, когда Микель выполняет заказ, он спит в одежде и даже в ботинках. Когда он расписывает капеллу, у него постоянно мученическое выражение лица, что идет вразрез с искренними карими глазами.

– Я слышал, что купол ошеломляет всех, кто его видит, – говорит Мариотто.

– Всех, кроме Папы, – говорит Микель. – Даже подавившись угрями, которые так любит, он найдет силы, чтобы выкрикивать жалобы.

Мариотто смеется от удовольствия.

Ожесточенные ссоры Микеля с Папой Юлием порождают множество слухов как в Риме, так и во Флоренции.

– Выкинь Папу из головы, – говорит Мариотто, ведя Микеля вниз. – Постарайся его пережить. И последнее слово будет за тобой.

После Мариотто будто ураган прошел: краска и масло капают и пачкаются, на полу валяются незаконченные рисунки. Среди них бросается в глаза новый эскиз. Профиль леди Альфонсины с приятными пропорциями, которые подчеркивают лучшие ее черты. Прищуренные глаза кажутся более миндалевидными, а изящный вырез отвлекает внимание от сгорбленных плеч. Я разглаживаю выброшенные рисунки и привожу в порядок разбросанные банки с краской и мокрые кисти. Только когда я разбираю его вонючую одежду с грязной кучи на столе, я вижу следы новых изысканий.

Под ночными сорочками с пятнами от еды, грязными чулками и тряпками для промокания лежат четыре банки, упакованные в ящик. Я наклоняюсь ближе, и в нос ударяет резкий запах. Банки, похоже, облеплены гниющим навозом. Я отступаю и зажимаю нос. В последний раз, когда я находила банки, они были наполнены медом и фекалиями, приобретенными после того, как аптекарь сказал, что это облегчит ноющую боль в горле.

Здесь запах другой. Острый, но не гнилостный. Зажав нос и рот, я подхожу поближе. В каждой баночке жидкость, на нюх – уксус. Над жидкостью подвешены тонкие серые металлические пластины. Знаю, что они свинцовые, потому что сама ездила за ними в монастырь Санта-Катерина-да-Сиена, где монахини корпят над лекарствами не меньше, чем художник над красками. Кропотливо толкут тяжелыми пестиками и ступками, измельчают камни и семена, нагревают эликсиры, просеивают и процеживают, чтобы получить духи и зелья.

Полоски покрыты мелким белым порошком. Я провожу пальцем по поверхности, изучая осадок. Гранитный пестик и ступка рядом засыпаны порошком, как и кремневый шлифовальный станок и мраморная плита, усыпанные остатками краски, которую соскребали с плиты. Рядом лежит палитра с различными пятнами, от ярко-белого до бледно-серого. Переходные оттенки цвета сами по себе произведения искусства и свидетельство пристального внимания Мариотто к каждой мелочи, предшествующей моменту, когда кисть касается холста. Знали бы критики его творений об этих усердных шагах, те, что считают работу художника обыденным ремеслом. Это вам не благородные поэты, которым не нужно пачкать манишки, чтобы творить. Но какими были бы наши храмы и алтари без красок? Без изнурительного труда в пыли и пятнах, создающего их славу?

Я нахожу рисунок, который он искал, спрятанный за банками, выуживаю и кладу на видное место и возвращаюсь к опытам с белым. Несмотря на его бестолковую манеру проводить опыты наобум, требовательный подход Мариотто к краскам показал мне глубокую природу цвета и то, какие чувства должен вызывать каждый оттенок. Для него зеленый цвет не зеленый, если не хранит в себе какую-то тайну. Красный не красный, если не вызывает злобы и ярости. И какой же это королевский пурпур, если, увидев его сияние, рука сама не тянется к сердцу? А белый вообще стал его навязчивой идеей. Цвет, который выражает как прозрачность, так и запредельность. Цвет, предопределяющий красоту всех остальных. Цвет, который, как я уже знала от Лючии, с самого начала определяет успех картины.

– «Per quei colori che desideri essere belli, prepara sempre un terreno bianco puro». Если хотите, чтобы цвета были красивы, всегда готовьте чистую белую основу, – сказала я, желая произвести впечатление на мужа.

– Я знал это задолго до высказывания маэстро Леонардо!

Мариотто завидует старшему мастеру, чьи учения пользуются большим уважением.

А я считала, что мудрые слова принадлежат Лючии.

Мариотто с глухим стуком поднимается по лестнице.

– Сарто пришел, хвастается в атриуме фресками, – говорит он, завидуя разностороннему таланту Андреа дель Сарто.

Мариотто без обуви, нестриженные ногти торчат из дырявых и забрызганных краской чулок.

– Ты не сменишь кое-что? – спрашиваю я его, протягивая ему эскиз, который он искал.

– Поздно. Моя душа почти готова, – отвечает он. – Теперь для меня надежды нет.

– Я про одежду, шут гороховый, – поясняю я, ценя юмор и нежность в безнадежной самооценке мужа, который знает собственные недостатки без какого-либо желания изменить себя к лучшему.

– Ты к нам придешь? – спрашивает он, касаясь пальцем моей щеки. – Папаша не спит, если не протрезвел.

Во Флоренции женщин редко приглашают пообщаться с мужчинами. Только из-за этого я присоединяюсь к мужу.

Отец спокойно сидит в окружении художников.

– Mia pulcina, поздоровайся с папочкой.

Он целует меня в обе щеки и слишком долго держит в объятиях.

– Хорошо выглядишь, Babbo.

Я отстраняюсь, подавляя желание вытереть влагу, оставленную на щеке его губами.

– Она так и не стала мыть яйца, – говорит он о служанке, хлопая себя по коленке, словно это шутка для нас обоих.

– Allora, Франко, – выговаривает Мариотто. – Чтобы я не слышал подобных выражений в присутствии жены.

Он подмигивает отцу, смягчая угрозу. Я рада уйти в кресло к очагу и принимаюсь за шитье.

Мужчины не против моего присутствия и ничего от меня не ждут. Позже я подам им марцолино, сыр из овечьего молока и оливки, но, если и не подам, они не обидятся. Они рвут черствые батоны, замачивают корки в холодном бульоне или вымачивают в вине. Микель и Сарто уже спорят. Как всегда, камень преткновения – Леонардо.

– Какой он художник? Он мечтатель, – говорит Микель. Черты его лица остры, как и суждения. Он сильно кашляет. – Думает, что полетит, как птица. Какому дураку придет такое в голову?

– Он не высек статую человека из мрамора, – говорит Мариотто, как будто взвешивая в уме справедливость утверждения Микеля.

Микель довольно кряхтит.

– Его гигантскую глиняную лошадь используют как образец, – неожиданно вмешивается в разговор отец.

– Великолепно, – хмыкает Микель. – Больше и не скажешь.

– Как продвигается капелла? – спрашивает Сарто у Микеля.

Даже я вижу: он нарочно, хочет его позлить.

– Чтоб ты провалился, Сарто, – фыркает Микель. – Только на мгновение забыл о ней.

– Сомневаюсь, что ты забыл хоть один мазок, не говоря уже о целом потолке, – возражает Сарто, допивая бокал.

– Она меня убьет, – замечает Микель.

Он вытирает лицо руками, взъерошив брови.

– Почему ты печалишься? – спрашивает отец, разбуженный гневным отчаянием Микеля. – Папа говорит, что это величайшая работа, которую когда-либо видел мир. Ты же закончил!

– Закончил? – Микель смотрит на отца, не обращая внимания на комплимент и слыша только одно слово. – Ее никогда не закончить. И я, как проклятый, обречен вечно переделывать тот потолок в уме.

– Все мы прокляты, так или иначе, – говорит отец, шатаясь под тяжестью безнадежности. Мужчины согласно бормочут.

– Allora, Антония, – обращается ко мне Микель, глядя сурово и одновременно невинно. – Какие успехи у Мариотто в погоне за идеальным белым?

– Он кисть в мастерской не найдет, какой там идеальный цвет.

Мужчины хохочут и стучат по столу кулаками.

– Этой палец в рот не клади, – смеется Сарто.

– За ней не задержится, – подтверждает отец. – Вылитая мать.

Я стачиваю швы на изношенном камзоле Мариотто, не обращая внимания на причитания отца. Он раскачивается на стуле.

– Дорогая Мариэтта…

– Альбертинелли, поручил бы ты заняться белой краской жене, – перебивает отца Микель, бросив сочувствующий взгляд. – В отличие от тебя ей терпения не занимать.

Мариотто потирает подбородок, от выпивки начинают слипаться глаза. Мужчины замолкают. Говорят, такая тишина возникает, когда с небес падает ангел. Подчеркнутая резким ударом головы отца о плитку: он падает со стула.

– Завтра я уезжаю, – сообщает Микель, поднимая отца в кресло.

– Очень жаль.

– Хочешь, отведу его домой? – спрашивает он, кивая на отца.

– У него никого не осталось, – смущенно отвечаю я, и у меня перехватывает дыхание.

– А оставлять его здесь, с тобой? Ничего?

Микель откровенен.

– Он же мой отец.

– И все-таки мужчина, – отвечает Микель. – Которому надо жениться.

В предрассветный час Мариотто храпит, и я, не в силах уснуть, поднимаюсь на цыпочках по лестнице, чтобы поставить тесто для тех, кто остался ночевать. Слишком напились, чтобы вернуться домой до комендантского часа.

Я вижу, как в углу шевелится его тень. Ощущаю в темноте кислый запах. Он бросается на меня. Все происходит очень быстро. Он сильный. Я ударяюсь головой о каменную стену, он разворачивает меня и оголяет мне задницу. Если закричу, проснется молодежь – Франчабиджо или Понтормо, спящие на полу веранды. Представляю их лица, когда они увидят отца. Стыд уже невыносим. Отец ощупывает меня, а я пытаюсь вывернуться из его хватки и ударить кулаками за спину, вслепую. Чувствую горячее покалывание, когда он проталкивается внутрь. Не туда, откуда появляются дети.

– Мужчина, жаждущий не сына, а удовлетворения, воспользуется любой дыркой, – предупредила когда-то Лючия.

– Мариэтта, Мариэтта.

Он прячет лицо мне в затылок, с горечью произнося имя матери.

И вот уже все кончено. Меня трясет, пронзая острой болью. Он отстраняется и, спотыкаясь, бредет по кухне, скуля, как побитая собака. Слышится скрежет стульев по полу, а затем, кувыркаясь, отец скатывается вниз по лестнице. Никого не разбудив, он выходит из дома. Мои молитвы услышаны. Я дышу, и в том месте, где он меня схватил, ноют ребра.

Я прячусь в кабинете Мариотто, под столом. Дрожащими руками закрываю лицо, ежась от стыда. Чужого стыда.

О чем бы таком подумать, чем бы заняться, чтобы отвлечься от всего этого, от собственного тела?

– Когда рисуешь, отрешаешься от всех мыслей, – однажды сказал Рафаэль.

– А для меня смешивать краски, особенно с белой, словно родиться заново, – ответил Мариотто.

Не хочу думать. Хочу родиться заново.

Вернувшись на кухню, я нагреваю горшок воды, добавляю последние капли масла пижмы – подарок Мариотто. Известно, что оно успокаивает, снимает воспаление и очищает. Я раздеваюсь и тщательно моюсь, скручиваю мокрую ткань так, что теплая вода течет по лицу, смывает слезы, очищает кожу. Потом навожу порядок. Ставлю тесто для хлеба. Когда все сделано, возвращаюсь в мастерскую. Ноги будто не мои. Спускаюсь по лестнице. Лезу под стол и подтягиваю к груди колени, молясь Элишеве прислать мне Зию Лючию, пока Флоренцию не озаряет утренний свет и не просыпаются мужчины.

Я подаю еду и убираю посуду, извиняюсь и возвращаюсь в мастерскую. Рисовать кистью я не умею, но много знаю о том, как растирать и смешивать краски. Я заново появлюсь на свет, создав краску, которую жаждут иметь все художники. Белизну, такую чистую, что нарисованные ангелы с крыльями слетят с холста. Белизну, частичка которой озарит божественным светом глаза святого. Она освободит меня от этого тела. Победит тени, которые ползут под кожей. Белизна подарит мне свободу.

Глава 10. Эйн-Керем, 29 год до н.э.

Блестящий черный цвет берет меня под крыло, словно феникс. Однако это не птица, восставшая из пепла: он появляется из горнила с расплавленным песком и содой. Я ставлю сосуд из черного стекла, мой лучший образец, на полку. Потом сажусь на табурет возле печи и беру стеклодувную трубку.

Каждый миг работы – пламя и выдувание, тщательный расчет времени и риск потери – приносит радость, когда комок сырья обретает форму, становится сосудом, который, при постепенном охлаждении и молитвах, я скоро буду держать в руках.

Я просовываю трубку в печь, закручиваю ее в расплав, чтобы собрать стекломассу. Вращая, вытаскиваю трубку, чтобы жидкое стекло не капало. Раскатываю собранное по плоской плите, удлиняю массу и придаю форму.

Делаю резкий вдох и прижимаюсь губами к концу трубки, плавно выдыхаю, и расплавленная масса на другом конце вздувается. Я возвращаю сборку в печь, прокручиваю в пламени и готовлю большие щипцы на бедре. Щипцы – полоса металла, выкованная и изогнутая. При сжатии они захватывают, сжимают и тянут горячую сборку, придавая ей форму. Авнер также показал мне, как их разместить на бедре, а лезвия использовать как поверхность для постоянного вращения трубки – таким образом руки не обожжешь и расплавленное стекло не потеряет форму.

Мастерская, где я оттачиваю все навыки, которым научилась у Авнера, построена над нашим домом в Эйн-Кереме. К ней легко подняться через террасы из нашего двора, попасть на вершину. Отсюда я смотрю вниз на наш двор и деревню. За мной – вершина горы. Через четыре маленьких окошка, прорезанных в стенах мастерской, дует ветерок, чтобы разжечь огонь и проветрить комнату, в которой иначе стало бы невыносимо душно.

Как я смею говорить, что эта работа так же священна, как молоть зерно, ткать или печь? Она выше. Созидание. Превращение одного в другое обычным дыханием. Действие, которое можно назвать греховным, если бы я рассказала, какой оно приносит восторг, как танцует сердце, совсем как языки пламени, превращающие песок в стекло.

M’shuga’at. Так меня зовут некоторые священники. Сумасшедшая. Женщина, которая не знает своего места.

Возможно, так теперь будут звать царевну Мариамну. Она вскоре предстанет перед судом, обвиняемая мужем. Я отгоняю мрачные мысли и сосредоточиваюсь на работе. Шрамов на нежном запястье хватает, чтобы напомнить: если теряешь бдительность, рискуешь обжечься горячими металлическими инструментами.

– Успокойся, ḥavivta[31], – говорит Захария, пока я в страхе пересказываю подслушанное.

– Печь хлеб, прясть шерсть, рожать детей. Все дела ради мужа, ради семьи, – жалуюсь я. – Но, если Ribon Alma творит ради радости труда, а мы созданы по его подобию, почему я не могу? Почему женщина, у которой есть собственное мнение, должна терпеть оскорбления?

– Стар я, чтобы спорить, – говорит муж. – Пожалуйста, успокойся!

– Хочешь сказать «замолчи»? Почему же ты им не говоришь, чтобы замолчали?

Муж так постарел. Разбитый, побежденный. Мне хотелось смягчить слова, сказать, как я ему благодарна за разрешение работать со стеклом, за то, что позволил Авнеру меня обучить, но притворяться я не умею.

– Разве мало того, что я разрешаю тебе работать?

– Да. Мало.

В мастерской из кирпичей и раствора сложена в виде купола небольшая печь: в вытянутую руку шириной, а высотой вдвое больше.

Дрова унаби и кедра нагревают печь до нужной температуры, но именно оливковая древесина и жмых дают постоянное тепло, необходимое для стекла. Топка небольшая, но действенная. Дрова привозит наш друг Иеремия, живущий в конце деревни. Его жена Иска иногда приезжает с ним, и мне хорошо рядом с ней, такой доброй и беззаботной.

Чтобы раскаленная печь горела три дня, требуется поленница пять локтей в длину и пять в высоту. В первые дни уроков жара была невыносимой, и я, задыхаясь, выскакивала из мастерской вся в поту. Но с этой работой я освоила еще один навык. Научилась успокаиваться, сдерживая дыхание. Грудная клетка поднимается и опускается настолько медленно, что вдох будто смешивается с выдохом в непрерывной молитве существования. В эти мгновения Владыка мира кажется совсем близко. Каждый драгоценный миг ценится отдельно, приобретая особую святость. Священная мудрость, переданная мне бабушкой. Мне тоже хочется передать ее потомкам.

Работа очень зависит от обеспечения нужной температуры, но прочность сосуда достигается только медленным и устойчивым охлаждением. В верхней части печи, вдали от огня, выдолблена ниша, куда я помещаю на ночь для охлаждения готовые изделия.

Первый сосуд, который, можно сказать, у меня получился, – кубок с толстым неровным основанием и кривым краем. Он горбится на полке рядом с более изящными соседями, напоминая, как я отточила мастерство. Теперь за моими изделиями присылают гонцов купцы из Каира. Не только из-за пропорциональной формы кубка, но и фирменного ободка с небольшим, незаметным углублением для губ с одной стороны – идеальной формой для питья. Говорят, Марк Антоний купил такой для жены, царицы Клеопатры, из тех немногих вещей, которые взяли купцы, торгующие в портах и в городах. Вскоре после этого царицу убили. Ходят слухи, что ее укусила змея, спрятавшаяся в корзине. Но кое-кто утверждает, что она покончила с собой, выпив яд. Я стараюсь не думать о том, из какого кубка.

Я достаю трубку, снова дую, и собранная стекломасса расширяется. Одним полным оборотом трубки вокруг оси удлиняю стекло, которое готово принять форму. Я даю мыслям течь свободно и катаю трубку по металлическим пластинам, укрепленным на бедре.

Если подумать, я никогда толком не понимала, какую легкость мыслям приносит размеренное дыхание. Когда я работаю со стеклом, создаю каждым выдохом начальную форму; все, что трудно принять, кажется почти понятным. Даже судьба царицы Мариамны.

Palgu-Yehuda’ei. Она бросила прозвище мужу в лицо. «Иудей наполовину». Безобидное прозвище жителей Петры, чьи предки приняли нашу веру.

Как многие, отец мужа Мариамны, правитель Идумеи, тоже обратился в иудейскую веру.

Может, другой муж и не обратил бы на прозвище внимания. Но Мариамна вышла замуж за Ирода, человека, которого раздражала сама мысль о том, что его недооценивают. Он не простит никого, кто посмеет усомниться в его власти. Даже жену.

Как всегда, вопрос спорный.

– Ирод зверь. Ее казнят.

– Он одурманенный зверь. Он простит жену.

– Да что вы, он и слов таких не знает.

– Молитесь, чтобы узнал. За нее.

Одной рукой я катаю трубку, другой вытираю пот со лба, чтобы не застил глаза. Добавляю вторую трубку в печь и готовлю больше стекла для основы. Это будет один из парных кубков, предназначенных для Иакова Старшего и его жены Сары. Я сделаю скрученные ножки, как зеркальное отображение друг друга, и, если кубки поставить рядом, сразу поймешь, что это пара.

– Внимательно следи за жаром, – наставлял Авнер, когда видел, как меня отвлекают шаги, время, быстрые движения, чтобы достать из пламени трубку, работа над формой стекломассы и опять огонь, чтобы плавить стекло.

– Спокойнее. – Он говорил, а жар, всепоглощающий, удушающий, не отпускал. – Замедли дыхание. Еще медленнее. Найди свой темп для работы с жаром и покой с пламенем.

Я прижимаю стекло к подушечке из пропитанной водой кожи, придавая ему округленную форму защищенной ладонью. Решение настолько впечатлило Авнера, что он похвалил мужа за то, что тот женился на такой изобретательной умнице. Но я понимала, что Авнер упрекал моих недоброжелателей.

Руку обжигает жар от печи, дым шипит и клубится, и я торопливо моргаю. Я сжимаю щипцы на конце расплавленного стекла и вытягиваю узкую ножку для кубка. Подвесив эту трубку на крючок, беру из печи вторую трубку, роняю на плоский камень каплю жидкого стекла для основы. Из ведра с водой достаю деревянную панель, вырезанную для меня Авнером, и расплющиваю шар. Снимаю подвешенную трубку и прижимаю ножку к центру основания, чтобы слились воедино. Уже похоже на сосуд. Щипцами совершенствую форму основания. Опускаю щипцы в воду и брызгаю пару капель туда, где стекло соединяется с трубкой. От резкого охлаждения возникает трещина, и можно отнять трубку от кубка.

В висках тупо пульсирует кровь: хочется пить. Авнер советовал добавлять в воду немного соли. Жажде придется подождать. Сейчас не время.

Другой трубкой я прикрепляю небольшой шарик жидкого стекла к основанию кубка, чтобы вернуть его в пламя. Теперь можно сформировать ободок. Закругляем отверстие, подгибаем края – получается аккуратный борт. Работаю быстро, пока сосуд не остыл, быстро и легко надавливаю, оставляя почти незаметную вмятину на ободке. Освобождаю готовый кубок от трубки, ставлю в нишу остывать. Всегда волнуюсь при выпуске творения в жизнь.

Я выхожу на воздух и долго пью прямо из кувшина. Какое облегчение вырваться из жары и распрямить спину. Ветер переменил направление и дует с запада мне в лицо. Пассаты с побережья Великого моря несут запах по всей земле. Расстояние, которое пешком проходишь за день, по небу преодолевается за утро. Такова сила ветра. Сила дыхания.

В порту Ашдод полно кораблей. Грузчики балансируют по доскам. На плечах у них мешки с крашеной шерстью. Они поднимают и грузят рулоны ткани. Может, когда-нибудь мои стеклянные изделия увезут в темных трюмах кораблей в далекие земли, на которые мне не ступить. От этой мысли меня охватывает восторг и стыд. Ишь чего захотела! Представляю свои творения семенами одуванчика, выпущенными на волю и расселившимися в экзотических империях и королевствах.

Дав согласие на мое обучение у Авнера, Захария поставил условие, чтобы оно происходило в Эйн-Кереме, а не в Хевроне. В Хевроне слишком много злых языков, которым до всего есть дело. Поначалу мне было не по себе от такой договоренности. Мастерская маленькая, Авнер стоял рядом, обучая меня и охраняя, но быстрая напряженная работа со стеклом вскоре захватила меня целиком. Каждая стадия требовала внимания и времени. И наконец! Ничто не сравнится с восторгом от первых непостижимых творений.

– Ты хотела сделать скалистого дамана? – спросил Захария, серьезно осматривая уродливый ком.

И я поняла, что он похож на кролика, который водится на берегах реки Иордан. Вот уши, морда, острые резцы, похожие на бивни.

– Брось его в огонь, – ответила я, забавляя Авнера паникой, когда кроличью каплю кинули в пламя.

Вернувшись в мастерскую, я осматриваю остывающее изделие: трещин нет. Я привожу в порядок инструменты, сметаю с пола пепел, пыль, битое стекло и снимаю с полки последнюю вещицу.

Когда я освоила ремесло, Авнер подарил мне небольшой ком необработанного стекла той самой прекрасной ошибки. Стекла, вошедшего в печь голубым, а вышедшего черным. Он попытался снова получить этот цвет, но неудачно. А значит, этот остаток – большая редкость. Я верчу вещицу в руках, зная, что Авнер восхитится ее совершенством. Но я добавила в нее тайник. Дело в том, что кусок полый, с конической пробкой, плотно прилегающей к расширенному горлышку. Я протерла шейку тонким напильником и снова нагрела ее на сильном огне, чтобы соединение исчезло. Внутри место для небольшого куска скатанного полотна или кожи, на котором можно написать молитву.

Теперь можно сделать вещицу, к которой я готовилась. Подарок Цаду, который он может носить с собой, куда бы ни отправился. Младшему брату так нравится оникс, черное вулканическое стекло из земли Хавила, что, как мне сказали, он носит камень в мешочке на поясе.

На первый взгляд камень Цада похож на творение Авнера, но внутри будет тайная молитва, чтобы его защитить, запечатанная незаметной крышкой.

Восторг от изобретения постепенно гаснет. За ним часто следует всепоглощающая печаль. Ибо что бы я ни создала руками, дыханием, ребенка мне родить не удалось.

В Хевроне женщины мне не улыбаются и не здороваются даже из вежливости, когда мы проходим мимо друг друга на рынке. Крепко держат за руки детей. Дети двоюродных братьев стали молодыми мужчинами и женщинами, обручены, некоторые женаты, и у них уже дети.

Встретив двоюродную сестру Ривку с пятым сыном Арье, я с болью увидела, как она прижала его к груди, словно пряча от сглаза. В лучшем случае меня не замечают. В Эйн-Кереме дышится легче, поэтому я чаще остаюсь там.

– Ты бы пошла на это, если бы я попросила? – в отчаянии спросила я Бейлу.

Может, мать права, и именно она должна понести от моего мужа.

– У меня не было бы выбора, – ответила она.

А на следующее утро она не пришла молоть зерно. Двор не подметен. Кувшины с водой все еще пусты.

Бейла ушла из страха, что я попрошу ее на самом деле. И как только она нас покинула, я погрузилась в работу по хозяйству и со стеклом. Я так быстро привыкла к одиночеству, что, когда оглядывалась на прошлую жизнь, мне казалось, что это не я, а кто-то другой. Когда-то я вылезала из окна и бежала на вершину холма под пронизывающим ветром, теперь в непогоду я закрываю ставни и шепчу молитвы.

В Хевроне меня прозвали Melḥa. Соль. Вещество, которое сохраняет, но в котором ничего не растет. Оно скорее отравит, чем даст семя. Но пока я работаю, меня поражает то, что для изготовления изделий из стекла соль необходима. Авнер научил меня, как ее использовать и в каком количестве для снижения температуры расплава. Без нее печь будет слишком горячей. Melḥa. Соль. Здесь она участвует в творчестве, дающем плоды.

– Ḥavivta?

Муж объявляет о себе ласковым обращением «дорогая». Он знает, что без спроса входить нельзя. Внезапный сквозняк или порыв ветра могут изменить температуру в помещении и испортить результат.

– Очень хорошо подгадал, – говорю я, приглашая войти. – Я как раз собираюсь начать новое.

Он присоединяется ко мне у окна и рассматривает вещицу.

– Paraḥta! «Птица!» – говорит он, видя в испорченном стекле столько же форм, сколько облаков в небе. Может быть, я вижу смутные очертания птицы.

Он шаркает взад и вперед по мастерской. И я догадываюсь. Есть новости. Судья принял решение.

– Он ее осудил, – сообщает Захария и медленно теребит кончики бороды.

Несмотря на жару в мастерской, меня знобит.

Новость из Сартабы, где Мариамну и ее мать держали в заложницах, принес Гамлиэль.

Когда Мариамна пришла на суд, она не испугалась криков толпы. Ее мать выкрикивала оскорбления, предала дочь, чтобы спастись самой.

Итак, по приказу Ирода Мариамну – его жену и мать четверых его детей – предадут смерти.

– Ее повесят, – говорит Захария.

При этой мысли на меня накатывает слабость. Фигурка птицы выпадает из рук и разбивается в пыль у моих ног.

– Инжир созрел рано, – замечает Захария, встречая меня в сумерках во дворе.

Я видела то же самое в долине, потрясенная тем, что многие плоды упали с изъеденной мотыльками и медососами кожицей, а гнилые бока остались нетронутыми.

– Земле польза, удобрится от падалицы, – говорит он.

С его словами усталость удваивается. Я извиняюсь и ухожу пораньше.

– Я скоро приду, – говорит он.

Он приходит раньше, чем я ожидаю. Я расчесываю волосы, не успев заплести. Он тянется к моей талии, целует. И мое тело его ждет. Я крепко его целую, и сначала он отстраняется, но я притягиваю его к себе. Его губы и руки исследуют каждый болезненный изгиб тела.

– О чем ты думаешь? – шепчет он, когда мы потом лежим вместе.

Я не говорю ему, что о нежной коже шеи Мариамны.

Он гладит меня по голове, его дыхание мускусное и сладкое, как сандаловое дерево, проводит пальцами по моей щеке, потом по горлу, и я вздрагиваю. Я отталкиваю его руку и подтягиваю простыню к подбородку. Закрываю глаза и молюсь о царице.

Через несколько дней после казни Мариамны Захария навещает меня в мастерской. Он знает, что я не спала. Он приносит виноград и стопку лепешек с маслом.

– Милая, поешь.

Я склоняюсь над вещью, требующей особого внимания, – заказом от египетского купца. Захария знает, что мне нельзя мешать. Но не уходит. Поворачивается и шумно выдыхает.

– Что еще? – нетерпеливо спрашиваю я.

– Цова хочет приехать в гости.

Я перестаю катать трубку. При упоминании о матери у меня дрожат руки.

– Я их пригласил, – сообщает он.

– Их? – Расплавленная масса теряет форму, сливаясь в однобокий комок, но мне уже все равно. Разве это не признак упорства мастера? Все бросить и начать заново. Желание из одного сделать другое.

Я подношу трубку к огню и поворачиваюсь к мужу.

– То есть она привезет брата?

Я дрожу от радости, что увижу Цада, которого когда-то приревновала, когда мать стала нас сравнивать. Первые слова он произнес на четыре месяца раньше меня, первые шаги сделал так быстро, не царапая коленями землю, – а я до двух лет падала, и священные тексты он знал наизусть к четырем годам.

– Я сам попросил, – говорит муж, и я, в грязном фартуке, отрываюсь от работы, чтобы расцеловать его в заросшие бородой щеки. – Что ты делаешь сегодня? – спрашивает он, похлопывая меня по спине, как ребенка.

– Подарок для Цада, – отвечаю я.

– Помни о долге, милая, – осторожно напоминает он. – Не балуй брата, чтобы наказать мать.

И хотя он не упрекает, у меня в горле застревает ком стыда. Зависть. Брат не узнает о жестокой обязанности дочери перед матерью. Даже когда матери не станет, обязательства перед ней, бабушкой, прабабушкой будут жить в каждой моей мысли о себе.

– А не пригласи ее – только хуже сделаешь, себе дороже, – уходя, изрекает муж. – И, пожалуйста, милая, поешь хоть чего-нибудь.

С трубкой в руке я собираю стекло до конца. Нагреваю, верчу. Катаю туда-сюда по шестку около устья. Нужно закончить заказ, чтобы проводить время с братом. Гулять, рассказывать всякие истории, вдали от любопытных глаз матери подарить ему оберег, который я сделала, чтобы его защитить. Вещицу, которая напомнит ему о любящей старшей сестре. Он будет носить ее с собой, хвалиться подарком перед друзьями, а они восхитятся ее красотой.

– А для чего это?

Я будто слышу сомнения матери.

По ее мнению, женщина должна молоть зерно, ткать, печь, убирать, следить за светильниками и готовить лекарства. Когда она не выполняет эти обязанности, то должна ухаживать за детьми, родителями, соседями, мужем.

Но мать не знает, что в стекле моя любовь и молитвы о брате.

Я переключаю внимание на работу. Творчество. Труд, не предназначенный для женских рук, из-за которого меня считают сумасшедшей.

Глава 11. Флоренция, 1513 год

Я беру в руки тяжелый пестик, вытираю его начисто и кладу к другим инструментам. Мастерская Мариотто освещается неярким лунным светом. Луна терпелива и неподвижна, словно позирует портретисту.

Гашу фонарь, подхожу к окну и поднимаю кисть к луне, словно собирая на щетину жидкий свет. Даже если бы это было возможно, как бы он выглядел на дереве или холсте? При смешивании на палитре краска может мерцать, но что будет, когда она высохнет? Не появятся ли трещины на неровной поверхности, скажем на холсте? Посветлеет или потемнеет? Не произойдет ли химической реакции с пигментом или темперой? Сотни лет художники ставят опыты, но от ошибок не застрахован никто. Для меня эта работа – загадка, таинственная медитация. Ведь одни и те же вещества в малейших вариациях дают разный результат. Как же так?

Когда-то я думала, что проведу эти часы с ребенком у груди. Я заматываю шарфом лицо, ножом разрезаю свинцовую лепешку на куски, половину кладу в ступку. Измельчаю пигмент и готовлю пасту в поисках светящейся белой краски, о которой мечтают художники.

Неудивительно, что у Мариотто слезятся глаза, краснеет нос и появляется кашель. И кожа, и одежда покрыты свинцовой пылью, которую он яростно перетирает. После первых дней работы с пестиком и ступкой нос у меня горел огнем. Через несколько недель кожа на руках покрылась волдырями, они чесались, как блошиные укусы, и не давали спать. Теперь, помимо защиты лица, я надеваю рубашку с длинными рукавами и перчатки.

Как только на свинцовых полосках, подвешенных над банками с уксусом, появляется корка, я снимаю ее и измельчаю, трижды промываю и ополаскиваю, потом собираю в бледные лепешки и сушу их на подоконнике. Монотонная работа, но не такая тяжелая, как измельчать корку в порошок, который, надеюсь, превратит белое в искрящееся и блестящее.

Мрамор и яичная скорлупа. Кость каракатицы и мелкозернистый алебастр. Все измельчается, а затем растирается до массы, которая после добавления масла дает большую глубину и блеск. Краска должна хорошо ложиться на дерево и сохнуть не слишком быстро.

Темпера из яичной скорлупы придает яркость и глубину, но не сияет, как масло, и быстро сохнет. Ее труднее смешать, что однажды довело Мариотто до белого каления, и он швырнул в мольберт сырые яйца.

Когда я пробую разные соотношения порошков и масел, некоторые смеси становятся тягучими. Другие надо наносить на холст быстро, иначе смесь засохнет. Постоянно представляю себе реакцию Мариотто и Микеля. Моя цель – добиться краски, которая удовлетворит как самых терпеливых художников, так и несдержанных.

– Маэстро Ченнино говорит, что чем мельче порошок, тем лучше.

Мариотто сжимает пестик в кулаке, как дубинку в драке. Я пытаюсь прогнать его, чтобы отдохнул.

– Закрой хотя бы лицо, – предлагаю я, протягивая ему лоскут, оторванный от старого фартука.

– А как я увижу, что делаю?

– Закрой нос и рот, не глаза, – поясняю я, но он отказывается. Чаша порошка, который он высыпал на палитру, вздымается небольшими облаками, от которых он задыхается и плюется.

– Vai via! Уходи! – говорит он, выхватывая у меня из рук лоскут и сморкаясь.

– Ты из-за этого цвета совсем рехнулся, – сержусь я.

– Я сойду с ума от твоего нытья. Займись чем-нибудь полезным, например anellini in brodo. Бульоном с лапшой.

Мариотто никогда мне не грубил. Не говорил, что мое дело только готовить, на другое я не способна.

– Разреши помочь тебе в поисках белого, о котором мечтает каждый художник, – прошу я. – Я кое-что придумала. Кажется, я знаю, как добиться un bianco senza eguali.

– Белого, которого еще не было?

Он выпрямился по стойке смирно, глаза остекленели от раздражения. Почесал нос концом шпателя.

– Будешь молоть – задержи дыхание, – подсказал он и протянул пестик. – От проклятого порошка кожа чешется, как от оспы.

Надев плащ, он целует меня в обе щеки.

– Я принесу Buccellato di Lucca, – обещал муж, зная, как я люблю сладость с изюмом и анисом.

Вероятнее всего, он вернется через неделю, дышащий, как труп, и ничего сладкого не будет и в помине.

Я добавляю две капли льняного масла в горку молотого свинца, потом кладу порцию порошкообразного cristallo, прозрачного венецианского стекла, все это перемешиваю мастихином, затем берусь за бегун для растирания. Сильно давлю, чтобы масло пропитало массу. Тужась, чувствую влажное тепло между ног. Месячные надежнее, чем звон городских колоколов, которые обычно звонят, чтобы сообщить о каком-то событии, а иногда безо всякой причины.

Три года назад я ходила к врачу.

– Сколько лет? – спросил он меня, ощупывая живот ледяными пальцами.

– Двадцать один.

– Давно замужем?

– Восемь лет.

– Понимаешь, в какую дырку он должен входить?

Видимо шок от вопроса он ошибочно принял за невежество.

– Откуда у тебя течет кровь. Не дерьмо.

Он сильно нажал на пупок, и я вздрогнула. Задрав юбки, стянул с меня штаны и ввел внутрь пальцы. Тело напряглось против его силы. Он копался все глубже, и я задрожала, потом отстранился и подошел к столу.

Я лежала, не зная, что делать, а он шуршал бумагами и рылся в ящиках стола.

– Где скромность? Оденься, – велел он, повернувшись и обнаружив меня в том же виде, в каком оставил.

– Муж упал с лошади, – пробормотала я и возненавидела внезапную слабость. – Вскоре после того, как мы поженились. . testicoli…

Я запнулась. Как объяснить, что яички мужа сморщенные, свисающие, как абрикосы, объеденные муравьями?

– Fica… – сказал он себе под нос, но так, чтобы я слышала. Самое грубое замечание для женщины. – Я полагаю, ты молишься и каешься?

За кого он меня принял? За ведьму? Конечно, я молилась Господу и каялась. А еще Элишеве. Доброй женщине, утешавшей Деву Марию. Я черпаю силу в молитвах, обращенных к Святой, она поддерживает память о Лючии вместе с мечтой о встрече.

– Я так и думал, – сказал врач, когда у меня не нашлось слов для ответа. – Это проклятие, ниспосланное свыше.

– Проклятие?

– Бесплодие, – ответил он. – Проклятое лоно. Божья кара. И нечего разглядывать мужа, лучше спроси свою совесть. Не каждой женщине дано вынашивать Божьих детей.

Я кладу на стол новую смесь красок, иду к себе в комнату, достаю из ящика мягкую ткань и марлю и завязываю их платком между ног. Кровь яркая, как остекленевшее озеро над terra rossa[32]. Как жена художника, теперь я обращаю внимание на цвет. Если Мариотто вечером вернется, у меня есть причина его удержать. Прошло шесть дней с тех пор, как он пообещал вернуться с лакомством.

До меня частенько доходили слухи, что его видели на Виа-делле-Белле-Донне, где он тратил наши деньги на куртизанок.

Но булочник утверждал, что племянник синьоры Баролли видел Мариотто во Фьезоле. Муж часто посещал город на вершине холма, черпая вдохновение в sacre conversazioni, священных беседах с Фра Анджелико, картинах, на которых святые изображены в обычной жизни. Образы, которые, по словам Мариотто, вызывали в равной степени уважение и улыбку. Даже если его видели, бесполезно надеяться, что он до сих пор там.

Я распахиваю ставни в спальне и выглядываю на улицу, переполненная беспокойством и гневом.

Вернувшись в мастерскую Мариотто, беру кистью последнюю смесь белого цвета, нанося ее на доску. Отвлекаюсь от мыслей о муже: чьей плоти он касается и сколько вина выпьет, прежде чем отключится в каком-нибудь темном, зловонном переулке.

– Ан-то-ния!

Просыпаюсь от его голоса. Голова на столе, щека в краске.

– Ан-то-ния-а!

Светает. Мариотто пьян.

– Антония! Дорогая моя жена, слишком умная для мужа!

Подхожу к окну, вытираю краску с лица. Муж внизу, на улице, одна рука на груди, другой машет шляпой, как белым флагом. Весь мокрый, растрепанные волосы прилипли к лицу, у ног растекается лужа.

– Sono un cane. Я грязный пес, – заявляет он идущей на рынок старушке.

– Замолчи и заходи в дом, – кричу я.

И бегу вниз по лестнице, чтобы его привести.

– Ты промок, – говорю я.

– Парикмахер предложил мне принять ванну, я залез в ботинках и в остальном. Когда он перестал орать, обещал заплатить ему портретом.

Изо рта несет вином, но кожа пахнет аралией и гвоздикой. Я молюсь, чтобы он выполнил обещанное парикмахеру.

Рана на лбу, только что зажившая после пьяной ссоры, когда его треснули кочергой, открыта и сочится.

– Я собака, – твердит он, пока я помогаю ему подняться на кухню.

– Тогда садись, как она, – говорю я.

Он подчиняется и тяжело приземляется на резное кресло, подарок его покровительницы, леди Альфонсины. Еще раны: на ухе и на шее. Засохшая и кровоточащая.

– Ты нашла? Краску, от которой мы разбогатеем? – спрашивает он, его слова сливаются воедино.

– Тише, – говорю я, смачивая шерсть в уксусе, чтобы протереть раны.

– Когти ведьмы! Ты меня спалишь.

Он машет и выбивает банку из руки. Та разбивается о пол. Он наклоняется, чтобы собрать осколки, и падает со стула, перекатывается на спину, ноги и руки тянет вверх, воет, как собака. Потом хохочет. Воет, и смеется, и чешется – как собака подносит лапы к животу.

Я тоже начинаю смеяться над комедией на нашей кухне. Великий Мариотто Альбертинелли – пьяный комок на полу.

Он встает на четвереньки и шатается.

– Где ботинок? – спрашиваю я.

Чулок на левой ноге порван, волосатый палец торчит. Мариотто хватается за край стола и заползает обратно на стул, яростно почесывая затылок.

– У тебя чесоточный клещ, – говорю я, принося бутылку миртовых ягод и шалфея.

– Потерял или нашел? – спрашивает Мариотто, поднимая то одну ногу, то другую. – Кажется, ботинок не мой.

Конечно, нет. Полусапог с пряжками для него велик. Я вспоминаю тот день, когда мы впервые встретились: венецианские туфли, подаренные отцом, были мне слишком велики. Как же я благодарна за то, что теперь у меня обувь по размеру.

Мариотто поднимается, стаскивает промокшую одежду и бросает ее на пол. Его трясущийся живот нависает над чулками. И тут я вижу лишнюю шишку в паху. Как и выглядывающее из чулка печенье.

– Ты прячешь ужин? – указываю я.

– Вот оно! – говорит он, запуская руки в чулки.

Он бросает мне на ладонь бархатный мешочек, перетянутый бечевкой. Тот тяжелее, чем я ожидала.

– Это не извинение, – говорит он.

Я ослабляю веревочку и достаю содержимое.

Предмет аккуратно лежит в руке. Длиной с ладонь и шириной с пол-ладони. Угольно-черный, но не тусклый, блестит, как драгоценный камень. Я стучу ногтем по поверхности.

– Стекло, – говорю я, проводя пальцами по блестящей прохладной поверхности. Он изогнут на концах, как миндалевидные глаза этрусков, которые я видела на фресках гробниц.

– Для духов? – спрашиваю я, хотя оба конца кажутся запечатанными. Ни пробкой, ни воском.

– Для восхищения, – отвечает он. – Мама, бывало, держала его в руке и крутила на свету.

Когда я слышу, с каким благоговением и искренностью он говорит о матери, которую потерял в детстве, у меня и болит, и взмывает ввысь сердце.

– Dio mio, Мариотто, – отвечаю я. – Это очень дорогой подарок. Я не могу его принять.

– Я уже теряю башмаки, – постепенно трезвея, мрачно говорит он. – У тебя ему надежнее.

Он вглядывается в мое лицо как художник, изучающий модель. Словно ищет, с чего начать картину. Угол, точку, из которой будет нарисовано все остальное.

– Когда она отдала его мне, стекло еще хранило ее тепло, – тихо рассказывает он. – Когда она умерла, я оставлял его на солнце, чтобы черный цвет впитал тепло. Потом спал с ним в руке, представляя, что это тепло – ее.

Я сжимаю пальцами стекло. Представляя теплые руки матери Мариотто, умершей, когда ему не было и пяти.

– Вещиц было две, – говорит он.

Мариотто всегда теряет больше, чем приобретает.

– Этот ей нравился больше, поэтому отдаю его тебе. Поднеси к окну, к свету.

Я подхожу к окну, и у меня на ладони открывается новый мир. На черном фоне танцуют мириады крошечных белых точек.

Я кручу стекло, чтобы оно мерцало в бледном утреннем свете.

– Мать была необыкновенной, – вспоминает Мариотто. – Не то что все мы, отупевшие, увядшие, потускневшие от собственных недостатков. Тихая, умная, глубокая. Когда она говорила, будто излучала свет. Как это стекло.

– Это она вдохновила тебя на образ Святой Елизаветы? – спрашиваю я. – Поэтому в центре картины стоит она, а не Дева Мария?

– Вот почему ты слишком хороша для меня, моя женушка.

Он обнимает меня, расцеловывает в обе щеки.

– Каждый новый день, пока ты со мной, я счастливее, чем накануне.

Он проводит пальцами по моим волосам спереди назад, еще и еще. Кожа головы расслабляется, волна идет по позвоночнику. Я жажду прикосновения, ласки. Он проводит губами по шее, массируя поясницу.

Теплые ладони скользят по животу к груди. Судя по тому, что рассказывали мне женщины, таких, как он, называют бескорыстными любовниками.

Интересно, так ли он ласкает всех своих женщин. При этой мысли накатывает волна гневного отторжения, нежелания прикасаться к нему, боязнь подхватить болезни, поражающие тела тех, кто не уважает брак. Я вырываюсь из его объятий.

– Тебе не обязательно доставлять удовольствие мне, – шепчет он, уговаривая вернуться.

Он целует плечи, кончики пальцев скользят между бедрами, кожа трепещет от удовольствия. Хочется задрать юбку и толкнуть туда его пальцы. Вместо этого я хватаю его за руку, чтобы остановить.

– У меня дни пришли, – сообщаю я.

– Тогда ты еще соблазнительнее, чем когда-либо.

Он высвобождает руку и начинает меня раздевать, снимая каждый слой так, словно разворачивает подарок. Язык скользит у сосков, а руки – по мягким болезненным складкам между ног, потом губы касаются кожи между грудями – я даже не догадалась бы, какое нежное это место, если бы муж его не целовал. Проводя пальцами по моему влажному паху, он целует мягкую впадину у основания шеи, затем его язык, словно теплая, влажная кисть, касается пупка. Мои бедра покачиваются под толчками пальцев, у меня перехватывает дыхание. Влажное тепло его кожи будто вода, журчащая, накатывающая, его пальцы входят внутрь меня все сильнее, и я словно плыву в бесконечную дрожь удовольствия.

Он пеленает меня в мягкие простыни и свою ночную рубашку, несет в нашу кровать и расчесывает мне волосы. Прижимает новую шерсть между ног, от кровотечения. Мне хочется заснуть на целый год.

Он недолго сидит на краю кровати; его присутствие успокаивает. Потом наклоняется ближе, и я думаю: сейчас поцелует. Но он отвечает на вопрос.

– Хотя Святой Иоанн – покровитель Флоренции, Елизавета – мать. La Madre. Поэтому она в центре картины.

Его губы шевелятся у моего уха.

– Без нее ничего бы не было. Ни покровителя. Ни города. Ни нас. Мы бы не существовали.

Утром его уже нет. Я одеваюсь, завариваю кипятком листья бузины, вытираю лицо розовой водой из почти пустой бутылки и иду в мастерскую, чтобы продолжить работу. Mio lavoro. Моя работа.

Какой подъем я чувствую, возвращаясь к задаче. Я надеваю старые перчатки и завязываю тряпку, закрывая нос и рот, – граница между мирами определена. И отстраняюсь от повседневности.

Женщина создает то, что хочет.

Я снимаю крышку с ящика, набитого банками и навозом. В нос бьет резкий запах тухлых яиц, но вместе с ним и запах трав, полей, сырой земли, ароматы, которые несут смутное воспоминание детства о дне в деревне, когда мама собирала полевые цветы, чтобы сплести мне ожерелье. Внутри каждой банки подвешена над уксусом на деревянных палочках свернутая спиралью свинцовая пластина. Я с нарастающим волнением рассматриваю пластины и выбираю те, на поверхности которых образовалось много белого порошка. Осторожными движениями я соскребаю налет так, чтобы ни одна частица свинца не попала в смесь, возвращаю пластину на место, над уксусом, и беру другую. Пока блюдо наполняется тем, что предстоит промывать и сушить, потом измельчать в порошок, размышляю над тем, что моя жизнь могла бы быть и хуже.

– Хочешь все делать по-своему – не родись женщиной.

Микель рассказал нам, как разозлился его бывший покровитель Лоренцо Медичи на слова сестры Наннины, зачитав их осуждающим тоном, пока Микель рисовал его портрет.

Когда Микель передал содержание письма мужчинам, собравшимся в лоджии, оно вызвало большие споры.

– Откуда благородной даме знать жизнь других, которые в поте лица стоят на кухне, потом пашут на купца, отбеливая шерсть? – возразил Микель.

– Благородные дамы дальше своего носа ничего не видят, – согласился Франчабиджо.

– Красивые побрякушки и драгоценности от судьбы не спасут, – заключил более вдумчивый Понтормо.

Но жалобы Наннины Медичи обескураживают. Неужели это слова женщины, на свадьбе которой пятьсот гостей растянулись по Виа-делла-Винья-Нуова, выпили семнадцать бочонков вина и сожрали шестьдесят три жареных борова, перемолов зубами лучшую еду во Флоренции. Если уж Наннина несчастна, что говорить о других?

Я насыпаю на плиту небольшую порцию молотого свинцового порошка и на этот раз добавляю масло грецкого ореха, обращаясь мыслями к Лючии. Как и Наннина, Лючия смело высказывала недовольство. И хотя отцу не нравилось ее присутствие, платье, слишком громкий смех, при ней он не говорил ни слова. Только за спиной. Будто боялся, что она быстро заткнет ему рот.

Опершись со всей силой на бегун для растирания, я вплетаю мысли о Лючии и Наннине в скрежещущий ритм трения камня о камень. В устойчивое, твердое давление, сметающее порошок в восьмерку. Я с головой погружена в работу и не слышу щелчка двери и легких, трезвых шагов Мариотто по лестнице.

– В чем дело? – спрашиваю я, когда он останавливается рядом. – Ты похож на свинью после встречи с мясником.

– Плохие новости, – отвечает он, переходя прямо к делу.

Я в церкви. Муж выходит из мортуария, где лежит тело моего отца.

– Тебе лучше не смотреть, – предупреждает он, но я протискиваюсь мимо него. Иногда воображаемое пугает больше увиденного.

Кожа у отца серая и вздутая, череп раздавлен, будто ударили утюгом. Руки, ноги морщинистые и бесцветные. Плоти почти нет. Куда делся воинственный отец моего детства, чьи быстрые кулаки не знали промаха? Я сама видела, как он дрался сразу с двумя мужчинами, и на его теле не осталось ни единой царапины. Но пьянство притупило реакцию и в то же время преувеличило иллюзию собственной силы. Он выбрал неравный бой, который у него не было шансов выиграть. Возможно, сразу убили или связали и бросили. Найден рыбаком, ловившим линя в Арно.

Если бы только такой поворот событий дал ощущение божественного порядка. Я давно утратила когда-то любимого Babbo из-за мрачных воспоминаний, где он вел себя, как зверь. Но сейчас, глядя не него, я все еще его pulcina, и его страшная смерть разрывает мне сердце.

По дороге домой Мариотто молча прижимает меня к себе.

«Не родись женщиной, если хочешь, чтобы все было по-твоему», – вспоминаются мне слова Наннины Медичи.

– Кем же лучше родиться? – спрашиваю я.

Мариотто молчит.

В детстве я мечтала убежать от домашних дел. Освободиться от оков матери и отца и стать такой, как Лючия. Теперь мои семейные узы разорваны, но я не свободна. Я просто плыву по течению.

Придя домой, берусь за работу: соскабливать, измельчать, смешивать, проверять, снова начинать. В пигмент добавляю масло по капле, снова растираю, пока не начинают болеть руки. Полоса за полосой белого цвета по всей деревянной поверхности. Наклоняю ее и так, и эдак. Пока краска сохнет, чтобы отвлечься, беру стеклянный пузырек: этот черный цвет, улавливающий свет, покоится у меня в ладони. Как это похоже на Мариотто – подарить мне маленький мир контрастов. Как белый цвет искрится на черном стекле – именно то, что я полна решимости уловить.

Я откладываю флакон и возвращаюсь к дроблению и смешиванию в погоне за цветом, столь же неуловимым, как рай, пока лунный блеск не исчезает с реки.

Глава 12. Эйн-Керем, 29 год до н.э.

Утренняя луна прячется за горами.

– Я вижу их! – кричит Коринна с крыши, и самообладание, которое я стараюсь сохранить, исчезает напрочь. Бегу к воротам – точно так же я бежала к ним, когда мне было года четыре, я нашла в пыли медную монетку и спешила домой к отцу. Тяжело дыша от быстрого бега, я разжала кулак, чтобы показать сокровище. Отец усмехнулся, перекатывая монету между пальцами, прежде чем положить ее мне на ладонь. «К счастью», – сказал он. Сейчас я гораздо счастливее: мой брат наконец-то здесь.

Он рядом с матерью поднимается по крутому холму к нашему дому, сжимая поводья осла. Когда я приближаюсь, мать раскрывает объятия. Меня смущает эта наигранность, отвлекающая от объятий, в которые я жажду заключить брата. Я не отстраняюсь. Она обнимает меня, затем кладет руки мне на плечи и держит на расстоянии вытянутой руки. Лицо в морщинках, которых все больше, но сохраняет приятную симметрию и мягкие углы. Я вижу на ее лице кротость, которую не помню. Возможно, я вижу то, что хочу.

– Дай-ка я на тебя посмотрю, – говорит она, рассматривая меня. Оценивая.

Мне вновь вспоминается монетка, найденная в пыли. Мать не разделила восторга отца.

– Ты что, воровка? – спросила она. – А если владелец ищет эту монетку и не может найти?

Растерянная и пристыженная, я вернула монетку на место, отмеченное ищущими вороватыми пальцами несколько минут назад.

Мама сжимает мне плечи и обнимает снова.

– Я тебя не узнаю, – говорит она, отпуская.

А вот это загадка. Я прокручиваю ее слова в голове снова и снова в поисках худшего, потом лучшего, отметая и то, и другое.

– Sh’lama, сестра.

Мальчик рядом с ней подает голос, и теперь ничто не имеет значения, кроме него. У мальчика отцовские глаза, ростом он мне по грудь. Высокий для восьмилетнего ребенка. Он протягивает ко мне руки, и я притягиваю его к себе. Детское тело пышет жаром. Он утирает слезы.

– Ну что за глупости, – упрекает мать.

К нам присоединяется Захария, его намазанная маслом борода пахнет бальзамом, миррой и корицей.

– Sh’lama, теща, шурин.

– Abba сейчас тоже поздоровается, – сообщает Цад.

– Папа?

Отца я не заметила.

Братишка бежит к шатающемуся мужчине, который тяжело опирается на посох и что-то бормочет себе под нос.

Кто этот незнакомец, с трудом приближающийся к нам? Шаркает по земле, как старик? Когда он приближается, я вижу, как с нижней губы на бороду стекает слюна.

– Конечно, без тебя многое изменилось, – говорит мать тоном, который я хорошо помню.

Как странно видеть отца сморщенным и слабым: у меня в груди нарастает острая боль, и я кладу туда руку.

– Не суетись, – цедит сквозь зубы мать.

Когда отец подходит ближе, рот у него шевелится, подбородок дергается, будто его знобит.

– Sh’lama, abba, – здороваюсь я, целуя его в обе щеки. – Как я рада тебя видеть.

– Это Элишева, папа, – говорит Цад, представляя меня отцу.

Отец протягивает дрожащую руку, и я хватаю ее, вялую, холодную. Он меня не узнает.

– Sh’lama, тесть.

Муж здоровается с отцом, и отец качается, опираясь на палку.

– Почему вы не сообщили, что ему хуже? – говорю я.

– А ты знаешь волшебное заклинание, чтобы его вылечить? – язвит мать.

– Бе, ба, ба, – говорит отец, глядя на меня так, словно я должна его понять, будто ждет моего ответа.

– Не расстраивайся, папа, – успокаивает Цад. – Пойдем, посидим на ветерке.

Он берет отца за руку и ведет его к нам во двор. Мы идем следом.

– Ему нравится сидеть на воздухе, – объясняет Цад, пока Захария просит поставить стул под терпентинное дерево в центре двора.

И я понимаю, почему он кажется таким взрослым, мой братишка. Теперь он главный мужчина в доме.

Abba садится и закрывает глаза, когда ветерок колышет его бороду, тонкие пряди влажных от пота волос на его лысеющей голове вздымаются, как птичий хохолок.

– Ба, ба. Бе, бе, – тянет он, закрыв глаза.

– Да, папа, это прекрасно, – кивает Цад, соглашаясь со всем, что он понял, и вытирая лицо отца лоскутом ткани, принесенным Коринной. – Он снова начал ходить в прошлом месяце. – Цад изо всех сил старается, чтобы голос звучал радостно.

– Будем и впредь молиться о его здоровье, – говорит Захария, и я впервые вижу, как мать колеблется в покорном выражении.

– Не надо суеты, – качает головой мать. – Мы просто счастливы, что приехали.

Я бы приняла это за комплимент, но уж слишком хорошо ее знаю.

– Когда у тебя будет свободное время…

Она оставляет мысль недосказанной, и я понимаю, что она имеет в виду.

– Давно он такой? – спрашиваю я.

– Какое это имеет значение? – уходит она от ответа, поднося чашку, предложенную Коринной, к губам, и у нее трясутся руки. – Не обращай на меня внимания. Я устала с дороги.

Я жду продолжения. В ее словах словно сквозит раскаяние.

– Я все скажу тебе завтра, – добавляет она, оставляя меня ждать, что будет следующим: то, к чему я не готова, или то, от чего не смогу защититься.

Но она молчит. В ту ночь я не смыкаю глаз.

Утром abba храпит на тюфяке, который я постелила на крыше, на ветерке. Когда я ищу мать, Коринна показывает мне на верх холма: мать направляется к моей мастерской. Я догоняю ее у вершины.

– Боишься, что я что-нибудь там найду? – спрашивает она.

– Я рада тебе все показать, – вру я.

– Восторги – это для детей и мужчин, – отвечает она.

Когда мы добираемся до мастерской, обе запыхавшись, я с удовлетворением понимаю, что она пыталась меня обогнать.

– Этот ребенок хорошо ладит с отцом, – говорит мать, оглядываясь на наш двор, где Цад сражается с воображаемым противником, ныряя и петляя, поворачиваясь на левой пятке и нанося удары правой.

Отец хлопает в ладоши, Цад кланяется.

– Читает мысли легко, как Священное Писание.

– Он спокойный мальчик, – говорю я, чувствуя легкую ревность оттого, как мать хвалит брата.

– Слишком много времени проводит с отцом, – вздыхает она. – Так возле него и крутится.

Она замолкает и распахивает дверь в мастерскую. Оттуда вырывается теплый воздух. Иеремия поддерживает огонь в топке, зная, что я захочу показать матери работу со стеклом. Хорошо меня изучил. У нее вспыхивает лицо, и она отшатывается.

– Не женское это дело, – заключает она, просовывая голову и захлопывая дверь.

Она цокает, кудахчет и отряхивает руки, словно испачкалась от одной мысли о входе.

– Давай покажу, что я делаю и как, – предлагаю я, как будто ее шаг в дверь совершит чудо и внутри осуществятся мечты о более доверительных разговорах.

– В другой раз.

Она отворачивается.

– За моими поделками приезжают даже из Сирии и Египта.

– Могла бы заняться горшечным делом, если не знаешь, куда девать руки. Столько полезных ремесел.

Ее внимание переключается на брата, который ловит выскочившего во двор козленка.

– Я хочу, чтобы ты о нем позаботилась.

Вот зачем она приехала: попросить о помощи. Ей трудно управляться с больным отцом и сыном. Я волнуюсь. Возможность помочь с братом для меня – награда.

– Конечно! – отвечаю я. – Я все устрою. – Я быстро перечисляю все, что могу сделать: – Я найму учителя. Несколько учителей. И сама могу помогать. Отец научил меня очень многому. Дам ему все, что понадобится. Захария – терпеливый учитель, выучит с ним священные тексты.

Мать тяжело вздыхает:

– Какие у тебя странные мысли, Шева. Я же говорю не про Цада, а про отца.

Она начинает спускаться по холму, зная, что в очередной раз застала меня врасплох.

– Что касается Цада, он растет… И дети Ривки теперь тоже. Такие не по годам развитые. Я отношусь к ним как к собственным внукам. Да что там, тебе не понять.

Пока мы спускаемся, она приводит доводы, почему мой долг – ухаживать за отцом. Рассказывает о моих двоюродных и их детях, которые ей не внуки, но она им нужна, потому что надо брать лучшее из того, что есть.

Я молча иду за ней.

Во дворе abba говорит в небо:

– Ба, бе.

На лице матери появляется отвращение.

– Два дня назад он произнес «инжир», – вспоминает Цад, полный решимости найти закономерность в болтовне отца.

С терпентинного дерева над нами кричит птица, и отец указывает вверх, открывая рот, будто из него, как когда-то, вылетит поток умных слов.

– Видишь ту странную птицу? – спросил он, когда мы вдвоем шли в Хевроне к могиле Авраама. – Наверное, крачка или большой воробей. Никогда такого не видел. Смотри! – Он поднял палец. Птичка забила крыльями и взлетела. – Смотри! Видишь цвет под крыльями? Какой?

– Черный! Abba, я видела черный, – ответила я, от восторга хлопая в ладоши.

– Умница, наблюдательная, – сказал отец, гладя меня по спине. – Черные как смоль перья под белыми крыльями. Властелин мира любит удивлять.

Мудрецы говорят, что родители формируют наш разум со дня рождения. Наверное, это мимолетное общение с отцом дало мне возможность увидеть темную полоску, спрятанную в бледном оперении птицы. Заинтересоваться черным, когда весь мир восхищается белым.

Перед рассветом навьючивают ослов. Мать и Цад уйдут до жары.

Отец шаркает по двору, тяжело опираясь на палку.

– Утром он смазал маслом бороду, – сообщает Цад. – Потом сунул нос в бутылочку и сказал: «Не галбан». – Лицо братишки сияет радостью. – Я понюхал масло, и он прав!

– А завтра покажет на камень и скажет: «Два инжира», – добавляет мать.

Цад хмуро смотрит на маму. Я бы так не отважилась.

– Как ты похож на сестру, – вырывается у нее.

На этот раз ее обвинение производит обратный эффект: я счастлива, что мы похожи.

– Если он попросит хлеб, дайте ему воды, – оставляет последние распоряжения мать. – Когда хватает себя руками, ему нужно в уборную. Он помнит, что надо идти, но не знает, куда и как.

Я никак не улучу момент, чтобы подарить Цаду подарок, мать крутится рядом.

– Удивительно, но он часто говорит что-то смешное или милое, – говорит Цад, оставляя мать укладывать вещи.

– Держи, это тебе, сама сделала, – сообщаю я и, пользуясь случаем, протягиваю руку со стеклянным сосудом.

– Что это? – спрашивает imma, отталкивая меня. – Дай посмотреть.

Цад хватает сосуд и отворачивается от матери, чтобы хорошенько рассмотреть одному.

– Ладно, потом покажешь, – раздражается она и возвращается к вещам.

– Ты знаешь, что я люблю черные камни?

Я киваю.

– Это намного лучше.

Он сжимает стекло и, поднеся к губам, целует.

– Где бы ты ни был, с тобой мои молитвы, – поясняю я.

– Навьючь мешки на осла, – командует мать. – До полудня надо добраться до Вифлеема, где я хочу отдохнуть.

– С ней труднее, чем с папой, – понизив голос, чтобы мать не слышала, признается Цад.

Сквозь серьезное выражение лица мелькает усмешка. Мальчишка, каким он должен быть.

Я протягиваю брату руки, но он их отталкивает и обнимает меня.

– Разговаривай с папой, как будто он понимает, – просит он и ждет моего согласия. – И всегда говори правду. Вдруг он и впрямь понимает.

Отвязав осла, он останавливается. Мать манит к воротам, подгоняя.

– Приходи к нам скорее, брат, – приглашаю я.

– Когда у тебя родится сын, приеду навестить племянника, – широко улыбаясь, отвечает он.

Я потрясена и не знаю, что сказать. С тех пор как прекратились месячные, прошло восемь лет. Уж не издевается ли он, как мать?

Но он говорит взволнованно, искренне.

– Sh’lama, сестра, – улыбается он.

Он прячет черный сосуд в сумку на поясе.

– Очень жарко, будет очень жарко, – говорит отец, шаркая рядом со мной.

– Да, папа, жара будет сильная, – соглашаюсь я.

– Слишком жарко воробьям.

Он неуверенно касается лба рукой.

– Папе здесь будет хорошо, – обещаю я, пока Цад, храбрясь, целует его на прощание.

– Пойдем, Цад, – зовет мать. – Прощаться всегда тяжело.

– А вот тут она права, – говорю я брату, но улыбнуться не получается. – На счет «три» разворачиваемся и уходим?

Он кивает, и я смахиваю с его щек слезы.

– Один, два…

Я беру папу под руку и выдавливаю прощальную улыбку:

– Три.

Брат поворачивается в одну сторону, мы с папой – в другую, и так расходимся. Коринна запирает ворота.

Утром я веду папу прогуляться по холму к мастерской. Захария поставил стул под старым оливковым деревом: чтобы его обхватить, потребовалось бы три человека.

– Бе, ба, бе, – говорит отец, указывая на холмы в направлении порта Ашдод.

– «В Ашдод, где море голубое, приплыл бы я побыть с тобою», – декламирую я.

Этот кусочек стихотворения я помню с детства, но только часть, поэтому повторяю то, что уже сказала, и помогаю ему сесть.

– С, с, с, – говорит отец, напрягаясь. – С тобою.

– Сегодня воздух пахнет морем, папа.

Я сажусь рядом с ним на землю. Жду, пока он не задремлет.

В мастерской полыхает огонь, и мне жарко. Кожа покрывается испариной, пот капает со лба, обжигая и застилая глаза. Я дышу неправильно. Не с легкостью, как обычно. Я бросаю изделие, над которым работаю, и выбегаю наружу. Наклоняюсь, чтобы перевести дыхание. Папа удобно сидит в тени, беспокойные морщинки у него на лице разглаживаются. Руки он держит на коленях так же, как сидел, насколько я помню, во времена моего детства.

Я вытираю слюну у него с подбородка, он упорно работает губами, пытаясь говорить.

– Сегодня для меня слишком жарко, папа.

– Слишком, слишком, – бормочет он. – Слишком жарко для воробьев.

Это фраза, к которой он все время возвращается, и мне интересно, из каких кусочков складывается эта мысль. Какие связи в памяти полностью нарушены?

– Папа, есть хочешь?

– Один инжир, – отвечает он.

– Может, два, – говорю я, помогая ему встать и вручая палку.

– Два, два. Два.

Он показывает на небо. Я ищу две тучки или две птички. Хоть что-нибудь в двойном количестве. Ничего.

– Цад, приходить?

По интонации я догадываюсь, что это вопрос, и я чувствую жар в животе, вспоминая слова Цада о том, что он вернется познакомиться с племянником.

– Надеюсь, – говорю я, вспоминая первое правило: говорить так, будто отец понимает.

– Ба, бе, приходить, – говорит отец. – Нет здесь.

Он толкает голову рукой и стонет. Мучительное выражение у него на лице разрывает мне сердце.

Пока мы идем, косые лучи солнца отбрасывают длинные тени.

На половине пути отец останавливается.

– Еще чуть-чуть, папа, – говорю я, гладя его руку, схватившую мое плечо.

Но он словно окаменел, уставившись мне в лицо. От проблеска узнавания в его глазах у меня перехватывает дыхание, будто нечто, отнявшее у него разум, ослабило хватку. Украденная монета возвращена хозяину.

– Barta Элишева, – говорит он. – Дочь. Моя дочь.

Вижу, как работают губы, чтобы выразить то, за что зацепился разум.

– Когда, когда? Когда Цад приходить? – спрашивает он, с трудом зажмуриваясь.

Я на мгновение ощущаю, что он сможет сказать, что хочет.

– Он сказал, что вернется, когда у него будет племянник, – вспоминаю я второе правило: говорить правду.

– Да, да, – радостно соглашается отец. – Цад приходить к ребенку дочери.

Серебряные пряди его волос отражают солнечный свет.

Часть 2

СЧАСТЬЯ ХОЧЕШЬ – СЧАСТЛИВ БУДЬ

НЫНЧЕ, ЗАВТРА – НЕИЗВЕСТНО.

Лоренцо Медичи[33]

Глава 13. Аделаида, осень 2018 года

Золотая нить в моей руке отражает свет, как блестящие сказочные волосы. Я склоняюсь над вышивкой, голова кажется слишком тяжелой для шеи. Увеличительный козырек очень тугой. Я ослабляю ремни, снова наклоняюсь к работе. Я прикладываю много сил, стремясь закончить коралл с металлической окантовкой в золоте, который окружает маленькую рыбку под двумя фигурками, и перейти к грязным лоскутам, выпавшим, когда развернули вышивку. Эти хрупкие детали необходимо промыть без воды и высушить без усадки. И если моя теория верна, хотя пока еще нельзя доказать, что эти обнимающиеся фигуры – Елизавета и Мария, они подтвердят, что на вышивке изображены женщины, потому что я верю: это вуали.

– Я не хотела вас испугать, – извиняется Трис, заметив, что я вздрогнула, когда она открыла дверь.

Трис говорит, а в ушах у нее переливаются и крутятся серьги-капельки. Они из желтых шелковых нитей, вытянутых из крошечных петелек вокруг серебра, что похоже на основу ткацкого станка, и перекликаются с тычинками лотоса, вышитыми на юбке. Я пытаюсь вслушаться в то, что она говорит, но в то же время мысленно роюсь в еще не распакованных коробках, стоящих вдоль стены коридора. В коробках хранятся мои яркие шелковые блузки и юбки с вышивкой, завернутые в ткань. Я тоже носила яркую одежду до того, как он дал понять, что красивой я должна выглядеть только для него.

Трис о чем-то спросила и ждет ответа. Я пытаюсь избежать извинений. «Простите, прослушала». «Извините, что не ответила». Психиатр, который понравился мне больше всех, сообщил, что не извиняться значительно труднее и требует больше практики.

– Я тут всю голову сломала с золотой нитью, – рассказываю я, довольная, что избежала извинений.

– Получилось что-нибудь? – спрашивает она, склоняясь над вышивкой. – Ваши стежки просто идеальны.

Смещать конец каждого ряда и свести к минимуму натяжение ткани – это то, чего я всегда добиваюсь с наименьшим количеством стежков.

Я передаю ей визор, чтобы она могла рассмотреть вышивку поближе. Она восхищается работой, и я чувствую себя неловко.

Она снимает козырек и берет со стола распечатку картины Альбертинелли.

– Я понимаю, почему вам нравится эта встреча двух женщин.

Меня кидает в жар. Что она разглядела в том, что нравится мне?

– Золотой плащ Елизаветы ослепителен, – отмечает она. – Художник явно показывает, что главная на картине она, а не Дева Мария.

Она молчит, разглядывая картину. И краска постепенно сходит у меня со щек.

– В любом случае… – Трис хлопает в ладоши, словно фея, взмахивающая крыльями. – Она. Уже. Здесь. – Я не понимаю, поэтому она объясняет: – От Катерины Сирани. Голова Иоанна.

Я вздрагиваю, когда она называет его имя. Как-то неестественно оно звучит. Во всяком случае, мне хочется ее поправить, хотя бы назвав имя, данное ему матерью. Йоханан. Имя, которое Элишева произнесла на арамейском, пренебрегая традицией, согласно которой нужно было назвать сына в честь деда. Йоханан. Первый и последний сын Захарии и Элишевы.

Трис захлебывается словами, а я молчу.

Она хочет пойти туда сейчас. Прямо сейчас, чтобы распаковать ящик в кладовке, который облеплен наклейками «Хрупкое». Без слова на букву «И» не обойтись.

– Извините, не могу. Извините, не хочу отрываться. Мне нужно привести в порядок эти части. Извините, не сейчас. Мне очень жаль.

– Я понимаю, – с неугасающим энтузиазмом отвечает Трис.

У этой женщины пугающая способность ничего не принимать на свой счет.

– Нужно дописать речь для новых благотворителей. Когда закончу – в награду распакуем ящик. Дайте знать, когда будете готовы.

Дверь закрылась. Она ушла. У меня в руке золотая нить.

Я не готова. Не готова.

Нужно было объяснить. Ведь она не понимает.

Моя нескончаемая работа, продевание нитки в игольное ушко, восстановление утраченного. Мир из фрагментов, которые мне нужно восстановить. Собрать что-то… хоть что-нибудь воедино. Хотя бы на мгновение. Как опавшие листья в моих юбках для дерева. Сломанные прутики, сложенные в звезды.

Я оттаскиваю мысли от ящика в кладовой, от работы Катерины Сирани, созданной молотками и лезвиями. Возвращаюсь в мир золотой нити, которую держу в руке.

Чтобы изготовить золотые нити для вышивок и ткачества, серебряные слитки плавили и вытягивали в проволоку, затем обертывали золотым листом и обжигали для соединения. Полученные стержни вытягивались в тончайшую проволоку. Потом в мишуру, их наматывали на шелковую сердцевину, чтобы получилась золотая нить. Золотые и серебряные металлические нити со временем и в неблагоприятных условиях тускнели и даже чернели. Но золотые нити, найденные в маленьких мешочках, вибрируют, трепещут на подушечках моих пальцев. Чтобы реставрировать работу, надо погрузиться в тайные миры женщин, которые ее вышивали. И чтобы уточнить, кто эти две главные фигуры, мы листаем историю за историей, слой за слоем. Когда их воображаемые жизни в работе раскрываются, я чувствую себя увереннее, исследуя то, что осталось невидимым глазу.

Возвращаюсь к вышитому кораллу. Торговля металлической нитью когда-то была опасной, за прядение женщин бросали в тюрьму. Если хватит материала, я поправлю очертания женской одежды справа и накидку женщины слева. Я говорю «женская одежда», но, конечно, это может быть и королевский плащ, и палантин дворянина. Пока не вернутся на место накидки, любой коллега может мне возразить.

Последний стежок. Коралл готов. Я срываю смотровой козырек и тру то место, где ремни давят на голову. Отхожу от вышивки, чтобы глотнуть воды. Сухие глаза горят, когда я моргаю. Усталый разум закручивается по спирали, наполненный нитью, которая восхищает, которая сближает истории. Как сложна и обманчива эта история золотой нити, ее мерцающая красота, подмигивающий глаз, устремленный в прошлое.

Я стараюсь выбросить из головы все мысли, чтобы, вернувшись к вышивке, увидеть ее свежим взглядом. Клац. Как снимок. Клац. В этот краткий миг ясности меня накрывает воспоминание.

Мы бежим по терминалу аэропорта, Джонатан и я. А я просматриваю список. «Паспорт? Билеты? Телефон не забыл? Зарядил? Позвони мне из Сингапура, ладно? Теплую куртку взял?»

На бегу новый фотоаппарат отскакивает у него от груди.

Он опаздывает. Впрочем, как всегда. Домашнее задание пишет за завтраком. В последний момент. «Мама, не нервничай!»

Он шнурует кроссовки, когда мы подъезжаем к стадиону, а его команда уже толпится на поле, ожидая сирену.

Теперь он опаздывает на рейс. У выхода на посадку мы последние. Сотрудницы аэропорта с ним здороваются, он ощупывает карманы. Не может найти посадочный талон, который только что держал в руке. Оглядывает широкий белый коридор позади нас: вот же талон, на полу. Он бросает рюкзак, чтобы его подобрать. Возвращается и смеется.

Когда он сообщил, что уезжает сразу после окончания школы, я почувствовала удушающую смесь страха и гордости. Он выиграл стажировку в компании Benjamin Media UK: им понравилось его фотопортфолио, им нужно было разрабатывать контент.

– Когда получишь диплом, – сказала я, стягивая с веревки простыни и рубашки.

Я была уверена, что это очередная прихоть Джонатана. Что будет еще много времени между этим моментом и началом университета. Но когда он взял корзину с одеждой и последовал за мной, ставя ее на место, чтобы помочь сложить простыни, я поняла: он полон решимости.

– Слишком много конкурентов. Мне нужно произвести впечатление, хочу приобрести опыт. Получить характеристику, – заявил он. – Диплом бесполезен. Важен опыт.

Туда-сюда, и так целую неделю. Курит. Хлопает дверями. Хрипло цедит ответы.

Однажды ночью, когда я лежала в постели и смотрела в потолок, он вошел ко мне в комнату. Сел рядом, тихий, спокойный.

– Папа бы разрешил.

Цифровой сигнал, когда стюардесса протягивает сканер. Он поднимает рюкзак. Боковая молния расстегнута, оттуда свисает рукав свитера, и я понимаю, что частично полагалась на его несобранность, на легкомысленный характер, на шанс, что он опоздает на рейс, передумает. Но нет же. Он на самом деле уходит.

Он хватает меня и кружит, ставит обратно, крепко обнимает. На мгновение меня успокаивают мужественность и сила.

«Не уходи». Я заталкиваю слова в грудь. Ну как не разрешить ему осуществить мечту? Потому что мне это не нравится? Мне никогда не понравится.

– Папа бы тобой гордился, – сказала я, подавляя желание протянуть руку и поправить наполовину заправленный воротник.

– И тобой тоже, мама, – ответил он, посмотрев на меня мягким, искренним взглядом, вроде детским и не по годам взрослым для этого мальчика, которому еще не исполнилось восемнадцати.

На борт он поднимается последним. На трапе только он.

Дверь самолета как дальняя точка перспективы на картине. И я, затаив дыхание, удерживаю на лице улыбку. Если он обернется, пусть в памяти останется мама, которая разделяет его волнение. Я сохраняю выражение лица, пока не ноют скулы.

Он поворачивается. Его озаренный лик, портрет будущих возможностей.

Он поднимает фотоаппарат, искусно поддевает большим пальцем крышку объектива, качающуюся на нити. Направляет фотоаппарат на меня.

Клац.

Опустив фотоаппарат, смеется. И все.

Его нет.

Я задыхаюсь. Надо выйти из мастерской. Я выбегаю из двери. Из здания. Бегу по боковой улочке.

Я останавливаюсь у Лоун-пайн. Наклоняюсь, чтобы отдышаться. Я ничего с собой не взяла. Ни сумку, ни телефон, ни даже ключи. Я прислоняюсь к дереву и сотрясаюсь от рыданий. Где-то лает собака, свистит человек. Рядом со мной кто-то скулит.

– Да ладно, Сасси. Иди сюда, девочка.

Влажный след на ноге, где ее нос коснулся моей кожи. Ушли. Собака и хозяин.

На оживленной Северной террасе никто не останавливается, чтобы спросить, почему я плачу, согнувшись пополам. Так много горя пережито в одиночку, но здесь и сейчас я на всеобщем обозрении – и все равно одна. Бегуны, прогуливающиеся и мамы с колясками переглядываются и идут дальше. Для них я никто. Слезы и пот стекают по макияжу. Надо же, я босиком.

А где туфли?

Я прижимаюсь спиной к дереву. Ладони гладят кору. Она, по идее, шершавая и колючая, но я ничего не ощущаю. По небу летит облако древесных ласточек, они направляются в гнезда на соседней Ли-стрит. Свет и шум городских деревьев отпугивают хищных соколов. Ладони чувствуют шероховатую кору дерева, выросшего из семени сосны на Галлипольском полуострове. Я пришла к этому дереву, потому что его мать видела больше смертей, чем я. Прижавшись к нему позвоночником, я разделяю его боль.

Рабочий день заканчивается. Служащие высыпают из офисных зданий, транспорт подает сигналы. Вытираю лицо рукавом. Иду по своим следам. Натыкаюсь на туфли, сброшенные на тропинке. Пропуска у меня нет, поэтому я вхожу в галерею через дверь, через которую сейчас выходят посетители. Не смотрю ни на кого, даже на Джуни, нашего нежного гиганта в охране, сменившего Амира. Рада, что в реставрационном крыле дежурит Мейси.

– У меня было срочное дело, – объясняю я.

Не вру.

– Сумку оставила в комнате.

Близнецы Мейси больны церебральным параличом. Муж бросил ее, когда она еще лежала в роддоме. Я видела, как она катала мальчика и девочку, уже подростков, по галерее. Но она всегда улыбается.

– В любое время, доктор Рид, – говорит она, проводя пропуском через замок. – Если бы остальные приходили на работу с пропусками хотя бы вполовину так часто, как вы, я бы осталась без работы.

– На следующей неделе урок лепки из глины, – сообщаю я. – Почему бы вам не привезти близнецов? Я все устрою.

Короткое подергивание ее губ, когда она улыбается, говорит мне то, что я уже знаю о ее жизни.

– Вы прекрасная мама, – говорю я.

– Они прекрасные дети, – отвечает она.

В студии все прибрано. Не помню, чтобы я убирала.

Я сажусь на табуретку, и меня окутывает тишина разреженного воздуха.

Окидываю взглядом комнату: кругом порядок. И успокаиваюсь.

Ящики с кодами, инструменты в нишах, банки с этикетками. Экспонометры и термометры спрятаны в особые карманы.

Вешаю сумку на плечо, включаю на ночь осушители воздуха. Дверь за мной захлопывается.

Стою в коридоре, затаив дыхание, до тех пор, пока не погаснут автосигналы. Направо – выход из здания. Налево – комната с коробкой. С головой.

«Если все идет наперекосяк – измени план».

Совет покойного мужа.

Как фотожурналист, по чьим стопам решил пойти наш сын, он не соглашался с моими обвинениями, мол, он вечно лезет на рожон. Считал, что правильнее его назвать «любителем приключений».

Он отправился в Шри-Ланку во время первого за пять десятилетий прекращения огня и прошел по полям, усеянным минами. Желание разместить события Шри-Ланки на первых полосах «Уэст»[34] победило страх. Любовь к фотографии, казалось, выиграла от его всем известного нетерпения.

– По крайней мере, все быстро кончится, – пошутил он, когда у него обнаружили рак поджелудочной железы.

То же нетерпение добавило ему проворности и умения снимать то, чего не замечают другие. Как мимолетное появление девушки-солдата в крепости на Слоновьем перевале. Тревожное напряжение на лице; огромный пулемет, размером почти с саму девушку, висевший у нее на плече. Ощущение закаленной войной женщины, застрявшей в детском теле. Фотография получила призы. Каждый цент отправлен в детские дома в Яффу. Мой муж считал, помощи никогда не бывает достаточно.

Он неоднократно жаловался, что я не слушаю его советов. Спрошу, а потом не соглашаюсь, спорю с его доводами. Но никогда не злился. Не так, как я после его болезни.

«Если все идет наперекосяк – измени план».

Мы проводили целый день, сворачивая налево в тех местах, где обычно шли направо, с капельницей за спиной, вместе с нашим сыном в автомобильном кресле. Оказавшись в стране Каурна-Меюнна, на берегу Второй долины недалеко от оконечности полуострова Флерье, сын пришел в восторг от камней с кварцем, сжимал их, как драгоценности, набивая ими карманы, пока под их весом с него не сползли крошечные шорты, обнажив подгузник.

В коридоре галереи я поворачиваю налево.

В отличие от мастерской реставратора, похожей на кокон, кладовая подобна пещере под открытым небом. Каждый шаг отзывается эхом. Деревянный ящик стоит на столе доставки, на нем оранжевые наклейки «Хрупкое», как в мультиках. Я обхожу коробку, как буддийскую статую Смерти. Она установлена на поддон; четыре ввернутых болта придерживают углы, ремни пересекаются в центре. Упаковано как подарок.

К барабанным перепонкам приливает кровь, я роюсь в сумочке в поисках ножниц с загнутыми кончиками, оставленных мне бабушкой. Ремни падают. Я выдвигаю ящики и ищу другие инструменты, нахожу нож и один за другим выкручиваю винты. Работа отвлекает меня от того, что я увижу, когда закончу. Я поднимаю крышку, снимаю ее. Чувствую запах лака и левкаса.

Я снимаю слои ватина, надеваю перчатки, опускаю руки и нащупываю твердый пенопластовый брусок. Тянусь вглубь, пытаюсь его вытащить. Но он не дается, скрипит, трется о стенки. Я наклоняю коробку, осторожно вынимаю брусок. Что-то он великоват для предмета, который, как я знаю, находится внутри. Я вытягиваю еще несколько слоев ватина по бокам. Кладу на стол и снимаю крышку. Ожидаю еще слой пенопласта, а там только ткань. Копна волос с гвоздями четко очерчена.

Она. Здесь.

Голова.

Голова Иоанна Крестителя.

Йоханана Элишевы.

Я откидываю ткань.

Я не готова.

Но вот она.

Смотрит на меня грустными, затравленными глазами.

Нет.

Мой голос растворяется в обширном пространстве кладовой.

Нет, нет, нет, нет, нет.

Хочу отвернуться – и не могу. Эти темные глаза. Они не настоящие. Не настоящие. Черный оникс.

Но нет. Это глаза сына. Разве не их мне хотелось увидеть?

Нет! Я кричу. Я пытаюсь их прикрыть, ткань цепляется за гвозди, вбитые в череп.

Я сотрясаюсь от рыданий.

«Осторожнее, безнадежная дрянь. Не оставляй следов! Ты запачкаешь его слезами».

Мне хочется прикрикнуть на голос в моей голове. Какое, черт возьми, это имеет значение? Это не настоящий человек.

Я, спотыкаясь, отхожу.

Прочь от щемящей тоски в этих глазах. Глазах, выдающих грустную покорность. Будто в момент смерти он покорился судьбе.

Я спотыкаюсь, сбивая коробки. Прижимаюсь к стене и кричу, закрывая рот руками. Эти красивые печальные глаза, одновременно незнакомые и знакомые.

«Не уходи!» – я наконец выкрикиваю слова, застрявшие у меня в горле. Прожигающие дыры в сердце.

Где останки моего сына? Которого я гладила, целовала? Который лежал у меня на коленях? Безумное, бесстыжее, идиотское «я», которое убеждено, что я могу противостоять всему, что потеряла, получив деревянную голову, кипит и бушует против того, что теперь ясно. Куски теряются. Безвозвратно. Непоправимо. Голова прибыла. Но это не недостающая часть.

И не мой шанс начать новую целостную картину.

По спине ползет холод от бетонного пола. Встаю с трудом. Старая боль, новые слезы. Моя жизнь в двух словах.

Домой пока не пойду. Надо погулять.

Я иду по Норт-Террас, Кинг-Уильям, Хиндли на Ли-стрит.

Древесные ласточки устраиваются на ночлег. Их хриплая болтовня похожа на аплодисменты. Ветви грушевых деревьев заполнены птицами. Птиц, наверное, тысяч десять. Скоро они улетят, и сумеречные зимние улицы охватит тишина, но птичьи голоса хорошо запомнятся. Как тихое сонное дыхание сына, которое до сих пор стоит у меня в ушах.

Прошли месяцы с тех пор, как я прослушала единственное сообщение, которое сохранила. Фоновый шум и чириканье птиц подобны помехам связи.

– Спасибо, мама… Я тебя люблю.

Добавлено в конце длинного сообщения с просьбой найти старый зум-объектив его отца. В бабушкином сарае? Не могла бы я позвонить ей и спросить?

Каждую неделю я посылала ему открытку. Фотографии произведений искусства, на которые он показывал в детстве пальцем или у которых останавливался в юношестве, сопровождая меня по Национальной галерее королевы Виктории. На открытке я всегда писала одно и то же: «Вижу тебя. Целую, мама». Такая шутка была у нас с детства. Когда он затихал в своей комнате, я кричала из кухни: «Я тебя вижу, Джонатан Рид». Надеясь, что он подумает, что я знаю, что он замышляет. Но надпись на открытке стала чем-то другим: я хотела показать ему драгоценные моменты, что я видела, а он и не подозревал.

Со временем его электронные письма и звонки из Лондона стали поступать реже: началась занятая жизнь фотографа в большом городе.

Потом по почте пришел конверт с адресом, написанном нетвердым торопливым почерком. Внутри авиаконверта был еще один, белый, не запечатанный. Я подумала, что это ответное послание, чтобы продолжить шутку. Но внутри оказалась фотография. Моя, когда он снял меня в аэропорту.

Клац.

В кадре мое лицо. Улыбающиеся глаза и губы. Взгляд, выражающий восхищение и доверие сыну, когда меня не отвлекала тревога.

Нежное лицо женщины на фотографии светилось неустрашимой любовью. Совсем не как у девушки, которая начала появляться в зеркале.

Это было слишком. Я перевернула фотографию на столе обратной стороной. На обороте его сообщение.

«Я вижу тебя, целую, Дж.».

Я сдвигаю синюю кнопку назад на пятнадцать секунд, чтобы снова послушать его голос.

«Спасибо, мама… Я тебя люблю».

Его голос сохранился. Но все же утрачен.

Где бы взять синюю кнопку и перемотать жизнь?

Сообщение на экране исчезает. Атмосферу нарушает входящий звонок.

Я смотрю на имя, и у меня дрожат руки. После открытых писем, оставленных у меня на крыльце, я о нем ничего не слышала. Может, он и сейчас стоит перед домом на коврике и звонит, чтобы об этом сообщить. Опять то чувство, что тебя поджидают за каждым углом.

Скотт Харман. Скотт Харман. Звонит доктор Скотт Харман, не заставляйте его ждать.

Я беру трубку.

– Ну наконец-то!

Очаровательный голос. Уверенный. Интонация, с которой он успокаивает пациентов.

«Их иллюзии безупречны», – сказал один психиатр, из тех, кто ведет убедительную двойную жизнь.

В голове и груди у меня стучит кровь. Я настраиваюсь подбирать слова осторожно. Пока не вспоминаю о фотографии, присланной сыном. О женщине, такой непохожей на меня сегодняшнюю. Я призываю ее отвагу.

– Не звони мне.

Сказала. И птицы мне аплодируют.

– Говори, я тебя не слышу, – отвечает он в своей манере притворяться, что не слышит, когда я осмеливаюсь бросить ему вызов.

– Не звони мне, – повторяю я. – Не приближайся. Ни дома. Ни на работе. Соседи и коллеги в курсе, кто ты такой.

От лжи сердце чуть не взрывается. Я ведь никому ничего не сказала.

Никто ничего не знает. Я вешаю трубку. Язык словно пухнет, уже не помещаясь во рту. Деревья как в тумане: перья… листва колышется, шелестит, каждая ветка – погремушка шамана, изгоняющая бесов.

И вот я иду по мосту Сити, подо мной на пути к морю извивается маслянистая кожа Карравирры Парри. Чуть выше по течению – ресторан «Джоллис боутхаус», где посетители смеются и произносят тосты. Сколько из них замечает мои загадочные шаги? На пути к свободе? На каждый шаг вперед – два назад. «Не в этот раз», – говорю я девушке в зеркале. Скоро ей не понадобится макияж, чтобы скрыть то, чего нет. Скоро мы с ней будем едины. Я ее не оставлю. Возьму с собой.

Глава 14. Флоренция, 1513 год

В церкви Сан-Микеле золотистое платье Елизаветы сияет, словно закат. Чопорная синьора Оттолини поворачивается ко мне как на шарнирах.

– Он сын battiloro, золотобойца, ваш муж, si? – спрашивает она.

Я киваю в ответ, слова из наставления Святого Павла о молчании в церкви не выходят из головы, когда я преклоняю колени перед алтарем.

– Только тот, кто разбирается в золоте, может уловить его блеск, – говорит старушка. – Allora! Видишь выражение ее лица? Марии? Сколько в нем беспокойства!

Она цокает, выражая тревогу.

– Но алебастровая кожа в иудейской пустыне? В тридцать лет она будет выглядеть на шестьдесят! Неудивительно, что беспокоится.

Она усмехается, перебирая четки.

Я слышу, как за нами открываются церковные двери. Синьора Оттолини щурится на вошедшего.

– «Блудный племянник», – говорит она, приподняв бровь.

Я думаю о коже Марьям. Я видела по отцу, что делает солнце с кожей: его щеки огрубели и шелушились, тыльные стороны ладоней от работы с виноградной лозой покрылись пятнами. Почему Мариотто окрасил кожу иудейской женщины жемчужным блеском? И носили ли женщины Иудеи зеленые и желтые одежды?

Мужчина, преклонивший колени рядом со мной, откашливается. Громко, словно моет посуду к обеду. Я сердито смотрю на него из-за такого шума. За то, что прервал мои загадочные мысли о бледной коже Девы Марии.

Я снова смотрю и хмурюсь.

Он разводит руками – сама невинность – и указывает пальцем на синьору Оттолини, а затем на меня.

– «Жены ваши в церквах да молчат, ибо не позволено им говорить».

Он повторяет стих, который всегда доводит меня до белого каления.

Как-то заезжий проповедник процитировал отрывок из «Послания Святого Павла к Коринфянам». Лючия протяжно зевнула. Община стояла плечом к плечу, и потрясенный приезжий падре вглядывался в их лица, его двойной подбородок выпирал из-под воротника. Чтобы он заметил ее, Лючия еще раз широко зевнула.

Проповедник повысил голос, чтобы закончить слова Павла:

– «Если же они хотят чему научиться, пусть спрашивают о том дома у мужей своих; ибо неприлично жене говорить в церкви».

Он гневно воззрился на Лючию, стоявшую рядом со мной.

– А если у женщины муж – дурак дураком?

– Замолчи! – приказал священник, но Лючия не унималась.

– Я вам не подчиняюсь, – сказала она. – Вы мне не муж. Может, хотите стать? Или сделать из своей любовницы честную женщину?

– Изгоните этих бесов!

Проповедник воздел руки к небу.

– Я сама изгоню, – ответила Лючия и стала размахивать шалью, будоража народ.

Выходка Лючии была не единственным сюрпризом: мать ни на секунду не потеряла самообладания. Мне показалось даже, что на ее лице мелькнула слабая улыбка.

Церковные беседы всегда казались мне напряженными и противоречивыми. И стар, и млад терпели нарушение правила ожидаемой тишины женщинами, детьми, визжащими от скуки, или глухими стариками, говорившими громко, потому что не слышали собственный голос.

– Давайте по существу! – крикнула синьора Бальдовинетти, чей некогда проворный ум, как известно, давал слабину. – Клюв у моего дятла жесткий, как сухарь.

По церкви прокатился гул голосов. Тем не менее проповедник с покрасневшим лицом продолжал вещать, а менее покорные из нас хихикали в носовые платки.

В церкви разговоры – это сокращения, обрывки, где из нескольких брошенных шепотом слов нужно уловить смысл. По возвращении домой меня не раз загоняли в комнату за то, что я не смогла сдержать смех от остроумных наблюдений Лючии.

«В этом платье только на похороны» – о синьоре Новелле Крочини, у которой больше денег, чем вкуса, чьи оборки черных шуршащих юбок, по словам Лючии, могли спасти от ножа нескольких сиенских свиней.

«На улыбку нет налога» – о синьоре Ипполите Фонте, переехавшей из Венеции и относящейся с нескрываемым презрением к нашему нечестивому городу.

Мужчина, преклонивший колени рядом со мной, придвигается поближе.

– Синьора Альбертинелли, вы меня не узнаете?

Я вздрагиваю и поворачиваюсь. Он улыбается:

– Зио Ренцо сказал, что я найду вас здесь. Я знаю, что неприлично вам мешать.

Он называет падре дядей. И вдруг я замечаю: квадратный подбородок, миндалевидный изгиб светло-карих глаз, дуга Купидона на губах. Мальчик из детства, племянник падре Ренцо. Эудженио.

– Вам нравится эта картина, – замечает Эудженио. – Отвечать необязательно, я вижу, как вы на нее смотрите.

Я вспыхиваю от смущения, злости на его дерзкие высказывания. Моя любовь к этой картине превосходит другие привязанности. Иногда я думаю, что вряд ли бы полюбила мужа, не будь он творцом картины.

Мне хочется отодвинуться от Эудженио, но это мое место. Вторая ступенька. Мое место в церкви всегда здесь. Прямо перед картиной.

– Есть одна реликвия, – сообщает Эудженио, – Палец ее сына, Иоанна Крестителя, палец, которым он указывал на Ирода.

Каждый год падре Ренцо читает по крайней мере три проповеди на любимую тему. Непристойный брак Ирода Антипы, сына Ирода Великого, с женой его брата Иродиадой. Столько грехов в одном поступке. Иоанн Креститель не побоялся нацелить обвинительный перст на царя. Прихожане всегда замолкают, мужья ерзают, пока падре излагает взгляды на святость брака, сокрушаясь о том, что все вообразимые грехи плоти живы и здравствуют здесь, во Флоренции. Долг всех и каждого предотвращать подобное зло.

– Зио Ренцо совершил паломничество, чтобы его увидеть, – рассказывает Эудженио.

– В Святой город? – спрашиваю я.

– На остров в Черном море, – отвечает он. – На путешествие ушло несколько месяцев.

– Чтобы увидеть палец?

– Кость пальца. Даже не палец целиком.

Я чувствую себя неловко, разговаривая об этом перед картиной. Перед Элишевой. Она будто здесь, со мной в церкви. Как старшая сестра, наперсница. Женщина из плоти и крови, которая чувствует и разделяет мои сокровенные мысли. Мы будто сплетничаем о том, кто это слышит.

– Голова Иоанна в другом месте, – добавляет он, и я вздрагиваю, словно будущая мать на картине впервые слышит о судьбе своего сына.

Я представляю лезвие, которое отсекло его голову, и волоски на шее встают дыбом.

– Вы прервали мои молитвы, ваш дядя вряд ли это одобрит.

Я краснею.

Опять молчание. Не такое, как раньше. Многоликая тишина в стенах храма.

– Я не хотел обидеть вас или вашу Елизавету.

– Ее зовут Элишева, – поправляю я. – Имейте уважение.

– Mi scusi, – шепчет он. – Извините.

Он поднимается и выходит из церкви.

Когда я открываю двери церкви и выхожу на площадь, он все еще там.

– Пожалуйста, простите меня. Я сначала говорю, а потом думаю. Может, начнем снова? – говорит он. – Вы всегда были милосердны. А я неосмотрителен.

Его соблазнительная полуулыбка – я каждую неделю мечтала, чтобы он мне улыбнулся. Его красивые черты освещены солнцем, и я снова восьмилетняя девочка, влюбленная в него.

– Здравствуйте, Эудженио!

Площадь пересекает синьора Кривелли и машет Эудженио. Ее старший сын Бенвенуто, с бронзовой кожей и губами херувима, ухмыляясь, идет за матерью.

Эудженио машет в ответ и улыбается: вежливый взгляд на синьору Кривелли и долгий – на ее сына. Юный Бенвенуто оглядывается. Дважды.

– Я понимаю, почему Зио Ренцо сравнивает вас с маркизой, – рассуждает Эудженио.

Но меня отвлекает интрижка, которая только что произошла между мужчинами. И Эудженио определенно хотел, чтобы я заметила. Я скрываю разочарование, обращая внимание на рваный шрам на его лбу.

– Вы нетерпимы. Но ведете себя достойно, – поясняет он. – Как маркиза Изабелла д’Эсте.

– Муж ею восхищается.

– И не он один, – подтверждает он, указывая на шрам.

– Я не смотрю, – говорю я.

– Я был в толпе, которая штурмовала Синьорию, требуя, чтобы Совет Ночи был привлечен к ответственности, – сообщает он.

На мгновение мне хочется повредничать. Сказать, что я уже поняла его намек. Совет был группой мужчин, которые выслеживали гомосексуалистов и часто не несли ответственности за жестокие наказания.

– Дядя пришел к нам домой и умолял меня не участвовать, а то посадят в тюрьму. Или хуже.

– Значит, он знает? – спрашиваю я, не зная, как выразиться ясно.

– О том, что он называет моим стойким холостяцким поведением? – отвечает он. – Наверняка.

– Он не похож на большинство священников.

– Он ни на кого не похож, – смеется Эудженио. – Полная противоположность отцу. Трудно поверить, что они были братьями.

Он задумывается.

– Дядя сказал, что вы потеряли родителей. Мне очень жаль. У вас есть другие родственники во Флоренции?

И у меня в сердце приоткрывается незалеченная рана.

– Мать была единственным ребенком, у отца были брат и сестра. Оба умерли во время чумы. – Я отвечаю, будто оправдываясь отсутствием родни, отсутствием связи. – У отца родственников не осталось.

– Простите меня за такие слова, но, может, чем меньше семья – тем меньше горя, – усмехаясь, говорит он.

В груди разливается постоянная боль утрат.

– Allora! Семейному древу нужны ветви, – совершенно серьезно заявляет Эудженио. – А куда делась та женщина, которая приходила в церковь с вами и вашей матерью? Та, что поставила на место проповедника?

Я чуть не расцеловала его за напоминание о Лючии.

– Троюродная сестра по материнской линии. Скорее, тетя. Для меня она была Зия Лючия.

При упоминании имени я чувствую легкость.

– Allora! Таких родственников, как она, дай бог каждому, – подбоченясь, изрекает Эудженио и на мгновение кажется здоровым мужиком, каким хотел его видеть отец.

Его лицо – сплошные углы и тени, любой художник потянулся бы к углю и бумаге.

– Она уехала. С тех пор прошло много лет.

Легкость в груди гаснет.

– Вы никогда не спрашивали куда?

– Кого мне спрашивать? Ее не очень любили.

– Такие люди – самые интересные.

– Я как-то хотела ее найти.

– Но родители запретили?

Он трогает шрам на лбу.

– Она была необыкновенной женщиной, непохожей на других, – отвечаю я.

– И, конечно, представляла угрозу. Отец высек меня до крови, когда в детстве я спросил, почему меня не пускают пожить у бабушки. Его матери! Она была эксцентричной, откровенной. Только она могла заставить его заткнуться и покраснеть. Отец называл ее «Заноза».

Мы молчим, наши истории встречаются, соприкасаются оборванными краями. На площади грохочут тележки, которые тянут торговцы.

– Мой отец боялся Зии Лючии, – говорю я. – Она свободолюбивая. Цветущая. Приехала в гости, привезла кисти и все такое, в тот самый день, когда Савонарола пытался сжечь все произведения искусства во Флоренции.

– Отвергнут любимой, за что пострадали невинные, – говорит Эудженио, закатывая глаза.

– Лючия? Да она скорее плюнет в лицо отказавшему.

– Я не о тете, о монахе. Он влюбился, а она его отвергла. Он ушел в монастырь, чтобы отказаться от всех женщин, потому что не сумел добиться одной.

– Откуда вам все это известно?

Я очарована его рассказами об отвергнутом монахе, о пальце святого, захороненном на каком-то острове.

– Просто родился мужчиной. Задаю вопросы. Мне можно.

– Но только те, которые не расстраивают отца?

Он улыбается, но в глазах грусть.

– Однажды отец взял меня с собой в поле, где работал. Мне было пять лет. Две овцы спаривались. Я озадаченно уставился на них. Одна овца старалась залезть на другую сзади. Я разглядывал сцену, не понимая смысла. Отец опустился рядом со мной на колени и заговорил откровенно, словно объяснял, из какой тучки польется дождик. «Когда ты со шлюхой, бери ее так же, сзади, – он показал на барана, взобравшегося на овцу. – В дырку между половинками. Откуда дерьмо. Понял?» Я испугался, что, если не пойму, меня высекут. По крайней мере, я понимал разницу между дырками, но понятия не имел, что туда совать и зачем мне это. «Так ты не оставишь ей ребенка, но разгрузишься, и тебе будет хорошо». Тогда он единственный раз прикоснулся ко мне, не вызвав ни слез, ни крови. Легкий щелчок по подбородку.

Эудженио рассказывает, а мне кажется, моя кожа становится сальной.

Я разрываюсь от ненужных воспоминаний. Такое возникает довольно часто, но я с ними справляюсь. Заталкиваю глубоко-глубоко. Но в присутствии Эудженио я не могу их подавить, и теперь они поднимаются, пробиваясь на поверхность.

– Пойдемте, – говорю я, цепляя его под руку.

Мы бродим по улицам. Мимо шумных таверн на узких улочках, многоэтажных домов, стиснутых вместе, заслоняющих солнечный свет.

– Жаль, что у меня нет брата, такого, как вы, – говорю я, когда мы делаем последний поворот и возвращаемся к Сан-Микеле.

– Бабушка говорила, что если поделишься секретом, то станешь родней, – говорит он, явно желая, чтобы я с ним поделилась.

Но я не готова. Мой секрет – то, что произошло в темноте кухни.

Было бы ужасно, если бы Эудженио прочитал мои воспоминания.

– Я иногда слышу ее голос, – говорю я, решив поделиться другим секретом.

– Зии Лючии? – спрашивает он.

– Элишевы, – отвечаю я.

– И она толкает вас на возмутительные поступки?

Я смеюсь и качаю головой.

– Жаль, – говорит он. – Мне как раз нужны идеи.

– Для меня она настоящая, – отвечаю я. – Способная сойти с картины и взять меня за руку. Как Деву Марию.

На лице у него мелькает смутное подозрение.

– Расскажете, когда будете готовы.

– О том, что говорит Элишева? – спрашиваю я.

– Тайну, – отвечает он.

У меня горят щеки. Интересно, они раскраснелись?

– Вы не закончили рассказ о пальце Иоанна Крестителя на острове, – говорю я, меняя тему.

Он замолкает, как будто все выдумал.

– Вы врете? – спрашиваю я.

– Всю жизнь, – ухмыляется Эудженио. – Но не об этом, Бог свидетель.

Он осеняет себя крестным знамением.

– Тогда расскажите мне о пальце.

– Зачем спрашиваете меня, если можете говорить с его матерью? – дразнит он.

На площади звенят колокола, и Эудженио отвлекается.

– Знал ли Зио Ренцо вашу Зию Лючию? – спрашивает он.

От вопроса трепещет в животе.

– Она приходила в церковь, так что имя должно быть знакомо.

– Имени хватит. Мы, флорентийцы, впитываем сплетни как воздух. Они всасываются в легкие, когда открываем рот.

Я спросила падре Ренцо. Один раз.

– Не гоняйся за бабочками. Только расстроишь отца, – сказал он.

Этого хватило, чтобы меня удержать. Не огорчать отца было ежедневной целью детства.

– Еще раз извините, синьора Альбертинелли, – говорит Эудженио. – За мою бестактность в церкви.

– У нас общие секреты, мы друзья, – говорю я. – Для друга я Антония.

– Как считаете, Элишева когда-нибудь теряла веру? – спрашивает он. – Флорентийские женщины считали бы себя ближе к смерти, чем к материнству, если бы не родили до двадцати лет.

Я не думала об этом и смутилась.

– Наверное, святой не может потерять веру, – отвечает он себе.

– До того как стать святой, она была обычной женщиной, – оправдываюсь я.

Мне двадцать пять, а я так и не родила.

– Я наведу справки о вашей Зии, – говорит Эудженио, отходя в сторону. – Это Флоренция, – кричит он, пересекая площадь, целуя ладони и поднимая их небу. – Всем нужна семья, чтобы сводить с ума.

Глава 15. Иерусалим, 20 год до н.э.

Отец испытывает мое терпение. Я стараюсь помнить, что он делает все, что может. Мы восходим на последний гребень нашего путешествия через Иудейские горы, и паломники кричат и улюлюкают, когда в долине Хинном появляется в поле зрения Священный город Ершалаим. Каменные городские стены воздвигнуты высоко на отвесных скалах над глубокими ущельями, а из жаровен, стоящих перед входом в Святая Святых, поднимается дым.

– Иди, иди. Иди! – говорит мой отец. Он пытается вырваться вперед.

– Надо дождаться очереди, папа, – урезониваю я, утомленная и им, и длинной и шумной вереницей паломников, несущих скот и птицу, чтобы возложить к алтарю.

Речь у него значительно улучшилась, но разум все еще борется то с памятью, то с отчаянием. Когда его захватывают воспоминания, он становится своенравным, агрессивным. Я молюсь, чтобы он успокоился и не устраивал сцену у ворот.

Мы спускаемся по протоптанной тропе в долину, и мне интересно, как будет выглядеть Святой Храм, когда честолюбивые планы Ирода воплотятся в жизнь.

Он заявляет, что возродит великолепие Храма Соломона, удлинив стены на Храмовой горе с севера, запада и юга. Новый храм будет внушать благоговение паломникам, пришедшим по нашему пути на восходе солнца.

Иноверцы тоже ошеломленно замолкают. Проведя несколько дней и даже месяцев в дороге, невзирая на расы или религии, мало кто увидит великолепное сияющее сооружение – и останется равнодушным.

Пока новый Храм – это всего лишь обещание Ирода. Некоторые называют его мечтой сумасшедшего. Того, кто стремится завоевать доверие народа и вызвать восторг, завербовав десять тысяч человек и нагнав телег в качестве доказательства намерения воплотить план. Даже начали добывать камень. Колоссальные блоки для стен, поддерживающих площадь на обширной плоской вершине горы Мориа. Здесь будет стоять Храм. Святая Святых. Новый храм Иерусалима. Обновленное сердце Иудеи.

Внимание отца привлекла добыча камня. Как обычно, его неуправляемый разум колеблется между отчаянием и одержимостью; он полон решимости разгадать какую-то тайну, возникшую в его мышлении, или совершить что-то пришедшее на ум. Это паломничество в Иерусалим ничем не отличается от повседневности. Кажется, он не понимает нашей цели – посетить храм и помолиться, и вместо этого им движет его недавнее открытие: камень можно разрезать водой.

Когда Ирод объявил, что восстановит храм, разрушенный вавилонянами, он обучил тысячу священников для выполнения работ во внутреннем святилище, поскольку иноверцам запрещено входить в Храм. Планы Ирода всегда продуманные. Слухи разлетались быстро, обрывки сплетен превращались в нелепость, и отца заинтересовал процесс добычи камня, о котором ему рассказал сын Иски.

– В обнаженном камне делают прорези, куда молотками забивают бревна. Плотно в точеный контур того места, где надо разрезать камень. Заливают водой. Дерево набухает и – бац! – раскалывает скалу. Правда, сам видел!

Для отца это стало навязчивой идеей. Ему тоже хотелось это увидеть.

У южных ворот города в самой нижней точке долины радостно машет кузен Ошайя. Он притащил пару ягнят и птицу для пожертвований.

– Ханна и Иохим ушли всего час назад, – говорит он, обнимая нас обоих. – Отправились навестить больную мать Иохима.

– Очень жаль, что она нездорова, – говорю я, и у меня сжимается сердце оттого, что я их не увижу.

– Они ждали, сколько могли. Марьям так хотелось тебя повидать, она просила их задержаться.

Малышка Марьям, которая долго приходила ко мне в снах. Сестра моя, которую я ждала всем сердцем.

– Очень способная девочка, – говорит Ошайя. – Не болтушка, играет на моей лире, как ангел. Ханна рассказывает, что девочка не выходит из дома без флейты или бубна. Четырехлетняя девочка уже обо всем имеет собственное мнение.

Он хохочет, и у него краснеют щеки.

Отец начинает нести чепуху. Не знаю, намеренно ли, словно желая привлечь внимание. Я усердно молюсь, с просьбой ниспослать мне терпения, чувствуя, что хмурюсь, как мать.

Ошайя ведет нас к купальне Силоам, где мы совершим омовение, чтобы очиститься перед посещением Храма. Опять очередь, чтобы заплатить за вход, и отец стонет и нетерпеливо дергается, как козленок, натягивающий первую привязь.

– Он как ребенок, – сказала нам мать. – А тебе не помешает кое-что узнать о детях.

Каждый раз, когда нужно успокоить отца во время истерики или почистить его тунику и плащ от непроизвольных испражнений, я изо всех сил стараюсь забыть о злобе матери и вспоминаю, сколько времени он потратил, чтобы научить меня письму. Повторял для меня названия птиц и деревьев, времен года и молитвы, пока я не выучу их наизусть.

С пропажей воспоминаний и слов из отцовского сознания исчезли и границы, всегда разделявшие людей. Он не может различить, кто римлянин, кто еврей, кто фарисей, кто саддукей, кто иноверец.

– Не могу найти, не могу. Не могу найти здесь.

Отец стучит по голове костяшками пальцев, мы оба в смятении оттого, что он понимает, что потерял, не может найти нужного слова для выражения чувств.

– Все нормально, папа, – успокаиваю я. – С тобой пойдет Ошайя.

Лицо у него мгновенно сияет от радости.

– Да, да. В воду!

Потом отец осматривает воду, где проходит ритуальное очищение, и у него в голове восстанавливаются какие-то связи. Он берет Ошайю за руку и спешит к воде, заводя разговор, словно Владыка мира каким-то чудом развязал ему язык. Но я знаю, что это ненадолго.

После омовения мы поднимаемся по высоким ступеням храма. Шумят и спорят торговцы, блеют ягнята, громко воркуют голуби. На вершине во Дворе иноверцев священники учат сбившиеся в кучу группы, а люди толпятся и бродят по территории в мрачном восхищении или радостном восторге. Вокруг нас пьянящий смешанный аромат жертв, сожженных на костре, и ладана.

В святом месте отец снова обретает разум. Я облегченно вздыхаю, оказавшись предоставлена самой себе. Отступив, тихо начинаю собственные молитвы. Это наш Храм, в нашем Святом городе. Здесь и сейчас время растворяется в благоговении.

По пути через Верхний город к дому Ошайи отец спешит вперед, прокладывая путь и рассказывая о достопримечательностях. Выгравированный кусок прошлого, извлеченный из земли, как сокровище.

– Это дом Ицхака Коротышки. Он небольшого роста, но очень громогласный. В спор с ним лучше не вступать – проиграешь, и об этом узнает весь город.

– Я усвоил это на собственном горьком опыте, – соглашается Ошайя.

– А там! – показывает отец, выражение его лица, как я в моем детстве, ясное, заинтересованное. – Это дом Маринуса, обувщика. Лучше обуви не найти.

Я потихоньку отстаю, чувствуя вековую усталость. Оставляю Ошайю вести отца и болтать с ним. Беру передышку, пока он счастлив.

Мы доходим до узкой улочки, ведущей к небольшому каменному домику Ошайи, и кто-то меня окликает. Зовет снова и снова. Слышу топот быстрых ног по булыжнику. Я оборачиваюсь и вижу бегущую ко мне девочку. Она лучится от счастья, сверкая дыркой вместо переднего зуба.

Я становлюсь на колени, чтобы с ней поздороваться, и она бросается ко мне в объятия.

– Говорила же маме, что ты будешь здесь, – щебечет Марьям.

Она обвивает ручонками мою шею и, как воробышек клювиком, целует в обе щеки.

– Я тебя видела, когда ты делала первые шаги, – вспоминаю я. – А сейчас ты перегонишь горную козочку.

Она восторженно хихикает.

– Папа говорит, ноги бегут впереди меня.

Нас догоняет Ханна.

– Она так расстроилась, что тебя не увидит, – бодро говорит она, несмотря на капризы дочери.

Я встаю, чтобы обнять тетю, и Марьям берет меня за руку.

К нам присоединяется дядя Иохим, и я очень тронута его уступкой повернуть назад после долгого путешествия к матери.

– Шесть сыновей, а теперь дочка. Как мы с матерью можем отказать? – говорит он, и Марьям расплывается в беззубой улыбке.

– Мы ненадолго, – добавляет Ханна.

– Хотя бы пообедайте, – предлагает Ошайя.

– Я тебе сыграю на бубне, – сообщает Марьям. – И песню сочинила на эту музыку.

За обедом мы обмениваемся историями, и папа что-то бормочет, наслаждаясь лепешками с инжиром, пока не засыпает с липкими кусками в обеих руках. Марьям играет на бубне, потом поет песню, играя на лире Ошайи. Песня долго звенит у меня в душе после того, как она заканчивает. Мы хлопаем в ладоши, а Марьям устраивается у меня на коленях и погружается в сон.

Когда на черном небе появляются звезды, Иохим, Ханна и Марьям собираются уходить. Я обнимаю их по очереди, Марьям последней.

– Ты приедешь к нам в Эйн-Керем? – спрашиваю я, и она восторженно кивает.

– Мне нравится сладкий вкус воды из источника, – говорит она, и ее серо-зеленые глаза говорят больше, чем слова.

– Сладкая, как твоя музыка, – отвечаю я.

И надеюсь, что голос не выдает мои чувства.

Учащенное дыхание, жар в груди. В ушах журчит древний источник виноградника. Может, даже царь Соломон когда-то наклонился, сложил руки чашечкой и выпил. Поток стекает с гор, проходя через известняк, который оставляет сладость во рту. Источник стал местом, где собираются женщины. Набрать воды, попить. Обменяться сплетнями и новостями. Впервые встретиться с возможным женихом. Женщины и вода. Гармоничное сочетание с незапамятных времен. Но с каждым проходящим месяцем меня все с меньшей радостью принимают у источника.

После тридцатилетнего замужества бездетной женщине не приходится ждать предвестий и знамений.

Перед рассветом отец уже на ногах.

Я, полусонная на тюфяке, делаю вид, что сплю.

– Пора, пора, – будит он.

Еще не рассвело, кожу раздражает покалывание от его горлового хныканья. Я заставляю себя сесть, затем медленно встаю, а он ходит и сильно трет лоб, оставляя красный след.

Когда я убираю его руку с лица, он чешет руку.

– Не царапай себя, папа.

– Как мать, как мать, – повышает он голос.

– Тише. Твой брат спит.

– Бе, ба. Два, два. Бе, э, э.

Булькающие отрывистые звуки его белиберды, словно они накопились за то время, пока он молчал.

– Посиди, папа, – говорю я, подводя его к креслу. – Мы скоро уйдем.

Я молюсь, чтобы он не закатил истерику, и вручаю ему монету, которую храню для такого момента. Кажется, он находит утешение в том, что переворачивает ее пальцами – трюк, которым я восхищалась в детстве.

Монета катается туда-сюда по пальцам, успокаивая.

– Ты все понимала, – сообщает он. – Маленькая, но умная.

Эту историю он рассказывал много раз. Когда родилась, я понимала все, что он сказал. Может быть, я не забыла всего, что знала, когда ангел рождения приложил палец к моим губам и сказал мне: «Тс-с». Оставив вмятину на верхней губе в знак уверенности, что я забуду все секреты, которые мне рассказали в чреве.

– Она кричала двадцать семь часов, – вспоминает отец. – А потом появилась ты.

Про это я тоже знала. Мать много раз рассказывала о тяготах моего рождения. Двадцать семь часов. Любимое число для выражения «много» в данном случае вполне вероятно.

– Цад другой, – рассказывает он новую историю, которая меня шокирует. – Выскользнул! Выскочил, как косточка из финика.

– Откуда ты знаешь? Тебя же там не было. – Меня задела легкость появления в этом мире Цада. – Мужчины при родах не присутствуют.

Он в смущении морщится, понимая, что я права, сам изумляется, откуда он вообще это знает.

– Пора, пора. Камень теперь, камень! – торопит отец и ходит за мной, пока я навожу порядок в комнате.

– Умоемся, поедим, а потом пойдем к карьеру.

– Камень режут водой! – Он переключает внимание, и лицо озаряется. – Но как? Если вода режет камень, почему мы не теряем руки и ноги в воде?

Он смотрит себе на руки как на чудо – что они все еще целы после омовения.

– Второй, второй…

Он борется, подыскивая слово, которое, наверное, вертится на языке. Он зажмуривает глаза, его руки сжаты в кулаки и дрожат.

– Не расстраивайся, папа.

– Второй любимый день!

Он в восторге. Разум подбирает нужные слова.

– Камень, вырезанный водой. Второй любимый день! Второй. Второй.

И я с облегчением выдыхаю, радуясь, что он нашел нужные слова, и не хочу снова сбить его с толку. Хотя я и подозреваю, что первый любимый день – рождение брата, спрашивать не рискую.

Снаружи Святой город по-прежнему кишит паломниками и путешественниками, прослышавшими о великих планах Ирода, и отец нас приветствует каждого прохожего, включая скотину.

– Sh’lama, дорогой ослик. Не твой ли предок возил царя Соломона?

– Sh’lama, добрый человек! – говорит он римскому прокуратору, чья тога претекста с красно-лиловой опушкой показывает его высокий статус. – Какие великолепные одежды. Вы купили их в Египте? Красиво, ничего не скажешь. А отбеливают мочой?

К прокуратору спешит встревоженная группа консулов, их выбеленные одежды блестят в пасмурном свете. Тога, как сказал отец, а еще раньше бабушка, белеет от смеси, в которую добавляют мочу.

– Прочь, старик, – командует один, другой поднимает руку, чтобы схватить отца, который съеживается и хнычет. – Выбирай выражения.

– Выбирай выражения, – бормочет abba, в секунду умолкая.

Сколько раз я объясняла его состояние? Сколько принесла извинений тем, с кем предпочла бы не разговаривать? Когда-то он был почтительным и благочестивым, торжественным и красноречивым, странно, что теперь он может оскорбить. Чаще всего странные приветствия вызывают недоумение, но бывают случаи, когда ревнивый муж или чиновник злятся, один судья в раздражении толкнул его так, что он упал, когда отец утверждал, что они однажды встречались по дороге в Дамаск.

Я извиняюсь перед консулами и тяну отца дальше.

Как только мы уходим, он тут же забывает о происшествии и нетерпеливо ведет меня за руку по узким улочкам, словно зная дорогу.

– Скорей, скорей, – бормочет он, прихрамывая.

– Аарон!

Дорогу преграждает широкоплечий мужчина с тронутой сединой бородкой. Отец останавливается.

– Ашер, дорогой. Друг мой.

Отец поворачивается ко мне, словно на него снизошло озарение.

– Элишева, это Ашер. Сколько лет, сколько зим! Слишком много! Наши деды были неразлучными друзьями.

– Sh’lama, старина.

Голос Ашера дрожит от нахлынувших чувств.

– Давай присядем?

Он машет в сторону небольших табуретов и стола рядом с дверью, берет отца под руку и ведет.

– Да ты хромаешь, старина. Небось с ишака свалился?

Рокочущий хохот вырывается у него из живота.

– Ничего, ничего. Ничего подобного, – отвечает отец.

Я поражена тем, как на улицах Священного города к отцу снова вернулась память. Пока они с Ашером болтают, я радуюсь спокойствию отца. И вдруг до меня доносится хорошо знакомый запах – ароматы угля, кремнезема и воска. Запах мастерской стеклодува.

Ашер с отцом увлеченно беседуют, а я иду мимо прилавков и витрин по запаху. С улицы заглядываю внутрь мастерской. Мужчина и его младший ученик потеют над пламенем, расплавленное стекло вздувается из духовых трубок.

– Твой отец рассказал, что ты работаешь со стеклом.

Рядом со мной Ашер и отец.

– Умница, умница, девочка, – сияя, говорит отец, и мне невольно становится приятно. – Двадцать семь часов, – продолжает он уже мрачным тоном.

А теперь и я морщусь, ожидая услышать, в который раз, историю своего трудного появления на свет.

Ашер не следит за разговором, с любопытством глядя на меня. Я пожимаю плечами, устав объяснять поведение отца.

– Двадцать семь часов, – повторяет отец. – И появилась Элишева.

Он берет мои руки. Гладит их, сжимает.

– Мой первый любимый день.

– Знакомьтесь, Паппос, – представляет Ашер.

Но я онемела от сказанного отцом. Я под впечатлением его слов. Мы сжимаем руки.

– Ты моя barta, дочка, – рыдает отец.

– А ты мой abba.

Я притягиваю его к себе и держу, чувствуя, как дрожит тело от приглушенного хныканья, когда он устает.

– Пойдемте смотреть работу Паппоса, – зовет Ашер, смущенный чувствами отца. – Он талантлив и все расскажет.

Он смеется и подталкивает нас к мастерской.

Мужчины обмениваются приветствиями. Правая рука на правом плече, прижимаются щекой к щеке.

На провисших полках вдоль стен стоят сосуды всех цветов, размеров и форм. Кубки и кувшины, тарелки и амфоры, изящные флаконы и полупрозрачные тюбики из-под краски. С крючков аккуратно свисают металлические инструменты ручной работы. Инструменты, трубки, ножницы и деревянные лопатки. Брак складывают в угол для переплавки и повторного использования. Я хожу по комнате и наслаждаюсь знакомым теплом и энергией мастерской. Ашер объясняет мой интерес к изделиям из стекла.

– Эта женщина? – слышу я вопрос Паппоса.

Прервав мужские разговоры, я изучаю сосуды, отмечая искусный стиль Паппоса с двумя цветами, которого так трудно достичь. Я беру рифленую вазу из кобальта и аквамарина. Поворачиваюсь, чтобы спросить:

– Какие вещества дают такой цвет?

Паппос и Ашер склонились над ящиком, на котором стоят стеклянные кувшины. Я оглядываю небольшую мастерскую. Отца нет.

– Где отец? – спрашиваю я.

Они смотрят на меня пустыми взглядами.

Я так ловко научилась отгораживаться от разговоров тех, кто рядом, что не заметила, как отец выскочил из мастерской.

– Он нездоров, один пропадет!

Я выбегаю на улицу в поисках отца. Зову, протискиваюсь мимо прогуливающихся. Ашер бежит за мной, впереди нарастает толпа. Я подхожу к краю толпы, зову отца. Люди толкаются, кричат. Я пытаюсь найти отца, пробираюсь сквозь толкотню. Слышится плач детей, разгорается драка.

– Убейте римских свиней!

– Убейте фанатиков!

Яростный рев мужчин. Толпу охватывает безумие, люди толкаются, наносят удары. Женщины кричат.

Вдруг толпа расходится, люди разбегаются так же быстро, как и собирались. Только не отец. Он неподвижно лежит на улице с широко раскрытыми глазами, упав от лезвия, не предназначенного для него. Горло перерезано, как у пасхального агнца.

Я слышу собственный плач. Чувствую, как трескается кожа, когда колени ударяются о каменную дорогу. Кладу руки на грудь отца, молясь о вдохе и выдохе. Зову на помощь.

Ашер и Паппос командуют, чтобы отца подняли и унесли. И хотя я видела его худым, далеко не тем, кем он когда-то был, чтобы его поднять нужно четыре человека. Ослепленная слезами, я иду за ними обратно к нашему двоюродному брату, где я буду горевать и не есть, рыдать и не спать. Просить ответа у Владыки мира и не получать.

Вспоминаю наш последний разговор. Неуклюже собираю его воедино нечистыми руками, чувствуя на коже тепло отца, пятно крови на пальцах. Вымывшись, задумываюсь, не легче ли не знать того, что я узнала во второй любимый день отца. Что я была причиной первого.

Я покидаю Священный город с караваном, идущим на запад мимо бесконечного потока прибывающих паломников. Возвращаюсь в деревню без отца.

Толпы уставших паломников в грязной одежде. Что же делать тем, у кого нет шекеля, чтобы пропустили в воды для очищения?

– «Окропи меня иссопом, и буду чист; омой меня, и буду белее снега».

Ошайя произносит молитву, опуская ветку иссопа в воду и окропляя ею тех, кто прикасался к мертвому телу. Оно преследует меня. Как избавиться от ярости, которая горит во мне? Где тот могучий иссоп, который очистит память об обмякшем теле отца, яркой сочащейся крови, темнеющей в пыли?

Глава 16. Флоренция, 1514 год

Белая краска на палитре блестит, как распушенный шелк. Яркость меняется вместе с освещением, создавая иллюзию глубины. Текстура ложится на кисть, не слишком жесткая, не слишком мягкая, и я легко наношу массу на обрезки деревянной панели. Кожу покалывает, как будто передо мной что-то ужасающее, а не волнующее. Что же это: восторг так похож на страх? Я откладываю кисть в сторону и подношу деревянную основу к окну. Дую: мне не терпится, чтобы краска скорее высохла. По коже бегут мурашки, тело пульсирует в каждом мягком месте, когда она ловит свет.

Белый напоминает Флоренцию в тот день, когда приехала Лючия. Яркий и прозрачный, как мелкая снежная пыль. Я достаю из кармана фартука кусок камня, тайная добавка в состав созданной мной краски.

Секрет, который прятался у всех на виду.

На мысль меня натолкнуло воспоминание об отце: я и он в виноградниках. А в темных минутах прошлого мерцал камень Альберезе.

Камень Альберезе встречается по всей Тоскане, от русла реки Арно до холмов вокруг Прато. Но впервые я увидела его на маленьком винограднике отцовской семьи. Белые куски камня, сложенные у основания лоз, впитывали солнце для растений, сохраняя и питая их зимой теплом и светом.

– Глазам больно, – пожаловалась я однажды отцу днем, когда камни сверкали под лучами солнца в зените.

– Не моргай, – ответил он и широко открыл глаза. – Видишь? Глаза надо тренировать, чтобы они выдерживали свет.

Я попробовала ему подражать, но ужаленные солнцем глаза заслезились, по щекам побежали ручьи.

– Не моргай, не отворачивайся, – настаивал он. – Как же ты встретишь Создателя и его яростный свет?

Я помню его в смертный час: вспухший, знакомые черты искажены, шрам на бицепсе, тяжелый запах испражнений и вонючей плоти, глазные яблоки, застывшие в затуманенном взгляде. Был ли свет в судьбе, которую он заслужил?

Внизу Мариотто разговаривает с гостем. Я не вслушиваюсь, пока он не повышает голос.

– Являешься ко мне домой, требуешь то, что не твое до обговоренной даты, – выговаривает муж.

И я понимаю, что к нам пришел Рафаэль Санти да Урбино. Во-первых, заняв у него пятьдесят золотых флоринов, Мариотто стал его избегать, каждый раз жалуясь на требования Рафаэля заплатить раньше условленной даты. А во-вторых, я не слышу ответа. Рафаэль никогда не повышает голоса.

– В тебя бросают деньгами папы римские, а ты приходишь сюда и ругаешься из-за каких-то двадцати флоринов. Mi insulti! – говорит Мариотто.

Я напрягаюсь, чтобы услышать другую сторону, но ответа не уловить.

– Пятьдесят, говоришь? Не может быть. Где-то тридцать. От силы тридцать пять.

Пауза означает, что говорит Рафаэль.

– Нам всем нужны материалы, – спорит муж. – Я должен тебе. Другие должны мне. Вот свинцовый порошок для палитры. Возьми, да хоть все забери. У меня самые хороший. Измельченный и промытый много раз.

Он говорит о моих партиях, потому что сам Мариотто почти не промывает грунтовку.

Дверь хлопает.

– Уйдешь, не сказав доброго слова, Санти? – кричит Мариотто. – Зазнался теперь, когда тебе платит сам Папа?

Он топает на кухню и гремит сковородками.

Половина кухни заполнена банками со смесями: муж все еще собирается изобрести собственный идеальный белый цвет. Я понимаю, что он со мной соревнуется. На измельчение частенько уходит больше времени, чем на живопись. Он отказывается во время помола смеси прикрывать рот маской или тканью, поэтому кашляет и сплевывает. Чем больше он работает с порошком, тем раздражительнее становится. На запястьях образовались странные синие линии. И такие же на лодыжках.

– Не могу облегчиться! – кричит он с горшка. – Боже, помоги! Кишечник настолько забит, что всё вот-вот прорвется через пупок.

Врач прописал ему слабительное, сваренное с луком, от которого живот вздулся и заурчал и высушило слюну.

– Дерьмо меня отравит, – пожаловался он Микелю.

– Таков бич человечества, – сказал Микель.

– Срать я хотел на твое презрение, – разозлился Мариотто.

– Ты и на флорин не нагадишь, – возразил Микель.

На кухне громыхают кастрюли и сковородки, и Мариотто, споря с кем-то, кого уже нет, бормочет, бросая, на сковородку, как обычно, шесть яиц.

Стучат.

– Я открою, – кричу я.

Я кладу деревянную панель, окрашенную моей новой краской в белый цвет, на стол и запихиваю кусок альберезского камня обратно в карман. Если я решу поделиться тем, что я сотворила с камнем, я заставлю их заплатить.

– У меня новости, – говорит Эудженио, краснея и улыбаясь.

– Какие?

В дверях с куском хлеба в одной руке и бокалом вина в другой появляется Мариотто.

– Яичница горит, – говорю я. – Чувствуешь запах?

– Santa Madre!

Мариотто бежит назад в кухню.

– У меня нос заложен, и свиных желудков не учуял!

– Ему бы не помешали несколько капель териака, – говорит Эудженио, когда Мариотто оказывается вне пределов слышимости.

Мясо гадюки и настойка опиума, приготовленные аптекарями для защиты от чумы.

– И сегодня хороший день, – говорю я, устав от ярости Мариотто.

– Я встретился с Рафаэлем, – сообщает Эудженио.

– И кто его только не встретил сегодня утром, – смеюсь я.

Мне интересно, насколько близко Эудженио знаком с известным влюбчивостью Рафаэлем, на это я и намекаю.

– Отвечать не стану.

– А я и не спрашиваю, – наслаждаюсь я смущением Эудженио.

Мне редко удается застать его врасплох.

– Allora! Выкладывай! Расскажи все.

– В ризнице есть такой журнал, который мой дядя ведет десятки лет. Рождения, смерти и браки всех прихожан.

– Ты влез в журнал падре Ренцо? – огорчена я. – Это же неприлично.

– Порядочность нам не поможет, – говорит Эудженио

Живот скручивает, как будто я сама перелистывала страницы.

– Как ты мог подглядывать?

– Один молодой человек ищет моей компании. Я искал подробности.

– Ты преступник, раз ищешь, – говорю я.

– По мнению большинства, я так и так преступник.

Мариотто снова появляется в дверях, ковыряя в зубах острым кончиком ножа.

– Думаешь, ты единственный мужчина во Флоренции, который получает удовольствие между половинками задницы?

– Твои речи соперничают со словами Данте, – говорит Эудженио, которого не смущают грубые подшучивания Мариотто.

Мариотто проходит в комнату и вдруг замечает деревянную панель, которую я положила на стол.

– Что это?

Он показывает лезвием.

– Сам посмотри, – отвечаю я, вручая ему панель.

– Dio mio![35]

Мариотто хватает ее и подходит к окну, к свету.

Я прикладываю палец к губам, предупреждая Эудженио не говорить о записях падре. У Мариотто язык без костей – навлечет на нас беду.

– Боже мой! Это твоя белая краска?

Он подносит панель к глазам, потом держит на расстоянии вытянутой руки. Смотрит с разных сторон.

– Свежий и яркий, и не резкий.

Он всасывает сквозь зубы воздух. Такой же звук он издает, размышляя о мелочах, например, о том, как рука должна лежать на коленях.

– Но как? – спрашивает он почти неслышно.

– Не угадаешь, – отвечаю я.

– Жена знает, как меня завести, – кивает он Эудженио. – Значит, теперь надо доказать, что ты меня недооцениваешь.

Он изучает панель, ходит по комнате.

– Измельченный жемчуг?

– Разве я могу себе это позволить? – спрашиваю я.

– Значит, что-то попроще, – говорит Мариотто, потирая подбородок.

– Смолотая яичная скорлупа? – догадывается Эудженио.

– Болван. Опытный глаз видит, что яичная скорлупа придает сероватый оттенок. Этот же белый, как Божья ночная сорочка.

– Подскажи, – просит Эудженио, протягивая руку Мариотто, чтобы рассмотреть цвет поближе.

Мариотто не дает, крепко сжимая панель.

– Если угадаешь первым, то разделишь с нами богатство, которое хлынет, когда мы продадим краску, – говорит он, вечно делая ставки, которые не собирается выполнять.

– Тогда я предполагаю, что это мрамор.

– Шут гороховый! – восклицает Мариотто, вскинув брови. – Мраморная пыль суховата для такого сияния.

– И его еще нужно добыть да привезти, – напоминаю я.

– Итак, твоя рецептура включает что-то местное? – отзывается Мариотто на намек.

– Его выкапывают из земли? – гадает вовлеченный в игру Эудженио.

– А ты думал, краски находят на небесах? Конечно, из земли.

– В земле и под водой, – подтверждаю я.

– В Арно? – спрашивает Эудженио.

– Allora! – смущенно говорит Мариотто.

– И в холмах, и в виноградниках.

Я сама волнуюсь.

– В виноградниках твоего отца? – спрашивает Мариотто, и я убеждаю его предположить.

– Не может быть? Так просто!

Он изучает панель, и на лице мелькает мрачное сомнение.

– Ну? Ты уже догадался.

– Альберезе? – говорит Мариотто, и я аплодирую.

Сам бы он не догадался, но рад, что произнес ответ.

– Забавно, – говорит Мариотто. – Браво! Хорошая работа!

– Но камень – это только часть ответа, – волнуясь, говорю я. – Состав тоже важен.

Услышав это откровение, Мариотто мрачнеет. Как будто его не предупредили, что надо угадать что-то еще.

– Olio di noci? – спрашивает Эудженио, и Мариотто смотрит на него, недовольный тем, что его перехитрил человек, не имеющий таланта к искусству.

Даже я удивлена, откуда он знает.

– Так написано на бутылке, – сообщает Эудженио, указывая на коричневую бутылку на столе. – Масло грецкого ореха.

– Твой друг – наглец, – заявляет Мариотто, нюхая масло. – Какое странное сочетание.

Тишина.

– Не только ореха, но и немного из льняного семени, – добавляю я. – И хорошо бы подогреть на солнце.

– Жена думает, что она аптекарь, – изрекает Мариотто.

– Нужны бегун для измельчения и пластина.

Я беру тяжелую мельницу, которую приобрела, продав пару сережек, и показываю ему поверхность.

– Обе поверхности надо зачистить песком. Это создает лучшую текстуру, потому что захватывает массу и вытесняет воздух.

Мариотто, ничего не говоря, протягивает мне панель.

– Вид уксуса тоже важен, – настаиваю я. – А новое масло замедляет высыхание. Но промыть смолотое, Мариотто, – это часть секрета! После растирания с уксусом, конечно. Эудженио, вот смотри, сначала смесь чернеет!

Я показываю ему пластину, на которой молола. Знаю, что хвастаюсь, пытаясь поделиться всеми находками, рассказывая действия сумбурно, не по порядку.

– Промываем и мелем много раз! Только тогда можно добиться самого яркого белого.

Мужчины наблюдают за мной. На лицах нет особого благоговения. Возможно, их огорчило упоминание о многочисленных промывках.

– Альбертинелли? Ты там?

Голос доносится снизу, с площади, и Мариотто выглядывает из окна.

– О господи! Это опять Санти. Скажи ему, что я уехал в Рим.

– После того, как несколько минут назад вы с ним виделись здесь, во Флоренции? – удивляюсь я. – Чего ты так боишься Рафаэля Санти?

– Я не из-за денег, – кричит Рафаэль с улицы.

– Ты искуситель, Санти. Не врешь? – отвечает Мариотто.

– Вернулся Альфонсо. Привез новости от Баччо из Рима, – сообщает Рафаэль.

Мариотто спешит вниз по ступенькам, ругаясь себе под нос.

– Что наглец, это правда, – признает Эудженио, вытаскивая из-под камзола сложенный листок, когда Мариотто уходит. На нем черные кудрявые строки, написанные рукой падре Ренцо.

– Ты выдрал из журнала лист? – ужасаюсь я.

– Ее приняли монашки обители Санта-Марии, – отвечает он, не обращая внимания на обвинения.

– В Фьезоле? Так близко?

Я поражена. Не дышу. Все это время она была почти рядом.

– Смотри сама.

Беру листок и читаю. Вожу пальцем по строкам.

– Есть кое-что еще.

Он вытаскивает из кармана второй сложенный листок и разглаживает на столе.

– Тут о ребенке. Девочка. Имя не записано.

На мгновение накатывает воспоминание: я в старой бабушкиной комнате, теплый распухший живот Лючии под моей ладонью. Толчок ребенка, заставивший ее покинуть наш дом. Незамужнюю. Бесчестную.

– Ты уверен? – кричит Мариотто, и мужчины возвращаются с улицы.

– Вернемся к этому позже, – говорю я Эудженио. – Если я не спущусь к мужу, будет кулачный бой.

В коридоре говорит и размахивает руками Мариотто, и даже обычно сдержанный Рафаэль, кажется, взволнован.

– Buongiorno[36], синьора Альбертинелли. Простите мое вторжение.

– Ну что вы, Рафаэль. Мы всегда вам рады.

– Не с такими новостями! – возмущается Мариотто. – Черт бы его побрал! Приходит, когда не приглашали. Сначала требует денег, а заказчики мне еще не заплатили, а теперь возвращается, чтобы сообщить, что заболел дорогой Баччо.

– Кажется, малярия, – сообщает Рафаэль подробности, которых Мариотто не знает. – Много заболевших – те, что живут у реки.

– Я поеду к нему, – решает Мариотто.

– А Медичи надо уведомить? – напоминаю я, так как он уже просрочил их заказ.

Мариотто, даже если едет в Фьезоле, что совсем рядом, часто задерживается на недели.

– Да пошли они, эти Медичи! – ворчит Мариотто. – Рафаэль, прости меня. Мы с тобой разные, но оба любим Баччо, sì? Ты потерпишь меня, если я поеду с тобой? В Рим?

– Только ради нашего друга, – отвечает Рафаэль, держа в руке шляпу и прижимая руку к сердцу, показывая благодушие.

– Вот за это тебя и любит Баччо, – рассуждает Мариотто. – И поскольку у меня этого нет, я уважаю стремление помочь.

– Я еду завтра. С первыми лучами солнца, – сообщает Рафаэль.

А меня беспокоит, что после таких новостей о Баччо, несмотря на добрые намерения, Мариотто на всю ночь пойдет по пивным и не вернется.

– Зайди за мной. Я буду ждать, – просит Мариотто.

– Пообедаете с нами? – приглашаю я Рафаэля.

– Яичницу не предложу, подгорела, – признается Мариотто.

Честное горе из-за ерунды.

– Меня ждет невеста.

Рафаэль косится на Эудженио, который присоединяется к нам.

– Вы сделали предложение Марии?

Хлопаю в ладоши.

– Да не женится он, – говорит Мариотто, отбросив учтивость.

Я укоризненно на него смотрю.

– Боже мой! Женщина, не выносящая лжи, испепеляет меня взглядом за правду.

– Мы незнакомы.

Эудженио поднимает руку, приветствуя Рафаэля.

Самообладание художника на мгновение ему изменяет.

– Sempre un piacere, синьора Антония. Всегда приятно, – говорит Рафаэль, поднося мою руку к губам.

Он задерживает поцелуй.

– Санти, я человек ревнивый, – говорит Мариотто. – Веди себя прилично.

Но не замечает, что, прижимаясь губами к моей руке, Рафаэль не сводит глаз с Эудженио.

– Работа вашего мужа над La Visitazione не уступает работе монахов, – говорит Рафаэль, когда я провожаю его до двери. И я знаю, что это сравнение с фра Бартоломео предназначено не столько как комплимент Мариотто, сколько для того, чтобы заверить меня в его уважении к работе моего мужа.

– Я был маленьким, когда потерял мать, – говорит он, останавливаясь у двери. – Его Елизавета чем-то ее напоминает.

Не отвечаю, чтобы не расплакаться. Мне Елизавета напоминает Лючию.

– Только ему не говорите, что я так сказал. – Рафаэль надевает шляпу на прекрасные волосы. – Domani.

– Да. До завтра.

Иду за Мариотто в спальню.

– Я хочу поговорить о моей краске, пока ты не уехал.

– С таким умом занялась бы лучше изготовлением лекарств, – говорит он с внезапно изменившимся настроением. – Тратишь время, возишься в грязи, смешивая краски для нищих художников.

– Я испытаю и продам краску. Мы сможем расплатиться с Рафаэлем.

– Мне надо отвезти Баччо рисунок о крещении, – говорит он, явно теряя интерес к тому, что я хочу сказать.

Панель с моим белым отодвинута в сторону с кучей других обрезков.

– А какое наслаждение смешивать белый с другими цветами. Глянь сюда. Видишь оттенок?

Беру панель, на которой полоски были окрашены красной и синей краской.

– Ты сам убедился в его достоинствах, – настаиваю я, отчаянно пытаясь привлечь его внимание, добиться его согласия. – Я хочу дать краску некоторым художникам, чтобы они попробовали сами.

Хожу за ним по пятам, пока он ищет карикатуру, которую вполне мог бы нарисовать на бумаге, но в равной степени мог только подумать об этом.

– Мариотто, посмотри сюда. Блеск идеален для скулы, для выпуклости губ. Блеск в глазах.

Кажется, у него появился интерес, и он поворачивается, чтобы окинуть взглядом панель в моей руке, на мгновение забирая ее у меня, а затем возвращая.

– У меня сейчас нет на это времени, – говорит он, разбрасывая какие-то стопки, глядя невнимательно.

Находит тапок, надевает. Ищет другой, забыв, что искал рисунок для Баччо.

– Проклятая служанка спрятала мою тапку.

– Я хочу предложить его Понтормо. Чтобы попробовать.

– Нет! – Мариотто бьет кулаком по столу, раскидывая кисти.

– Почему? – спрашиваю я, боясь, но не желая отступать.

– Красками торгуют продавцы! Мужчины, не женщины. Dio mio, женщина! Ты как художник, который не видит рогов у ангела. Твой белый хорош, но ничего особенного. В глаза не бросается. Внимания не привлекает. Не танцует.

– Это же не медведь, привезенный для развлечения Медичи, – говорю я. – Что ты имеешь в виду – «не танцует»?

Он поворачивается ко мне спиной.

– Собери вещи, чтобы я был готов, – просит он, выходя из комнаты.

– Ты невыносимая собака, – кричу я ему вслед, не заботясь о достоинстве перед Эудженио.

– Лучше живая собака, чем мертвый лев[37], – кричит он в ответ, хлопая входной дверью.

Эудженио приподнимает плечи, вздыхает, опускает плечи.

– Как только он уедет, я тоже, – сообщаю я.

– Поедешь за ним в Рим? – уточняет Эудженио.

– С тобой во Фьезоле, – отвечаю я. – В монастырь, к Лючии.

В мастерской я оглядываю комнату и беспорядок. Как точно он передает порывистый характер мужа. Если бы только у нас был стабильный доход, он мог бы рисовать без давления или обязательного заискивания, которое ненавидит. И я бы спала, не беспокоясь о заказах, которые он потеряет из-за того, что кого-нибудь оскорбляет.

Я приняла решение. К утру наведу порядок в мастерской, включая свое рабочее место. Упакую сумки с работой, готовой к показу человеку, который это оценит. Зачем отдавать краску Мариотто, Понторм, Микелю или другим художникам, с которыми я познакомилась благодаря мужу, когда это можно отдать Лючии. Пусть она первой окунет кисть в краску. Она сообразит, как продать ее лучше всего.

– Allora! Ты открыла тайну белого? – спросит она.

– Открой банку! – отвечу я. – Сама увидишь!

Утром мы отправляемся во Фьезоле. Воздух насыщен ароматом диких ирисов и сосны, что так отличается от угольной копоти и канализационной вони города.

– Что, если никто мне ничего не расскажет, что, если Лючия сохранила свои секреты?

– Однажды утром отец выпорол меня до крови за то, что я споткнулся и пролил свежее ведро молока, – говорит Эудженио. – И приказал мне покаяться в неуклюжести и в том, что я вызвал его гнев. Он потащил меня в окровавленных штанах в дом священника, который отвел меня в заднюю комнату, где принимал срочные покаяния. Опустившись на колени за перегородкой для исповеди, я заметил что-то блестящее под краем ковра. Пока священник с закрытыми глазами читал молитвы, я потянулся, чтобы схватить предмет.

– Монета? – спрашиваю я.

– Свежеотчеканенный флорин, выскользнувший из кармана какого-то кающегося.

– Так ты купил прощение?

– Еще чего. Я засунул монету в ботинок, где она терла и врезалась мне в пятку, пока мы шли домой целых три мили. Я спрятал флорин в жестяной коробке в хлеву. Но как же я гордился этим волдырем и тайной, которую он скрывал. После смерти отца я достал монету и купил первую книгу. «Письма Америго Веспуччи, Mundus Novus». Остальные деньги я потратил на учителя латыни, чтобы ее прочесть.

– Ты хочешь отвлечь меня от забот? – спрашиваю я.

– У меня до сих пор на пятке небольшой шрам.

Эудженио задумывается.

– Дело в том, что все тайны оставляют следы.

Глава 17. Эйн-Керем, 7 год до н.э.

Мое тело словно карта времени. Поблекшие шрамы на руках – следы работы со стеклом. Ожоги и порезы от невнимательности.

– По мере роста мастерства должно расти и внимание, – предупредил меня Авнер.

И он был прав, поскольку эти отметины говорят не о неопытности, а о растущей уверенности в себе. Благоговейное внимание, которое новичок проявляет к работе, утрачено.

Глубокий шрам на выступающей кости левого запястья от щипцов. Стеклодув скорее обожжется металлическими инструментами, чем расплавленным стеклом, из-за сильного жара, который они поглощают, придавая сборке форму.

А еще можно порезаться. Если сосуд слишком быстро остывает, он может разбиться. Щепки и осколки острее любого заточенного лезвия. Рана на большом пальце еще не зажила после уборки взорвавшегося кувшина.

Раскатывая расплавленную массу по плите, я считаю работу молитвой. Я чувствую текучую святость. Кто-то со мной не согласится. Они относятся пренебрежительно, скептически к работе, если не производят полезную утварь – кубок или тарелку. Но если вещь создается руками, которые сотворил Владыка мира, разве прекрасная вещь не дается от Бога?

Руки болят, пока я кручу трубку. Потом разомну. Я работаю давно и ненавижу это ощущение, но сейчас я словно под гипнозом чудесного черного стекла Авнера.

Когда я прикасаюсь к этой черноте, то чувствую, что могу коснуться темноты в себе. Часть меня, которая не может выразить скорбь, рассыпалась в прах рядом с отцом. И часть меня, которая ждет. Месяц за месяцем. Сезон за сезоном. Aviva, kayta, akh’n’shuta, sitwa[38], что так долго не отказывается от обещанного ангелом, от уверенности в том, что стану матерью.

Этот черный не просто отсутствие света. Не как тени в горных расщелинах, куда не доходит солнце. Не удушающий мрак пещеры без лампы. Этот черный словно тихое море под безлунным, усеянным звездами небом. В его глубинах всегда движение. Цвет, способный хранить тайну.

Много лет тому назад по дороге из Иерусалима в Иерихон через гористую Иудейскую пустыню я впервые увидела Соленое море с горы, возвышающейся над землей между племенами иудеев и биньяминов. На востоке виднелись бледные скалы Моава, суровые и высокие.

– Не верь глазам своим, – сказал погонщик ослов Надбай, когда я спросила о белых каменных стенах, обрамляющих наш путь.

Он вытащил из седельных сумок осла небольшой топор и вонзил его в скалу, отколов кусок, обнажив скальный пласт чернее ночи.

– Из него изготавливают благовония, уплотнитель, раствор и клей, – произнес Надбай. – И даже красят им горшки. Горная смола. Вязкая черная жидкость, сочащаяся из трещин на дне Соленого моря, всплывает и охлаждается на поверхности. Используется для просмолки лодок и верш или как клей для деревянных изделий. Или плавится гончарами, чтобы сделать чернила, чтобы умные руки рисовали узоры на глиняных кувшинах.

Я стояла на вершине утеса, где земля изгибается и обрывается к гигантскому внутреннему морю, в котором ничто не тонет. С огромными плавучими глыбами, лежащими на волнах, оставленных лодками, которые спешат их забрать. Черный, от которого вещи становятся прочнее. Черный, который их склеивает.

Я окунаю щипцы в воду и прижимаю капающий конец к шейке куска. Два ловких постукивания по трубке для полного разрыва, и я кладу ее остывать.

Мой черный не полезный, не как горная смола. Моему чувству выполненного долга мешает мимолетный стыд. Нарушает ощущение цельности, которое исходит от этой работы.

Захария зовет меня задолго до того, как доходит до мастерской. Вижу, как он делает последний поворот, и пряди растрепанных серебристых волос вихрятся у него на голове.

– Триста казнены, – говорит он, запыхавшись и едва в состоянии рассказать. – И солдат тоже. Теро.

– Тот, кто давал советы Ироду? – спросила я.

У меня мурашки по коже бегают, когда я вспоминаю его слова: «Ушел ли твой разум и оставил душу пустой? Убьешь ли ты умных сыновей жены и останешься с дураком?»

– Теперь этот совет признан преступлением, – поясняет муж.

Мы встревожились, испугались, были довольны, узнав, что подданный так говорил с царем. И ждали, чтобы увидеть, что станет с Теро, воином, бросившим вызов намерению Ирода предать суду сыновей. Если Александра и Аристобула осудят за измену, заявил Теро, это может привести царя к гибели.

– Всех побьют камнями, – говорит Захария.

– Почему всех солдат Теро, а не только Теро? – спрашиваю я.

– Он заявил, что вся армия и офицеры презирают действия Ирода, – отвечает он.

Сплетники не раскрыли эту важную деталь до сих пор.

Ходят слухи, что Ирод болен. Что его мучает паралич и зудящая кожа, которую он расчесывает в безумных припадках. Что из интимных органов выползают черви. Что его непредсказуемые действия становятся все более жестокими. И теперь триста воинов и их предводитель будут казнены в одно утро.

– Приехавшие из Кесарии расскажут, что видели, – говорит Захария. – Придешь послушать?

Поворачиваюсь, чтобы снять шаль с крючка на стене.

– Ты снова порезалась, ḥavivta.

Много раз я сама себя ранила и не замечала, пока не видела кровь. Осколки такие тонкие, что и боли не заметишь.

– На стекло села, – говорит Захария.

Я беспокоюсь, что села на осколок и не заметила, каким бы маленьким он ни был.

Он крутит пальцем, показывая, что надо проверить тунику сзади. На ней вишневое пятно размером с ладонь. Я чувствую липкое тепло между ног. И мы осознаем вместе – я с радостью, муж со смущением. Вернулось кровотечение.

Он складывает руки на груди, я же кричу благодарность и хвалу.

– Ḥavivta.

От него исходит нежность. Но я знаю, что он хочет: чтобы я не питала надежд, как раньше.

– Если нас благословит Владыка мира, откроешь ли ты для него сердце? – спрашиваю я.

– Зачем Владыка дарует старику ребенка?

Разговор такой странный, я почти смеюсь. Какой мужчина из Иудеи в любом возрасте не хотел бы иметь ребенка? Не молился бы о большем количестве сыновей?

– Вдруг он достигнет совершеннолетия, а я не смогу пойти с ним в храм?

– Вместе пойдем, – отвечаю я.

До мастерской доносится отдаленный звук повышенных голосов. Муж отвлекается на внешний мир, который его ждет.

– Я переоденусь и присоединюсь к вам.

Я знаю, что мне не надо бы идти теперь, когда пошла кровь. Но за свою жизнь я так привыкла не участвовать в ритуалах недда, что у меня возникает искушение не обращать внимания. И муж слишком хорошо меня знает, знает, что требование, чтобы я осталась, только еще больше убедит меня в обратном. Он разводит руками. Складывает их снова.

– Что еще? – говорю я. – Хочешь что-то сказать – пожалуйста, не тяни.

– Она тоже здесь. Иска принесла известие.

У меня в животе стягивается узел. Я знаю, кто это. Чувствую. Мать. Мы не виделись с тех пор, как она устроила спектакль, сокрушаясь о путешествии, которое предпринял ее муж, а я не уделила должного внимания его состоянию. Ни разу не посмотрела на меня, ни разу прямо меня не обвинила. А утешавшие молча проклинали бесплодную дочь, которая не позаботилась об отце.

– А Цад? – спрашиваю я.

– Она одна, – отвечает муж. – Иска считает, что она его ищет.

– Он снова исчез? – спрашиваю я, чувствуя тошноту.

– Ничего не знаю, – говорит он. – Но давай призовем на помощь терпение. Ради нас самих, если не ради нее.

Беру полено и, подойдя к печи, заталкиваю его, чтобы разжечь огонь.

Захария уходит без меня.

Но работать нет настроения. Я кладу трубку стеклодува, спускаюсь с холма к дому и переодеваюсь. Застирываю новую метку с окровавленной одежды. Натянув чистое, переключаюсь мыслями с матери на угрозу, которую представляет царь Ирод. Интересно, как это будет выглядеть через много месяцев. Как народ войдет в храм, построенный его развратной рукой.

Какой город перенес больше испытаний, чем Иерусалим? Его строили и разрушали до Давида, кровь в его прахе появилась задолго до виноградников и рощ. Какие истории шепчут воды источника Гихон? И вот в нашу жизнь проникают римляне, и Ирод воздвигает массивные сооружения, которые, по его мнению, будут вечно повторять эхом его имя. В поисках бессмертия он воздвиг каменные храмы в Кесарии, Самарии и Баниясе. Театры, крепости и гавань. Только сумасшедший не услышит того, что кричит ему в ухо история: каждый из нас и все, что мы создаем, рискует исчезнуть.

Я хочу пойти в деревню. Но все, что мне внушили еще в юности, возражает. Пока идут месячные, все, к чему я прикасаюсь, считается нечистым. К кому ни прикоснусь, то же самое. После долгого пребывания в кажущейся нечистоте я возмущаюсь ограничениями, но тем не менее остаюсь дома. Сижу в старом кресле отца под теревинтом. Когда Захария возвращается, слушаю, как он многословно рассказывает подробности.

– Жестокость Ирода перешла границы, – говорит он.

– Черту он перешел, убив жену, – возражаю я.

– Паранойя его погубит.

– Зато для Рима он герой, – возмущаюсь я. – Я слышу. . с каждой каплей нашей крови.

С улицы слышны голоса. Захария прерывает рассказ.

В груди возникает ноющая боль, превращаясь в пульсацию. Несмотря на все страдания, какие я претерпела от матери, мне хочется с ней повидаться.

Бегу к воротам, распахиваю их настежь. Чувствую встречный порыв удивления, когда обнимаю ее и крепко прижимаю к себе. Переливая все, что хочу поведать, из своей груди в ее. Она пытается отстраниться, но я не отпускаю.

Мать плачет первой. Обвивает меня руками, и я, пряча лицо в мягкой, благоухающей жасмином коже, шепчу, как сожалею о нашей разлуке. Обо всем, что я должна была сказать, понять.

Она отстраняется.

– Между женщинами ничего не теряется.

Она сжимает мне руки, будто хочет, чтобы слова проникли под кожу.

– Мы так тесно связаны друг с другом корнями, что иногда единственный способ дышать и расти – это пожить врозь.

Такое могла сказать бабушка. Не мать. Я впитываю ее слова, принимая их.

– Что с Цадом? – спрашиваю я.

Она меняется в лице.

– Он возвращается со свежими ранами. Ничего не говорит. В конюшне, под соломой в коробке, я нашла четыре ножа.

Я обнимаю ее и успокаиваю, хотя меня тоже мучает страх за брата. Боюсь, его постигнет участь храброго солдата Теро.

– Мама, переночуй у нас, – предлагаю я. – Отдохни перед дорогой.

– Иска слышала, что его видели в Вифлееме. Я останусь, но завтра хочу сама убедиться. Потом вернусь в Хеврон к его возвращению…

Она уже не здесь.

– Не волнуйся, а то раньше состаришься, – неуклюже шучу я, стараясь разрядить обстановку.

Ей будто дали пощечину. Мать с ее тщеславием больше, чем кто-либо, озабочена своей внешностью, но она открывает рот, и мы обе весело хохочем.

Просыпаюсь рано утром. Волчица зовет самца. В стае размножаются две альфы, самец и самка. Остальные должны служить потомству, как своему собственному. Как Владыка мира управляет рождениями между мужчинами и женщинами? Как решается, какие пары будут размножаться? Каким придется прислуживать?

Ночью сильно текла кровь, в матке такая тяжесть, что я поджимаю колени к груди. Во время месячных я оставляю мужа в нашей постели и делю тюфяк с матерью, ворочаюсь, не в силах облегчить боль.

Мать поднимается и возвращается с подогретым маслом гальбанума, иссопа и кедра. Теплыми, уверенными руками растирает мне поясницу, затем осторожно, медленно обводит пупок, облегчая спазмы, помогая снова уснуть.

К утру сильные скручивающие боли ослабевают, а сгустившаяся и темная кровь становится красной и яркой, как мякоть граната.

– Передай Цаду, что я с нетерпением жду встречи, – прошу я, пока мать собирается в путь.

Я против воли восхищаюсь изяществом, с которым она садится на ослика. Кожа у нее блестит и прозрачна, как подогретый мед. Настоящее достижение под солнцем и пылью Иудеи.

– В рагу нужно класть больше кориандра, – изрекает она, дергая поводья.

Осел фыркает.

Раньше такое замечание ужалило бы.

– Седину можно скрыть хной, – отвечаю я, и мы улыбаемся.

– Стой, чуть не забыла!

Она приказывает погонщику остановить осла и сообщает, вытирая капли пота:

– Твоя кузина Ада приглашает тебя на праздник. У них наконец-то дочь.

– Ада родила восьмого ребенка?

– Ну конечно. Так же легко, как и в первый раз, – говорит она в присущей ей напористой манере, от которой даже мужчина, задающий вопрос, почувствует себя болваном.

Она подносит руку ко рту, как будто хочет поделиться секретом, но не понижает голоса.

– Семеро мальчиков, и она молилась: «Одни мужчины, а кто же поможет мне? Дай мне дочь, или я увижу мир грядущий еще до новолуния».

Мать забавляет это воспоминание, и во мне возникают подозрение и тревога, жду слова, которые она могла бы сказать, чтобы обидеть. Что-нибудь о моих недостатках. Но подобного не происходит.

– Она тебе обрадуется.

Можно считать комплиментом. Этого достаточно.

Месячные приходят с каждой темной луной, когда небо яркое от звезд, отмечающих время. Через семь дней я проталкиваю ткань, чтобы показать, что кровотечение закончилось, и я чиста. Мужу больше не запрещено ко мне прикасаться. Поначалу Захария стесняется и касается неохотно, но вскоре он тот же мужчина, которого я помню с первых лет брака, и я наслаждаюсь его дыханием над ухом.

– Иногда, чтобы увидеть, за кем гонишься, надо оглянуться, – сказала мне однажды бабушка, когда я в слезах подбежала к ней. Птенец нектарницы, которого я выкормила, окреп и вылетел из гнезда, сделанного мною из шерсти и травы.

– Так пожелал Владыка мира, – пояснила бабушка, когда птичка не вернулась.

Я все утро дулась, переваривая ее мудрые слова, а позже объявила:

– Вот будет у меня сын – буду знать, как его отпустить.

– Тогда разорви мир на части и найди его, – с грустью ответила бабушка и заглушила хвастовство.

Мы сели в тени, и она привязала небольшой клочок шерсти к веретену и перекинула его через левую руку. Правой рукой она крутила колесо прялки, потом она щипала и крутила, тянула вниз с идеальным натяжением, и шерсть превратилась в пряжу. Я заснула под ровный, уверенный ритм.

Я лежу в объятиях Захарии, окутанная сладким ароматом его кожи. Когда он засыпает крепче, я переворачиваюсь и смотрю на маленькое окно в нашей комнате. Ставни закрыты прилежным слугой Боханом. Когда Коринна перешла в Alma d’Atei, мир иной, ее троюродный брат, скромный человек, постучал в нашу дверь и сказал, что готов сделать все возможное, чтобы нам услужить. Мы уже наняли двух молодых людей для работы в саду и конюшне, и я бы вежливо отказала, но сжимавшая его руку девочка смотрела на меня так, словно знала, что я не могу ей отказать, как я отказывалась признать и ревновала теперь любимого младшего брата. Так Бохан и его дочь Талия поселились в нашем доме.

Тихонько встаю с постели и открываю ставни. Ветер развевает мои распущенные волосы. Месяц движется к зениту. Теплый ветер остыл, а значит, теперь дует с гор.

– Ребенок, которого навеял ветер с гор, не знает на земле покоя.

Так Иска объясняла, почему ее сын уходит из дома на несколько дней. Он родился посреди зимы, когда дул самый сильный северный ветер, и вырос серьезным, беспокойным юношей.

Число фанатиков и протестующих росло, и каждая мать беспокоилась о сыне.

– Как мне удержать его дома, защитить?

«Не обманывайся, – хотела я ей сказать. – Удержать мы никого не в силах».

Интересно, не навеяло ли Талию тем же беспокойным ветром?

– Старушки рассказывают, что во Флоренции до римлян их прабабушки не работали целыми днями, – сказала мне однажды Талия, когда я готовила еду для Захарии. – И, matrona-imma, еду им приносили мужчины.

Тетя-мать. Таковы особенности ее этрусской культуры. Она приняла меня в свою жизнь как тетю и мать.

– Я бы хотела, чтобы для меня готовил муж, – заявила она, проводя по лицу обсыпанными мукой руками и оставляя разводы. – Оленину и розмарин, запеченные в углях.

Талия. Девочка, чей вихрь мыслей поднимал ветер. Чье этрусское происхождение вызывало у многих подозрения. Кто превращал каждую маленькую задачу в большую срочную миссию. Которой мне было больно прививать искусство осмотрительности. В этом искусстве, и только в этом, она была плохой ученицей.

Я часто видела, как она смотрит в небо, изучая птичий полет, бормоча под нос, наблюдая движения.

Когда я рассказала ей о нектарнице, которую держала в руке в детстве, о своем противоречивом желании, чтобы она улетела на свободу и осталась, она вдруг замерла и притихла.

– Тетя-мама, ты лучше всех должна знать, что птица рождена для небес.

Я изучаю яркое ночное небо, где звезды навеки разлучены друг с другом. Если бы звезда могла загадать желание, захотела бы она быть ближе к другой? Знает ли каждая о ярком присутствии далекого соседа? Одна мерцающая звезда, кажется, становится больше. У меня расплывается зрение, кружится голова – не пойму, бодрствую я или сплю. Я поворачиваюсь и смотрю в сторону нашего тюфяка. Смятое постельное белье рядом с мужем. И когда я снова смотрю на небо, звезда сияет ярче, изливая на меня свет. Кожу покалывает. Прикосновение знакомой, наполненной светом руки к моей щеке.

Руки тянутся к животу, и свет течет сквозь них.

Желание Владыки мира. Не ваше. Так нас учат.

Но где милость Божия, когда дело доходит до моих желаний?

Желание Владыки мира. Не ваше.

Если мне нужно это помнить, должна ли я забыть о своем сердце?

Глава 18. Фьезоле, 1515 год

– У меня сердце сейчас выскочит из груди, – задыхаясь, говорю я.

Крутая узкая дорога из Флоренции во Фьезоле – это не приятная послеполуденная прогулка, которую обещал Эудженио. Я останавливаюсь на открытой площадке и падаю на траву.

– Я прошла десять тысяч шагов. У меня даже ботинки протерлись насквозь.

– Но мы уже близко, – говорит Эудженио, указывая на крутой поворот на дороге, где уклон еще круче.

– К чему? Ближе к аду, чем к вершине.

– Если у ада такой вид, то пусть я буду проклят.

Он плюхается рядом со мной, открывает сумку и достает два кубка и фляжку.

– Ты всю дорогу нес фляжку с вином? – удивляюсь я.

– Искатель приключений всегда отправляется в дорогу с припасами.

Он наливает и протягивает мне кубок. У вина вишневый вкус, и я чувствую, как щеки вспыхивают, словно закат солнца.

Отдышавшись, я вижу на севере голубовато-зеленые холмы; на юге вздымается Арнольфо, высокая вершина, похожая на замок. Сквозь верхушки деревьев виден Дуомо, его золотая башенка, отражающая свет.

– Сверху открывается вид на весь город, – говорит Эудженио.

И хотя я в этом не сомневаюсь, сейчас меня это мало волнует.

– Завтра первым делом посетим монастырь Санта-Мария, – говорит он, возможно чувствуя, что мне нужно заверение, что мы достигнем цели нашего путешествия.

– Как ты думаешь, Лючия в монастыре была несчастна? – спрашиваю я.

– Женщине умной или способной, а ты говоришь, что у нее есть и то и другое, монастырь вполне мог подойти. Монахини Санта-Марии, как и многие другие, честолюбивы, торгуют как купцы. А теперь они могут похвастаться лучшей школой-интернатом для девочек во Флоренции.

Ответ меня успокоил. Я отпиваю еще вина и любуюсь видом. От пребывания за пределами городских стен возникает чувство свободы и приключений.

– Не сочтешь меня невоспитанной, если я сниму ботинки? – спрашиваю я, желая ощутить ногами траву на склоне холма.

– Мне все равно, но что подумают другие? – он указывает на статного пожилого мужчину и нарядно одетую молодую женщину, их слуга держит на привязи двух красивых коней.

Я протягиваю пустой кубок. Эудженио приподнимает бровь, поднимает фляжку в чехле и наливает еще.

– Не хотите вина? – кричу я паре, удивляя Эудженио, и вино поднимает мне настроение.

Мужчина, похоже, сопротивляется, но молодая женщина подводит его. Эудженио вытирает кубок, наполняет его и предлагает незнакомцу.

– Я Виттория Колонна. Это мой отец Фабрицио, – представляется женщина.

Имя Фабрицио Колонны, генерала папского альянса, хорошо известно. Передо мной лицо человека, утомленного войной. Если бы не вино, я бы упала в обморок от смущения, что растянулась перед ними на траве.

– Вы, наверное, спешите на прием на виллу Медичи? – спрашивает Виттория. – Говорят, появится сам Папа Лев. Он от пирушек не отказывается.

– Как мы могли это пропустить! – восклицает Эудженио, прежде чем я успеваю ответить. – Муж синьоры Альбертинелли не смог прийти. Он со своим компаньоном фра Бартоломео в Риме.

– Друг монаха? – внезапно интересуется синьор Фабрицио. – Он согласился написать портрет дочери, но она не усидит на месте ни минуты. Разве что когда пишет стихи. Если нам повезет, она что-нибудь прочтет.

Я вздрагиваю, когда вижу, как Фабрицио тщательно изучает нашу одежду.

– Вы идете из Флоренции пешком? – спрашивает он, словно пытаясь оправдать нашу скромную одежду.

– Очаровательная прогулка, – говорит Виттория.

– Если бы не разбойники! – говорит Эудженио. – Сумки украли. Вместе с парадной одеждой.

Я ошеломлена ложью и бросаю на него суровый взгляд.

– Эти воры наглеют с каждым годом, – говорит Фабрицио, сильно втягивая сквозь зубы воздух. – Побросать бы их в колодец!

– Успокойся, дорогой отец. Мы едем веселиться, – говорит Виттория, и мне слишком хорошо знакомо желание его умилостивить. Потом мне: – У меня есть платье из лиловой парчи, которое подойдет вам куда лучше, чем мне.

В Италии чтут связи: брак с Мариотто Альбертинелли и, следовательно, знакомство с уважаемым фра Бартоломео. И вот мы садимся на лошадей и верхом поднимаемся на крутой холм к вилле Медичи.

У ворот синьор Фабрицио называет свое имя, и слуги спешат отцепить седельные сумки, предложить угощение и отвести лошадей на постой. Пока мужчин уводят перекусить, нас с Витторией провожают через фойе с колоннами и большую лоджию в комнаты для гостей, отведенные для нее и ее отца. Она вывешивает одежду из расшитого шелка и бархата, затем достает из сумки изящный каплевидный флакон из зеленого стекла и плещет в лицо водой, которая пахнет пудрой и сладостью, напоминая ароматы фиалки и ириса. Она наливает немного в мои сложенные чашечкой руки, и я вдыхаю аромат и наслаждаюсь освежающей водой. И помогает переодеться в предложенное платье.

Мы идем рука об руку через длинный коридор на открытую верхнюю террасу, мои юбки развеваются при каждом шаге, за спиной тянется маленький шлейф.

Я могла бы падать в обморок, ахать, охать и смеяться от восторга и выглядела бы заурядной простушкой. Но я внимательно слушаю, пока Виттория рассказывает о вилле, пытаясь запечатлеть в памяти захватывающее зрелище, ведь, как и обещал Эудженио, отсюда видна вся Флоренция.

Вечерний свет окрашивает Дуомо в розовый цвет; золотисто-медный шар наверху горит как его собственное солнце. Подают вино в стеклянных бокалах. Я принимаю. У Виттории мелодичный голос, ее звонкий смех очарователен.

В отличие от других вилл Медичи, стоящих среди ферм, эта великолепная резиденция, врезанная в крутой каменистый склон горы, источает атмосферу, для которой она была предназначена. Это приют художников, философов и литераторов. Из каждого квадратного окна, обрамленного серым камнем, и широкой лоджии открывается живописный вид. Живые изгороди лавра и мирта источают резкий лимонно-сладкий запах, а на террасе под нами цветущие лимонные и апельсиновые деревья пахнут цитрусами и медом. Терракотовые вазы, в которых растут лаванда, майоран, мята и базилик, стоят между еще большими вазами, с дикими красными и белыми розами.

Музыка, вино и еда льются рекой, и Эудженио тащит меня танцевать гальярду на мраморной веранде. Потом мы все вместе исполняем ридду: встаем в круг, а Томмазо Витолини баритоном поет григорианский хорал.

– Это Пьетро Бембо – он поэт и любит тосканский язык, – говорит Виттория. – Вон там Уильям Грокин, ученый из Англии. А та красивая женщина с шелковым шарфом, расшитым золотом, – это Кассандра Феделе, когда-то ученица Полициано. Говорят, скоро отплывает на Крит! Замечательный оратор, особенная поэтесса. Выступала в венецианском сенате по вопросу о высшем образовании для женщин.

– А что случилось? – спрашиваю я, удивляясь, почему не слышала о прекрасных талантах этой женщины.

– Замуж вышла, – отвечает Виттория, и, похоже, от вина мы хохочем до тех пор, пока не сгибаемся пополам, не в силах дышать.

Эудженио приносит вино grappa prosecco. А Виттория с жаром читает свои стихи:

…нас заставили верить, что мы

недостойны самих себя.

Мы себя не любили.

Одинокими были.

Мы с Эудженио – редчайшая пара. Счастливы в обществе друг друга. Мне нравится нежное прикосновение теплой руки Эудженио к моей руке, спине.

Я подробно описываю синьору Фабрицио картину мужа в Сан-Микеле-алле-Тромбе, на которой изображены женщины из Святой земли, покорившие мое сердце.

– Можно подумать, Елизавета и Мария – лучшие подруги дорогой Антонии, – говорит Эудженио.

– Элишева и Марьям, – поправляю я его, объясняя нашим хозяевам арамейские имена. – И, если бы не эти женщины, я была бы более одинокой, чем Адам.

– Ваше здоровье!

Мы наполняем бокалы и веселимся. Серьезно говорим о семье и Риме, до хрипоты спорим о политике и хохочем, когда Эудженио изображает Папу Льва: он надвигает на самые брови шляпу, надувает щеки и поднимает плечи, чтобы укоротить шею. Берет обеими руками торт с медом, специями и сухофруктами и запихивает в рот все до последнего кусочка.

Мы танцуем, пока я не чувствую, что ноги вырвутся из туфель.

Вскоре синьор Фабрицио устает и прощается с нами.

– Нас пригласили остаться, но мне нужно навестить кузена.

– Платье оставьте себе, – говорит Виттория. – Оно словно на вас сшито. Переночуете в наших комнатах. Дорожная одежда висит в шкафу.

Эудженио не сдерживает веселья, потому что дорожная одежда – лучшее, что у меня есть.

Мы с Эудженио прогуливаемся по нижней террасе, великолепному пространству, созданному любовью к ботанике Джованни Медичи, двоюродного дедушки Папы Римского. Он обменивался луковицами и экзотическими растениями с европейскими синьорами и разбил великолепный сад, украшенный гранатами и золотистым ирисом. Нас опьянили сладкие, смешивающиеся ароматы цветов.

Насытившись вкусной пищей и хорошей компанией, я надеваю ночную рубашку и падаю на огромную кровать орехового дерева, застеленную мягким льном, шелком и хлопком.

– Давай останемся здесь навсегда, – говорю я, укладывая голову на пышные пуховые подушки, обтянутые шелковыми наволочками.

Эудженио стягивает камзол и рубашку и плюхается рядом со мной. Волосы мягкими каштановыми завитками окаймляют его щеки.

– Комната синьора Фабрицио рядом, – напоминаю я.

– Она вдвое больше этой. Она твоя. Ты ее заслуживаешь.

Он кладет руку на лоб тыльной стороной.

Красивые мальчики часто превращаются в неприметных мужчин, но с Эудженио это не так. Овал лица, сияние безупречной кожи на чуть покрытой волосами груди – мой друг прекраснее Рафаэля. Я так привыкла к трясущемуся животу Мариотто, что с открытым ртом разглядываю его рельефное тело. Мне хочется коснуться его выступающих мышц, провести по ним пальцами, узнать, каковы они на ощупь.

– Думаешь, монахини что-нибудь расскажут? – спрашиваю я, чтобы отвлечься от навязчивой мысли.

– Смотри: крыша плывет. – Эудженио дрожащей рукой чертит в воздухе круги.

– Перестань дурачиться и ответь.

– Шаг, другой, – тихо говорит он, поворачиваясь на бок ко мне лицом. Касается ложбинки на моей верхней губе.

– Chi va piano va sano e lontano. Тише едешь – дальше будешь.

И я снова в церкви Сан-Микеле, девочка девяти лет, и молюсь лишь о том, чтобы молодой племянник падре Ренцо взглянул на меня.

– Даже в дорожном платье ты самая красивая женщина в любой комнате.

Он проводит тыльной стороной ладони по моему лицу, прижимается щекой к моей щеке, и я знаю: если он меня поцелует, я не устою.

Он притягивает меня к себе, его мягкие губы у основания моего горла, руки на пояснице. Он стягивает с меня ночную рубашку, и я думаю отодвинуться, но его пальцы уже у меня между ног, губы и язык скользят по моей груди, обводят соски. Там, где он прикасается, становится тепло и светло. Он раздвигает мне ноги и целует, спускаясь к гребню лона, его губы касаются набухших складок. Я мягко заставляю его подняться выше и касаюсь его затвердевшего фаллоса.

Эудженио осыпает поцелуями мою шею, мои щеки, и каждый волосок на теле поднимается, все мое существо стремится встретить его, принять, проглотить его красоту и поверить, что все это претворится в вечность. Он ждет меня, его рука соскальзывает вниз, касается промежности снова и снова, пока меня не охватывает чувство, что я взлетаю, словно несомый ветром цветок, и распадаюсь, и парю, как семя одуванчика на ветру, а затем медленно спускаюсь по спирали и приземляюсь рядом с Эудженио, чтобы погрузиться в сон, окутанный запахом его кожи.

– Одевайся, – говорит Эудженио, пробуждая меня от сна, из которого я не хочу вылезать. – Я говорил с настоятельницей: мы можем зайти, но только в ближайший час.

Он протягивает мне кубок с ярко-оранжевой жидкостью.

– Лимон и роза.

Я выпиваю одним глотком.

Вчерашнее тепло воздуха ушло, и вернулся осенний холодок.

– Прошу прощения за свое вчерашнее поведение, – говорит Эудженио, пока мы идем в монастырь.

– Скажи это Папе Льву, – усмехаюсь я. – Ты вел себя непристойно.

Он тянется к руке и останавливает меня. Интересно, неужели он настолько глуп и не видит, что я понимаю, почему он извиняется.

– Не хочу вводить тебя в заблуждение… – продолжает он.

– Тогда иди за мной, – говорю я, вырывая руку.

Через некоторое время меня настигают быстрые шаги.

– Знаешь, в мужья я не гожусь.

– А я уже замужем.

Сначала смеюсь я. А потом он.

Я беру его за руку.

– Quel che é fatto é fatto. Что сделано, то сделано. Во всем виновато вишневое вино.

– Женщины у нас учатся всему, от философии до ткачества гобеленов, – рассказывает настоятельница, указывая на комнаты, где молодые женщины сидят за ткацкими станками или письменными столами, повторяя вслед за учителями. Она перечисляет преимущества, объясняет, как образование в области искусства и философии даст женщинам остроту ума. Но я думаю только о картине, привлекшей мое внимание, на стене ее приемной.

– Меня сюда назначили два года назад, – сообщает она, когда мы возвращаемся в комнату, в которой нас встретили. – Ваша Зия Лючия ушла до моего появления. Как мне сказали, в Рим. Может быть, в Тор-де-Спекки. Они принимают пожилых женщин, ищущих общения, но не полного уединения.

В ее тоне презрение о мысли о монастырской жизни без монастырей, но выражение лица бесстрастно.

– Или, может быть, в Сан-Козимато.

Это все, что она может или хочет мне сказать. Я снова задумываюсь и почти не слушаю. Она повторяет свое объяснение главной цели монахинь – молиться за нашу возвышенную республику.

Эудженио толкает меня локтем, и я понимаю, что веду себя нелюбезно.

Она оборачивается, чтобы посмотреть, что привлекло мое внимание, и рассказывает мне то, что я уже знаю о картине позади нее:

– Святая Елизавета и Дева Мария, La Visitazione.

Мария слева в синем и красном. Елизавета справа от нее, плащ сияющего золотистого цвета. Рядом с ними две другие, возможно компаньонка и служанка, и, хотя эти фигуры не так изысканны, как Святая и Богородица, нет сомнений, что они были написаны той же рукой, что и картина в Сан-Микеле-алле-Тромбе, и это рука моего мужа.

– Картина была здесь до моего прихода, – говорит настоятельница.

– Можно посмотреть поближе?

Я не жду ее согласия. Для мастера не было ничего необычного в том, чтобы позволить своему ученику помочь с картиной; похоже, лицо женщины, стоящей за Богородицей, помогал рисовать Буджардини, судя по стилю.

Подойдя ближе, я ищу знак Мариотто, крест с двумя переплетенными кольцами. Если он забыл подписать картину, в этом нет ничего нового.

– Он вырвал ее лицо из тени Богородицы, – говорю я, подзывая Эудженио к картине, указывая на ясный лик святой. И любое разочарование или неприязнь, которые я когда-либо испытывала к мужу, тают в лучах нового света, который он изливает на мою Элишеву.

– Что это? – спрашивает Эудженио, указывая пальцем на отметину, выцарапанную на подоле платья женщины позади Элишевы.

Подпись не Мариотто. Я наклоняюсь ближе. И не Буджардини. Это маленький треугольник, направленный вершиной вниз, с закручивающимся листом по центру каждой стороны. Я отступаю назад, словно получила пощечину.

Снаружи льет дождь, и мы возвращаемся за вещами. Эудженио спрашивает меня, почему я волнуюсь.

– На картине подпись Лючии, – говорю я. – Она скопировала его картину.

– Подражание – это лесть, – поясняет Эудженио.

– Лючия была не из тех, кто льстит, особенно мужчинам, – говорю я.

Но не это беспокоит меня больше всего. Теперь я знаю, что она возвращалась во Флоренцию и явно была в церкви моей семьи, чтобы увидеть картину, которую она взялась копировать. И явно не один раз. Я слишком хорошо знаю, как художники изучают свои предметы. Посещений наверняка несколько. Десятки. И все же она ни разу не зашла к нам.

Дождь падает холодными тяжелыми каплями. Эудженио обнимает меня за плечи.

– Почему бы не оставить Лючию в покое?

Я отталкиваю его руку, пораженная его словами.

– Дети придают слишком большое значение людям, которые проходят через их жизнь. Они кажутся им величественными и красивыми, но на самом деле такие же, как и все остальные. Все это нелепо и напрасно.

– Говори за себя, – отвечаю я. – Лючия – единственная, кого я знаю, кто не пресмыкается и не льстит, чтобы получить одобрение. Она знала бы, что делать, с кем поговорить, чтобы с выгодой продать мою краску. И ты не заметил, что изображенная на картине девушка справа – это я?

– Сходство видно, – говорит он, не желая признаваться. – Но, если бы ей было не наплевать, она бы появилась у тебя пороге. Она переехала во Фьезоле, Антония. Оттуда во Флоренцию ехать полдня. И все время под гору. Все кончено. Она ушла, как этруски, которые когда-то построили все эти крепостные стены, а потом исчезли. Помни о ней все, что хочешь, будь благодарна, но иди дальше. Ты уже не глупая девчонка, ослепленная воспоминаниями о женщине более яркой, чем твоя несчастная мать.

Я отвешиваю ему пощечину. Со всей силой. Он отшатывается, подносит руку к щеке. И я понимаю: удар предназначался не для него. То ярость, которая жжет меня с того самого дня, как мать вытряхнула на пол кухни мои письма к Лючии за шесть лет.

Ливень прилизывает волосы Эудженио и придает лицу тень отверженного. Он отворачивается и уходит, хлюпая по лужам.

Магия Фьезоле закончилась. Я жажду оказаться дома.

После дождя, когда облака еще висят низко, острые очертания Флоренции смягчаются, как неуловимые контуры на картинах Леонардо: дымчатые линии, переходящие из тени в свет, который как будто просвечивает сквозь белый шелк, и он ложится на город облачным туманом. В кабинете Мариотто я подношу черный стеклянный пузырек к молочному свету: форма сосуда – словно дырка в небе. Черный против белого. Соперничающие цвета, которые здесь не спорят, а отдыхают, один вложенный в другой, образуя проход между мирами.

Я снова и снова возвращаюсь к сосуду. Подношу его к каждому свету, изучаю его особенный черный цвет, так отличающийся от любого другого. Встряхиваю его, постукивая по нему. Переворачиваю в руке. Гадаю, как о завернутом подарке.

Мариотто стонет в постели. Мечется во сне под действием лекарства. Прошло несколько недель, а выздоровления нет с тех пор, как его принесли домой на носилках со сломанными ребрами и проколотым легким. В легком развилась инфекция. И дождь не помог, воздух гнетущий и сырой.

– Дрался на поединке в Ла-Кверчиа.

Это прозвучало как изюминка шутки от неряшливого мальчишки, сопровождавшего двоих мужчин, которые донесли мужа до кровати.

– На празднике, синьора Альбертинелли. Он упал с лошади.

Мальчик протянул руку для оплаты рассказа.

– Возьми хлеб на кухне, – распорядилась я.

– Via, via! – прогнал их Мариотто. – Ничего не плати, они меня уже обокрали!

Мариотто потребовалось несколько дней, чтобы рассказать подробнее. Работал над фресками в Витербо, потом рванул в Рим навестить Баччо, пораженного заразой, принесенной с Тибра. А потом новости о празднике в Ла-Кверчиа. Не смог устоять перед праздником и состязаниями. Но Мариотто не создан для верховой езды, не говоря уже о рыцарских турнирах.

– Кисть держать умеешь, но копьем не владеешь, – изрек Микель во время краткого визита к постели Мариотто.

– А ты резцом владеешь, а приличную беседу вести не умеешь, – прохрипел Мариотто.

Я скучаю по суете на лоджии, по спорам художников. И без Эудженио Фьезоле и вилла Медичи кажутся сном.

После возвращения Эудженио узнал, что его мать упала и теперь в постели.

– Обещай, что будешь осторожен, – умоляла я, когда он уезжал в Вергато. С тех пор как французы взяли Милан, горожане были непредсказуемы в своем гневе. В ярости на Папу Льва, на Медичи. – Некоторым лишь бы показать, что они против.

– Если ты имеешь в виду не привлекать внимания неподобающим поведением, – усмехнулся он, – тебе будет приятно узнать, что в Вергато нет искушения. Скорее всего, я буду бродить по лесу, охотиться за трюфелями.

– И не беспокой маму сплетнями, – сказала я.

– Я буду осторожен.

Эудженио прижимает руку к груди.

– Скорее всего, Папа Лев промолчит о том немецком монахе Лютере.

– По крайней мере, я согласен. Буду осторожным, – кивнул он.

– Вот и славно. Patti chiari, amici cari. Уговор дороже денег.

От Эудженио нет вестей. И с Мариотто в бреду и вне его дни и недели приходят и уходят, и я чувствую, что у меня нет друга в этом мире.

Я сажусь на кровать рядом с Мариотто. Он вздрагивает.

– Может быть, ты позволишь помыть тебе голову? – говорю я, отводя с его лица спутанные грязные пряди.

– Завтра, – едва слышно хрипит он.

– Я не могу отказывать посетителям. Падре, Микель, Понтормо. Приходил даже Рафаэль.

– Только Баччо, – говорит он, приоткрывая веки. – К черту остальных.

Я беру его руку к себе на колени и глажу. Такие красивые руки.

И на этот раз чистые от краски.

– Помоги мне подняться, – говорит он.

– Calmati! Мариотто, врач велел соблюдать постельный режим.

– Старого пса к цепи не приучишь, – говорит он и пытается сесть, задыхаясь от боли.

– Мариотто, не трать силы зря.

– Дай мне сказать, – говорит он, поглаживая ребра. – Если что, я отдал Баччо шкатулку. Если когда-нибудь до этого дойдет, скажи ему, чтобы принес.

– Отдай шкатулку мне сам. Что внутри? Твои манеры?

Он отмахивается от меня и соскальзывает в постель.

– Завтра, когда я встану, как Лазарь, мы поговорим. Я заключил деловое соглашение с торговцем из Генуи.

– Заказ? – спрашиваю я.

– Allora! «Domani», – говорит он. – Завтра.

Я беру с тумбочки нож и подстригаю ему ногти. Втираю миндальное масло, в пальцы, руки, массируя каждую, пока он не захрапел, выдыхая воздух, как гончая у костра.

Я выскальзываю из его комнаты, мне тоже надо отдохнуть. Положив голову на подушку, я думаю, как бы сообщить Эудженио новости.

Меня будит барабан. Стук барабанных палочек. Но не обычный звук палочки по пергаменту. Еще не проснувшись, я изо всех сил пытаюсь понять, что это за звук, металлический, как будто стук пальцев по металлу.

Я натягиваю на себя ночную рубашку и на полпути к окну понимаю: идет дождь. Жирные капли заливают площадь, уже несутся мелкими прожилками ручейков, извиваясь по тротуару. Но слышен и другой звук. Глухой лязг металла там, где должен быть просто стук капель дождя по черепице.

– Мариотто?

Я стучу в дверь его комнаты. Нет ответа. Открываю. Кровать смята и пуста. Дождь все сильнее, и звук становится громче.

– Мариотто? – снова кричу я.

На кухне его нет, стол забрызган яйцом. Лоджия завалена брошенными рисунками, на многих ободки винных бокалов, на полу дорожка пролитой еды, ведущая на веранду.

– Мариотто?

Он не отвечает. На веранде я понимаю почему.

Он лежит на плитке ничком. Тарелка треснула пополам, одна половина разбилась возле левой руки. В другой руке у него крышка от большой кастрюли, в которой наша служанка варит бульон. Капли дождя барабанят по медной поверхности.

Я падаю на колени рядом с ним, рыдания вырываются огромными дрожащими волнами. Переворачиваю его на спину, встаю и пытаюсь ухватить влажное, скользкое тело. Пробую вытащить его из-под дождя за руки, за ноги. Наконец затаскиваю его в дом и падаю рядом.

– Ты великий пес, – говорю я сквозь слезы, прижавшись лицом к груди, не в силах поднять его с пола. – Какого черта ты делал под дождем с крышкой от кастрюли?

– У него были странные привычки, – говорит Баччо, похлопывая меня по руке, как дедушка, не решаясь оставить меня одну.

Гости разъехались после похорон и почти двухдневного траура. Многие остались бы, если бы я не объяснила, что устала. Конечно, не только горе истощило силы. Когда Микель прощался, не знаю, уловил ли он проницательным глазом мое состояние, но у меня сомнений нет: я беременна.

Те, кто нас хорошо знал или хотя бы немного, видели страсть Мариотто к удовольствиям и без труда поверили бы, что наша супружеская жизнь продолжалась как обычно, несмотря на его болезнь. И хотя о беременности вопросов будет мало, если будут вообще, я расскажу об этом Эудженио. Не потому, что он отец ребенка, а потому, что мне больше, чем когда-либо, нужен друг.

– Нас всегда сравнивали, вашего мужа и меня, – говорит Баччо. – Священник и негодяй. Ангел и дьявол. Но во многих отношениях он был моей лучшей половиной.

Я понимаю, о чем он. Дружба Мариотто послужила мне больше, чем брак. Может, сообщить Баччо мои новости. От нерешительности у меня дергается челюсть.

– Мариотто сказал, чтобы я кое о чем вас спросила, – говорю я вместо этого. – О какой-то шкатулке.

Я чувствую, что дрожу, как будто упоминание о чем-то из прошлого каким-то образом делает смерть мужа более реальной, окончательной.

– О шкатулке, говорите?

Баччо постукивает по ноге пальцами.

У меня замирает сердце. Как это похоже на Мариотто – давать ложные обещания.

– Не беспокойтесь, – качаю головой. – Может, он был не в себе какое-то время.

– Allora! Вспомнил. Sì, шкатулка. Бальзамовое дерево, так он сказал. Довольно легкая.

– Что в ней?

– Я не могу сказать, что он когда-либо упоминал об этом, – отвечает он. – Вернусь в Рим – пришлю.

– Когда сможете, – отвечаю я, отчасти желая, чтобы Баччо не был таким щепетильным и сказал или хотя бы намекнул, что в шкатулке. Другой посмотрел бы и узнал, что внутри. Или солгал и оставил шкатулку себе.

Я открываю входную дверь, и мы оба щуримся на пасмурное небо.

– Какая жалость, именно сейчас, – говорит он, выходя на улицу и проводя рукой по лысине. – Продав рецепт краски, Мариотто выкупил бы виноградник семьи. Упокоил бы старых призраков.

Мои мысли отстают от слов Баччо. Ошибся, наверное. Хотел сказать, что Мариотто продал картину.

– Идея гениальная, – оживляется Баччо. – Просто и осуществимо, как многие гениальные идеи. Согласны?

Я уверена, что ослышалась. Или что Баччо исправится. Скажет, что продана картина. И мои страхи окажутся необоснованными, просто из-за беременности и горя я слишком остро реагирую.

– Кто бы мог подумать? Альберезе.

Я смотрю на губы Баччо так, словно он вызвал дьявола. Онемев, не могу переспросить, что он имеет в виду.

– Очень многие, даже некоторые художники, не понимают, что единственный вопрос, на который нужно ответить, прежде чем кисть коснется доски, – это тот же вопрос, который задавал Альбертинелли: какой белый?

Выражение лица Баччо светится от теплых воспоминаний.

– Именно белый определяет, как цвета будут окрашиваться и смешиваться, как будут ощущаться под кистью или шпателем и насколько непрозрачными будут слои краски. Кто бы мог подумать, что этот белый можно создать из обычных камней, которые валяются под ногами, как гравий?

Я медленно прихожу в себя, глядя, как над площадью плывут облака, а дождь снова барабанит по ступеням.

– Allora, вы устали. Мне надо ехать.

Рука монаха касается моего плеча, лицо приближается к моему. Дыхание не слишком приятное.

– Простите меня, я всегда завожу разговор перед отъездом.

Его натянутая улыбка придает напряжение скорбному выражению лица.

– Дело в том, что краска вашего мужа имеет большую коммерческую ценность.

Мне хочется ему сказать. Вот так прямо признаться. Рецепт краски придумала я, а не Мариотто. Мариотто не имел права его продавать. Но меня одолевает мысль, что Баччо сузит глаза и удивится. Он монах, но он все же мужчина, и верность между мужчинами хранится ревностно. Мое признание может повредить нашему общему горю – это более невыносимо, чем узнать правду самой.

– Кто же купил рецепт краски?

Я заикаюсь, задавая вопрос.

– Он не говорил, я не спрашивал, – отвечает Баччо. – Я ничего не смыслю в делах, а в Риме полно торговцев.

– Продал в Риме генуэзцу? – спрашиваю я.

– Да, да. В Риме. Я помню, потому что он устроил это во время последней поездки.

Баччо, кажется, рад предложить мне подтверждение сделки.

– Вы скоро приедете? – спрашиваю я, сдерживая гнев и смаргивая слезы.

После того, как я пожелала, чтобы Баччо остался подольше, теперь я желаю, чтобы он ушел.

– Заказы в Риме задержат меня на какое-то время, – отвечает он.

– Я буду скучать по вас, Баччо, – говорю я, чувствуя, что его возвращение во Флоренцию маловероятно.

По крайней мере, в ближайшее время.

– Dio ti benedica, – говорит он, предлагая мне божье благословение: одну руку ко лбу, другой чертит в воздухе крест. – Прежде всего, сохраняйте веру.

– При одном условии, – говорю я. – Держите в руке кисть. И никогда больше не отказывайтесь от искусства.

Он поражен, даже пошатнулся от моей настойчивости. Сконфужен, когда я целую его в обе щеки.

– Шкатулку пришлю, – говорит он.

– Quando puoi. Когда сможете, – говорю я, не уверенная теперь, что вообще этого хочу.

Я закрываю за ним дверь, подавляя желание лупить по ней кулаками, чтобы избавиться от шока. Наше брачное ложе не отличалось верностью жены, но дружба с Мариотто во многом значила больше. Мой разум взрывается и раскалывается пополам. Одна половина ищет причину, чтобы объяснить и извиниться. Другая воскресила бы эту собаку из мертвых, чтобы лично ударить копьем.

Глава 19. Эйн-Керем, 7 год до н.э.

Последние дожди aviva пришли рано, проливая по каменистой долине струящиеся серые ручейки. На улицах люди радуются, не беспокоясь о том, что промокнут до нитки. Когда я поднимаюсь на холм к мастерской, льет дождь, и я молюсь, чтобы это было благословением, чтобы дождь смыл с меня все нечистое из уже совершенного и того, что я собираюсь делать сейчас.

Последние семь дней я дрожащими руками собирала свою мочу, не думая о нечестивом поступке, о воображаемых вздохах и отвращении матери, и каждый день поливала семена ячменя, помещенные во влажную шерсть. Не я одна нарушаю традиции, применяя способ, привезенный к нам от египтян. Я хочу узнать, не понесла ли, и желание горит сильнее, чем покорность обычаям, и я призвала решимость той девушки, которой когда-то была. Той, что не боялась бежать на пораженные молнией вершины холмов во время грозы.

Если семена прорастут в первую неделю, то тело богато минералами. Минералами, чтобы кормить ребенка, растущего во мне.

Высокая вершина над нашей долиной исчезла в дождевой туче, будто плод моего воображения, но, когда небо прояснится, склоны и выжженные террасы покроются мелкой крапивой и кровохлебкой, а на благословенном чертополохе раскроются, как крошечные солнышки, желтые цветы.

На последнем подъеме, который уже делала бесчисленное количество раз, ноги у меня тяжелеют, и я иду медленнее, но даже это радует. Тяжесть в ногах – первый признак беременности, я слышала, как жаловались на это матери. Когда я открываю дверь, желудок скручивается от ожидания того, что я найду. Или не найду.

Я становлюсь на колени, протягиваю руку к нише, куда ставлю необработанное стекло, выдвигаю поднос с шерстью и семенами. Когда снимаю ткань, сердце пульсирует в груди и в ушах. Лоток усеян зелеными побегами. Другие семена, еще не проросшие, с трещинами в оболочке. Я пытаюсь сосчитать, сколько проросло, но очень волнуюсь. Закрываю глаза и пытаюсь отдышаться. Проверяю, не исчезло ли то, что я видела, как гора во время ливня. Маленькие зеленые язычки все еще торчат.

Я заталкиваю поднос в тайник. Мне нужно успокоиться до встречи с мужем. Пока не прошло три месяца, сообщать о беременности не принято, чтобы не искушать судьбу или духов, которых привлекает хвастовство. И демоны ждут, всегда готовые обмануть и приласкать встревоженную будущую мать.

Как мне хочется бежать на вершину холма и кричать об этом долине! Пусть дождь омывает меня большими холодными простынями, прижимает мои руки к натянутой под пупком коже, откроет мне рот и напоит плодородными небесными слезами.

Захария должен вернуться из Священного города, где в белых штанах, тунике, тюрбане и тканом кушаке цвета гиацинтового синего, тирского пурпура и алого кермеса окропит благовониями вечно горящие угли в Храме. Тонкоизмельченная смесь в равных частях мирры, ониха, гальбанума и ладана, соленая и чистая, возносит молитвы людей, пока клубится дым.

Я меряю двор шагами, а Бохан с недоумением наблюдает за необычной неугомонностью. Я не в силах отвлечься ни стеклом, ни шитьем, ни смалыванием зерна. Хотя я очень хочу поделиться новостями, мне нельзя забегать вперед. Потери случались даже во время беременности. Даже после рождения. Женщина с пятью детьми, возможно, рожала раз десять.

Вдруг за воротами раздается гул шумных мужских голосов. Я спешу открыть, ожидая мужа.

На улице стоит высокий мужчина в сопровождении еще двух человек. Все трое неряшливые и немытые.

– Sh’lama, сестра.

Цад раскрывает объятия, и я кричу от радости.

– Ты не послал весточки, братец, – говорю я, бросаясь к нему.

Потом делаю шаг назад, чтобы попытаться его обнять. Он на три ладони выше меня, и я чувствую себя младшей сестрой.

На голове и на подбородке у него густые волосы. Ноги широко расставлены. Вылитый отец.

Он снова обнимает меня, в его теле чувствуется сила.

– Ты не стареешь, сестра.

Голос у него низкий, как у деда; по сравнению с ним, по словам бабушки, остальные чирикали, как воробьи.

– Это Харсом и Биньямин.

Мужчины, окружающие брата, на вид такие же сильные, как и он, но ниже ростом, по крайней мере на ладонь. Лица и руки у них в старых шрамах, а у Биньямина на бицепсе завязан жгут, сквозь который просачивается свежая кровь.

– Оставьте нас. Я приду за вами, – говорит брат мужчинам.

Харсом и Биньямин уходят, вступая в глубокий и серьезный разговор.

– Ты принес новости о матери? – спрашиваю я.

На лице у него появляется выжидательная полуулыбка.

– Что? – говорю я, смущаясь и гадая, что не так с накидкой или туникой. Трогаю руками, чтобы проверить, нет ли на лице крошек, вытягиваю голову, смотрю, не испачкалась ли едой.

– Помнишь мое обещание? – спрашивает Цад.

Я краснею от смущения. Не было и дня, чтобы я не вспоминала о его обещании. Как бы я вообще жила без его уверенности?

– Ну и? – говорит он.

Но я не могу ответить. Я поражена тому, как он вовремя пришел. Его уверенности. Я не имею права говорить правду, пока не скажу мужу, и прижимаю руки ко рту, пытаясь скрыть улыбку, но не могу скрыть румянец.

– Я так и знал! Что говорит старина?

Он шепчет благословения, имея в виду мужа.

Я отказываюсь отрицать или подтверждать то, во что он верит.

– Он еще не знает? Значит, сон в руку, – говорит Цад, удовлетворенно хлопнув себя по бедру.

– Тебе снятся вещие сны? – спрашиваю я.

– Только маме не говори. Но я прав, верно? – отвечает он, на минуту напоминая прежнего мальчишку, каким я его помню.

Серьезного и беспокоящегося об одобрении матери.

– Захарию вызвали в Храм, – сообщаю я, избегая ответа. – Должен вот-вот вернуться.

– Тогда пусть мои поздравления относятся к стеклу, в изготовлении которого ты преуспела.

Брат обнимает меня, окутывая теплым соленым мужским запахом.

– Хозяин возвращается! – кричит с крыши Бохан.

– Ты ему расскажешь? – выжидающе спрашивает Цад.

– А ты расскажешь мне, где был?

– Давай поздороваемся с твоим мужем.

Теперь его очередь не отвечать.

Муж, опустив голову, идет к нам. Нетерпеливо машет рукой мужчинам рядом с ним, словно отгоняя.

– Позови его, дай ему знать, что это ты, – говорю я, беспокоясь, что Захария заволнуется, увидев рядом со мной незнакомого мужчину. – И не называй его «стариком».

– Sh’lama, зять, – зовет Цад, поднимая руку, чтобы помахать.

Но Захария не обращает на него внимания, не сводит глаз с тропинки, по которой шагает. Его сопровождают четыре священника, они спорят на повышенных тонах. Я вижу страдание на лице мужа. Мужчины спорят, а муж сердито жестикулирует в ответ с покрасневшими от разочарования щеками. Он подходит ко мне и останавливается, открывает рот, чтобы заговорить. Звук не выходит. Он закрывает рот, зажмуривает глаза и снова открывает рот. Сжимает руки в кулаки и грозит небу.

– Онемел, – говорит Авишай. Они тоже озадачены. – Что-то произошло в Храме, но что именно, он не говорит.

– Как он может сказать? – возражает младший священник Авессалом.

– Пусть напишет, – говорит Авишай, протягивая восковую табличку и перо, которые муж выхватывает и швыряет в пыль.

– Ему нужно отдохнуть, он измотан, – говорю я, пытаясь отвлечься от истерии, которую принесли с собой гости.

Захария открывает рот и пытается заговорить. Из горла вырывается странный хрип.

– Пусть расскажет нам, что видел, – говорит Авишай, собирая табличку и перо и стряхивая с них пыль.

– Я Цадок из Аарона, – говорит Цад, беря на себя ответственность. – Да пребудет мир с вашими семьями. Моему зятю нужно отдохнуть. Я присмотрю за ним сегодня и приду с новостями.

Бормоча недовольство, священники оставляют нас в покое.

Сильной рукой Цад обхватывает мужа и ведет к креслу, которое все еще на том же месте, где отец сидел на ветерке. Захария садится и закрывает лицо руками.

– Успокойся, – говорит ему Цад. – Я видел, как люди переживали сильное потрясение и замолкали на многие месяцы. Расскажешь потом. Не торопись. Мы подождем.

Захария поднимает голову и снова пытается заговорить. Мы с Цадом следим за его губами, пытаясь разобрать, что он говорит.

– Говори медленно, – прошу я. – Когда говоришь быстро, мы не можем прочитать по губам.

Захария всплескивает руками, по лицу текут слезы, борода мокнет.

Цад отрывает ветку от теребинта, сдирает с нее ягоды и листья.

– Напиши, – говорит он, протягивая самодельный стилус Захарии.

Он проводит рукой по пыли у наших ног, чтобы сделать чистый лист.

Захария наклоняется и пишет. Яркий свет. В Храме. Он поднимает руки и описывает широкий круг.

– Видение? – спрашивает Цад.

Захария яростно кивает, прикрывая глаза руками, имитирует ослепление от яркого света. Еще буквы.

– Он лучился, подобно солнцу? – спрашивает Цад.

Лицо Захарии озаряется. Губами говорит слово, которое мы понимаем: «Да».

Он снова стряхивает пыль и пишет: «Голос».

– С ним говорил голос, – объясняет Цад. – У меня во сне было то же самое.

«Не слушал. Не поверил».

– Во что? – спрашиваю я.

Муж берет меня за руки, его лицо морщится от угрызений совести. А у меня бьется в груди сердце. Я знаю, что ему сказали. Только он не верит.

Захария спрашивает меня взглядом.

– Да. Да! Правда, – кричу я. – Мы получили благословение.

Он становится на колени передо мной, прижавшись губами к животу. Мы все трое обнимаем друг друга. Цад сильными руками обнимает нас обоих.

– Радуйся, – умоляю я, пытаясь оторвать руки мужа от лица.

Но он сжимается от сожаления.

Он снова наклоняется к пыли и на этот раз пишет пальцем. «Наказан». Он обводит слово. Один раз. Дважды. В смятении качает головой.

– Может, Владыка мира желает, чтобы ты об этом молчал, – говорит Цад, и Захария бросает на него раздраженный взгляд. – Ты уже в годах для первого ребенка и сестра тоже, – неустрашимо настаивает Цад. – Нужно беречься от сплетен, которые могут запятнать эту новость.

Захария немного успокаивается.

– Ты человек честный. Для меня даже слишком, – смеется Цад. – Если спросят священники, ты ведь не соврешь. А так тебе не надо ничего говорить, объяснять. Пусть устанут от вопросов.

Я не подумала о сплетнях. Не думала ни о чем другом, кроме собственного восторга и надежды на то же самое в муже.

– Но он может писать, кивать и качать головой, – говорю я.

– Может, но не обязан, – говорит Цад, довольный аргументом. – Ему наказали молча молиться. Вряд ли это ложь.

Муж настроен скептически, но успокоился.

– Когда появится ребенок? – спрашивает Цад.

– Между весной и летом, – отвечаю я.

– Сможешь ли ты удержать гордость до тех пор, старина? – спрашивает Цад.

Захария кивает.

– Набожность сослужит тебе хорошую службу, – говорит Цад.

Муж снова наклоняется и пишет: «Ta’heh».

– Сейчас не время извиняться, – говорю я, обвивая руками его шею и прижимая к себе. – Наше дитя на подходе.

Захария в изнеможении рано ложится спать, а мы с Цадом поднимаемся по лестнице на крышу. Тучи расходятся, и ночное небо мерцает яркими звездами.

Я сижу, скрестив ноги, на тканом ковре, а Цад откидывается на спину, заложив руки за голову.

– Ты когда-нибудь мне расскажешь? – спрашиваю я.

– Откуда я узнал, что ты понесла? – отвечает он. – Я же говорил тебе: приснилось.

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я.

Я имею в виду, где он пропадал несколько месяцев.

Он лежит безмолвный, как небо.

– У тебя и так есть о чем думать, – говорит он через некоторое время.

– Разве не лучше мне знать, куда вы идете, чем воображать худшее? – говорю я.

– Насколько плохи самые плохие мысли в голове женщины? – спрашивает он.

– Я представляю, как тебя распотрошили и обезглавили, а подбитый гвоздями сапог римского солдата растирает в пыль потроха.

– Это если поймают, – говорит он с нежной улыбкой, как отец.

– Я не такая, как мать, – говорю я. – Правды не боюсь.

– Ты во всем права, – зевая, говорит Цад.

– Я знаю, что ты соглашаешься, потому что хочешь заставить меня замолчать.

– Ты хорошо меня знаешь, – говорит он почти шепотом.

– У меня есть свои секреты, – говорю я. – Сны, которые говорят мне о многом.

Но мой брат храпит.

Я просыпаюсь перед рассветом, Захарии рядом нет. Я нахожу его снаружи. Сидит на отцовском стуле, глаза закрыты, кончики пальцев прижаты к подбородку.

– Sh’lama, ḥaviv, дорогой муж, – говорю я, целуя его в лоб.

Он качает головой и поднимает руки, притворно сдаваясь. Губами произносит узнаваемые слова. «Sh’lama, ḥavivta».

Цад со спутниками выходит во двор.

– Нам надо идти, сестра, – сообщает он.

– Но я не показала тебе мастерскую.

Я не могу скрыть разочарования. Или беспокойства.

– Ты там хранишь тайны? – спрашивает он, подмигивая мне так, что я краснею перед его друзьями. – Помни, я слышу во сне.

– Куда вы идете? – спрашиваю я, хотя с моей стороны это смело.

Цад откашливается. Его друзья переглядываются.

– У вас здесь не хватит места для всех, – заявляет он, избегая вопроса.

– У меня достаточно места для вас троих, – говорю я.

– Но не четверых, – отвечает Цад.

– Ваша кузина Марьям приедет, – сообщает Биньямин.

– Мы останавливались в Назарете. Они с Иосифом здоровы, – рассказывает Цад – Она собирается приехать.

– Марьям приедет! – радуюсь я.

Захария изо всех сил старается выглядеть счастливым.

В последний раз я видела Марьям в дни, полные печали.

Ханна и ее восьмой ребенок умерли во время родов. Марьям отказалась это обсуждать. Предпочла тихонько стучать в бубен, который всегда был у нее в руке, и ее губы шевелились, произнося неслышные слова. Крошечные серебряные диски, расположенные вокруг круглой рамы, издавали звенящий и сверкающий звук. Ей едва исполнилось шесть лет.

Моя мать отчитывала ее и пыталась задобрить, а затем подтолкнуть к разговору, беспокоясь о позвякивании бубна. И я пожалела, что не заставила мать замолчать, когда увидела, что Марьям пытается разобраться в том, что произошло. Успокаивающие удары в бубен помогали ей привести мысли в порядок.

Марьям изучала меня серо-голубыми глазами.

– Ты будешь нашей матерью? – спросила она меня, и на ее безупречном юном лбу образовалась небольшая морщинка.

– Не говори глупости, детка! – перебила мать. – Твой отец снова женится.

И Марьям забарабанила громче, серебряные диски звенели в ее тоске.

Сейчас, как и тогда, от жалости у меня ноет сердце. Как же я не обняла ее, даже если не могла согласиться.

– Ты уверен, что она приедет? – спрашиваю я, желая воодушевиться новостями Цада.

– Конечно, – успокаивает меня Цад. – Она любит тебя как сестру.

– А когда ты вернешься? – спрашиваю я, волнение сжимает горло.

– Когда меньше всего ждешь, – отвечает Цад, наклоняясь к своей сумке. Он достает стеклянный пузырек, который я сделала ему, держит большим и указательным пальцами, поднимая его к свету и любуясь.

– И как он до сих пор не разбился, поражаюсь, – говорит Биньямин.

– Только вместе со мной, – говорит Цад.

И я вздрагиваю от этой мысли.

– Не говори так.

– Sh’lama, сестрица, – прощается Цад, толкая сосуд в карман, привязанный на поясе.

Он берет меня за руки, улыбается и становится похожим на мать. Мать улыбалась редко, и когда отец видел, как она улыбается, то говорил, что можно зажечь свечу без огня.

«Я жду, что ты придешь, когда будем давать ребенку имя». Так мне хочется сказать. Осмелеть и не бояться никаких духов, которые только и ждут неосторожного или преждевременного слова женщины в ранние сроки беременности.

– Возвращайся скорее, – вместо этого прошу я.

– Sh’lama, старина.

Цад обнимает Захарию. Потом наклоняется, чтобы только мы слышали его слова.

– О голосе не беспокойся. Вот ноги тебе понадобятся: будешь бегать за сынишкой.

Марьям не приезжает.

Меня мучают приступы тошноты, и я почти ничего не ем. Отдыхаю, подперев ноги соломенными подушками, боясь пошевелиться из-за желчи, подступающей к горлу.

– Тошнота – это хорошо, – как-то раз услышала я, как мама успокаивает Ривку. – Благодать тебя очищает. Ребенок будет благословлен.

– Я знаю, что еще рано, но мне хочется сказать матери, – говорю я Захарии, пока не спится в темный час ночи.

Он тянется ко мне, сжимает руку. У нас возникает новый язык. Один раз сожмет – «да», два – «нет».

Два. Он выдыхает долго и медленно.

К концу сезона sitwa тошнота проходит. Поначалу я облегченно вздыхаю.

А потом меня одолевает тревога. Чувствовать себя хорошо кажется вовсе ненормальным.

Я в панике просыпаюсь от прерывистого сна, хватаясь за живот, думая, что ребенок исчез. Вскоре радость от беременности уступает место постоянному беспокойству.

Затем приходит мой первый сон о высокой горе.

Глава 20. Флоренция, 1516 год

Грудь Эудженио едва вздымается при слабом вдохе. Долгие недели он лежит в неспокойном мире между мирами. Не мертвый, а где-то в чистилище, дышащий, но не живой. Врачи поднимают ему веки, вглядываются в черные зрачки, словно пытаясь разглядеть горы сквозь пыльную бурю. В комнате темно от закрытых штор, и он сам больше похож на набросок углем. Только контуры и тени.

Они пришли за ним в Ночь Ведьмы. Избили и бросили на Виа-ди-Камальдоли. И, как старая ведьма Ла Бефана, оставляющая сладости для хороших детей и уголь для плохих, засунули в рот Эудженио большие куски угля. Словно проклятый, он остался во сне.

Старший прихожанин церкви Сан-Микеле, Фердинандо Браччано, поднялся на кафедру, чтобы возглавить молитвы за племянника падре.

«Будем довольны своей печалью. Ибо там, где есть печаль, уже прошла любовь».

Мы все молились об ответах. Но когда пришли ответы, мы усомнились в молитвах.

Я кладу руку ему на грудь.

– Отправился в путешествие, как твой герой Веспуччи? – шепчу я Эудженио.

Слышен слабый хрип на выдохе.

Я прикладываю губы к его уху.

– Пора возвращаться домой.

В ту ночь мы гуляли по праздничным улицам, обсуждая план отправиться на следующий день в Рим, как он и обещал, на поиски Лючии. Развевающиеся шелка и знамена в честь волхвов, а также окровавленные изображения ведьм, свисающие с навесов. Дети кричали и смеялись, наслаждаясь чарами, но в то же время опасаясь угля, который может оказаться у них в чулках.

– Мы можем быстро пожениться, без роскоши, – сказал Эудженио, когда я рассказала ему о ребенке, и обиделся, когда я засмеялась.

– Не беспокойся. Мы рождены быть друзьями, – заявила я.

Портные при свечах яростно шили в комнатах над магазинами, выставляя лучшие вещи. Сверкали пуговицы и мерцала тафта, дворянки у окон примеряли одежду. Мы пошли по дороге от Пьяцца делла Парте Гельфа к рынку, где меховщики, более прославленные, чем портные, шили при свете ламп наряды, ожидаемые к рассвету. На следующий день зрелищное шествие волхвов соберет на улицы всю Флоренцию. Мужчины в лучших одеждах, с рукавами, усыпанными драгоценностями, ухаживают за женщинами в шелковых платьях. Блестит золотистая парча, хрустят косточки корсета.

Мы смеялись над двумя лицами фестиваля – день, который начинается с ведьм и заканчивается волхвами, – и наблюдали склонность флорентийцев бросаться из одной крайности в другую. Веселиться и выставлять напоказ, осуждать и осыпать похвалами. Поплакаться, а потом пустить пыль в глаза. Грешить и каяться.

– Утром принесу тебе поесть, – заявил Эудженио, провожая меня до двери.

– Не гоняйся за мальчиками, – предупредила я.

– Кто говорит, что это я за ними бегаю? – смеется он.

Я послала ему воздушный поцелуй, когда он пересекал площадь, улыбаясь эху его тихого смеха. Будет ли у нашего ребенка такой же смех?

* * *

Просидев все утро рядом с Эудженио, по дороге домой я захожу посмотреть на картину. Все меньше и меньше посетителей приходят отдать дань уважения мужу. И по мере того, как приближается весна, а в доме становится все тише, мои мысли снова обращаются к Лючии. К Риму, где, по словам аббатисы, она, возможно, живет.

Я представляю нашу встречу: хлещет вода, а мы обнимаемся у знаменитого фонтана Трастевере. Ее рука на моем животе, как моя была на ее много лет назад. Встреча женщин, таких как Элишева и Марьям, у Источника виноградника. Но день за днем состояние Эудженио не меняется.

Если я останусь здесь, во Флоренции, то смогу быть с ним до конца. Но скрывать беременность вскоре будет невозможно. И путешествовать тяжелее. А когда появится ребенок, что еще остается делать, как не жить во Флоренции? По пути к Эудженио я останавливаюсь у Сан-Микеле, в мыслях о встрече женщин на картине. Марьям, как я, только забеременела и все же отправилась в опасное путешествие, явно дней шесть пешком, чтобы навестить кузину. Мое путешествие продлится два дня. Я могу привести Лючию обратно во Флоренцию, у нее будет своя комната. Она будет знать, что делать с краской, которую я придумала.

Будет знать, как обращаться с мужчинами, которые почти ежедневно приходят требовать выплату долгов Мариотто.

Я продала все, что могла, включая маленький золотой крестик, единственное мамино украшение. Но выплата долгов только побудила других потребовать деньги. Даже Рафаэль, как всегда извиняясь, подал в суд, где я подписала требование о возмещении ущерба. Но я могу платить только частями. Денарий за денарием. И с каждым месяцем плачу все меньше. Я пытаюсь подавить обиду, поскольку растущий успех Рафаэля и его назначение самим Папой, похоже, подразумевают, что он не бедствует. Я пыталась содержать таверну, но не могу позволить себе прислугу. Я едва успеваю справляться с делами.

Каждый день я преклоняю колени в церкви, сложив руки в молитве и прижав лоб к костяшкам пальцев. Я стараюсь сосредоточиться на прошении к Господу нашему и Пресвятой Деве Марии, но затем мой разум отвлекается. Как бы я жила, если бы Мариотто помог мне проверить белую краску? Довести до совершенства? Как бы я жила благодаря ее успеху?

Придя домой, я вижу у порога мальчика. Бархатный камзол на нем говорит о том, что в его семье водятся деньги.

– Giorno, синьора Альбертинелли. Я привез это от фра Бартоломео, который посылает его наилучшие пожелания.

– Ты Джулио, новый ученик Баччо? – спрашиваю я, принимая из его рук небольшую шкатулку.

– Я Гоффредо ди Марко, сын Людовико, синьора, – отвечает он. – Я предпочитаю имя Фредо.

Он роется в сумке и подает мне шелковый мешочек.

– La chiave. Ключ.

– Ты приехал из Рима? – спрашиваю я, впуская Фредо, и ищу кошелек, чтобы заплатить за доставку.

– Из Монтеварки. Фра Бартоломео приносит извинения за задержку. Он рисовал для Папы Льва.

Глаза мальчика загораются от таких важных связей.

– Расскажи мне о картине, – говорю я, скучая по суете, по гаму художников, когда-то собиравшихся в нашем доме, и вспоминая, как работал Мариотто.

– Изображение Христа для Храма. Влияние Перуджино очевидно. Бартоломео – мастер гармонии.

Меня забавляет искренность проницательного мнения мальчика.

– Ты хочешь стать художником, Фредо?

– Отец говорит, что я буду купцом.

– Купцы живут хорошо, – говорю я.

– Торговля предсказуема. Искусство – приключение.

Его красноречивая страсть, как и у Микеля, выражена кратко, но заразительно.

– Твой отец – друг монаха? – спрашиваю.

– Он заказал портрет моей сестры. Она на два года моложе меня, – отвечает он. – Отец ее балует.

Я предлагаю мальчику монеты. Стыдно, что могу дать очень мало.

– Это на кисти и краски.

Он держится неуверенно.

– Отец не одобрит.

Мне полегчало. Самой нужны деньги.

– Ты путешествуешь один, Фредо?

– Отец привез ткань из Рима для герцога Урбинского. Я здесь с ним и дядей. Они надеются, что я научусь ремеслу.

– А потом вы возвращаетесь в Монтеварки?

– Послезавтра. А на следующий день обратно в Рим.

– Тогда, Фредо, пожалуйста, передай отцу, что вдова Мариотто Альбертинелли и давний друг фра Бартоломео просит ее навестить. У меня есть кое-что важное, и я хочу попросить вас доставить это в Рим.

Фредо явно нервничает, что надо обратиться к отцу с просьбой.

– И передай ему, что синьора Альбертинелли шлет привет матери герцога Урбинского. Леди Альфонсина была большой поклонницей мужа и щедрой покровительницей.

Кажется, он успокаивается. Расскажет отцу о важных связях.

– После заката я приведу отца, – кланяясь, сообщает Фредо.

Лишний жест, но милый. Шкатулка, доставленная Фредо, легкая. Я несу ее наверх, в кабинет, и кладу на стол Мариотто. А рядом сумочку с ключом. Немного мешкаю, хочется и поскорее открыть, и в то же время помедлить с этим, ведь неизвестно, что там. Я вытряхиваю ключ из мешочка и вожусь с замком. Кручу туда-сюда, пока замок не щелкает.

Шкатулка полна разорванных набросков и нацарапанных записок с обещаниями выплатить долги. Словно их разорвали в порыве ярости, потом, в порыве раскаяния, собрали. Я просматриваю каждый, пытаюсь собрать воедино. Беру новые из коробки, разочарование растет: ни один из фрагментов не подходит.

Я хватаю шкатулку со стола и швыряю ее через всю комнату. Кусочки трепещут и разлетаются, как огромные снежинки. Я падаю на колени среди фрагментов и плачу, а потом стучу кулаками по полу.

– Ты не оставил мне ничего, кроме долгов, лжи и загадок, Мариотто Альбертинелли! – кричу я с такой силой, что если бы духи слышали живых, то и муж услышал бы меня. Бросая вызов Священному Писанию, проповедующему с церковной кафедры не связываться с демонами, не воскрешать мертвых, я призываю его подняться и появиться здесь, в этой мастерской, где я создала белую краску, рецепт которой он продал будто собственный.

Духи не приходят. Нет и изменившегося призрака Мариотто, с уложенными волосами, наконец чистыми, не перекрученными чулками, манишкой без пятен от Создателя. Успокоившись, я собираю кусочки один за другим. Поднимаю перевернутую шкатулку. Толстое бархатное покрытие соскальзывает на пол. А вместе с ним и набросок.

Он небольшой, но четкий. Елизавета и Мария в окружении двух других женщин. Не изображение из церкви. Из монастыря Санта-Мария. А у нижнего края наброска стоит клеймо художника – Лючии.

Лючия оставила много набросков. Какие-то для меня, несколько для мамы. Часть мы нашли в коробке в старом бабушкином буфете. Может, после маминой смерти отец нашел их, показал Мариотто на какой-нибудь пьяной встрече. Чтобы посмеяться над женщиной, которая считала себя художницей и пыталась скопировать его картину.

– Все, что рисует проклятый Рафаэль, он ворует у меня, – бушевал перед моим мужем Микель. – Какой он художник, он вор.

– Между парой художников с одним и тем же замыслом расстояние минимально. Надо научиться жить с этой удушающей правдой, – заявил Мариотто.

Я укладываю набросок в шкатулку, закрываю, запираю на ключ. Я придержу гнев до исполнения новой цели. Выяснить правду. Потому что я люблю эти образы, и если они задуманы Лючией, то она более, чем прежде, заслуживает восхищения.

Они появляются на закате. Высокий, широкоплечий отец Фредо, его дядя, приземистый и косоглазый. Я прячу усталость за самым радушным приветствием, на которое способна.

– Я Людовико ди Марко, а это шурин, Алессио ди Джорджио.

Я подаю вино и предлагаю свежеиспеченные хлебцы с корицей, изюмом и финиками. Когда они усаживаются, перехожу к делу.

– Синьор Людовико, знаю, что вы приехали ненадолго и очень заняты, так что не задержу.

– Гоффредо говорит, что вы хотите что-то передать Фра Бартоломео, – заявляет Людовико. – Брат Бартоломео нам друг, и я с радостью помогу.

Я мешкаю, настраиваясь разговаривать с этим человеком с уверенностью, к которой он привык во время сделок.

– Я потеряла родителей и мужа, а теперь мой дорогой друг лежит в забытьи, из которого никто не может его пробудить, – прозаично сообщаю я.

Мужчины невозмутимы, но Людовико наклоняется в кресле, покручивая кольцо с огромным изумрудом на пальце.

– Продолжайте.

– Я ожидаю ребенка, и мне не хватает семьи. В Риме живет моя кузина по матери. В детстве она была мне больше чем тетя.

Людовико бросает взгляд на юбки, прикрывающие живот.

– Муж умер, когда я была на первом месяце, – сообщаю я, отметая очевидное подозрение.

Он краснеет.

– Если вы мне поможете, я вознагражу вас за услугу, – говорю я, быстро пробегая эту часть и пытаясь сохранить спокойствие.

– Я понимаю ваше положение, – говорит купец, откидываясь в кресле и скрещивая ноги. – Вы хотите, чтобы я отвез письмо?

– Я хочу, чтобы вы отвезли меня, – отвечаю я и смотрю, не откажется ли он.

Они переглядываются, Алессио морщится и ерзает в кресле.

– У нас только пара лошадей. И вы должны уметь ездить верхом.

– Я умею. Если вы с синьором ди Джорджио поедете вместе.

– А сын? Пешком пойдет?

– Почему бы не оставить Фредо здесь, во Флоренции? – предлагаю я. – Я бы позаботилась, чтобы его обучали живописи лучшие друзья моего мужа или ученики.

Не могу понять выражения лица Фредо: страх это или недоверие.

– Предложение неуместное, – говорит Людовико. – Интерес сына к искусству – просто фантазия.

– Я слишком долго жила среди художников, чтобы не понять, что вижу в вашем сыне, синьор Людовико. Уж не купец ли должен знать, что его сын унаследует стремление самому проложить себе дорогу. Обучившись у мастера, он может, по крайней мере, утверждать, что прошел хорошую школу. Вы бы предпочли, чтобы он занимался искусством под вашим наблюдением? Или однажды проснуться и обнаружить, что он сбежал с гуманистами по зову сердца?

– Что знает мальчишеское сердце? – говорит Людовико, и Алессио хихикает.

– Вы когда-то были мальчишкой, может быть, сами расскажете? – отвечаю я, стоя на своем. – Здесь, во Флоренции, из фантазии может получиться выдающаяся карьера.

– Кого из художников вы можете предложить? – спрашивает он.

– Понтормо, Франчабиджо, – отвечаю я. – Может быть, Инноченцо да Имола или Буджардини.

Он впечатлен.

– И Микеланджело нас часто навещает, – закидываю я лучшую приманку. – Всегда со своим мнением. Не для смиренных духом, а для желающих учиться. Он не удержится от критики. Он один из лучших художников Флоренции, но у него не хватает такта.

Торговец притопывает ногой, думает.

– А как вы перенесете поездку в вашем состоянии? – спрашивает Алессио.

– Я беременна, а не калека, – усмехаюсь я. – Я поеду обратно через неделю, максимум две. Фредо сможет вернуться в Рим на той же лошади с отчетом от учителей. Если они скажут, что таланта нет, вы закроете эту тему.

– Мы заберем вас через пару дней, – говорит Людовико, вставая со стула.

– А места для сундуков, набитых духами и платьями, не будет, – ворчит Алессио.

– Если вы не хотите их брать, синьор ди Джорджио, – отвечаю я, – я их оставлю.

Наверху я бросаю в сумку скудный багаж. Посмотрю на выражение лица Алессио, который его увидит. Кладу шкатулку в сумку.

У постели Эудженио я целую его лоб и щеки.

– Твой Веспуччи мной бы гордился, – говорю я. – Меня ждет приключение.

Глава 21. Эйн-Керем, 6 год до н.э.

Высокая гора грохочет и трясется. Земля Иудеи колеблется, рябит, как огромное море. Раздается раскат грома. Взрыв – и в небо летят камни, вздымающиеся облака пыли скрывают ландшафт. Я кашляю, задыхаюсь. Пыль заполняет глаза, рот. Я прижимаю ребенка к груди. Он громко, испуганно рыдает. Я в ужасе. Надо спешить, но единственная тропинка ведет к горе. Тропа под ногами дрожит, и позади меня земля рушится, огромные каменные плиты откалываются и падают во тьму. Я бегу с ребенком, отплевывая пыль. Пытаюсь позвать на помощь, и пыль забивает легкие. Чувствую знакомое прикосновение к лицу. Ослепляющий свет.

Просыпаюсь в поту, хватая воздух, рот пересох и будто с песком.

Сажусь и глотаю воду прямо из кувшина, всегда стоящего рядом с тюфяком. Вода стекает по лицу, но не охлаждает, губы горят, будто обожжены солнцем. Я прижимаю руку к животу, туда, где пульсирует пупок. По сравнению с другими женщинами на шестом месяце первой беременности, живот кажется огромным. Трудно поверить, что он еще продолжит расти. Из груди уже вытекают крошечные капли жирного молока.

– С тобой такого не было, – сказала мать, когда во время беременности Цадом пришло раннее молоко и неутолимая жажда. – Наверняка будет мальчик.

И на ее лице отразилась радость, которой мне было стыдно препятствовать.

Я одна на тюфяке. Ночи необычайно жаркие, и Захария спит на крыше. И все же я зову его, тянусь под промокшими и перекрученными простынями. Я встаю с постели и набрасываю шаль.

Во дворе меня успокаивают ночные шорохи. Стрекот кузнечиков, шелест птиц, гнездящихся на терпентинном дереве. Я ищу на небе звезды, которые говорят, сколько времени осталось до рассвета. Большая звезда на севере мерцает как костер. Я облизываю пересохшие губы, меня мучает жажда. Как хочется глотнуть воды из источника.

Дорога к источнику идет вниз с холма, возвращаться придется по крутому склону. Мой живот больше, чем у многих, кто носит первенца. Захария будет возражать. Он храпит на крыше, и, хотя я могу тихонько ускользнуть, я возвращаюсь в постель, но не сплю. Снова встаю и одеваюсь. Надо идти. Неважно, что ночь. Неважно, что пойду одна. Дорогу хорошо освещает месяц. И в этот час у источника ни души. По крайней мере, нет женщин.

Женщины, собирающиеся у источника, меня терпят, но не приветствуют.

Сначала остерегались, что я не рожаю, теперь с подозрением смотрят, что я беременна в возрасте, когда многие нянчат внуков. Матери и бабушки торопят девочек пить, прежде чем я коснусь воды.

Самые злые языки у молодых женщин. Иначе они бы со мной дружили.

Ее муж онемел, потому что не мог поверить, что гнилая ветвь может принести плоды. Тогда пусть мы все онемеем. Кто из нас может в это поверить?

Я не могу их осуждать, мы все отчаянно нуждаемся в одобрении наших старших.

Путь вниз к источнику нежно-серый в лунном свете. Сейчас идти легко, а ведь так часто ноги немеют. Другие женщины жалуются на изменения в теле пока дети растут в животе, я же наслаждаюсь каждым изменением как подтверждением того, что меня ждет материнство.

Приближаясь, я слышу знакомый звук источника, ровный поток родниковой воды становится все громче. Ребенок во мне толкается.

– Ты тоже слышишь? – спрашиваю я, касаясь живота.

Я останавливаюсь и успокаиваюсь. Может, ангел наставляет ребенка. Священный момент, когда можно передать любую мудрость и самопознание, учения, которые ребенок забудет при рождении и обретет позже. Ангел коснется губ новорожденного и скажет: «Тс-с». След навязанного молчания останется ложбинкой на верхней губе ребенка.

Ребенок перестает толкаться, я иду дальше и вижу фигуру, склонившуюся над водой. Я отхожу в тень. Может, юный пастух спустился с подножия горы. Я высовываюсь, и фигура подносит руки к воде. Тихий женский голос что-то напевает. Потом, словно почувствовав мое присутствие, она поворачивается. Вода льется с рук.

– Sh’lama? – зовет она.

Косой свет полумесяца освещает ее лицо.

Я выхожу из тени и зову ее. И прежде чем успеваю поздороваться, Марьям бросается ко мне и обнимает. В груди взрывается волна тепла. Ребенок сильно брыкается снова и снова, будто его сердце тоже кувыркается от восторга.

Она целует меня в обе щеки. Касается прохладными ладонями лица. Воды источника омывают мне щеки. Я прижимаю губы к ее щекам, касаюсь ее лица. Потом ее руки у меня на животе, жар, от которого ребенок толкается.

– Ах ты какой сильный! – восхищается Марьям.

Я снова целую ее в щеки, молча, из-за слез.

За нами пульсирующим радостным фоном клокочет источник.

– А где Иосиф? – спрашиваю я, обретая голос.

– Отстал немного, животные устали.

Маленькая девочка, которую я знала, теперь взрослая женщина, ее настороженные глаза наполнены сомнением, и мне хочется всем сердцем ее защитить.

– К тебе тоже приходил ангел? – спрашивает она. – Ты знала, что я приеду? Самой посмотреть твои новости о ребенке.

И тут я вспоминаю о желании именно сейчас выйти из дома без сопровождения, чтобы утолить жажду из источника, смыть сонную пыль изо рта. Ослепительный свет, что меня разбудил.

Потом я чувствую его в ней. Знаю сразу, и ей не надо мне сообщать, что она тоже понесла.

– Ты приехала сюда с ребенком? – спрашиваю я.

Она маленькая и легкая в моих руках, словно стремительный порыв может поднять ее ввысь.

– Я чувствую, что еще слишком рано. Я не готова, – вздыхает Марьям.

– Слишком рано? Слишком поздно? Да кто мы такие, чтобы знать, когда появятся дети?

Я снова беру ее прохладную руку, сжимаю еще крепче. Желаю передать ей силу. Свою уверенность. Всем сердцем, передавая через руки. Вокруг нас веет ветерок, колышет на головах накидки, и я думаю о женщинах, что придут сюда позже, чьи пересуды разлетятся прочь от нашей веры в себя, друг в друга.

– Будем же счастливы и благодарны, как наша прародительница Лия, – говорю я. – И пусть грядущие поколения помнят, что матери в любом возрасте священны и благословенны.

Она держит руку у меня на животе, и ребенок снова толкается, и я вижу ее восторг и понимание. Мое дитя придет раньше, и у ее ребенка уже будет друг в этом мире.

Мы обращаемся к источнику, складываем ладони чашечкой и поим друг друга. Молимся о наших детях, об их детях и будущих детях. Сидим рука об руку, пока бледный рассвет не глотает звезды.

Когда мы карабкаемся по тропе домой, я напрягаюсь от усилий. Она подставляет локоток, и я беру ее под руку. Я рассказываю ей о Захарии, о том, что он потерял голос. О работе со стеклом. Об одиночестве. Она рассказывает о том, что ее младший брат Иохим исчез с другими людьми, которые прятали под одеждой ножи, и что Иосиф прогнал других, пришедших разыскивать их несколько месяцев спустя.

– Иосифу придется вернуться в Назарет через три дня, – вещает Марьям. – Он говорит, что ученик каменщика стремится работать, но неуклюж.

– Каменные строения твоего мужа так же ценятся, как и деревянные, – говорю я. – Как же не суетиться.

Марьям снова смотрит на меня ясными глазами, и я уверена, что слышу ее речь, но она даже рта не открыла.

«Я останусь, пока он не родится».

Она произнесла это? Не пойму.

– Вот моя мастерская, – говорю я, указывая на маленькую хижину над нашим домом.

– Твоя мама говорит, что твое стекло – как ночное небо на ладони.

– Мне она такого не говорит. – Мой ответ звучит жестче, чем хотелось.

– В детстве я ее боялась, – признается Марьям.

– По-моему, ей хотелось, чтобы я ее боялась больше, – смеюсь я, вспоминая, как я топала, настаивая, что буду играть в грязи под дождем, и мне сказали, что если я предпочитаю играть, как мальчишка, то надо простоять в грязи, пока не кончится дождь. Дождь шел почти все утро, но я стояла не шевелясь. Потом, грязная и дрожащая, легла на циновку, упрямясь и не желая мыться и сушиться.

– Наверное, вы обе выбрали друг друга не зря, – улыбается Марьям.

Ее слова застают меня врасплох.

– Захария сказал бы, что выбирает всецело Владыка мира, – неуверенно отвечаю я.

– Но раз уж мы часть того целого и часть Владыки мира, остается предположить, что мы тоже участвуем, – рассуждает Марьям непринужденно, но уверенная в своей правоте. – Ну это я так думаю.

– А ты делишься своими мыслями с Иосифом? – спрашиваю я, любопытствуя, как он отвечает на ее мысли.

Такого терпеливого мужа, как у меня, еще поискать.

Большинство мужчин представляет роль женщины в рождении и воспитании детей. Предпочтительнее сыновей. Мужчин, которые продолжат владеть землей и ее обрабатывать, как не могут женщины. Или так считается. Женщина половину утра мелет зерно в муку. Затем ее день заполнен прядением шерсти, кормлением детей и домашнего скота, уборкой. А еще нужно навестить родителей, мужа, соседа, который болен, и принести лекарство или мазь раненому мальчику.

Обязанность женщины – вести домашнее хозяйство, сохранять семейные корни, поддерживать традиции.

– Женщины – не руль корабля, а ветер, гонящий паруса, – говорила бабушка. – Часто незаметные, но сильные, как ветер. Большинство мужчин признается, что, когда дело доходит до домашнего хозяйства, они плывут по течению.

Только много лет спустя я поняла, что она имела в виду.

С вершин холмов доносятся утренние птичьи песни. Марьям закрывает глаза, прислушиваясь.

– Лето будет засушливым, но в день рождения твоего сына пойдет дождь.

У меня частит сердце. У меня родится сын. У меня будет сын?

Она берет меня за руки, и моя кожа покрывается влагой. Она не отрывает от меня взгляда, затем смотрит через мое плечо, возможно ожидая, что мой муж прервет нас до того, как она закончит.

– Тебе это приснилось? – спрашивает она с тревожной серьезностью в голосе.

В вопросе чувствуется настойчивость, от которой у меня сжимается грудь и стучит в висках. Нарастает паника, хочется сказать, что не знаю, о чем она. Желание отключить все чувства, которые бьют тревогу.

Муж машет рукой с крыши, и я маню его вниз, хотя втайне желаю ему в этот момент быть где угодно, только не здесь. Вскоре он окажется в центре внимания. Понять его непросто, надо научиться читать по губам, и мы с кузиной не сможем посекретничать несколько дней.

– Тебе приснилось? – спрашивает она решительно, Захария уже с нами.

Мне не нужно отвечать – она это чувствует.

– Поговорим потом. О горé.

Приют мы находим в мастерской. Кажется, Марьям не устает наблюдать, как я работаю, как я создаю каждый сосуд, как будто так было всегда. Иногда я поднимаю глаза и вижу, как она на меня смотрит, а на лице выражение такой доброты, что у меня подпрыгивает сердце и толкается ребенок. В другой раз она ставит перед окном табурет и садится прясть. Останавливается, чтобы походить по комнате, тихонько постукивая в бубен, который носит с собой с детства. Она всегда рядом, чтобы вытереть мне лоб, наполнить кувшин родниковой водой. Интересно, не отвлекает ли меня компания, не потому ли я чувствую жар больше, чем обычно, и мне труднее обращать внимание на дыхание. Или, может быть, это потому, что скоро наступит время. Тихий момент в нашем разговоре. Пауза, отягченная бременем, как мой живот, означает, что все остальные темы исчерпаны. Пора начинать разговор, ради которого, как я понимаю, и явилась юная кузина.

– Не стоит недооценивать беседы, – отчитывала меня мать, когда я воротила нос от женской болтовни, сплетен, домыслов. – Именно так женщина находит свое место в кругу других.

Так было и у нас с Марьям. Осторожничаем, пока говорим о ткачестве и шитье, о мужьях и общих семейных воспоминаниях. Прокладывая себе путь к самому интимному пространству между любыми двумя женщинами, где каждая знает, что то, чем мы делимся, навсегда станет либо сокровищем, либо оружием в руках другой.

– Ты горячая, – говорит она, касаясь рукой моего лба.

Марьям кладет влажную ткань мне на шею, подносит чашу с нектаром, который выдавила из гранатовых зерен, к моим губам, а я провожу светящийся сбор через пламя, вынимаю его и осторожно дую, кончик набухает. Затем помещаю его обратно в огонь, при постоянной температуре.

– Мы к этому привыкли, – говорю я, имея в виду ребенка и себя. – Он брыкается, как ослик, когда мне нужен свежий воздух.

Я протягиваю руку, и она передает мне щипцы, чтобы придать форму стеклу. Она знает, что мне надо молчать, пока работаю со стеклом, ослабляя сборку, чтобы стороны были гладкими, симметричными. Это будет ей подарок: домой, в Назарет, она заберет чашу.

Я бросаю щипцы в ведро с водой и возвращаю сосуд в огонь. Вынимаю его обратно и дую в трубку.

– Ужасно красиво, – говорит Марьям.

Языки пламени лижут стекло, инструменты шипят, падая в воду.

Я вытаскиваю деревянную форму из воды и кладу в нее сбор, чтобы сформировать шар, который станет чашей.

– Тебе снова это приснилось? С тех пор, как я приехала? – спрашивает она.

Я не могу оторваться от стекла, иначе оно слишком быстро остынет и я потеряю изделие.

Каждую ночь, пока она гостит, мне снится гора. Обрушивающиеся камни, взлетающие в небо. Дрожащая земля раскалывается. Мое дитя хватает грудь. Остается только одна тропа, она ведет к горе. Я бегу к ней. Пыль и песок забивают рот. Марьям встает и подходит к маленькому окну. Ее внимание обращено к высокой вершине над нами, мягкая дуга залита солнечным светом.

– Другую трубку, – говорю я, и она спешит подать вторую трубку, которая в пламени с малым сбором жидкого стекла превратится в основание чаши.

– Я пишу иногда, тайно, – признается она. – Иосиф не знает.

Она по-детски смотрит на меня.

– Он писать не умеет. И я не хочу его обижать.

– Пишешь священные тексты?

– Люблю писать песни, – отвечает она. – Он так тщательно за мной следит, что у меня не остается для себя времени. Теперь я редко бываю одна. Но пытаюсь писать до его прихода. И до прихода служанки. Или кузена Ионы, который заполняет время между двумя другими.

– Звучит как задание, – замечаю я.

– Беременность – это задача, – говорит Марьям, прижимая пальцы к вискам.

Я считаю, что первые месяцы беременности самые трудные, и вижу, что Марьям чувствует ту же усталость.

– После следующего месяца ты почувствуешь себя лучше. Тело приспосабливается к переменам.

– Я имею в виду не только ребенка, – нетерпеливо говорит она. – А сны, видения. Картины, возникающие у меня в голове, когда люди разговаривают. Картины, предсказывающие будущее.

Она с вызовом выдерживает мой взгляд. Подталкивает меня спросить подробности. Я отворачиваюсь.

– Даже ты отказываешь мне, – говорит она, и ее голос прерывается от горя.

И вот я снова перед маленькой девочкой, которая попросила меня стать ей матерью. А я отвернулась. И что же – опять отвернуться?

Я откладываю работу и смотрю Марьям в глаза. Они полны слез облегчения от моего молчаливого согласия. Потом на ее лице мелькают мириады выражений. Словно она сортирует каждую мысль, посетившую ее в жизни. Я вспоминаю двоюродного дедушку, на чьем лице сменялись самые ослепительные улыбки, недовольные гримасы и удивление, когда он что-то рассказывал или слушал нас, чуть наклоняясь в сторону или вперед, подставляя ухо тому, что говорится. И как было радостно ощущать, что к тебе прислушиваются.

– Как мне удержать все это в голове? – спрашивает Марьям, прижимая ладонь ко лбу, щеки раскраснелись от разочарования.

– Люди говорят, что хотят знать правду, но только если она не расходится с их поверьями. Правда – настоящая, живая сила. Она зарождается и хочет выйти на свет. И найдет способ. Как дожди, рождающие реку посреди пустыни, правда кочует. Ищет пути-дороги. И, как и вода, найдет.

Ребенок во мне ворочается и толкается. Марьям не сводит с меня глаз.

Выражение ее лица меняется на моих глазах, как у двоюродного дедушки, словно она следует за моими мыслями.

«Позволь мне рассказать тебе, что я знаю».

Голову распирает. Кожу покалывает. Я волнуюсь так же, как когда танцевала в бурю. Слышу мысли Марьям, будто она говорит вслух. Сопротивляюсь. Но давление нарастает и распространяется от головы вниз по шее, по плечам, заливает позвоночник. Грудь загорается, раздуваясь, как расплавленное стекло на трубке. Я поддаюсь и все впускаю. Поток ярких образов, как будто я и сплю, и бодрствую. Они тяжелые, как камень, и легкие, как перья, несущие семя одуванчика.

Я вижу нас обеих, мы старше, возможно, старухи. Разрывая одежду, скорбим о сыновьях. Мое тело омывается энергией, волна за волной. Железные гвозди вонзаются в плоть, наточенный меч поднимается высоко и тяжело опускается.

– Хватит, – говорю я.

Тишина.

Марьям рядом со мной плачет. Ее голова у меня на коленях, горячая под моими ладонями. И я понимаю тяжесть, которая на нее давит.

«Проклятие ясновидения», – называла это бабушка.

Для тех, у кого дар предвидения. Этих женщин, когда-то почитаемых пророчиц, больше не поощряют делиться тем, что они видят. Мудрость – не женское дело.

Так мы сидим долго: ее голова у меня на коленях, мои руки у нее на голове. Тепло наших тел передается друг другу. Мрачная ясность, говорящая о предстоящих тяготах, приносит странное спокойствие.

– Если мы переживем сыновей, какой во всем этом смысл? – тихо спрашивает Марьям.

Я собираю силы, чтобы поделиться тем, что знает мое сердце.

– У нас родятся сыновья.

Марьям откидывается на спинку стула, ее влажные глаза сужаются вокруг мыслей в голове. Я вытираю ей слезы.

– Иногда я вижу только частично, – говорит она. – Но в каждом фрагменте вижу гору. И пыль. Большие облака пыли, закрывающие небо.

Я дрожу, когда она это говорит. Запах пыли стоит в носу. Вкус песка на зубах. Горе перекрывает горло.

– За сыновьями придут, – говорю я.

Она не отрицает.

– Как увидишь вздымающуюся пыль, беги к горе, как во сне.

* * *

Роды проходят быстро. Сейчас первый месяц лета, но жара стоит нестерпимая, мы взмокшие от усилий, когда Йоханан – крупный, мокрый и громкий – выходит в мир. Марьям подхватывает его и подносит к моей груди. И как только ребенок начинает сосать, долину накрывает дождем.

– Дай ему почувствовать дождь.

Я прошу Марьям взять ребенка на улицу, чтобы новая, нетронутая миром кожа ощутила чудо дождя. Так необычно, что в это время года с небес течет вода, смачивая землю, очищая воздух.

Она берет извивающееся дитя и возвращает мне спокойным, расцелованным дождем. По его лицу стекают капли. Я шепчу, чтобы он запомнил этот дождь, благословляющие капли.

Если наступил последний момент настоящей радости в моей жизни, этого достаточно. Йоханан у меня на руках, его отец радуется, голос к нему вернулся, но он еще не произнес связных слов, потому что плачет. Странный гортанный всхлип человека, смирившегося с отцовством.

Моя новая семейная жизнь началась шумом благоухающего ливня. А пока пусть освежится пересохшая земля. Осядет пыль.

Часть 3

ПОЛУПРАВДА – ЦЕЛАЯ ЛОЖЬ.

Еврейская пословица

Глава 22. Аделаида, 2018 год

Неизбежный трепет завершения: рука дрожит. Изящные профили двух вышитых фигур очищены, являя одно лицо помоложе, а другое с очерченными морщинами, указывающими на старшую. Каждая крошечная петелька их кружевной вуали в идеальном состоянии и, пришитая на место, служит доказательством моей убежденности в том, что это «Посещение». Елизавета и Мария. Элизабетта и Мария. Элишева и Марьям.

Восстановленные женские одежды повторяют контуры их тел. Пожилая женщина наклоняется над вздутым животом, показывая мне, что у нее второй триместр срока. Накидка младшей облегает тело, набухшая грудь выделяется на фоне стройной фигуры, говоря о ранней беременности.

Я зажимаю рукой острую, колющую боль за пупком. Тело расширяется, чтобы удерживать то, что растет внутри. Так было и с Джонатаном, но не столь настойчиво. Когда я наклоняюсь над работой, это не помогает, поэтому я встаю, и все проходит. Когда я позвонила в клинику, чтобы отменить процедуру восьмого августа, врач сразу перезвонила. Нужна ли мне юридическая консультация по вопросам опеки? Она могла бы порекомендовать сотрудников. Не сейчас, заверила я ее. Пока нет. Мне нужно время, чтобы побыть беременной, прежде чем возникнут сложности с юридическими договоренностями. Но я четко понимаю, что надо делать. И каждый день, когда не отступаю от нового выбора, я считаю победой.

В мастерской звонит телефон. Перезванивает Трис.

– Можете ли вы спуститься перед собранием? – спрашиваю я. – Мне есть что вам показать.

– Я смогу прийти через час, – говорит она.

Часа мне хватит.

– Все в порядке? – спрашивает она.

Интересно, она приняла дрожь в моем голосе за тревогу?

– Да, – отвечаю я, удивляясь этому. – А вы готовы к собранию?

– Не готова, но готовилась, – отвечает она.

Я понимаю, что она чувствует.

С тех пор как на прошлой неделе она объявила о потенциальных новых спонсорах для финансирования растущей коллекции текстиля и продолжающейся реставрации, я решила закончить реставрацию вышивки к утреннему собранию. Я хочу, чтобы Трис получила удовольствие от представления сравнений «до» и «после», и работаю с утра до полуночи, чтобы их подготовить.

На столе позади меня полно распечаток разных версий «Посещения». Я хочу, чтобы Трис увидела, как это отражается на вышивке. Это небольшая подборка сотен изображений из разных столетий, написанных маслом и набросанных углем и карандашом, фарфоровые статуэтки и серебряные гравюры. Те, что я использовала, трогают меня больше всего. Работа Пьеро ди Медичи производит на меня особое впечатление тем, как женщины сжимают руки. Филиппа де Шампаня – тем, как они прижимаются лицом к лицу. Переплетающиеся фигуры в оранжевом закате, розовый фламинго и зеленовато-желтый цвет на фреске Якопо Понтормо. Фрески в церкви Посещения в Эйн-Кереме, Израиль. Современный Айсбахер: Марьям и Элишева расплылись в широких улыбках. Голова Элишевы откинута назад, глаза обращены к небу. Почему их общую радость не рисуют чаще?

И картина Мариотто Альбертинелли, от которой у меня всегда перехватывает дыхание. Элишева успокаивает Марьям, сцена передает мудрость старшей женщины, у которой юная кузина черпает силы и находит утешение.

Сколько раз я изучала этот образ в надежде почерпнуть какую-то мудрую ясность из их судеб? Что они на самом деле должны были сказать мне о потере? Горе? Прощении? Своими словами, в то время? Не через писанину людей, которые пришли позже. И чему я, живя в своем времени, могу научить их взамен? Надеялись ли они, молились ли, чтобы для женщин, матерей и детей многое изменилось к лучшему?

Я откидываюсь на стуле, перевожу дыхание. Поставить последний кусок на место – все равно что найти недостающий фрагмент в мозаике. Это левая рука Элишевы, та, что касается руки Марьям. Просто идеальное завершение работы – дополнить руку. Нитка должна точно подходить к другим фрагментам кожи, и заказ из Англии ждали почти две недели. Ее пальцы очень тонкие и требуют от меня полной концентрации.

Спешка в конце часто соблазнительна и может привести к кропотливым исправлениям. Закончить надо так же, как начинала. Методично, спокойно сосредоточиться на каждом стежке.

Вдев шелковую нить в игольное ушко, я делаю несколько крохотных диагональных стежков, как можно аккуратней, и возвращаю руку Элишевы на место. Пока я работаю, мои мысли снова обращаются к скудным библейским упоминаниям о ней, которые не отражают широту ее жизни и стремление, которое преобладало в ней каждую минуту бодрствования после того, как она вышла замуж, – желание иметь ребенка. Ожидание, что она его родит. Родит много детей. Неудачи: год за годом дети не появлялись.

Тягостное ожидание, что она понесет только после того, как это одобрит Бог. Хотя Бог мог бы покончить с ее мучениями гораздо раньше.

Последний стежок. Готово.

Вот они, эти две женщины. Касаются друг друга, обнимают, делятся новостями. Освещенные мерцающим золотом и сверкающим серебром. В окружении цветочных и животных символов, под наблюдением вечно яркого солнца.

Я медленно, довольно выдыхаю.

Ни фанфар.

Ни оваций.

Тишина.

Подобно тишине при выпечке хлеба в древней глиняной печи после сопровождаемого болтовней труда женщин, перемалывающих зерно час за часом, выбирая застрявший в зернах песок, просеивая и очищая муку до идеального помола.

Или молчанию краски, сохнущей на холсте, пока художник эпохи Возрождения уже в таверне сокрушается об ошибках.

Я беру со стола распечатку картины Альбертинелли, держу ее рядом с вышивкой. Краски и нитки. Труды, разделенные друг от друга веками, но с теми же персонажами и одинаковой сутью, протянувшейся через время. Тканое солнце всплеском золотисто-желтого тепла невольно отдает дань уважения накидке Элишевы на картине.

Я искала информацию об Альбертинелли, пытаясь найти, кто вдохновил его на изображенную им на картине нежность. Провела бесчисленные поиски и сразу отыскала подробности. Художник женился на молоденькой женщине, Антонии Уголини, чей отец владел таверной под названием Il Drago, «Дракон», недалеко от Понте-Веккьо.

Восторг от находки вдохновил меня на дальнейшие поиски. Наконец записка. Документ на латыни с упоминанием ее имени. Я послала его на перевод Присцилле и с тревогой обнаружила, что после смерти Альбертинелли, которому исполнился сорок один год, суд постановил, чтобы Антония возместила долги мужа. Рафаэль сам привел ее к судье, чтобы добиться оплаты. Вместо надежды найти любовную историю, мои мысли покатились во мрак. Сумела ли Антония расплатиться с кредиторами?

Какой стыд она пережила, если у нее не хватало средств?

Судя по всему, Мариотто Альбертинелли любил пожить на широкую ногу, но любил ли он двадцатисемилетнюю жену, которой оставил долги?

Я слышу шаги Трис. Открываю вертикальные шторы, и студия наполняется мягким южным светом.

Стук в дверь. Я приглашаю ее войти. На ней фиолетово-красные одежды. Глаза дымчатые. Губы пастельные. Все это ей идет, но я вижу, что она беспокоится.

– Стойте! – командую я.

И она останавливается.

Я поднимаю первую фотографию вышивки.

– До, – говорю я, давая время вникнуть. Я вижу ее нетерпение и подзываю к столу, где разложена вышивка, переливающаяся мягким светом.

– После, – шепчет она.

Она переводит взгляд с увеличенной фотографии, снятой с потертого, изношенного изделия, когда оно прибыло к нам, на вышивку на столе.

– Даже не смогу оценить по заслугам, как вы творите такое волшебство.

– В этот раз несказанно повезло, волшебства мало.

Тихо благодарю того, кто сохранил приложенные к вышивке фрагменты, прежде чем затолкать в трубу и выбросить вместе с пивными банками.

– Вы мне нужны на собрании, – сообщает Трис.

И я тронута ранимостью, которую замечаю у нее в глазах.

И я, привыкшая обычно к панике, которая поглощает меня целиком, выплевывает дрожащими, желеобразными кусками, принимаю приглашение, что кажется неестественно естественным.

В зале заседаний кувшины наполнены водой, негазированной и газированной. На подносах печенье и торт. Серебряное блюдо со свежими булочками, хрустальными формочками с джемом и густыми сливками.

– Все будет великолепно, – говорю я Трис. – Уже великолепно, даже до начала.

Но она отвлеклась.

В коридоре слышны голоса, они приближаются, мы поворачиваемся поприветствовать гостей. Трис шагает вперед, протягивая руку.

Над правой бровью у меня толстый, неровный шрам. Десять крохотных белых дырочек, где игла зашивала кожу. Памятка об автомобильной катастрофе в студенческие годы, когда другая машина проехала на красный свет. Я нажала на тормоза, в ушах послышалось шипение.

Словно что-то прошептало: «Остановись, пока это возможно». Я не остановилась. Стукнулась головой о стекло со стороны водителя.

И сейчас слышу шипение.

– Знакомьтесь, доктор Скотт Харман, – представляет Трис.

Удар.

– Пожалуйста, называйте меня просто Скотт.

Все звуки стихают, кроме его имени, шипящего в ушах.

Он протягивает руку со всеми знакомыми приметами: кольцо с печаткой, доставшееся от отца, волосатая тыльная сторона кисти, часы Breitling, выглядывающие из-под манжеты.

Его рука зависает в воздухе. Я не протягиваю руки. Обескураживаю Трис, появляется всеобщая неловкость. Ну что ж, ничего нового. Я слышу в голове его голос: «Ты всегда все портишь. Неудачница. В этом тебе нет равных. Изгадить и провалить».

– Нет, спасибо, – отвечает он секретарше, предлагающей кофе.

Он самодовольно наслаждается моим ошеломленным молчанием.

– Доктор Харман обожает текстиль, – говорит Трис.

Я чувствую, как она пытается оценить момент.

– Я так и думал, что слухи идут впереди меня, – говорит он, подмигивая Трис.

Но на самом деле он обвиняет меня в том, что я соврала по телефону.

«Никому ты ничего не сказала, вот что становится ясно». Все старые движения немого, молчаливого послушания крутятся в моей голове, когда он выдвигает стул и направляет меня.

– Садитесь, пожалуйста.

Но я понимаю, что он имеет в виду. «Сидеть». Как собаке.

Я хочу опереться о стол, но не могу пошевелить руками. Хочу бежать и не останавливаться, но он загораживает дверной проем. Я теряю контроль над телом. По ногам течет моча. Судороги разрезают живот. Но все же я стою, не шевелясь. Не говоря ни слова. Буря стыда бушует, превращает мозг в кашу.

– Пожалуйста, – повторяет он, предлагая стул.

«Сядь и жди, когда тебе в лапы бросят кусок».

«Сядь и заткнись. Сядь. Сядь, идиотка».

Ладонь Трис на моей руке. Единственная часть тела, которую я ощущаю. Ее слова тонут в шуме, который стоит у меня в голове.

Но ее теплая рука что-то держит во мне.

– Убирайся, – слетают с моих губ тихие слова.

– Простите? – говорит он с убедительным насмешливым удивлением. Бросает мне вызов: повторить то, что я сказала.

– Пошел вон. Отсюда.

Я повышаю голос. Я спокойна, будто говорит кто-то другой.

Но он только ухмыляется, наслаждаясь, как я разваливаюсь на куски.

Ярость во мне растет.

– Убирайся из моей жизни!

Я пыхчу, тяжело дышу, и мне жарко от напряжения. В животе вспыхивают острые, колющие боли. Но с прикосновением Трис, прожигающим меня насквозь, я бросаюсь к нему, толкаю его обеими руками в грудь, и он спотыкается.

Но теперь я оторвалась от Трис и барахтаюсь. Что-то течет по ногам. Теперь, когда я его оттолкнула в сторону, через дверь проходит прямая дорога, дверь на границе между мирами.

Я бегу. Бегу. Всегда этот бег. Даже когда недвижима.

Трис окликает меня. Выбегает за мной из комнаты персонала, по университетским тропам через пешеходный мостик. Я бегу и всхлипываю. Школьница с голубым бантом на уроке физкультуры. Если ты можешь бежать, ты в безопасности. И я обгоню ее, потому что не хватало мне еще увидеть, что я ее подвела. Ее разочарованный взгляд будет вечно меня преследовать.

Но я больше не могу бежать. Мой желудок пронзает судорога. Я останавливаюсь возле пешеходного моста, и она задыхается рядом со мной, не в силах говорить, пока переводит дыхание.

Она мягко заводит разговор.

Она не говорит «как ты могла так себя вести?». Ни слова не говорит о том, что «твоя несдержанность стоит мне больше, чем ты можешь себе представить, глупая сука, бесполезная, ты с таким же успехом могла бы использовать свою дырку как водосточную трубу».

– Я помогу, – говорит Трис. Ее грудь вздымается и опускается, качаются серьги-капли. – Скажите мне, что можно сделать. Я откажусь от сделки через секунду.

Меня смущает ее искренность. Разве она мне должна? Зачем принимать мою сторону без объяснений?

– Кто он? Он вас обидел?

И я почти сдаюсь. Почти подчиняюсь ее напору, теплу, впитываю ее прикосновение. Но мне надо скрывать от людей. Надо закрыться от людей. Сохранить постыдные секреты в себе.

– Займитесь своими делами, – говорю я, отступая. – Мне ничего от вас не нужно.

Судороги пронзают мне живот, плечи. Трудно стоять прямо, тяжелее ходить.

– У вас кровотечение, – говорит Трис, подходя ко мне.

В ее глазах испуг. Совсем на нее не похоже.

Я отгораживаюсь ладонями, судороги теперь похожи на схватки.

– Вызовите скорую! – кричит она прохожим, тянется ко мне и берет под руки: – Я держу, – говорит она, когда я позволяю себя обнять, тошнота захлестывает меня, бедра истекают теплом.

Я больше не могу бежать. Не могу сопротивляться. Колени подгибаются.

Она прижимает меня к себе. К нам бегут санитары.

Больничная койка узкая, матрац шуршит, как целлофан. Врач объясняет осложнения выкидыша. Кровотечение. Инфекционное заболевание. Разрыв. Рубцевание. Депрессия.

– Дайте ей отдохнуть, – говорит Трис.

Доктор злится, но оставляет нас в покое.

И я хочу извиниться.

Но она произносит это вместо меня.

– Мне очень жаль, – говорит она, держа свою теплую руку в моей.

Этими словами я когда-то начинала каждое предложение, а теперь это стихотворение, разрушающее заклинания. Возможно, достаточно услышать, не говоря об этом. Или хотя бы начало.

Затем клубок внутри меня распускается. Нить ослабляется, раскручивается. Кусочки отделяются. Каждый хрупкий стежок, чтобы удержать меня, вот-вот лопнет. Слова высвобождаются. Я не могу остановить их поток. А потом выходит все. Хотя она не просила.

Вы бы видели их вместе. Он и его папа. К шестнадцати, когда Джонатан входил в комнату, я отрывалась от шитья и переводила дыхание. Копия отца. На фотографиях Пола в этом возрасте их едва можно было различить.

Он не должен был оказаться в том поезде в то время в том городе. Вечно опаздывал. А в тот день пришел рано. Счастье, говорили потом, что в вагоне почти не было людей. Как я дрожала от ярости, слыша, что называют счастьем. Бомба унесла четыре жизни. И от жизни, сидящей ближе всего, ничего не осталось. За исключением сумки с фотоаппаратом, оставленной в туалете. Вечно что-то теряет, что-то не туда кладет. Это сводило меня с ума. Я доводила его до бешенства, жалуясь. И всегда опаздывает. Но не в тот день.

Не. В тот. День.

И мое сердце хочет взорваться и не оставить вокруг ничего.

Но я чувствую, что меня держат за руку.

Трис держит меня за руку. Держит, пока я разваливаюсь.

Глава 23. Флоренция, 1516 год

Я просыпаюсь взмокшая и дрожащая от лихорадки, хватаюсь за живот. Я в Риме? Вернулась во Флоренцию? Сдвинуть руку – все равно что поднять каменную плиту. Наконец руки находят небольшой холмик плоти, тугой и горячий. Интересно, сплю ли я или чувствую дитя, пульсирующее, как второе сердце, у меня под ладонями.

Я роняю руку с живота на кровать. Пытаюсь открыть глаза, покрытые туманной пеленой. Не пойму, где я. Переворачиваюсь на правый бок и шарю рукой по тумбочке. Мои пальцы находят стеклянный флакон, который я держу у кровати. Это моя спальня. Я во Флоренции.

Скрип половиц. Комната плывет в тумане. Кровать смещается под весом, рука у меня на лбу. И хотя я была уверена, что очнулась в своей комнате, дома во Флоренции, а не в многочисленных лихорадочных снах последних дней, теперь я не знаю. Из-за его голоса.

– Sei tu, morte?

Мои пересохшие губы трескаются и горят, когда я говорю. Это ты, Смерть?

Я пытаюсь сосредоточиться. Пробую дотянуться рукой до него, этого нежеланного гостя, чтобы оттолкнуть его от себя. От моего ребенка. Его голос в моем ухе.

– Sono io. Это я.

– Vai via lasciami, morte! Проваливай, Смерть!

– Спи, – говорит голос.

Меня опять лихорадит.

* * *

Озноб приходит и уходит, будто ангел смерти прилетает, чтобы провести крыльями по телу и проверить, пошевелюсь ли я. Чувствую, как мне поднимают руки и ноги, чтобы обтереть, в рот вливают воду. Сколько дней прошло, я не могу сказать. Но однажды утром я двигаюсь свободнее, не через силу: испарина отступает. Думаю о знакомом голосе, который меня усыпил. Если Смерть звала, я не ответила. Как и мой ребенок. При этой мысли слезы текут сами, но у меня нет желания плакать.

Скоро я смогу сесть в кровати и выпить жидкий бульон. А когда поднимаюсь с постели, чтобы умыться, это маленькая победа.

– В Риме малярия. Это из-за грязной реки, – говорит врач Фредо, глубоко вдавливая пальцы мне в живот. – Но кто знает последствия? Если она родит ненормального, ничего удивительного.

Ясно, что его не впечатлило, что я отправилась в такую даль на ранней стадии беременности. Я слишком слаба, чтобы вникать. Слышу звон монет, которыми купеческий сын расплачивается с врачом.

– Грубоват, но один из лучших врачей, – говорит Фредо.

Он вырос, и у него ломается голос. Его отец доволен сообщениями Сарто и Микеля о том, что у сына есть талант к фрескам, и разрешил ему остаться во Флоренции подольше.

Я поднимаю руку, чтобы дать ему знать: неважно, что было сказано.

Дверь закрывается, и я слышу, как он спускается в кухню. У меня кружится голова.

Осторожный стук в дверь, она со скрипом открывается. Я не пытаюсь встать, но открываю глаза, не такие тяжелые этим утром.

Он стоит в дверях, тяжело опираясь на палку в дрожащей левой руке.

Я уже плачу, тянусь к нему, ожидая, что он исчезнет в сонной дымке. Но он медленно хромает ко мне. Я чувствую запах хлеба, который пекут внизу.

Разве во сне можно учуять запах хлеба? Я делаю усилие и сажусь, открывая объятия. Он теплый, значит, это не сон. Зарываюсь лицом в его шею, чувствую его ребра у груди. Он суровый, хрупкий, серый. Но все же это он. Мой Эудженио. Очнулся от сна.

– Куда ты ходил? – спрашиваю я сквозь слезы.

Он поднимает плечо, как бы говоря, какое это имеет значение?

– Sono qui, – отвечает он медленно и неловко. «Я здесь».

Я обнимаю его еще крепче и вдыхаю запах кожи, содрогаюсь от горя, которое отказывалась допустить. Отпустив его, я сажусь и кладу руки на его впалые щеки, мои пальцы гладят его длинные волосы. Я вижу, что половина его лица застыла. И он поднимает шейный платок, чтобы промокнуть слюну, вытекающую из уголка рта.

– Il bambino?[39] – спрашивает он медленно, с трудом.

– Tutto bene[40], – отвечаю я, поднося его руку к своему животу.

– Но Рим?

Он медленно, огорченно качает головой. Ясно, что он тоже не одобряет моего путешествия.

– Мне так много нужно тебе рассказать, – говорю я, набравшись оптимизма и стараясь не пугаться, пока он пытается собрать воедино тело и разум.

– Лючия?

Единственное слово с вопросом выходит в лишних слогах, дрожащим и нечетким.

Я будто выпускаю воздух. Я посетила места, предложенные аббатисой в Риме. И еще немало. Ни в их книгах, ни в воспоминаниях не было подсказки. Ни следа. Ни даже предположения, где искать дальше.

– Не Лючия, – говорю я. – Но еще кое-что, совершенно неожиданное. Я нашла имя женщины, Бьянка ди Бьяджо ди Биндо. Черными чернилами на белой бумаге. Я уверена, что нашла родственницу Мариотто. Ди Бьяджо звали его отца. Ты понимаешь, что это значит?

На лице Эудженио сомнение.

– У меня есть адрес: Виа-Санта-Маргерита, здесь, во Флоренции. Представь ее лицо, когда она обнаружит, что может быть родственницей флорентийского художника, который когда-то работал на Медичи? Мне надо с ней познакомиться! Пожалуйста, не отказывайся.

– Скоро, – говорит он, пытаясь поднести носовой платок ко рту, чтобы промокнуть губы.

– Скорее бы, – говорю я, прижимая голову к его груди, чтобы услышать жизнь в его теле.

Он остается со мной. Иногда я просыпаюсь и вижу, как он спит в кресле, стоящем рядом с моей кроватью. Когда накатывает усталость, я изо всех сил стараюсь не заснуть, опасаясь, что могу проснуться и обнаружить пустое кресло.

Он упражняется: ходит взад и вперед по спальне, пока я рассказываю сквозь слезы о своих похождениях. Я рассказываю ему об эскизе, который пришел в шкатулке. О свинье Алессио, который не хотел везти меня в Рим. О Фредо и его таланте к фреске. О Джулио, ученике Баччо, который терпеливо сопровождал меня в Риме. О приюте для незамужних матерей и вдовце Альберто Кабибе, который основал его вместе с женой. О книге в кожаном переплете с именами женщин и детей и с именем Бьянки. Что, возможно, он был прав с самого начала и лучше забыть о Зии Лючии, пусть она останется в прошлом и исчезнет, поскольку очевидно, что именно этого она и хотела.

– Бьянка, – говорит он, и это усилие в три слога слишком велико для нас обоих.

Я прижимаюсь к его худому телу, заставляя пообещать никогда больше меня не покидать. Закрыв лицо дрожащей рукой, он беззвучно плачет. Мы оба засыпаем от усталости.

Как только врач сообщает, что мне можно прогуляться, я объявляю Эудженио, что на следующее утро мы отправимся на Виа-Санта-Маргерита, чтобы познакомиться с Бьянкой, которая, как я молюсь, родственница Мариотто. Ветвь для моего нового генеалогического древа.

Я волнуюсь, когда, открыв дверь, вижу нарядного Эудженио: на нем перпиньянские штаны в обтяжку, сшитый на заказ парчовый жилет, облегающий его теперь уже меньшую грудь, синий бархатный камзол и поверх него тонкая черная шерстяная накидка, плиссированная, чтобы дополнять фигуру. На его красивых кудрях черный бархатный берет. Чтобы так одеться и привести себя в порядок, понадобилось бы все утро. Даже опираясь на палку, он прекрасно выглядит.

– Ты не одобряешь? – спрашиваю я, когда он хмурится.

Я переоделась из своего василькового платья обратно в простое платье и фартук. Я примерила желтое платье с расшитыми бисером рукавами. Сняла, надела. Остановилась на платье матери, которое, по-моему, выглядело прилично.

– Di chermisi, – говорит он, махнув рукой, подталкивая меня наверх, чтобы переодеться в прекрасное платье из красного бархата, которое я сшила, когда Мариотто продал картину купцу в Венеции.

– У меня нет подходящего плаща или шляпы, – возражаю я, по правде говоря, чувствуя, что платье чересчур торжественное.

– Sbrigati! – говорит он, призывая меня поторопиться, прислоняясь всем телом к стене и выставляя палку, чтобы подчеркнуть нетерпение.

– Irascibile[41], – говорю я, направляясь в свою комнату, чтобы переодеться.

– Но не глухой, – говорит Эудженио не так медленно, как обычно.

Мои ярко-красные юбки шуршат под плащом при ходьбе. На них ушло почти восемнадцать локтей[42] ткани, окрашенной красным порошком, привезенным с Востока. Единственная пара туфель, которую одобряет Эудженио, чопины, скользят взад-вперед на ногах при каждом шаге. Хорошо, что Эудженио идет медленно. В его обычном темпе я бы не поспела за ним в туфлях на танкетке.

Когда я иду по Виа-Санта-Маргерита, желудок скручивает так, будто я встречаюсь с любовником. И хотя я была уверена, что множество непредвиденных препятствий помешают подойти к дому Бьянки ди Бьяджо ди Биндо, я стою у двери.

Дверь открывает женщина с тугим пучком, который стягивает кожу на висках. Ложка в руке, забрызганный фартук: явно кухарка. Но даже ее верхнее платье сшито из парчи и тонкого льна, и я чувствую облегчение и благодарность к Эудженио, настоявшего, чтобы я переоделась в это платье. Если кухарка носит такую красивую одежду, то одежда Бьянки наверняка будет лучше.

Откуда-то изнутри доносится пронзительный крик птицы.

– Если вам нужен il padrone di casa, хозяин, он вернется не раньше праздника Крещения, – сообщает кухарка.

– Простите, что явились без предупреждения, – отвечаю я, с трудом выговаривая отрепетированное.

Женщина оглядывает меня сверху вниз, снизу вверх.

– Бьянка, – вмешивается Эудженио, его потребность выговаривать слова медленно, осторожно звучит шутливо. Би-ан-ка. Как будто говорит с глухим. Или глупым.

Она с нетерпением стучит по ладони деревянной ложкой.

– Мы друзья семьи, – говорю я.

Кажется, женщину это не трогает, и я боюсь, что дверь захлопнется. Но тут к нам с визгом летит огромная птица с расправленными крыльями ярко-зеленого и бирюзового цвета и вонзает острые когти в широкое плечо женщины.

– Малахит!

В коридоре появляется молодая женщина в мерцающей вышитой фиолетово-красной приподнятой юбке, обнажающей изящные босые ножки. Низ каждого рукава платья драпируется серебряной парчой. Фигура настолько похожа на сон ярким цветом и осанкой, что кажется, будто сошла с картины.

– Ах ты мошенник! – ругается она, уткнувшись лицом в изумрудные птичьи перья, снимая их с женского плеча на свое. – Ты беспокоишь монну Каталину?

Птица бормочет возражения, а синьора Каталина, поджав губы, смахивает помет с плеча и уходит, не скрывая неудовольствия.

– Вы к Марчелло? – спрашивает женщина. Ее бледную кожу обрамляет клубок черных кудрей, глаза блестят, как голубое стекло.

– Бьянка? – спрашиваю я женщину, которая скорее могла бы приходиться Мариотто младшей сестрой, а не дальней родственницей.

– Да, – отвечает Бьянка, поглаживая птичку.

Глаза Малахита закрылись, и он мурлычет, как довольный котенок.

– Бьянка ди Бьяджо ди Биндо?

Я не могу придумать, что еще сказать.

– До прошлого года, – отвечает она, улыбаясь. – Теперь Фрателли.

– Sì, sì, – бешено прыгая, подтверждает птица.

– Мы пришли… Я пришла…

Я запинаюсь.

Эудженио тычет мне в ногу палкой.

– В Риме я остановилась у Альберто, в приюте, и увидела ваше имя в журнале посетителей. – Я пытаюсь объяснить, но мысли путаются. – Мы с Эудженио подумали, он поехал со мной, как видите, что вы могли быть родственницей Мариотто ди Бьяджо ди Биндо Альбертинелли.

– Он вам задолжал? – спрашивает Бьянка, и на лбу у нее появляется морщинка.

Птица хлопает крыльями.

– Нет, нет! Вовсе нет, – отвечаю я, и Эудженио от нетерпения стонет. – Мариотто был моим мужем. Единственным ребенком в семье. Он потерял связи с родней и однажды заговорил о них. А теперь его нет. У меня тоже никого не осталось из родственников…

Я замолкаю, а Бьянка, как синьора Каталина, рассматривает меня с головы до ног. Изучает одежду без очевидного неодобрения. Бросает взгляд на Эудженио, вытирающего слюну с губ. Я со стыдом представляю, какая из нас странная пара.

– Возьми печенье, – говорит птица, расправляя крылья.

Их изнанка ярко синяя, в отличие от верха, где перья зеленые, как камень, в честь которого ее назвали.

– Малахит, заткнись! Не лезь не в свое дело! – ругает его Бьянка.

– Sì, sì, не лезь не в свое дело, – визжит птица, не обращая внимания, сильно хлопая крыльями, и, оторвавшись от руки, летит по коридору, разгоняя воздух.

– Не обращайте внимания на птицу, – говорит она, будто извиняясь за пьяного дядю. – Он наказан за то, что склевал у кухарки Каталины тесто.

Она стряхивает с плеча зеленое перо.

– Мариотто – мой отец.

Перо, порхая в воздухе, падает на пол за какое-то мгновение. За вечность.

Однажды Лючия сообщила мне, что есть две правды. Та, о которой ты знаешь, и та, которую можешь рассказать.

Я, скрестив ноги, сидела перед старой бабушкиной кроватью, погруженная в серьезный взрослый разговор.

– Фокус вот в чем: надо знать, что можно рассказать, – пояснила она, глотая лучшее вино нашей таверны прямо из фляжки.

Она села и посмотрела на меня, а я пыталась сделать вид, что поняла.

– Allora, exempli! Где правда в живописи? – спросила она. – В замысле художника, первом представлении образа?

Я молчу. Не моргаю, не дышу.

– Или в оконченной картине на дереве, яркой и ясной?

Она предлагает мне фляжку. Я колеблюсь, а когда протягиваю руку, она ее убирает.

– Allora! Видишь? Я предлагаю тебе фляжку, но не вино. Где правда?

Она делает еще глоток.

– Где? О, где правда? В щетине кисти художника? Или в краске на палитре?

Она вскинула руки – вино выплеснулось из фляги – и наклонилась ко мне, чтобы я почувствовала ее запах. Льняного семени, розы и вина.

– Dov’è la verità? – спрашивал ее голос, словно делясь секретом. Где правда?

У меня в голове кипели ответы, но, опасаясь ее насмешек, я не осмелилась поделиться ни одним.

– Многие художники думают, что истину можно запечатлеть в белом, – продолжила она. – Ярком и чистом. Не испорченном и не запятнанном. Белый ореол. Ангел. Луч от Всевышнего. Какая ложь!

– Какого цвета истина? – улучив момент, спросила я.

Лючия запрокинула голову, и комната наполнилась смехом.

– Это, – ответила она, вытирая вино с губ, – зависит от освещения.

На пороге дома Бьянки свет слишком резкий. Слишком ясно и ярко. Ослепляющий прожектор высвечивает женщину, которая говорит, что она дочь моего покойного мужа. Я стою неподвижно, в голове крутится катушка воспоминаний. Мариотто исчезает на несколько дней. Я себе представляла худшее: публичные дома или кровати богатых покровителей. Не дитя. Дочь. У меня перехватывает дыхание, корсет сдавливает ребра.

– Вы побледнели, – говорит Бьянка. – Пожалуйста, войдите и сядьте. Я не хотела вас пугать.

Но я не могу ни шевельнуться, ни сказать слова. Рука Эудженио у меня на спине. Я пытаюсь сказать, что мне пора. Не надо было приходить без предупреждения. Но если открыть рот, я буду говорить или кричать?

– Позвольте предложить вам воды, – говорит Бьянка, протягивая руку.

Я отказываюсь. Мое внимание приковано к форме ее лица.

И вот оно. Вижу. Сильная, округлой формы челюсть. Гладкая симметрия носа, мягкие губы, широкий рот. Бьянка сказала, что Мариотто ее отец. Но я вижу более важную истину. То, что известно, но не сказано.

Передо мной Лючия, протискивающаяся сквозь толпу, золотисто-желтый шарф отражает яркий солнечный свет, непокрытые черные кудри, протянутая рука манит меня, чтобы не отставала на бегу.

– Тебя уже сосватали? – спросила меня Лючия.

– Не лезь не в свое дело, – оборвала ее мать. – Не накличь беду.

Беду? О какой беде она тревожилась? И при чем тут Лючия?

Мама знала две правды о Лючии. А теперь и я знаю. Прямо передо мной яростная красота Бьянки. Я вижу то, что, как говорила бабушка, шито белыми нитками. Не только то, что мой муж был отцом Бьянки. Ее мать – Зия Лючия.

Платье мне тесно. Каблуки слишком высокие. Как я хочу убежать от нее, убежать в безопасное место Сан-Микеле-алле-Тромбе. Чтобы отдышаться, подавить гнев. Я стараюсь стоять прямо.

– Вы знали, что он женат?

Эудженио возражает против моего вопроса, хватая меня за руку. Я стряхиваю его руку.

– Я была маленькая. Откуда я могла что-то знать? – небрежно говорит Бьянка.

И тут вырывается что-то сдерживаемое и задушенное.

– Ты врешь, – говорю я, и ее глаза расширяются. – Как и твои мать и отец.

Я поворачиваюсь к Эудженио.

– Ты знал? И скрывал от меня?

В его глазах печаль от моих обвинений. Он пытается возразить, но заикается. Протягивает мне слабую руку, но я его отталкиваю.

– Оба лжецы, грязные свиньи. Пропадите вы пропадом.

Я бегу с Виа-Санта-Маргерита к церкви Сан-Микеле, сбросив туфли, чтобы не мешали.

Глава 24. Эйн-Керем, 5 год до н.э.

Высоко на ступенчатых склонах над нашей деревней я сбрасываю сандалии. Меня успокаивает ощущение земли под ногами. Низко пригнувшись, я собираю горсть горного шалфея. Здесь пышная растительность, которую, к моему стыду, я держу в секрете. Я обнаружила местечко в одну из многочисленных прогулок, чтобы успокоить Йоханана, который скулит и показывает пальцем сюда, пока я его не приведу. Он упивается приключениями в пространстве, намного большем, чем внутренний двор, где можно ползать и исследовать. Но, по правде говоря, я люблю это время наедине с сыном.

Он быстро ползет, затем останавливается и садится у шаровидного чертополоха, длинная дорожка слюны свисает с розовой губы на пухлое колено. Он зачарован щелкающим насекомым, сидящим на пурпурном шаре цветка, передние лапы которого цепляются за воздух, словно он пытается удержать равновесие.

– Та? – спрашивает он, едва дыша от усилия сосредоточиться.

– Кузнечик, – отвечаю я, быстро собирая листья, пока сын занят.

Когда я оглядываюсь в третий раз, чтобы проверить, почему сын притих, я вижу ее. Пыль.

Медленно поднявшись с колен, чтобы не испугать сына, я запихиваю шалфей в мешочек, привязанный на талии, и поднимаю Йоханана. Он недовольно визжит, когда насекомое подпрыгивает в воздух и исчезает в кустах. В долине внизу клубится облако пыли, вздымаясь в небо.

– Что это? – говорю я, обращая его пристальное внимание на крапчатую бабочку, которая садится на лист и кружит над головой.

– Та? – спрашивает ребенок, не обращая на меня внимания и указывая на облако пыли, которое вьется и расползается.

Беда, я думаю. Глаза сына устремлены на меня, как будто он слышит мои мысли.

– Та? – снова спрашивает он, сморщившись.

– Пыль, – отвечаю я.

– Пыл, – говорит Йоханан.

Я затягиваю шнурок на мешочке с шалфеем. К нам придут Иаков Старший и Сара. Наш дом наполнит тепло и запах разделенной трапезы.

– Та? – снова спрашивает Йоханан.

– Пыль, – повторяю я.

– Та!

Он нетерпелив, настойчив, я не отвечаю на его вопрос, который уже не о пыли, а о чем-то еще, что привлекло его внимание. Солдаты, конница, вздымающая землю.

Я притягиваю сына к себе и низко приседаю за небольшим выступом известняка, который защищает тайную грядку трав от самых суровых солнечных часов. Он прижимает голову к груди и замолкает.

Мой ребенок плачет из-за всякой чепухи. Когда отобрали горсть козьего навоза, который он решил лизнуть, когда его вытащили из курятника после того, как он обнаружил, что ему нужно только встать у двери и толкнуть щеколду, чтобы войти. В тревоге я понимаю, что он знает: противиться нельзя.

Я выглядываю из-за скалы. Солдаты под нами теперь ясно видны. Те, кто впереди, пригнулись к лошадям, чтобы сохранить скорость. Я вижу их шлемы, металл блестит под солнцем, когда их лошади мчатся через долину в Эйн-Керем.

– Зачем они идут? – спрашиваю я вслух.

Только ветер свистит вихрем, который сын безропотно вытирает с глаз. Я не спрашиваю, кто их послал.

Из-за безумных подозрений Ирода никто не живет спокойно. После казни жены его маниакальные припадки участились. Нераскаявшийся, но преследуемый ее смертью, он бросился в строительное безумие. Памятники, города, поселки, порты. Как будто огромное достижение смягчит его вину. Но ничто не может обуздать паранойю. Утренний слух может закончиться дневной казнью.

У меня перехватывает дыхание, когда я думаю, какой навет толкнул Ирода на разрушительные действия. Какому мужчине или женщине в нашей деревне он мстит? Я осматриваю дорогу через долину в деревню, вверх по крутой тропинке к нашему дому. Где ты, муж? Солнце почти в зените, и Захария должен встретиться с жителями деревни, которым требуется его руководство. Мужья, чьи сыновья слишком слабы, чтобы работать. Молодые мужчины, которым трудно увлечь жену. Женщины, чьи мужья навещают матерей и не возвращаются. Проблемы с наследством, ссоры между братьями. Прекращение переговоров в год помолвки молодой пары. Помощь людям – вот чем занимается муж.

«Когда увидишь пыль».

Я отталкиваю воспоминание, которое напрашивается само собой.

Голова Йоханана пульсирует на моей вздымающейся груди.

Огромное облако пыли означает не менее пятидесяти лошадей. Я напрягаю глаза, пытаясь их сосчитать. Некоторые шлемы украшены красными перьями, другие – нет. В строю римских солдат их форма часто была пестрой или неподходящей. Я вспоминаю вид молодого солдата с редкими бакенбардами на подбородке, который еле таскал кольчугу, доставшуюся от отца или дяди. Лорика, металлическая чешуя, свисала ниже колен, нарукавники выпадали за пределы досягаемости пальцев. Если бы ему пришлось бежать или пустить стрелу, наверняка оказался бы неуклюжим, медлительным. Его бы схватили или застрелили прежде, чем он натянул бы тетиву. Мне было его жалко, когда он неловко шагал в огромных кожаных ботинках. Гвозди в подошвах впивались в землю.

Наши дороги пересеклись на узкой улочке возле старого рынка Священного города. Я шла далеко впереди матери, он отстал от группы пьяных римских солдат, оплакивающих убийство Юлия Цезаря, их кесаря.

– Sh’lama, – поздоровалась я. Я была молода и наивно верила, что простая вежливость может навести мосты.

– Сдохни, иудейская шлюха.

Угроза в его голосе, еще не полностью превратившемся в мужской, сбила меня с толку.

– Почему ты нас ненавидишь?

Он удивился, что я задала вопрос.

– Вы первые возненавидели нас, – ответил он.

Он сказал это так по-детски. «Не бей сестру». – «Она первая начала».

Солдат был молод. Для него ответ, наверное, казался правдивым. В нашей истории слишком многое построено на том, кто первый начал.

Веками действия и противодействия как бусины нанизывались на крепкую нить, пока мы не забывали, кто был первым обидчиком. И был ли обидчик? Совсем как наши бабушки, моя и Марьям. Две женщины, которые перестали разговаривать, и о них никогда не говорили в одной комнате. В одном предложении.

«Когда увидишь пыль». Снова ее голос. Марьям. Врывается в мысли.

– Муж, где ты?

Спрашиваю вслух, и Йоханан хнычет.

Я глажу его по голове. Его каштановые волосы украшены ярко-рыжими прядями, которых в нашей семье не видели со времен двоюродного прадеда по материнской линии. И Йоханан тоже проявляет признаки печально известной вспыльчивости предка. Я целую его в голову, успокаиваю.

Рассматриваю солдат, напрягаюсь, чтобы разглядеть смазанные дымкой очертания лиц. Надеюсь, что они слишком молоды, как многие, чтобы хорошо владеть мечом, чтобы метко пустить стрелу.

Конница врывается в деревню, и я выхожу из укрытия. Кричу:

– Нет!

Одна лошадь встает на дыбы, может, не полностью обученная, чтобы противостоять лихорадке атаки, ослепляющему блеску поднятых мечей, крикам людей. Она снова и снова встает на дыбы и сбрасывает наездника, который поднимается в пыли. По нему проносится другая лошадь, наверняка ломая ему кости.

– Захария!

Но он не слышит моего зова. Я спускаюсь по щебню вниз по склону к деревне. Домой, к любимому. Поскальзываюсь, спотыкаюсь, обдираю колени, встаю на ноги. Сжимаю ребенка, который кричит у груди.

А пыль все стелется, поднятая стучащими копытами, окутывающая деревню, как заклинание. Уже слышится плач женщин, крики мужчин. Я тоже слышу свой стон, низкий стон, вырывающийся из горла. Я хочу отвести взгляд и следить за дорогой, но не могу оторвать глаз от деревни, от народа. Будто закрывая на это глаза, я закрываю сердце для тех, кто внизу. Муж, соседи, друзья, ради которых я забралась сюда, чтобы собрать шалфей на ужин. Листья крупнее и слаще, чем у обыкновенного шалфея. Я ошпарю листья. Наполню их бараньим фаршем и зеленью. Сара и Иаков Старший придут в гости.

Я спотыкаюсь. Разбиваю о камень коленку. Лицо сына красное, он весь вспотел. Люди внизу разбегаются во все стороны, спасая жизнь, бросаясь в скалы и пещеры холмистых склонов Эйн-Керема, но солдаты действуют быстро. Вижу, как они набрасывают веревку на убегающую женщину. Я слишком далеко, чтобы увидеть, кто это, но достаточно близко, чтобы заметить: они вырывают у нее из рук ребенка. Лезвие качается и блестит на солнце.

Я спотыкаюсь и карабкаюсь, пытаясь встать и идти к своим, но меня замечают два солдата.

– Они придут за сыновьями, – предположила я, надеясь, что ошибаюсь. Но ответ был написан у Марьям на лице.

Да. Придут.

Мой сын кричит как в лихорадке. Из головы не выходит наставление Марьям: «Когда увидишь пыль, беги к горе».

Вопреки всему, что тянет меня вниз, в деревню и к мужу, на защиту соседей, я поворачиваю обратно к склонам, влекомая туда тяжестью слов Марьям у меня в ушах. К вершине горы. Дальше от пыли.

Карабкаюсь и скольжу вниз по камням. Я сбросила сандалии, чтобы чувствовать землю под ногами, пока собирала листья и пела себе и сыну, и теперь босые ноги изрезаны камнями. Я все еще бегу, ребенок кричит у груди. Он крепко вцепился мне в тунику.

Я натыкаюсь на скалистую площадку и вижу струйку воды, просачивающуюся со стороны склона, каменную лужу на пути. Проливные дожди два месяца назад принесли больше вреда, чем пользы, выкопали недавно посаженное и затопили низменные части долины, но остатки ливня приятны и прохладны, когда я вхожу в воду, успокаивая кровоточащие раны. Я черпаю немного воды для сына и продолжаю подниматься, выходя из пруда, где скала расширяется и полуденное солнце освещает ущелье ярким потоком. Передо мной ущелье снова сужается, прохладный влажный воздух бьет мне в лицо. Йоханан успокаивается, сопит, икает, изможденный от крика. Задерживает дыхание, как ребенок после истерики.

– Смотри, как блестит, – показываю я.

Мох и лишайник блестят от росы. Я слышу собственное дыхание. Снова дует ветерок, охлаждая голову. Непокрытую голову! Я поднимаю руку и чувствую только косу. Накидка исчезла. Я верчу головой. Где я ее потеряла? Улетела? Зацепилась за ветку? Теперь полощется, как флаг на ветру?

– Aliquid inveni![43]

Звонкий голос молодого человека. Я напрягаюсь, чтобы услышать больше. Моего знания латыни недостаточно, чтобы понять слова, но его спешное сообщение не нуждается в переводе. Он зовет другого. Возможно, размахивая накидкой. Может быть, идет ко мне. Узкое ущелье – шепот эха. Мене хочется повернуть назад, поискать накидку, прежде чем найдут они, если уже не нашли.

– Perge! Perge! Porro indage![44] – снова слышится голос пожилого. Жесткий и серьезный.

– Pergam, dux![45]

Он ближе, молодой человек.

– Domine ilicet[46]. – Его голос дрожит из-за того, что ломается, проскакивает несколько высоких нот.

Все стихло. Нет ощущения, что они поблизости. Не слышно ни шагов, ни карабканья по камням. Вроде звуки были рядом, а теперь их вообще нет. Я останавливаюсь и напрягаюсь, чтобы услышать хоть что-нибудь. Только стук пульса в ушах. Я подношу указательный палец к губам, чтобы показать ребенку, что надо молчать. Он подносит палец к губам.

– Молодец, – шепчу я, и в порыве возбуждения он хлопает в ладоши.

Из крохотных ручонок звук не такой уж громкий, но внезапный хлопок пугает пару ласточек. Я беру обе ручонки в свои. Понимаю, что сжимаю их слишком сильно, и глаза полны ярости. Он вздрагивает, нижняя губа дрожит, и, хотя меня захлестывает желание его успокоить, надо показать, что сейчас игра в молчание.

В ущелье ребенок успокаивается, дотрагивается до моего лица, как делал это с самого рождения. Он прижимает пальцы к моим губам, и я насвистываю две короткие ноты удода – так мы играем. Он ухмыляется, зная, что смеяться нельзя. Я снова насвистываю.

От скал исходит прохлада и окутывает нас тонким туманом. Отвесные стены ущелья напоминают крепость.

– Пыл! – Йоханан проверяет новое слово на фоне эха скал.

Я осторожно подношу палец к его губам и держу его там, качая головой.

– Пыль.

Теперь тише.

Я одобрительно улыбаюсь.

Стены ущелья сужаются и почти касаются моих плеч, еще два шага – и мы снова окажемся в воде. За мерцающим прудом тупик. Я подхожу ближе и всматриваюсь в воду. Опускаю ногу и не чувствую дна. Опускаю по колено, но дна под ногами не чувствую. Даже если мы пересечем пруд, идти некуда.

Сквозь кремовато-красный камень сверкают швы кварца. «Чирик-чирик» какой-то крошечной птички, нашедшей убежище. Теперь их целый хор, и Йоханан в восторге от своей стихии, в окружении природы. Я пользуюсь случаем, чтобы на мгновение поставить его на край пруда, руки болят от его веса. Он крупноват для ребенка его возраста. Его голова больше, чем у любого ребенка. Захария и я смеялись над тем, что он так вырос еще до того, как научился стоять на крошечных ножках.

Снова чириканье птиц, и мальчик указывает пальцем на отвесный склон стены, сосредоточенно ища источник звуков.

– Та? – спрашивает он, указывая пухлым пальцем.

– Птица, – тихо отвечаю я.

– Бе.

Единственное слово моего отца за такое долгое время. Как мне тяжело вспоминать разочарование и боль, которые он испытывал. Усилие, которое он приложил, чтобы передать бессмысленным словом то, что было у него в голове.

– Бе, – снова пробует Йоханан.

– Птица, – повторяю я и снова медленнее: – Пти-ца.

Слышу за спиной эхо потасовки. Под ногами стучат камни, когда я спотыкаюсь о край бассейна, ища место, чтобы спрятаться, но знаю: не найду. Остается молиться, чтобы гора разверзлась и поглотила нас обоих. Как далеко сейчас солдаты? Не знаю. Я слышу, как кто-то пробирается через ущелье, отплевываясь. Йоханан смотрит на меня, прижимает грязный палец к губам. Киваю и повторяю жест.

Беру сына на руки, шевелю одной ногой, вдавливая в землю, а другой снова пробую воду. Опускаю ногу до колена. Рискую дальше, до бедра. Пальцы ног касаются илистого дна.

Слышны тяжелые шаги. Грохот падающих камней, когда кто-то по ним карабкается. Ворчание и тяжелое дыхание.

– Angustius est, – раздается голос старшего. – Minas! Perge! Perge! Porro indage![47]

– Quam sedulissime ago[48], – отвечает молодой солдат Минас.

– Sedulius age![49] – рычит старший.

Йоханан широко раскрыл глаза и молчит у меня на руках. Ласточка вылетает из гнезда, птенцы чирикают и чирикают, ожидая пищу.

– Audio aliquid, – кричит молодой солдат.

Он слышит. Я понимаю это слово. Ты ничего не слышишь, я думаю. Ты слышишь только птиц.

– Ищи! – отвечает пожилой солдат.

Плохо говорит эти слова на моем языке. Он свистит, свист отзывается эхом, я дрожу от страха. Я оглядываюсь, чтобы проверить ширину ущелья. Для взрослого человека в доспехах тесновато, но молодой солдат протиснется.

– Video aliquid, – кричит младший, резкий лязг его меча сокрушает скалу.

Видит. Еще одно слово, которое я понимаю. Он видит.

– Te aucupabor![50] – раздается его крик.

Птицы кричат и летят ввысь. Я не знаю, что он говорит. Но я знаю, что придет. У меня не остается выбора.

Я прижимаю Йоханана к груди, захожу в пруд и набираю побольше воздуха. Зажав ноздри ребенка, опускаюсь в воду с головой.

Глава 25. Флоренция, 1516 год

Под водой я открываю глаза, глядя на рябь полной ванны. Флоренция чествует своего покровителя Иоанна Крестителя. Вода для очищения, вода для благословения. Когда дети рождаются, их крестят, иногда в течение нескольких часов, чтобы спасти их души от Лимба, если они умрут слишком рано. Крещение изгоняет врожденный грех и торжествует над злом. Ребенок чист и непорочен. За ним нет ни проступков матери, ни грехов отца.

Вода плещется о стенки деревянной ванны и выплескивается на пол, когда я встаю и снова опускаюсь. Почему чужая ложь и грехи выставляют меня дурой, и стыд липнет ко мне, как грязь к борову. Я задерживаю дыхание под водой. Вода остыла, но я еще не чувствую очищения.

«Не лезь не в свое дело». У меня в ушах до сих пор звучит пронзительный крик птицы.

– Не лезь не в свое дело, – предупредила мама Лючию.

Ярость на ее лице, когда я сообщила Лючии подслушанный фрагмент о моей будущей помолвке, что он художник.

– Она достигнет совершеннолетия, когда он созреет и будет готов жениться, – услышала я слова отца.

– Остепенившийся художник? Во Флоренции? – засмеялась мама.

«Не лезь не в свое дело. Не накличь беды».

Дерзкий изгиб бровей Лючии, когда она услышала о художнике; строгое предупреждение матери не вмешиваться.

Выражение лица матери, когда она снимала крышку с ведра с мукой, мои письма к Лючии, рассыпавшиеся по каменным плитам. Печаль, бремя знания в материнских глазах, которое я тогда не понимала. Приторный запах нашей кухни, ярость, пылающая у меня в груди. Руки мамы, сжатые в кулаки, не махавшие вслед, когда Лючия уехала в карете. Последнее молчаливое предупреждение не возвращаться. Не с ребенком от мужчины, за которого меня хотели выдать.

Тяжело дыша, я вырываюсь на поверхность. Снова и снова протираю кожу кастильским и гвоздичным маслом. Слезы смешиваются с водой из ванны и шелухой прошлого.

Со все еще мокрыми волосами, в гамурре, наброшенной на влажную кожу, я стучу в парадную дверь Бьянки. Она открывает и улыбается. Я не могу говорить, потому что плачу. Я не знаю, какой ответ будет труднее вынести. Если Лючия еще жива, я хочу с ней встретиться. А если она ушла, я никогда не увижу ее снова.

– Войдете? – спрашивает Бьянка.

Я качаю головой и бормочу извинения. И задаю вопрос.

– Она скончалась в Риме, – отвечает Бьянка.

– Простите, – говорю я.

– За два года до Babbo.

Она ждет, как я отреагирую на слово, которым она назвала моего мужа. Babbo.

– Allora! Заходите. Наверное, мы делаем из мухи слона.

Она берет меня под руку.

– Давайте выпьем. In vino veritas. Истина в вине.

В гостиной Бьянки истина зеленого цвета. На окнах висят пышные шторы бирюзового и зеленого цвета. Вижу кресла, ножки которых украшены резными виноградными листьями, сиденья, обитые изумрудным шелком с темно-зелеными бархатными подушками с кисточками. Полы покрыты шелковыми и шерстяными коврами, расшитыми виноградными лозами и дубовыми листьями. На насесте возле окна прихорашивается Малахит, под лучами света его перья блестят как драгоценности.

Бьянка предлагает мне тарелку печенья. Я беру одно, но не ем. Она берет одно себе.

– Перед смертью она долгое время была не в себе. Раздраженная, непредсказуемая. Не ела. Головные боли подолгу не отпускали. Она жаловалась, что руки и ноги немеют и холодеют, но меня пугало, что они пухнут. Перейдя из одной комнаты в другую, она задыхалась и хрипела. Мы нашли лучших врачей…

Она улыбается сквозь слезы, и мне стыдно, что я жду от нее подробностей.

– Колики художников, – говорили врачи, настаивая, чтобы она не рисовала, а молилась. Можете представить ее реакцию.

Она откусывает печенье и кладет на поднос.

– Я стала несдержанной. У меня уже два месяца срока, по словам врача. Марчелло посинеет.

Не знаю, означает ли это, что Марчелло будет счастлив.

– У меня двадцать четыре недели, – отвечаю я.

– Che splendido!

Она хлопает в ладоши.

– Возможно, родится в день праздника!

Она осеняет себя крестным знамением, чтобы помолиться за удачу родиться в праздник почитаемого во Флоренции Святого Иоанна Крестителя, в идеале – желанным мальчиком.

– Не знаю, с чего начать. Вы, наверное, хотите знать все.

В этом я не уверена. Если я хочу знать все, это зависит от того, какое оно.

– Я на вас не давлю, – отвечаю я.

Бьянка поднимается, чтобы наполнить маленькую зеленую чашку, стоящую на столе около меня. От запаха вина меня воротит. Таким был первый признак беременности – внезапное отвращение.

– Китайский фарфор.

Она возвращается в кресло и поднимает чашку, чтобы отпить вина.

– Муж коллекционер. Он будет в ярости, если узнает, что я их взяла. – Она крутит чашку и пьет. – Mi se. Mee-sir. Это значит загадочный цвет. По-моему, все цвета загадочные, не только зеленый.

Я чувствую озноб, который с тех пор, как я выздоровела после зараженного воздуха в Риме, бывает редко. Но холод начинается в груди, действует на руки и ноги, где становится жарко, и снова возвращается к сердцу. Обмахиваю лицо. Малахит пищит, чувствуя волнение.

– Все эти новости вас, наверное, поразили.

Бьянка открывает окно и приглашает меня глотнуть свежего воздуха.

Малахит срывается со своего места, подхватывает клювом фарфоровую чашку, до которой я не дотронулась, вино плещется на пол.

– Подлая птица!

Бьянка топает ногой и протягивает ладонь.

– Брось сейчас же!

Птица повинуется. Взмахивает гигантскими крыльями, садится ей на плечо и отдает чашку госпоже. Она прижимается к нему носом, вознаграждая его за послушание своим недоеденным печеньем.

– Он выискивает редкие предметы и их продает, – говорит она, поворачивая чашку в руке к свету. – Мой муж, а не птица.

– Возьми печенье, – бормочет Малахит.

– У меня есть кое-что, что ему может понравиться, – говорю я. – Стеклянный сосуд черного цвета. Звучит не очень, но это трудно описать.

– Allora! Ни слова больше.

Она возвращает птицу на насест, отставляет чашку в сторону и открывает небольшой шкафчик. Качает что-то на ладони.

– Как этот?

Сначала я думаю, что это мой. Блестящий черный стеклянный сосуд такой же извилистой формы. Но потом я замечаю, что он меньше, аккуратнее сидит в ее ладони. И не блестит, как мой. Мариотто сказал, что их было два, и я решила, что один потерян. И опять от злости и отчаяния кружится голова. Я смотрю на сосуд в ее ладони. Рука так похожа на отцовскую. Его красивые руки, закругленные кончики пальцев, мягкие костяшки. Руки благородного человека, не художника.

– От Мариотто? – спрашиваю я, терзаемая ревностью, чувствуя вину. Хочется заявить, что мой экземпляр особеннее, чем тот, что у нее в руках. Его любила мать Мариотто. Он блестит.

– Он принес его мне на следующий день после ее смерти, – говорит Бьянка. – Ввалился, пьяный вдрызг. «Один для дочери, которой я не смог дать жене. Один для жены, которая заслуживает большего, чем я». В то время мне он не сильно понравился. Я имею в виду, что с ним делать? На полке не стоит, положить ничего не могу. Я была очень своевольной. Я знаю, в это трудно поверить.

На мгновение она чувствует себя неловко, но быстро приходит в себя.

– Он не спал, просто продолжал пить, – рассказывает она. – Однажды утром я нашла его снаружи на ступеньках. Голова свесилась между колен. «Моя жена знает, что я не ходил на Буччеллато ди Лукка».

Мы замолкаем, разорванные фрагменты наших жизней сшиваются воедино. Я благодарна ей за то, что она поделилась, и чувствую себя обязанной сделать то же самое.

– Я пыталась найти ее во Фьезоле, – говорю я. – И Риме.

– Может, и к лучшему, что не нашли.

Она зевает. Не знаю, усталость или скука.

– Марчелло объяснил, что он сделан по старинным технологиям. – Она возвращается к черному сосуду. – Он видел нечто подобное среди товаров купца из Родоса, который путешествовал в Египет.

При этом ее глаза затуманиваются мимолетным подозрением.

– Но папа сказал, что это от его матери. Сказал, что она умерла, когда он был ребенком.

Наконец-то история от Мариотто, которая кажется правдой.

– Мне нужно называть ее бабушкой. Но она для меня почти призрак, не как отец. Я вам кажусь бессердечной?

Она пренебрежительно машет рукой, прежде чем я успеваю ответить.

– Я не бессердечная. Правда. Но иногда так злюсь. На него. На обоих. Детская злость. Но я не могу смотреть на его картины.

– Даже в Сан-Микеле-алле-Тромбе? La Visitazione? – спрашиваю я.

Красивое лицо Бьянки обостряется.

– Проклятая картина, – говорит она. – Они дрались из-за этого, знаете ли. Чья это была идея. Как это должно выглядеть. Но я видела ее наброски своими глазами. Dio mio! Вечно спорили. Я была там, когда рисовали ту, что висит в обители Санта-Марии. Пожалуйста, скажите мне, что вы ее видели.

– Они? – спрашиваю я в замешательстве.

– Мне было шесть, когда они ее закончили, – сообщает Бьянка. – Babbo нарисовал две фигуры впереди, она – те, что на заднем плане. Если на картине требовалось нарисовать девочку, она всегда изображала меня.

Бьянка надувает губы.

– Но я видела, что молодая женщина на заднем плане не я. Я всегда ревновала к la pulcina во Флоренции, с которой был написан персонаж.

Я дрожу, у меня подкашиваются ноги. Отхожу и падаю навзничь, словно меня толкнули в грудь. Бьянка оказывается рядом. Подхватывает меня.

Малахит кричит: «Раскатывай тесто. Не лезь не в свое дело».

Mia pulcina. Мой цыпленок. Отцовские жирные губы у моего уха.

Зелень комнаты тускнеет. Память уносит меня от Бьянки. Я сжимаю баночку меда из Умбрии, отец пальцем протыкает пергамент. Сладкий запах меда, вонь остатков еды. Лючия за моей спиной, льняное семя и розы. Столько запахов, таких настоящих. Его затхлое дыхание в моих ноздрях.

Я складываюсь пополам, и меня рвет.

Кричит птица. Я затыкаю уши, но не могу заглушить визга птицы. Стонов отца, хрипотцы желания из его горла. Горячего вонючего дыхания у меня на шее. Волна за волной воспоминания поднимаются из моего тела на зеленые листья ковра Бьянки.

Просыпаюсь я в другой комнате, такой же желтой, как последняя была зеленой. Подо мной мягкое бархатное кресло. Ребенок моего мужа гладит мне лоб. Я пытаюсь сесть.

– Врач скоро придет, – говорит Бьянка.

– Меня расстроило воспоминание. Я скоро приду в себя, – отвечаю я, успокоенная золотым мерцанием, которое насыщает комнату.

– Мать бы возненавидела этот цвет, – смеется Бьянка, толкая мне под голову толстую золотистую подушку. – Считала, что самая ослепительная в любой комнате только она.

Я понимаю, почему Бьянка создала пропитанный цветом мир. Каждая поверхность, ткань, подшивка, стежок. Она словно снова окунается в мир Лючии. Я обхватываю себя руками в очередном приступе озноба.

Бьянка поднимает золотистую шаль, накинутую на спинку кресла, и набрасывает на меня, нежно и тепло касаясь кожи.

– Оставьте себе. Это ее любимая.

Я вдыхаю запах.

– Как я по ней скучала, – признаюсь я.

А теперь ее рука в моей. Ладонь мягкая, как у Мариотто, теплая, как у Лючии. Рука в руке, как Элизабетта и Мария. Как Элишева и Марьям.

Струна, которую их нежная встреча затронула в моей груди. Как мне хотелось разделить это мгновение, испытанное ими. С матерью. С Лючией. С Элишевой, если бы такое было возможно. Если бы я заснула так же крепко, как Эудженио, меня бы затянуло в другой мир.

– Вы меня ненавидите? – спрашивает Бьянка.

Вопрос застает меня врасплох. Я заставляю себя сесть, качая головой.

– Клянусь, я не знала, что он женат. – Она крестится. – Только потом узнала.

– Нет, даже если бы знали, – говорю я вымученные слова.

– Между ними ничего не было, – рассказывает она. – Почти три года с последнего его прихода. Мать прервала все связи. Вы ее знаете, если ей что придет в голову. Она стерла его, словно он никогда не существовал. Изменила имя. Представлялась, как Клементия Сфорцоза.

Бьянка замолкает, и я вижу, что она думает, что сказать дальше.

– Она запретила мне с ним видеться.

– И вы послушались?

– Конечно нет, – отвечает Бьянка. – Я же дочь моей матери.

– И отца, – добавляю я.

– Увы, в моем теле ни одной покорной косточки. Я была на похоронах. Сан-Микеле был битком набит. Я стояла на крыльце. Пришло очень много людей, больше, чем я думала.

– Почему вы не подошли ко мне?

У меня напрягается живот.

– Я собиралась. Но когда вошла в церковь, на меня нахлынуло чувство вины. Я ведь обещала матери.

Я понимаю ее, эту вину. Чувство преданности матери, прицепившееся, как репей к фартуку.

– И меня остановило ваше горе, – говорит она. – Я дочь своей матери, но не до такой степени, чтобы украсть у вас это время. Время горевать. К тому времени я уже потеряла мать и знала, каково это.

– Так вы меня узнали, когда я пришла к вам?

– А теперь вы меня ненавидите? – спрашивает она, надувшись, как дитя.

Я качаю головой, но ничего не говорю.

– Она жалела об этом. Об их романе. «Больше боли, чем во время родов, и никакого подарка в конце!» – говорила она об отце.

– Он изменял, – соглашаюсь я.

– Во всех моих воспоминаниях о них – одни споры. Потом этот белый! Кашель и сплевывание после многих часов помола свинцовой пыли. Смешивание красок. Оба одержимы найти идеальный неуловимый цвет, который, как они вообразили, существует. Работали вместе, но постоянно соревновались. «Наш белый», когда они были вместе, «мой белый» – когда отдельно. Он приносил в ведрах камень, и уверял, что это приведет к успеху. В конце концов это ни у чему не привело. Проклятая белая краска! Тьфу! Я им говорила.

Она повышает голос.

– Синий – вот где деньги!

Она болтает, ворчит, и мне хочется заткнуть уши, чтобы не слышать ее напряженного изложения. Но ее голос отдаляется, и меня окутывает новая тьма.

У меня есть все основания считать, что меня предала Зия Лючия, родившая ребенка от моего мужа. Лючия, которую я обожала и в которой видела все качества идеальной женщины. Человека, имеющего свое мнение, не обращавшего внимания на других. Который любил без границ. Смотрел на меня так, как Элишева на Марьям. Но когда я представляю, как Мариотто и Лючия вместе перетирают пигмент, я унижена, глаза наполняются слезами еще более ранящего предательства. Они работали вместе, используя мои идеи, а я – в одиночку.

– Я считаю, что от этого она заболела, – говорит Бьянка, не обращая внимания или не видя моих мучений. – От этой пыли она стала раздражительной, глаза затуманились. На коже появились синие линии.

– И у Мариотто.

Я вспоминаю темнеющую синеву его десен. Насмешливые слова Микеля о том, что Мариотто пьет краску.

Бьянка подходит к картине над камином. Ультрамариново-синий рыцарь, убивающий дракона, стал более синим из-за контраста с золотом в комнате. Она проводит пальцем по завитку самого большого голубого дубового листа. Упирается в желудь.

– Из голубого купцы строили особняки, – говорит она, постукивая по картине. – Зачем тратить время на белый цвет? Это даже не цвет.

Точно так о навязчивой идее с белой краской спорили и художники. Они советовали ему бросить работу над краской и вернуться к живописи, качали головами, когда он чихал и возмущался с опухшими и покрасневшими глазами, растирая целыми днями свинцовый порошок.

– Без белого нет луны, – восклицал он. – Нет звезд на ночном небе, нет муки в хлебе, нет лилий в вазе. Ни туч, ни туманов, ни метелей, ни гор с мрамором.

Последнее адресовалось Микелю, он только что завершил работу над «Давидом».

– Белый же там, где художник начинает и где заканчивает работу, в блеске глаз: прикосновение белого на черном зрачке – вот, что оживляет портрет. Без белого искусства не существует!

– Как и девственниц, – заключил Понтормо, на что все мужчины, кроме Микеля, одобрительно загудели.

– Муж объяснил мне, но я ничего не помню, – говорит Бьянка, которая думает не о белом, а о синем.

Она отрывает палец от желудя.

– Камень добывают в горах, разрушают его до пыли, из которой делают тесто. Тесто из камня? Неожиданно. – Ее восторг заразителен. – Потом добавляют воды, чтобы извлечь краску. Жидкость ярко-синяя. Мне представляется огромное волшебное озеро. Муж говорит, что я мыслю, как ребенок. Будто воображение – бесхитростное занятие.

Она замолкает и надувает губы.

– В любом случае синюю жидкость выставляют на солнце, пока она не выпаривается в порошок. – Она упирается руками в бока, довольная тем, что рассказала. – Какое тщеславие! И дурацкий, никому не нужный труд. Почему не использовать пыль, полученную вначале?

Я могла бы ответить, но не стану.

Она запрокидывает голову и хохочет. Я не могу удержаться и смеюсь вместе с ней, Лючия смеялась похоже…

– Пойдемте! – говорит она, беря меня за руку.

Мы поднимаемся по еще одному лестничному пролету на площадку, на которую с каждой стороны выходит по двери.

– У Лукреции Борджиа от алчности случился бы припадок, – говорит Бьянка, держа руку на дверной ручке.

Лукреция Борджиа – дочь покойного Папы Александра VI, и ее любовь к роскоши не уступает ее скандалам. Значит, у Бьянки есть то, что может вызвать зависть у женщины такой власти и богатства, и мое сердце колотится в предвкушении. Она толкает дверь.

Внутри струятся каскады черных шелковых драпировок, маслянистые и сверкающие, как кожа ужа. Они развеваются на ветру у блестящих белых стен. В центре стоит кровать размером в половину комнаты, вырезанная из черного ореха и задрапированная белыми шелками, вышитыми черными шелковыми нитками с розами. А над нами небольшой стеклянный купол, куда проникает свет, подчеркивающий драматизм черного на белом.

– Умерла бы от зависти, – продолжает Бьянка. – Шторы и кровать – morello di grana[51]. Стоят семи нарядов Лукреции. Я забрала это у мужа в отместку, когда он взял любовницу.

Лукреция Борджиа перенесла черный цвет из траура и одежды священников в моду, заказав шелк и бархат, которые ошеломляли своей роскошью и дерзостью. Черный так долго был цветом мрака, что бархатные платья вызывали смешанное благоговение и замешательство. Опасались, что они могут обольщать. Когда-то цвет, связанный с чертями и гибелью, на Лукреции черный стал символом богатства и желания.

– Будь проклята любовница.

Малахит влетает в дверь и садится на высокий столбик кровати, подпрыгивая и хлопая огромными крыльями.

– Негодяй, – говорит Бьянка. – Кто знает, где ты такого нахватался.

Она подходит к кровати и гладит птицу, которая мурлычет как котенок.

– Он сам научился этому звуку, – говорит Бьянка. – Сбивает с толку нашу кошку.

Она чешет Малахита под горлом, и полузакрытые глаза птицы сверкают от удовольствия.

– Комната навеяна отцовским подарком, – объясняет она, разжимая руку.

В руке у нее черный стеклянный сосуд, похожий на мой.

– Мое извинение за неблагодарность.

– Возьмите печенье.

Малахит клацает огромным клювом по стеклу у нее в руке.

Она сжимает пальцы.

– Негодяй. – Бьянка отталкивает птицу. – Печенье получишь, когда будешь себя хорошо вести.

Птица сердито опускает голову.

Она вновь размыкает пальцы.

– Кто б знал, что черный может сверкать, как драгоценность?

Я беру сосуд с ее ладони и поднимаю к свету, струящемуся с крыши.

Может, теперь я увижу его блеск. Я верчу его и так и этак. Ничего подобного. Чистый черный цвет. И это ошеломляет еще больше.

– Хочу узнать, что внутри, но муж говорит, что испорчу вещицу. «Не бывает так, что и волки сыты, и овцы целы». Попробуйте, тряхните!

Я подношу вещицу к уху и трясу. Ничего не слышу.

– Да не так, сильнее, – нетерпеливо советует она.

Трясу снова. Тихий стук.

– Allora! Принесите свой показать мужу, он о таких штуках знает все. – Бьянка восторженно хлопает в ладоши. – Он говорит: если сосуд не из Египта или Леванта, то стеклодув изучал искусство там. Хотя черный цвет необычен. А еще муж говорит, что мы можем никогда не узнать, какие сокровища в нем спрятаны. Возможно, там вещи, которые перевернут наше представление обо всем, к чему привыкли.

Я верчу сосуд в руках, поднимаю его высоко к куполу на свет.

Все происходит очень быстро: или Бьянка сначала визжит, или птица взлетает, потом визжит Бьянка, но прежде, чем мы пытаемся что-нибудь предпринять, Малахит выхватывает сосуд и вылетает в окно.

– Брось сейчас же, подлая птица! – приказывает ему Бьянка, наполовину высовываясь из окна и протягивая руку.

– Осторожно, – говорю я, хватая ее за юбки.

Малахит кружит над крышами, а Бьянка свистит и уговаривает, предлагая взятки и угрожая.

– Марчелло меня предупреждал, чтобы я подрезала Малахиту крылья. Но что это за птица, если не летает? «Язык себе подрежь, – ответила я. – И посмотрим, как ты будешь вести дела и ублажать любовницу».

Птица кружит над нами, взлетая выше и выше.

– Бросай сюда, подлая птица! – Бьянка сердится, что птица не подчиняется, протягивает руку к небу. – Fai come dico! Делай, как говорю!

И подлая птица выполняет приказ.

Мы обе наблюдаем, как падает сосуд. Падает словно воробей, сбитый из рогатки. С небес на улицу.

Глава 26. Эйн-Керем, 5 год до н.э.

Тяжелый шлепок по воде над нами. Я, сидя под водой, моргаю и пытаюсь разглядеть. Камень откололся и упал? Я прислушиваюсь к солдатам, но вокруг только шум пузырей. Я ждала, что мир под водой будет темным, но, кажется, солнце сбилось с пути и светит снизу вверх из центра земли. Я снова моргаю и вижу, что свет струится через отверстие в скале. Я тянусь по каменистому дну водоема к нему, брыкаясь ногами, извиваясь. Живя в горах, я не научилась плавать, не было возможности или желания. Легкие требуют воздуха. Но мне знакомо это чувство, это давление за годы, проведенные в жаркой мастерской, когда тело просит облегчения. Я делаю так, как учил Авнер: заменяю страдания спокойствием, сосредоточенностью.

Я ощупываю край отверстия, он острый, как зубы. Прижимаю Йоханана к себе и пытаюсь пролезть. Узковато. Оба сразу не пролезем. Глаза сына широко раскрыты и испуганны, но он не сопротивляется.

Я в панике, легкие сжимаются сильнее. Я пробую пройти снова. Вместе не получится. Я смотрю сыну в глаза, призывая не бояться, и толкаю его изо всех сил в дыру. Потом просовываю голову, плечи, бедра. Голову пронзает острая боль. Края скалы царапают тело. Я вижу тонущего ребенка, маленькое тельце дергается. Цепляюсь за него и подталкиваю его вверх, упираясь ногами.

Мгновение кажется веком. Мы всплываем на поверхность. Малыш обмяк у меня в руках. Ноги наконец касаются камней. Я иду вперед и нахожу песчаное дно. Но вода по-прежнему доходит до груди, и я теряю равновесие. Осматриваю скалу, но не вижу места, где можно отдохнуть, поэтому беру ребенка и прижимаю к себе. Раз, другой, карабкаясь на цыпочках, держа голову над водой. Я вжимаю его тело в свое, пока у меня не начинают болеть ребра.

– Вернись ко мне. Возвращайся.

Голос эхом разносится по скале. В ответ – тысяча голосов.

Изо рта Йоханана бьет фонтан воды, он моргает, кашляет и с трудом переводит дыхание. Я держу его над поверхностью, сгибаю пополам и встряхиваю, а затем похлопываю по спине. Вода вытекает изо рта и носа, он плюется и скулит. Я прижимаю его к себе, целую в голову и хвалю, как хорошо он сыграл в новую игру.

Окружающие меня скалы царапают небо, сужаясь далеко вверху, образуя ободок. Снизу кажется, что я внутри полой горы, вершина которой срезана, чтобы впустить солнечный свет.

– Video aquam. Sanguis in aqua est! – раздается голос молодого солдата с другой стороны.

Не понимаю, что он сказал, но знаю что, хотя мы отделены от него каменной стеной, и его бок, и мой открыты для неба. Звук отдается эхом, находит путь между нашими параллельными мирами.

Йоханан смотрит мне в глаза, и я прижимаю палец к губам, яростно смотрю на него, чтобы он нас не выдал.

– Sanguis ubique in aqua!

Солдат взволнован.

Я пытаюсь понять, что он говорит. Sanguis. Кровь Я трогаю пульсирующее место на голове, пальцы покрываются кровью. Высоко подняв одной рукой Йоханана, я иду к каменной стене. Под ногами дно потверже, но глубина теперь по подбородок. Я кружу по водоему в поисках валуна, места для отдыха. Ноги и руки дрожат от усталости, и я крепче прижимаю к себе сына.

С другой стороны слышится всплеск. Представляю, как худощавый молодой солдат легко плывет под водой, пробирается через отверстие в скале. Еще один всплеск. Но слишком легкий.

Надо мной возвышаются каменные стены, почти соприкасаясь, но оставляя отверстие, почти круглое, через которое струится солнце. Свет такой яркий, что я щурюсь. У меня щиплет глаза и текут слезы. Камень вокруг меня, кажется, набухает и мерцает, скала размягчается, превращаясь в пятно колеблющегося цвета. Мне не хватает воздуха, нет сил. Я моргаю от яркого света. Ищу укрытие.

– Altum est.

Молодой солдат озадачен. Удар камня о воду. Я знаю, что он стоит на краю водоема, где недавно стояла я. Еще всплеск. В воду брошен камень побольше. Проверяет глубину.

Я снова осматриваю каменные стены, круг за кругом. Верчусь в воде. Не могу, не хочу принимать эти каменные стены. Клетка. Ловушка. Скорее утоплю ребенка своими руками, чем дам ему умереть от меча Ирода. Прихожу в ужас от своих мыслей.

– Festina! – нетерпеливо кричит старший. – Tolle gladium.

Gladium. Это я знаю. Меч.

Я иду в воде, обходя каменную стену, провожу пальцами по камню, ищу место, чтобы ухватиться, отдохнуть. Но стены возвышаются из воды, спрятаться негде. Руки горят от тяжести. Ребенок кажется все тяжелее. Мешок муки. Каменная плита. Мы можем скользнуть под воду, и все.

Вспышка света. Кварцевый шов в скальной стене отражает свет. Громкий всплеск. Звук погружающегося под воду тела. Молодой солдат нырнул. Он увидит свет снизу. Появится здесь.

Я направляюсь к искрящейся трещине в скале, глотая воду, когда дно уходит из-под ног. Солнечные лучи образуют на камне яркую зубчатую линию. Она проходит вдоль скалы. Дойдя до нее, я вижу, что с одной стороны она темнее. Я хватаюсь за темноту, и рука натыкается на уступ.

Подтянувшись поближе, вижу узкую щель, невидимую из центра водоема.

Я толкаю Йоханана внутрь и поднимаюсь на узкий уступ. Услышав дыхание солдата, всплывшего на поверхность, который задыхается и брызжет слюной, я проскальзываю в каменную нишу, царапая руки и ноги.

У меня застряла нога. Слышу тяжелое дыхание солдата, как он втягивает воздух. Я меняю положение ноги, высвобождаю ступню и подтягиваюсь в маленькую пещеру, окруженную влажными каменными стенами. Карабкаюсь по песчаному холодному полу пещеры с Йохананом, отталкиваюсь как можно дальше от узкого прохода. Места хватает только для того, чтобы сидеть, поэтому я обнимаю сына, зажав ему рот.

Резкий лязг. Тишина. Еще один. Он бьет мечом по скале. Я слышу, как он тяжело дышит, топчется на месте, а меч добавляет тяжести. Римских солдат учат плавать в доспехах, со шлемом на голове и с мечом в руке. Маршировать в полной готовности лигу за лигой, без отдыха.

– Ubi es, cunne? – кричит он.

Cunne. Римляне всегда сквернословят, говоря о женщинах.

Я притягиваю ребенка ближе, пытаюсь закрыть ему уши. Как будто хуже, чем оскорбления, случиться ничего не может.

Молодой солдат ударяет мечом по скале, обходит стену. Ближе и ближе, эхо лязгает, когда он плывет с мечом и на ходу ударяется о стену. Я слышу, как он плывет мимо нас. Бьет по воде руками.

Он тяжело дышит, и я молюсь, чтобы усталость взяла свое. Опустила его с мечом на дно. В моих руках ребенок дрожит, как пойманная птица.

– Propera, asine! – кричит, оскорбляя, старый солдат.

– Verpe, – шепотом произносит молодой, посылая начальника куда подальше.

Все эти оскорбления я знаю.

– Cinaede, – рычит старший.

Слышу, как младший плывет в нашу сторону. Останавливается. Тяжело дышит.

– Evaserunt[52], – кричит он.

– Evaserunt? Quomodo?[53]

Ярость старшего переходит в литанию быстрых слов, которые я не могу разобрать. Молодой отвечает, не обращая внимания на тираду. Возможно, возражает. Возможно, умоляет. Они ссорятся.

Стук камней продолжается. Речь старого солдата разобрать все труднее: ущелье заглушает ее, пока он выбирается наружу. Слышен плеск воды, молодой солдат плывет не из пещеры, а где-то поблизости. Скрежет камней, выбитые камни падают в водоем. Пыхтение, усилие. Он взбирается на стену. Взобравшись на камни, он, должно быть, решил, что мы последовали за ним. Он скользит, но все еще поднимается. Звук голоса старшего солдата теперь сверху. Оба кричат, как соперники, а не друзья.

Я почти не шевелюсь, только осторожно, не полностью ослабляю руку на губах сына.

– Умничка, – шепчу я и целую его в теплую макушку.

Усевшись, качаю его, молча заливаясь слезами. Слышу, как он засыпает, слышу его размеренное дыхание и тоже закрываю глаза. В пещере теперь темно, но и с закрытыми глазами света хватает. Свет исходит от кварцевой прожилки, мерцающей в скале. Я уступаю сну. Оставляю мир, который можно увидеть. Сейчас я горячо молюсь о том, чтобы нас не заметили.

Не хочу ничего видеть.

Я не вижу, как порхает туда-сюда ласточка, строя из грязи гнездо. Я не вижу, как в пузыре появляется водяной паук и спешит в покрытую росой паутину. Я не вижу, как над нами вспыхивает драка. Старший солдат проклинает младшего за дурацкую погоню из-за разорванной накидки.

Он сильно толкает юношу в грудь, и тот кувыркается по камням, сдирая локти. Я не вижу, как испуганный молодой солдат бросается на старшего и ударяет мечом по обветренной щеке. Глубокий порез, обнаженная кость. Я не вижу, как ярость старшего превращается в ненависть. Ловкий удар – и лезвие пронзает молодую грудь. Тело остается в пыли на дороге.

Я не вижу, как в деревне разгневанный солдат с кривым носом вырывает из рук матери ребенка. Я не вижу, как напрягаются его мышцы, когда он вонзает клинок в грудину мальчика.

И я не вижу, как мой муж смотрит на гору, к которой, как он знает, я убежала. Взывает к Владыке мира, чтобы он нас уберег. Захария закрывает собой Иску и ее недавно родившегося младенца с пятнами от родов на голове. Солдат кричит моему мужу, чтобы тот отступил, не мешал выполнять приказы царя Ирода. Он плюет мужу в лицо, слюна течет по лбу и щекам. И окончательно отрывает Захарию от Иски с ребенком, пронзив двумя быстрыми ударами и мужчину, и дитя. Потом срывает накидку с головы Иски, вытирает с лица брызги крови и бросает тряпку в грязь, под ноги.

Ничего этого я не вижу. Только свет под закрытыми веками. Манящий танцующий свет в камне. Яркий, как молния, разрывающая ночное небо.

Я вздрагиваю и просыпаюсь. Тишина. Тихо капает вода. Йоханан у меня на руках, сопит в грудь. У меня на лице капельки тумана. Ребенок ворочается, тянется ручонками к груди. Я начинаю его кормить. Он тянется пальцами к моим губам, и я насвистываю зов удода, как в нашей игре. Он расслабляется и долго сосет грудь. На кончиках ресниц блестят крохотные бриллианты воды.

Мимо нас к гнезду на стене пещеры стрелой взмывает ласточка. Глаза привыкли к освещению, и я вижу ее прекрасную работу. Маленькие катышки грязи, слой за слоем, чтобы хранить яички.

– Птица, – говорит Йоханан, отрывая губы от моей груди.

Он выучил новое слово, я прижимаю его к себе и целую в лоб.

– Птица, – говорит он, показывая толстым пальчиком.

И я снова его целую. Птица. Поцелуй. И так несколько раз, пока мы оба не заливаемся смехом.

Он пытается встать, опираясь на стену пещеры. Я ползаю по тесной пещере и нахожу полусогнутое положение, наклоняясь, чтобы выглянуть в щель, через которую мы вползли. Вода не колышется. Не могу определить, который час. С ужасом думаю о том, что уходить придется тем же путем, что и вошли. Опасаюсь встречи с солдатами, кидающими от скуки острые камни в птиц наугад или поджидающими нас, чтобы убить. Солдаты Ирода так же печально известны своим нетерпением, как и угрозами. Скорее всего, ринулись в деревню выполнять приказ, желая скорее возвратиться и получить вознаграждение и выпивку.

– Давай опять поиграем в воде, – прошу я Йоханана, который тянется за птичкой в гнездо.

Прислонившись к стене, он, шаркая, идет ко мне и падает в мои объятия.

Сначала я протискиваюсь из пещеры сама, потом вытаскиваю его. Мы переходим вброд водоем к подводной дыре в скале. Зажав ему ноздри, я ныряю под воду. Сначала толкаю его, потом пролезаю сама. Выскакиваю на поверхность и прижимаю палец к губам. Прислушиваюсь, нет ли солдат. Но слышу только чириканье птиц.

Мы идем по ущелью тем же путем, которым вошли, камни царапают мои усталые ноги. Когда ущелье открывается, меня встречает порыв пустынного воздуха, уже высушивающего наши мокрые тела. Я спускаюсь неуверенно, карабкаясь по щебню. И вот я уже на поляне, тайном месте, где растет дикий шалфей. Сандалии аккуратно лежат там, где их бросили.

Подо мной Эйн-Керем. Источник виноградника. Я облизываю губы, понимая, что хочу пить. Все время в водоеме меня ни разу не посетила мысль о воде.

Дует горячий ветер, и, если внизу и есть звуки, мне их не слышно.

Я спускаюсь по уступам, глядя вниз на деревню. Серебристо-зеленые листья оливковых рощ и перевитые лозы пустых виноградников. Вокруг них знакомая холмистая земля. Знакомая и чужая. Это чувство меня пугает, и Йоханан хнычет, крепко цепляясь за мою тунику.

Вижу, как развевается передо мной накидка, зацепившаяся за острые крючковатые шипы каперса. Спешу ее вытащить, но от нее осталась лишь половина, оборванные нити свисают. Перегибаюсь через стену уступа в поисках второй половины и нахожу тело мальчика-солдата. Он гораздо моложе, чем я себе представляла. Тонкие руки и ноги неуместно торчат в доспехах. «Прости меня», – умоляю я Владыку. Прости за то, что пойду дальше, а тело оставлю и не оглянусь.

К нам пробирается одинокая фигура. Я щурюсь, разглядывая, кто это.

Он поднимает голову, и я вижу, что это Иаков Младший, первенец Сары и Иакова Старшего. Я ускоряю шаг и спотыкаюсь, Йоханан громче капризничает у меня на руках.

Иаков тоже ускоряет шаг, и мы встречаемся, его маленькая грудь содрогается от рыданий. Он вытирает лицо руками, но поток слез не остановить.

Я пересаживаю Йоханана на одну руку и обнимаю Иакова другой.

– Они вырвали из рук матери Абдиэля и закололи, – рассказывает мальчик.

К горлу подкатывает тошнота. Йоханан цепляется мне за шею.

– Кого еще? – спрашиваю я.

Я говорю кратко: нужно заставить его перейти к делу и избавить от тяжести новостей.

– Всех мальчиков моложе двадцати четырех месяцев.

Йоханан плачет, цепляясь за мою кожу, и я крепко сжимаю его пальчики.

– Твоя мать? – спрашиваю я, боясь ответа.

– Она послала меня, чтобы я вас нашел, – отвечает он. – Чтобы рассказать о Захарии.

Он пытается держаться по-мужски, как велел отец, и рассказать мне о человеке, которого он, как и многие, любил, как отца.

– Бохан унес его с улицы. Тело Захарии.

Я слышу, что он говорит, но не воспринимаю.

– Ab-ba! – визжит Йоханан, услыхав имя отца, и показывает на деревню.

Я смотрю туда, куда он тычет пальцем, хотя знаю, что не увижу его. Не увижу, как муж поднимается нам навстречу.

– А Талия?

– Со своим отцом, – отвечает Иаков.

– Ab-ba? – снова повторяет Йоханан в поисках подтверждения, что мы возвращаемся к отцу. Возвращаемся в деревню. Домой. В семью.

Иаков снова всхлипывает, и я притягиваю его к себе.

– Ничего больше не говори, – прошу я.

Ради него и ради себя.

– Птица, – сквозь слезы говорит Йоханан, уткнувшись мне в плечо.

Словно новое волшебное слово обладает старой магией, которая все изменит к лучшему.

– В деревне подбирают трупы, – сообщает Иаков.

– Мы сможем их похоронить и проводить наших родичей в загробный мир.

– А вдруг солдаты вернутся? – спрашивает он, содрогаясь от нового ужаса.

Мне нечего ему сказать.

Я иду за ним в деревню, прижимая к груди голову сына. В моих уставших руках он тяжелый, словно огромный камень из Храма.

Когда мы подходим к деревне, я вижу, как четверо мужчин сгрудились над женщиной, упавшей на колени. Она кричит, отказываясь от помощи. Прижимает к груди окровавленный сверток. Когда она встает и убегает прочь, я вижу, что это Иска.

Глава 27. Флоренция, 1517 год

Какая же мать перенесла утрату, что привела к надписи на этой ткани?

У меня в руке, между пальцами, узкая полоска ткани с грубой текстурой.

Это простое, приглушенное плетение, испещренное несоответствиями, над которыми бы посмеялся флорентийский портной. Больше похоже на лен, выработанный монахинями, который считается хуже шерсти и шелка, контролируемых гильдиями.

Мое дитя берет грудь, и я притягиваю его сильнее. Этот кусочек материи, скатанный и запечатанный, выпал из разбившегося сосуда Бьянки, явив слова, ясные, как день, в который их написали. Но после рождения сына они вызвали больше вопросов.

Я произношу слова тихо, как учил мессер Абрама Уззиэль да Камерино, когда пришел их перевести. Звук khk произносится задней частью неба, не раскатисто, как в тосканском диалекте.

Avdi’el bar Ya’akov K’shisha w’Sara.

В первую очередь врач и доверенный советник Марчелло в вопросах здоровья, мессер Абрама воспользовался одной из самых благородных милостей Папы Льва – образованием. Благодаря любви Папы Льва ко всему необычному те, кто хочет изучать иностранное в нашем мире – искусство других стран, историю, иностранные языки, – имеют доступ к тем, кто может их научить. Если, конечно, у них есть деньги, чтобы заплатить за полученную привилегию. Так мессер Абрама стал изучать языки.

«Абдиэль, сын Иакова Старшего и Сары».

– Это погребальное посвящение, – сказал он, водя глазами взад и вперед по ткани, шевеля губами и невнятно бормоча. – Сломанная ветвь означает смерть младенца, мальчика, то есть родители в трауре.

– Моя жена подумала, что это проклятие, – сказал Марчелло, хрипло посмеиваясь.

– Если бы она только могла слышать, как красиво это звучит, – сказала я. – Слишком красиво для плача.

– Некоторые ученые говорят, что древнеарамейский был языком Христа, – сказал мессер Абрама.

– Не иврит? – спросила я.

– В то время арамейский был распространен повсюду. По крайней мере, для большей части Святой земли. Благодаря Ассирийской империи.

– Пожалуйста, повторите, что там написано, но медленнее, – попросила я.

Язык Христа. Одно это приводило меня в трепет. Но перехватывало дыхание от мысли: если Христос говорил такие слова, тогда и его кузен Сан Джованни тоже. А если на этом древнем языке говорил Святой покровитель Флоренции, то и его мать, любимая Санта Элизабетта. Моя Элишева.

– Как по-арамейски Джованни? – спросила я мессера Абраму.

– Йоханан, – ответил он. – Имейте в виду, как и в нашей стране, даже языки соседних провинций имеют свои нюансы. Некоторые похожи. Но не совсем одинаковы.

Арамейские имена. Абдиэль. Якоб. Сара. Элишева. Марьям. Йоханан.

Лючио ерзает, и я даю ему другую грудь. Он хватается ручонками за платье. Они у него сильные даже в шесть месяцев.

Отстранившись от груди, он смотрит на меня светло-карими глазами.

Цвет золотистой земли, осенних виноградных листьев, зацелованных закатом. Или как желтый цитрин, который я видела в запаснике сырья Марчелло, яркий среди лазурита, малахита и киновари, обломков и кусков камня и кварцевого хрусталя, привезенных на продажу аптекарям, которые делают краски для художников. Сын смотрит на меня, и я чувствую себя сокровищем. Блестящим кристаллом, обнаруженным в земле.

– Что это за слово? – спросила я мессера Абраму, тыча пальцем в буквы.

Bar. Слово заканчивается на мягкий звук. Как выдох.

– Здесь оно означает «сын кого-нибудь». Но может переводиться и просто «сын».

Bar. Я повторяю слово, которое рассказывает о сыне другой женщины.

– Ткань, скорее всего, из льна. Основной продукт Леванта, – сказал мессер Абрама. – Как и шерсть, ее соткали женщины.

Именно тогда ткань, на которой написаны слова, ожила у меня между пальцами. Не унылой, простой и грубой, как утверждала Бьянка, опасаясь, что это проклятие, а ткань трудолюбия и творчества. Что-то сделанное руками, принадлежащими женщинам. Теплым женщинам, которые болтали, как швеи в мастерских вдоль делла Кондотта, тем, кто сплетничал, смеялся, шил и слушал. Делился жалобами на мужей и гордостью за детей.

Я уложила сына в кроватку на теплой кухне. Эудженио придет перед рассветом присматривать за ним и позовет меня из таверны внизу, когда снова настанет время кормить. Этот заветный отрезок времени наедине с сыном, между уборкой за посетителями и подъемом, чтобы снова готовить, для меня дар божий.

Потрескавшиеся, мозолистые пальцы болят, когда я чищу кастрюли, измельчаю и очищаю, растираю и отжимаю, выполняя работу прислуги, которой не могу заплатить. Но пока я работаю, мысли сосредоточены на сыне, так что работа словно молитва. За его здоровье, за успехи. За то, каким он станет и какой мне уже не быть.

Приходят месяцы, праздничные дни, уходят и снова возвращаются слишком быстро. Я резко говорю с посетителями, которые обедают в таверне. Мне претит их ненасытный аппетит и жажда, не интересуют их банальные споры и рассуждения. Мне все время хочется спать. Терпение истощилось из-за того, что у Лючио прорезались зубы, и из-за медлительности Эудженио. Я уже не желаю чувствовать нежности, чтобы не лишаться ярости, чувствуя, что имею полное право. И не замечаю, что становлюсь копией своей матери.

* * *

С тарелками в обеих руках я влетаю на кухню. Молодая девушка, Бернадетта, моет посуду так, будто у нее на одну тарелку есть целая неделя.

– Что ты копаешься? Быстрее! Если хочешь, чтобы тебе заплатили.

Пьяные мужчины за столиком кричат, требуя свиную рульку. А наверху кричит Лючио.

Я накладываю густую похлебку из кролика с разорванным батоном и раздаю посетителям, а когда возвращаюсь со свиными рульками, один из мужчин уже стянул чулки и мочится на плитку.

– Хватит! Убирайся!

Я хлещу его тряпкой, пока он, качаясь, не вываливается за дверь. Я бросаю рульку следом. Он слишком пьян, чтобы заметить, как она летит над головой.

Вернувшись, вижу, что мужчины притихли. Я бегу наверх проведать сына.

Убаюканный в объятиях Эудженио, Лючио спокоен, улыбается, как божий херувим.

– Как тебе удалось его успокоить? – спрашиваю я, плюхаясь в кресло.

Эудженио тянет руку и достает что-то у Лючио из кулачка.

Сын вопит, лицо красное и злое, пока Эудженио не возвращает вещицу.

Я поднимаюсь с кресла, заинтригованная амулетом, который прекращает вой сынишки.

Потом я понимаю, что это.

– Зачем ты ему это дал?

Я выхватываю стеклянный талисман Мариотто из ручонок сына. Он вопит, что у него отняли сокровище.

Мужчины внизу начинают требовать сладких пончиков.

«Portare le ciambelle! Portare le ciambelle!»

Другие голодные посетители ждут рагу. Лицо Лючио краснеет, потом синеет. Я отдаю ему стекло. Он сразу перестает плакать. Икает. Сжимает сосуд липкими от слез и соплей руками.

– Если разобьет, виноват будешь ты, – говорю я, показывая пальцем на Эудженио.

– Но ты же видишь, он успокоился, si? – говорит он, сдаваясь и пожимая плечами.

Спорить не могу. Внизу пьяные, голодные мужчины требуют пончиков.

* * *

Почти полночь, закончился еще один день. В кабинете Мариотто ветер бьет в ставни. Я сижу в старом кресле, положив одну руку на голову спящего сына, а другой осторожно забираю из кулачка стеклянный сосуд.

Я поднимаю сосуд, верчу его, ловя свет свечи. Стучу по нему ногтем, трясу, поднеся к уху. Рассматриваю едва видимое соединение около одного конца, очень умно спрятанное. Неужели и мой сосуд, как и у Бьянки, хранит горе отца, матери, с памятью о сыне?

Avdi’el bar Ya’akov K’shisha w’Sara.

«Абдиэль. Сын Иакова Старшего и Сары».

Всего горстка слов, за которыми скрываются живые люди. Вот бы разгадать загадку, историю Абдиэля. Сына, умершего раньше обоих родителей.

Мой сосуд больше, чем Бьянки, наверное, на половину quattrino.

И у ее сосуда нет белых крапинок, проглядывающих из черного. Я подношу его к уху и трясу. Звуков не слышу. Разве что перемещение чего-то внутри. Так невнятно, что скорее это мое воображение. Я слегка стучу сосудом по столу. Я попросила Марчелло поспрашивать стеклодувов из Венеции, нельзя ли как-то раскрыть сосуд, а потом снова склеить. «Невозможно одновременно и свистеть, и пить», – сказала бы бабушка о моем желании и сохранить сосуд, и узнать, что там внутри.

Эту вещицу когда-то держала в руках мать моего мужа, ее могла держать и другая мать задолго до нее, теперь сосуд в моих руках.

Ловит свет, ловит тень. При разном освещении меняется.

Словно искра, высеченная кремнем, вспыхивает новая мысль. Я резко вскакиваю, и Лючио шевелится. Я успокаиваюсь, затем укутываю его и толкаю Эудженио ногой, укладывая сына рядом с ним в бывшей комнате Мариотто.

– Мне надо навестить Марчелло.

– Стекло? – спрашивает он, протягивая дрожащую руку, зная, что ему понадобится, если Лючио проснется, а я не вернусь.

– Я вернусь до того, как он проснется.

Эудженио стонет, опускает руку.

– Te lo prometto. Я обещаю.

Я целую их обоих.

Марчелло открывает дверь, все еще в камзоле и чулках. Он уже хорош от вина и не возражает против позднего визита.

– Кого я могу спросить о том, как это было сделано? – говорю я, открывая ладонь, чтобы показать черное стекло.

Он берет его у меня сильными, заботливыми руками, которые держали всевозможные сокровища.

– Лучше всего спросить венецианцев, – говорит он, держа сосуд между средним и большим пальцем и доставая из кармана лупу. – Они хранят тайны, как Ватикан сокровища. По крайней мере, так было при Юлии.

– Вы наверняка знаете торговца, купца, который мог бы мне помочь.

Он бросает лупу в карман камзола.

– В Муджелло есть один торговец. Стеклянную печь сложили на средства герцога, – говорит он. – Ублюдок перекупил лучших мастеров Мурано.

Он смеется над этим смелым поступком.

– Устройте мне, пожалуйста, встречу, – прошу я, чтобы он придерживался темы, а я вернулась к сыну.

– Ну устрою встречу, но рецепта черного стекла вы не получите. Рецепты древние, как финикийцы, и такие же молчаливые.

– Мне не нужен рецепт черного стекла. Я хочу знать, почему он сверкает, как звезды.

– Я замолвлю за вас словечко, сообщу, что вы придете, – кивает Марчелло. – Если они захотят открыть секрет ингредиентов, не попадитесь на удочку. Они вам их не поставят. Самое лучшее сырье у меня. Я достану все, что нужно.

Лючио просыпается, пока я думаю, в каком платье у меня будет более респектабельный вид. Он начинает хныкать, потом плакать. Я предлагаю ему колокольчики, связанные шелковой ленточкой, – подарок падре Ренцо.

Он отбивает их. Я предлагаю маленький резной галеон от Марчелло, и он разочарованно визжит. Я уступаю и отдаю ему сосуд, накидываю бархатный плащ, беру на руки, прижимая к боку. Пойдем вместе.

Торговец из Муджелло резко втягивает воздух сквозь коричневые зубы, когда я вхожу с ребенком.

– Это все?

Он мотает головой в сторону стеклянного сосуда, выпирающего из крошечного кулачка сына.

– Это подарок покойного мужа. Сын обожает вещицу, – говорю я.

– Мне надо взглянуть, – говорит он, стягивая линзу с цепочки на шее.

Я беру Лючио за руку.

– Синьор хочет посмотреть, – говорю я, и нижняя губа Лючио дрожит. – Протяни руку, чтобы он мог взглянуть.

Он смотрит на меня бледно-карими глазами. Я улыбаюсь, чтобы его успокоить. Он позволяет мне протянуть его руку.

Торговец наклоняется ближе. Я вижу, как смотрит на него Лючио: на лице сына нескрываемая обида.

– Могу помочь, – говорит торговец, засовывая линзу в карман.

Мне хочется плакать от облегчения. Хочется кричать от радости.

– Цена пятьдесят флоринов. И я заберу черный сосуд.

Я опускаюсь в старое скрипучее кресло. Сын у меня на коленях. Стеклянный сосуд у него в руке. Я беру клочок материи с древними словами, трогаю пальцами. Тихо падают слезы. Не из-за торговца, потребовавшего больше, чем мне накопить за три жизни. Из-за того, что держу на руках сына. Драгоценное благословение. У меня в руках теплая жизнь.

Льняная ткань, сотканная древними женщинами, давит на ладонь скорбью. Ткань, возможно, от одежды Иакова Старшего и Сары. Может, в нее пеленали ребенка, Абдиэля. До того, как он умер.

Глава 28. Эйн-Керем, 5 год до н.э.

В деревне голосят, воют женщины. Я подхожу ближе, Иска падает на колени, лицо у нее в крови и грязи, туника порвана, из-под нее торчат груди. Рядом с ней трое мужчин, они ее утешают, уговаривают отдать ребенка. Увидев меня, она перестает выть и, вскочив, подбегает ко мне.

Я пересаживаю сына на одну руку, а другой хочу ее обнять. Но она резко останавливается, плюет мне под ноги, хватает землю и бросает в меня. Йоханан плачет.

Иеремия, муж Иски, хватает ее за плечи.

– Это Элишева, – говорит он и трясет, чтобы привести в чувство.

– Я знаю, кто она! – говорит Иска. – Ей повезло.

– У нее муж погиб, – говорит Иеремия. – У нее тоже горе.

– Она знала! Знала, что надо бежать и спасать ребенка. Она не страдает так, как мы.

Лицо Иски опухло от ярости. Она снова падает, и мужчины окружают ее, забирают ребенка и пеленают. Она машет руками, плачет. Из груди у нее вырывается стон, не похожий на человеческий. Звук раны, рвущейся в материнской душе.

– Мы похороним всех в Пещере Семей, – сообщает Иеремия. – Еще до темноты.

Страшно лежать непогребенным.

Иска рвет на себе волосы и накидку, ее худое тело напряжено, сухожилия дергаются, как будто она вот-вот сломается. Я становлюсь на колени, тянусь обнять.

– Уйди от меня. Уйди!

Она бросает в меня землей. Йоханан плачет.

Иеремия поднимает жену, и она прячет лицо у него на груди, рыдая и царапая собственную кожу, хныча и рыча, тянется к закутанному ребенку, которого держит племянник.

В оцепенении я иду за Иаковом Младшим в дом Сары и Иакова Старшего. Остановившись у их порога, я размышляю, будут ли все женщины деревни вести себя как Иска. Йоханан, мой маленький мальчик, живой у моей груди. Для кого-то чудо, для других еще одна травма, напоминание о потере.

Сара обнимает меня и касается моего лица, рук, чтобы удостовериться, что я на самом деле здесь. Но есть в ней что-то непохожее на прежнюю Сару, вялость, которая меня беспокоит. Девочки, Суссана и Ципора, тихонько стоят в углу комнаты, Иаков Младший подходит к ним.

– Иаков, иди сюда! Скорее! – зовет она мужа. – Йоханан здесь. Элишева с Йохананом. Какое счастье!

Она берет ребенка у меня из рук и осыпает его поцелуями.

– Чудесное благословение, – говорит Иаков Старший.

Сара передает ему моего сына, и я тянусь к нему, своему ребенку. Но Сара снова бросается ко мне, обнимает, целует в лоб, щеки. Я чувствую, как она дрожит.

– Малыш из Эйн-Керема.

Иаков Старший поднимает моего сына к небесам, sh’maya, и у меня возникает порыв забрать его, вернуть на пустое, больное место у груди. Йоханан дрыгает ногами в воздухе и сердито смотрит на Иакова, выпустив слюну на нижнюю губу.

– Та? – говорит Йоханан, показывая на пол. На белый сверток, который я не заметила. – Та? – снова спрашивает он, но я не в силах ответить.

Там Абдиэль.

Абдиэль. Восьми месяцев от роду. Четвертый и последний ребенок Сары.

Не знаю, куда и смотреть. В глазах у всех недоумение, непонимание. Узел на полу, который не должен лежать неподвижно.

– Та? – настойчиво повторяет Йоханан.

У Сары подкашиваются ноги, и Иаков Старший ее поддерживает.

– Скамью, – командует он сыну. – Сядь, ḥavivta, сядь. Она не плакала, у нее шок, – рассказывает мне Иаков, отдав моего сына старшей дочери, Ципоре. И опять мне хочется его схватить и прижать к себе.

Но, наверное, теперь так и будет. Сын – всеобщий ребенок для любви и ненависти, а не только мой. Презираемый или нежно любимый, потому что избежал меча царя Ирода.

Иаков Старший откашливается. Сейчас он расскажет о муже.

– Присмотри за матерью, – говорит он сыну. Потом мне: – Тело отнесли домой.

Я не принимаю его слова. Тело. Разум прокручивает все, что я знаю про жизнь и неизбежную смерть. Но, очевидно, знания меня покинули.

Я борюсь со словом, которое заместило моего мужа. Живого, дышащего Захарию. Тело.

– Быстро произошло? – спрашиваю я. И удивляюсь, почему это важно. Зачем я вообще об этом спросила. Словно скорость смерти может отменить ее.

– С первого удара, – отвечает Иаков.

– Продолжай, – прошу я.

К смерти близкого человека хоть всю жизнь готовься – все напрасно.

– Погуляйте с Йохананом во дворе, – велит Иаков Старший дочерям.

Мне хочется возразить: «Оставьте здесь, чтобы я могла его видеть». Но я понимаю, что Иаков будет говорить откровенно. А Йоханан будет меня отвлекать.

Иаков ведет меня в дальний угол комнаты и начинает рассказ:

– С каждым убитым младенцем солдаты все больше зверели. Даже когда погиб десятый, Захария умолял их остановиться. Но они пришли по приказу Ирода и не уйдут, пока не перебьют всех маленьких мальчиков. Муж Иски велел ей спрятаться. Но она попыталась бежать на гору. Она видела, как ты ушла и не вернулась. Захария увидел ее и закрыл своим телом. Но солдат тоже ее заметил и пришел в ярость. «Отойди, не то убью!» – пригрозил он. Но Захария не сдвинулся с места, смотрел на небеса и взывал к Владыке мира о помощи. Клянусь, я видел sitra ahara на лице солдата. Зло. Глух к крикам детей и женщин. Он пронзил Захарии пупок, но тот не отступил, защищая до последнего вздоха.

– Хватит, – говорю я.

Будь у меня сила, я бы разодрала накидку. Комната плывет перед глазами. Крохотный сверток смутно маячит сквозь слезы.

– Сколько женщин?

– Все живы.

– А дочери?

– Уцелели, кроме одной, Агаты.

Талита, у которой только пошли месячные. Помолвленная и счастливая.

– Бежала за младшим братишкой, а тут лошадь встала на дыбы и сбила.

– Как далеко Ирод послал солдат? – спрашиваю я.

– Когда они появились, главный приказал, чтобы вперед вышли родственники Марьям, матери Иешуа. Если выйдут, других детей не тронут.

– Иешуа из Назарета? – спрашиваю я, и меня пронзает новая боль.

Я знаю, чьего сына они искали. Три месяца назад нам сообщили о рождении Иешуа. О его молодой матери, моей кузине Марьям, медленно восстанавливающей силы.

– Теперь надо похоронить детей, – говорит Иаков Старший, проводить их в мир иной, Alma d’Atei. Мужчины готовят место в Пещере Семей.

– Сколько жертв? – спрашиваю я.

– Четырнадцать младенцев и Захария, – отвечает Иаков Старший.

Я пытаюсь охватить разумом число погибших. Они такие маленькие на руках, но места в пещере не хватает. Опять появляется тошнота. Комната раскачивается и плывет перед глазами.

– Принесите Йоханана, – прошу я. – Принесите сына.

Внезапно меня охватывает порыв оставить дом дорогих мне друзей и никогда сюда не возвращаться. Я не скрываю тревоги, она звучит у меня в голосе. Я хочу обнять сына.

Я забираю его у девочек и в сопровождении Иакова Младшего отправляюсь домой. Отбросив вереницу образов, плывущих у меня перед глазами, я тревожусь, как наша деревня переживет это горе.

Обычно скорбящим помогают друзья и родные. Приносят еду и помогают с домашними делами во время shiv’a, семи дней траура после похорон. Но кто из нас не скорбит? Кто принесет поминальную еду?

Бохан ждет во дворе. Даже издали я вижу, что он рыдает. Талия рядом с ним, держит его за руку.

Я кладу спящего Йоханана на тюфяк в тени двора. Талия молча садится его охранять.

Бохан поднимается со мной по лестнице в нашу с любимым спальню.

Он останавливается за дверью. Я замираю на пороге.

Тело накрыто, фигура под покровом не похожа на мужа. Знакомое ложе, которое мы делили более четырех десятилетий брака, теперь стало местом скорби.

Я женщина и не могу омывать его тело, прикасаться к коже. Мне суждено каждую ночь, месяц за месяцем, в полусне протягивать руку к Захарии и натыкаться на пустоту, которую раньше заполнял любимый.

Мы собираемся около источника прежде, чем солнце спрячется за горами, потом вся процессия отправляется к Пещере Семей. Вокруг тишина. Ни чириканья птиц, ни воя шакалов. Спокойно и тихо. Словно все живое отдает дань уважения погибшим.

В пещере тела поместят в ниши, выдолбленные в скале мужчинами. Через год, когда плоть обратится в прах, кости соберут в семейные склепы.

Во главе процессии женщины: они плачут, издают вопли, смешанные с пронзительным стоном, рвут на себе одежду, чтобы показать разрыв нормальной жизни с приходом смерти. В голосах не только горе, но и гнев. Вся боль и вопросы выражаются в гипнотических скорбных песнях. Я запрокидываю голову и смотрю в небо.

Вчетвером мы возвращаемся домой. Я, мой сын, Бохан и Талия. Она забирает у меня спящего Йоханана, чтобы я отдохнула. Но даже переход через двор застает меня врасплох. Около его любимого табурета, где зимой можно поймать солнечные лучи, на земле остались следы мужа.

Я падаю на колени и прижимаю ладони к земле внутри следов, оставленных живыми ногами. Губы шевелятся, но я не произношу ни звука, молча выплакивая невыразимое горе, чтобы не разбудить сына.

Недели после shav’a я плохо сплю и не отдыхаю. Постоянная боль в животе и ужасно тошнит. Я никуда не выхожу, беспокоясь, как ко мне будут относиться. Проклянут ли меня другие, как Иска?

Меня столько лет презирали и третировали как бездетную, потом за то, что я слишком стара, чтобы выносить ребенка. А теперь меня осудят за спасение единственного сына, которого родила?

В мастерской я пытаюсь заглушить горе, создавая подарок для Иакова Старшего и Сары. Сверкающий черный сосуд, как у Цада, отполированный, изящный и пустой внутри, где будет посвящение их сыну:

Avdi’el bar Ya’akov K’shisha w’Sara.

«Абдиэль, сын Иакова Старшего и Сары».

Я медленно поднимаюсь к мастерской, любуясь безупречно синим небом, глубокими долинами, знакомыми горами и холмами. Но, куда ни глянь, все напоминает о муже. Нового черного сосуда на месте нет. Я слишком устала, чтобы сердиться, но, кажется, знаю, что случилось. Отдохну немного и разберусь.

Позже тем же вечером мы с Талией лежим на крыше. Она беспокойна и смущена и для Талии слишком тиха. Я спокойно жду, зная, что она собирается с духом, чтобы признаться.

– Я должна тебе кое-что сказать.

Я храню молчание, пока она собирается с духом. Я уже знаю, что она скажет. Она решается быстрее, чем я думала.

– Matrona-imma, я украла черный сосуд. Тот, который предназначался для Иакова Старшего и Сары.

– Когда ты его вернешь? – спрашиваю я, думая, что она вытащит его из кармана, и дело решено.

– Мне нужна была ткань, чтобы сшить отцу новую тунику. В его старой заплатка на заплатке. Торговец на рынке сказал, что египтяне считают, что черный цвет защитит их от хаоса. Он заплатил мне много, хватит и на накидку.

Я замолкаю, пусть немного помучается. Бохан с такой гордостью носит новую одежду.

– Расскажешь отцу, на какие деньги ты купила подарок, – наконец говорю я.

Это будет ей наказанием. Увидит, как расстроится Бохан. Мне надо с ним поговорить.

– А еще я купила инжир, – признается она. – Для нас с Йохананом.

Мне стоит некоторых усилий не улыбнуться при более невинном признании. Если она купила инжир у Айи, он мелкий и мясистый, слаще меда. Я понимаю искушение проглотить все сразу.

– Это все? – спрашиваю я, хотя чувствую, что нет.

– Можно задать вопрос?

– Один, – отвечаю я. – Нам надо отдохнуть.

– Тебе одиноко, matrona-imma? – спрашивает она.

Я прижимаю ее к себе.

– У меня есть ты. У меня есть Йоханан. Все, что мне нужно.

Луна над нами давно зашла, и темное небо усеяно звездами.

– Твое черное стекло как ночное небо, – говорит Талия тихим сонным голосом. – Мама говорила мне, что звезды как карта. Карта для душ, которые возвращаются домой.

Она скатывается мне на руку.

– Я тебя не оставлю, matrona-imma.

Я глажу ее по голове, и она засыпает.

На следующее утро я просыпаюсь на старом тюфяке Бейлы. Веду себя тихонько, чтобы не разбудить Йоханана. Слышу, как снаружи подходит Иаков, и хочу, чтобы он ушел. Я не пошла на еженедельный обед к ним в гости. Мой мир столь долго ограничивался общением с мужем, что мне трудно иногда бывать в других семьях.

Иаков Младший зовет тихо, я знаю, что он ждет. Йоханан возится, катится ко мне. Я лежу с закрытыми глазами, и сын прижимает пальчики к моим губам. Хочет, чтобы я посвистела. Но у меня нет желания свистеть, как удод.

– Не пойду, – говорю обоим, сыну и Иакову.

– Родители настаивают, – сообщает Иаков.

– Та? – спрашивает Йоханан, садясь и показывая на дверь. – Imma, та?

– Иаков, – отвечает мальчик за дверью.

– Иаков, входи, – зовет Йоханан.

– Если надо, я буду ждать до ночи, – говорит Иаков.

С него станется.

Я встаю, умываюсь, одеваюсь. Безрадостная повседневная рутина.

Когда я открываю дверь, Йоханан визжит от восторга, что видит Иакова.

По дороге в центр деревни к нам подходит мужчина. Увидев нас, он, кажется, поражен и на мгновение останавливается, часто моргая от утреннего солнца. Он поднимается по холму, и я вижу его лицо. Знакомые решительные черты лица. Биньямин. Один из друзей брата.

– Sh’lama, – здоровается он со мной и Иаковом.

– Та? – спрашивает Йоханан.

– Биньямин, – отвечаю я. – Друг твоего дяди Цада.

– Цад придет? – спрашивает Йоханан, и широкая рука иудея ложится на голову сына.

И тут я замечаю. Серьезное выражение его лица. Меня охватывает ужас, потому что я знаю, что он мне скажет. Я качаю головой. Не хочу слышать. Не могу. Вместо меня его выслушивает Иаков и обнимает меня.

– Ta’heh. Прости, – извиняется Биньямин, но мне не нужны извинения.

Когда он подает мне сверток, который вытащил из заплечного мешка, я хочу бросить его в долину. Хочу просить взять его с собой и вернуться с моим братом. Иаков протягивает руку и принимает сверток, а я кричу и умоляю не брать. Ужасный сверток завернут в драный мешочек. Внутри черный стеклянный сосуд, подаренный мной брату. Он обещал носить его с собой, неразбитым до конца. Конец пришел. Сосуд расколот.

Проходит год. Времена года размыты, похожи друг на друга. Мне все равно, что принесет новый – жару или холод. Я занимаюсь домашними делами, но в мастерскую не хожу. Иаков Младший повзрослел, голос уже не детский, когда он зовет меня. У него теперь бородка, крепкие руки и ноги, как у отца. Каждый день я с нетерпением жду того часа, когда он придет проведать меня и Йоханана. Принесет сплетни или немного свежевыжатого масла после сбора урожая. Мы черпаем силы в повседневной деревенской жизни. Времена года и ритуалы, связывающие один месяц с другим. Каждый из нас справляется с горем и приближается к тому дню, когда кости умерших близких заберут из Пещеры Семей и поместят в каменные склепы, высеченные в разные времена года. Все они наши дети. Каждый из нас – родитель погибших.

Я жду Иакова у ворот, чтобы пойти к его родителям на обед. Когда мы доходим до источника, слышим крики мужчин.

Яссин, сын Элханана, стоит в растерянности, как ребенок. Его послали в Пещеру Семей откатить тяжелый камень у входа, готовясь к ритуалу сбора костей и захоронения их в каменных склепах.

– Камень уже отодвинули, – запыхавшись, говорит он. – Пусто. Ни одной кости.

Кто-то ахает, кто-то читает молитву. Женщины воют. Все в шоке от злодеяния.

– Римляне забрали у нас детей, чего еще они хотят после смерти? – в отчаянии жалуется Иска. – Охотятся за телами.

– Я знаю, что делать, – говорю я, и, когда на лице Иски мелькает надежда, у меня зреет четкий план. – Я знаю, где и как сохранить память о детях.

С того дня, когда в деревне появились солдаты и она потеряла младенца, Иска отворачивалась от меня на улице.

– Можно я пройдусь с тобой? – спрашивает она.

Я ухожу от людей, и она идет следом.

Когда мы удаляемся от собравшихся, Иска берет меня за руку.

– Я ведь так и не извинилась, – опустив плечи, говорит она.

– Тебе не за что извиняться, – отвечаю я.

– Я поддалась безумию Ирода, – говорит она, и ее лицо морщится от самобичевания, которое мне хорошо знакомо.

Безумия Ирода никто не избежал. Мне не хватало компании Иски, ее когда-то непринужденного смеха. Горе, которое я прячу, кажется, сжимает каждый мускул.

– Я ведь желала смерти тебе и твоему сыну, – признается она.

– Какая женщина не пожелает смерти другому вместо собственного дитя?

– Ты, – отвечает Иска. – Ты бы никогда такого не пожелала.

Ее слова застигают меня врасплох. Я не готова к тому, что они во мне пробуждают. Я дрожу всем телом, когда мы обнимаемся. Искренность ее раскаяния безоговорочно открывает ей мое сердце. Лица залиты слезами, прижаты щека к щеке – драгоценный беззвучный язык прощения между женщинами.

На рассвете я веду Иакова Младшего и Яссина вверх по уступам высокой горы, потом в постепенно сужающееся ущелье. Они испуганно и взволнованно смотрят на первый водоем, и я велю им следовать за мной. Я ныряю в воду и протискиваюсь через дыру в скале. Мы, тяжело дыша, всплываем в тайном водоеме.

Мальчишки широко раскрытыми глазами оглядывают мир в каменных стенах, дыру в небо. Я показываю на мерцающую прожилку кварца на скале.

Когда Иаков вылезает из воды в пещеру, отмеченную кварцем, кажется, что гора раздвигается и пропускает его в другой мир. Мир, который с одной стороны – отвесная скала, как любой обрыв, а с другой – дверь в пещеру.

– Пятнадцать погребений не поместится, – кричит он из пещеры. – Захоронения занимают большое пространство.

– У нас нет костей для склепов. Я изготовлю маленькие стеклянные сосуды с посвящениями внутри каждого, – отвечаю я, подавая ему острый топорик из-за пояса. – Набери мне кварца.

Мне понадобится приличный запас кварца, чтобы набить мешочек и получить новое стекло.

На следующее утро я возвращаюсь в мастерскую с необычным приливом сил. Для выдувания сосудов понадобятся все мои запасы. Дрова. Стекольная масса для черных сосудов и пробок, чтобы спрятать содержимое. Запасов для стекольной массы мало. Ошибаться нельзя.

На первый сосуд, проданный Талией, ушло много времени, все делалось вручную, он не отличался симметрией, как того заслуживают подобные вещицы. Всю ночь я вырезала и испытывала коническую деревянную форму для быстрой формовки сосудов.

«Найди свой ритм работы с пламенем», – учил Авнер.

Мое тело это помнит, я приспосабливаюсь: размеренное дыхание и движения, устойчивый ритм созидания. Выдувание сосуда каждый раз словно маленькое чудо. Каждое мерцающее изделие – миниатюрный кусочек памяти, сокровище у меня на ладони. Дверь в иной мир.

К полудню ко мне приходит Талия, чтобы помочь складывать дрова и подкладывать в печь поленья. Когда мы заканчиваем, я нетерпеливо заглядываю в нишу, где остывают изделия. Первая вещица лежит там с полуночи и достаточно остыла, чтобы показать.

Я кладу сосуд ей в ладонь.

– Подойди к окну. Поднеси его к свету.

Она крутит черный сосуд в руках. На свету он мигает и мерцает, как звезды.

– Как же тебе это удается?

Ее восторг – самая дорогая награда за работу.

Я перемалывала кварц, пока у меня не заболели руки, добиваясь двух размеров зерен: крупные частицы и мелкий порошок.

Затем я разбросала частицы кварца по металлической пластине, аккуратно раскатывая по ней первый сбор. Затем рассыпала еще один слой – мелкий порошок. Многослойность обманывает зрение, создавая ощущение сверкающих миров внутри других. Бездонную глубину небесного великолепия.

– Если звезды – карта, то наши дети быстро доберутся до загробного мира, – говорю я.

Талия поворачивает сверкающий сосуд на свету.

– Будто держишь в руке звездное ночное небо.

Я снова беру в руки трубку. Четырнадцать стеклянных сосудов для четырнадцати детей и один для моего мужа. Наши известняковые склепы часто с именем почившего и его семьи, вот и я напишу посвящение для каждой души на ткани, скатанной и спрятанной внутри. У каждого сосуда будет пробка и незаметное соединение, чтобы удостовериться: содержимое защищено. Потом мальчики отнесут их в тайную пещеру. Установят в нишах под чириканье ласточек. Они будут спрятаны в горе, которая открылась мне и моему сыну, вдали от зла, от воров и солдат Ирода. Безопасный путь в вечность для каждого ребенка.

Талия держит новый сосуд для Абдиэля, сына Сары и Иакова Старшего.

Имя означает «Слуга Божий». Как молитва родителей, что он однажды будет служить в Храме.

Глава 29. Флоренция, 1529 год

У меня всегда одна и та же молитва к Элишеве: «Пожалуйста, храни моего ребенка». Когда-то это было возможно: комендантский час, работа по дому, наказание за плохое поведение.

Но Лючио больше не малыш, который засыпал, положив голову мне на колени в Сан-Микеле-алле-Тромбе. Он тринадцатилетний молодой человек, который стремится защищать родной город и сохранить республику.

Двуличный Папа Климент заключил нечестивый союз с жестоким императором Карлом. С тем самым, который разграбил Рим, оставив улицы с телами убитых. Кто сжигал дворцы, грабил монастыри, пытал монахов из-за реликвий и продавал монахинь солдатам, а теперь призвал испанские войска для осады Флоренции.

– Я без борьбы не сдамся, – говорит Лючио. Он спокоен, но решителен.

Высокий для своего возраста, сложён, как кардинал, Лючио сидит в резном кресле и вертит в ладони черный стеклянный сосуд. Стекло, которым он дорожил с детства. Бьянка дразнила, что проберется в дом и украдет его после того, как потеряла свой. Который, как ему сказали, достался от отца.

Он, Микель и я сидим на лоджии, от выстрелов за стеной нам не по себе.

Микель смотрит на меня и ничего не говорит. Он вернулся во Флоренцию, работу над огромной капеллой Медичи приостановили, отправив его строить городские укрепления. Беспокойство проявляется в его теле, его худощавая сила сменяется жилистой пустотой. Впервые за много лет я хочу, чтобы вернулся Мариотто. Он бы знал, что сказать. Пошутил бы или отпустил скабрезность, чтобы успокоить друга.

– Ты понимаешь, что все это – разжигание войны, мальчик? – спрашивает Микель Лючио о взрывах, которые продолжаются за пределами наших стен днем и ночью.

– Папа Климент надеется разрушить нашу новую республику и восстановить управление семейством Медичи, – отвечает Лючио. – Ни одна правящая группировка не может прийти к соглашению, и правительство Флоренции в замешательстве.

– Помните, что в Риме тех, кто не умер от меча, поразила болезнь, которая шла от трупов? – говорит Микель.

Он пытается растолковать опасность того дела, в котором хочет участвовать Лючио, но сын непоколебим.

Вдалеке звучит взрыв.

– Если они возьмут Вольтерру, судьба Флоренции решена, – говорит Лючио.

– Да, согласен, там наши основные ресурсы, и это означало бы верную гибель, – подтверждает Микель.

Он встает и мерит шагами комнату. От страха сжимается сердце: никогда не видела Микеля в отчаянии. Он протягивает ко мне руки с мозолистыми ладонями.

– Эти руки дали жизнь человеку из мрамора. – Он сжимает пальцы в кулаки. – А теперь они участвуют в войне, которая превратит людей в пыль.

Сколько я его знаю, Микель всегда боролся против коллег и покровителей, каменных плит, крыши часовни, Папы, а теперь и города, где должен выполнить работу. И я вижу, чего это ему стоит.

Еще один взрыв, громче.

– Пойдете с нами в Сан-Микеле-алле-Тромбе? Помолимся вместе? – спрашиваю я Микеля.

– Если проломят стены, оставайтесь внутри, слышите? – говорит он, и к нему возвращается мимолетная ярость.

– Пока они стоят, есть надежда, – говорит Лючио.

Микель не спорит.

– Я тоже останавливаюсь полюбоваться. Картиной, по которой вы обмираете, – говорит он, не глядя на меня, но все-таки различая. – Видите, он их любил. Женщин, я имею в виду. К лучшему или худшему.

В его тоне нет ни капли обычного презрения.

– Вы провели в церкви так много часов, созерцая эту картину. Недели или месяцы, если сложить, – говорит он, подняв палец, словно это преступление. – Может, картину мужа легче полюбить, чем его самого? – насмехается он.

Надо мной или над мужем, не знаю.

– Что вы за это время узнали? Разглядывая, размышляя? Нельзя так усердно изучать картину и ничего не сказать о том, что узнал!

– Полегче, старина. – Лючио встает на защиту. – Не в каждой картине урок.

Я часто наблюдала, как Микель унижает честолюбивого молодого художника.

– Что это за мазня? Ты привел дворнягу и она нагадила на холст? – прорычал он на подающего надежды молодого художника, принесшего рисунок в лоджию.

Тот не вернулся. Но сегодня впервые я съеживаюсь от его слов. Он смотрит на меня, теперь мягче.

– Вы так ничего и не ответили, – говорит он. – О чем вы думаете, когда сидите часами перед Святой Елизаветой и Девой Марией?

Я колеблюсь. Даже не знаю, пропустить вопрос мимо ушей или ответить.

– Я скажу вам, о чем вы думаете, – отвечает Микель. – Вы думаете, что у этих женщин есть то, чего нет у вас. Что у них есть тайна, которую вы жаждете узнать, но можете только предположить. Вы приходите к ним снова и снова не из-за красоты, а из-за муки, что у них что-то есть, а у вас этого нет. Эти мучения вас притягивают. То, что прошло и не повторится. Если вы уже страдаете, ничто вас больше не обидит.

– Пусть за ваше творчество вас называют il Divino, вам не дано знать, о чем думают женщины.

– Allora! Давайте я уточню. Нельзя не отметить, что этой работой вашего мужа стоит гордиться. Но мертвые мертвы. Если их понять невозможно, довольствуйтесь тем, что все это в прошлом.

– Кое-что не проходит так быстро, как остальное, – возражает Лючио.

– С вас все еще требуют денег? – усмехается Микель.

– Долги есть долги, – отвечаю я.

– Долги мужа, не ваши. И много?

– Больше, чем я могу заплатить. Каждый год я все больше отстаю.

– Почему вы не выйдете замуж? – спрашивает Микель.

– А вы? – отвечаю я.

– Если я пойду воевать, мне будут платить, – вставляет Лючио с растущим разочарованием. – Нам нужны деньги.

– Не глупи! – повышает голос Микель.

Лючио, кажется, ошеломлен.

– Надеюсь, у тебя хватает ума, чтобы понять: заплатят, только если Папа Римский сдержит слово и если ты выживешь.

Потом он обращается ко мне.

– Ваши друзья из купцов, они не разорились с этой войной? Они вас не приютят?

– У Марчелло большая семья; их дом уже набит родственниками с севера, которые потеряли жилье, – смущенно говорю я, не упоминая сарай в Прато, предложенный Бьянкой.

Непрекращающееся раздражение Микеля утомляет. «Кто, кроме Микеля, перевернет комнату вверх дном своими мыслями?» – сказал однажды Мариотто.

На мгновение он замолкает.

– Заканчивайте начатое, – говорит он.

– Что? – спрашиваю я, заламывая под фартуком руки.

Он будто не замечает моего смущения. Но, конечно же, из его поля зрения ничто не исчезает.

– Ваш муж был талантлив, – замечает Микель. – Но я слишком хорошо его знал, чтобы поверить в его терпение и изобретательность.

Микель замолкает и смотрит на меня. С большей, чем обычно, подозрительностью, с которой он взирает на окружающий мир. Или для моих виноватых глаз мир становится зеркалом. Я молчала, когда Мариотто украл у меня рецепт. И точно так же промолчала, когда обнаружилось, что рецепта нет, когда яркий белый цвет начал исчезать с картин по мере их высыхания, со временем становясь полупрозрачным. Под ним стали просвечиваться линии набросков. Я думала, что победила известное качество белой краски, которая начинает чернеть. Но краска, под которой видны поиски художника? Это провал, навлекший как ярость заказчика, так и позор для художника.

– Любой тупица может помешаться на цвете.

Микель снова оживляется, разрезая воздух жилистыми руками. Руки, которые сами по себе кажутся высеченными из мрамора.

– Дух картины, живость заключаются в персонажах. Вот если бы белый мог дать что-то другое.

Мысли его блуждают, глаза скользят по комнате слева направо и справа налево.

– Мариотто говорил, что белый на картине должен танцевать, – вспоминаю я.

– Танцующий белый? А это идея!

Его энтузиазм меня поражает. Мариотто и Микель строили взаимопонимание на дружеских спорах, их обмен мнениями приправлялся энергичными перепалками.

– Антония, есть люди, которые заплатят большие деньги за идеальную белую краску. Деньги, которые помогут оплатить расходы по дому здесь, во Флоренции. И для мальчика будет безопаснее.

– Чего я только не перепробовала, – сообщаю я, смиряясь с тем, что Микель уже знает, что именно я создала краску, проданную Мариотто как свою.

– Мел и мрамор? – уточняет он.

– И левкас, и каракатица. Квасник и травертин Тиволи, кальцинированный рог оленя, кости.

Я перечисляю список.

– Terra di Cava, Terra da Boccali. Даже венецианское стекло растирается в мелкую пыль. Но ничто не ловит свет так, как я себе это представляю. Для этого нужен гениальный ум.

– Гений – это безграничное терпение, – изрекает Микель. – Вы были замужем за Мариотто, так что у вас его предостаточно.

Чего у меня нет, так это пятидесяти флоринов для торговца стеклом из Муджелло. Если бы я знала, что использовали для того, чтобы заставить белое сиять, как звезды на черном стекле, это, по крайней мере, избавило бы меня от размышлений о том, что я еще не пробовала. Но мне было бы стыдно сказать это вслух Микелю. Еще подумает, что я прошу у него денег.

– Зио Джи говорит, что она нашла приключение на свою голову, – вступает Лючио. – Что приличный белый цвет по хорошей цене лучше идеального, которого может и не быть.

Зио Джи – имя, которое прижилось с тех пор, как сын был маленьким и не выговаривал четыре слога в имени Эудженио, одолев лишь второй.

– Твой дядя умен, но ничего не смыслит в живописи, – отвечает Микель. – Идеальный белый состоит из помола и чистоты.

Он бросает взгляд на меня, на сына, понижает голос.

– Твой дядя – хороший родитель.

Он снова смотрит на меня. Потирает мозоль на перепонке возле большого пальца.

– Когда этот мрак закончится, привезите мальчика в Рим позировать для меня. У меня найдется бледно-карий, чтобы передать необычный цвет его глаз.

Микель все еще смотрит мне в глаза. И я не осмеливаюсь отвести взгляд.

Даже если бы я хотела заговорить, то не смогла бы. Ведь у обоих, Лючио и Эудженио, необычный цвет глаз, и я понимаю, на что намекает Микель.

Ему известна тайна, о которой я не рассказала сыну.

Он глубоко вздыхает и проводит рукой сквозь жирные волосы.

– Я злоупотребляю вашим гостеприимством.

– Вы сын Флоренции! Вам всегда рады, – говорю я, расцеловывая его в обе щеки.

Он беспокойно шаркает ногами.

– Микель, вы боитесь? Войны?

– Я человек домашний с молотком и резцом, – отвечает он с необычным спокойствием. – Не скажу, что разрушение полностью порочно.

Он вытаскивает из-под ногтя большого пальца осколок белого камня.

– Война раскрывает глаза, – говорит он. – Я этого не приветствую и не одобряю. Но из того, что выливается, надо сделать что-то новое.

В Сан-Микеле-алле-Тромбе Лючио преклоняет колени рядом со мной, вертя в руке черный стеклянный сосуд. Меняющиеся тень и свет превращают пылинки в ангелов. Яркая полоска солнечного света пробивается сквозь молочно-алебастровое стекло на северной стене нефа.

Потом что-то другое. Движение в картине. Как будто Элишева на мгновение повернулась ко мне. Но нет. Она там, как всегда, ее глаза смотрят на Марьям. Но я кое-что увидела. Мерцание. Трепет. Мотылек в пыльных складках плаща? Или, может быть, ей, как и всей Флоренции, война принесла усталость. Чувства, затуманенные взрывами, только дремлют, не спят. Мысли всегда туманны.

«Элишева».

Я молюсь, обращаясь по имени, данному ей матерью.

«Элишева».

Имя, услышав которое она повернет накрытую накидкой голову. Прядет ли она? Мелет зерно для хлеба? Молится? Пробует пальцами спелый инжир? Ходит одна? Отбрасывает ли резкое солнце пустыни ее тень на пыль? Тревожится ли она за судьбу сына?

Я задерживаю на ней взгляд. Ощущение, что она уделила мне внимание, приносит растерянность, неловкость. Что она увидит в той женщине, какой я стала? В девчонке, какой была? Убежище, которое я здесь искала? Убегая от матери в ярости, горящей в руках, проклиная мужа и его бесконечные предательства, питая отвращение к человеку, который опустился на колени рядом со мной, стал отцом моего сына. Часы, проведенные в молчании за синьорой Оттолини, перебирающей четки после покаяния. Какие грехи были у старой вдовы? Я часто слушала длинные проповеди, пытаясь угадать. Когда она скончалась, наступило отчаянное опустошение. Мы больше молчали, чем разговаривали, и я не была готова к тревожной пустоте, оставшейся после нее.

– Ксиамара, – сообщила она, когда я спросила ее об имени, которым ее не называли с детства. Имя, данное матерью и измененное на другое – Марта, чтобы защитить от тех, кто хотел изгнать евреев из Флоренции.

Ступенька к алтарю передо мной пуста.

У меня разрывается сердце. Я знаю, что должна рассказать сыну. Рассказать, чей он сын, фамилию, имя отца.

Я повторяю короткую записку из сосуда Бьянки как пожелание, хотя это оплакивание.

Абдиэль, сын Иакова Старшего и Сары.

Я снова смотрю на картину.

В церкви холодно, под ногами твердый камень. Я набрасываю на плечи яркую золотисто-желтую шаль Лючии. От тишины после прекратившихся взрывов и стрельбы становится жутко.

Затем слышится взрыв, от которого дрожит земля. Я представляю, что стены нашего города рушатся, как Иерихон.

Я беру Лючио за руку и сжимаю. Руки как у отца.

Как там говорила однажды Лючия, есть два вида правды? Та, которую ты знаешь, и та, которую говоришь? Зия Лючия на самом деле не тетя. Зия Лючия, пролившая свет на тень. Лючия, которая бросила тень на свет, чья ложь разбила мне сердце и чья правда привела мне Бьянку. Кто принес мне этот миг мрака, туман оправданий, правду о том, что сделанное со мной менее позволительно, чем мой поступок.

– Лючио, пожалуйста, помни, что ты меня любишь, когда я кое-что тебе расскажу.

Лючио, сын Эудженио и Антонии.

Я говорю, он слушает. У него прекрасные глаза, светло-карие. Цвет, который художники видят как борьбу между светом и тенью. Но не у моего сына. Здесь цвет блестящего ума. Он впитывает мои слова, сохраняя спокойствие. А когда я заканчиваю, мы замолкаем.

– Не могу отделаться от ощущения, что мы с Мариотто, возможно, ссорились бы как отец с сыном, – говорит он. – Зио Джи любить легко. И он любит в ответ. А теперь я скажу тебе кое-что важное.

Он берет меня за руку.

– Одна мать стоит тысячи учителей.

От его слов у меня перехватывает дыхание. Не из-за легкости понимания, которую они раскрывают, – они показывают его молодым человеком. Он уже не ребенок, которого я всегда хочу держать под своим крылом. Чего бы стоило отказать ему в его яростной преданности Флоренции?

Я вникаю в каждую черточку его лица, его выражение. Запоминаю этот драгоценный миг. Он отворачивается и смотрит на стеклянный сосуд в руке.

– Помнишь, ты мне говорила: «Нельзя узнать, что внутри, и сохранить целым»? – спрашивает он.

Я киваю.

Он поднимается, и я думаю, что оставит меня одну в церкви.

Вместо этого он поднимается на верхнюю ступеньку алтаря. Вытягивает руку, крепко держа пальцами стеклянный сосуд.

– Может быть, теперь мы больше найдем, чем потеряем.

Раздаются раскаты взрыва, на пол падает гвоздь, картина на стене сдвигается набок. Лючио поднимает руку выше.

– То, чего тебе не расскажут венецианцы, выясним сами.

Еще одно затишье между взрывами.

Он открывает кулак.

Черное ночное небо с мигающими звездами летит по воздуху.

Звук ударившегося о плитку стекла. Война обнажает тайны. Скрученный комочек ткани, кусочки мерцающих кристаллов отлетают от осколков.

Глава 30. Эйн-Керем, 6 год н.э.

– Они хотят знать состав: как получается, что белый блестит сквозь черный, – говорит торговец Акила. – Не просто получить сосуд.

Он возвращает сосуд с ночным небом, который я довела до совершенства.

– Римляне всегда хотят получить то, что им не принадлежит, – говорю я.

Иаков Старший и Иосиф согласно бормочут. Они пришли помочь провести переговоры с Акилой, который приезжает каждую неделю из Святого города.

Йоханан с интересом за нами наблюдает.

Тонкий рыжеватый пушок на верхней губе и подбородке у него появился раньше, чем стал ломаться голос. Скоро и голос изменится.

– Если они сами узнают, рецепт обойдется им бесплатно, – говорит Йоханан, вставляя свое мнение. – Вопрос в том, насколько умен римлянин?

Иаков и Иосиф посмеиваются и хлопают сына по спине.

– Скоро, нет ли, но их ремесленники это узнают, – говорит Акила. – А для вас лучше живая прибыль, чем чистый убыток.

Меня словно ударили. Его намеки касаются моего возраста и выгоды, которую сын может не увидеть. Мои изделия покупают путешественники, стекающиеся в город. Их приобретают не для хозяйства – для красоты. Мерцающие безделушки, которые будут стоять среди других украшений в домах Амамеи. Но доход означает, что я смогу послать Йоханана учиться. Дать ему образование. Марьям уже отправила Иешуа в Кумран, и сын хочет учиться с ним вместе.

– Узнайте, сколько они предложат платить каждый год за рецепт, – говорю я.

Акиле, кажется, эта идея не по душе, ему бы заключить крупную сделку и получить комиссию. Он уходит от нас недовольный.

– Твой рецепт стоит больше, чем они готовы заплатить, – уверяет Йоханан.

– Вороватые римляне всегда грабят – так или иначе! – Иаков Старший стучит кулаком по столу. – Мы ведь не забыли, что за одно утро они убили три тысячи иудеев? Синедрион лишен власти. Что же дальше? Языческие статуи в наших храмах?

Деревенские мужчины рассуждают легкомысленно. Заявляют, что молятся о том, чтобы Рим направляла рука Владыки мира, но я по глазам вижу, что это не так. Они хотят выплеснуть зло и нанести удар другому злу. Истребить, а не наставлять, наказывать, а не прощать.

Иудеи выступают против своих. Люди не объединяются, а разделяются, и среди уймы разногласий ни одна мысль не кажется ясной. Смотрят друг на друга с оглядкой, в глазах подозрение. Отчаяние искривляет разум, пробуждает ярость, чтобы пустить в ход кулаки или оружие там, где чувствуется угроза. Но я никогда не видела, чтобы одна ненависть отменяла другую.

– Давай поднимемся на гору, – говорит Йоханан по дороге домой.

Он поднимается, прежде чем я соглашаюсь. Знает, что я пойду следом.

Он прыгает по каменистым уступам, как горный козел. Его икры упругие, крепкие, угловатые, как у отца, теперь он на целую ладонь выше, чем другие мальчишки его возраста. Он шагает впереди меня, замирает, затем низко приседает, завороженный.

– Бесхвостая ящерица, – говорит он, когда я его догоняю.

Он стоит на четвереньках, изучая следы в пыли, читает их, как слова на свитке.

Этот ребенок счастливее, когда ходит босиком по земле, чем когда ест, и с самого раннего возраста стремится все исследовать. Копаться в щебне в поисках такого, на что другие не обращают внимания. Панцирь жука, выгоревшая на солнце челюсть дамана. Ему хватает мгновения, чтобы каждая черта и деталь существ, живых или погибших, осталась у него в памяти.

Раскладываю козью шкуру и сажусь.

– Imma, потрогай.

Он проводит моим пальцем по крошечным черным венам, пронизывающим прозрачную оболочку крыла стрекозы.

– Гладко? Но это не так.

Я восхищаюсь как невидимыми складками крыла стрекозы, так и тем, что сын их обнаружил.

Он берет палку и царапает на земле буквы.

Йоханан.

Я беру у него палку и пишу свои буквы.

Yoḥanan bar Zakhariya v’Elisheva.

Йоханан, сын Захарии и Элишевы.

Ходят слухи, что Иешуа, сына Марьям, разыскивают римляне.

Они уже однажды приходили за нашими сыновьями. Неужели придут опять? Что ценного я оставлю этому миру, если не сына?

– Ты бы могла писать истории, как священники, – говорит он.

Первые восемнадцать лет моей жизни я была в семье единственным ребенком, и отец не устоял перед искушением научить меня буквам.

– Только никому ни слова, – сказал он.

И я поняла, что не нужно хвастаться знанием языка. Я и сейчас верна обещанию. Но мне доставляет большое удовольствие и удовлетворение писать для сына.

– Ты пишешь лучше них. То, как ты загибаешь кончики букв.

Я передаю ему палку и снова ложусь на подстилку. Как быстро я стала уставать.

– Мама, проснись.

Йоханан берет меня за плечи и осторожно встряхивает.

Я сажусь, испуганная, сонная. Мне стыдно, что задремала и оставила ребенка без присмотра. Его всегда серьезное выражение лица вызывает чувство вины: почему он не беззаботен, как другие дети? Мать должна быть моложе, умнее.

– Ты кричала, – сообщает он. – Тебе что-то приснилось?

Его глаза встречаются с моими, и мы обмениваемся репликами без слов. Я слышу то, что он знает, что он видит. Образы мелькают перед моим мысленным взором. Все происходит на одном дыхании и быстро прерывается.

– Я не боюсь, – говорит он.

Напряженное выражение лица сменяется мягкостью. Мудростью принятия, которую мне хочется отвергнуть.

Я притягиваю его к себе и держу дольше, чем ему нравится. Облизываю палец, чтобы снять у него с лица грязь. Он морщит нос от вмешательства, отталкивает руку.

Потом откатывается от меня и одним быстрым движением ловит крыло стрекозы, выскользнувшее у меня из рук, и кладет в мешочек, привязанный на поясе. Вскакивает, указывает на что-то, и я поворачиваюсь.

К нам приближается облако пыли, поглощая голубое небо. Нет ничего необычного в том, что возникают пустынные бури и покрывают пылью города и села; если попадешь в такую, легкие забиваются песком.

– Придется поторопиться, мама, – командует он. – Не отставай.

Он уходит, и я иду за ним.

Дверь конюшни распахнута настежь, и мы вбегаем внутрь, захлопывая ее за собой. Мы стоим у двери, тяжело дыша и смеясь, а пыльная буря швыряет песок за нашими спинами. Домашний скот ревет и блеет, потревоженный шумным появлением. Мы хохочем до слез.

– Ну ты быстра, – говорит Йоханан.

– Или ты не торопился, – отвечаю я, зная, что он медлил ради меня.

Хотя соревнования между мальчишками происходят в мире, скрытом от матерей, я знаю, что у сына хорошая скорость, и это признано в деревне. Он не сильно отстает от Иакова Младшего в гонках по улице.

– Он как грек, – сказал как-то Иаков. – Он бы выиграл все состязания у атлетов, что вдвое старше.

Иаков сам в хорошей форме и просто хотел пошутить, но его отец побагровел от злости.

– Придержи язык! Мы не греки, не римляне! Мы сами по себе.

– Он шутит, – вступилась Сара, пытаясь успокоить мужа.

– Прости, abba, – сказал Иаков. – Я не хотел тебя расстраивать.

Он положил руку отцу на плечо.

– Ты родился, чтобы меня расстраивать, – рассердился Иаков Старший, сбрасывая руку сына. – Римское правление, греческая мысль. Все, что отвергает наши традиции. И женщины-язычницы…

Последнее сказано едва слышно, с яростью на лице. Язычницей он назвал Талию. Наши сердца сжались от обиды.

Возможный брак между Иаковом Младшим и Талией был запрещен, у Иакова Старшего с Боханом вспыхнула ссора. Тогда Бохан и его дочь ушли ночью, когда деревня спала. Иаков Младший пришел ко мне и рыдал в объятиях, клялся уйти за ней против воли отца. Но я знала, что этого не будет. Даже в отчаянии он предпочел бы одобрение отца, а не любовь к Талии.

– Обещаю, я буду осторожнее, – сказала Талия, держа в руках сосуд цвета ночного неба, прощальный подарок. – И постараюсь не торопиться.

– Ты можешь всегда вернуться ко мне, – сказала я.

– Ты будешь помнить меня, matrona-imma? – спросила она.

Я прижимаю ее к себе, целую в разгоряченный лоб.

– Пока на небе есть звезды, – отвечаю я.

В конюшне мы с Йохананом переводим дыхание, пока животные успокаиваются. Я замечаю ослика, чужого, который что-то ест. Я подхожу к загону, и животное поднимает голову от мешка с зерном. У меня колотится сердце, бьется чаще, чем когда я бежала с горы. На лбу у ослика вязаная сетка, украшенная крохотными стеклянными бусами. А на шее небесно-голубой стеклянный кулон. Животное с такой замечательной медалью может принадлежать только одному человеку.

– Sh’lama, Элишева.

У двери конюшни, которая ведет во двор, стоит Авнер.

У меня покалывает кожу, когда он зовет меня по имени. Я хочу поприветствовать его в ответ, но от наплыва чувств пропадает голос.

– Йоханан, поздоровайся с Авнером, – говорю я, и сын берет руки Авнера, принимает поцелуи в обе щеки.

– Мы встречались, когда я был маленьким, – сообщает он.

– И правда встречались, – говорит Авнер, взъерошивая ему волосы.

– Мы убежали от бури, – рассказывает Йоханан. – Imma не отставала.

И Авнер тихо смеется, от его теплой кожи доносится сладко-острый запах имбирной травы.

– Будешь шить, пока я не засну? – спрашивает Йоханан после того, как мы пожелали Авнеру спокойной ночи.

Вопрос, который он не задавал с той ночи, когда ему исполнилось десять и он объявил, что будет спать один. А то как же он будет спать в пещерах самостоятельно? Этому он обязательно должен научиться, а мне нужно научиться не беспокоиться.

Я целую его в обе щеки, лоб и подбородок. Провожу пальцами по каштановым кудрям. Пока ребенок засыпает, сажусь за шитье. Мои глаза, забитые песком, тяжелые, все еще покрытые пылью. Я крепко сжимаю веки, пытаюсь сосредоточиться, но швы расплываются. Мне нужен месяц, чтобы прийти в себя после пробежки за сыном, когда мы убежали от песчаной бури.

Когда он засыпает, я иду на крышу. Дрожу, голова кружится, пока поднимаюсь по лестнице, надеясь, что Авнер там. Его нет. Я утешаю себя, что увижусь с ним утром. Может, что посоветует насчет сделки с Акилой.

О том, что это значит: продать тайны изготовления стекла. От одной только мысли, что надо написать это для кого-то другого, я прихожу в отчаяние. Отдать все мои изобретения в безразличные руки.

Потом мне приходит в голову, что можно запечатать секреты в стеклянный сосуд, и я улыбаюсь. Все эти торговцы и дельцы даже не догадаются, что ответ спрятан в самом изделии, тайные рецепты которого они так жаждут заполучить. Как обрадуется Йоханан, которому я расскажу тайну.

Я ложусь на тюфяк.

Взрыв звезд освещает небо. Словно частички белого кварца, танцующие на черном стекле. Я поднимаю палец к небесам. Рисую воображаемые линии между звездами, чтобы разобрать буквы. Абдиэль. Матиа. Халафта. Хашмонай. Неханя. Тарфон. Имена детей, погубленных Иродом. Дахабай. Йоэзер. Досса. Левитас. И когда я их пишу, они исчезают. Как мне хочется, чтобы они остались запечатленными на небе навечно. Накдимон. Тувия. Кисма. Талита. Захария. Любимый. Дорогой. Муж.

Одно имя не там. Все еще здесь, все еще мой.

– Мама, я здесь.

Просыпаюсь, я вся горю. Рот пересох. Сын рядом, с бокалом воды в руке.

Он почувствовал мои терзания. Набрав пригоршню воды, он омывает мне лоб, горло. Подносит к губам бокал, чтобы я попила воды.

Я прижимаю его к груди, и он снова маленький ребенок у меня на руках и позволяет себя обнять. Позволяет погладить его лицо, кудрявые волосы, в руках его чувствуется сила. Я прижимаюсь к нему лбом, чтобы передать то, что не могу высказать. Мой мальчик, свет мой яркий, надежные глубины тьмы. Я вдыхаю его запах. Мох и дерево. Ароматы земли. Запоминаю каждую мелочь его жизни.

Я принимаю все это, вкушая его близость. Его присутствие как сверкающая кварцевая жила в горах.

Глава 31. Аделаида, весна 2019 года

Я держу камень из шкатулки с детскими сокровищами Джонатана. Идеальный экватор – непрерывная белая кварцевая жила точно разделяет пополам так называемый камень желаний. Я еду на побережье к югу от Аделаиды и держу его в руке, прослеживая жилу кварца большим пальцем. В деревне Каурна-Меюнна северные порывы ветра разбрасывают пену прибоя по берегу. Я здесь одна.

С небес, словно легкая пыльца, брызжет морось. Почти невидимая, она туманит мне лицо. Я натягиваю дождевик, ступаю сквозь заросли водорослей на берег из мелкой гальки и начинаю наполнять ведерко нужными мне компонентами. Недолговечное искусство успокоит ошеломление, вызванное двумя недавними решениями. Я приму приглашение от Управления древностей Израиля в Иерусалиме и найду способ, как сказать об этом матери.

Произведение искусства задумано как триптих, состоящий из секций, выложенных на песке. Слева морская звезда из гальки. Справа – ряд змеевидных линий из ракушек. А в центре спираль из камней желаний, как у меня в руке. Я кладу камень в карман и роюсь в гальке и водорослях. На поиски камней желаний уходит пара часов. На пляже никого, и мне никто не мешает. Я переворачиваю ведро, и камни с грохотом складываются в кучу. Я собираю гальку разного размера, окрашенную охрой. Потом ищу ракушки, выкапываю из мокрого песка белые и голубые осколки, выковыриваю их из камней. Машины подъезжают и уезжают. Наползающие тучи обещают шторм.

Кусочком коряги рисую на песке три прямоугольника размером с окно и начинаю заполнять с левой части, выкладывая четыре морские звезды из охристой гальки. Самый большой камешек для тела морской звезды, самый маленький на концах пяти щупальцев. Я изгибаю линии, чтобы изобразить движение, производимое трубчатыми щупальцами. На правой панели я прочерчиваю песок извилистыми змеевидными линиями из чередующихся белых и синих кусочков ракушек. Эффект потрясает, как греческая мозаика. Ракушки блестят и мерцают. Я поднимаю голову. Асфальтовое покрывало неба посерело до низкой светлой пелены.

На центральной панели я вдавливаю в песок камни желаний. Начало спирали.

Под этим пасмурным небом белая жилка кварца горит, словно подсвеченная изнутри. Прикасаясь к каждому камню, устанавливая их на место, я вспоминаю сына, стоящего рядом со мной на коленях. Кропотливый поиск и выбор камней, который приводит к желаемому результату.

Я вдавливаю камни желаний в песок. Меня накрывает воспоминаниями. Я даже не пытаюсь спрятаться.

Джонатан решительно ковыляет среди водорослей, с карманами, набитыми камнями. Мальчик, который позже рассказывал на уроке древнюю историю о том, как расплавленная порода нагревалась и слишком быстро охлаждалась, камень сжимался и образовывал трещину, через которую просачивался горячий раствор, превращаясь в кристалл[54]. Позднее молодой человек, чья история о камне желаний путешествовала вместе с ним. Он присылал мне по электронной почте фотографии пляжных произведений искусства с рабочих мест по всей Великобритании.

Когда мне вернули сумку с его фотоаппаратом, я только через много месяцев смогла просмотреть чипы данных, спрятанные в потайном кармане. Не только фотографии, но и короткие видеоролики. Кадр шаткий, как и его письмо, где он расположил камеру на какой-то неровной поверхности. Он держит недавно найденные камни близко к камере. Галька всех форм и размеров из сланца, песка и долерита, но все с идеальными кварцевыми экваторами. Британской зимой он босиком в одной футболке строит большие извилистые скальные линии в заливе Чиппел и пещере Святого Ниниана, Англия. Создание древних лабиринтов с пятью витками вдоль Файф Костал Пат в Шотландии. И последнее видео, которое он снял в Оксвич-Пойнт в Южном Уэльсе: он шаг за шагом объясняет, как нужно укладывать камни. Последний кадр – золотисто-желтый закат, освещающий большую спираль.

Над водой золотое солнце падает в бледно-голубую полосу. Море золотится светом. Я сижу и изучаю спираль, как произведение искусства в галерее. Меняю ракурсы, внимательно присматриваюсь. Я следую инструкциям Джонатана. Размещаю камни рядом друг с другом таким образом, чтобы каждая жилка кварца в каждом камне соединялась со следующей одной непрерывной линией. Линия скручивается и вьется, ловит свет. Я обвожу кварцевую полосу пальцем. Это не веревка, за которую можно держаться, а один яркий стежок, скрепляющий кусочки. Фрагменты прошлого, удерживаемые настоящим, связанные одной сверкающей нитью.

Прилив приближается. Мое произведение искусства скоро будет разобрано, рассеяно, часть его смоет в каменные ямы и в водоросли, другую часть поглотит океан.

В детстве Джонатан аплодировал океану, смывавшему его пляжные картины. А я беспокоилась. Какой ребенок не заплачет и не впадет в истерику, когда то, что он построил, разрушается? Но пятилетний сын прыгал и хлопал в ладоши, а вода обволакивала его лодыжки.

Как только я сажала его в машину, он засыпал. С камнями желаний, зажатыми в каждом кулаке.

Я достаю из кармана его шкатулку с сокровищами, переворачиваю ее в руке, большим пальцем прослеживаю кварцевую жилку. Мириады сверкающих кристаллов заполняют трещины, образовавшиеся под давлением.

В сиянии заката вода плещется жидким золотом. Я наклоняюсь к последней части недолговечного произведения искусства. Целую его и прижимаю к влажному песку, завершив спираль. Его заветный камень в центре.

Дома я принимаю душ, делаю прическу и надеваю платье, сшитое для открытия выставки. Изящный крепдешин цвета мягкого пыльного золота колышется. Лиф с вырезом-лодочкой, расшитый серебряными желудями и бледно-голубыми незабудками, а пышная юбка с такими же малиновыми эллипсами, как и на плаще Элишевы, в форме длинных семян с бледно-желтыми ядрами. На широком поясе вышитый шелком узор танцующих лазурных и алых облаков. Платье струится как жидкость и светится, когда ловит лучи. Трис, скорее всего, будет единственной, кто оценит источник вдохновения.

Как всегда, я готова заранее. Сижу и просматриваю документы, сложенные возле моей сумки. Два экземпляра электронных билетов, расписание, контактные телефоны в Иерусалиме, письмо-приглашение от Управления древностей Израиля, паспорт, страховка. Лечу я только на следующей неделе, но, держа эти бумаги, я верю, что поездка действительно состоится. Я складываю каждый листок бумаги и помещаю в сумку. Вставляю в паспорт международные водительские права – небольшое дополнение, которое укрепляет мою решимость.

До начала мероприятия еще час. У меня есть время навестить маму.

Она сидит за старым столом из ламинакса, пришивает жемчуг к корсажу.

– Подай ножницы, – просит она, когда я вхожу в кухню.

И ловкими движениями обрезает выбившиеся нити.

– Меня пригласили в Израиль помочь с одеждой, найденной в пещере у Мертвого моря, – говорю я. – Экспонатам две тысячи лет. По меньшей мере. Цвета по-прежнему насыщенные, малиновый и индиго. Стеклянные изделия тоже. Баночки с краской, ожерелья из витого стекла, серьги. Несколько маленьких изделий из черного стекла, о которых все говорят. Редкость для того времени.

Мимолетный взгляд в мою сторону. Фиолетовые глаза изучают мое лицо и платье. Она возвращается к вышивке жемчугом на декольте.

– Дочери мэра исполняется двадцать один год, – говорит она.

Так начинается танец обрывочных разговоров, который происходит каждый раз, когда мать чувствует угрозу.

– Работа на полгода, – невозмутимо продолжаю я. – Оценка, каталогизация. Кое-что подреставрировать совместно с их куратором. Вот, у меня есть фотографии.

Я нахожу фотографии и протягиваю телефон, чтобы показать ей, пролистываю фотографии фрагментов тонкой туники, сложных кусочков стекла. Мерцающий сосуд из черного стекла, уютно устроившийся на ладони археолога.

Не поднимая головы, она откладывает лиф в сторону и вставляет новую нить в игольное ушко для подшивки.

Швейная машинка пыхтит: чух-чух. Мать не отрывается от ткани, проходящей под ухоженными ногтями, с тем же перламутровым лаком для ногтей, которым она пользуется всю жизнь.

– Ты перестала посещать психиатра, – говорит она, убирая ногу и вытягивая ткань. – Я сразу вижу.

Она прекращает шить. Смотрит.

Раньше то, что она сказала, как сказала, меня всегда унижало. Почему я не видела на ее лице страха так ясно, как сейчас? Эту пожирающую боль.

Я вытягиваю из-под стола стул. Она вздрагивает, словно я нарушила границу.

– Я все хочу, чтобы история закончилась по-другому. Но каждый раз, как вспоминаю, снова его теряю. Единственное, что можно изменить, – это будущее.

Она снимает очки и дрожит.

– Он был моим тоже. Они оба.

У нее кривится лицо в растерянном яростном горе.

– Ты хочешь, чтобы я их заменила. Я не могу. И не хочу.

– У тебя есть возможность начать сначала. Снова выйти замуж, а ты, глупая, ее не видишь.

Она будто обвиняет. Но я вижу только жалость.

Какое-то мгновение я выжидаю.

– Почему ты терпела отца?

Я едва дышу, выговаривая это.

– Он не всегда был таким.

– Я помню его именно таким.

– Он сдерживался. Старался изо всех сил.

– Неужели так трудно не поднимать руку на жену?

Давить бы не стоило. Но, попадая в этот дом, я каждый раз непроизвольно съеживаюсь.

– Отцу нужна была помощь. – Я не повышаю голоса. – У него явно было не в порядке с головой.

Она вскакивает и роняет на пол ножницы.

– Да как ты смеешь.

Она прищуривается и зажимает уши руками. Словно то, что она не видит и не слышит, спасет ее.

– Его давно нет на свете, а ты все так же неслышно ходишь, словно он вскочит с кресла и тебя ударит. У меня в голове не укладывается: ты до сих пор хранишь это проклятое кресло.

Я хватаю ножницы с пола и, подойдя к старому креслу, вонзаю лезвия в кожу. Кромсаю его подушки, пока мать визжит: прекрати! Но я не останавливаюсь. Я вонзаю в него лезвие, пока изнутри не вываливается обивка.

Мать всхлипывает, зажимая руками уши.

Я подхожу к ней, пытаюсь обнять, но она отрывает руки от ушей и меня отталкивает.

– Эгоистка. Всегда была. Думаешь о себе и осуждаешь других.

Слезы оставляют на макияже белые разводы.

– И, конечно же, ты больше никогда не выйдешь замуж, потому лелеешь историю о бедной, убитой горем вдове и жалком призраке жизни.

У меня дергается рука, готовая дать ей пощечину, но она спохватывается сама. Прижимает руки ко рту. Стоит передо мной. С глазами, расширенными от шока, замешательством от яда в словах. Вижу сожаление у нее на лице. Смотреть, как она унижается, еще невыносимее, чем слушать ее слова. Она такая жалкая. Глаза затуманены печалью, сожаления пропитывают мозг.

– Ты меня бросаешь, – говорит она и содрогается в рыданиях. Я пытаюсь ее обнять, но она трясет головой. Отказывается. – Не знаю, как тебе это удается. Как ты продолжаешь жить.

Глаза, подведенные карандашом, размазались и растеклись черными ручейками. Теперь она сдается. Обвивает меня руками, как в последний раз.

– Я завидую, что ты продолжаешь идти дальше, – всхлипывает она. – А я даже не осмеливалась сказать твоему отцу, чтобы он поднял чертовы носки.

Я ее держу.

Как мне хотелось, чтобы так держали меня. Как никто никогда ее не держал. Целую ее кожу, пахнущую розой.

– Мы ничего плохого не делали, кроме того, что застопорились на месте. Но не я. Не сейчас. Мама, я тебя люблю.

– Я этого не заслуживаю.

В ее голосе я слышу себя. И осторожно обнажаю правду:

– Меня заставляет жить дальше талант, который ты мне передала.

Трис ждет у входа в галерею.

– Слава богу, что ты позвонила, – приветствует она, обнимая меня. – Я тут застряла с Гербертом.

Она отстраняется, рассматривает платье и беззвучно ахает: «О боже!»

– Это нужно заснять! Но в обморок упаду чуть позже. Сейчас я тебя кое с кем познакомлю.

Она ведет меня через толпу. Слышится теплое жужжание смеха, восторженных вздохов: публика толчется вокруг выставленных произведений искусства. Женщины собираются вокруг «Головы», кто-то отступает, кто-то наклоняется с печальным выражением лица. Одна смахивает слезы, прижав руку к груди. Я понимаю ее чувства. Не могу оторвать глаз от этих женщин, очарованных, испуганных, завороженных скульптурой.

– Доктор Рид! Наконец-то мы встретились!

Женщина вытягивает руки и заключает меня в объятия.

– Выставка чудесная!

Ее улыбка заполняет зал, и она обнимает меня снова.

Я словно плыву, горю в объятиях Катерины Сирани, художницы, создавшей скульптуру, которую мне давно хотелось заполучить.

– Сюрприз, – говорит Трис, пропустив момент бьющей ключом радости Катерины.

Катерина подвигается ближе, ее дыхание пахнет мускусом, взгляд и нежный, и пробирающий.

– Ну я-то знаю, почему я ее создала. Но скажите мне, почему эта голова так много значит для вас?

Я всегда с ужасом рисовала в своем воображении этот миг. Кошмар наяву, где я падаю. Меня тошнит. Не за что ухватиться, негде спрятаться. Тоска, страх. Рушусь, разваливаюсь, плоть отваливается от костей.

Разлагаюсь, гнию. Весь грязный, отвратительный процесс смерти, на который те, кто был до меня, смотрели с отвращением. Но этого не происходит.

– Не могли бы мы где-нибудь присесть? – спрашиваю я Трис, и она ведет нас сквозь толпу к своему кабинету.

Катерина, словно великан, заполняет пространство. Нет потаенного уголка, которого не коснулся бы ее свет. Все застрявшие печали, тени освещены ее присутствием. Я говорю без остановки, без запинки. Каждое мрачное слово сгорает в ее ярком свете

Вот и все.

Слышится тихое тиканье настольных часов.

– Смерть не бывает чистой. Или аккуратной.

Слова Катерины пронзают меня, проникают в меня, но я не вздрагиваю.

– Чтобы справиться с вызовом прошлого, надо жить в настоящем. Вот почему необходимо заниматься творчеством!

Она откидывается на спинку стула.

– Когда мы творим, то перестаем гнаться за прошлым или за будущим. Мы здесь. Мы на месте.

Она запрокидывает голову и смеется, как богиня.

– Я представляю своих предков, женщин, которые часами мололи зерно для хлеба. Но вместе! Понимаете? Не в одиночку, как мы. Разговоры, смех, сплетни. Я часто размышляю, как и почему мы стали творить в одиночку?

Трис подходит ближе, садится на подлокотник моего кресла.

– И когда женщины забыли о силе совместного творчества? – спрашивает Катерина.

Мы молчим. Трис поглядывает на часы.

– Если мы не начнем, посетители забеспокоятся.

– Еще пару минут, – отвечаю я, выкапывая из сумки телефон. – Хочу показать Катерине ткани, над которыми попросили поработать в Иерусалиме.

Я касаюсь черного экрана моего отключенного телефона. Пятнадцать пропущенных звонков.

– Все в порядке? – спрашивает Трис, когда я хмуро смотрю на экран.

Я нажимаю на первое сообщение и прикладываю телефон к уху.

– Мать увезли в больницу.

Трис вызывает мне такси, но я уже бегу. Королевская больница Аделаиды недалеко, пешком получится быстрее.

Мама сидит на кровати с чашкой дымящегося чая. Я вижу, что она была в парикмахерской и сделала маникюр. И купила новую помаду.

– Видишь, что бывает, когда ты меня пугаешь? – спрашивает она, потягивая чай.

Извинение закручивается на языке, словно пружинка. Багаж вины, который я должна нести. Я не стану извиняться за несделанное.

– Что случилось, мама?

Кровать настолько узка, что сидеть на ней рядом с матерью невозможно. Я придвигаю стул, обитый персиковым букле.

– Чиста, как стеклышко, – говорит доктор, молодая женщина с оливковой кожей и золотым кольцом в одной ноздре. – Я доктор Черри. Анализ крови идеален.

Она берет чашку у матери, ставит на стол и прижимает к ее груди стетоскоп.

– Все хорошо.

И мне приходит в голову, что биение сердца нормальное.

– Вы говорите, что не принимаете успокоительные? – спрашивает доктор Черри.

– Зачем мне?

Моя мать бледнеет при этом предложении.

– Вы правильно сделали, что вызвали скорую. Но то, что у вас было, – это паническая атака, – отвечает врач. – Как часто они бывают?

– Ерунда, – говорит мать. – Мое сердце не переносит того, что дочь хочет улететь на Ближний Восток.

– Понятно, – говорит доктор Черри, а у меня лицо горит от стыда. – Я уведу на минутку вашу дочь, нам нужна подпись ближайшего родственника.

– Она моя единственная родственница, – сообщает мать.

Доктор Черри ведет меня по коридору.

– Прежде чем вы спросите: с вашей матерью все в порядке. Лучше, чем у многих, которые в два раза моложе.

– Хорошо, на самом деле я не еду.

Я опережаю предложение доктора.

– Вы планировали переехать совсем? – спрашивает она.

– На полгода, – отвечаю я. – Но обойдется. Будут другие редкие ткани, над которыми нужно будет поработать.

Я смеюсь и думаю, не похоже ли это на истерику.

Она не отвечает. Я вижу, что она осторожничает. Обдумывает.

– Поскольку я ничего не могу сказать про редкие ткани, могу предложить реестр домашних медсестер, чтобы помочь вам и вашей матери вне зависимости от того, уедете вы или останетесь.

Она поднимает идеальную бровь.

– Мы с мужем вернулись в Мьянму. Решили побыть побольше времени с родственниками. Я получила столько сообщений от медсестры, моя мать восхваляла ее в каждом разговоре, а я думала о невыносимых требованиях, которые она установит, когда я вернусь.

Мы тихо смеемся вместе.

К нам бежит медсестра.

– Доктор Черри, шестая палата.

– Утром можете забрать ее домой, – говорит она и уходит, прежде чем я успеваю извиниться. Прежде чем благодарю.

Мама спит с открытым ртом. Она ужаснется, когда об этом узнает.

Я вытираю слюну с ее подбородка и устраиваюсь на неудобном персиковом стуле. Я пишу эсэмэску Трис и соседям мамы, потом смотрю на телефон.

Когда я перестала рассказывать о себе людям?

Я перелистываю стопку старых журналов Women’s Weekly, сложенных на тумбочке. Потом беру документы для путешествия и тоже просматриваю.

Вылет из Аделаиды через четыре дня. Прибытие в Лондон через двадцать шесть часов. Пара ночей с Присциллой, которая на этом настояла. Потом беру напрокат машину на десять дней. Я намерена поехать в Чиппел-Бэй и на остров Сент-Ниньян, потом до Оксвич-Пойнт. Затем в Шотландию – пройти по Файф-Костал-Пат. На всех пляжах сбросить туфли и собирать камни желаний всех размеров. Знать, что здесь, по этой земле, когда-то ходил сын, босиком, целый и невредимый.

Неважно, едешь ты или нет. Победа уже то, что ты купила билеты! Так сказал бы мой последний психиатр.

Я вынимаю паспорт и перелистываю странички. Последний штамп из Новой Зеландии. Мы там были все вместе: я, муж и сын. У мужа, как говорили, была ремиссия. Сын вырос и испытывал первый объектив фотоаппарата, большой, как маяк, на его маленькой груди. Я понимаю, насколько живописна страна, но почти не помню пейзажей, на которые они устремляли свои взгляды с усердием, с меткостью. Я смотрела на них. Запоминала, как они стоят рядом.

В реставрационной мастерской я раскладываю лотки с тканями маори, завещанными музею из частной коллекции. Используемая традиционная черная краска изготавливается из коры мануки и богатого железом шлама, и со временем ее кислотность может привести к тому, что ткань растрескается и разорвется. Я считаю, что экспонаты нужно вернуть в Новую Зеландию, но согласна, что сначала их следует реставрировать. Это трудоемкий процесс, который потребует времени и терпения. Если ткань согнуть, она порвется.

Дверь мастерской щелкает и распахивается.

– Какого черта? – говорит Трис, которая сама должна быть в отпуске на неделю. – Почему ты мне не позвонила?

Она поднимает вверх руки и роняет, хлопая ими по бокам. На лице ни следа косметики, она похожа на болтливого ребенка, румяного и дерзкого. На ней старые джинсы и кроссовки. Смятая синяя футболка.

– Мы перевозим отца в пансионат, – говорит она, объясняя, как она одета, и круги под глазами темнеют. – В этом сарае дерьма больше, чем в канализации.

– Вопрос в другом: почему ты здесь? – спрашиваю я.

– Мне позвонила Мейзи, – отвечает она.

– Значит, теперь я под наблюдением – полушутя замечаю я.

– Ты не запретишь другим беспокоиться, – говорит она.

– У меня талант: я отлично пакую вещи, – говорю я, меняя тему. – Могу помочь в сарае твоего отца.

– Ты мне поможешь, если сядешь на тот самолет, – отвечает она. – Как отца устроим, я даже могу ходить в гости.

– Маме нужна я.

– Ой, ну хватит! – перебивает она. – С твоей мамой все в порядке, слава тебе господи.

Она так смотрит на меня, что я начинаю нервничать.

– Можешь меня ненавидеть, – на выдохе сообщает она. – Но я ходила ее навестить.

Меня как громом поразило. Как будто я грешница.

– Послушай меня, – настаивает Трис. – Я привезу ее с собой в ноябре. Я прилечу в Уффици во Флоренцию. Они предлагают предварительный просмотр Del Monte Mappa. Наверняка тебе хотелось бы это увидеть? Вам обеим? Вместе посмотрим.

Она знает, чем меня соблазнить. Del Monte Mappa – это шелк, расшитый серебром. Цветущая гора Синай, скрижали Закона в окружении облаков и музыкальных инструментов. Священная ткань, предназначенная для защиты свитка Торы.

Я молчу.

– Да что ты кобенишься! – говорит Трис. Я впервые слышу из ее уст бранное выражение.

– Ты заставила меня это сказать, – она грозит тонким бледным пальцем.

Я дрожу от напряжения, прикусив язык. Главное – не сказать того, о чем потом пожалею, как мать. Я поворачиваюсь к Трис спиной, начинаю распаковывать коробку, которую принесла. Роюсь в стопке распечатанных изображений, которые собрала, и они падают на пол.

– Не будь девчонкой, которая не может смотреться каждое утро в зеркало, – говорит Трис.

Начни сначала.

– Слишком поздно, – говорю я.

Часы на стене ясно показывают, что мне некогда идти домой и собираться.

– Тебе нужен только паспорт, – говорит она, хлопая в ладоши.

Фея машет крыльями.

– Сменную одежду купишь в аэропорту. Остальное я тебе пришлю.

Начни сначала.

Разве я уже не начала?

Я поднимаю с пола разбросанные вырезки, запихиваю их в сумку. Трис наклоняется, протягивает мне ту, которую я пропустила. Альбертинелли.

– Держи, – возвращаю ее я. – Эту я увижу своими глазами, когда встречусь с вами во Флоренции.

Я выуживаю из сумки ключи и вкладываю их ей в руку.

Такси подъезжает к дому матери, и я прошу водителя меня подождать.

Она сидит за столом, швейная машина отодвинута в сторону. Перед ней открытый ноутбук.

– Трис принесла, – говорит она. – Не удивляйся. Она установила какую-то штуку для увеличения картинки. Научит меня им пользоваться.

Я целую ее в обе щеки.

Она достает носовой платок, о котором я давно забыла. Тот, что я вышила для нее еще маленькой. Голубые незабудки, красные бабочки и желто-золотые тюльпаны. Я удивлена, что она его сохранила.

Она расправляет носовой платок на столе, затем поворачивает ноутбук ко мне, и на экране появляются изображения вышивки до и после.

– Тебе не кажется странным, что на том изделии так много символов, которые ты вышила на платке?

– Обычные символы…

Но все, что я вижу, – это неизящные детские швы.

– И все же… – говорит она, проводя пальцем по золотым лепесткам тюльпана. – Ты часами отрывала нить от старой бахромы для занавесок, которую нашла в церковном магазине. Помнишь?

Я смеюсь.

– Немного соображала.

– Тебе было четыре года.

Она касается пальцем каждого образа. Я морщусь от неровных стежков.

– Ты талантлива. Всегда была.

У двери я крепко ее обнимаю. Она, обвив меня руками, не пускает. Потом долго машет у почтового ящика, когда машина выезжает с улицы.

В аэропорту я хватаю пижаму и пару рубашек. Зубную пасту и щетку и розовый спрей для лица. Я порхаю над пашминами[55], выбираю темно-синюю – будет мне шалью и одеялом.

– Вы видели все цвета? – спрашивает продавщица.

Как будто я выбрала синюю пашмину, потому что не знала, что есть другие.

На мгновение я останавливаюсь. Потом возвращаю ее на полку и беру золотисто-желтую, теплую.

На табло, где сообщают о моем рейсе, мигает: «Посадка закончена».

Стюардесса видит, как я бегу, и улыбается, когда подхожу к ней. На ее зубе пятнышко красной помады. Я вручаю ей посадочный талон.

– Добро пожаловать, доктор Рид, – говорит она, указывая на уже пустой телескопический трап. – Передние двери, второй ряд справа.

Я опускаюсь на место.

Молодой стюард предлагает поднос с наполовину наполненными бокалами шампанского.

– Меня зовут Джеймс. Я буду за вами ухаживать.

– Джеймс, если я возьму два, вы меня осудите? – спрашиваю я.

Он раскладывает две салфетки, ставит бокалы и понижает голос:

– Лук замариновать вряд ли хватит.

Рядом со мной опускается на колени дежурная из регистрации.

– Вы уронили это, доктор Рид.

– Зовите меня Элизабет, – говорю я.

Она протягивает мне белый носовой платок, который я вышила в детстве. Синий индиго, глубокий малиновый и золотая нить, вырванная из бахромы. С мягким ароматом розы. Тот, который мама каким-то образом сунула мне в карман.

– Что-нибудь еще, Элизабет? – спрашивает стюардесса. И я в уме начинаю составлять список.

Вещи, которых у меня нет. Вещи, которые нужны обязательно. Многое из этого упаковано в коробки, сложенные у меня в коридоре. То, что я когда-то по ошибке приняла за свою жизнь.

Она ждет. Большим пальцем я прослеживаю текстуру вышитого золотого лепестка. И улыбаюсь, ощущая его неидеальные швы.

– Спасибо, – отвечаю я. – У меня есть все, что нужно.

Путеводитель по арамейскому языку, который используется в книге

Заметки по переводу

С английского на арамейский в этом романе переводил Наум Бен-Иегуда, выпускник университета имени Бар-Илана, где он изучал Талмуд и еврейскую историю и где сейчас завершает работу над докторской диссертацией. Он ортодоксальный раввин. Сфера его интересов включает Танах, Талмуд и Таргум (арамейский перевод Библии) – с особым вниманием к лингвистическому аспекту: заимствованиям из древнееврейского, арамейского и несемитских языков.

В Иудее во времена, когда происходили описанные в романе действия, говорили на одном из диалектов арамейского языка. Перевод осуществлен с академичной точностью, с использованием современных источников.

Например, арамейское слово «мать» – emma, произносится «има». Однако, избегая путаницы с английским именем, я выбрала другое написание – imma.

Из-за важности имени Ханна Наум посоветовал оставить произношение на иврите. Все имена очень красивые, мы избалованы выбором.

На момент публикации руководство по произношению все еще разрабатывалось. Подробности на сайте sallycolinjames.com.

Арамейский словарь

Abba – отец

Aḥata d’Em – тетя (сестра матери)

Akara – бесплодная

Akh’n’shuta – осень, урожай

Alma d’Atei – загробный мир, тот свет

Amam

Amamei (pl) – иноверный, знатный

Anak – кулон, подвеска

Avil (m)

Avila (f) – скорбящий, плакальщик

Aviva – весна

Aviya Abijah – происхождение, чреда

B’rati – моя дочь

B’rei – сын (кого-то)

Baˁla – жена

Bar – сын

Barta – дочь

Bˁel – муж

G’zura – обрезание

Gifta – жмых от пресованных оливок, используемый для розжига тигля в печи при производстве стекла.

Ḥalit’ta – ожерелье

Ḥavivta (f)

Ḥaviv (m) – мой милый, милая

Hodaya – спасибо

Imma (Emma) – мать

K’tem – пятно

K’tubta – брачный контракт

Kafrisin – кипр

Kayta – лето

Makva – миква (еврейское ритуальное омовение)

Malˀakh – ангел

Matrona – тетя (уважительное обращение к женщине в возрасте, не родственнице)

Mazala tava! – Удача!

Melḥa – соль

Milut – нут

M’shugaˁat (f) – сумасшедший

Nedda – менструация

P’rishay

P’risha’ei (pl) – фарисеи

Paraḥta – птица

Pinikaya – финикийцы

Pinikiya – финикия

Ribon Alma – владыка мира

Sava – дед

Savta – бабушка

Sh’lama – мир

Sh’maya – небеса

Shavˁa Shiv’a

Shawsh’na – лилия

Shˀerin – браслеты

Sitwa – зима

T’he (f)

Ta’heh (m) – извините

Tawarei Yehuda – иудейские горы

Tsadukay

Tsaduka’ei (pl) – саддукеи

Tsar – творить, создавать

Yehuda’ei – иудеи

Z’gugita – стекло

Zagag – стеклодув

Арамейские имена

Avdi’el – Абдиэль

Avraham – Авраам

Avshalom – Авессалом

Dahveed – Давид

Elisheva – Элишева

Hanna – Ханна, Анна

Maryam – Марьям

Sh’lomo – Соломон

Y’hoyakim – Иоахим

Yaˁakov – Иаков

Yirmiyahu – Иеремия

Yiska – Иска

Yoḥanan – Йоханан

Zakhariya – Захария

Арамейские географические названия

Azotus – Ашдод

Beit HaKerem – Эйн-Керем

Beit Leḥem – Вифлеем

Ḥevron – Хеврон

Kesari – Кесария

Kumran – Кумран

Moav – Моав

Natsrat – Назарет

Pamias – Банияс

Sart’ba – Сартаба

Shomron – Самария

Suria – Сирия

Yard’na – Иордан

Yehuda – Иудея

Yeriḥo – Иерихон

Yerushalayim – Иерусалим

Путеводитель по итальянским выражениям, использованным в книге

Babbo – термин, который я выбрала для отца Антонии. Если Papà, пришедший из французского, стал популярным в Италии в семнадцатом веке, babbo был в тосканском диалекте со Средних веков и используется до сих пор. Papa Leone – так в простонародье звучал титул Папы Льва X.

Авторские заметки

Хотя «Одна сверкающая нить» – художественное произведение, замысел книги родился в неожиданный и волнующий момент, когда я оказалась перед шедевром эпохи Возрождения Мариотто Альбертинелли «Посещение». На картине в натуральную величину изображены будущие матери Элишева и Марьям (арамейские имена Святой Елизаветы и Девы Марии), понесшие чудесных сыновей. Картина меня настолько потрясла, что я представила: среди толпы в галерее Уффици во Флоренции мы стоим втроем – я, Элишева и Марьям. Я не просто смотрела на картину, но стала свидетельницей волшебного момента встречи женщин, который давно хотела испытать сама. Сила Элишевы, которая без слов передала великое изящество, убежденность и непоколебимое достоинство настороженной юной кузине, зажгло искру у меня в сердце.

Когда я обнаружила, что Мариотто Альбертинелли, умерев молодым, оставил жене, Антонии, огромные долги художнику Рафаэлю Санти из Урбино, начала вырисовываться история.

Словно зеркало приставили к зеркалу – так началась история об Антонии и картине ее мужа, в которой она черпала вдохновение и находила убежище.

Параллельные жизни, которые пересекутся в стремлении к лучшему. Так же, как моя в тот же день с картиной в галерее Уффици.

Однажды у Альбера Камю я прочитала: «Работа женщины – не что иное, как медленное путешествие, чтобы найти окольными путями искусства два-три великих и простых образа, перед которыми впервые раскрылось ее сердце».

На том этапе жизни меня вдохновляли и трогали многие произведения искусства, но в глубине души я понимала, что еще не испытала того «открытия сердца», о котором говорил Камю. Пока не увидела «Посещение».

«Сверкающая нить» – это не рассказ о религии или религиозных фигурах.

Роман не ставит цель понять сложный характер иудаизма или христианства. Это не история о картине. Это мое стремление поделиться тем, что я чувствовала, стоя в присутствии женщины-старейшины, исчезновение времени и пространства, которые изменили мир вокруг меня. Волнующее раскрытие сердца. А также мой гимн женской выносливости и творчеству, написанный с обновленным пониманием того, почему мы должны любой ценой продолжать наши смелые творческие дерзания. Ибо за один день – или через тысячелетие – мы можем передать этот открывающий сердце дар другому и навсегда изменить его жизнь к лучшему.

Заметки об исследованиях

Создание исторического произведения – это требовательное любопытство, бесконечный конфликт с нерешительностью, которая оспаривает историю или факт. Вот мое твердое решение: там, где технические знания не мешают жизни персонажа или опыту читателя, я выбираю историю. В связи с этим было много мучительных моментов. Однажды сосед спросил меня: ты хочешь быть правой или счастливой? Интересно, не устали ли мои персонажи от одного и того же настойчивого вопроса.

Учитывая, насколько пытливы читатели исторических романов, ниже я изложила несколько вопросов, которые, как мне кажется, интересны в первую очередь. За дополнительной информацией зайдите на сайт sallycolinjames.com, где собраны аннотации, цитаты, ссылки на художников, мастеров и ученых, а также расширенную библиографию.

Анахронизмы, несвоевременные события и мелкие несоответствия

Как любой, кто любит «воображать», я постоянно удивляюсь боли и мучениям, которые я переживаю, когда приходится гнуть, подгонять, изменять или (в редких случаях) игнорировать то, что исповедуют история и учебники. Однако этот роман действительно является выдумкой, плодом воображения. Творением, задуманным в один волнующий миг без особых размышлений. Тем, которое, несмотря на тяжесть наших знаний, вылезло с ньютоновской силой, необходимой ростку, чтобы пробиться сквозь землю к солнечному свету.

Если у вас есть какие-либо профессиональные знания в соответствующих сферах деятельности, вы наверняка заметите некоторые анахронизмы и несоответствия.

Например, рецепт Антонии, основанный на идее Вермеера мелко помолоть кварц. Очевидно, лучший выбор, чем cristallo (молотое венецианское стекло), из-за преломляющего свойства.

Или посещение Антонией «врача», где я объединила то, что было бы совершенно другим методом консультирования по поводу беременности, который, как мне казалось, был более универсальным в этом распространенном виде.

Или высадка Ирода в Птолемее, которая, вероятно, произошла на год раньше, чем в романе. Как рассказывается ниже, существование черного стекла – вопрос спорный. Там же вся «история стекла» и все, что известно на сегодняшний день. В связи с этим моя скромная и искренняя благодарность тем специалистам, которые так терпеливо отнеслись к моим вымышленным поискам. Другие причуды включают платье женщины, которая, вероятно, выполнила вышивку «Обнимающиеся фигуры». У меня она в наряде, который больше подходил бы для приема, чем для вышивки. Как заметила Кристина Баллоффет Карр, она носила бы «простую, но отличного качества чистую тунику из тончайшего льна; они часто вышивались по обшлагам и вырезу шелковой нитью». Действительно прекрасный наряд, но в данном случае я выбрала более современное, но декоративное платье. Хотя я согласна с тем, что кружевные рукава с воланами мало годятся для вышивки! Есть цитаты из Аристотеля, заимствованные Лючией. И Микеланджело иногда говорит своими словами.

О женщинах, истории и религии

Позвольте пояснить: я не эксперт, не ученый по иудаизму и христианству. Более того, я в этой жизни им не буду. После первых двух лет исследований я поняла, что глупо стремиться всесторонне понять монотеизм, и приняла свое место литературного паломника. Тем не менее постоянное смирение, которое я испытывала, преодолевая сложности веры, помогло мне проникнуть в глубину человеческого понимания, которым я всегда буду дорожить.

В рамках и мирах романа я намерена с уважением и прозрачностью передать, что я готова встать на место своих героев. Я выросла среди греческих и итальянских мигрантов, чье трудолюбие, семейная верность и христианская вера внушали мне почтение к их верованиям. Мне приходилось участвовать в многочисленных беседах с мирянами, неверующими и ортодоксальными евреями, которые, по моему скромному мнению, по крайней мере согласны с тем, что дискуссии, дебаты и беседы необходимы. Я также с большим облегчением отнеслась к идее Сары Дж. Танцер о том, что «возникшая картина представляет собой множественные иудаизмы, различные еврейские религиозные системы, но со связующими нитями, указывающими на то, что они имеют общее наследие». Танцер говорит: «Первичные литературные источники по иудаизму первого века дают лишь ограниченную картину. Сохранилось то, что было важно для победителей».

В целом я с удовлетворением убеждаюсь в том, что в царстве человеческих возможностей есть место мечтам об Элишеве в древней Иудее или об Антонии во Флоренции эпохи Возрождения. Мечтам, которые представляют место, творческий путь для нашей Элизабет.

Как писатель и исследователь я не могу полностью отвергнуть то, что было «до», – в любой предполагаемой или доказанной форме – и стремлюсь сохранить более раннюю традицию. Точно так же я не могу отвернуться от необычного, редкого или исключительного. Для меня интерес к этому связан именно с женщинами. Блестящими женщинами, которые населяли наш мир на протяжении тысячелетий.

Мариамна и Марьям

Чтобы избежать путаницы, для царевны Мариамны я выбрала имя на иврите, а для Марьям, Девы Марии, на арамейском языке.

Казнь Мариамны

Иосиф Флавий не пишет, как казнили Мариамну. Однако есть источники, которые предполагают удушение. Один предполагает, что золотого орла Ирода сорвали с Храма с помощью веревки, которой он казнил Мариамну. Независимо от того, как это произошло, смерть Мариамны жестока и глубоко трогательна и заслуживает внимания.

«Тетя» как кровная родственница и термин уважения

Для простоты я назвала Ханну, кровную родственницу Элишевы по материнской линии, Дода, хотя полное уважительное слово – Дода Мин Ха’эм.

Тетя-мама

Отдельные слова передаются на арамейском языке как «тетя» и «мать», смешение – это мое изобретение, поскольку Талия обращается к женщине, не связанной с ней родством, которую она уважает.

Стекло: история, археология и производство

Восторженный рассказ Захарии об открытии стекла был записан Плинием Старшим в 100 г. н.э. Однако он должен был откуда-то это услышать. Может быть, из того же источника, что и Захария.

Мастера по стеклу были скромны и щедры больше, чем я могу выразить. Они терпели анахронизмы и предлагали технические поправки. Но любая неточность говорит в пользу моих персонажей. Они это понимают. Они неутомимые искатели истины среди руин и развалин. Те, кто угадывает наше прошлое в поте лица.

Черное стекло

Сосуды из черного стекла – исключительно мое изобретение во всех смыслах. По мнению таких экспертов, как доктор Яэль Горин-Розен, такого черного стекла в Иудее в тот период не существовало. Однако оно включено как вымысел, чтобы представить все, чего мы не знаем.

Инструменты стеклодувов

Трубки стеклодувов и щипцы – изобретения более современные. Я решила включить эти инструменты, чтобы передать процесс работы Элишевы. По словам доктора Горин-Розен, ранние трубки были больше похожи на тюбик. Однако я решила придерживаться терминов, вызывающих наименьшее замешательство у читателей. Неизвестно, использовались ли деревянные панели в тот период, когда Элишева совершенствует выдувание стекла, но я подумала, что читателю будет легче понять процесс формовки, если я дам ей деревянные инструменты, сделанные Авнером.

Записка в сосуде

Те, кто разбираются в древностях, понимают, что свиток в сосуде, вероятно, был кожаным или даже металлическим. Доктор Наама Сукеник из Управления древностей Израиля также подтвердила, что, скорее всего, использовался кожаный свиток. Кожа, которую она показала, была так искусно выделана, что походила на бумагу. Однако, учитывая, насколько хорошо был запечатан сосуд и наличие других документов на различных материалах, мне показалось важным связать тактильную природу тканого полотна с Элишевой и Антонией. Я надеюсь, вы согласитесь, что ткань, ощутимая пальцами, лучше донесет то, что передается женщинами во времени. В отличие от звериной шкуры или металла, которые требуют ковки и других вмешательств, лен тесно связан с темами книги.

Антония, Амадео и Бьяджо

Антония Уголини была женой Мариотто Альбертинелли. В судебном приказе, предписывающем ей выплатить долги покойного мужа, ее отец указан как Амадео, а сын как Бьяджо. В романе отец Антонии играет роль, из-за которой я из уважения к настоящему Амадео изменила имя на Франко. Я ничего не знаю об отце Антонии, так что это справедливо. Лючио, названный в честь Зии Лючии, – подходящее вымышленное имя для сына Антонии.

Изготовление красок

Те из вас, кто знаком с историей изготовления красок, быстро поймет, что Антония экспериментирует с составами, которые появлялись и до, и после ее времени. Я написала так нарочно, потому что такова природа изобретательного ума. А кто из нас на самом деле знает, что было открыто и не записано, и утеряно, и вновь открыто, спустя века. Если захотите исследовать удивительный мир изготовления красок, заходите на мой веб-сайт за рекомендованной литературой.

Свинцовые белила

Основной рецепт свинцовых белил взят из Болонской рукописи, датированной примерно 1450 годом. Рецепт Антонии по использованию альберезских белил появился с помощью Роберта Гэмблина по несколько необычному совпадению. Он читал книгу на эту тему, когда я расспрашивала его о производстве красок. Причина провала белого появилась из замечательных бесед с доктором Грегори Смитом.

Камень Альберезе

Те, кто знаком с геологией Италии и/или виноделием, знают, что камень Альберезе не ярко-белый, а может варьироваться по цвету от коричневато-серого до кремового. У меня был выбор: либо придумать название, которое обозначало бы чисто-белый цвет (как знаменитая галька или коголи из реки Тичино), или изобрести белый цвет, но сохранить название «Альберезе». Я выбрала последнее, потому что мне кажется, что этот скромный камень заслуживает места в романе. Как пишет Пьеро Антинори в книге «Холмы Кьянти», «камень Альберезе сыграл важную роль в истории Тосканы. Его белые прожилки оживляют тосканский пейзаж».

Ультрамарин, описанный Бьянкой

Рецепт ультрамарина взят из манускриптов Жана де Бега.

Колика художника

Колика художника, вызванная отравлением свинцом, не была должным образом диагностирована до девятнадцатого века, но я полагаю, что творческая свобода уместна, чтобы подчеркнуть опасность работы со свинцом и другими ингредиентами, важными для этой истории. В моем родном городе расположены «крупнейшие в мире свинцово-плавильные заводы». У меня есть представление о том, как это повлияло на мою жизнь. Этим все сказано.

Выбор слов и языка

Я как можно чаще использовала арамейские или итальянские имена и названия и приправляла текст разговорной речью. Однако там, где такой выбор влияет на понимание смысла, я брала лексику из Иосифа Флавия или простой язык.

Сан-Микеле-алле-Тромбе

По совету Элейн Руффалло я решила поместить картину Альбертинелли в церкви Сан-Микеле-алле-Тромбе, хотя в некоторых источниках упоминалось, что она висела в другом месте. Церковь была подходящим местом, учитывая, что отель, который ее заменил, стоит на площади Санта-Элизабетта. Также стоит отметить, что алебастровые оконные стекла в церкви, скорее всего, были накрахмаленным холстом. Однако алебастровые окна можно было увидеть в более роскошных церквях, и я чувствовала, что эта маленькая церковь заслуживает лучшего.

Микеланджело как Микель

Чисто инстинктивно мне захотелось назвать Микеланджело Микелем.

Его имя такое влиятельное, а мне нужно было показать его одним из многих художников, представить так, чтобы была понятна дружба с Антонией. Кому-то из ученых, изучающих Ренессанс, это понравилось, кому-то нет. Но мне имя казалось подходящим. Позже обнаружилось, что Лудовико Ариосто со мной солидарен. В «Неистовом Роланде», песнь 33, станца 2, он пишет:

«Микель —

Ангел, а не смертный, резцом и кистью,

Чьи творения – перед нашими взорами,

Как былые – в нашей вере и молве»[56].

Синьор, синьора и итальянские имена

Во времена Антонии в Италии не было принято обращаться к людям так, как многие из нас в англоязычном мире привыкли, то есть синьор и синьора. Например, синьора Оттолини. Историк Анатоль Чикин объяснил мне, что это наверняка была бы Монна плюс имя. Например, Монна Мария. Я долго мучилась. Я сама выросла среди итальянцев и чувствовала, что «синьор/синьора» более знакомо большинству читателей и ассоциируется с ритмом языка, одновременно восхитительным и сразу узнаваемым. Люди редко обращались друг к другу по фамилии. Опять же, уравновешивая глубину и широту романа, пришлось сделать выбор, который помогает передать как известных, так и неизвестных персонажей в произведении ясным и последовательным образом. И надеюсь, что большинство читателей с радостью примут каждого персонажа. Альбертинелли наверняка звали бы маэстро Альбертинелли. Однако я сохранила это обращение для Леонардо и Микеланджело, поскольку Альбертинелли для большинства читателей не так хорошо известен.

Произведения искусства

«Посещение»

1503 год, Мариотто Альбертинелли

Масло, дерево

232 × 140 см

Инвентарный номер 1890 n.1587

Галерея Уффици, Флоренция

«Обнимающиеся фигуры»

Вышивка начала – середины XVII века

Стеклянные бусины, металлические нити, шелковая нить (подробнее см. на моем сайте)

26 × 28 см

Музей искусства и археологии Эшмола

Описание вышивки

«Обнимающиеся фигуры»

Инвентарный номер WA2014.71.38, Музей Эшмола, Оксфорд. Разрешение на использование деталей из каталога Майкла и Элизабет Феллер (Коллекция рукоделия, стр. 56–57) для «Обнимающихся фигур» было предоставлено автором, доктором Мэри М. Брукс, доктором философии MA DMS DipTexCons FSA FIIC ACR. Помимо того что в ее титуле больше букв, чем в имени, вклад Мэри в мир текстиля как в техническом, академическом плане, так и в повышении важности текстильных коллекций подчеркивает ее роль (вместе с ее международными партнерами доктором Кристиной Баллоффет Карр и Патрисией Нгуен Уилсон) в мире текстиля. Общение с Мэри, Кристиной и Патрисией, а также с реставраторами тканей здесь, в Австралии, и их консультации были очень важны для моего обширного исследования.

Доктор Патрисия Нгуен Уилсон разрешила поместить недавние и пока еще не опубликованные откровения в пользу господствующей «теории клетки» в разум персонажа, доктора Рид. Мне нравится, куда движется Триша с этим мышлением, и я приношу благодарность за то, что она поделилась с нами. Она просит более широко мыслить о ценности таких навыков, как вышивка, и о вкладе, который она вносит в решение проблем в целом.

«Смерть, третья из четырех встреч принца Сиддхартхи»

1890–1910, Бирма

Дерево, пигмент, металл, волокно

90,0 × 38,0 × 48,0 см (тело с воронами)

24,0 × 36,0 × 16,0 см (гриф)

Дар Барри и Джудит Хевен, 2010 год

Художественная галерея Южной Австралии, Аделаида

«Этюд головы (Иоанн Креститель III)»

1992 год, Ана Мария Пачеко

Полихромное дерево

31,8 × 50,8 × 74 см (без основания)

Признательность местным жителям

Бо́льшую часть романа я написала дома в тропическом лесу. Хочу поблагодарить народ араквал-бумберлин из Бунджалунгов, который традиционно охраняет эти земли, где я живу. Я уважаю их старейшин как в прошлом, так и в настоящем, а также будущих вождей.

Послесловие

Если вы, как и я, читатель, который часто гоняется за фактами, что мешает написать хорошую историю, то у меня на веб-сайте гораздо больше подробностей. Однако стоит чаще и с благоговением вспоминать слова Эйнштейна в интервью 1929 года Джорджу Сильвестру Виреку для Saturday Evening Post: «Знание ограничено, а воображение охватывает весь мир».

Миры в этом романе и в том, в котором он написан, лучше подходят для объятий воображения.

Благодарности

Пока писала роман, я ежедневно встречалась с разными людьми, знакомилась с талантливыми, умными, творческими и скромными женщинами. Их щедрость, милосердие и энтузиазм в поддержке этого проекта не раз давали мне возможность ухватиться за спасательную веревку. Как мне повезло, какое удачное стечение обстоятельств, что я нашла в вас то, что я впервые увидела в этой картине. Спасибо.

Исследования приходилось проводить на разных континентах. Ковид, конечно, повлиял на работу, иногда самым мучительным способом. Тем не менее мы победили хотя бы благодаря родственным связям, терпению, творческим путешествиям и постоянным добрым словам поддержки.

Всем вам, женщинам и мужчинам, перечисленным ниже, огромное спасибо. Не только за участие в том, чтобы роман увидел свет, но и за то, что вы живете на этой искусно населенной голубой планете и радуете талантом.

Моя сердечная благодарность:

Австралия

Даррену, моему мужу. Мне так повезло, что ты мне не только муж, но и друг, союзник и почитатель творчества.

Маргарет Коннолли, внимательному, эрудированному литературному агенту.

Лучше всего по этому поводу высказался муж: «Знает ли Маргарет, что она Хранитель всех знаний?» Не знает. Значит, она еще более удивительная.

Кэтрин Милн, редкому человеку, способному сочетать высочайший профессионализм с бесконечной заботой. И все это с творческим пониманием и невозмутимостью. Кэтрин, за что бы вы ни брались, в ваших руках все горит. Для меня огромная честь, что вы решили взять дорогой моему сердцу роман под свое крылышко.

Команде редакторов и дизайнеров Harper Collins. Хейзел Лам, чья настойчивость в воплощении души этого сложного романа дала значимый и великолепный результат. Шеннон Келли, быстрая, умная и спокойная. Шэннон, ваша щедрость духа и проницательный редакторский взгляд обеспечили необходимую психологическую поддержку, чтобы подняться на гору напряженных последних недель. Ваша преданность была безупречной. Вплоть до последней точки. Ребекка Сазерленд и Джо Батлер, ваше понимание и проницательный взгляд на историю помогли уточнить ясность моего видения. Грэм Джонс, спасибо за то, как вы обращаетесь с точками и диакритическими знаками как в арамейском, так и в итальянском языке. Ваш выбор напечатать книгу шрифтом Бембо удивителен.

Сюзанна Лил, каким звездным подарком вы были во время нашего совместного творчества в Варуне. С вашим светлым умом нельзя не считаться! Вы используете его, чтобы творить добро в этом мире, – нам всем крупно повезло. Спасибо.

Доктору Кэтрин Хейман, Австралийская программа наставничества писателей, чье решительное мнение о ценности романа помогло мне связать мое видение с писательской уверенностью и чья литературная проницательность побудила меня сказать «да» невероятной возможности переустановить современный нарратив, когда Кэтрин, словно радар, обнаружила пропавший голос.

Мои первые читатели, от запятой в тексте до последнего вопросительного знака на полях, ваш вклад бесценен. Перечислю активных читателей: Белинда Лайонс-Ли, Тим Кроули, Джиллиан Тирни (моя тетя-мама), Кейт Маккейб, Памела Крокер (моя настоящая мама), Саймон Тирни, Фелисити Финли, Даксин Уотерман, Хизер Андерс, Жаки Хупер, Ян Доулер, Джули Смит, Жаки Кукс ОАМ, Терри Тирни (мой дядя-папа).

Белинде Лайонс-Ли, писательнице, педагогу, свободно говорящей о мудрости. Спасибо за дружескую поддержку. Би, вы сильная женщина.

Варуна, Национальный дом писателей за то, что приняли меня как лауреата премии PIP, и за неутомимую преданность писателям.

Элизабет Сторрс и Дайан Мюррей из Австралазийского общества исторических романов (HNSA) не только за премию HNSA Colleen McCullough Residency Award, но и за постоянную защиту исторической фантастики и ее авторов.

Мэри-Джо О’Рурк, редактору. Надежной, искренней и последовательной в лучших профессиональных отношениях.

Ровене и Майклу за любовь и верную дружбу. Тиму, Эмме, Рэйчел и Эл, которые всегда спрашивали и всегда слушали. Джессике Вандер, она же Кеннеди, за то, что она идет рядом со мной, когда мы пересекаем сверкающие пляжи, замечаем пестрых ловцов устриц и беседуем на разные темы, затем смеемся над всем, чего никогда не узнаем. Райану Холлингсворту за то, что прислал мне фотографии бабочек Richmond Birdwing, которые трогают сердце. Чипу Ричардсу, давнему другу, подбодрившему меня в трудную минуту: жизнь писателя в лучшем случае спокойна. Который также брат моего мужа во всех отношениях.

Марго Дуэлл за наши многочисленные писательские беседы и за то, что свела меня с Сьюзи Роуздейл, чьи теплые слова были так необходимы и которая, в свою очередь, познакомила меня с Кэрол Энн. Доктору Майклу Трейнору, чьи предложения относительно моей исследовательской поездки на Ближний Восток были обнадеживающими.

Ишбель Джонстон и Кристин за то, что разделили с нами столик в тот прекрасный вечер в баре Whispers во Фримантле и рассказали мне о кварце в сокровищах царя Соломона.

Доктору Тиму Джонсону, директору Treenet, и Грегори Муру, старшему научному сотруднику Мельбурнского университета в Бернли, за их помощь с деревьями в Северной Аделаиде. Из Художественной галереи Южной Австралии (AGSA) – Ребекке Эван и Расти Келти. Галерея этого романа, Международная галерея Аделаиды, и ее сотрудники полностью вымышлены. Работа по реставрации тканей моего персонажа была вдохновлена слиянием блестящих реставраторов из ArtLab и кураторов из AGSA.

Австралийская и американская семьи

Я писала роман о женщинах и отношениях между ними, и каждая женщина в моей семье помогла дополнить мои богатые знания о том, что значит быть женщиной, и об отношениях с другими женщинами. Какую рискованную авантюру мы затеяли!

Спасибо родителям Пэм и Дэвиду, братьям Джейсону и Тоби и сестрам Эстер и Люси. Если бы я только могла показать бесчисленные одинокие прогулки, где среди деревьев, прибоя и неба я посылала вам свою любовь. Как я стояла, раскинув руки, пока не увижу мысленным взором лучистую, мерцающую нить, соединяющую наши сердца. Кайлеб, Гейдж, Джесси, Люк, Льюис и Дакота, я верю в вас. Люблю вас.

Когда я писала роман – и после поисков всю свою жизнь, – я наконец нашла свою американскую семью. И в одночасье темная пустота в сердце превратилась в сверкающую нить, когда Бадуры, Форды, Пейджелы и Чарльстоны и их большие семьи приняли нас в свою жизнь. Я знаю, что они там, и на душе становится легче.

Тони, Вэл, Керри, Эмили и Эбби, пусть ваша жизнь будет освещена любовью.

По моему скромному мнению, выдающиеся мастера Южной Австралии по реставрации и хранению текстиля и выдуванию стекла уникальны. Во время моих исследований я не раз посещала дома, студии, мастерские этих талантливых художников.

Мое уважение и благодарность:

Мастерам по стеклу Клэр Белфрейдж и Тому Муру, которые так помогли в создании романа и технически, и творчески. Они украшают мир, просыпаясь и выполняя свою работу. Их искусство действительно исключительное и всемирно известное. Проводя время с ними в их студиях и в центре искусств Jam Factory в Аделаиде, я попала в стеклянный мир Алисы в Стране чудес, где творческое видение и кропотливый труд бросают вызов простым вещам. И Клэр, и Том известны своим искусством на национальном и международном уровнях, и вы поймете почему, когда будете искать их в интернете и в соответствующих галереях.

Реставраторам «Артлаб Австралия» – Мэри-Энн Гуден, главному реставратору текстиля, и Кристин Филлипс, старшему реставратору текстиля, которые обе прочитали главы, касающиеся вымышленного реставратора текстиля, и чья работа буквально ошеломляет. Скромность Мэри-Энн и Кристин поразительна, учитывая постоянный вклад их работы в глобальную историю и наследие текстиля, того, кто мы есть, как в переносном, так и в буквальном смысле. И Виктории Томас, хранителю текстиля, чей талантливый ум помог разработать великолепное вечернее платье доктора Рид.

Мэри Хосе, реставратору текстиля Fabric of Life, чья подготовка в качестве реставратора в Центре реставрации текстиля, Художественном институте Курто, дворце Хэмптон-Корт в Великобритании и предыдущее руководство ArtLab принесли запутанные и увлекательные идеи; Кейт Макларен, реставратору текстиля.

Израиль и Палестина

Доктору Яэль Горин-Розен, руководителю отдела стекла Управления древностей Израиля, Иерусалим. С чего начать разговор? Может быть, с такого вопроса: кто из нас по запаху определит происхождение только что выкопанного древнего стеклянного сосуда? Кто был настолько любезен, чтобы позволить нам смотреть с трепетным благоговением на стеклянные артефакты, только что извлеченные из земли? Яэль живет своей работой с самоотверженностью и преданностью делу, что ясно объясняет, почему она стоит у руля Управления древностей. Она также нежно и крепко любит семью и друзей. Она разделила со мной оба этих мира в Хайфе и Иерусалиме – я и мечтать об этом не могла.

Доктору Нааме Сукеник из Управления древностей Израиля, куратору отдела органических находок. Наама предоставила мне возможность увидеть, изучить и узнать древние материалы, которые, возможно, были точно такими же, как те, к которым прикасалась и которые носила Элишева. Наама (как и мой вымышленный куратор Трис) – искрометная, похожая на фею женщина, но с огромным опытом работы с тканями, которые помогают рассказать о прошлом и определить будущее.

Наум Бен-Иегуда (см. примечание о переводе в глоссарии) постарался найти слова, которые не только отражают язык того периода, но и чувства людей, которые говорили на нем. Целостность, эффективность и невероятный ум Наума редко встречаются. Наум, моей скромной благодарности недостаточно, но я уважаю чудеса, которые вы совершили в нашей общей напряженной жизни. В глоссарии представлены работы Наума, а также мои вариации, вызванные нехваткой времени и набором текста.

Хане Бендковски из Центра еврейско-христианских отношений Россинга, нашему официальному гиду в Иерусалиме, всегда готовой ответить на любой возникающий вопрос. Хана, ваша верность и дух – это дух того, кто всегда поступает в соответствии со своими убеждениями, принципами.

Раввину Кеннету Спиро, чьи экскурсии, книги и остроумие помогли разобраться в огромной истории еврейского народа. Итай Лави, Шелли Эшколи, исследователю женственности в библейскую эпоху, гиду и писательнице.

Кэрол Энн Бернхейм, гиду, эксперту по Святой Земле, путешественнице по всему миру и голосу разума, чьи знания, мудрость и дух приключений бездонны. Какое чудесное совпадение, что она приняла моих «тетю-маму» и «дядю-папу» на любимой земле. Вывеска над ее дверью на балкон гласит: «Дикая ведьма» – титул, который одновременно и причудливое преуменьшение, и отважная поэма из двух слов, посвященная ее индивидуальности. Как я благодарна судьбе, что познакомилась с Кэрол Энн. И почувствовала ее открытую душу.

Алексу Штейну, гиду по Израилю, который помогал разобраться с тяжелыми проблемами ковида и проведением исследований в изолированном мире. А еще познакомил меня с чудесной Ханой.

Мириам Файнберг Вамош, автору и переводчице, чья приверженность и способность к обширным исследованиям в разных религиях и эпохах делают ее книги и статьи обязательными для чтения теми, кто стремится понять историю Святой земли.

Профессору Амраму Эшелю, научному редактору сайта wildflowers.co.il, чья готовность ответить на все вопросы о флоре, от библейски обширных до микроскопических, вызывала истинное наслаждение. Я особенно ценю его умение давать краткие ответы, полные знаний и юмора.

Илане Штайн, художнице и знатоку диких растений, которая взяла меня на экскурсию по сбору трав в долину Эйн-Керем и с партнером Давиди Маллером познакомила меня с виноградным медом и их ремесленной керамикой, изготовленной и вдохновленной сердцем Эйн-Керема.

Пнине Эйн Мор, жительнице Эйн-Керема и гиду по тропам Эйн-Керема, награжденной Иерусалимской премией «Достойный гражданин» за вклад в развитие туризма, она познакомила меня с ценными местными подробностями. Ее поваренная книга/урок истории – это любовное письмо к этому прекрасному региону.

«Стеклу и керамике Хеврона», а также семье Натше, которые поддерживают многовековую традицию выдувания стекла и современную мастерскую в Хевроне, Палестина, которая навсегда останется в памяти как опыт, который бывает раз в жизни. Хамзе Натше, Тауфик Натше, Хамди Натше, Эмад Натше и их семья, спасибо, что поделились со мной своим миром. Я призываю читателей изучить историю и работу Натше, сердце семьи Натше бьется сильно.

Гиле Юдкин, гиду-пилигриму, фотографу и консультанту по исследованиям, предложившей ранние, вдумчивые и надежные исследования; Йоаву Друйену и Саймону Янгу; Носсону Шульману, генеральному директору и старшему гиду VIP Israel Tours, спикеру; раввину Эльханану Миллеру за руководство по ключевым еврейским цитатам; раввину Джеффри Блэку, чья помощь в течение нескольких недель в решении многих вопросов иудаизма была эффективной и высоко оцененной; Элис Ахерн за латинские переводы.

Италия

Исследовательская работа по кандидатской диссертации много месяцев назад привела меня к картине Альбертинелли. В этот период исследовать историю Флоренции мне помогали профессор Грациано Бакколини, его дочь Лючиния, доктор Романо Ромали, чей магазин тканей Casa dei Tessuti заслуживает упоминания в романе.

Поскольку ковид не давал мне вернуться во Флоренцию, многие ученые, художники, историки и экскурсоводы внесли свою лепту в проверку исторических фактов, восприятия текста глав, описывающих Флоренцию:

Кристина Мифсуд, доктор Николас Бейкер, доктор Элейн Руффало, историк искусства, Art History Encounters, Florence, которые помогли мне определить местоположение Сан-Микеле-алле-Тромбе и предположить, как он выглядел внутри.

Элизабет Уикс, которая через Элейн помогала мне с пигментами, которые, возможно, использовались в картине Альбертинелли; профессор Карло Фальчиани из Академии изящных искусств, Флоренция; Гектор Рамзи, художник фресок, чья тяга к изобретательству была глотком свежего воздуха; и Салли Такер.

Великобритания

Благодарность доктору Мэри Брукс, чье знание вышивки Embracing Figures из первых рук, а также оценка и запись вышивки от имени Эшмоловского музея и то, что она потратила столько времени и усилий, помогая понять произведение, были мне подарком.

Катерина Сирани – вымышленный персонаж, Ана Мария Пачеко – настоящий автор «Этюда головы (Иоанн Креститель III»)», одного из гениальных произведений среди ее исключительного списка работ в различных медиа. Посмотрите ее работу. Потому что она видит больше, чем большинство. Агент Аны-Марии и владелица Pratt Contemporary Art, Сьюзен Пратт, чья сердечность и щедрость, а также тонкий взгляд на искусство способствовали соединению ума и взаимопонимания.

Дэвид Хилл и Марк Тейлор, «Стеклодувы», Великобритания. Я призываю вас посмотреть на их невероятную работу. Готовность Дэвида давать прекрасно сформулированные ответы на вопросы новичков в течение двух полных лет дала мне увлекательное представление о всегда загадочном процессе выдувания стекла. Он также поощрял смелость для творчества. Для меня это имело большое значение.

Профессору сэру Эрнсту Гомбриху за мои самые первые уроки истории искусства, а также за то, что научил меня изящному искусству «ходить и говорить», когда мы гуляли по улицам Хэмпстеда.

Соединенные Штаты Америки

Доктор Патрисия Нагуен Уилсон, владелица Thistle Threads, эрудит и изобретатель, чья постоянная способность сочетать искусство, технологии и ткани делает ее редким талантом; Кристина Балоффет Карр, реставратор, Отдел реставрации тканей, Метрополитен, Нью-Йорк.

Катарина Дуигид, независимый художник, ученый и педагог, ангел мира вышивки! Работы Кэт буквально божественны. Как и ее мягкий характер. Ее объяснение вышивки, представленной в современном повествовании, было поистине великодушным жестом.

Рой Сапер, Saper Galleries, Мичиган, когда-то владелец самой большой выставки хевронского стекла за пределами Ближнего Востока. Джентльменское поведение Роя, ранний энтузиазм и опыт демонстрации изделий из стекла сыграли решающую роль в том, что помогли мне почувствовать, что я могу передать мир стеклодувов. Именно Рой связал меня с семьей Натше в Хевроне. Связь, которая останется со мной на всю оставшуюся жизнь.

Скрупулезная и вдумчивая работа со стеклом доктора Алисии Фишер, как археологическая, так и художественная, является доказательством того, что академический мир и мир искусства могут пересекаться в образовательной, живой и вдохновляющей форме. Алисия также является художницей, чьи подвесные скульптуры, предметы одежды, настенные украшения и изделия из металла показывают ее несомненный талант.

Кэрол Мейерс, почетный профессор религиоведения Мэри Грейс Уилсон в Университете Дьюка, чья специализация по Танаху, археологии Южного Леванта и гендера в библейском мире дали строгое представление о занятиях древних израильских женщин, включая домашнее хозяйство и социально-политическую жизнь, отношения и рождение потомства, пол и общество. И многое, многое другое.

Шэрон Строккиа, профессор истории Университета Эмори в Атланте, написала безупречные труды о монахинях, женских монастырях и женщинах-целительницах. Ее работы должны быть в списке для чтения у каждого заядлого читателя не только из-за их исторического освещения, но и из-за их изящного и доступного лиризма.

Профессор Джордж Бент (проект Florence As It Was); доктор Грегори Смит, Художественный музей Индианаполиса, отдел реставрации, чей блестящий ум и готовность мыслить творчески помогли мне изобрести рисование, чтобы поддержать путешествие Антонии; Йона Сабар, почетный профессор арамейского языка Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, которая нашла время, чтобы познакомить меня с миром арамейского языка. Вы Malˀakh (ангел), Йона.

Анатоль Чикин, куратор отдела редких книг в Думбартон-Оукс в Вашингтоне, округ Колумбия. Анатоль появился из-за облаков, словно луч яркого солнечного света, и с неистовым умом и безграничным состраданием предложил техническое руководство по многочисленным сложностям перевода экзотического мира на простой английский язык. Его чувствительность и понимание моего видения этого романа ошеломляли. И в то время меня подбодрили. Если и есть аргумент в пользу клонирования, то возьмите человечность Анатоля.

Кристал Кинг, автор, кулинар, профессор и эксперт по маркетингу, спасибо за щедрость щедрость и отзывчивость на все вопросы о еде и связанных с ней предметах; Стефани Стори, писательница, телепродюсер и защитник художников, к счастью, с которой я познакомилась (через Кристал). Она убедила меня, что инстинкт подсказал мне назвать персонажа Микелем.

Роберт Гэмблин, художник и основатель Gamblin Artists Colors, чьи терпеливые беседы помогли мне понять историю создания красок. И чье невероятное совпадение чтения книги с мимолетным упоминанием камня Альберезе зажгло первую мысль Антонии о белой краске.

Доктор Синтия Шафер-Эллиот, адъюнкт-профессор Танаха и археологии Университета Уильяма Джессапа.

Завершая благодарности, я хотела бы добавить посвящение подруге Черри, чья яркая натура и роль врача и хирурга вдохновили на изображение вымышленного доктора Черри в романе. Я также начала писать искренние соболезнования ей, жениху Джереми и семье Черри в связи с потерей их прекрасной сестры и дочери Далии и отца Черри, Гордона, в прошлом году. Вскоре мне сообщили, что возлюбленный Черри Джереми внезапно скончался от сердечного приступа. Мы все убиты горем. В этом романе много потерь, и я воспользуюсь моментом, чтобы сказать: дорогая Черри, ты моя драгоценная подруга уже двадцать семь лет. Обнимаю тебя, я всегда рядом с тобой. Сейчас. Завтра. В следующем году. На многие годы. Я всегда буду помнить ушедших и скорбеть о них, но и напоминать тебе, что твоя ценность на этой планете неизмерима.

Примечания

1

Скорее! Скорее! (ит.)

2

Понимаешь? (ит.)

3

Замолчи! (ит.)

4

Минуточку (ит.).

5

Хороша, да? (ит.)

6

Малыш (ит.).

7

Мать (арам.).

8

Соломон (арам.).

9

Отец (арам.).

10

Тысяча спасибо, папочка (ит.).

11

Хорошо, мама (ит.).

12

Тише (ит.).

13

Плащ (ит.)

14

Да или нет? (ит.)

15

Девушка! Извините меня! (ит.)

16

Да, падре. Спасибо (ит.).

17

Средиземное море.

18

Удачи! (арам.)

19

Преступник (англ.).

20

Эшес (англ. The Ashes – «прах, пепел») – условный приз в тестовом крикете, разыгрываемый между командами Англии и Австралии.

21

Музей Метрополитен.

22

Дом тканей.

23

Беременность (ит.).

24

Боже мой! (ит.)

25

Иудейские горы (арам.).

26

Август – сентябрь (арам.).

27

Кулон (арам.).

28

Извини (арам.).

29

«Окропи меня иссопом, и буду чист; омой, и буду белее снега» (Пс. 50:9).

30

Неугомонный (лат.).

31

Милая (арам.).

32

Красная глина, краснозем (ит.).

33

Перевод В. Брюсова.

34

West Australian – газета, выходящая в Западной Австралии, в Перте.

35

Боже! (ит.)

36

Добрый день (ит.).

37

«Кто находится между живыми, тому есть еще надежда, так как и псу живому лучше, нежели мертвому льву» (Ек. 9:4). Цитируется как слова утешения: пока жив человек, жива и его надежда на лучшее будущее.

38

Весна, лето, осень, зима (арам.).

39

Ребенок? (ит.)

40

Все хорошо (ит.).

41

Раздражительный (ит.).

42

Венецианский локоть равен 64 см.

43

Я кое-что нашел! (лат.)

44

Давай! Давай! Ищи дальше! (лат.)

45

Вперед, веди! (лат.)

46

Слушаюсь! (лат.)

47

Тесно. Минас! Давай! Давай! Иди дальше! (лат.)

48

Я и так усердно работаю (лат.).

49

Еще усерднее! (лат.)

50

Я тебя поймаю (лат.).

51

Целое состояние (ит.).

52

Сбежали (лат.).

53

Сбежали? Как? (лат.)

54

«Покажи и расскажи» – школьное занятие, где дети показывают предмет классу и о нем рассказывают.

55

Пашмина – тонкая, мягкая, теплая ткань из пуха кашмирских горных коз.

56

Пер. М. Л. Гаспарова.

Content

Салли Колин-Джеймс
Одна сверкающая нить

О книге

Часть 1

Глава 1. Аделаида, осень 2018 года

Глава 2. Флоренция, 1497 год

Глава 3. Хеврон, 41 год до н.э.

Глава 4. Флоренция, 1503 год

Глава 5. Эйн-Керем, 38 год до н.э.

Глава 6. Аделаида, осень 2018 года

Глава 7. Флоренция, 1504 год

Глава 8. Эйн-Керем, 37 год до н.э.

Глава 9. Флоренция, 1512 год

Глава 10. Эйн-Керем, 29 год до н.э.

Глава 11. Флоренция, 1513 год

Глава 12. Эйн-Керем, 29 год до н.э.

Часть 2

Глава 13. Аделаида, осень 2018 года

Глава 14. Флоренция, 1513 год

Глава 15. Иерусалим, 20 год до н.э.

Глава 16. Флоренция, 1514 год

Глава 17. Эйн-Керем, 7 год до н.э.

Глава 18. Фьезоле, 1515 год

Глава 19. Эйн-Керем, 7 год до н.э.

Глава 20. Флоренция, 1516 год

Глава 21. Эйн-Керем, 6 год до н.э.

Часть 3

Глава 22. Аделаида, 2018 год

Глава 23. Флоренция, 1516 год

Глава 24. Эйн-Керем, 5 год до н.э.

Глава 25. Флоренция, 1516 год

Глава 26. Эйн-Керем, 5 год до н.э.

Глава 27. Флоренция, 1517 год

Глава 28. Эйн-Керем, 5 год до н.э.

Глава 29. Флоренция, 1529 год

Глава 30. Эйн-Керем, 6 год н.э.

Глава 31. Аделаида, весна 2019 года

Путеводитель по арамейскому языку, который используется в книге

Заметки по переводу

Арамейский словарь

Арамейские имена

Арамейские географические названия

Путеводитель по итальянским выражениям, использованным в книге

Авторские заметки

Заметки об исследованиях

Анахронизмы, несвоевременные события и мелкие несоответствия

О женщинах, истории и религии

Стекло: история, археология и производство

Выбор слов и языка

Сан-Микеле-алле-Тромбе

Микеланджело как Микель

Синьор, синьора и итальянские имена

Произведения искусства

Признательность местным жителям

Послесловие

Благодарности

Австралия

Австралийская и американская семьи

Израиль и Палестина

Италия

Великобритания

Соединенные Штаты Америки

Примечания