Сабин Мельхиор-Бонне

Оборотная сторона любви. История расставаний

ВВЕДЕНИЕ. ОТ ОБЩЕСТВЕННОГО БЕСПОРЯДКА К СУМАТОХЕ ЧУВСТВ

В любви пленительно лишь ее начало. Неудивительно, что многие находят удовольствие в том, чтобы начинать вновь и вновь.

Принц де Линь

Прелесть новизны постепенно спадала, точно одежда, обнажая вечное однообразие страсти, у которой всегда одни и те же формы и один и тот же язык[1].

Гюстав Флобер. Госпожа Бовари

Казалось бы, о любви сказано уже всё. Но всё ли? Тема любовных побед исчерпывающим образом представлена в литературе и истории, в то время как разрыв отношений почти не привлекал внимания историков и не был предметом их изучения. Тем не менее страсть, ссоры, огорчения имеют свою историю, ведь, подчиняясь культурным кодам, они представляют собой различные, весьма изменчивые и труднопостижимые, ускользающие формы чувствительности.

От века к веку место любви в иерархии ценностей меняется, как и слова для ее описания, и о том, как следует любить и почему любовь кончается, мы узнаем из романов и стихов. Так, переведенный с испанского «Амадис Галльский» был для Франции XVI века настольной книгой об искусстве любви: героическая любовь побеждает ссоры и расставания. Веком позже не меньшим успехом пользуются слезоточивые «Португальские письма»: обманутая любовь способна поколебать веру в ее цивилизаторскую роль и обещанное счастье. Сегодняшнее прославление беззаботного секса и сменяющих друг друга мимолетных отношений, похоже, освобождает любовь и ее окончание от налета трагизма, оставляя при этом горечь воспоминаний.

Разрыв любовных отношений — это почти всегда дело принудительное. Внезапный или постепенный, но, как правило, односторонний, он чаще всего представляет собой утрату доверия или призрачного взаимопонимания, оказывается столкновением чувств и интересов. В наши дни разрыву отношений не могут помешать ни юридические акты, ни общественное мнение: во Франции каждый второй брак оканчивается разводом. Неужели ставшее банальностью расставание перестало быть драмой? Расставание некогда любивших друг друга людей нередко сопровождается личностным или экзистенциальным кризисом, сопоставимым, по мнению психологов, с первым разлучением матери и ребенка: по словам психоаналитика Юлии Кристевой, любовь очаровывает, потому что она дает «космическое чувство удовлетворенного нарциссизма»; ничто не приносит большую боль, чем разрыв с любимым человеком. Произошел ли он по взаимному согласию или нет, крах отношений и уход партнера в буквальном смысле разрушают покинутого, социально и психологически.

На протяжении веков инициатива в разрыве отношений принадлежала мужчине. Нормы старого порядка и Гражданский кодекс 1804 года (кодекс Наполеона) предписывали замужней женщине послушание: мужчине позволялось искать любовь на стороне, тогда как женскую неверность следовало наказывать. Несмотря на первые завоевания феминисток конца XIX века, несмотря на упразднение различных дискриминирующих юридических положений, касающихся супружеской неверности, несмотря на обретенное в XX веке равноправие мужчин и женщин, разговоры о делах сердечных редко бывают беспристрастными. Равенство полов не оспаривается, но остается неполным: мужчины не зависят от биологических часов, тогда как женщины вынуждены быть соблазнительными и оставаться желанными, чтобы их свободы признали на деле. Мужчины могут быть предприимчивыми и заявлять о себе, женщинам же надлежит хранить верность скитающемуся по свету Одиссею, который, может быть, возвратится на Итаку, а может быть — нет. Цели и задачи у мужчин и женщин тоже разные. Если для мужчины разрыв отношений означает всего лишь смену курса, то для женщины любовь — это самореализация, выражающаяся в возможности завести детей. Угроза конца любви вошла в плоть и кровь женщин, они чувствуют свою уязвимость: разрыв отношений для них зачастую означает крах всей жизни; будучи брошенными, они опасаются, что не смогут вновь полюбить и быть любимыми.

Попытки включить эволюцию разрывов любовных отношений в историческое поле наталкиваются на множество препятствий. Как подступиться к эмоциям прошлого? Иррациональный взрыв любви, желаний, страстей — вещь настолько интимная, что не вписывается в хроники истории, не становится предметом изучения историков. Удается ли любовной страсти не подчиняться социальным нормам? Находится ли она вне исторического поля? Надо признать, что нормы, регулирующие жизнь в обществе, сумасшедшей любви предпочитают дружеский договор, основанный на стабильном совпадении интересов. Поэтому, желая подступиться к эмоциональным отношениям, мы воспользовались частными микроисториями, обратили внимание на историю чувств отдельно взятых людей. Пары, представленные на страницах этой книги, были выбраны потому, что они оставили правдивые свидетельства своей любви, письма и личные дневники, отметив таким образом институциональные или культурные изменения истории. Несмотря на то что репрезентативность выборки ограничена принадлежностью этих пар к привилегированным кругам общества, мы имеем возможность пересмотреть мифы и пролить свет на один из главных страхов нашего времени, а именно — на крах любви.

Важнейшие изменения в эмоциональной истории Франции затрагивают — в большей степени, чем внутренние переживания, — интеграцию пары в социальный, семейный, юридический порядок. Первые любовные коды возникли в обществе христианском, но еще не христианизированном; вожделение стало одним из смертных грехов, а супружеская верность была возведена в незыблемый принцип: христианский брак, моногамный и нерасторжимый, доктрина которого складывается в промежутке между XII и XVI веками, базируется на взаимном согласии двух индивидов, по образу любви Христа и его церкви. На деле же выбор супруга делается прагматичными отцами, руководствующимися не столько взаимной склонностью молодых людей, сколько имущественными интересами: муж и жена практически не существуют как «пара»; они лишь звенья в семье или клане. Церковь принимает в расчет слабые места системы: в некоторых крайних случаях (жестокое обращение или расточительство) с согласия церковного суда допускается раздельное проживание супругов, однако церковный брак не расторгается. Церковные власти также могут признать союз недействительным по следующим трем мотивам: принуждение, близкое родство супругов или импотенция.

Относительно матримониальных практик в Средние века мы имеем мало информации. Из документов, хранящихся в судебных архивах, известно, что разрыв отношений мог быть достаточно жестким: 1–2 % преступлений в конце периода Средневековья были преступлениями на почве страсти и совершались супругами. Язык любви, в значительной мере заимствованный у Овидия, конечно, известен; его можно найти в легендах, эпопеях и романах, адресованных рыцарскому сословию. Легенда о Тристане и Изольде, беспрецедентно популярная в XII–XIII веках, обессмертила идею о фатальности страсти, которую символизировал магический любовный напиток. Эта образцовая любовь, вознесшаяся над всеми законами, отвечает тайному и необоримому стремлению к счастью, которое воплощено в образе вечных любовников; но любовь — это еще и неуловимый яд, который циркулирует в венах и разбивает сердца; ревность всегда где-то рядом. Пленяющая, тиранящая, разрушающая, любовь не считается с правилами жизни, принятыми в обществе, и рушит все преграды на своем пути; стыд — главная эмоция, которая сопровождает любовь, если возникает подозрение во лжи или измене; однако этот стыд никого не делает безукоризненно честным; разрыв первоначально — это прежде всего пощечина обществу, и только потом — глубоко интимные страдания: расставание — это оскорбление, наносимое чести клана или семьи.

Постепенно общество становится все более цивилизованным, светская жизнь освобождается от феодальной зависимости. Теоретики любви стремятся примирить страсть с внешней благопристойностью, желание — с уважением к его объекту; идеалом становятся галантность и благонравная любовь. Любовь в XVII веке подчинена другим страстям — честолюбию и желанию прославиться, воле и смелости, которые были престижны и обеспечивали человеку уважение к самому себе. Если случается разрыв отношений, он выглядит как жертва, принесенная на алтарь чести — или самолюбия. Перед лицом этого аристократического идеала, принятого при королевском дворе, суровая янсенистская мораль[2] акцентирует внимание на тщетности славы и жадном и ревнивом желании, присутствующих во всяких любовных отношениях, даже искренних, что связано с полнейшей греховностью человека; герои трагедий Расина, несмотря на все свои добродетели, уступают роковым страстям. Проявления малодушия, непреодолимая потребность в «развлечениях» и новизне — неотъемлемая часть человеческой натуры; как писал Паскаль в «Мыслях», «люди ненавидят друг друга, такова их природа»; любовь же хороша лишь в первые дни.

Нормы эмоциональной жизни практически не меняются до последней трети XVII века. Смерть Людовика XIV в 1715 году открывает более свободный новый век, одержимый идеей счастья, появляется новый взгляд на отношения в паре. Старый дискурс о героической любви постепенно исчезает, ему на смену приходит восхваление священных прав природы. Индивид открывает в себе бесконечное богатство чувств, и эта субъективная точка зрения дает имя новому понятию — «любовному чувству». В 1769 году переводчик Лоренса Стерна, английского писателя, автора маленьких смачных зарисовок о французском обществе, вводит во французский язык слово «сентиментальный»; сентиментальность входит в моду, и пятью годами позже Кармонтель[3], писавший в форме «пословиц» легкие комедии для развлечения двора, высмеивал «сентименталов». Чувство, естественная склонность, понемногу становится гарантией личного выбора и счастливой личной жизни, основанной на взаимной любви. Руссо приветствует брак по любви: сердце, которое не обманешь, очищает природные инстинкты, «не следует за чувствами, а ведет их». «Слишком тугие узлы рвутся. Вот что случается с браком, когда его удерживают силой».

Чувства неразрывно связаны с тревогой: познать себя означает принять постоянные сердечные сомнения и ощутить свою уязвимость. Невозможность удовлетворить свои желания, столкнувшись с принятыми в обществе нормами, приводит юного Вертера, героя Гете, к самоубийству. По мнению историка Робера Мози[4], в последней трети XVIII века мифология несчастья обгоняет счастье и возвещает романтическую революцию. Любовные страдания чувствительных натур — готовность принять судьбу, таить в себе неутихающую боль — возводятся ими в превосходную степень. Любовь — это не иллюзия: ее узы основательны, абсолютны, интимность, порождаемая ими, очень глубока, поэтому любовь постоянно находится под угрозой. Во многих книгах и брошюрах оплакиваются «тысячи несчастных супругов, мучающихся в неудачных семейных союзах, которые нет возможности расторгнуть». Если право на счастье относится к законам природы, то крах супружеских отношений не менее естественным образом должен повлечь за собой право на разрыв несчастливого союза, в котором нет любви.

Созидая новое общество, свободное от патриархального принуждения, революционные законы от сентября 1792 года превращают брак-таинство в гражданский акт, который в случае необходимости может быть отменен. Новые законодатели учреждают право на развод, который стал доступен как самым бедным, так и самым богатым, как мужчинам, так и женщинам. Предусматриваются три типа причин для развода: взаимное согласие, несовместимость характеров и «объективные причины», такие как слабоумие одного из супругов, уход из дома или ставшее достоянием общественности безнравственное поведение. Гражданский кодекс 1804 года не отменил светский характер брака, но запретил разводы по причине несходства характеров, сочтя подобную формулировку слишком размытой. Разводы были вновь запрещены в 1816 году, и пришлось ждать еще почти семь десятилетий, чтобы появившийся в 1884 году закон Наке[5] восстановил право на развод. Тем не менее еще на протяжении десятилетий развод рассматривался как отклонение от нормы.

В основе современной пары конца XX века лежат две ценности, которые отныне не ставятся под сомнение: любовь и свобода. Женщины добились независимости; заниматься сексом теперь можно не только ради зачатия ребенка; юридически оформленный договор о гражданском браке (гражданское партнерство) оставляет достаточное пространство для маневра, и слово «да», произнесенное супругами перед лицом мэра, через несколько месяцев легко может превратиться в «да» при разводе по обоюдному согласию. Современный брачный союз, базирующийся на индивидуалистических ценностях, главная из которых — любовь, призван обеспечить расцвет каждого. Сексуальное удовлетворение — «несущая конструкция» жизни пары: от него зависит эмоциональная привязанность. На смену традиционной рыцарской игры, в которой мужчина завоевывает, а женщина отдается, приходит договор равноправных партнеров.

Похоронит ли «новый любовный порядок» длительные отношения? Нет ничего более хрупкого, чем желание. В последнее время стремительное развитие интернета и появление многочисленных сайтов знакомств сделало секс банальностью. Предвкушение стало сильнее, чем когда-либо, но оно таит в себе разочарование и небезопасность. В отсутствие сдерживающих установок и общественных условностей отношения становятся все менее надежными, в погоне за новизной расставания следуют одно за другим. «Наше общество стало относиться к разрыву отношений как к неизбежному злу, без которого невозможно согласие», — пишет социолог Ева Иллуз в работе «Почему любовь ранит»[6]. Любое расставание — спокойное или скандальное — приносит боль, и страдания, вызванные агонией любви, дело нешуточное. Анкеты, проводимые психологами, показывают, что эти страдания создают серьезные психологические проблемы, от депрессии до суицида; гнев, борьба, желание отомстить, бегство, обесценивание собственной личности, опускание рук — вот составляющие любовных мук. В обществе, где самореализация и счастье считаются обязательными, крах любви становится самой тяжелой драмой, с которой может столкнуться индивид, и оставляет неизгладимый след.

Тем не менее нередко раны затягиваются; примириться с воспоминаниями, вновь обрести потерянную часть себя, снова стать способным к восприятию нового — это уже половина дела; утихшие страдания могут принести освобождение. И в XXI веке люди стремятся к стабильной и искренней любви, способной бороться с бренностью эфемерного мира.

Часть первая. Разрыв отношений: дело чести

Когда любовь уходит, каждый имеет право испытывать боль. Любовники, супруги прекращают друг друга любить, он (или она) уходит; резкий или постепенный, внезапный или предсказуемый, разрыв отношений сопоставим с болью, которая сильнее, чем биологическая смерть, по крайней мере до тех пор, пока время не сделает свое дело и любовный крах не забудется и не станет безразличен. На протяжении двух тысяч лет стоны по ушедшей любви звучат в литературных произведениях. Что бы ни привело к разрыву отношений, эти стоны и эти реки слез — одни и те же из века в век.

В конце I века до нашей эры Овидий через свою героиню Дидону, покончившую с собой из‐за бегства Энея, оплакивает всех брошенных и преданных женщин:

Вся я горю, как горит напитанный серою факел

Или как ладан святой, брошенный в дымный костер.

Образ Энея в душе и днем остается, и ночью,

Образ Энея — в глазах, сон позабывших давно.

Нет благодарности в нем, ко всему, что я сделала, слеп он,

С ним бы расстаться была рада я, будь я умней[7].

Перед разрывом воспламеняется ревность, эта непроходящая жгучая боль, которая сопутствует состязанию с соперником; разгневанная Деянира, увидев, как по улице проходит прекрасная Иола, иноземная возлюбленная Геркулеса, в бешенстве стонет:

…И отвернуться нельзя: глаза глядят против воли,

Как через город идет пленница вслед за тобой,

Не распустивши волос (не так, как бывает у пленных),

С видом таким, словно ей бед не послала судьба…[8]

Когда Овидий сочинил пятнадцать любовных писем, которые могли бы написать герои античной мифологии, ему не было еще двадцати лет, он брился всего лишь два раза в жизни. Так родился жанр письма несчастливой любви, горя и траура.

Исторический контекст и моральный кодекс, IX–XV века

Что же такое любовь? Болезнь, безумие, обычное удовольствие, вроде охоты и рыцарских турниров, или высшее благо? Авторы средневековых трактатов, поэм и романов соглашаются по крайней мере в одном: безответная или обматуная любовь сводит с ума. Доблестный Ланселот, разлученный с женщиной, которую любит, впадает в депрессию и «неистовство»: рвет на себе волосы, расцарапывает лицо, разражается рыданиями, блуждает по лесу, потому что он «потерял надежду быть любимым» (безумие Ланселота).

Каждая эпоха создает свои собственные ценности и эмоциональные нормы, в основе которых лежат воображаемые представления. Феодальное общество — это общество свободных и амбициозных рыцарей; их агрессия, насилие, грабежи, похищения людей, которыми они нередко занимаются, компенсируются совершением подвигов, мужеством и верностью сюзерену. Рыцарская любовь идеальна; завоевание дамы является наградой, о которой мечтают рыцари на поле брани и которую воспевают трубадуры в маленьких господских двориках. Честь, смелость, уважение, преданность, скромность — это правила куртуазных отношений, сложившиеся в XII веке; на них, за пределами брачных законов, между мистической любовью и любовью плотской, основана светская любовная этика; молодые воины, холостяки и соперники, должны доказать свою ценность. Ревность — это «самая суть любви, без которой не может быть настоящей любви»[9]. Возникает любовная казуистика: «Если дама обманута первым любовником, поступает ли она бесчестно, заводя другого любовника, более верного?» «Потеряв надежду на встречу со строго охраняемой ревнивым мужем дамой, может ли рыцарь начать искать новую любовь?» Куртуазная любовь восхваляет не столько женщину, сколько женственность. Двумя веками позднее Кристина Пизанская[10] в книге «Послание богу любви» восстанет против мужской концепции любви, не принимающей во внимание желания женщин.

Одновременно с ростом городов изменяются ценности и диверсифицируются функции: моногамный брак становится основой социального уклада. Для мужчины он не является самоцелью, но выполняет регулирующую функцию, потому что укрепляет связи между семьями; предназначенный для воспроизводства и процветания вотчины, брак стратегически выверен родственниками, и его стабильность гарантирует стабильность сообщества. Любовь — это ненужная роскошь; средневековые теологи не скрывают беспокойства и даже неодобрения мощи желания; слишком горячий нрав мужа, излишняя любвеобильность жены вредят общественным отношениям и отвлекают от любви к Богу.

С IX века постепенно начинают складываться канонические правила брака, этому способствовала и григорианская реформа[11]. На протяжении целого тысячелетия на едва христианизированном Западе супружеский союз оставался нестабильным, разрывы отношений были частым явлением. Римское право и германский брак позволяли мужчинам выгонять жен, и в богатых семьях разводы были весьма распространены. Для знатных персон эпохи Каролингов многоженство было средством вести союзническую политику и увеличивать свои владения мирным путем, не развязывая войн; отец отдавал свою дочь мужу, а тот взамен оставлял ей наследство; брачная церемония скрепляла союз, делая будущих детей законнорожденными. Однако законными считались и другие союзы, уже без оставления наследства женщине, — таким образом удовлетворялись сексуальные потребности молодежи и завязывались дипломатические отношения. Карл Великий, например, был женат пять раз, без колебаний перевел свою первую жену Химильтруду в статус конкубины и вступил в брак с дочерью короля лангобардов.

В средиземноморских регионах, где каноническая традиция Церкви начиная с IV века принимает эстафету от римского права, разводы разрешаются в лишь некоторых определенных случаях: например, в случае сексуальной несостоятельности, ухода кого-то из супругов из дома или измены.

В действительности же старые достаточно снисходительные обычаи сохранились почти повсеместно, и односторонние разводы по-прежнему в ходу. Около 820 года, после падения империи Каролингов, на смену высшим имперским чиновникам приходит епископат. Священники начинают вмешиваться в матримониальные дела с целью повысить нравственность союза, навязывают парам моногамию и берут на себя роль судьи в ситуациях, когда существуют препятствия для вступления в брак: двоеженство, адюльтер, инцест или близкородственные отношения желающих заключить брачный союз. Знаменитое дело 1092 года о повторном браке Филиппа I, который заточил свою жену Берту в замке Мотрей-сюр-Мер ради женитьбы на Бертраде, жене графа Анжуйского, во многом поспособствовало тому, чтобы знатные сеньоры подчинились новым требованиям Церкви: босиком, в рубище, король должен был дать клятву, что никогда больше не вступит ни в какие отношения с Бертрадой и сможет заговорить с ней исключительно в присутствии посторонних. Крестьяне, в отличие от аристократов, с большей готовностью приняли моногамный брак, полагая, что это позволит сохранить земельную собственность.

Церковь очень быстро оценила роль брака в обществе, проявила обеспокоенность анархией, царящей в сфере супружеских отношений, и начала создавать идеал, способный отвечать одновременно и этическим устремлениям, и чувственным порывам феодального общества, движимого эмоциями. Телесные отношения стали предметом обсуждения; Абеляр, бесстыдно заявляя, что в супружеском сексе самом по себе нет ничего предосудительного, нарушил моральные законы, и теологи увидели в этом разрушительные последствия страсти. В 1184 году Церковь официально признала «таинство брака», одновременно духовное и телесное. В 1215 году на IV Латеранском соборе были установлены правила христианского брака: в его основе — обоюдное согласие вступающих в брак, которые обмениваются словами «я беру тебя в жены» и «я беру тебя в мужья». Это публичное действо: во избежание дальнейших отказов священник благословляет союз в присутствии свидетелей. Брак моногамен и не подлежит расторжению — таинство не может быть отменено людьми. Вступать в брак разрешается с весьма раннего возраста: 12 лет для девочек и 14 лет для мальчиков. Для уверенности в законности будущего союза Церковь приветствует практику помолвки; в конце XII века каноническая доктрина признает действительными и «предполагаемые» браки, если окажется, что молодые люди вступили в интимные отношения до свадьбы, поклявшись в верности. Во время помолвки в торжественной обстановке происходит обмен подарками и подписание брачного контракта, в каждом регионе у этого события были свои особенности. Несмотря на то что помолвка благословляется священником, она не означает, что решение принято раз и навсегда; контракт может быть аннулирован с возмещением убытков под контролем судьи. Церковный брак, в свою очередь, не может быть расторгнут: люди женятся пожизненно.

Неудачные браки

Разногласия, обиды, ревность… конфликты в супружеской жизни неизбежны. Муж — хозяин, жена обязана ему подчиняться. Как правило, общие интересы берут верх, супруги поддерживают друг друга, помогают пережить невзгоды. Случается и так, что родители, выбирая мужа для дочери или жену для сына, принимают во внимание склонности детей, и тогда супруги живут в согласии и дружбе. Однако каждый брак, удачный или неудачный, должен пройти испытание временем. Муж ходит по злачным местам, пьет, залезает в долги, спит со служанкой или приводит пьяных дружков домой на ужин. У жены часто подгорает рагу, она транжирит деньги, она болтлива, бесцеремонна и выставляет свою красоту перед нескромными взглядами мужчин. Муж, боящийся, что жена будет ему изменять, запирает ее дома; ей ничего не остается, кроме как подчиниться его воле; «всяк сверчок знай свой шесток» — гласит народная мудрость. От оскорблений муж переходит к угрозам, от угроз — к рукоприкладству; насилие нарастает стремительно; достаточно одного лишь подозрения — и страсть яростно рвется наружу. Мужья широко пользуются правом наказывать жен в воспитательных целях, а соседи все знают, но помалкивают.

Для разрыва супружеских связей недостаточно несчастливого брака. Мало кто из жертв насилия осмеливается подавать на обидчика в суд, к тому же это удовольствие стоит дорого, а разбирательство тянется долго. Церковный суд, в чьем ведении оказываются бракоразводные дела, начинает следствие, выслушивает супруга, вызывает свидетелей. Как правило, женщины выдвигают в качестве обвинений жестокое обращение со стороны мужей или расточение семейного имущества; обвинения мужей в основном касаются репутации жен. Измена — вторая важнейшая причина разводов; достаточно малейшего слуха о том, что женщина торгует телом, или же ее скандального поведения, чтобы под сомнением оказалась честь не только мужа, но и всей семьи, — однако никакие показания третьих лиц в расчет не принимаются. Измена мужа осуждается лишь в том случае, если имеет место сожительство или если любовница — замужняя женщина; чаще всего муж просто «ходит на сторону». Судебный процесс идет очень медленно. Для начала суд пытается примирить супругов и дать возможность провинившейся стороне вернуться в семейное гнездышко; в случае рецидива и невозможности примирения судья выносит приговор о телесном и имущественном разделе, на несколько месяцев или навсегда. Начиная с XV века в разных регионах эстафету от церковного суда принимает светское правосудие — господское или королевское. Постановление о разводе означает окончание обязательств выполнять супружеский долг, однако супругам — и тому, по чьей вине произошел развод, и обиженной стороне — не разрешается снова вступать в брак.

Несмотря на то что каноническое право не признает дискриминации по гендерному признаку, решения суда в отношении женщин всегда оказываются более суровыми, чем в отношении мужчин; супруга, уличенная в адюльтере, теряет право на свое приданое и то, что ей причитается по брачному контракту; ей коротко стригут волосы, порют розгами, а потом заключают в монастырь на год или на два, где она носит одежду, которую носила «в миру». По истечении двух лет муж может простить ее и без всяких формальностей взять к себе в дом или, наоборот, оставить ее до конца дней в монастыре; что же до любовника, то его отправляют в ссылку или же на галеры. Однако судья может просто заставить жену вернуться в супружеский дом. Многие обманутые мужья предпочитают не «заявлять» на своих жен — обращение в суд равносильно признанию в неспособности навести порядок у себя в доме, лучше уж не выносить сор из избы. Муж, терпящий измены, о которых известно всем и каждому, становится мишенью для насмешек; рогоносец вызывает больше издевательств, чем сочувствия. По мнению медиевиста Шарля де ла Ронсьера, судебная практика в XV веке направлена на ужесточение наказаний. Тем не менее еще долго на мужскую сексуальную вседозволенность смотрят сквозь пальцы.

В очень редких случаях могла быть начата процедура аннулирования брака; ходатайство при этом непременно должно было подаваться в церковный суд. Основные причины подобного аннулирования — близкородственные связи супругов, введение в заблуждение о состоянии здоровья одного из них (импотенция, бесплодие), отказ заводить детей или соблюдать верность супругу, двоеженство или двоемужество, физическая незрелость: супруги, помолвка и брак которых были устроены родителями до момента полового созревания детей, могли обратиться в епархию с просьбой об аннулировании брака, потому что, с точки зрения канонического права, подобный брак был заключен без согласия молодых, бывших в момент сговора малолетними. Обоим супругам в таком случае разрешалось жениться или выходить замуж повторно. Заявления о расторжении подобных браков рассматривались очень подолгу, и зачастую решение зависело от социального положения заявителей.

У нас недостаточно статистических данных, чтобы оценить количество разводов, данных церковью и светскими судами, но можно сказать, что в сельской Франции, где собственность на землю являлась важным сдерживающим элементом, их было очень немного. В основном окончание отношений бывало вызвано не столько отказом от сексуальной близости, сколько смертью одного из супругов. Помимо брачных споров до сих пор не находят решения и другие вопросы: являются ли обещания, даваемые друг другу женихом и невестой, и последующая консумация отношений достаточными основаниями для брака? Как переживать воздержание, когда между супругами больше нет близости? Вопросов много, и со всех сторон слышны жалобы мужчин и женщин, семейная жизнь которых сложилась неудачно. Гуманисты — например, Эразм — в начале XVI века осмеливались говорить о другой концепции таинства брака, в основе которой лежит дружба и нежность; дополнительным элементом такой концепции могла бы быть доступность развода в случае, если отношения супругов не сложились. Протестантская Реформация под руководством Лютера и Кальвина ставит этот вопрос остро: брак теряет свою священность, не является больше нерасторжимым; родителям рекомендуется не женить детей против их воли, а в крайних случаях, из соображений здравого смысла, для супруга, чьей вины в разводе нет, разрешается повторный брак.

Драматические разрывы отношений

«Страсть — это дикий зверь, сорвавшийся с цепи». Преступления на почве страсти иногда совершаются в самых обыденных ситуациях, и преступниками оказываются не какие-то маргиналы, а обычные мужчины, разгневанные и желающие отомстить. Жан де Мён, автор второй части «Романа о розе», без колебаний связывает закат любви с принуждением к браку. Французская исследовательница Средневековья Клод Говар в книге «De grace especial», посвященной насилию в средневековом обществе, указывает, что преступления на почве страсти на излете Средних веков во Франции составляли 2 % общего числа раскрытых преступлений[12]. Цифра небольшая, но надо учитывать, что существовало множество способов избежать наказания; источники информации в судах молчат о семейных ссорах, не переросших в драму. Изучая прошения о помиловании, подписанные королем, можно узнать очень многое о ведущих к преступлению ссорах и страстях, бушующих за закрытыми дверями как хижин землепашцев, так и замков знатных сеньоров. Главными сексуальными преступлениями оказываются изнасилование, влекущее за собой позор, а также убийство на почве ревности. Последнее часто совершается сгоряча; ослепленный ревностью муж, убивающий жену или ее любовника, заявляет потом, что не хотел убивать. Упав перед судьей на колени, обнажив голову и смиренно сложив руки, он уверяет, что «полон сожаления». Несмотря на то что такой человек заслуживает смерти или изгнания, он все же имеет некоторый шанс на милость со стороны судьи; в обществе, где царит мизогиния, неверная жена представляет угрозу для всех. В XIV веке шевалье де Ла Тур Ландри, автор руководства по воспитанию девиц, полагает справедливым, что «всякая жена, уличенная в том, что была с кем-то помимо своего сеньора, должна быть сожжена на костре и забросана камнями». Два века спустя, в 1575 году, юрист Жан Папон допустит, что, если муж застанет жену с любовником, он вправе убить ее или его, потому что ему нанесено «оскорбление, которое невозможно оставить безнаказанным». Разрываясь между христианским долгом прощать и естественным желанием защитить свою честь, виновный в убийстве муж, «впавший в помешательство», поддался гневу, и его эмоциональное состояние заслуживает снисхождения со стороны суда.

От женщины же Бог требует, чтобы она была терпеливой и разумной; ей позволено подавать жалобу в суд только в том случае, если поведение мужа угрожает ее жизни. Когда в семье плохие отношения, драка может разгореться по малейшему поводу; разгоряченный муж бьет жену, потому что она отказывает ему в близости, потому что носит вызывающие наряды или потому что она бросила взгляд на прохожего; уязвленная и обиженная, она бунтует, хватает дубинку, ножницы, полено, лопату — она думает только о том, чтобы защититься. Постоянные издевательства приводят ее на грань суицида, а иногда убийства: так было с молодой матерью по имени Маргарита, которая только что родила девочек-близнецов и кормила их грудью, в связи с чем отказывалась спать с мужем. Ей неоднократно приходилось обращаться за помощью к соседям. Однажды муж, опьяненный гневом, осыпая жену проклятиями, схватился за топор, но она оказалась проворнее и отвела удар от себя, серьезно ранив при этом мужа. Исполненная ужаса, она убежала из супружеского дома; назавтра мужчина был обнаружен мертвым. Представ перед судом, Маргарита выглядела очень испуганной, путалась в показаниях, бормотала что-то о необходимой самообороне; ее спасли показания соседей. Она была помилована и оправдана[13].

Главной причиной супружеского насилия всегда оказывается уязвленная честь. В обществе, где семья важнее каждого ее члена в отдельности, удар по репутации считается самым большим несчастьем. В глазах окружающих ответственность за поведение жены несет муж. Чтобы поколебать его доверие, достаточно малейшего подозрения. Подвыпивший крестьянин называет соседку бесстыдницей, сукой или развратницей, и это оскорбление падает не только на нее, но на всю семью; оскорбление с сексуальным подтекстом, произнесенное публично, например «сукин сын», заставляет задуматься, является ли человек сыном своего отца. Что же касается измены, она может вовлечь в цепь кровавых событий многие поколения. Обманутый муж стремится отомстить, ему в этом помогают братья, слуги, кузены и друзья; он организует карательную экспедицию, сбежавший обидчик пойман, его детородный орган отрезан «маленьким ножичком». Кровная месть практически узаконена, суды под давлением Церкви санкционируют убийство. Ходатаи не говорят о разбитом сердце — их заботит только оскорбление, нанесенное семейному клану.

Хрупкость тайной любви

Несмотря ни на что, любовь существует, иногда случаются тайные браки и внебрачные связи. Вкус к приключениям, любовь с первого взгляда, винные пары, разгул карнавала воспламеняют юные сердца; молодые люди тайно соединяют судьбы, стремясь выскользнуть из-под родительской власти и избежать устроенного старшими брака по расчету. С точки зрения традиционного церковного права, подобные тайные браки законны; присутствие священника и свидетелей не везде считается необходимым, и взаимная склонность влюбленных вкупе с телесным союзом является достаточным условием для заключения брака. По мнению Брантома, аббата и автора мемуаров о придворных секретах, таких тайных браков в XVI веке было во Франции множество. Перед Церковью вставала проблема: как примирить свободу таинства и законную родительскую власть, зная, что навязанный брак очень часто заставляет супругов искать на стороне то, чего они не находят в лоне семьи?

Тайные браки — вещь ненадежная: через несколько лет или месяцев амбициозный муж может бросить супругу ради женитьбы на высокопоставленной невесте, и покинутая женщина нередко начинает судебный процесс. Церковные суды полны сомнений: решение жениться, принятое в состоянии опьянения, обещания соблазнителя, желающего добиться близости, давление на не желающую подобного брака родню, мезальянсы: ложь бросает тень недоверия на данные клятвы, и в отсутствие официального брака союзы рушатся.

Тайный брак — это боль аристократических семей, так как он угрожает их имущественным стратегиям. В 1556 и 1557 годах французский двор сотрясают два крупных скандала. Король Генрих II не стал ждать выводов бесконечных теологических комиссий и вынес распоряжение: если защита семей является частью ответственности монарха, то он, как монарх, запрещает заключать браки без согласия родителей, без публичного объявления о помолвке и без благословения приходского кюре. Не будучи в состоянии объявить тайные браки ничтожными — это нарушило бы каноническое право, — он предусмотрел устрашающее наказание в виде лишения наследства детям, отважившимся обойти королевский указ. Совершеннолетие для мужчин наступало в тридцать лет, для девиц — в двадцать пять, но из почтительности и уважения к родителям их согласие на брак должно было испрашиваться и после наступления этого возраста. Нарушение королевского указа делало брак юридически ничтожным: на кону был авторитет главы семьи.

Король и сам столкнулся со злом, которое несут в себе тайные браки: в 1556 году он решил выдать замуж за Франсуа де Монморанси, сына коннетабля, свою незаконнорожденную дочь Диану Французскую (Диану де Шательро), но выяснилось, что молодой человек был тайно женат на Жанне Пьенской, фрейлине королевы, и ни в коем случае не собирался отказываться от своей любви. 5 октября пара предстала перед ассамблеей кардиналов и епископов в Лувре и подверглась допросу. Жанна скромно, но бесстрашно отвечала, что уже пять лет назад Франсуа сделал ей предложение и они обменялись клятвами без свидетелей, что они любят друг друга и что она поклялась ему в верности. Жанна верила в нерушимость данных друг другу клятв. Франсуа, под давлением отца, давал невнятные двусмысленные ответы. Папа Павел IV, к которому судьи обратились за помощью, признал обоснованность ответов Жанны Пьенской и счел брак действительным. Допросы, целью которых было сломить Жанну, возобновились и длились всю зиму 1556/57 года; молодая женщина была изгнана из двора и надолго заключена в монастырь Фий-Дье (Filles-Dieu), прибежище падших женщин. Там она узнала, что Франсуа, убежденный властным отцом, отправился в Рим, чтобы уверить папу в своем раскаянии и вымолить прощение. Речь в суде была полна ложных заявлений, и о консумации союза не было сказано ни слова. Рим тем не менее не уступал. В конце концов Франсуа написал Жанне оскорбительно холодное письмо, в котором сообщил, что не считает себя женатым: «Осознав ошибку, которую совершил по недомыслию, я отказываюсь от всех своих слов и обещаний жениться…» Столкнувшись с такой трусостью, Жанна вынуждена, в свою очередь, оказаться от своих притязаний. Нотариус подготовил акт о расторжении отношений. Жанна подчинилась, но ответ ее был полон достоинства: «Он малодушнее любой женщины <…> Он обманул меня, я вижу, что он предпочитает быть богатым, нежели благородным человеком».

Допустимая любовь

Тридентский собор в 1563 году посвящает свою двадцать четвертую сессию таинству брака. Подтверждается, что брак может быть заключен только по доброй воле будущих супругов в присутствии свидетелей и что его должен благословить священник. Согласие родителей для молодых людей старше восемнадцати лет и девиц старше шестнадцати лет необязательно, однако во избежание проблем, которые могут возникнуть из‐за столь распространенных тайных союзов, в декрете «Tametsi» («однако», «тем не менее») есть оговорка, что, несмотря на то что такие союзы являются законными перед лицом Бога, они «неприемлемы и запрещены». Отсутствие единого мнения духовенства вызывает враждебность в большинстве стран, и разгораются споры: английский король Генрих VIII в 1533 году разорвал отношения с Римом. Он был женат шесть раз, развелся с первой женой и казнил вторую; король Франции Генрих II отказался ждать решений последнего соборного заседания и стал на свое усмотрение разбираться со скандалами, отравлявшими жизнь двора; в протестантских странах не признается папская власть и разрешаются разводы; наконец, в 1540 году Карл V принимает меры для запрета тайных браков в Нидерландах, а герцогства Савойское и Лотарингское, в свою очередь, не признают брачные союзы, заключенные без согласия родителей.

Однако правила правилами, а нравы нравами. В хаосе гражданских войн, бушевавших во Франции начиная с 1562 года, люди вели себя весьма вольно и отважно. За внешней изысканностью скрывались брутальные манеры, и при дворе последних Валуа царили тщеславие и разврат: тайные связи, соблазнения и расставания, мимолетные чувственные свидания… Брантом описывает аристократические браки, в которых муж поощряет распутство жены, не видя в том повода для развода: «Ищите удовлетворения где-нибудь в другом месте, я вам разрешаю». Тайные любовные связи длятся недолго и проходят без следа, по крайней мере пока не затрагивают честь супруга. Оскорбление смывается только кровью: сберечь честь важнее, чем слыть учтивым; опасность для жизни придает любовной связи оттенок благородства.

Однако жизнь при дворе — это еще не вся жизнь. Против разнузданной чувственности поднимается реакция. Наиболее изысканные умы не желают путать любовь и наслаждение и, под влиянием Петрарки, прославляют «благонравную любовь», длящуюся долго, которая не есть ни брак, ни удовольствие на один вечер, ни чрезмерная строгость. Французский писатель XVI века Франсуа де Бийон в пятисотстраничном трактате в защиту дам пишет: «Женщины в своей любовной страсти тверже мужчин… а мужское непостоянство всем известно. Любовные связи часто рвутся или же завершаются скандалом. Поруганная любовь женщины может обернуться ненавистью…»[14]

ЭЛОИЗА И АБЕЛЯР

«ПРОЩАЙ, МОЙ ЕДИНСТВЕННЫЙ»

Отперла я возлюбленному моему, а возлюбленный мой повернулся и ушел. Души во мне не стало, когда он говорил; я искала его и не находила его; звала его, и он не отзывался мне.

Песнь песней, стих 5

Что может быть банальнее? Прекрасная юная девушка потеряла голову от любви к своему учителю грамматики и логики. Это талантливый человек, новаторские идеи которого пользуются уважением в интеллектуальных кругах Парижа; у него верные друзья, такие же заклятые враги, а его блестящий стиль работы привлекает в школу на острове Сите, близ собора Парижской Богоматери, учеников, прибывающих издалека, из Бретани и Пуату, а также из Испании, Англии и Фландрии. Учитель лет на пятнадцать старше ученицы, его авторитет оказывается сильнее сопротивлений, и любовная связь все же начинается. Они обмениваются письмами, любовными записками и стихами.

Вероятнее всего, роман Элоизы и Абеляра продолжался с осени 1115 до лета 1117 года: эта жгучая страсть, замешенная на желаниях, клятвах и печали, стала символом любовной драмы. Рафинированные любовники пишут друг другу на латыни; их письма, подлинность которых продолжает оставаться предметом споров, можно отнести к самым прекрасным признаниям в любви периода Средневековья, и, несмотря на свойственную эпохе риторику, в них отчетливо проступают искренние чувства. Авторы писем любят друг друга и вместе размышляют над тем, что же их объединяет: кто любит сильнее? Чья любовь лучше? Иногда в их письмах упоминается amor — опьянение желанием и любовью, любезное Овидию; иногда dilectio — возвышенная любовь, воспетая в Песни песней, где возникает понятие выбора «единственного»; или caritas — вселенская любовь с оттенком возвышенного, который ей придает христианство; или бескорыстная цицероновская amicitia — любовь-дружба, до такой степени наполняющая друзей или супругов общей волей, что они становятся одним существом. Современные языки слишком бедны, чтобы выразить всю тонкость греческих или латинских сравнений. Просвещенные Элоиза и Абеляр чувствительны к словам, литературным метафорам, к культуре своей эпохи, где уже намечаются «ренессанс» в мысли и зарождаются куртуазные нравы. Страсть, которую они испытывают друг к другу, прекрасно уживается с эрудицией, сквозящей в их письмах: элегии Овидия, античная философия, библейские тексты — вот темы их посланий друг к другу, как радостных, так и горестных.

Потом наступила драматическая развязка. Их дороги разошлись, и Элоиза написала пронзительные слова: «Я потеряла свое сердце, оно осталось с тобой. Жить без тебя оно не может».

Пьер Абеляр родился в 1079 году в фамильном замке Палле близ Нанта. Старший сын бретонского феодала, он мог бы сделать военную карьеру, если бы с раннего детства не стал проявлять явную склонность к изучению «свободных искусств», затем к преподаванию. Яркий, строптивый, но полный идей, он оттачивает свое педагогическое мастерство, переходя из школы в школу, из Анже перебирается в Тур, потом в Мелен и Лан. Целью Абеляра был Париж, где о нем уже ходила слава, но его свободомыслие пугает церковные власти. В 1113 году он поступает в парижскую школу Нотр-Дам и пользуется поддержкой семьи Гарланд, имевшей большое влияние при дворе Людовика VI. Абеляр — клерк, которому дают только мелкие поручения; в отличие от монахов он не отвечает за проведение литургии и живет на деньги от занятий с учениками; церковь в то время реформируется, в городских интеллектуальных кругах происходит обновление, и Абеляр выдвигает рациональный философский метод, соединяющий диалектику с теологией и апеллирующий к языковым структурам при комментировании священных текстов. Он не только талантливый логик, но также поэт и автор песен; у него сложилась репутация соблазнителя. По слухам, распространяемым недоброжелателями, он даже захаживает к проституткам. «Развратник и гордец», — скажет он о себе позже.

Элоизе в 1116 году около двадцати лет, и она чрезвычайно одарена, что выделяет ее на фоне всех учеников. Она происходит из знатной семьи и выросла в превосходном аббатстве Нотр-Дам в Аржантее. Она увлечена философией, знает латынь, греческий, иврит и пишет стихи. Она живет в доме каноника Фульбера, своего дяди, в клуатре собора (клуатр не зависит ни от короля, ни от епископа); ее интеллектуальный уровень и семейные связи дают ей некоторую свободу. Фульбер трепетно относится к девушке и оказывает ей протекцию; он даже соглашается приютить у себя Абеляра, лучшего из учителей, и поручает ему образование племянницы. Дядюшка при деньгах и полностью доверяет своему блестящему тридцатипятилетнему собрату, лестные отзывы о котором обнадеживают его. Уроки, которые учитель дает ученице, начинают носить все более тесный характер и вскоре уже не имеют ничего общего со школьными занятиями. Абеляр настаивает на частых встречах, «три или четыре раза в день», но им следует быть осторожными. Чтобы скрыть крепость своей связи, они пишут друг другу на восковых табличках, потом молодая женщина переписывает текст на пергамент, после чего стирает написанное с воска.

Влюбленные ведут себя по-разному. Абеляр настойчив: он охвачен жгучей страстью. Элоиза сдержанна: в ее представлении любовь должна быть возвышенна и совершенна. Но вскоре робость проходит, и, соблазненная, она забывает себя: «Она душой и телом принадлежит ему», отдается любимому со всей страстью своей натуры. Воссоздать их интимный календарь, несмотря на упоминания в письмах сменяющих друг друга времен года, не представляется возможным. Много позднее, уже после разразившейся трагедии, Элоиза скажет: «Наслаждение, которое мы испытали вместе, было такой силы, что мне не удается ни возненавидеть его, ни стереть из памяти».

Тайну, однако, хранить трудно, и поползли слухи. Кончилось тем, что о связи стало известно Фульберу. Проклиная злодея, которому он дал приют, каноник потребовал, чтобы любовники расстались. Эти печальные события Абеляр описывает в автобиографическом сочинении «История моих бедствий», изданном около 1130 года. После того как дядя узнал о связи Элоизы и Абеляра, девушка обнаружила, что ждет ребенка. Чтобы скрыть беременность Элоизы, Абеляр под покровом ночи отправил ее к своей сестре в Бретань под видом монахини; там она родила мальчика, названного Астролябием. Абеляр предлагал девушке выйти за него замуж, но она отказалась, ибо как можно совмещать ученую деятельность и крики младенца, служение Богу и рутину семейной жизни? Брак для блестящего преподавателя повлек бы за собой потерю положения, которое занимают священники, соблюдающие целибат. Элоиза заботилась в первую очередь о возлюбленном; Абеляр же думал не только о девушке, но и о карьере. Элоиза хочет, чтобы Абеляр женился на ней исключительно по любви, а не по необходимости, поэтому в ответ на предложение руки и сердца с достоинством говорит, что предпочитает называться его «подругой, а не женой».

Тем не менее брак все же был заключен — тайно, в Париже, после ночи, проведенной в молитвах. Ребенок в это время находился в Бретани. Присутствовали лишь несколько близких родственников, среди которых был и Фульбер. Сразу после церемонии супруги приняли решение расстаться, чтобы Абеляр мог продолжать свой славный путь. Молодая женщина вернулась в дом дяди, который осыпал ее упреками и иногда угрозами. Дело получило огласку. Обстановка в Нотр-Дам стала невыносимой; Абеляр предпочел отправить жену в монастырь в Аржантей, где она выросла; она снова надела монашеское платье, но пока не вуаль. Она подчинилась его приказам: была согласна на брак, расставание, монастырь. Абеляр же остался в Париже, чтобы попытаться успокоить разъяренного дядюшку.

Каноник Фульбер был человеком небезупречным и склонным к насилию. Бегство Элоизы привело его в ярость. Однажды ночью несколько человек, сговорившись с прислугой, проникли в келью к Абеляру и «отрезали ему части тела, при помощи которых он совершил свое преступление» — кастрация в те времена была обычным наказанием для виновных в изнасиловании и адюльтере. Связь между Фульбером и нападавшими не подлежала сомнению; головорезы разбежались, но двоих удалось поймать; они, в свою очередь, тоже были приговорены к кастрации. Что касается Фульбера, то он отправился в ссылку. Самый знаменитый преподаватель школы оказался в центре чудовищного скандала. О случившемся узнал весь город, включая школьников и мелких церковных служащих, и все бурно выражали Абеляру сочувствие; без такой славы он бы прекрасно обошелся. Как теперь появиться на публике? Униженный Абеляр, на которого показывали пальцем, в большей мере страдал морально, нежели физически, — наказание затронуло его авторитет. Он нашел убежище в аббатстве Сен-Дени, где его уроки теологии пользовались большим успехом у учеников. Элоиза же постриглась в монахини. Расставание состоялось.

Чтобы эта драма забылась, потребовалось время; Абеляр нажил множество врагов; этому способствовали его профессиональный успех, смелые научные работы, гордость, граничившая с высокомерием, история его любви. Он рассорился с монахами из Сен-Дени, которые ставили ему в упрек то, что он соединял философию с теологией; его неоднократно признавали зловредным, и его деятельность запрещали. Переписка с Элоизой не прервалась полностью: пятнадцать лет спустя после разразившейся драмы они все еще обменивались письмами, подлинность которых порой оказывалась под вопросом, но теперь не вызывает никаких сомнений.

История одной переписки

Между 1115 и 1117 годами Элоиза и Абеляр написали друг другу более ста писем. Три века спустя, в 1471 году, монах-библиофил Иоханнес де Веприа обнаружил в аббатстве Клерво, основанном в 1115 году, эти бесценные пергаменты и переписал их. Тексты, входящие в этот сборник, поражающий воображение своей насыщенностью, не подписаны. Письма мужчины, обозначенные буквой V (vir, мужчина), чередуются с письмами женщины, помеченными буквой M (mulier, женщина). Среди них есть цепочки писем, есть отдельные загадочные фрагменты; принцип построения сборника нам неизвестен. Личности загадочных любовников вызывают множество вопросов. Надо сказать, что такой обмен эпистолами был частью традиционных упражнений в риторике, занятию которыми с радостью предавались образованные люди, — от той эпохи до нас дошло множество сборников подобного типа.

Большинство современных историков и филологов полагают, что эта анонимная переписка вполне соответствует истории любви Элоизы и Абеляра, изложенной в «Истории моих бедствий» и известной благодаря молве начиная со второй половины XII века, затем вновь открытой и рассказанной примерно в 1290 году знаменитым автором «Романа о Розе» Жаном де Мёном. Комментарии Сильвена Пирона, который перевел письма на французский язык (Les lettres des deux amants, 2005), и недавнее исследование австралийского критика Константа Дж. Мьюса (La Voix d’Héloïse. Un dialogue de deux amants, 2005) свидетельствуют о том, что это история любви именно знаменитого учителя и его блестящей ученицы, со всеми ее перипетиями и, подчас, непоследовательностями; она слишком исключительна, чтобы считать ее историей другой пары или же вообще мистификацией. Конечно, литературные условности наводят на мысль об учебниках куртуазной переписки (De l’art d’écrire des lettres, Artes dictaminis), но у каждого из «голосов» (мужского и женского) есть свой собственный стиль; особенности лексики и философии любовника, вместе с прочими аргументами, говорят о том, что перед нами переписка именно Абеляра и Элоизы. Веский аргумент в пользу этого — прочная связь, соединявшая первых монахов-цистерцианцев аббатства Клерво, где были обнаружены письма, с монастырем Параклет, где в 1164 году закончилась жизнь Элоизы. В Клерво по инициативе аббата Бернара бурно дебатировался вопрос о мистической природе любви; таким образом, в том, что письма перенесли из одного монастыря в другой, не было ничего удивительного. После Великой французской революции письма, как и рукопись «Истории моих бедствий», оказались в библиотеке Труа.

Что же такое любовь? Quid amor sit? Любовники не переставая задают этот вопрос. Юная ученица (идентифицированная как Элоиза) жаждет узнать это и понять, изучает свое сердце; она горяча и благородна; в первую очередь она хочет добиться внимания учителя, ослепить его эрудицией, произвести впечатление своей скромностью. Цитаты, которые она использует в письмах, как бы страхуют ее от излияния чувств; ее письма, поначалу похожие на школьные сочинения, становятся все длиннее и интимнее; личные детали выявляют контекст событий.

Элоиза не скрывает энтузиазма. Как ученица, она выказывает искреннюю смиренность: женщины в те времена не имели права высказываться, а Абеляр был великим педагогом. Полная признания, она добивается его «глубокой дружбы» в цицероновском смысле; он же, со своей стороны, без памяти влюбился в нее; и очень быстро тональность их отношений стала напоминать скорее Овидия, нежели Священное Писание. Они приветствовали друг друга, как полагалось, и обменивались ничего не значащими комплиментами, но были при этом на «ты». Учитель называет ее «беспечной», если она не пишет ему достаточно часто; он боится, что она пренебрегает им или что забыла его; он признается, что их переписка способствует его «отдохновению» и «здоровью». Отождествляя себя с «возлюбленной» — героиней Песни песней, сюжеты которой она иногда заимствует, Элоиза становится смелее: признавая за собой недостаток знаний, она говорит, что нуждается в стимулирующем присутствии Абеляра. И вскоре они уже общаются на равных.

Небольшие расхождения, поначалу почти незаметные, постепенно пробили брешь в представлениях обоих о любви: для Элоизы, одновременно реалистки и идеалистки, любовь — это прежде всего нечто человеческое. Она зависит не от склонности или эмоций, но от внутренней убежденности. Любовь можно доказать доверием, честностью, но прежде всего верностью. Это возвышенное чувство к кому-то единственному — не каприз: настоящая любовь беспричинна, бескорыстна, ей претит морализирование, но она обязывает обоих партнеров вести себя одинаково, как бы возвращать друг другу долги. Будучи реалисткой, молодая женщина живет сообразно обстоятельствам: радуется, когда счастлива, грустит, когда ей не везет. Она инстинктивно знает, как хрупка любовь: «Постоянное нахождение рядом друг с другом рождает непринужденность, та вызывает доверие, доверие влечет за собой пренебрежение, а пренебрежение — скуку».

Когда возлюбленный чересчур настойчив, Элоиза отступает и, верная термину «подруга», реагирует уклончиво. Что же до Абеляра, то он мечтает о ночи любви и заявляет о горячем желании «узнать ее поближе», даже требует ее «полного жизненной силы тела». Он не скрывает нетерпения: «Открой то, что ты прячешь, покажи то, что скрываешь, пусть забьет фонтан твоей нежности, не скрывай больше ничего от твоего самого преданного слуги…» (письмо 26). На этом этапе их переписки представляется, что физическая близость уже состоялась; парадоксальным образом учитель дает любви лишь менторское определение, прикрываясь словами Цицерона: «Любовь — это некая сила души, которая не существует сама по себе, но всегда переносится на другого, с определенным вкусом и желанием, стремясь все делать вместе с предметом любви» (письмо 24).

Вскоре их близость перестала быть тайной. Бурная личная жизнь учителя отразилась на его уроках; об отношениях влюбленных поползли слухи, распространяемые «ревнивыми» учениками. Чтобы спасти преподавательскую репутацию, честолюбивый Абеляр предпочел отступить; опечаленной Элоизе нечего было противопоставить его обретенному целомудрию, и она подчинилась обстоятельствам. Когда он порекомендовал ей опасаться слухов, она не могла не усмотреть в этом свидетельства угасающей страсти: «Мне с трудом дается это слово. Прощай». Страсть сменилась охлаждением, объяснения которому в письмах нет: у возлюбленного проблемы со здоровьем? Испытание расставанием, внешняя угроза? Абеляр отмечает, что Элоиза перестала обращаться к нему на «ты». Он тоже переходит с ней на «вы»: «Отныне нельзя говорить вам ни „ты“, ни „моя нежная“, ни „моя дорогая“, но надо называть вас „сударыней“, потому что теперь мы не так близки, как были прежде, и мы стали посторонними» (письмо 36). Молодая женщина страдает. Ей, верной своей любви, малейшее охлаждение Абеляра кажется началом конца их отношений; она пишет ему все реже.

«Я не заслуживаю того, чтобы быть обманутой»

Между тем любовник не прекращает умолять Элоизу. «Будь милосердной!», «Пожалей своего любимого, который зачах от горя», «Напиши хоть пару слов», «Я с каждым днем горю все сильнее, а ты охладела». Вдали от нее, в одиночестве, сгорая от нетерпения, он чувствует себя изгнанником; при одной лишь мысли о том, что она разлюбила его или нашла счастье с другим, он рыдает: «Скажи же, моя нежная, доколе я буду мучиться?» Он забрасывает ее письмами, но она не отвечает. Конечно же, Элоиза страдает от разлуки с любимым: отчаянно верная, она нуждается в нем, «как земля в засуху нуждается в дожде». После паузы, длительность которой нам неизвестна, смиренная ученица наконец возобновляет переписку, выбрав для писем более безопасную тему — философию: говорить о любви означало бы вновь разжечь пламя страсти. В одном очень длинном письме она с увлечением продолжает когда-то начатую дискуссию: для нее любовь — это человеческая «добродетель». «Люби меня той любовью, которой я люблю тебя!» Религия в письмах почти не упоминается. Абеляр, эпистолы которого обычно бывали краткими, на этот раз отвечает пространно и, говоря об их союзе, употребляет то же самое слово «dilectio»[15]: «Я выбрал тебя из тысяч…»

Страх перед разлукой не покидал ее. Уязвленная, огорченная, влюбленная женщина без конца жалуется на отсутствие возлюбленного: «Ты меня почти забыл»; она очень зависима от него, поэтому боится слишком коротких писем, считает их «слабым подобием нежного приветствия», как и уклончивых фраз вроде «Я люблю тебя так, что не могу выразить этого словами». Она подстраивает свою жизнь под него, он же в большей мере занят своими делами. Она потеряла свою жизнерадостность, ей кажется, что он несправедливо лишил ее «привилегии своей любви» (письмо 58). Диалог, иногда изысканно-жеманный, временами становится более страстным: «Возникло непреодолимое препятствие», — защищается Абеляр. Какое? Физическое или же моральное? Философа, который позже напишет автобиографию, охватило чувство вины: «Я виновен в том, что вверг тебя во грех» (письмо 59).

Под накалом эмоций возникла настоятельная потребность в нравственной оценке себя — потребность, неотделимая от проявлений индивидуализма, которыми, на фоне обязательств перед общиной, было отмечено начало XII века. Учитель одержим впечатлением, которое он производит на учеников; вынужденный скрывать свои мысли и желания, неспособный отказаться от Элоизы, он признает, что «запретные удовольствия» заставляют его забыть все — Бога, учение, себя самого; в своей огромной любви он видит смертельную опасность для работы. Раздираемый противоречиями, Абеляр выбирает двусмысленную стратегию: «Мы будем любить друг друга мудро, потому что сможем сберечь репутацию, соединяя радости и удовольствия». Интересный план! Настал черед Элоизы пересмотреть их отношения; на этот раз она говорит о них будто в прошедшем времени; о «болезненной страсти» речи уже нет; отныне они будут любить друг друга «на основе твердой и незыблемой веры».

За неимением возможности обуздать сердце, Элоиза поразительным образом держит под контролем свой латинский лексикон; ее ответ на охлаждение мужа-любовника — это настоящее прощальное письмо. Слова любви она обращает в обвинения: она его любила страстно (adamare), ее любовь была безгранична (caritas), исключительна (dilectio), и она полагала, что любовь (amor) Абеляра прочнее «неприступной крепости»; прямая, искренняя, Элоиза никогда не опускалась до двусмысленности; «Видит Бог, мне нужен был только ты. Я не думала ни о наслаждениях, ни о собственных прихотях». Как Возлюбленная из Песни песней, «больная любовью», она мужественно вынесла испытания, но надежды на счастье обернулись «горестными вздохами сердца». Она плачет и покоряется Божьей воле: «Прощай, твоя мудрость и твоя наука меня обманули. На этом нашей переписке конец».

Лучшая защита — это нападение, и ответ Абеляра был чеканным:

Не знаю, что за страшный грех я совершил, что ты вдруг стала отказывать мне в каком бы то ни было сочувствии и теплоте. Здесь, вероятно, одно из двух: либо мой грех, с твоей точки зрения, был чрезвычаен, либо ты не очень сильно любила меня, если с такой легкостью отвергаешь мою любовь. <…> эти слова мог произнести не благосклонно настроенный человек, а тот, кто давно искал случая, повода к разрыву отношений. Скажи, какое мое действие или слово заставило тебя написать эти горькие слова? <…> Если бы ты меня любила, ты бы так не говорила. Пусть у тебя все будет хорошо. Я получил твое омытое слезами письмо и пишу тебе ответ, не сдерживая слез (письмо 61).

Ссора была очень серьезной. Любовник вспоминал свой грех и страх, женщина говорила о любви, способной противостоять тюрьме, цепям, мечу; она упрекала его в отсутствии мужества, чтобы прийти и объясниться: «Я надеялась, что ты не сможешь не прийти ко мне, что найдешь способ поговорить при личной встрече». Она употребляет сильные выражения — «опасность», «скандал». Сомневается ли она в нем? Их паре угрожают слухи? Она обвиняет его в охлаждении к ней, у нее нет никаких иллюзий: «Преданность мужчины зависит от того, какая выпадет кость». «Я не заслужила того, чтобы быть обманутой!» Отныне во всех словах любви, тяжелых, как камни, сквозит подозрение в том, что за ними скрывается какая-то другая истина. Напрасно Абеляр будет каяться и называть себя нетерпеливым дураком, безумцем или пьяным, напрасно будет говорить о своей верности и нерушимости любви: яд сомнения отравит самые прекрасные слова.

Любовь и стыд

Столь долгожданная встреча после разлуки все же состоялась, и все упреки и жалобы, казалось бы, исчезли; оба говорили о «новой любви», базирующейся на другом фундаменте. Но что это за любовь? Отбросив психологические причины, любовники воспользовались риторикой своей эпохи. После векового молчания Церковь вынуждена была начать размышлять о том, что такое любовь, секс, страсть, счастье, где границы нравственного, каковы правила брака. Плотская любовь тормозит движение к Богу; церковные иерархи в X и XI веках призывают супругов жить как брат и сестра, соблюдая целомудрие; в особенности этот призыв относится к интеллектуалам, посвятившим себя учению. Оскопленному Абеляру незачем вступать в брак; он и не мистик: смысл его жизни заключается в работе. Ему это известно, но сможет ли понять его Элоиза, пожертвовавшая ради него всем?

Копия, сделанная Иоханнесом де Веприа, полна тайн. Неизвестно, были ли «Письма двух любовников» собраны в правильном порядке. Неизвестно, когда, как долго и в какой обстановке проходили их встречи. Почему столько вопросов осталось без ответов, столько необъяснимых пауз? Тем не менее переписка возобновилась, и была она как никогда страстной; Элоиза писала чаще, чем Абеляр; немногословный любовник утверждает, что нашел покой; тогда как любовница самодовольно подражает супруге из Песни песней: «Только тебя я любила; любя тебя, тебя искала; ища тебя, нашла, найдя — возжелала тебя; возжелав тебя, я тебя выбрала; ты занял главное место в моем сердце, я избрала тебя из тысячи. <…> Хочешь ты того или нет, ты мой и будешь моим всегда».

Они пишут друг другу, читают письма друг друга, но понимания между ними больше нет. Слова перестали быть мостами, соединяющими их. У Абеляра случаются перепады настроения — вокруг него хаос, его обуревают противоречивые эмоции — желание, скука, радость. Элоиза, в отличие от мятущегося возлюбленного, «бросающего слова на ветер», старается быть «непреклонной и неумолимой». Любовник не защищается; думая о недавнем счастье, он признает за собой вину: «Любовь и стыд рвут меня на части!» Несмотря на то что в начале XII века требования целибата и целомудрия были еще не до конца сформулированы, Абеляр оказался в затруднительном положении: магистерское звание требует от него строгого соблюдения моральных норм, а о его связи всем известно. Если он хочет сохранить свой престиж, ему необходимо положить конец распространению слухов.

Важнейший момент, к сожалению, недоступен читателю: монах, переписывавший рукопись в 1474 году, сообщает о большом количестве пропусков в письмах 1117 года. Может быть, Элоиза предпочла не переписывать все восковые таблички. Во всяком случае, их последние письма друг к другу удивляют; называя мужа и преподавателя «учителем», молодая женщина как бы подтверждает, что она счастлива видеть его знаменитым, служащим Богу и наконец нашедшим убежище от забот этого мира. Она признательна ему за добро, которое «в своей ничтожности» получила от него. Ее радость невыразима, ее дух ликует. Но что это за радость? У Элоизы, обладающей разнообразными достоинствами, нет однозначного ответа на сей вопрос: это радость от освобождения духовной любовью, радость оттого, что любимый находится в добром здравии, радость видеть его, радость от возможности познать его любовь, но еще в большей мере — восхищение, вызванное рождением сына, названного Астролябием. В автобиографии Абеляр утверждает, что, узнав о своей беременности, Элоиза «возликовала». Думала ли она о ликовании Девы Марии? Или надеялась удержать Абеляра?

В следующем письме тон неожиданно меняется, как если бы эта радость не смогла преодолеть противоречия, терзавшие любимого: «Я устала и не могу ответить тебе: мои нежности для тебя — тяжелое бремя, и это печалит меня». В последнем послании, вошедшем в сборник, он признает, что не находит успокоения, потому что по-прежнему одержим ею, раздираем противоречиями, побежден: «Отказываясь поддерживать огонь страсти, мы лишь разжигаем его».

Необыкновенная биография

Книга «История моих бедствий» написана около 1130 года, спустя двенадцать лет после описываемых событий. В ней в хронологическом порядке изложены перипетии, на фоне которых влюбленные обменивались письмами. После недолгого пребывания в аббатстве Сен-Дени, которое он вынужден был покинуть из‐за враждебного окружения, в 1122 году Абеляр основал в Шампани маленький скит, посвященный Святому Духу. Несколько лет спустя он принял обязанности аббата в монастыре Сен-Жильда-де-Рюи, находящемся в его родных местах, на берегу залива Морбиан, и предложил Элоизе перебраться туда, чтобы вести монашескую жизнь и молиться Святой Троице; она будет аббатисой, а он, основатель скита, — ее духовным наставником; они будут любить друг друга во Христе. В 1135 году Абеляр вернулся в Париж.

Несмотря на то что он был плохо приспособлен к строгим порядкам общинной жизни, любовник Абеляр стал искренним, трудолюбивым монахом. В монастыре он обрел аскезу и уединение, в которых нуждался для восстановления репутации; он посвятил жизнь труду и молитве. Произошедшие в нем изменения не подлежат сомнению: «История моих бедствий» вышла в свет в момент, когда интериоризация религиозной жизни стала сопровождаться новой — личной — практикой, исповедью; диалог со своей совестью стал моральным критерием, весьма далеким от прейскуранта грехов, популярного в предыдущие века. Абеляром, испытывавшим потребность рассказать свою историю, двигала необходимость оправдания, желание обессмертить свое имя: мы видим честолюбивого интеллектуала, заботящегося о защите своих идей и стремящегося изменить общество; но мы видим также и верующего человека, сознающего свою вину и тревожащегося о спасении своей души: его рассказ должен послужить примером, и свои слабости он описывает с нескрываемоей искренностью.

Покаяние требует, чтобы все гнусности, совершенные грешником, были выставлены на всеобщее обозрение. На исповеди ничего нельзя утаивать. Абеляр предстает наглым и циничным соблазнителем, сознательно втянувшим в свои сети невинную юную девушку, стремившуюся к самосовершенствованию. Он понимал, что она не сможет устоять. Он — голодный волк в овчарне. Подробный рассказ его полон непристойностей. Абеляр признает, что по ночам предавался сладострастию, а днем преподавал и что для удовлетворения своих страстей не останавливался ни перед чем, включая угрозы и телесные наказания: «Мы делали все, что только может изобрести любовь». Шли месяцы, эротическая страсть становилась все острее; в перерывах между уроками учитель писал любовнице страстные письма. Он продолжал ее преследовать и в Аржантее, куда Элоиза удалилась после брака, и за неимением места, где можно было бы скрыться, они удовлетворяли свою страсть в трапезной. Месть дяди, конечно же, была чудовищной, но наказание Абеляр признает заслуженным. Вспоминая в подробностях силу плотской любви, в своей исповеди он настаивает на благородстве возлюбленной; это он втянул ее в грех. Приняв постриг, она стала Христовой невестой; их души были спасены.

Абеляр целиком и полностью изменился. Отныне он искупает свою вину. Он посвящает себя обучению бедняков, философии и любви к Богу, теперь он далек от соблазнов плоти: лишенный мужского естества, кому он теперь страшен? Его известность возросла, его уроки теологии и свободных искусств привлекают большое количество учеников. Однако он оказался в центре конфликтов между аббатствами и церковными властями, и его успехи, смелые высказывания, заносчивость стали вызывать зависть и ненависть многочисленных коллег. «Трактат о Троице» Абеляра, признанный его соперниками на Суассонском церковном соборе (1121) противоречащим вере, был брошен в огонь без всякого обсуждения.

Желчь и горечь

Наконец и Элоиза открыла для себя «Историю моих бедствий», историю их отношений, замешенную на «желчи и горечи» и так жестоко сделанную достоянием публики. Она полна негодования; версия любовника, оскорбляющая воспоминания девушки, вызывает у нее потоки слез. Была ли она любима или же только физически желанна? Что же, для него это было лишь сладострастие, тогда как она отдавалась телом и душой и видела в их союзе «блаженство вечной юности»? Была ли она Евой, манипулируемой дьяволом и протягивающей яблоко, презренной искусительницей, сбивающей с пути истинного даже мудрецов? Абеляр бесстрастно переписал их историю, сделав многочисленные ссылки на Библию. Элоиза же, со всей своей религиозностью, в ответ на это описала свои чувства в том виде, как она их испытывала и продолжает испытывать; чувства, которых Абеляр, видимо, не понял. Она — женщина из плоти и крови, которую обожание, любовь и самоотречение подняли до этой «истинно возвышенной любви» (vera dilectio), за которую ей не стыдно.

Как могла она каяться? Она без всякого принуждения и не таясь полюбила своего «учителя», который был одновременно ее мужем и повелителем: она отдалась ему, не ожидая в ответ ни богатства, ни брака, ни договора, и была готова называться куртизанкой, конкубиной или даже шлюхой, но не супругой! Чтобы быть чистой, любовь не нуждается в супружеской связи. Ее сердце следовало за любимым. Чтобы избежать развода, поскольку он не мог расстаться с ней без ее согласия, Абеляр попросил ее постричься в монахини, что она и сделала «по его приказу»: «Я стала монахиней только лишь по твоему решению»; таким образом, это было не ее призвание, но воля ее «мужа», направившего ее по нелегкому пути монастырской жизни. Неужели он так мало доверял ей, что решился на такое принуждение? «Ты боялся, что я, как Лот, оглянусь назад, и поэтому заставил меня первой постричься в монахини? Ты вручил меня Богу до того, как постригся сам. Я сознаю твое недоверие, оно вгоняет меня в краску и заставляет ужасно страдать».

Элоиза не может, не желает отрекаться от своего прошлого; она мучается из‐за этого искалеченного мужчины, жестоко наказанного за то, что любил ее. Она думает только о нем, об угрозах со стороны врагов и о подстерегающих его опасностях. Кто-то прославлял ее кротость? Восхищался ее целомудренным поведением? Но все ложь, она не излечилась. Рыдающая лицемерка, притворщица, она не способна на раскаяние, ей кажется, что ее сердце закрыто для милости, потому что она думает только о том, чтобы угодить Абеляру, тем самым удваивая оскорбление, наносимое Богу: «В моем бедном сердце нет раскаяния, и я не могу угодить Богу». Даже во время мессы, когда она молится, мысли ее не чисты: «Мое воображение захватывают непристойные видения»; даже во сне ее преследуют сладострастные воспоминания и пробуждают желания: «И в постели я не нахожу покоя». Абеляр день и ночь присутствует в ее мыслях: «На этом свете меня держит только сознание того, что ты живешь».

Израненное сердце Элоизы горячо протестует, и этот протест сквозит в письмах, написанных после 1132 года; теперь она обращается не к супругу-любовнику, но к «Учителю», который является ее «отцом» благодаря своей учености, «братом» по вере и олицетворяет власть. Бдительная аббатиса, она напоминает ему о его долге перед ней самой и перед сестрами: на него возложена обязанность обучать монахинь-затворниц, вести соответствующий образ жизни, сочинять гимны, которые будет нетрудно исполнять; он же, видимо, пренебрегал своими обязанностями. Когда его не было, Элоиза молила хотя бы о наставлениях, хоть о нескольких словах утешения; мог ли любовник-муж-аббат быть равнодушным? «Как только твое желание угасло, прекратилась всякая демонстрация любви…»

Ответ, который она получила, был ответом удалившегося от мира монаха: отныне он любит свою «сестру» во Христе. Прошлое должно быть забыто, потому что единственный настоящий возлюбленный — это Христос. Вина Элоизы не столь велика; из ее одаренности, страданий и борьбы будет сплетен венок святости: «Следуй за мной по пути милости, как шла за мной по дороге греха… скорби вместе со святыми женщинами… Я верю, что твоими молитвами я обрету то, чего моя собственная молитва достичь не может». Они останутся мужем и женой, навсегда разлученными, но мистическим образом связанными. Да будет так.

Роли для истории распределены. Нежность, терпение, кротость, самоотречение делают из величайшей и столь современной для своего века влюбленной женщины истинную аббатису. Ее любит паства и духовенство, ее знание древних языков и благочестие вызывают восхищение. Репутация Элоизы так безупречна, что аббат Бернар Клервоский наносит ей визит. Абеляр же по-прежнему раздираем противоречиями. Его отношения с епископами конфликтны. Аббат Гийом де Сен-Тьерри счел его «Введение в теологию» противоречащим вере и отдал рукопись на суд епископу Шартрскому, затем Бернару Клервоскому; святой Бернар, хранитель традиционной доктрины, мистик и аскет, видит в Абеляре лишь непоследовательного монаха и подозрительного диалектика, который упивается своими же словесными уловками. Церковный собор в Сансе (1140) осуждает трактат Абеляра, в котором он утверждает, что «разум может и должен поддерживать веру», протоколы отправлены папе Иннокентию II. Обвиняемый хочет защитить свою работу и решает лично явиться в Рим. Но противники во главе с Бернаром опережают Абеляра, и его труд приговорен к сожжению на костре. Сам он объявлен еретиком, ему грозит тюрьма, он обречен на вечное молчание.

Именно в это время его приютил аббат Клюни Петр Достопочтенный. Аббатство Клюни, находящееся во владениях герцога Бургундского, не является частью Франции, и обвиняемый будет здесь вне опасности. Заботливый Петр Достопочтенный предоставил беглецу возможность отдаться учению и молитве. Бурная и трагическая жизнь изрядно потрепала Абеляра, здесь он наконец обрел спокойствие, но вскоре тяжело заболел и в 1142 году скончался в монастыре Сен-Марсель недалеко от Шалон-сюр-Сон. Спустя непродолжительное время его тело было перенесено в основанный им скит Святого Духа.

Элоиза пережила его на двадцать два года, храня печаль в своем сердце. Согласно ее воле, она была похоронена в одной могиле с Абеляром. Сегодня их останки покоятся на кладбище Пер-Лашез в Париже.

ГЕНРИХ VIII И ЕКАТЕРИНА АРАГОНСКАЯ

ИЗОБРЕТЕНИЕ РАЗВОДА

Государь,

Скажите, чем же вас я оскорбила,

Чем вызвала я ваше недовольство?

За что теперь, отвергнутая вами,

И ваших милостей я лишена?

У. Шекспир. Генрих VIII. Акт II, сцена 4 [16]

Преданная, храбрая, гордая, интересующаяся роскошью лишь постольку, поскольку этого требует ее положение — такова Екатерина Арагонская, в силу различных династических игр и ради интересов государства в 1509 году ставшая супругой восемнадцатилетнего Генриха VIII, только что взошедшего на престол. Она изо всех сил старалась услужить супругу, а когда он отправлялся на войну на континент, брала на себя руководство королевством. Однако Бог не дал ей главного — она не смогла родить для Англии наследника престола. Двадцать лет брака и шесть беременностей не спасли ее от унижения и скандального судебного процесса, развода и ссылки.

Что же до Генриха VIII, он — дитя своего времени, горячий и неопытный, им руководили скорее чувства, а не расчет. Он воспитан в традициях Ренессанса, его сформировали литература и искусство. Он вырос в окружении нескольких великих гуманистов и отличался набожностью. Но он был королем: он упивался собственной персоной и властью и испытывал величайшее счастье, когда ему говорили, что его ноги стройнее, чем у французского короля. Его жажда жизни была безгранична и ненасытна. Государство, в котором он царствовал, в ту эпоху было еще небольшим — четыре миллиона жителей; он намеревался превратить Англию в великое королевство и решать европейские конфликты.

Власть ожесточает нравы. Наступивший век был критическим временем для Европы: возникла конфронтация трех молодых монархов, желавших занять в ней исключительное место: это английский король Генрих VIII, король Франции Франциск I и Карл V, король Испании, вкоре ставший императором. Целью королевских браков было не удовлетворение любовных капризов, а создание союзов, которые предотвратят войны, и рождение наследника престола. Одержимый властью, Генрих VIII стремится подавить все, что ему сопротивляется: он коронует своих супруг, затем рубит им головы. По крайней мере первое время его мучает совесть, потому что он беспокоится о своей репутации гуманиста-христианина, католического ортодокса, находящегося в центре лютеранской смуты. Но вскоре непорядочность, цинизм, насилие, жестокость победили страхи. Екатерина Арагонская стала первой жертвой этой драмы, в которой помимо ее судьбы на кону оказались авторитет папы, власть короля, внешняя политика и религиозные и моральные правила английского общества.

Наконец женаты

В этой драме было три акта. В первом акте король Фердинанд Арагонский и королева Изабелла Кастильская отдают свою дочь Екатерину в жены сыну короля Англии Генриха VII Артуру: речь идет об укреплении союза двух королевств, Испании и Англии, для противостояния французскому влиянию, а вторая выгода этого брака заключается в том, что маленькая Екатерина является сестрой Жанны, матери будущего Карла V. Переговоры о свадьбе начинаются в 1495 году — девочке в ту пору десять лет — и длятся не один год; Англия в то время была второстепенной державой; прежде чем дать согласие на брак, испанские суверены должны выбрать из многих предложений, обдумать приданое, подсчитать расходы на переезд невесты и ее свиты, определить цену дома принцессы: Генрих VII известен своей скаредностью. После долгих переговоров сделка была заключена, и в октябре 1501 года инфанта, которой едва исполнилось шестнадцать лет, сошла на берег в Плимуте. Артур, принц Уэльский, наследник престола, на год моложе невесты и обладает очень хрупким здоровьем. Месяц спустя, 14 ноября, состоялась свадьба. Приданое в виде наличных денег полностью Испанией не выплачено, что раздражает Генриха VII и становится предметом распри. Принца и принцессу препроводили в замок Ладлоу на границе с Уэльсом, где им предстояло начать супружескую жизнь — а это раздражало уже короля Фердинанда, который предпочел бы, чтобы новобрачная оставалась в Лондоне.

Но жизнь смешала все карты: четыре месяца спустя, 2 апреля 1502 года, Артур умирает от туберкулеза. По неоднократным заявлениям молодой жены, брак не был консумирован, что подтверждала ее дуэнья; испанские король и королева придерживаются этой версии, несмотря на распространяемые при дворе слухи: вроде бы Артур радостно потребовал кружку пива после ночи любви, проведенной в объятиях жены. И вот Екатерина в шестнадцать лет вдова, по всей видимости, девственница, без денег, всеми покинутая, в туманной стране, языка которой она почти не знает. Испанский посол взбесил ее, сказав, что не смог ничего добиться от Генриха VII. Судьба нанесла удар ее гордости.

Тем временем в посольствах началась бурная деятельность. Возник новый план: на Екатерине может жениться Генрих, ставший принцем Уэльским и наследником короны, это решит проблему; конечно, на момент смерти брата ему всего одиннадцать лет, но время терпит, переговоры только начались. Договор был подписан в 1503 году: свадьба состоится, когда Генриху исполнится четырнадцать лет. Так как для брака вдовы с братом покойного, не оставившего наследника, требуется разрешение от папы римского, король Фердинанд в августе 1503 года ходатайствует перед Святым престолом; смерть двух пап подряд задерживает ответ; папская булла прибывает лишь в 1504 году, для облегчения формальностей она датирована задним числом. На неконсумированность первого брака, которая, при всех сомнениях, расценивается как «вероятная», особого внимания не обращается; Ватикан настаивает в первую очередь на дипломатической целесообразности союза, укрепляющего дружеские отношения между двумя архихристианскими странами, Англией и Испанией.

Церковь удовлетворена и не задумывается о праве понтифика согласовать разрешение на брак до достижения брачного возраста. В ожидании решения Екатерина живет в полном одиночестве; «жених» не спешит встретиться с ней; у нее нет ни су, чтобы платить жалованье прислуге, а прижимистый Генрих VII не желает брать эти расходы на себя: он пока так и не получил полностью приданое. Екатерина часто бывает больна и пытается обмануть невзгоды, погрузившись в молитвы и аскезу, вплоть до того, что хочет уйти в монастырь; никого не волнует состояние ее души, а она, будучи гордой дочерью великой Изабеллы Кастильской, не склонна к душевным излияниям. Но есть вещи и поважнее. Когда все препятствия на пути к этому браку, кажется, устранены, незадолго до дня, на который назначена церемония (июнь 1505 года), вдруг засомневался юный принц Уэльский: в секретном заявлении, которое он сделал епископу Фоксу, он дезавуирует брачный договор, составленный без его согласия, когда он был еще несовершеннолетним, и заявляет о своих сомнениях по поводу союза с женой старшего брата. Чтобы успокоить его, ему приводят в пример аналогичные случаи и демонстрируют разрешение на брак, выданное папой Юлием II. Сказалось ли здесь влияние отца, желавшего таким образом оказать давление на Фердинанда? Брак снова откладывается; англичане рассматривают другие варианты альянса с Габсбургами; Генрих VII даже согласен жениться на своей невестке — по крайней мере при этом он сохранит испанское приданое! Надменная принцесса не удостоила его ответом. Ее положение становится все более мучительным.

Внезапная смерть Генриха VII 22 апреля 1509 года в очередной раз смешала карты. Принц Уэльский становится королем Генрихом VIII, что шумно приветствуется народом; планы его женитьбы возобновляются. Генрих писал Маргарите Австрийской, что желает выполнить последнюю волю отца, и 11 июня в скромной обстановке — из‐за траура — он женится на Екатерине; 24 июня в атмосфере всеобщего ликования в Вестминстерском аббатстве проходит его коронация.

Брак производит впечатление счастливого. Супруг — светловолосый гигант, веселый, образованный, хороший музыкант, безумно набожный; он любит блеск и роскошь и носит расшитые золотом одежды; праздники, турниры и маскарады следуют один за другим; баловень судьбы, он сознает свою силу и в управлении страной следует указаниям советников отца, Генриха VII. В 1512–1513 годах он с успехом провел первые военные кампании против французов и их союзников шотландцев. Его супруга Екатерина, конечно, может быть недовольна перепадами настроения мужа, его надменностью и раздражительностью, однако старается как можно лучше играть свою роль. Увы, преждевременные роды, случившиеся в январе 1510 года, поколебали жизнь пары. Екатерине всего двадцать пять лет. Годом позже она родила маленького принца, появление которого исполнило отца недолгой радости — младенец умер в возрасте полутора месяцев. Это испытание нарушило мирную жизнь пары. Одни за другими следовали выкидыши и мертворождения; выживет лишь маленькая Мария, родившаяся 18 февраля 1516 года.

Архихристианский король

Во втором акте драмы тучи сгущаются; королева появляется на всех праздниках и церемониях, но она начинает стареть; ее подбородок стал тяжелым, светлые волосы потускнели, она располнела; венецианский посол ее описывает так: «невысокого роста, полная, лицо открытое и искреннее». Если судить по портретам, она потеряла внешнюю привлекательность. Начиная с 1518 года — ей тогда было тридцать три — она больше не беременела, несмотря на усилия врачей, прибывших из Испании; неудачи в семейной жизни огорчают Екатерину, ее характер, от природы тяжелый, не смягчился, и некоторые даже ставят ей в упрек гордость и смелые политические симпатии к испанцам. Однако уму Екатерины отдается должное: она говорит на нескольких языках, а ее английский заметно улучшился; она умеет в отсутствие супруга управлять королевством так, что в нем царят мир и порядок. Тем не менее она не имеет права голоса: король, не испытывая ни малейшей жалости к материнским чувствам, отбирает у нее дочь, когда той исполнилось десять, и отправляет в Ладлоу — Мария проведет там три года.

Что касается короля, то он потерял свою былую беззаботность, обуревающий его гнев бывает страшен. Предательство Фердинанда Арагонского, заключившего за его спиной альянс с Францией, затем блестящая победа его соперника — Франциска I — в битве при Мариньяно разжигают в нем злобу и ревность; терзаемый амбициями, он вновь и вновь прокручивает в голове нереалистичные воинственные планы. По отзывам современников, он был, конечно, силен, но труслив и недоверчив. После десяти лет брака он по-прежнему не имеет сына; ему известно, что отсутствие наследника мужского пола ослабляет династию Тюдоров, потому что ни одна женщина после Матильды в XII веке не царствовала в Англии единовластно; это ужасает его, он идет к мессе, молится; возможно, это кара небесная, потому что Библия и церковные каноны, согласно Книге Левит, запрещают вдовцу жениться на своей невестке: «Наготы жены брата твоего не открывай» (Лев. 20:21; Мф. 14:4); продолжение еще более обескураживающее: «Если кто возьмет жену брата своего: это гнусно; он открыл наготу брата своего, бездетны будут они» (Лев. 18:16; Мк. 6:18). Язва на ноге усиливала его раздражительность. Первые слухи о разводе начинают циркулировать в министерских кабинетах в 1514 году. Понадобится немалый талант канцлера Томаса Уолси, архиепископа Йоркского и кардинала, в недалеком будущем папского легата, чтобы затеять тонкую дипломатическую игру заключения союзов и сделать Англию центром европейской политики; Генрих VIII сможет играть триумфальную роль миротворца и защитника веры, о чем он мечтает.

Король в то время становится одним из наиболее стойких защитников католической веры. Его вдохновляет канцлер, который уже видит себя папой римским — надо лишь подождать удобного случая. В некоторых английских университетах победили идеи Лютера; в ответ на это в 1521 году Генрих VIII пишет (или же ему приписывают авторство) богословский трактат о таинствах, в котором обрушивает гнев на протестантскую ересь. Папа Лев X награждает его титулом Defensor fidei (защитник веры): отныне он равен «архихристианским королям» и «королям-католикам». Генрих VIII с энтузиазмом принимает при дворе папского легата кардинала Кампеджио, который привез в Лондон папский призыв к крестовому походу против турок. Смирившись с избранием на трон Священной Римской империи Карла V Габсбурга, он уверяет папу в своем рвении в борьбе с неверными и становится, как и мечтал, крупнейшим европейским арбитром в ходе переговоров в Кале между Франциском I и Карлом V. Надо сказать, что поражение французского короля в битве при Павии и его содержание под стражей в Мадриде (1525), затем разграбление Рима имперскими наемниками, заставившее папу скрываться в замке Святого Ангела, несколько изменили равновесие сил в Европе. Под давлением всемогущего канцлера Уолси Генрих VIII начинает проводить политику в пользу французов, наследственных врагов, и встает на сторону понтифика против Карла V.

Великий католик, которым желает быть Генрих VIII, нарушает таинство брака — королям, в отличие от простых смертных, законы не писаны. По-видимому, в 1514 году у него была непродолжительная связь с сестрой герцога Бэкингема, ставшая причиной бурной ссоры с Екатериной. Позже, несмотря на соблюдение тайны, двор узнает о том, что Элизабет Блаунт, фрейлина королевы, доставляет ему радости, которых он больше не получает от супруги; в 1519 году Элизабет родила мальчика, названного Генри Фицроем. У матери отобрали ребенка, а саму ее поспешили выдать замуж. Мальчик воспитывается в соответствии со своим положением, он окружен почестями, получает титул герцога Ричмонда — и почему бы, если он признан отцом, ему не стать принцем Уэльским? Затем, в 1521 году, король берет в любовницы хорошенькую и легкомысленную Марию Болейн, дочь Томаса Болейна, королевского советника. Несколько лет спустя ее в этом качестве сменит младшая сестра Анна. Образцовый королевский брак отныне не более чем фикция.

Екатерина в конечном счете смиряется с изменами мужа; энергичная, она знает, в чем ее интерес. Ей скоро сорок лет, и король больше не приходит к ней в спальню. Ее сила оборачивается слабостью: с рождения она была символом союза Испании и империи и теряет или вновь обретает дружбу короля в зависимости от поворотов политики. Она лишь бесполезный залог теперь, когда Генрих VIII отдалился от Карла V и заключил союз с Франциском I, нравы которого она ненавидит и завоевательной политики которого боится: «Главная причина ее несчастий заключается в том, что она полностью отождествляется с интересами императора», — отмечает Мендоса, новый испанский посол, прибывший в Англию в 1526 году. Она ведет уединенную жизнь, проходящую в молитвах, в окружении шпионов, приставленных к ней королем; испанскому послу, редкие встречи с которым проходят под контролем Уолси, она не доверяет. У упорной и бескомпромиссной королевы есть союзники, но отдаление, на котором ее держит муж, глубоко ранит ее, к тому же она беспокоится о будущем дочери. Тем не менее краткие моменты примирения все еще позволяют ей на что-то надеяться.

Королевское ложе

Анна Болейн, юная сестра легкомысленной Марии, появилась в жизни Генриха VIII, по всей вероятности, в 1525 году; ей чуть за двадцать. Ее предок сколотил состояние на торговле галантереей: став лорд-мэром Лондона, он устроил блестящие партии для своих отпрысков, дав им щедрое приданое, а его потомок Томас Болейн женился на сестре герцога Норфолка, укрепив тем самым свое положение; сначала он отправил старшую дочь Марию ко двору Валуа, в свиту сестры Генриха VIII, и дипломатично предложил ее в жены престарелому королю Франции Людовику XII. Репутация Марии Болейн как особы легкомысленной при дворе, где морали уделялось мало внимания, подтвердилась во времена Франциска I; по возвращении в Англию Мария приглянулась Генриху VIII, который в течение недолгого времени делил с ней любовные утехи.

Совсем не такой была Анна Болейн, младшая сестра Марии. Она научилась вести себя при дворе и постигла тонкости французского языка сначала в Бельгии в свите Маргариты Австрийской, потом, когда ее отец стал послом, при дворе Валуа в окружении королевы Клод. Вернувшись в Англию, она была представлена ко двору. Конечно, это не первая красавица королевства, но она умна, остроумна, воспитанна, артистична и упряма; у нее большие карие миндалевидные глаза, тонкие черты лица, черные волосы, обрамляющие длинную шею, стройная фигура. С точки зрения одних, Анна полна очарования, по мнению других — слишком смугла, худа и кривозуба, а на подбородке у нее бородавка, которую она прячет в воротнике, не говоря уж о таком уродстве, как шесть пальцев на одной руке. Она играет на лютне, а речь ее жива и игрива. По правде говоря, главный ее талант — умение разжечь желание. У нее немало поклонников: за ней ухаживает и даже собирается просить руки лорд Перси, придворный аристократ-соблазнитель, но это предложение отклонено семьей — или же Уолси. Анна отметает также ухаживания кузена — поэта Томаса Уайета. Страсть Генриха VIII, надо полагать, разгорелась в 1526 году, и Мария была отправлена в отставку.

В этой страсти зарождаются предпосылки англиканской Реформации, а также ее первая жертва королевской крови — Екатерина. Генриху тридцать пять лет, он все еще крепок и красив, хотя на портрете кисти Гольбейна у него хитроватый взгляд и маленький, крепко сжатый рот. Он пишет Анне сладострастные письма; когда она отсутствует, он страдает: «Сердечко мое, когда вас нет рядом, время тянется так долго. <…> Я так мечтаю оказаться однажды ночью в объятиях любимой и целовать ее прекрасную грудь». Хитрая девица поняла, что отказ лишь удваивает страсть влюбленного и игра ей удалась. По-видимому, начиная с 1527 года король поговаривал о женитьбе. Но для этого придется развестись с Екатериной. У Анны мощная поддержка — во-первых, клан Болейн, во-вторых, сторонники союза с Францией против Испании; вскоре к ним присоединятся видные представители духовенства — например, Кранмер, архиепископ Кентерберийский.

Кто же первым выразил сомнения по поводу легитимности брака короля и Екатерины Арагонской? Генрих VIII изучил Священное Писание и разные канонические вопросы и уже некоторое время подумывает, как все обставить; он даже говорил об этом со своим духовником еще до связи с Анной, примерно в 1522 году; во всяком случае, в 1527 году Уолси получает задание проверить законность брака с точки зрения Книги Левит (18:16 и 20:21); это в высшей степени запутанный вопрос, потому что католическая доктрина — не самая очевидная вещь и мнения кардиналов зачастую расходятся. Почти в то же самое время Генриха начинает смущать «помеха», которую может создать его внебрачная связь с Марией Болейн в деле его женитьбы на сестре Марии Анне, и он задумывается о получении папского разрешения на брак. Уолси быстро сообразил, что пленение папы Клемента VII в Риме — удачное стечение обстоятельств для передачи полномочий понтифика конклаву в Авиньоне, и собирался от имени папы объявить на этом конклаве о ничтожности королевского брака.

Королева еще ничего не знает о том, что замышляется. Узнав же, она оценивает опасность и обращается за помощью и поддержкой к племяннику, могущественному Карлу V, и доверяется легату Кампеджио. Екатерина замужем уже около двадцати лет, она знает жестокость и переменчивый нрав короля. Но на этот раз речь идет о ее чести. В Испании честь имеет абсолютную ценность, превышающую ценность жизни и тем более любви, которая вообще не принимается в расчет в подобной ситуации. Если ее брак будет признан недействительным, она, дочь Изабеллы Католички, окажется всего лишь конкубиной, ее дочь Мария — бастардом, ее замужество — инцестом! И этот позор ей придется нести до самой смерти.

Озадаченный папа Клемент VII тянет время. Он категорически отказывается сделать Уолси папским «вице-регентом», и решение, предложенное канцлером, в расчет не принимается; однако папа соглашается с идеей двух легатов, Уолси и старого кардинала Кампеджио, создать комиссию для изучения просьбы о разрешении на брак, выданном в 1503 году папой Юлием II. В глубине души папа против признания того разрешения недействительным: в самом деле, в противоречии с Книгой Левит, Второзаконие позволяет жениться на бездетной вдове брата — в точности таков казус Генриха VIII, и именно эта интерпретация принимается большинством теологов. К тому же, будучи прагматиком, он не желает гневать императора: французские войска стоят в Неаполе, и с момента разграбления Рима поддержка Карла V крайне важна для него. Но времена изменились: Реформация ползет по Европе, и сторонники признания королевского брака недействительным поговаривают, что раздосадованный Генрих может перейти в лютеранство; до этих пор отношения между папой и Англией были хорошими, но монархия католиков Тюдоров с их деликатными проблемами наследования престола должна оставаться сильной.

Одна перед судом

18 июня 1529 года под звуки фанфар с большой помпой в доминиканском монастыре Блэкфрайерс в Лондоне начинает заседания суд папских легатов, призванный разобраться в этом деле. Супруги вызваны в суд, Генрих VIII весь в нетерпении. Екатерина бесстрастна: непреклонность ее веры и гордость очевидны; она знает, что любима народом, и тайная страсть короля к шестипалой обольстительнице начинает вызывать скандал. Однако внутренне она сломлена и понимает, что соперница готова на все. Королевская чета сидит на троне, Генрих VIII первым берет слово. Потом Екатерина, встреченная овацией, бросается в ноги королю и начинает душераздирающую речь в свою защиту: «Сир, умоляю вас во имя любви, которая, возможно, была между нами, и во имя любви к Богу. Пусть мне воздастся справедливость. Будьте милосердны к бедной женщине, иностранке, родившейся за морями. <…> Я носила ваших детей, и не моя вина, если Бог захотел призвать их к себе <…> Бог свидетель, отдаваясь вам, я была девушкой. Опровергните это, если я вру <…> Вручаю свою судьбу Богу». Шекспир в подробностях описал эту сцену, воспользовавшись хрониками, опубликованными примерно в 1533 году и признанными достоверными.

Момент очень драматичный. Нетрудно догадаться, чего стоило гордой Екатерине Арагонской вынести на публику подробности своей интимной жизни. Затронута ее честь. Она требует, чтобы ее дело рассматривалось в Риме непредвзятыми судьями. Пока ей не предоставят этого права, она будет хранить молчание. Она поднимается, делает глубокий реверанс и удаляется из зала. Суд ошеломлен. Напрасно ее просят вернуться, она не изменит своей тактики. Когда шок прошел, свидетели со стороны короля начали давать показания. Генрих VIII занял вызывающую позицию: он сознает свою ответственность перед династией и в ее интересах желает иметь сына. Он лицемерно ссылается на Закон Божий: запрет Книги Левит подпадает под право помазанника Божьего, и в этом случае папа не может употребить свою власть, таким образом, булла папы Юлия II не имеет силы; с другой стороны, разрешение на его брак сомнительно ввиду того, что в 1503 году ему было всего двенадцать лет. Король не моргнув глазом вычеркивает двадцать лет совместной жизни. Если в 1510 году его сомнения были в какой-то мере искренними, то теперь он полон цинизма; реакция разозленной любовницы, которой он пишет нежные, ободряющие письма, волнует его сильнее, чем гнев Божий. И коль скоро Карл V разорвал союз с ним, его брак с Екатериной больше не оправдан с точки зрения дипломатии.

Проходит месяц. Кардиналы и богословы ведут жаркие дебаты, но дело не движется. Почти все богословы на стороне Екатерины. В конце июля мандат папских легатов истекает, и процесс застопоривается. Папа не сдается; он не может и не хочет не считаться с императором и отказывается признавать развод. Позиция короля ослабела; после подписания в августе 1529 года «Дамского мира»[17] между Франциском I и Карлом V Англия оказалась в изоляции, и Генрих VIII понимает, что перенос его дела на рассмотрение Римской курии подвергает опасности всю его стратегию, чего он желает избежать любой ценой. В своих провалах он винит кардинала Уолси, политика которого стала бесполезной, и не прощает ему этого. В октябре опальный канцлер обвинен в государственной измене за то, что, будучи англичанином, стал папским легатом. У него изъяли имущество, и от дальнейших мук его избавила только болезнь. Раунд — за кланом Болейн. Канцлером назначен Томас Мор.

Королева больше не выходит из своих покоев; она не появляется на праздниках, но сопровождает короля в торжественных случаях. В глубине души больше не веря в искренность супруга, она пока не теряет веры в правосудие: она может рассчитывать на помощь племянника, возмущенного Карла V, и вручает свою судьбу в руки папы, единственного Викария Божьего, который имеет право судить духовные дела, к коим относится брак. Что же до Анны Болейн, то ее положение весьма незавидно. Страсть короля к ней не стихла, но замужество в очередной раз откладывается, и она начинает роптать.

В дело вступает дипломатия. Порвать с папой? Поначалу Генрих VIII хочет этого избежать и пытается обойти препятствия, мобилизуя всех своих сторонников; первая часть его плана заключается в том, чтобы напугать епископов и церковников — противников развода — угрозами ограничить им привилегии; на следующем этапе он хочет убедить англичан в том, что его развод — дело не папской юстиции, а английской. Недовольство светских лиц расширением юридических полномочий духовенства возникло не вчера, и обстановка сложилась в пользу короля. В начале 1530 года горячую поддержку королю начинает оказывать Кранмер, связанный с Болейнами. Он предлагает королю воспользоваться отсрочкой заседаний папского суда и проконсультироваться в разных университетах — Оксфорде, Кембридже, Париже, Тулузе, Болонье, а также в императорских и протестантских университетах: Кранмер рассчитывает заменить их мнениями папские решения или, по крайней мере, повлиять на них. Специалисты в области канонического права проделывают великолепную работу, те же из них, кто на стороне Рима, испытывают разного рода давление. «Большое дело» оказывается темой международных дебатов; в юридической сфере переосмысливаются теологические и духовные вопросы: стоит ли понимать Священное Писание как «источник вдохновения» или же как «догму»? Может ли папа навязывать «вечные истины»? Реакция папы последовала незамедлительно: в январе 1531 года Рим категорически запретил университетам высказывать свое мнение.

Двоеженец?

С исчезновением Уолси Рим потерял союзника, и Генрих VIII хочет поскорее со всем покончить. Делая вид, что его заботит законность происходящего, он подумывает о значительном реформировании духовенства, после чего прибегает к хитрой стратегии, которая в конечном счете приведет к расколу: его защитники на основании каких-то смутных доказательств, найденных в старинных манускриптах, утверждают, что его брак — в чистом виде национальное дело и не касается Рима. Задача очевидна: Генрих VIII хочет отстранить папу от своего развода: он — единственный хозяин в королевстве, ответственный за своих подданных. На заседании парламента он горячо обвиняет духовенство; его речи призваны запугать строптивых прелатов. В феврале 1531 года на Ассамблее духовенства (местном церковном соборе) делается предписание признать короля в качестве «единственного защитника» и «верховного главы» Церкви. Очередной шаг сделан в следующем году, когда вышел запрет собирать аннаты (налог в пользу Рима). Уступая скрытой угрозе, церковный собор голосует за подчинение этим указам, и в марте 1532 года каноническое право, как и парламентское, переходит под контроль короля. Ассамблея отныне будет собираться лишь по приказу короля, который сравнивается с библейским патриархом; епископы подчиняются ему и приносят клятву верности. Власть короны утверждается перед лицом папства, и позже Томас Мор уходит в отставку; налицо раскол. Парламент запрещает подавать жалобы в Рим. Величественная королева не уступает давлению — ни жестокому, ни мягкому — и продолжает взывать к папе. Страна в целом настроена к разводу враждебно, и, когда король едет в карете по городу, раздаются крики с требованием не изгонять Екатерину.

В марте 1533 года, несмотря на некоторые протесты, церковный собор выносит вердикт: согласно божественному закону, союз Екатерины с зятем недопустим, и папа не имеет права давать разрешения на такой брак. Архиепископ Кентерберийский Томас Кранмер в монастыре, расположенном в шестидесяти километрах от Лондона, тайно начинает процесс, на который королева не является; в мае 1533 года в ее отсутствие провозглашается недействительность королевского брака. Королевы Екатерины больше нет. Резиденция двора — Виндзор, а ей предписано удалиться в замок Кимболтон, старинное владение Уолси, и запрещено видеться с дочерью. Конец драмы. Вполне возможно, что Томас Мор и Томас Кранмер могли пойти на переговоры и выход из кризиса в конечном счете был бы более мягким, но их последователь Томас Кромвель не знает пощады.

Реплика Клемента VII не заставила себя ждать: если король не вернется к законной жене, пока курия не произнесла своего мнения, его будут судить заочно и отлучат от церкви. 25 марта 1534 года курия выносит решение: брак Екатерины абсолютно законен. Генрих VIII и Анна Болейн отлучены от церкви, признаны виновными в адюльтере и незаконном сожительстве. Между Римом и Лондоном происходит решительный разрыв. Акт о главенстве освобождает короля, «верховного главу англиканской церкви на земле», от обязательств перед папой; он получает право пресекать ереси и отлучать от церкви; каждый взрослый человек должен принести клятву верности ему, а не иностранным властям; жалобы в Рим запрещаются. Парламент голосует за Акт о наследовании престола, аннулирующий первый брак короля, и лишает детей права на корону.

Генрих VIII не стал ждать ответа Клемента VII на запрос о недействительности брака и поступил как хотел: 25 января 1533 года в сугубо частной обстановке он женился на беременной в тот момент Анне Болейн. Готовится грандиозный праздник: турниры, балы и празднества должны прославить рождение мальчика. Увы, родившийся младенец — всего лишь девочка, названная Елизаветой. Так вот история иногда возвращается бумерангом: у Анны случились два выкидыша в 1534 и 1536 годах. Не кара ли это небесная за то, что Церковь освящает незаконное сожительство короля? Вскоре у него появилась новая любовница, а Анна лишилась его расположения.

Екатерине не суждено увидеть трагический конец своей соперницы: 7 января 1536 года она умирает от рака. До самой смерти она опровергала полномочия архиепископа Кентерберийского и вела себя как королева — благо сторонников у нее было достаточно. В том же году 17 мая Кранмер объявил о разводе Генриха VIII и Анны Болейн под предлогом того, что до Анны у короля была связь с ее старшей сестрой; назавтра Анна, обвиненная в супружеской измене, была казнена. А в конце месяца, 30 мая, Генрих VIII сочетался законным браком с Джейн Сеймур.

Отныне расторжение брака признается англиканской церковью. На фоне ширящейся Реформации в Европе Генрих VIII остался в своем роде «защитником католической веры», сохранив три таинства — крещение, евхаристию (причастие) и исповедь (покаяние) — и исключив брак. Претворять в жизнь англиканство предстоит в конце века королеве Елизавете.

ФРАНСУАЗА ДЕ РОГАН И ЖАК ДЕ НЕМУР

ПУБЛИЧНОЕ ОСКОРБЛЕНИЕ

Неведомое бесчестье лучше, чем честь, опозоренная во мнении окружающих…

Мигель де Сервантес. Сила крови

О тщетные надежды и желанья!

О вздохи, слезы, вечная тоска!

Из глаз моих бегут ручьи, река,

Блестя, рождается от их слиянья.

Луиза Лабе. Сонеты [18]

Одежды эпохи Возрождения позволяют увидеть лишь лицо и руки; Франсуаза де Роган, закованная в тяжелое платье, что заткано драгоценными камнями, пытается сохранить лицо. Статус фрейлины королевы Екатерины Медичи вызывает у нее чувство гордости, но обязывает улыбаться, вести приятные беседы и танцевать, что она и старается делать. Сегодня, 6 января 1557 года, двор собрался в замке Сен-Жермен на праздник поклонения волхвов. Король приглашает Франсуазу на бранль с подсвечниками, потом передает ее в руки молодого дворянина — танцевать гальярду[19]. Франсуаза танцует весь вечер. Она родовита, приходится двоюродной сестрой Жанне д’Альбре, королеве Наварры, и, хотя бретонская ветвь Роганов обеднела, Франсуазу любят при дворе за приятные манеры и благородное происхождение.

Только очень опытный глаз заметил бы, что девушка держит горящую свечу без своего обычного изящества. Генрих II прошептал коннетаблю де Монморанси, что салфетка на груди сидящей по левую руку от него Франсуазы как-то странно «приподнимается», и стал за ней наблюдать. По окончании праздника король, проводивший ночь в спальне королевы, поделился с ней своими сомнениями; слухи при дворе распространяются быстро. Многие заметили, что одежда господина де Немура тех же цветов, что и платье Франсуазы, и что он все вечера до глубокой ночи не отходит от нее. Королевский двор — не монастырь, дамы без страха делают авансы мужчинам, а замужние женщины, не задумываясь, обманывают мужей. Однако распутство девственницы влечет за собой в тысячу раз более тяжкие последствия: по словам Брантома, «потеря девственности, этой драгоценности, вызывает скандал, девицу смешивают с грязью и показывают на нее пальцами, удачное замужество ей заказано». Королева Екатерина очень сурова в том, что касается морали; чтобы развлечь своего августейшего супруга, она составила свою свиту из самых красивых и честных девушек — французских аристократок, которым полагается вести «умные и скромные разговоры»; дворянину, который вдруг забудет о приличиях, тут же пригрозят, и он будет изгнан из ее приемной.

Ранним утром 7 января Екатерина Медичи и старая фаворитка короля Диана де Пуатье пришли в спальню к Франсуазе, и Диана сунула руку под одеяло. Никаких сомнений, девица беременна. В ответ на расспросы она сказала лишь, что монсеньор де Немур в алькове предложил ей руку и сердце и что их союз будет торжественно отпразднован немного позже; конечно, она не подумала спросить родительского благословения, как того требуют законы королевства, но если будущие супруги согласны вступить в брак и если фактически брак состоялся, то этого достаточно, чтобы Церковь признала подобный союз законным.

Женаты, не женаты? Пока церковный собор не огласил новые законы, правила церкви достаточно расплывчаты. Однако светские законы предельно ясны: если жених и невеста не выполняют обязательные требования торжественного оглашения предстоящего брака и если союз не был благословлен приходским кюре и зарегистрирован, такой брак не признается законным. Согласно королевским указам от 1556 и 1557 годов, мужчины не могут вступать в брак без разрешения родителей до достижения тридцати лет, женщины — до двадцати пяти, а о беременности следует сообщать во всеуслышание. Судьба Франсуазы, таким образом, оказалась в руках судей. Но кто эти судьи? Начинается один из самых громких процессов эпохи Возрождения, речь в котором пойдет вовсе не о чувствах, а в первую очередь о законах, чести и оскорблении.

Крепость, которую надо взять штурмом

В 1555–1557 годах Жак де Немур и Франсуаза де Роган безумно влюблены друг в друга. Им было соответственно двадцать четыре и двадцать один год. Жак принадлежит к младшей ветви герцогства Савойского. Его отец Филипп Женевский стал герцогом Немурским благодаря женитьбе на Шарлотте Орлеанской, вассале короля Франции и герцога Савойского. Жак вырос в замке Анси и при французском дворе. Он прирожденный соблазнитель, его побед не счесть — и он их не скрывает; мы знаем, как он выглядел, благодаря портрету кисти Корнеля де Лиона. Из-под небольшой шляпы с пером на нас смотрят чуть миндалевидные глаза, черты лица тонкие и правильные, идеальный овал лица обрамляет небольшая бородка. Он прекрасно скачет верхом, ловко играет в мяч, а еще музицирует и великолепно танцует. С пятнадцати лет он участвует в сражениях, проявляя чудеса храбрости. В 1556 году герцог де Гиз назначил его полковником инфантерии в ходе Итальянской кампании. Его репутация такова, что молодые дворяне мечтают сражаться под его командованием.

Немур не просто в моде, он законодатель моды. Молодые люди копируют его манеры. Согласно инвентаризации, проведенной в 1549 году (ему в это время восемнадцать лет), у него пышный гардероб: расшитые золотом панталоны и камзолы, вышитые воротники рубашек, обувь из ярко-красного атласа, из шитых золотом и серебром тканей, из вышитого бархата, ножны для шпаги под цвет одежды. Было также много маскарадных костюмов и бархатных масок. В более поздней описи указывается целый набор шпаг, кинжалов, кортиков и сабель. Этот красавец любит оружие, роскошь и красоту, в особенности женскую. Брантом приписывает ему успехи на поприще соблазнения женщин в той же мере, что и успехи в ратном деле: «Я слышал его рассказы о любовных приключениях: он говорил, что лучшее средство добиться любовных побед — это смелость, и кто будет смел, тот обязательно возьмет любую крепость, и что таким образом он завоевал множество женских сердец, с полсилы, играючи». И добавлял, что эти дамы уходили с вечерней службы в церкви, лишь бы увидеть, как он играет в мяч!

Есть ли у него сердце? Брантом высказывается в духе своей эпохи: женщина — это крепость, которую надо взять. Галантные отношения формируют мужчину, который умеет воспользоваться случаем и завоевать сердце как публичной девки, так и аристократки; клятвы верности даются скорее в романах, нежели в реальной жизни, и новизна — часть получаемого удовольствия. Что же до брака, то это прежде всего сделка между двумя семьями, в которой учитываются положение в обществе, престиж, состояние и политические интересы; жизнь пары может сложиться гармонично, если супруги подходят друг другу, но никому и в голову не придет требовать любви.

Что же до Франсуазы, то она входит в «летучий эскадрон» королевы — кортеж из родовитых красавиц, очарование которых притягивает к королевской чете важных политических деятелей. Она выросла в мрачном замке Плесси-ле-Тур вместе со своей кузиной Жанной д’Альбре и, как и вся семья, исповедовала кальвинизм. В возрасте семнадцати лет она была помолвлена со своим кузеном Луи де Роганом, но помолвку расторгли из‐за неясного будущего. После этого мать Франсуазы Изабелла д’Альбре отправила дочь ко двору Екатерины Медичи. За ней приглядывала мадам де Коссе, добродетельная вдова. Франсуаза сближается с Жанной Савойской, сестрой Жака де Немура. Из-за постоянных переездов королевского двора Франсуаза и Жанна часто живут в одних апартаментах. Таким образом, у молодых людей существует масса возможностей для встреч. В январе 1555 года Жанна выходит замуж за графа де Водемона, но замужество не помешало ее дружбе с Франсуазой.

Франсуаза — девушка сдержанная и серьезная. Эти качества при фривольном дворе ценятся и даже возбуждают. Мадам де Коссе, убежденной в разумности подопечной, не за что порицать эту изысканную дружбу. Каждому заметно, что Немур, играя в мяч, несколько сбавляет темп, когда Франсуаза появляется у окна галереи. Он любит беседовать с девушкой; во время охоты на оленя их лошади скачут бок о бок; он даже получает разрешение посетить ее накануне отъезда в Пьемонт, где идет война; покидая комнату красавицы, он задерживается и избегает встречи со стражей. О чем он говорил ей? Его речи достаточно нежны и убедительны, чтобы Франсуаза поверила, что между ними существует привязанность; она получила в подарок зеркало из горного хрусталя, скрепившее их союз.

За маской рафинированной вежливости нравы общества остаются грубыми; острая шпага, громкое имя, красивое лицо дают право практически на все. Немур с легкостью убеждает Франсуазу в чистоте своих намерений, и мадам де Коссе не осмеливается вмешаться. Назавтра он отбывает на войну; возможно, он думает, что девушка его забудет. Действительно, осторожная Франсуаза не отвечает на его письма; до нее дошли слухи, что ее возлюбленный не остался равнодушным к прелестям молодых итальянок и что поговаривали о его женитьбе. Мечтает ли Немур о Лукреции д’Эсте? Или уже тайно влюблен в ее старшую сестру Анну, супругу герцога де Гиза? Эти дамы представляют богатую и могущественную семью герцогов Феррарских. Немур может претендовать на самую блестящую партию, женитьба на богатой невесте сделает из него важного сеньора и даст соответствующие средства. Тем не менее, вернувшись с войны в Пьемонте, он спешит в Блуа, где в это время пребывает королевский двор, и их отношения с Франсуазой возобновляются как ни в чем не бывало. На публике он любезничает с мадемуазель де Роган, носит и предписывает своим слугам носить ее цвета — синий и фиолетовый; он так усердствует, что Екатерина Медичи считает своим долгом спросить молодого человека о его намерениях. Немур не открещивается: да, он подумывает о женитьбе, но не сейчас, а попозже, ему нужно время, чтобы привести в порядок свои дела; королеву такой невнятный ответ не устраивает, и она запрещает воздыхателю посещать спальню фрейлины. Мать девицы, Изабелла д’Альбре, предупреждена и тотчас же вызывает дочь в Бретань, чтобы там выдать замуж.

В XIX веке историк династии Валуа Эктор де ла Ферьер обнаружил в архиве манускрипт и в 1885 году вместе с прочими документами эпохи опубликовал его. Речь в рукописи идет о последнем вечере влюбленных перед разлукой. Видя, что возлюбленная — или добыча — ускользает из его рук, Немур торжественно произносит долгожданные слова: «Клянусь честью, я беру вас в жены; скажите же, что вы согласны взять меня в мужья». — «Я беру вас в мужья», — шепчет Франсуаза. Горничные, которые находились здесь же, в спальне, слышат эту данную друг другу клятву.

Альковные тайны

Франсуаза отсутствует около года; в апреле 1556 года она возвращается в свиту королевы, в Блуа. Немур снова рядом с ней, внимательный как никогда; его вечерние визиты затягиваются за полночь. На фоне настойчивости влюбленного протесты мадам де Коссе ничего не значат; у красноречивого Немура великолепный аргумент: чем скорее они перейдут к интимным отношениям, тем скорее смогут пожениться. Дверь спальни молодой женщины открыта для него; горничных попросили не мешать, а мадам де Коссе, посвященная в тайну и принужденная молчать, пока не будет назначена дата официальной брачной церемонии, закрывает глаза на происходящее. Позже Брантом шутливо опишет едва освещенные дрожащим пламенем факелов огромные залы, где угадывается «щель между темной кроватью и стеной, почти незаметная для тех, кто греется у огня»…

Стоит ли Франсуазе беспокоиться? Немур просит ее хранить молчание: «Умоляю вас, никому не говорите о том, что происходит между нами, это может навредить нам с вами. <…> Говорю вам: никому на свете — ни королю Наваррскому, ни вашей матушке; мы с вами оба очень молоды, надо подождать немного». Проходят месяц за месяцем; пара хранит свою тайну. Именно тогда, в ноябре, король приказывает Немуру присоединиться к армии герцога де Гиза и отправиться в Италию. Возвращение в реальность очень жестоко. Любовник должен покинуть возлюбленную, которая тревожится все больше и больше; он клянется ей в верности, обещает скоро вернуться: «Разве я не муж ваш?» Но внутренний голос говорит молодой женщине совсем другое, и она не скрывает грусти. Ожидание, надежда, разочарование, письма, которые то наполняют ее радостью, то заставляют заливаться слезами, страх перед королевой, грозные глаза которой вскоре заставят дрожать ее дочь Марго, выговоры ужасной кузины, королевы Наваррской — Франсуазе кажется, что все вокруг противится ее счастью. Время идет, а Немур не возвращается; письма его туманны, полны красивых фраз. Ей все труднее скрывать беременность. Так продолжалось до дня Богоявления 1557 года, когда правда открылась. Девица де Роган беременна на седьмом или восьмом месяце.

По мнению короля, тайну следует скрывать как можно дольше, однако Екатерина Медичи ужасно разгневана. Ее вердикт не подлежит обсуждению: Франсуаза должна уехать к матери, которая находится у Жанны д’Альбре в замке По; во избежание скандала рожать ей следует у кузины. Молодая женщина сначала делает остановку в Вандоме, где к ней присоединяется муж королевы Наваррской, Антуан де Бурбон. Первый принц крови Антуан де Бурбон — человек покладистый, слабохарактерный, переменчивый; он отказывается отсылать прислугу Франсуазы и старается быть ее надежным защитником. Немур тем временем воюет в Италии и, по слухам, вынашивает идею женитьбы на Лукреции д’Эсте. Получив письмо короля с требованием объяснений, он вместо себя отправляет господина де Карнавале с просьбой что-нибудь придумать.

24 марта 1557 года Франсуаза в замке По в присутствии Жанны д’Альбре рожает мальчика Анри. Несмотря на репутацию суровой женщины, королева Наваррская проявила добросердечие. Может быть, она вспомнила детство, которое они провели вместе в замке Плесси-ле-Тур? Или же волнение, которое испытала, родив в 1553 году сына, будущего короля Генриха IV? Скорее всего, это был голос крови. Она решительно встала на сторону Франсуазы. Извещенный о рождении мальчика Немур не двинулся с места: он больше не намерен ни жениться на девице Роган, ни признавать ребенка.

Разразился грандиозный скандал, затронувший дома Роганов и д’Альбре, — об интриге знал весь двор. Жанна д’Альбре настроена воинственно: она вознамерилась расшевелить партию гугенотов, чтобы заставить Немура уступить и признать ребенка. Франсуаза тем временем без колебаний стала называть себя мадам де Немур и решила дать наследнику титул принца Женевского. Она пока не думает о том, чтобы подать на любовника в церковный суд, но ее иллюзии исчезают одна за другой.

В сохранившихся текстах ничего не говорится о чувствах главных действующих лиц этой истории. По-видимому, Немур никогда больше не делал попыток увидеть бывшую любовницу — так проще было избежать объяснений. Чтобы оценить всю меру последовавших в этой истории отчаяния и ненависти, придется опираться на существовавшие в то время научные сочинения о любви и взаимоотношениях полов. Двумя годами ранее, в 1555 году, любитель женщин Франсуа де Бийон опубликовал труд, украшенный виньетками, под названием «Неприступная твердыня женской чести» («Le Fort inexpugnable de l’honneur du sexe féminine»), в котором, как заправский психолог и знаток своей эпохи, рассматривает любовные измены: покинутая любовница «начинает ненавидеть некогда любимого мужчину». Франсуаза исполнена негодования, но держит себя в руках; слезы высохли, она будет биться до конца, чтобы получить желаемое удовлетворение.

Однако ситуация складывается не в ее пользу: эпоху сотрясает соперничество кланов, обостренное религиозными конфликтами между протестантами и католиками. Растет могущество семьи Гиз: ярый католик герцог Франсуа де Гиз, национальный герой, только что отбил у англичан Кале и занял Люксембург; как союзник герцога Савойского он принял под свое покровительство Немура, который вскоре стал его правой рукой. Жанна д’Альбре, заручившись поддержкой своего мужа Антуана де Бурбона в борьбе с Гизом, защищает дело протестантизма; на кону ее авторитет, вместе с ней — вся партия гугенотов, полагающая своим долгом считать Жака де Немура законным супругом Франсуазы де Роган. Но обстоятельства против них. Вскоре после заключения Като-Камбрезийского мира[20] с большим размахом празднуется свадьба дочери Генриха II и Филиппа Испанского, призванная скрепить примирение этих двух стран; во время турнира в глаз королю попадает щепка от копья, он падает и десятью днями позже, в июле 1559 года, умирает. Его сын и наследник, пятнадцатилетний Франциск II, превращает Гизов в хозяев Франции. Со смертью Генриха II Франсуаза лишилась справедливого судьи, который мог бы ее поддержать. Отныне политические события дадут Жаку де Немуру неоспоримое преимущество.

Унижение

Два года спустя после рождения сына Франсуаза больше не строит иллюзий: любовник к ней не вернется. Набравшись мужества, в феврале 1559 года она решает вернуться ко двору и подает прошение в церковный суд о признании брака состоявшимся. Молодая женщина пока не очень беспокоится, у нее множество свидетелей, бывших в курсе существующей между ней и ее любовником связи; конечно, ее положение не блестяще, потому что приходится признать собственную несостоятельность и бесчестье, однако важен лишь результат: возможно, тем самым она помешает свадьбе Немура и Лукреции д’Эсте, о которой поговаривают вокруг. Поскольку дело не продвигалось, в марте 1560 года она вызывает Немура в суд. У нее влиятельные союзники, например первый принц крови Антуан де Бурбон, который мог бы занять видное место в государстве, но, к несчастью, он нерешителен и склонен приспосабливаться к ситуации. Антуан как будто верит в успех дела, по крайней мере, вот как он пишет своей жене Жанне д’Альбре: «Я не нахожу, что дела так уж плохи, как о том говорят; надеюсь, что все пойдет лучше и что господин де Немур не будет столь низок, что откажется от обещания жениться. До тех пор, пока от Немура не поступит каких-то новостей, мы будем считать Франсуазу его женой, относиться к ней без всякого презрения и позволим жить у нас» (1560). В следующем письме он добавляет, что использует все имеющиеся у него средства и «ничего не пожалеет», чтобы восторжествовала справедливость и честь девушки была спасена.

Франсуаза предъявляет свидетелей уже весной 1559 года. Немур, которому предстоит давать объяснения представителям парижского епископа, переходит в наступление. Он выдвигает три аргумента: свидетели мадемуазель де Роган — ее служанки, которых легко подкупить; он же, в противоположность их заявлениям, никогда не переходил рамок дозволенного. Перед его отъездом в Италию Франсуаза сама просила его не предавать огласке их дружбу и не говорить о свадьбе, чтобы не распугать потенциальных женихов. Наконец, Франсуаза скрыла от него беременность. И для большей убедительности Немур приводит слова в высшей степени достойных персон — королевы-матери Екатерины Медичи, престарелой Дианы де Пуатье, брата герцога де Гиза кардинала Лотарингского, сестры Генриха II Маргариты Французской, супруги герцога Савойского и близкой подруги Екатерины Медичи, коннетабля де Монморанси, который тремя годами раньше столкнулся с такой же ситуацией, когда тайный брак его сына после длительного и мучительного процесса был признан недействительным. Все эти свидетели относятся к Франсуазе недоброжелательно или, по меньшей мере, очень сдержанно.

Франсуаза, однако, располагает вескими доказательствами, в частности полученным от возлюбленного письмом из Италии, в котором он выражал обеспокоенность здоровьем беременной: «Я очень надеюсь увидеть вас округлившейся, потому что вот уже как минимум два месяца, как я, ваш покорный слуга, нахожусь вдали от вас. Умоляю вас, не затягивайте пояс, вам будет больно. И не пугайте меня так, как напугали, это может стать причиной моей смерти». Франсуаза подтверждает свои слова более чем десятью письмами и разными подарками, полученными от Немура. Флери Барж, портной Франсуазы, вызванный в качестве свидетеля, показал, что однажды вечером он работал очень долго и задремал на сундуке, стоявшем «между стеной и кроватью вышеупомянутой дамы, проспал до одиннадцати часов или до полуночи, был разбужен шумом сдвигаемых стульев, стоявших возле вышеупомянутой кровати, и услышал, что вышеназванный господин и вышеназванная дама занимались любовью». Портной различил, как дама обратилась к любовнику: «Говорят, что вы с господином де Гизом едете в Италию; если вы не женитесь на мне, я буду самой несчастной женщиной в мире». Тот ответил, поминая Бога: «Неужели вы, моя жена, не верите мне, разве я не муж ваш? <…> Я хочу жениться на вас, мы обвенчаемся раньше, чем вы думаете».

Раздосадованная Екатерина Медичи не церемонится с жалобщицей; она привыкла пристально следить за своими фрейлинами, при необходимости прибегая к телесным наказаниям, и она не та женщина, которую могут взволновать чьи-то любовные неудачи; сама она никогда не знала любви, ее единственная страсть — это власть. Девица де Роган должна признать, что у нее всех свидетелей — горничные да портной. Да и как же можно быть такой наивной? Она «полагала, что он благородный человек». Этот ответ вызывает у Екатерины, которая видит в нем ловкую стратегию, ироническую улыбку.

В высших сферах мечтают только о том, чтобы спустить этот процесс на тормозах — надо пощадить кланы, а все эти проволочки лишь усугубляют ситуацию. В один прекрасный день прибывает рассерженный брат Франсуазы с целым отрядом вооруженных дворян. Они намерены заставить Немура жениться — или же они его убьют! Драку едва пресекли. В конце 1560‐х годов атмосфера сгущалась; религиозные страсти в королевстве накалились до предела, и трагические события следовали одно за другим. Умирает молодой король Франциск II; ему наследует его младший брат, десятилетний Карл IX, малолетство которого дает повод разыграться множеству интриг и личных амбиций. В королевстве назревает гражданская война. Королева-мать, ставшая регентом, пытается проводить политику примирения, по очереди делая ставку то на Гизов, то на Бурбонов. Чтобы обезоружить короля Наваррского, она бросает ему в объятия Луизу де Руэ, одну из красоток своего эскадрона; Гизы же должны уйти из власти, их позиция ослабляется; Немур, которого ненавидят гугеноты, теряет кое-кого из своих покровителей. На этот раз вероятность того, что его принудят жениться, очень велика.

В апреле 1562 года позиция трибунала ужесточается: Немур должен в течение месяца опровергнуть показания свидетелей Франсуазы. Неожиданно несколькими неделями позже от Немура, находящегося в Бурже, приходит заявление, подписанное 11 сентября, о согласии жениться на Франсуазе и признать ее сына своим законным наследником, при условии, что она никому не расскажет об этом; 15 ноября молодая женщина должна явиться в Ланже, в противном случае обещание жениться будет аннулировано. Понятно, что он пытается выиграть время. В то смутное время невозможно было за столь короткий срок прибыть в указанное место, и примирение, даже если допустить искренность просьбы о нем, состояться не могло. Суд, несмотря на кризис, разразившийся в Церкви, и давление со стороны светских властей, 4 февраля 1563 года оглашает свое первое решение: срок для обращения Немура в суд с обвинением свидетелей Франсуазы во взяточничестве истек; это первый ее маленький успех. Спустя три недели, 24 февраля, могущественный герцог де Гиз убит в Блуа выстрелом из пистолета. Кажется, судьба наконец склонилась в пользу истицы.

Война нервов

Однако ненадолго: маятник снова качнулся в другую сторону. Антуан де Бурбон убит ударом аркебузы — впрочем, политические события изрядно ослабили его власть. Гибель герцога де Гиза развязала руки Анне д’Эсте; ей тридцать три года, и она все еще очень красива, несмотря на рождение многочисленных детей; весной 1564 года, когда время траура истекло, она возвращается ко двору, и Немур, только что получивший титул герцога Женевского, что подняло его на уровень герцога Савойского, больше не скрывает желания жениться на той, которую он страстно желал на протяжении многих лет. Основное препятствие для этого, о чем ему постоянно напоминает прекрасная вдова, — обещание жениться, данное Франсуазе де Роган, которым та постоянно угрожает. Немур вновь утверждает, что может доказать продажность свидетелей, и добивается приостановки процесса.

Любви здесь давно нет, но юридическая борьба, бурная и страстная, только начинается. Делом по очереди занимаются парижский парламент, Королевский совет, Рота[21]. При поддержке королевы-матери Немур взывает к юному королю Карлу IX и добивается того, что распрю отправляют на рассмотрение архиепископу Лионскому, у которого он рассчитывает найти больше понимания и благосклонности. Карл IX сам обращается к папе с просьбой признать обещание жениться недействительным: в стране наблюдаются конфликты на религиозной почве, а Роганы — протестанты. Франсуаза, вызванная на суд 20 мая 1564 года, не желает предстать перед архиепископом, аргументируя отказ тем, что в данном случае имеет место злоупотребление властью. По ее мнению, единственный справедливый и беспристрастный суд — это парламент Парижа, который признает ее правоту и запрещает передавать дело в Лион. Но это означает, что забыта воля короля: Карл IX, введенный в заблуждение принцами Лотарингскими, в июне 1565 года на заседании Тайного совета королевскими грамотами останавливает процесс. Беззаконие налицо.

Тогда все свое влияние решает использовать Жанна д’Альбре, возмущенная и настроенная весьма решительно: речь идет о ее авторитете и, следовательно, об авторитете всей партии гугенотов; ее кузина — не просительница, обманутая страстью, но политическая жертва, представляющая могущественный клан. Для начала Жанна требует отвода одного за другим членов Тайного совета как представителей клана де Гизов, которые в довершение всего еще и плохо информированы об обстоятельствах дела и слабо знают законы. Потом она заявляет, что ребенок, Анри, которому уже девять лет, «вылитый» герцог Немурский. Жанна взбунтовалась: строгая вера, непреклонность, энергия и характер, озлобленный неудачами в супружеской жизни, а также мягкотелость ее мужа ломают ее легендарную бесстрастность; она закипает, как «базарная баба». Карла IX это совершенно не заботит. Он запрещает парижскому парламенту продолжать процесс; заниматься делом будет архиепископ Лионский и члены его суда. С этого момента исход ясен: в апреле 1566 года Франсуазе отказано в иске.

Назавтра герцог Немурский и Анна д’Эсте подписывают брачный контракт. 5 мая в замке Сен-Мор кардинал Лотарингский венчает пару. Церемония проходит с большой помпой в присутствии всего королевского двора. В самый торжественный момент появляется Венсан Пети, служащий суда, который от имени Франсуазы де Роган потрясает каким-то документом и запрещает продолжать церемонию. Все присутствующие ошеломлены. Слова благословения замирают на устах кардинала, но незваного гостя тут же арестовывают и помещают в надежное место. Брачная церемония продолжается, клятвы произнесены.

Однако этим дело не кончается. Ни Франсуаза де Роган, ни Жанна д’Альбре не намерены отступать; отныне у них две цели: добиться расторжения брака Немура и заставить признать ребенка законнорожденным. Начинается война нервов. Обостряется былое соперничество между Екатериной Медичи и Жанной д’Альбре, когда начинаются переговоры о помолвке их детей, Маргариты де Валуа и Генриха Наваррского. Разгневанная Жанна, униженная и злопамятная, доведена до отчаяния. Трагедия Варфоломеевской ночи (1572) не оставляет католикам и протестантам шансов на примирение. Франсуаза снова обращается к папе, потом к парламенту — без толку. Она смело продолжает именовать себя герцогиней Немурской, а отец открыто не признает ребенка, «сына девицы де Роган». Из дела начинают исчезать документы, и поговаривают, что они украдены по приказу Немура. Жанна д’Альбре распустила слух, что Немур поспешил со свадьбой, потому что Анна д’Эсте ждет ребенка.

Судьба маленького бастарда

В 1574 году Карл IX заболевает и умирает, процесс унаследовал Генрих III. Он решительно отказывает Франсуазе в удовлетворении ее иска и запрещает ей носить титул «мадам де Немур». Можно представить себе огорчение, которое испытала женщина, пятнадцать лет жизни потратившая на судебные тяжбы и побежденная правом сильного. Но и это не самое страшное. В результате судебных баталий появилась еще одна жертва: внебрачный ребенок. В семилетнем возрасте усилиями Жанны д’Альбре он был отправлен на воспитание в Женеву, где должен был благодаря «доброй и честной дисциплине наладить свою жизнь» и избежать придворных пересудов. Подростком он с жаром присоединяется к делу протестантизма. В двадцать лет он претендует на то, чтобы называться герцогом Женевским, и присваивает себе герб Немура, несмотря на то что этот последний его не признает. Неизвестно, какие чувства двигали этим молодым человеком, оболганным, отвергнутым собственным отцом: незаконнорожденный ребенок, бастард, как говорили в те времена, возлагал ли он ответственность за свою судьбу на мать?

Личность Анри — для нас загадка, но ясно, что он по-прежнему остается в центре борьбы двух кланов. В 1577 году он сражается под знаменами протестантов, попадает в плен и содержится в Ангулеме. Герцог Майеннский, верный Анне д’Эсте, ставшей герцогиней Немурской, отказывается освободить его и противится переговорам о выкупе. Франсуаза боится за жизнь сына: ее ребенок — первенец Немура и, следовательно, его наследник, и смерть молодого человека поставила бы точку в конфликте, длящемся на протяжении двадцати лет. Сознавая необходимость найти наконец решение, Генрих III и Генрих Наваррский, будущий Генрих IV, в относительно мирный момент предлагают сделку: одновременно с освобождением сына король жалует Франсуазе герцогство Лудюнуа, а также содержание ей и ее сыну; в обмен на это она должна отдать документ об обещании Немура жениться на ней.

Проконсультировавшись с советниками, девица де Роган, отныне именуемая мадам де ла Гарнаш (город в Нижнем Пуату), принимает предложение при условии, что имя Роганов и ее чистосердечие будут общепризнаны. Отдавая себя под защиту Генриха III, она соглашается не отречься от статуса супруги господина де Немура, но «развестись», как ей позволяет ее религия. Она утверждает «перед Богом и людьми, что [ее сын] Анри Савойский является ребенком герцога Немурского». Генрих III со своей стороны воздает должное ее чести: «Постановляем, что ее не должно порицать за то, что с ней случилось». Это было косвенное признание искренности Франсуазы.

Анри де Роган, граф Лудюнуа, которого реформаты продолжают называть принцем Женевским, свободен после многих месяцев плена. Но прошлое продолжает влиять на его хаотичную жизнь. Известно, что он попал в тюрьму Шатле за ссору с неким ювелиром. Поступив на службу к Генриху Наваррскому, он захватывает замок Гарнаш, где замкнуто, стараясь соблюдать политический нейтралитет, жила Франсуаза, находящаяся под защитой Генриха III. Она перебирается в Нант. Лишь после смерти герцога Немурского в 1585 году она наконец почувствовала себя свободной и имеющей право выйти замуж. Когда ей было уже за пятьдесят, она дала слово капитану-бретонцу Франсуа Лефелю, сеньору де Гебриану, стать его женой, но, по всей видимости, так никогда и не носила новой фамилии. В 1589 году она возвращается в Гарнаш, где и умирает в 1591 году; несколькими годами позже в полной безвестности умирает ее сын. Жизнь, прошедшая понапрасну, утраченные иллюзии, несчастное невинное дитя. Франсуаза оказалась жертвой неотразимого соблазнителя и жестокой борьбы между католиками и протестантами. Она сражалась за сохранение своего достоинства и чистоты великого имени Роганов; но ей не удалось уберечь сына от падения.

Можно с уверенностью сказать, что судьба галантного кавалера Немура сложилась гораздо лучше. Его повторный брак благосклонно принят семьей герцога де Гиза, сопровождавшего Анну д’Эсте в Анси. Новая герцогиня очень предана супругу и рожает ему двоих детей. Блестящий стратег, Немур становится членом королевского совета. Но беда пришла, откуда не ждали. У него начинаются сильнейшие приступы подагры, он больше не может носить шпагу и подолгу лежит в постели. Вот как безрадостно описывает его королева Марго, супруга Генриха Наваррского: «Господин де Немур так растолстел, он стал совершенно бесформенный». Оставив дела, он удаляется в Турин, в замок Монкальери, где его жена появляется лишь эпизодически. Он производит впечатление не сломленного болезнью человека. Однако он не испытывает ни малейшего сожаления и раскаяния по поводу девушки, жизнь которой разрушил.

Немур — это воплощение придворного эпохи Возрождения: его ведет по жизни честь, честь воина, честь придворного, честь главы герцогского дома, который должен жить на широкую ногу. Но честь — это не мораль. Молодой двор Валуа — это шумное сборище довольно циничных индивидов, которые устанавливают свои собственные правила: свобода нравов, допустимая для мужчин, считается «естественным следствие слабости человеческой натуры», и защищаться от мужчин — дело девиц. Век спустя мадам де Лафайет, вдохновленная Немуром, на его основе создала образ идеального представителя знати в своем романе «Принцесса Клевская».

Сен-Симон более резко описывает несчастья мадемуазель де Роган: «Она понравилась Жаку Савойскому, герцогу Немурскому, а господин де Немур понравился ей. Он был воплощением придворной галантности и рыцарства. Он дал ей обещание жениться, чтобы воспользоваться ею. В результате появился незаконнорожденный сын. Сын, объявленный бастардом, прожил жизнь и умер в безвестности и одиночестве в 1596 году…» Незаконная любовь порождает лишь смерть и одиночество. Согласно кодексу чести Сен-Симона, призывающего помнить об аристократических ценностях, это заслуженное наказание.

Часть вторая. Дух галантности

Изысканная речь, контроль за жестами, подавление эмоций, завуалированные комплименты: общество XVII века мобилизуется, чтобы предупредить конфликты, расшатывающие отношения между мужчинами и женщинами. Моделью для этой любовной галантности, придуманной в голубой гостиной дворца Рамбуйе, задавшей тон светскому обществу и скрывающей за игровой атмосферой интриги и ревность, может послужить «Гирлянда Юлии»[22], подаренная возлюбленной «умирающим» (от любви) Шарлем де Монтозье. Но можно ли расстаться, так сказать, галантно? Существуют ли страдания, которые бы не нарушали благопристойность? Три женщины из высшего общества стали предметом пересудов, как в омут бросившись в любовное приключение, что пошатнуло их репутацию: гордая герцогиня Анна де Лонгвиль, вся посвятившая себя дипломатическим обязанностям, становится набожной янсенисткой; Луиза де Лавальер, послушная своему любовнику, который одновременно и ее король, уходит в монастырь; Сидония де Курсель отказывается выходить замуж по расчету и, слушаясь своих инстинктов, сбегает. Гордость, подчинение, бунт — вот три варианта поведения женщин, столкнувшихся с концом любви, на глазах безжалостного двора, признающего правоту мужей. Что же касается мужчин, то они в подобной ситуации ведут себя недоверчиво, безразлично или мстят через суд.

Хаос гражданских войн породил во Франции эпохи Людовика XIII и Регентства атмосферу распущенности и интриг. Многие мужчины влюбляются лишь из тщеславия, супружеская верность становится предметом насмешек, жена — не более чем способ добиться высокого положения в обществе. Представители знати женятся по расчету: граф д’Аркур предлагает руку и сердце той из родственниц кардинала Ришелье, мадемуазель де Поншато или мадемуазель дю Плесси-Шивре, на которую он укажет, говоря: «Я женюсь на вашем титуле!» Невыполненные обещания жениться, тайные браки, похищения невест, бездетные браки или браки, расторгнутые из‐за импотенции, подложные доказательства несостоятельности браков: юридически оформленные разводы множатся и с шумом рушат союзы, заключенные в пылу страсти или, напротив, исключительно из соображений материального благополучия. Один из министров Людовика XIII обращается к отправившемуся с миссией в Рим кардиналу де Берюлю с просьбой подумать, «нет ли какой-нибудь возможности прекратить злоупотребления в бракоразводной сфере».

Любовь не подчиняется благородным мотивам, она не слава и не самообладание, она похожа на «опасное море», как говорила об этом мадемуазель де Скюдери в романе «Клелия», и лучше с любовью не связываться. Сдержанная мадам де Лафайет называла любовь «неудобной». Любовная страсть — это жестокий тиран, блаженство любовников опасно для общества. Брак же, осмеянный кое-кем из аристократов, — носитель новой культуры, основанной на воспитании страстей и возрастающей роли нежной интимности: во многих буржуазных домах взаимная зависимость рождает ответственность и становится общим делом, и дружба и нежность оказываются сильнее непостоянства и расставания.

Галантность: искусство жить вместе

XVII век и придворная жизнь изобрели галантность, предназначение которой — подчинить любовь социальным нормам и пространству. Мужчины воспитываются на взаимоотношениях с дамами; искусство разговора, строгий кодекс благопристойности держат на расстоянии эмоции и создают эстетический и моральный идеал, который обеспечивает женщинам почтительное и уважительное отношение к себе, не требуя затрат душевных сил. Остроумные слова, игра, легкая насмешка, изящные письма мирно разрешают конфликты между представителями разных полов; галантность может привести к возникновению желания и эротизму в отношениях, а в других случаях оказывается вежливым средством уклониться от них, так что разрыв отношений будет лишь легким уколом кокетству или тщеславию.

На помощь любовнику, пускающемуся в плавание по «опасному морю», приходит любовное письмо, неизменный спутник галантности. Что трудно сказать, то легко написать: «Не писать писем — значит крутить любовь на манер прислуги», — шутливо говаривала мадам де Роган, дальняя родственница Франсуазы. С периода Средневековья из любовных писем составлялись сборники, в эпоху Возрождения эти сборники пользовались во Франции большим успехом. Мода на них приходит из Италии; как «Любовные письма» Джироламо Парабоско, французские сборники представляют собой резервуар тем и выражений, чтобы рассказать о «тайне своего сердца», чтобы сломить сопротивление дамы или же незаметно исчезнуть; когда чувства встречают препятствия, у влюбленного есть длинный перечень сетований, способных разжалобить любимую. Нередко письма содержат стихи, вставляются в романы, где иногда пробивают брешь в добродетели, которой фанатично требует репутация дам.

В XVII веке и вплоть до революции сборники любовных писем — настоящие учебники эпистолярного жанра. Историк Морис Дома проверил около пятнадцати дидактических сборников, написанных в конце XVI — начале XVIII века и адресованных буржуазной публике, стремящейся подражать царедворцам: «Пособие для любовников», «Книга для дам», «Словник для пишущих письма» и т. п. Роли закреплены раз и навсегда: мужчины должны быть предприимчивыми, женщинам надлежит сопротивляться. Приглашения и ответы на них следуют одно за другим. В некоторых «учебных пособиях» материал излагается в алфавитном порядке: absence (отсутствие), adieux (прощание), faute (ошибка, вина), feintise (обман) и т. п., неоднородно — роль женщины проработана слабо, подчеркивается ее пассивность и необходимость беречь ее от безудержных страстей и ложных влюбленностей; женщину книги учат избегать признаний в любви и не принимать ничьих ухаживаний. Разрыв отношений стоит в конце списка, и статья на эту тему касается только мужчин, только они получают инструкции, как надо расставаться: «Как расстаться с любовницей, как ставить ей в упрек замужество, как перестать быть любовником и остаться другом».

Эти учебные пособия не меняются вплоть до XIX века, однако стиль любовных писем оттачивается. В последней трети XVII века они становятся более личными: теперь мы видим письма, написанные женщинами, которые с волнующей прямотой говорят о расставании как о трагическом финале любовных отношений. Мораль, правила композиции письма никуда не исчезли, но видно, что написаны они искренне; Анна Ферран переписывает письма, которые адресует своему любовнику маркизу де Бретейлю, немного позднее, в 1691 году, эти письма будут опубликованы; родившись «с самым чувствительным и самым нежным из созданных любовью сердец», она не питает иллюзий и знает, что близится расставание: «Приношу вам в жертву свой покой и репутацию, до безумия любя человека, который, как мне кажется, едва любит меня». Именно в ту эпоху, в 1680 году, Бюсси Рабютен, а вслед за ним Жак Аллюис очень вольно переводят письма Элоизы и Абеляра.

Несмотря на требуемую галантностью симметрию, если забыть об эфемерных преимуществах слабого пола в деле соблазнения, приходится признать, что любовный пожар разгорается не между равными. Галантность — это маска, за которой скрывается лицемерие, в некотором роде — спасительное перемирие полов. Искусство любви заменяет любовь как таковую. В конечном счете, такое общение — всего лишь «фантики», обман, первыми жертвами которого становятся женщины; некоторые из них, стремясь к искренности, пишут мемуары, что прежде считалось прерогативой мужчин; Гортензия Манчини, Мария Манчини, Сидония де Курсель и другие желают быть хозяйками своей жизни и в несчастливом супружестве винят подавляющее доминирование мужей. Писание мемуаров для них — счастье быть собой.

Возобновляемый брак

Придворные не особенно обременяют себя любовью, которая дорого бы им далась, и, как правило, довольствуются развлечением. При дворе все является театральным представлением, даже горе и слезы: Ларошфуко полагает, что люди «плачут, чтобы иметь репутацию нежного человека». Но молодые люди, и Ларошфуко в их числе, воспринимают свои первые любовные волнения всерьез и по-своему участвуют в эволюции эмоциональных норм. В 1658 году, когда Людовику XIV было двадцать лет, он безумно влюбился в Марию Манчини, племянницу кардинала Мазарини. Рядом с барышней он учится галантности; с ней он постигает красоту рыцарских романов; их любовь, взращенная на книгах о героических приключениях, могла бы завершиться свадьбой, как это бывает в волшебных сказках, если бы Мазарини и королева-мать не напомнили королю о его долге: полный горечи, Людовик отправляется в Испанию, чтобы жениться на испанской инфанте. Несмотря на нежные письма, разлука влюбленных омыта слезами; говорят, что душераздирающая сцена прощания из трагедии Расина «Береника» написана под воздействием слов покинутой Марии: «Сир, вы король, вы плачете, и я ухожу».

Против лицемерия нравов и светских скандалов восстают альковы, где царствуют женщины. После Фронды в словесные баталии проникают тонкости любовной психологии. Жеманницам хочется «дебрутализировать любовь» и добиться свободы, которой постоянно угрожает сила эмоций, в том числе их собственные желания; с этой целью они изобретают препятствия или испытания. Их мишенями становится неволя супружеской любви и цинизм мужчин. В своем длинном романе с ключом[23] «Жеманница, или Альковная тайна» (1658) аббат де Пюр описывает некоторые идеи, выдвинутые жеманницами для борьбы с порабощением женщин. Самые отважные предлагают «арендный» брак: каждый год его можно будет продлевать: «Если ожидание окажется обмануто ошибочными чувствами, пресыщенностью или странностью вкуса, по истечении года никто никого не принуждает, оба возвращают друг другу данные обещания и, получив свободу, могут искать счастья где-нибудь в другом, более приятном месте». Арисия считает нужным ограничить длительность брака рождением первого ребенка, Софронисбея предлагает пробный брак, с запасом времени на то, чтобы понравиться друг другу или же расстаться друзьями при первых признаках охлаждения отношений. Подобные оговоренные заранее расставания помогут браку стать безвредной связью без последствий.

У жеманниц есть своя любовная этика. Они не впускают в свои альковы ни ложных скромников, ни вольнодумцев, ни кокеток; они требуют, чтобы женщины имели возможность приобретать знания, которые помогут им избежать любовных страданий. Их цель — это любовь чистая, над которой не властно время. Мадемуазель де Скюдери хочет удержать любовника, не теряя при этом независимости. «Карта Страны Нежности», которую она вставила в роман «Клелия» (1653), предлагает, чтобы узы не разрывались, принять новую манеру любить, невозможную без воспитания чувств как мужчин, так и женщин. Ее требования не имеют границ: «Я хочу любовника, а не мужа, любовника, который, довольствуясь обладанием моим сердцем, будет любить меня до самой смерти» («Кир Великий»[24]). Сексуальность не отрицается, но «интимные знаки любви» раздаются в тайне и в молчании. Жеманница хочет быть любимой «душой и телом»; в противном случае «любовь скоро обернется безразличием, а безразличие — ненавистью и презрением», и дело кончится разрывом; жеманнице нужна любовь серьезная, галантная и уважительная.

Их противники-мужчины немедленно увидели в воле жеманниц к независимости прямую дорогу к разврату и атеизму, опасность для семьи, угрозу мужественности, а также стратегические планы на отказ мужчинам в сексе. Домыслы? Представительницы прециозной литературы в массе своей имеют буржуазное происхождение и, не выделяясь чем-то особенным по рождению, гордятся своей речью и образованием, как другие — фамильным гербом; они мечтают создать контракт между полами на основе искренности, стоит только лучшим из них добиться торжества нравственной добродетели. При этом, желая изменить мир, они не смогли избежать кривляния и наигранного, неестественного языка, что их дискредитировало, а некоторых сделало смешными.

Насмешка

Героическую и рыцарскую модель сменяет образ искушенной разочарованности в любовных неудачах. Эрос — это не какой-то галантный пакт, возникший в разреженном воздухе салонов; иррациональный, по словам Лабрюйера[25], он «рождается внезапно, без размышлений, благодаря темпераменту или слабости», и «люди не в большей мере в состоянии продолжать любить, чем были в состоянии не любить». Жизненный опыт и литературное творчество женщин в XVII веке отмечают крах старого придворного идеала: женский роман показывает развитие человеческих страстей вплоть до развязки. Ведя домашний образ жизни и не имея других приключений, кроме любви, соблюдая все правила благопристойности, они с блеском исследуют неизвестные глубины своей души. Лабрюйер отмечает их особенную чувствительность: «Мужчина устраивает сцену разлюбившей его женщине; безутешная покинутая женщина ведет себя тише».

Любовь именно такова, какой ее считают, — она опасна. В последней трети XVII века появляются две категории критиков, которые лишают любовь ее магической власти: одни — при помощи насмешки, другие — отрицанием. Мадам де Вильдье, чтобы разрушить иллюзии, в своих произведениях пародирует героическую любовь; мадам де Лафайет, сохраняя наследие деликатной прециозности в виде кодов благопристойности, показывает любовный крах. Обе они знают, что любовь кончается плохо, при этом первая выбирает не принимать ее всерьез и смеяться над ней, вторая предпочитает вовсе отказаться от любви из боязни ее яда.

Бросая вызов правилам и шокирующе шутя, мадемуазель Дежарден, более известная под именем мадам де Вильдье, бесстыдным сонетом под названием «Наслаждение» вызвала скандал в салонах: «Сегодня, дорогой Тирсис, твой любовный пыл / Безнаказанно побеждает мою чистоту…» (1658). Ей двадцать шесть лет, она пишет пьесы для театра; ее добродетель не бескомпромиссна, и «дорогой Тирсис» — это господин де Вильдье, который пообещал на ней жениться и публично объявил об этом… но тем и ограничился. Тем не менее молодая женщина стала подписывать свои произведения «Катрин де Вильдье» и, похоже, смирилась с разрывом отношений: «Когда возникает желание сменить любовника или любовницу, / Об этом говорят в течение месяца, / Потом меняют / Без обвинений в ошибке или слабости». Слезы — это не для нее.

Мстить она начнет позже, в шутливом псевдоавтобиографическом романе, полном подлинных фактов и смачного сарказма. Роман называется «Мемуары Анриетты-Сильви де Мольер», шесть его частей были опубликованы в 1671–1674 годах. В предисловии автор пишет, что это не роман, а фрагменты мемуаров, а неверный любовник, оказавшийся несостоятельным в первую брачную ночь, очень похож на грустного господина де Вильдье. Героиня выворачивает наизнанку штампы из героических романов: любовники-мужчины в романе нерешительные, трусливые, тщеславные, неверные; они боятся рисковать и падают в обморок от волнения; зато женщины сохраняют хладнокровие; именно они выступают инициаторами расставания. Анриетта-Сильви — незаконнорожденный ребенок; двусмысленность, которая сквозит во всем повествовании, начинается с подозрения, брошенного на ее предполагаемых благодетелей, на сомнительную роль аббатисы монастыря, в котором она скрывается, на ее собственный характер, когда она переодевается в мужскую одежду и начинает себя вести как мужчина, и, шире, — на поведение влюбленных воздыхателей. Любовь — всего лишь комедия: так, например, в знаменитой сцене пародируется библия рыцарских романов «Амадис Галльский». Когда Анриетта-Сильви на охоте ранит своего приемного отца, господина де Мольера, который попытался лишить ее невинности, прибежавшая на звук выстрела супруга прижимает умирающего к груди, и непонятно, отчего он умер — от выстрела или от объятий мадам де Мольер, что это было — избыток любви или убийство. Этот эпизод вызывает в памяти героя романа «Амадис Галльский», обнаружившего лежащего на земле раненого рыцаря, стонущего от боли; на нем лежала женщина, которая «давила на него так сильно, что у него чуть не остановилось сердце».

Три новеллы из «Любовного беспорядка» (Désordre de l’amour), еще одного нашумевшего и не менее непочтительного произведения, добавляют перца к человеческой комедии, которая выходит из-под пера мадам де Вильдье. Любовь, лежащая в основе всех страстей, порождает лишь зависть, ссоры, недоразумения и разочарования. Мадам де Можирон, вдова, влюблена в Живри, но Живри ее больше не любит, потому что воспылал страстью к мадемуазель де Гиз. Трогательные жалобы мадам де Можирон оказываются неэффективными, и мадам де Вильдье иронизирует: «Мадам де Можирон поклялась Живри, что будет любить его до конца жизни, и честно сдержала свою угрозу». Все ценности извращены, любовь создает помехи, а верность смешна. Хуже, чем страдания от грубого разрыва отношений, только томность постепенно умирающей бедной женщины.

Страх любви

Пессимистический взгляд на человеческую природу, пропитанный янсенизмом, в ходе XVII века уничтожил притязание на возможность любви и счастья в тщеславном и амбициозном мире. Страсть приобретает расиновский акцент: благодаря сдержанности и чистоте своего языка Расин добивается того, что легкомысленный двор начинает верить в жестокость любви, порывающей с героизмом и благородными ценностями; хрупкие идиллии гибнут под натиском ненависти и ревности. Мужские желания не идут дальше наслаждения и обладания; страсть — это болезнь, в которой проявляется несостоятельность мужчины. Желание не сопротивляется обладанию, и удовлетворенные чувства могут трансформироваться в отвращение. «Наслаждение убило любовь», — без обиняков заявляет один из персонажей нравоучительного романа Робера Шаля «Знаменитые француженки». Аскеза и воздержание — не лучше, они выявляют хитросплетения собственного ненавистного самолюбия и гордости. «Человеческая жизнь — не что иное, как вечная иллюзия», — заявляет Паскаль, и настоятельная потребность новизны — составная часть человеческой природы.

Отметим занятное, но значимое совпадение нарастающей недооценки трагического элемента в любви. Две романистки с разницей в несколько лет в своих романах касаются одной и той же темы: мадам де Вильдье в романе «Любовный беспорядок» (1675) и мадам де Лафайет — в «Принцессе Клевской» (1678). Мадам де Вильдье описывает деликатность чувств: маркиз де Терм женился на добродетельной девушке, «которую не видел до помолвки», но, несмотря на все его усилия сделать ее счастливой, молодая жена начинает чахнуть; озабоченный маркиз спрашивает, в чем причина ее грусти; она без смущения признается, что любит племянника маркиза и что ей не удается забыть его. Супруги начинают состязаться в верности и великодушии, но в конце концов муж элегантно освобождает дорогу племяннику, погибая на войне; однако интриги, клевета, давление извне мешают молодой вдове выйти замуж за любимого. Несколькими годами позже мадам де Лафайет использует тот же сюжет: принцесса Клевская признается супругу в том, что любит герцога Немура, который за ней ухаживает; став свободной после смерти мужа, она тем не менее отказывается от своей страсти и уходит в монастырь. Несмотря на то что истории заканчиваются схожим образом, причины разрыва отношений различны: в романе мадам де Вильдье препятствия создает общество; у мадам де Лафайет они возникают из внутреннего сопротивления, связанного не столько с добродетелью, сколько со страхом любви.

Рамка галантного романа для мадам де Лафайет — повод разобраться в том, «что движет сердцем». Героиня догадывается, что однажды Немур будет считать ее одним из своих «трофеев» и что любовник проявляет пыл только потому, что она его выпроваживает: «Полагаю, что ваше постоянство вызвано количеством препятствий», — бросает она ему в лицо. Рассудок заставляет ее бояться бед, причиняемых ревностью и привычкой: «У вас было много любовниц, будут и еще; вы потеряли бы ко мне интерес, и я стала бы видеть вас с другими дамами таким, каким вы поначалу были со мной». Она горда, поэтому ускользает от Немура и приносит себя в жертву «призрачному долгу»; монастырь, куда она удалилась, защитит ее одновременно от оскорбления и от страданий.

Под видом взаимности любовь всегда стремится к доминированию над партнером, и мадам де Лафайет это прекрасно понимает. Немур, который тайно следит за принцессой Клевской, с удовольствием замечает на ее лице смятение, вызванное страстью. Еще более лукавую радость романистка описывает в книге «Заида», когда герой романа Альфонс обнаруживает «замешательство и волнение», возникшие под влиянием страсти в сердце Белазир, пораженной тем, что она «больше не владеет собой». За благопристойными словами скрывается жестокость. Мадам де Лафайет под влиянием янсенизма не доверяет человеческой природе, возможно, как предполагает Франсуа Жюльен в работе «Об интимности» (De l’intime, 2013), «потому что сама она не верит, что страсть может во что-то перерасти». Страсти она предпочитает покой и самоуважение, эти утонченные формы самолюбия. Так было в ее жизни: никаких разводов, никаких споров между супругами, никакой любовной драмы; в ее доме господствовал разум.

Разрыв отношений как опустошенность

Человеческое сердце — это поле битвы. У женщин душевная сила и постоянство чувств эквивалентны мужскому делу чести, а отречение возлюбленного и отчаяние воспламеняют страсть. О революции, произошедшей в сфере чувств, свидетельствует короткий рассказ, написанный в форме подлинных писем. Опубликованные в 1669 году анонимные «Португальские письма» имели большой успех; между 1669 и 1675 годами их переиздавали раз двадцать, их читали в Голландии и в 1667 году перевели на английский. Читателей потрясла история Марианы, соблазненной и покинутой монахини. Сегодня большинство литературных критиков склоняется к мысли, что речь идет о литературной мистификации, что автор «Писем» — Габриэль-Жозеф Гийераг, дворянин, боявшийся навредить карьере, издав текст под своим именем. Очевидно, что это произведение создано в придворных кругах, но оно полно драматизма и своей новизной произвело на публику огромное впечатление.

Оценивая силу этих пяти португальских писем, французский историк литературы Раймон Лебег пишет, что современники Гийерага не были высокого мнения о композиции произведения, но с огромным сочувствием отнеслись к страданиям Марианы: любовник, французский офицер на службе в Португалии, безжалостно покидает любовницу после нескольких месяцев любовной связи; вернувшись во Францию, он забывает все свои обещания. Преданная, одинокая, брошенная на произвол судьбы, Мариана потеряла все — любовь, веру, здоровье; она теряет даже собственное достоинство, обращаясь к любовнику с мольбами, на которые он не отвечает. Она принесла в жертву свою жизнь, и это ее оправдывает: «Я должна потерять жизнь ради вас, потому что я не могу сохранить ее для вас…» «Я предпочитаю страдать, но не забывать вас». Мариана знает, что он недостоин ее, что история их любви в общем-то банальна, и то, что она это сознает, придает всему трагизма: «Я поняла, что вы мне менее дороги, чем моя страсть к вам». Это любовь абсолютная, нарциссическая любовь-гордыня, в которой личность возлюбленного не имеет значения, в которой нет прощального письма, ставящего точку в этих отношениях. Опустошенная Мариана остается наедине со своим смертельным отчаянием. Любовь — это всего лишь иллюзия, реальны только муки расставания.

Мы видим, что отныне конфликт существует не между любовью и честью, не между любовью и достоинством, но между любовью и счастьем. Если иррациональный характер страсти делает ее безответственной и неумолимо ведет к разрыву, то любовь все же может стать счастливой, но только если будет построена по законам дружбы. Появляется новое видение брака: он теперь освещен «любовью к ближнему», конфликты не ведут к изменам и расставанию, но разрешаются на основе взаимных обязательств: люди еще не женятся по любви, но женятся, чтобы любить друг друга. Со времен святого Франциска Сальского[26] идеал супружеской привязанности взращивается в проповедях священников и пасторов. Браки по принуждению запрещены; ночь любви помогает забыть ссоры — разногласия «заканчиваются удовольствием и удваивают нежность» (Жак Шоссе, «Трактат об идеальном браке и о способах быть счастливым», 1685). Новое время создает новые пары — честные, набожные, буржуазные, умиротворенные, в ожидании воздаяния на небесах верящие в возможность счастья на земле. Не любовь земная, не любовь небесная, а нежность, соблюдение приличий и уважение становятся ключом к супружескому согласию, способным предотвратить расставание.

ГЕРЦОГ ДЕ ЛАРОШФУКО И ГЕРЦОГИНЯ ДЕ ЛОНГВИЛЬ

ЛЮБОВНАЯ ОБИДА

Иные люди только потому и влюбляются, что они наслышаны о любви[27].

Ларошфуко. Максимы

Что же до Ларошфуко, он как ребенок возвращался в Вертей, где с таким удовольствием охотился; я не говорю «где он был влюблен», потому что не думаю, что он когда-либо был, что называется, влюблен.

Письмо мадам де Севинье. 7 октября 1676 года

Кто кого покинул? Была ли их связь искренней? Сфера чувств хранит в себе много тайн и так запутанна, что подчас невозможно определить меру любви и обиды.

Франсуа де Марсийак, герцог де Ларошфуко, и Анна Женевьева де Лонгвиль много значат друг для друга, они оба галантны и честолюбивы. Оба полагают, что происхождение обязывает их прожить страстную жизнь. Их юность заканчивается, когда начинается смутное время регентства Анны Австрийской: тогда не существовало никаких препятствий и возможны были любые приключения. Свидетелей их связи, а позже расставания предостаточно, и в зависимости от выбранной стороны конфликта они либо курят фимиам, либо злословят. Сам Ларошфуко, остро реагирующий на чужое самолюбие, к своему поведению относится снисходительно и в «Мемуарах» приглушает описание своих сердечных дел. «Ему стоило взглянуть на себя со стороны», — пишет о нем кардинал де Рец. Что же до Анны Женевьевы, после долгих перипетий и разочарований ставшей набожной, она смиренно признавала свои слабости и желание привлекать к себе внимание: «Внимания и уважения мужчин я добивалась праведной внешностью», — писала она на склоне лет своей любимой подруге мадам де Сабле.

Эти откровения не многое сообщают о реальных чувствах. Модный жанр литературного портрета очень изощрен, но остается галантной практикой. Что же касается «Мемуаров», созданных значительно позже описываемых событий, то автор к ним возвращается, подправляет и местами сглаживает. За изяществом, вышедшим из дворца Рамбуйе и других салонов, скрываются презрение и ненависть. Герои Фронды читают «Астрею» Оноре д’Юрфе и мечтают о славе. Прикрываясь благородными принципами, они пользуются слабостью регентства для защиты своих феодальных интересов от королевской власти, решительно настроенной править от имени всех. Жестокость и неповиновение, обузданные Ришелье, возрождаются в период между 1647 и 1652 годами, в непонятной смеси интриг и экзальтации, доспехов и скрипок, в эпоху, когда женщины, прекрасные жеманницы и надменные амазонки, желали, чтобы ими любовались. Деятели Фронды с удвоенным рвением борются за дело чести, дерутся на дуэлях, соперничают друг с другом, облачившись в одежды галантности.

За право табурета [28]

Франсуа де Марсийак, сын герцога де Ларошфуко, родился в 1613 году. Его семья, одна из самых высокородных во Франции, владеет обширными территориями в Пуату и Ангумуа. Отец женил сына, когда тому было пятнадцать лет, на девице Андре де Вивон, с которой у них будет семеро детей. Совсем юным он отправляется в армию: война — удел отпрысков благородных семейств. Он горд, самолюбив, очень храбр. Его застенчивость нравится женщинам; он вступает в отношения с мадемуазель де Отфор, одной из камеристок королевы, в которую платонически влюблен король Людовик XIII. Беды несчастной Анны Австрийской, заподозренной в тайных связях с Испанией, трогают его благородное сердце, но преданность королеве обернулась для него враждебностью Людовика XIII и недоверием кардинала Ришелье.

В 1635 году Ларошфуко добровольцем отправляется сражаться с испанцами во Фландрию; по возвращении он получает приказ отправиться к себе в имение. Похоже, он впал в немилость. Он мечтает о подвигах; тут как раз королева и мадемуазель де Отфор просят его похитить их, чтобы им обеим избежать мести Ришелье; план безрассудный и очень опасный, а молодому человеку свойственна скорее лихость, чем благоразумие. Похищение не состоится; верный рыцарь двадцати четырех лет от роду ограничится устройством побега в Испанию герцогини де Шеврез, подруги королевы. Однако дело было быстро раскрыто; виновный после недельного пребывания в Бастилии отправлен в свое родное Пуату. Став против воли сельским дворянином, Франсуа в нетерпении два года ждет момента, когда в 1639 году сможет отправиться в армию. В 1642 году умирает Ришелье, в 1643‐м — король; Ларошфуко наконец свободен. Он верит, что близок час, когда слуги королевы будут вознаграждены. Как и все молодые аристократы того времени, он тщеславен и самолюбив и мечтает о величии.

Марсийак возлагает большие надежды на регентство. Ему дают кое-какие почетные поручения; Анна Австрийская не скупится на обещания, и у нее приятные манеры. В действительности же он получает мизерную благосклонность — разрешение купить пост губернатора Пуату. Прочие феодалы, которые возвращаются из ссылки или из тюрьмы, так же впустую, как и он, ждут компенсации за преданность королеве; в конце концов, разочарованные, вознагражденные лишь лестью, они начинают интриговать против Мазарини, ставшего главой Регентского совета, и критиковать все действия правительства; за важность их называют Высокомерными. Марсийак одобряет их действия, но не вступает в их ряды. Два года, проведенные при дворе, с 1644‐го по 1646‐й, не приносят ему ни должностей, ни военных чинов, ни удовольствий, и он вынужден признать, что живет «очень скучно» среди ничуть не умиротворенных посредственностей.

Назревает Фронда, а монархические институции еще недостаточно сильны, чтобы сдерживать мятежный дух. Двор разделяется на сторонников герцогов Вандомских и принцев Конде. Марсийак, поначалу лояльный к королеве, восстает. Он вбил себе в голову, что ему нужны те же привилегии, какие есть у представителей других знатных домов — принцев крови, пэров королевства и крупных феодалов: требует права табурета для своей жены, принцессы де Марсийак, и разрешения въезжать во двор Лувра в карете! Это серьезная заявка: этикет призван подчеркивать иерархию среди аристократов, и право табурета жестко регламентируется. Конечно, в 1622 году представителям дома Ларошфуко было пожаловано герцогство-пэрство, но Марсийаку хотелось получить королевскую грамоту герцога как можно скорее, не дожидаясь смерти отца. Почести Лувра уже были пожалованы Роганам, Ла Тремулям и Бульонам, так почему же не ему? Сен-Симон во всех этих проявлениях уязвленных чувств видел то, что Ларошфуко «не смог спокойно отнестись к тому, что господам Бульонским был пожалован ранг принцев. Он полагал, что дом Ларошфуко не хуже, и был прав».

У Мазарини, главы Регентского совета, существует целый штат шпионов-информаторов; он знает о симпатиях молодого человека к заговору Высокомерных, но не видит в нем опасности и не отвечает на его требования. Марсийак со своей стороны не скрывает разочарования; от злобы он переходит к враждебности, несколькими месяцами позже решительно примыкает к лагерю фрондеров и бросается в объятия герцогини де Лонгвиль; он пишет об этом предельно ясно в «Мемуарах»: «Вынужденная праздность и такое множество неприятностей в конце концов породили во мне мысли иного рода и заставили искать опасных путей для того, чтобы выказать королеве и кардиналу свою досаду. Красота госпожи де Лонгвиль, ее ум, исходившее от нее обаяние влекли к ней всякого, кто мог надеяться, что она соблаговолит терпеть его подле себя»[29]. Включаясь во Фронду, Марсийак как следует оценил ситуацию: он хочет войти в клан могущественных Конде, чтобы получить вожделенное право табурета.

Прекрасные глаза Анны Женевьевы

Анна Женевьева, герцогиня де Лонгвиль, — дочь Генриха де Бурбона-Конде, первого принца крови, и Шарлотты до Монморанси. Все современники отмечают ее необыкновенную красоту: длинные золотистые волосы, бирюзовые глаза, нежный цвет лица и очаровательную улыбку; оспа, которую она перенесла в год замужества, не нанесла урона ее блеску. Одни называли ее ангелом, другие — дьяволицей. Мадам де Мотвиль, компаньонка королевы, признает, что ее «невозможно не любить». В 1642 году, в возрасте двадцати трех лет, она выходит замуж за Генриха Орлеанского, герцога де Лонгвиля, который старше ее на двадцать четыре года; он овдовел в 1637 году, у него была дочь-подросток по имени Мария; его семья, именитые потомки узаконенных принцев, в иерархии идет следом за принцами крови, которым они должны уступать дорогу; молодая герцогиня озабочена тем, чтобы получить специальную грамоту короля, позволяющую ей после замужества сохранить за собой титул принцессы крови. У Анны Женевьевы два брата: Людовик Энгиенский, герой Рокруа (1643), который после смерти отца в 1646 году станет принцем Конде, и хрупкий Арман, принц де Конти, которому предстояло стать священником. Оба брата ее нежно любят, а младший так просто обожает — злые языки поговаривают, что отношения брата и сестры кажутся подозрительными.

За воспитанием Анны Женевьевы тщательно следят. Принцесса Конде, ее мать, обучает дочь правилам светского общества. К тому же она благотворительница монастыря кармелиток в предместье Сен-Жак, где у нее есть частные апартаменты и куда она часто наведывается. Анна Женевьева сопровождает мать; в это смутное время монастырь кажется убежищем для нежного тринадцатилетнего сердца. Уход в монастырь нередко представляется придворным дамам и девицам интересным: кузина юного Людовика XIV, мадемуазель де Монпансье[30], которая была на несколько лет моложе Анны Женевьевы, в течение недели полагала, что монастырь кармелиток — это ее призвание, и так хотела уйти от света, что потеряла сон. Анна Женевьева присутствует на церковных службах, иногда подолгу остается в монастыре и ведет доверительные беседы с монахинями; она нуждается в чем-то возвышенном, она набожна и в то же время опасно горда.

В пятнадцать лет характер еще не закален. 18 февраля 1635 года девушка приглашена в Лувр участвовать в придворном балете, в котором должна появиться королева в окружении герцогинь. Девушка встревоженна, она предпочла бы обойтись без этой чести и остаться в монастыре, однако госпожа принцесса повелевает дочери согласиться. Кармелитки велели ей быть настороже; под бальный наряд ей пришлось надеть нечто вроде жесткой шершавой власяницы. Но позвольте, она очаровательна в своем парадном платье, и как можно отказаться от того, чтобы блистать, как можно строить из себя буку, когда перед вами склоняются такие изысканные персоны?

Мадемуазель де Бурбон выходит в свет против воли, но быстро приживается там. Отныне она появляется при дворе, в Фонтенбло, в Шантийи, в салонах, во дворце Рамбуйе, где оттачивается ее ум и литературный вкус: там она встречает мадам де Сабле, и они становятся подругами на всю жизнь. В доме маркизы де Рамбуйе все дышит изяществом и галантностью; в ее салоне читают романы и обсуждают отношения между полами. Анна Женевьева не может не замечать восторга, который вызывает у своих обожателей, она учится кокетству и остроумию и позволяет любить себя. Она замечает и то, что ее муж, герцог де Лонгвиль, и после свадьбы продолжает ухаживать за красавицей герцогиней де Монбазон, несмотря на протесты со стороны госпожи принцессы, своей тещи. Но любовь не является составной частью брака, хороший вкус, элегантность противопоставляются домашней жизни. Она — принцесса крови и знает это; она отдает себе отчет в своей красоте и купается в лучах славы брата, будущего принца Конде; она оказывается в центре светской жизни.

Это изысканное и изящное общество, однако, беспощадно; не прекращаются ревность, злословие. Мадам де Лонгвиль слишком хороша, чтобы вокруг нее не плелись интриги. В аристократических кругах царят свободные нравы; Анне Женевьеве приписывают любовников; по правде говоря, многие из ее воздыхателей в первую очередь стремятся приблизиться к «всемогущему Конде» и всему этому высокопоставленному семейству. Малейшая интрижка, случайный вздох могут привести к дуэли. Так, много шума наделал подробный рассказ мадемуазель де Монпансье: заболевшая и остававшаяся у себя в спальне мадам де Монбазон обнаружила на полу два любовных письма, «речь шла о мадам де Лонгвиль и Морисе де Колиньи». Она, издеваясь, изложила компрометирующее содержание писем нескольким друзьям. Узнав об оскорблении, нанесенном ее дочери и всему дому Конде, госпожа принцесса потребовала сатисфакции; королева настояла, чтобы виновница извинилась, но мадам де Монбазон, принадлежавшая к «заговору Высокомерных», заартачилась. Что же, альковная драма? Вмешался принц де Марсийак и попытался убедить мадам де Монбазон, что в ее интересах показать себя готовой к примирению, пока дело не получило огласку. Изучение почерка выявило подделку; речь шла о мадам де Фукроль и об одном «добропорядочном господине» (маркизе де Молеврие). Марсийак, которому были переданы письма, сжег их в присутствии королевы. Можно было бы на этом и остановиться, потому что господин де Лонгвиль хочет пощадить герцогиню де Монбазон и только что родившая Анна Женевьева тоже не настаивает. Уязвленную госпожу принцессу это не устраивает, и по ее настоянию королева запрещает мадам де Монбазон когда-либо попадаться принцессе на глаза. Следствием этой истории стал роспуск в сентябре 1643 года партии Высокомерных; ее глава, герцог де Бофор, препровожден в Венсенский замок. Марсийак сделал правильный выбор.

Любовная отрава

В 1645 году Анна Женевьева была беременна и отказалась ехать в Мюнстер, куда ее звал супруг, назначенный послом; однако в следующем году, несмотря на сожаление, испытываемое в связи с необходимостью покинуть рафинированное общество дворца Рамбуйе, ехать все же пришлось — нетерпеливый муж потребовал ее присутствия рядом с собой. Ссылка длилась всего несколько месяцев; в марте 1647 года она снова была беременна, и муж отпустил ее. Она погружается в парижские удовольствия, где поклонники с нетерпением ее ждали. Праздники следуют один за другим. Дом Конде в чести: принц Конде — победитель в битве при Лансе в августе 1648 года. Анна Женевьева сверкает, как звезда.

По всей вероятности, связь Марсийака и Анны Женевьевы начинается в 1646 году. Марсийак, которого королева по-прежнему «задвигала», не остается равнодушным к красоте молодой женщины и знает при этом, сколь важное место она занимает в семье. Достаточно ли этого, чтобы вызвать большую любовь? «Мемуары» Ларошфуко составлены значительно позже, в конце 1653 года, когда он удалился в Вертей. Он начал писать свой рассказ, зная его мучительный конец; его откровения достаточно скудны, а тон холоден и вежлив: гордость, осторожность, целомудрие вуалируют эмоции. Однако напрасно он так тщательно скрывает прелюдии к роману, по-видимому, он действительно очарован молодой герцогиней, которой все восторгаются и которая еще не стала отважным пассионарием, каким будет в дальнейшем.

Марсийак Ларошфуко занял место в рядах воздыхателей, пытавшихся понравиться сестре Великого Конде. Среди них предприимчивый граф де Миоссанс, сеньор Понса. Упорный Миоссанс не производит впечатление человека, которому платят взаимностью, но похваляется тем, что близок к цели: «Он старался показать, будто у него есть надежды, которых не было». Удобный случай для Марсийака испытать судьбу: «Я, наконец, возымел основание думать, что использовать дружеское доверие г-жи де Лонгвиль мне удастся гораздо лучше, нежели Миоссансу». Выражение «извлечь пользу» — не показатель безумной любви! Это тщательно обдуманные и бесстрастные слова. Миоссанс признает, что у соперника больше надежд на успех, и уступает ему дорогу. Марсийаку это на руку: «Признаюсь, что, желая ее добиться, я умышленно восстановил его против г-жи де Лонгвиль, хотя и не сказал ему ничего несогласного с правдой. Он предоставил мне действовать по своему усмотрению, но раскаялся в этом, когда увидел, к чему повело мое сближение с герцогиней». Сцена напоминает сделку двух благородных бакалейщиков — она описана много лет спустя. За несколько месяцев 1646 года претендент добился доверия герцогини и может этим хвастаться.

Лихорадка Фронды, дух приключения, внушаемый характер мадам де Лонгвиль, преклонный возраст и раздражительность ее мужа, тонкий шарм Марсийака — все это привело к тому, что молодая женщина влюбилась. Любовь, которую она испытывает, — не игра: ей пришлось отдалиться от обожаемого брата и пожертвовать интересами семьи, но эта любовь развивает ее воображение и стимулирует гордость. Наблюдательная мадам де Мотвиль полагает, что Анна Женевьева слишком «ленива» или слишком привыкла к похвалам, чтобы стараться понравиться, но «яд страстей проник в ее сердце, и внутреннее спокойствие сначала сменилось приятными увеселениями, в дальнейшем превратившимися в досадные и бурные треволнения». Яд сделал свое дело.

Что же до Ларошфуко, он постепенно перешел на сторону Фронды — из материальных соображений и соображений престижа; горечь, которую он испытал, узнав, что его супруга не фигурирует в новом распределении табуретов, и необходимость приблизиться к славному Конде лишили его благоразумия; он хочет жить страстно; несмотря на отца, на семью, почти не имея денег, он спешит в Париж, к мадам де Лонгвиль, которая вместе с заговорщиками составляет план мятежа. Самолюбие и тщеславие начинают казаться любовью: Анна Женевьева и не подозревает, что так самолюбива, а любовь Ларошфуко более искренна, чем он полагает. Мадам де Мотвиль тщательно проанализировала причины их союза и пришла к выводу, что они друг друга стоят: Марсийак внушает Анне Женевьеве свое «желание управлять принцами, ее братьями», потому что она «достойна большего». В ответ Марсийак, большой специалист в галантных делах, громко выражает свое уважение и восхищение герцогиней, под портретом которой он написал следующее двустишие: «Чтобы быть достойным ее сердца, чтобы нравиться ее прекрасным глазам, / Я объявляю войну королю и объявил бы ее богам». Но он также отдает себе отчет в зеркальных придворных играх: «Она отнюдь не повелевала своими обожателями, но их чувства так кружили ей голову, что она не узнавала своих собственных чувств». Любовь, по крайней мере в фазе начала, — это социальная игра.

Дитя любви

В 1648 году разразился экономический и финансовый кризис, до поры до времени латентный, и поставил королевство на грань гражданской войны. Этот кризис значительно возвысил роль герцогини де Лонгвиль в конфликте, длившемся около пяти лет. Буржуазные элиты восстали против налогового гнета, вызванного десятилетиями войн; народ ополчился на голод, последовавший за неурожаями; крупные феодалы защищают свои частные интересы и, в надежде на восстановление прежнего политического порядка, начинают действовать сообща. Фронда на чем свет стоит ругает кардинала Мазарини, пришедшего на смену Ришелье, и объединяется в борьбе против него.

Мятеж начался с парижского парламента; старейший и неподкупный советник по фамилии Бруссель в августе 1648 года был арестован по приказу королевы за несогласие с новыми налогами; Париж восстает и строит баррикады; Мазарини вынужден уступить и освободить узника; после своего триумфального возвращения Бруссель побуждает парламент обратиться к королеве с требованием отправить Мазарини, нарушителя общественного спокойствия, в отставку. Кардинал, уверенный в своих сторонниках, отвечает жестко: он подавит парижскую Фронду, лишив их съестных припасов: город будет осажден королевской армией, укомплектованной немецкими наемниками, возглавит армию верный короне принц Конде. Вооруженных мятежников возглавили Конти, Лонгвиль, Бофор, д’Эльбеф, герцог Бульонский. Вот в такой обстановке развиваются отношения пары Ларошфуко — Лонгвиль: не столько в уютных салонах, сколько под звон сабель.

Томность — составная часть очарования Анны Женевьевы. Привыкшая к нравам, царящим во дворце Рамбуйе, к обожанию близких, она естественным образом становится героиней заговора, готовящегося коадъютором Гонди, будущим кардиналом де Рецем, против Мазарини. План подготовки нападения составляется в Нуази, в деревенском доме дяди Гонди. Анна Женевьева на седьмом месяце беременности, и она приехала в Нуази, по официальной версии, на воды в сопровождении Конти, очень гордящегося своей новой ролью военачальника. К ним должен присоединиться герцог де Лонгвиль. Известно ли ему о романе своей жены и задается ли он вопросом о том, чьего ребенка она носит — ребенка Марсийака, о чем известно всему свету? Во всяком случае, вида он не подает.

Попытки примирить двор и парламент провалились, и напряжение нарастает с каждым днем. В ночь с 5 на 6 января 1649 года регентша, маленький Людовик XIV и весь двор тайком покидают Пале-Рояль и скрываются в аббатстве Сен-Жермен. Конти и Лонгвиль должны следовать за ними, чтобы не вызвать подозрений. Марсийак же, находящийся в ту пору в Пуату, где подавлял мятеж, также прибывает в Сен-Жермен с секретной миссией: он должен привезти в Париж Конти и Лонгвиля, а также лошадей для участников Фронды.

Что касается Анны Женевьевы, то она не уезжает из столицы под предлогом беременности. В сопровождении герцогини Бульонской она отправляется в ратушу, которую превращает в свою штаб-квартиру, чтобы продемонстрировать верность фрондерам. Ее встречают овациями. Ее красота, беременность, ее отвага волнуют парижан. Коадъютор Гонди также остается в Париже и присоединяется к Фронде. Складывается странная коалиция: «Все смешалось — голубые перевязи, дамы, салонные скрипки, — рассказывает Рец, — о таком зрелище можно прочитать разве что в романе»; герцогиня де Лонгвиль стала героиней романа Оноре д’Юрфе «Астрея», вокруг которой собираются участники Фронды. В ночь с 28 на 29 января 1649 года она родила мальчика, получившего титул графа де Сен-Поль, по имени одного из графств дома Лонгвилей.

Армия Конде наводит ужас на парижан; во время одного из многочисленных столкновений Ларошфуко получил огнестрельное ранение. Народные волнения в конце концов стали беспокоить парламентариев, и весной они поспешили заключить Рюэйский мир, что позволило им рассчитывать на амнистию. 18 августа 1649 года Конде триумфально возвращает в Париж маленького короля после восьми месяцев отсутствия: это добавило победителю битвы при Рокруа еще немного славы. Народный гнев и парламентская Фронда мало-помалу стихают. Но Фронда принцев, гораздо более серьезное явление, только начинается.

Следующие три года, когда фактически начинается гражданская война, отмечены резкими поворотами событий, предательствами и изменами. Конде требует денег и высоких постов для себя и своих друзей; его спесь и заносчивость вызывают ненависть: недовольный правлением Мазарини, он покидает партию двора и переходит на сторону брата и сестры. Мазарини не медлит с местью: он переманивает на свою сторону Гонди, пообещав ему кардинальскую шапку. 18 января 1650 года Конде, Конти и Лонгвиль были вызваны в Пале-Рояль и неожиданно арестованы. Все это очень напоминает государственный переворот и подливает масла в огонь; вслед за принцами в дело вступает мелкое дворянство, а также судейские и чиновники, желающие воспользоваться слабостью власти.

Узнав новость об аресте братьев и мужа, Анна Женевьева скрывается бегством вместе с Марсийаком; они скачут верхом до Руана и там расстаются. Ларошфуко, отец которого только что скончался, предпринимает попытку поднять жителей Пуату и объединяется с воюющим в Лимузене герцогом Бульонским; Анна Женевьева направляется в Нормандию, надеясь вдохновить ее жителей на восстание.

Героиня романа

Герцогиня де Лонгвиль прониклась духом приключений. Ее мало заботит обоснованность собственного выбора: влюбленная в Марсийака, она поддерживает его устремления и естественным образом присоединяется к делу принцев. Ее преследуют королевские войска; ни Руан, ни Гавр из осторожности не открывают перед ней ворота. После того как ей не удалось подняться на борт корабля в Пурвиле, она вынуждена покинуть Дьеп под покровом ночи и верхом на лошади добираться до Голландии, где ее принял принц Оранский; оттуда она прибыла в Стене, приграничный город и крепость в Арденнах, занятый Тюренном. Толпа восхищается ее мужеством. Красота герцогини де Лонгвиль сопоставима с ее бесстрашием, и новая энергия делает ее неотразимой: она заражает духом бунтарства Тюренна, и он собирает разрозненные полки. Так как средств недостаточно, при посредничестве эрцгерцога Леопольда Вильгельма она призывает на помощь Испанию. Осознает ли она опасность этого жеста для целостности королевства? С точки зрения крупных феодалов, для чести не существует такого критерия, как патриотизм, она выражается в верности потомству и «дому»: для нее между уничтожением иностранного кардинала и освобождением двух братьев и мужа, принцев крови, выбор очевиден.

Итак, договор Стене подписан. Славой и властью, завоеванными Анной Женевьевой за несколько месяцев, она нисколько не обязана двум своим братьям, гниющим в тюрьме. Все взоры Франции и Европы обращены на нее, знаменосца принцев. Она продает свои драгоценности, чтобы финансировать восстание, берет на себя роль, которую уготовила ей судьба: вместе с Тюренном, герцогами Бульонским и Ларошфуко Анна Женевьева объявлена «преступницей, виновной в оскорблении величества» за измену в пользу врага. Провинции восстают. Весной 1650 года в Гиени создается сильная партия сторонников Конде; герцоги Ларошфуко и Бульонский в ожидании военной помощи испанцев собирают войско из «солдат удачи». Сильная жара заставляет двор переезжать с места на место, и королевские войска двигаются на юго-запад для осады Бордо. Город сопротивляется, но такая ситуация не может длиться долго: население устало, к тому же близится сбор винограда. В сентябре Мазарини ведет компромиссные мирные переговоры, объявляет всеобщую амнистию, но освобождать принцев отказывается; королева с сыном может нанести мирный официальный визит в Бордо в конце сентября. Из соображений безопасности принцы переведены из Венсенского замка в цитадель Гавра. Ларошфуко прекращает сопротивление и удаляется в свою вотчину.

Анна Женевьева в ссылке в Стене, Ларошфуко — в своем замке Вертей, наполовину разрушенном королевскими войсками. Тем не менее влюбленным удается писать друг другу шифрованные письма, в которых они обмениваются словами любви и клятвами верности. По воспоминаниям государственного советника Лене, доверенного лица принца Конде, Ларошфуко, узнав о разорении своих земель, выразил лишь радость по поводу того, что может принести еще одну жертву герцогине де Лонгвиль! На что получил очаровательный ответ: «Клянусь вам, что эти щедроты не оставляют равнодушным мое сердце, и я принадлежу вам так, как никогда еще не принадлежала» (ноябрь 1650 года); одно из писем она заканчивает вот таким прекрасным обещанием: «Я буду жить ради вас и умру ради вас». Эти слова не просто галантная игра. Их страсти уже более трех лет. Интересы и чувства Ларошфуко стали в 1648 году до такой степени близки Анне Женевьеве, что на какое-то время она поссорилась со своим братом Конде; она продолжает разделять эти интересы, поддерживая просьбы любовника о привилегиях в 1649‐м и в 1650‐м, рискуя жизнью во время бегства в Голландию и согласившись на ссылку.

Мазарини, вернувшись в Париж, выглядит триумфатором. Тем не менее он должен признать очевидное: столица наводнена направленными против него пасквилями, а население требует освобождения принцев. Гонди и герцог Орлеанский умело поддерживают атмосферу кризиса; поговаривают, что королева откажется от своих полномочий и что Гастон Орлеанский, поддерживаемый коадъютором, станет регентом. Напряжение нарастает. Анна Австрийская и ее сын больше не покидают дворец, двери которого блокирует буржуазная милиция, опасаясь, что королева-мать и юный король скроются. Еще свежи воспоминания о баррикадах; боясь кровавой бани, противники начинают искать пути к примирению: королева делает вид, что жертвует Мазарини; в ночь с 6 на 7 февраля кардинал покидает Париж и находит приют в Германии у архиепископа Кельна. Принцы Конде и Конти, а также герцог де Лонгвиль освобождены и восстановлены на прежних постах.

16 февраля Конде триумфально возвращается в Париж, его встречают герцог Орлеанский и Гонди, ставшие самыми могущественными персонами в королевстве. Тем не менее порядок не установился. Тень Мазарини витает в воздухе, Рец и Конде ненавидят друг друга, Ларошфуко до такой степени ненавидит Реца, что готов его убить, но власть его интересует меньше, чем почести; полный горечи и нерешительный Конде, рассорившийся с двором и Гонди, перебирает в уме свои претензии к королеве, которая, в свою очередь, боится его могущества и поддерживает отношения с Мазарини.

Эмансипация женщин?

Чтобы страсть проявилась в полном объеме, не должно быть никаких отвлекающих от нее обстоятельств; она требует абсолютной концентрации. А увенчанную славой мадам де Лонгвиль зовет судьба, столь же великая, как и судьба принца: «Если бы это было нужно, я бы отдала свою кровь», — пишет она любовнику. Она почувствовала вкус к независимости, амбициозность ее нарастает. 13 марта 1651 года она триумфально возвращается в Париж. У нее нет ни малейшего желания похоронить себя в Нормандии, рядом с нелюбимым унылым мужем, который теперь знает о своем несчастливом супружестве. Укрепляется ее влияние на Конде. По мнению мадам де Мотвиль, отныне Анна Женевьева хочет, чтобы ее боялись; она из гордости подталкивает братьев к сомнительной войне, которая может оказаться на руку Испании.

Ларошфуко же выступает за отсрочку; он не ждет ничего хорошего от рискованных и противоречащих здравому смыслу опустошительных военных конфликтов. Он нерешителен, поддается давлению, не имеет никаких политических целей, но его преданность Конде безусловна. Пламенная Анна Женевьева и ее брат с легкостью манипулируют им: «Герцог Ларошфуко (Ларошфуко в «Мемуарах» говорит о себе в третьем лице) не мог с такою же откровенностью говорить о своем отвращении к войне: он связал себя словом разделять взгляды госпожи де Лонгвиль, и единственное, что тогда было в его возможностях, — это попытаться убедить ее желать мира». Если он и возьмет в руки оружие, то только из обиды на неблагодарную королеву, из преданности мадам де Лонгвиль и из признательности Конде, а не из собственных убеждений. Конде и сам колеблется. По соображениям безопасности в сентябре он отправил жену, сына и сестру в хорошо защищенную крепость Монтрон. Сопровождают их Конти и герцог Немурский. Последний назначается командующим войсками, ему же поручено набирать добровольцев.

Пока сеньоры спорят о том, какой стратегии им надо следовать, у народа появляется надежда на установление нового порядка: в сентябре 1651 года Людовик XIV становится совершеннолетним, в парламенте и в соборе Парижской Богоматери начинаются праздничные торжества. Принц Конде на них не показывается; он удалился в Нормандию к своему зятю де Лонгвилю и решил снова воевать при помощи Испании; в сопровождении Ларошфуко он отбывает в Гиень, где купил себе должность губернатора. 22 сентября в Бордо они снова участвуют в мятеже. До восстановления королевской власти предстоит долгий путь.

Фронда закалила нравы. За два-три года знатные дамы освободились от необходимости следовать правилам благопристойности; интриги, притворство, бродячая жизнь: принцессы и герцогини с удовольствием ставят себя выше закона; они во все вмешиваются, принимают участие в строительстве защитных сооружений, а смелость приводит их к делам, в которых нет ничего славного или бескорыстного. Любовь для них — одно из средств подтвердить свою власть. Анна Женевьева еще пишет нежные письма герцогу Ларошфуко, но уже прислушивается к льстивым комплиментам красивого молодого сеньора, Карла Амадея, герцога Немурского, с которым она общалась во время краткого осеннего пребывания в Монтроне. Анна Женевьева никогда не любила престарелого мужа, теперь она начинает его бояться; их отношения портятся; мадемуазель де Лонгвиль, дочь герцога от первого брака, ненавидит мачеху и не лишает себя удовольствия раздуть пожар.

Устала ли герцогиня де Лонгвиль от Ларошфуко, от его вялости и нерешительности? Или же она почувствовала себя менее любимой и уступила ухаживаниям герцога Немурского из каприза, по любви или же из стремления к свободе? Достаточно ли объяснения с Ларошфуко, чтобы избежать разрыва? Вот уже много месяцев они живут не вместе. Анне Женевьеве тридцать два года, и она по-прежнему красива; герцогу Немурскому двадцать семь; он соблазнителен, немного фатоват, фриволен, был любовником герцогини де Шатийон, одной из самых красивых дам при дворе и отныне любовницы принца Конде. Примечательно, что, по свидетельству очевидца, Анна Женевьева не производила впечатление женщины, по-настоящему увлеченной блестящим герцогом: «Господин герцог раньше не очень нравился герцогине де Лонгвиль, и, несмотря на привязанность, которую, казалось, он к ней испытывал, она не смогла найти в нем ничего особенно привлекательного, кроме того, что, бросая ради нее мадам де Шатийон, он хотел доставить ей удовольствие». Следует ли искать разгадку их отношений в соперничестве двух женщин? Герцогиня де Шатийон ужасно амбициозна и желает играть важную роль во Фронде; с виду она близкая подруга Анны Женевьевы, но только с виду; вероятнее всего, ей необходимо безраздельно завладеть сердцем Конде, чтобы привести его в партию мира. Управлять принцем, выжить соперника и отобрать у него любовницу, вырвать женщину из объятий любовника, испортить чью-то репутацию — таковы ставки в играх этого изысканного мира, где военные победы чередуются с любовными.

Жестокая обида

Если идиллия и была, то она была недолгой. Виктор Кузен, биограф герцогини де Лонгвиль, в этих отношениях, где любовь и чувства ничего не значили, видит лишь «политику и кокетство»; «отобрать герцога Немурского у мадам де Шатийон и у партии мира и сделать так, чтобы он примкнул к партии войны и к Конде» — вот каковы, по мнению Кузена, были истинные причины выбора Анны Женевьевы, выбора в первую очередь политического. Ссылаясь на «бесспорные доказательства», он пишет, что до сих пор молодая женщина прекрасно сопротивлялась авансам своих обожателей, Тюренна или Бутвиля. Так или иначе, слухи об идиллии, имевшие достаточно подтверждений, дошли до Бордо и потрясли Ларошфуко, наполнив его сердце ревностью и злобой: «Это подозрение очень его напугало… он счел, что она больше не разделяет его интересы», — пишет об этом мадам де Мотвиль. Уязвленный, он тотчас же разрывает с ней отношения, причем в скандальной манере: «Тот, кто делает первый шаг к расставанию, первым излечивается», — пишет он со знанием дела. Известно, что месть — это блюдо, которое подается холодным: «Мемуары» стали публичной площадкой для придания истории их расставания звонкого эха, которое услышат потомки: «Досада превратила его из любовника во врага, и во врага неблагодарного — он нанес этой принцессе жестокие оскорбления, выходившие за пределы того, что христианин должен Богу, и человек чести — своей даме».

В «Мемуарах» Ларошфуко похваляется тем, что задумал многоходовую комбинацию: уговорить нерешительного Конде объединиться с мадам де Шатийон, передать ей в собственность как минимум земли и замок Марлу и убедить ее увести у Анны Женевьевы ветреного герцога Немурского, ревнующего к Конде! Вернувшись в Париж в апреле 1652 года, он приступает к реализации своего плана. Мадам де Шатийон не пришлось долго упрашивать вернуть то, что ей принадлежало; ей двадцать пять лет, ее красота свежа, чувства задеты, голова холодна; гордость приказывает ей обязать герцога Немурского публично порвать с Анной Женевьевой, а самолюбие — «самостоятельно решать, что хорошо принцу и как ему себя вести». Ларошфуко замыслил месть с дальним прицелом — в его планы входит поссорить брата и сестру: мадам де Шатийон должна лишить Анну Женевьеву уважения брата, нашептав ему, что та обещала герцогу Немурскому содержать его! Мадам де Шатийон получила точные и подробные инструкции, позже отправленные в Сен-Жермен. В обмен на мир, на который согласился Конде, Ларошфуко должен получить вожделенную грамоту, дающую ему тот же чин, что у Роганов и герцогов Бульонских, и получить компенсацию, чтобы купить губернаторство в Сентонже; мадам де Шатийон получит кругленькую сумму в 100 000 экю за услуги, что подтверждают «Мемуары» Великой Мадемуазель, кузины короля. Любовь превратилась в шахматную партию.

В этой сердечной истории нет ни одного непродуманного хода. Каждый считает себя вправе манипулировать другими. Автор «Максим» удовлетворен и не испытывает угрызений совести, потому что, по словам мадам де Мотвиль, принц «больше не испытывал к сестре полного доверия»; однако Конде, возможно, игрушка в руках мадам де Шатийон, которая пользуется его обидами для удовлетворения собственных амбиций, а также чтобы «вытягивать» подарки; она получает лишь часть того, на что претендует: общаясь с Мазарини, она производит впечатление сильной переговорщицы, но в качестве платы получает лишь смутные обещания.

Вскоре герцог Немурский гибнет на дуэли, и Фронда выдыхается. 2 июля 1652 года Ларошфуко в ходе ожесточенного сражения на баррикаде в квартале Пикпюс получает огнестрельное ранение в лицо и на несколько месяцев теряет зрение. Это вдохновило его переписать строки, некогда написанные для герцогини де Лонгвиль: «Ради неверного сердца, которое я теперь знаю лучше, / Я воевал с королями, я потерял глаза (зрение)». На этом его роль участника Фронды заканчивается; больше он не будет ввязываться в интриги. Он не примет участия ни в убийствах в ратуше, ни в постыдном командовании испанской армией против Франции вместе с Конде.

Обманутые чувства или поруганная честь?

Мемуары пишут не для того, чтобы сказать правду, но чтобы подправить ее. Начало своей связи с герцогиней де Лонгвиль Ларошфуко описал с некоторым цинизмом, представив себя этаким модным соблазнителем, а рассказывая о конце их отношений, попытался не показать страдания, вызванного разрывом. Он делает вид, что испытал облегчение, расставшись с ней, но непринужденный тон плохо скрывает досаду. Если верить падчерице герцогини, он на протяжении длительного времени хотел закончить эти отношения; такая версия событий могла бы быть прекрасной иллюстрацией к одной из его максим: «Перестав любить, мы радуемся, когда нам изменяют, тем самым освобождая нас от необходимости хранить верность». Усталый от бессмысленной и жестокой войны, практически разоренный, полный горечи, Ларошфуко убедился в переменчивости человеческой натуры: он перехватил письма Анны Женевьевы и, не дожидаясь подтверждения, увидел, что его предали, и отступил. «Долговечность наших страстей не более зависит от нас, чем долговечность жизни». Изменилась природа страсти, она превратилась в ревность, и утрата иллюзий сделала из него меланхолика: «Существует только одна настоящая любовь, у которой существует тысяча копий». По правде говоря, сообщает Сегре в своих «Мемуарах», он находил любовь только в романах!

В записках современников мы находим какие-то обрывки дополнительной информации. По мнению Марии де Лонгвиль, будущей герцогини Немурской, жены брата Карла Амадея, именно Ларошфуко «вызывал в этой принцессе такие пустые и фальшивые чувства». Лене, советник Конде и друг Ларошфуко, наоборот, описывает его во время Фронды «полным страстного желания пожертвовать своими интересами и самой жизнью ради герцогини де Лонгвиль». Мадам де Мотвиль, вероятно, точнее всех говорит о причинах разрыва Ларошфуко с Анной Женевьевой, потому что он сам сообщил ей это в доверительной форме: «Ларошфуко сказал, что ревность и месть заставили его действовать очень внимательно и что он сделал все, чего хотела мадам де Шатийон». Любовь и честь — вещи неразделимые. «Прелести мадам де Лонгвиль, которые когда-то были его радостью, теперь стали причиной его отчаяния. <…> Потому что чем больше он гордился тем, что проник в сердце, которым столькие достойные люди желали обладать, тем тяжелее ему было сознавать, что кто-то другой его оттуда изгнал. Он это прочувствовал в полной мере». Проницательный кардинал де Рец усматривает в мрачном настроении Ларошфуко последствия его нерешительности; описывает его робким, раздираемым противоречиями и находящимся под влиянием «чего-то такого», что его сдерживает: «Он никогда не был воином, хотя и был в высшей степени солдатом. Сам по себе он никогда не был хорошим придворным, хотя имел намерение им стать». Неблагодарность королевы лишила его иллюзий, и, готовясь к разочарованиям, он их предвосхищает.

Критический ум — это гложущий червь; разойтись по-хорошему практически невозможно. Несмотря на нежное и преданное отношение мадам де Лафайет, которой он будет помогать редактировать роман «Принцесса Клевская», мнение Ларошфуко о женщинах остается плохим, и его разрыв с герцогиней де Лонгвиль вписывается в это мнение: «Женщины часто полагают, что любят, хотя это не так: интрига, волнение ума, которое вызывает ухаживание, естественная склонность к удовольствию, приносимому сознанием того, что ты любима, и боязнь отказаться убеждают их в том, что они охвачены страстью, тогда как это лишь кокетство»; «Ум большинства женщин в большей мере укрепляет их безумие, а не разум». Исполненные духа приятельницы писателя — мадам де Сабле, мадам де Лафайет, мадам де Роган — не переставая восхищаться им, объявят войну его мизантропии, его разочарованности в любви. С точки зрения Ларошфуко любовь — это выдумка воспитанного общества; страсть и повороты судьбы сильнее разума, но, описывая то, какой должна быть «прекрасная страсть», он признается, что опыт не позволяет ему «пропускать ее из головы в сердце».

«Но, ненавидя, мы все еще любим»

Мир, пришедший на смену гражданской войне осенью 1652 года, не успокоил сердце герцогини де Лонгвиль. Побежденная, она чувствует себя усталой и раздавленной «ужасом этого века». Она узнала о гибели герцога Немурского и о том, как мало места занимала в его сердце. Недруги неистовствуют, распространяя пасквили о ее связи с Конти. И даже Конде возлагает на нее ответственность за печальные события в военных действиях в Бордо. Единственное ее желание — удалиться к своим подругам-кармелиткам из предместья Сен-Жак. Но прошлое не отпускает ее и придает жизни горечь. В 1662 году появляются поддельные «Мемуары» Ларошфуко, и некоторые пассажи кажутся ей оскорбительными. Ларошфуко отрицает свое авторство и призывает в качестве арбитра мадам де Сабле, близкую подругу Анны Женевьевы; в свою защиту он пишет несколько вымученных строк: «Скажу вам откровенно, не могу понять, как это женщина, которая ежедневно демонстрирует необычайную любовь, вдруг начинает горько жаловаться на меня, обвинять в том, что я написал то, чего на самом деле не писал, и не верит доказательствам, которые вы ей приводите. <…> Я хотел бы узнать от вас, посвященной во все ее сердечные тайны, каковы ее истинные чувства ко мне, то есть прекратила ли она ненавидеть меня из христианских соображений или ей это надоело, или она узнала, что я не виноват, что меня оговорили». Сердечные раны кровоточили даже десять лет спустя после разрыва, и, как он выразился, «ненавидя, мы все еще любим».

Анна Женевьева все же нашла смысл жизни. Героиня Фронды, она станет, по выражению Франсуа Блюша, героиней монастыря Пор-Рояль, который будет защищать от нападок. Пять лет спустя после окончания Фронды она встанет на тернистый путь религии, который манил ее в детстве. По этому пути унижения ей предстоит идти еще долго. Для начала ей надо порвать с прошлым. Как преданная супруга, она прибыла в Нормандию, муж простил ее, и рядом с ним она стала вести праведную жизнь. В Руане она встречает Шарля де Берньера, большого почитателя монастыря Пор-Рояль, куда удалились многие именитые последователи янсенизма. Берньер и мадам де Сабле знакомят ее с Антуаном Сенгленом, который становится ее духовным наставником и помогает разобраться в собственной душе и найти причину всех ее заблуждений: гордыню и стремление к славе.

Овдовев в 1663 году, в конце жизни Анна Женевьева, сломленная ударами судьбы, удаляется в Пор-Рояль. Дни ее проходят в молитве и покаянии, и в 1679 году она тихо умирает на руках убитого горем Конде. Что же до Ларошфуко, то он мучается подагрой и как никогда ранее убежден в человеческой слабости. Его супруга скончалась в 1670 году в Вертее; у него множество сыновей, но он почти никогда не вспоминает о них. Однако сердце его еще способно к переживаниям: мадам де Севинье была тому взволнованным свидетелем 17 июня 1672 года в доме у мадам де Лафайет, когда он узнал, что граф де Сен-Поль, дитя любви, его незаконнорожденный сын от Анны Женевьевы, погиб под вражеским огнем при переправе через Рейн. «Я увидела, как обливается кровью его сердце, когда он узнал эту жестокую новость. Весь мир скорбит, и он безутешен».

ЛЮДОВИК XIV И ЛУИЗА ДЕ ЛАВАЛЬЕР БЕЗ СОЖАЛЕНИЯ, НО НЕ БЕЗ БОЛИ

Защитите меня от сладкого яда любви света и любви к нему.

Луиза Сердобольная

Я убеждена, что любовь доставляет неудобства, поэтому радуюсь, что мои друзья и я избавлены от этого чувства.

Мадам де Лафайет

Распростершись на каменных плитах собора, раскинув крестом руки, укрывшись покрывалом гроба, герцогиня де Лавальер с коротко стриженными золотистыми волосами прощается с миром, а хор кармелиток поет гимн «Приди, Дух животворящий». Ей чуть за тридцать. Из-за решетки клуатра доносятся сдавленные рыдания; принцесса Палатина, герцогиня де Лонгвиль и герцогиня Бульонская, мадам де Келюс, мадемуазель де Скюдери с трудом сдерживают слезы, когда занавес клуатра опускается. Луиза де Лавальер, герцогиня де Вожур сегодня, 3 июня 1675 года, постриглась в монахини в монастыре кармелиток на улице Сен-Жак и стала сестрой Луизой Сердобольной.

Прощание с покинутой любовницей тронуло весь двор, когда она в последний раз появилась во дворце при полном параде. Мадам де Севинье усмотрела в этом театральную сцену — грусть разрыва дополнялась красотой раскаяния. Она призналась своей дочери, мадам де Гриньян, что ее расстроила сухость проповеди господина Боссюэ, который хотел задеть величайшего в мире короля и метил в торжествующую мадам де Монтеспан. Безмятежная Луиза, счастливая в своем одиночестве, была похожа на ангела; существуют золоченые клетки, в которых нечем дышать, и голые кельи, в которых дышится легко. Путь от одной до другой был долгим: вырывать с корнем многолетнюю любовь, вросшую в плоть и кровь, больнее, чем подрезать ветви зеленого дерева.

Прелесть новизны

Четырнадцатью годами ранее, 9 марта 1661 года, умер Мазарини. Фрондеры сложили оружие, и Людовик XIV, заключив брак с инфантой Марией-Терезией Австрийской, установил мирные отношения с Испанией. Ему двадцать три года, и он назначает собственное правительство; он со рвением занимается делами и навязывает свой престиж и свою власть веселой банде молодых господ, из которых состоит двор и которые полны решимости покончить со строгостью и чопорностью прошлого. Королева-мать Анна Австрийская тяжело больна, она отдает свои последние силы монастырю Валь-де-Грас, где у нее есть апартаменты, и в то же время не упускает из виду своих двоих сыновей. Филипп Орлеанский, юный брат короля, только что женился на своей кузине Генриетте Английской: Генриетта — дочь Карла I, но воспитывалась при французском дворе, где спасалась ее мать, изгнанная из Лондона английской революцией. Невзрачная худышка Генриетта превратилась в живую и жизнерадостную принцессу, остроумную и полную шарма, и стала украшением двора. Ее супруг не то чтобы очень соблазнительный: невысокого роста, женоподобный, он завидует старшему брату и с трудом удерживает свою обольстительную жену.

После Мазарини в сундуках осталось достаточно денег, чтобы устраивать пышные праздники, занимавшие придворных и придававшие блеск монархии. Балеты, охоты, летние вечера под луной в Фонтенбло, купания, прогулки под деревьями, катания в колясках, пикники на берегах канала и Сены, где пришвартованы лодки, устланные расшитыми тканями. Генриетта, которую при дворе называли Мадам, правит бал. Король любит петь или играть на гитаре для нее и для сонма придворных дам, хором подхватывающих припев. Единственная помеха — политика, о которой не принято говорить; король занимается ею со своим Советом министров. Людовик XIV остерегается мелких секретов и интриг, которые так любит этот праздный двор.

Чары кузины-невестки действуют на Людовика, и это всем заметно. Король не то чтобы не любит королеву; каждый вечер он, как и обещал, наносит ей визит; скоро она подарит королевству наследника престола и из‐за беременности вынуждена проводить время в своих покоях. Мария-Терезия плохо говорит по-французски; она мало приспособлена к галантным играм, искренне набожна, как полагается испанке, и, заботясь о своем королевском достоинстве, выходит лишь на мессу.

Какая женщина не мечтает о том, чтобы понравиться королю? Людовик XIV — высокий и крепкий молодой мужчина, однако робкий и сдержанный. Он хорошо танцует, прост и приятен в общении, и, как сообщает нам Боссюэ, «определенная доля мягкости короля открывает перед ним сердца». Он обладает врожденным величием и полон грации. Чтобы заткнуть рты болтунам, к Мадам приставили трех хорошеньких фрейлин; предполагалось, что король будет дарить им свои милости, а они — разжигать в нем мимолетные чувства: это называется служить громоотводом. Но одна из них, Луиза де Лавальер, прибывшая из Турени, воспитанная при дворе Гастона Орлеанского, воспламеняется страстью. Ей едва исполнилось восемнадцать лет, она очаровательно наивна, обладает честными голубыми глазами и простодушной нежностью; она слегка прихрамывает, но это не мешает ей хорошо танцевать и изящно держаться в седле. О скромной и трепещущей Малышке Луизе никто не задумывается; ей неведомы придворные интриги; она, по меткому выражению мадам де Севинье, как «фиалка, спрятанная в траве». Королю это нравится; мягкость девушки приятно контрастирует с экспансивностью племянниц Мазарини и успокаивает его; он встречает Луизу в сумеречный час, когда свежесть спустилась на парк Фонтенбло. Мадам де Лафайет, фрейлина и наперсница Мадам, заметила, что вечером король вышел из своей кареты и тайком присоединился к Луизе. Прелестная Генриетта не без печали смиряется с завершением едва начавшейся идиллии, о чем здравомыслящая мадам де Лафайет оставила такую запись: «Отныне она стремилась нравиться королю лишь в качестве невестки».

Нежная, деликатная обладательница мелодичного голоса, Луиза, чьи губы, казалось, так и просят поцелуя, очаровала короля. Летом 1661 года они пишут друг другу любовные письма и встречаются в маленькой комнатке на верхнем этаже дворца. Поначалу об их связи известно лишь нескольким близким друзьям; Людовик XIV хочет избежать гнева матери и не беспокоить супругу, приходящую в себя после родов. Луиза мечтает только о том, чтобы любить и быть любимой, и по-прежнему стыдливо сдержанна; однако не стоит забывать о тысячах пар завистливых глаз. Красавец граф де Гиш отслеживает каждое ее движение, а интриган маркиз де Вард даже подумывает о том, чтобы рассказать все королеве и таким образом добиться отставки Луизы; амбициозная девица Ора де Монтале вызывает всех на откровенность, а потом предает тех, кто ей доверился. Тайны и интриги отравляют придворную жизнь; Луиза молчит в ответ на вопросы короля, чтобы никого не выдать, чем вызывает жестокий гнев любовника. Людовик XIV не выносит секретов и недомолвок.

Потрясенная Луиза рыдает; ей кажется, что ее обвиняют. Ночью она принимает решение: этот лживый и неискренний мир не для нее. Ранним холодным утром февраля 1662 года, завернувшись в накидку и надев на голову чепец, она выскальзывает из дворца Тюильри и пешком идет в монастырь в Шайо, настоятельница которого, мадемуазель де Лафайет, прежде была одной из фрейлин королевы-матери. Заливаясь слезами, она объясняет, что ей нужен приют; искушенная в таких делах настоятельница отводит ее в приемную и пытается успокоить. Король в это самое время дает аудиенцию испанскому послу; на галереях полно народу. Дежурный офицер что-то шепчет ему на ухо; король моментально сворачивает аудиенцию, надевает плащ, садится на коня и галопом скачет в Шайо. Король знает тайные тропы, ведущие в этот монастырь, — ребенком он ездил туда с матерью. Он грозится поджечь монастырь, если ему не выдадут Луизу. Полчаса спустя перед монастырем останавливается карета и увозит беглянку.

Королевский двор — это осиное гнездо, но, как нередко бывает, разные махинации приводят не к тому результату, на который рассчитывают интриганы. Гроза прошла. Потерявший от любви голову король проявляет постоянство к своей возлюбленной, а Луиза отдается своим чувствам душой и телом, у нее нет другой цели, кроме как нравиться ему. Исполненному почтения к королеве и уважения к матери Людовику XIV по душе тактичность юной девушки. Но от церковных проповедей не так легко отделаться. 22 февраля молодой аббат Боссюэ, произнося проповедь в часовне Лувра, пытается реанимировать религиозный пыл своего августейшего прихожанина: «Пусть грехи не окажутся препятствием на вашем славном пути».

Прощальный подарок

Время идет. Луиза не выглядит страдающей от такой «окопной» жизни. Она уверена, что любима, поэтому безропотно переносит ограничения; ей приходится, превозмогая боль, скрывать беременности. Она рожает первенца; его тут же у нее отбирают и передают Кольберу, которому поручено обо всем позаботиться. Она не имеет права быть матерью; едва увидев младенца и только-только придя в себя после родов, она, полная грации, появляется на балу. Два ее первых ребенка умирают во младенчестве; третий ребенок, девочка, будущая мадемуазель де Блуа, родилась в 1666 году, четвертый, маленький граф де Вермандуа, родившийся в 1667 году, умрет в возрасте пятнадцати лет. В течение пяти лет визиты короля к Луизе проходят в глубокой тайне, свободное время она проводит в одиночестве; она сознает, что живет, попирая законы Церкви, но слишком честна, чтобы помышлять о браке для отвода глаз.

В 1666 году от рака умирает Анна Австрийская. Король больше не боится афишировать свои отношения с любовницей. Он селит ее в благопристойном маленьком особняке Брион, выходящем во двор Пале-Рояля, потом в красивом особняке около Тюильри; он требует от придворных и даже от самой королевы, чтобы те обращались с его фавориткой уважительно и приняли ее в свой круг. Отныне их связь всем известна. Послы, комментирующие любовь короля, подчеркивают «честь и сдержанность» молодой женщины, ее «нежность и серьезность», «природную застенчивость» (Спангейм), скромность; она любит короля без всякой гордости и кокетства. Пролив немало слез, королева вынуждена смириться со сложившейся ситуацией адюльтера. Она родила множество детей, которые умерли во младенчестве, но она — мать дофина, наследника престола, и с достоинством требует к себе уважения.

В конце 1666‐го и весной 1667 года в Сен-Жерменском дворце возобновились балы и спектакли. Одна из фрейлин королевы затмевает всех остальных. Посадка головы Франсуазы де Рошешуар де Мортемар — Атенаис, как называют ее утонченные жеманницы, блеск глаз, орлиный нос придают ей вид гордой амазонки: в ее царственной красоте нет ничего деланого. Она вышла замуж за посредственного человека, неудачливого игрока и вечного должника; очевидно, что ее амбиции простираются гораздо дальше. При дворе полно хорошеньких женщин, но уверенность в себе «этой Монтеспан» сметает все препятствия; убежденная как в своем уме, так и в красоте, эта придворная штучка намерена покорить короля. Ее острый язычок оживляет разговоры, и Людовик XIV с удовольствием примыкает к кружку своей супруги. Атенаис знает, когда надо быть кокетливой, льстивой, отважной или нежной. Она дипломатична, пользуется малейшей возможностью очаровать Луизу, и благодушная Луиза принимает предложение дружбы.

Теперь король все реже спешит к любовнице, все больше отдаляется от нее; его замечали в карете мадам де Монтеспан. Вечно беременная Луиза обеспокоена: она знает, что потеряла часть своей красоты. Она похудела и скрывает бледность под румянами и помадой, а выходить согласна только по вечерам, при свете факелов. Интуиция и чрезвычайная чувствительность подсказывают ей, что она в опасности. Слухи становятся все более настойчивыми: король отлучается, чтобы посетить военные лагеря, и эти его перемещения — хороший повод для устройства грандиозных празднеств, на которые Луизу не приглашают: например, она не едет в Компьень, где собирается множество знатных дам. Любви Луизы и короля уже пять лет — целая вечность для Людовика, находящегося в постоянном поиске новых ощущений. Для Луизы, живущей в постоянном ожидании, время течет иначе.

Хорошая ли это новость? В мае 1667 года перед отъездом в армию Людовик XIV направил в парламент тщательно составленный эдикт, которым он признавал маленькую Анну-Марию, которую за год до описываемых событий ему родила Луиза де Лавальер; за матерью закреплялись титул и почести герцогини. 13 мая парламент принимает акт, согласно которому земли Вожура становятся герцогством-пэрством. В случае, если король погибнет в бою, за Луизой сохранится ее чин и доходы, чтобы она могла вести достойный образ жизни. Ее дочь больше не считается бастардом; она получит имя мадемуазель де Блуа и титул герцогини. Создается впечатление, что король наводит порядок в своих частных делах. Неужели он образумился, прежде чем ввязаться в войну? Неужели проповеди Боссюэ принесли свои плоды? Король исповедался и причастился на Страстной неделе. Все тайное становится явным. Чтобы получить отпущение грехов, он был вынужден пообещать отказаться от адюльтера. Многим кажется, что связь короля и Луизы доживает последние часы.

Луиза, возведенная в ранг герцогини, отныне получает карету с гербом и право табурета, однако выглядит как никогда грустной. Она поделилась своим смятением с мадам де Монтозье, придворной дамой королевы Марии-Терезии; герцогство, конечно, прекрасный подарок, но, возможно, прощальный, и получила она его, как прислуга получает жалованье: «У разумных людей так заведено — прежде чем уволить слуг, им выплачивают жалованье в знак признательности за службу. Боюсь, как бы подобное не произошло и со мной. Вдруг король, такой могущественный, желает отправить меня в отставку? Теша мое тщеславие, он, возможно, полагает, что так я легче перенесу его безразличие…» Нежная Луиза устала, огорчена, ее отчаяние усугубляется тем, что под сердцем она носит ребенка, который, если король погибнет на войне, станет бастардом. В моменты наибольшей грусти она видит себя сосланной в герцогство Вожур, подальше от глаз того, кого она все еще любит.

Унижение

Королева в свою очередь перебирается вместе со своим двором в Компьень; она ждет, что после первых побед во Фландрии король предложит ей присоединиться к нему. Встреча должна состояться в Авене. 7 июня Мария-Терезия отправляется в путь со своими фрейлинами и присоединяется к войскам. В это время беременная, полная беспокойства Луиза томится в Версале. Услышав о перемирии, она принимает решение: ни ревность, ни страх не заставят ее пассивно ждать разрешения присоединиться к королевскому кортежу. Измучившись в дороге, в Авен она прибывает совсем без сил и натыкается на стену: оскорбленная королева не впускает наглую любовницу и не отвечает на ее реверансы, а фрейлины во главе с мадам де Монтеспан лицемерно возмущаются такой дерзостью. Назавтра — и того хуже: становится известно, что король находится поблизости от лагеря. Не принимая в расчет ни запреты, ни субординацию, на глазах у пораженных придворных Луиза во весь опор мчится по полям туда, где она надеется найти короля.

Людовик XIV никогда не забывает, что он король; опрометчиво поступившую Луизу ждет ледяной прием. Он вовсе не бесчувственный, но не любит, когда его застигают врасплох, а может быть, он уже выплакал все свои слезы, когда расставался с Марией Манчини, к чему его принудили Мазарини и мать, Анна Австрийская. Конечно, его тронул столь страстный и искренний порыв, не свойственный жеманным придворным. Молодая женщина вскоре начинает жалеть о своем опрометчивом поступке и благоразумно удаляется к себе в комнату. Вечером король приходит к ней и утешает ее; он дает понять королеве, что та должна смириться с присутствием фаворитки, быть с ней любезной и даже пригласить к себе в карету. Король — хозяин.

Победа на один день. Нежная и изнуренная Луиза продемонстрировала силу страсти, которую ничто не может сломить. С какой легкостью она вновь отдается чувству, которое, вероятно, испытывает лишь она одна. Поскольку ей предстоит возвращение в Версаль в связи с приближающимися родами, она не участвует в пышных празднествах по случаю королевских побед. Но, едва придя в себя, она присоединяется к торжественным приемам и сидит за королевским столом. Она слишком хорошо знает своего короля и понимает, что он ослеплен блестящей и великолепной мадам де Монтеспан, триумф которой происходит на ее, Луизы, глазах: скромной Луизе достаются крохи угасающей любви, Атенаис — почести и слава. Луиза не способна интриговать, она любит короля, а не королевскую власть, а король, похоже, все еще хочет, чтобы она была при нем. Он бывает нежен, и ее надежды оживают. Но какой ценой? Конечно, она остается при дворе, но это худшие моменты в жизни влюбленной женщины, вынужденной видеть успех своей более молодой и красивой соперницы-интриганки. Наблюдательная мадам де Келюс отмечает жестокость ее положения: злоупотребляя своим преимуществом, мадам де Монтеспан заставляет Луизу прислуживать себе, уверяет, что не может обойтись без ее помощи, и Луиза принимает эти лживые комплименты: «Мадам де Лавальер выполняла эту работу со всем рвением горничной, судьба которой зависит от удовольствия, доставляемого хозяйке». Бедняжка терпит унизительные шутки безжалостного двора — здесь принято смеяться над проигравшими.

Король терпеть не может сцен и принуждает обеих своих любовниц, которые обедают и ужинают вместе и ездят в одной карете, жить по одним и тем же правилам. Расчетливый, он для начала напускает немного тумана — вероятно, чтобы обмануть вспыльчивого маркиза де Монтеспана; в Сен-Жерменском дворце две его любовницы живут в смежных покоях, и, по словам матери регента, чтобы попасть к Монтеспан, надо пройти через спальню Лавальер! Король иногда удостаивает Луизу своим вниманием во время беременности Атенаис, которую эти редкие посещения приводят в бешенство. Королева должна смириться с этой странной ситуацией. Короля беспокоят только упреки со стороны Церкви, но, сознавая вину, он совсем не готов к искреннему раскаянию.

Три или четыре года ежедневной пытки оставляют шрамы на сердце Луизы де Лавальер. Терпеливые люди всему находят объяснение, а королю не приходится страдать от непослушания. Не имея возможности покинуть двор, где некогда ей так хорошо жилось, она терпит мучительное наказание, оставшись наблюдать за собственным падением. Она отдает себе отчет в страданиях, причиненных ею самой королеве Марии-Терезии, и теперь, перед началом Великого поста в 1671 году, хочет успокоить совесть. Загладить, искупить вину, выбрать мир в душе, а не светскую мишуру; внутренний разлад не дает ей права на отсрочку; кажется даже, она изливала душу в разговоре с королем, чтобы укрепиться в своем решении. В среду покаяния — первый день поста — она выскальзывает из дворца и идет вдоль Сены до монастыря Визитации в Шайо. В письме, оставленном на видном месте, она сообщает королю, что навсегда оставляет свет.

Король не любит, когда его ставят перед свершившимся фактом, и прежде всего желает мира у себя в доме; он эгоист и терпеть не может бурных сцен расставания. На этот раз он не поедет в Шайо, как сделал это в 1661 году; он посылает в монастырь Лозена с поручением вернуть беглянку; когда первая попытка не удалась, в монастырь отправляется друг короля маршал де Бельфон. Обоих выпроводили. В конце концов миссия по возвращению Луизы возлагается на Кольбера, который приводит весьма веский аргумент: привязанность к королевским детям, мадемуазель де Блуа, которой еще нет семи лет, и пятилетнему графу де Вермандуа. Король согласен пойти на уступки и хочет в последний раз поговорить с мадемуазель де Лавальер; он обязуется не мешать ей покинуть двор. Луиза в нерешительности; она слаба, неимоверно слаба; в конце концов она уступает и в сумерках приезжает в Версаль. Встреча сопровождается слезами: «Король плачет от радости, а мадам де Монтеспан… догадались, от чего? С обеими король вел нежные разговоры: все это трудно понять. Лучше помолчать», — с юмором заключает мадам де Севинье.

Серьезный шаг

Изменения в душе происходят не за один день и не без чужой помощи. Луизу по возвращении приняли неоднозначно. Одни смеялись над ее слабостью, другие восхищались искренностью. Двор постоянно переезжает, и Людовик XIV всюду возит ее с собой, но мадам де Монтеспан, язвительная и надменная, теперь его любимая фаворитка. Луиза осознает свои слабые стороны: может ли она полагаться на себя и на искренность своего раскаяния при дворе, слепом и недалеком, полном опасностей и насмешек? Ее набожность, посещения бедняков, благотворительность, которой позволяет заниматься ее новое состояние, — одна лишь видимость; она с удовольствием приобщается к роскоши, блеск и комфорт ее усыпляют. Какого чуда она ждет? Выходит, при дворе нельзя вести жизнь доброй христианки? Бог уготовил ей особый, совершенный путь, а не вялую отставку. Ей нужно только отказаться от привязанности к людям, но где найти на это силы?

«Я так слаба и переменчива, и мои лучшие желания напоминают полевой цветок из псалмов царя Давида, который расцветает утром и засыхает вечером»[31], — признается она в своих «Размышлениях о милосердии Бога». На медленном пути обращения у нее есть содействие, за нее молятся: у маршала де Бельфона есть сестра-кармелитка в обители Сен-Жак, и он по мере сил поддерживает Луизу; он также состоит в переписке с аббатом Боссюэ, которому Луиза открывает сердце; Боссюэ, прекрасный психолог, не торопит ее: «Не надо заставлять ее делать больше, чем она может выдержать». Бог разорвет связи, когда придет время. Связи, надо сказать, иногда кажутся совсем ослабшими: «Если мне вдруг станет плохо у кармелиток, я буду вспоминать о страданиях, причиненных мне этими людьми (королем и мадам де Монтеспан)», — поделилась она с мадам де Ментенон. Боссюэ следует за ней по пятам и наблюдает за ней: «Мне кажется, что ее дела продвигаются без каких-либо усилий с ее стороны».

Тем не менее не все препятствия устранены, и возможны новые ошибки. Например, 12 января 1674 года король захотел провести особенно пышный праздник, и маленькая дочь Луизы с воздушной легкостью танцевала в черном бархатном платье, усыпанном бриллиантами. Это было исключительное зрелище, и сердце матери не могло остаться равнодушным. Сопротивляясь искушению, Луиза укрылась у кармелиток, чтобы набраться сил. Исход близок. Подготовка идет медленно, мягко, но решительно, и вот она уже готова, хоть сердечные раны еще не затянулись: «Наконец я покидаю свет — без сожаления, но не без боли».

Остается последняя и самая страшная пытка: пойти к королю, в очередной раз рассказать ему о своих чувствах и добиться его разрешения. Его величество стоит рядом со своим креслом молча, но выглядит напряженно: ему не хочется обо всем этом думать. Луиза удалится в монастырь в конце апреля — в тот день, когда двор переместится в Бургундию. 20 апреля она слушает королевскую мессу, после чего король отбывает в армию, а Луиза садится в свою карету; она направляется к королеве, чтобы публично, стоя на коленях, попросить прощения за все то зло, которое она ей причинила; потом она обнимает мадам де Монтеспан; это восхищает мадам де Севинье, которая отмечает: Луиза испила чашу до дна. Потом она еще раз обнимает обоих своих детей. Все присутствующие охвачены волнением, но красивое лицо Луизы спокойно, никакие муки на нем не видны. Проникнув в монастырь кармелиток, она бросается в ноги настоятельнице: «Матушка, я плохо умею распоряжаться собственной волей, поэтому вручаю ее в ваши руки».

В июне мадам де Лавальер дает неотменимую клятву и облачается в одежды кармелиток; начинается ее жизнь кающейся затворницы; ей едва исполнилось тридцать лет. «Я совсем не страдаю, я спокойна, — пишет она маршалу де Бельфону, — а если страдаю, то радуюсь этому». Загадочное торжество духа!

Неизвестно, что испытал король в момент разрыва с Луизой. Все видели его «покрасневшие глаза». Но он уже далеко, он ее забыл. Его начинает раздражать вспыльчивость Монтеспан. Иногда он сомневается в правильности своих поступков; его не оставляют равнодушным гневные проповеди великого Боссюэ, который мужественно заявляет: «Какой смысл в ваших победах на полях сражений, Сир, если в душе вы побеждены и взяты в плен? Молите Бога, чтобы он отпустил вам грехи». Перед Пасхой 1675 года мадам де Монтеспан согласилась покинуть двор, чтобы король смог без скандала причаститься на Страстной неделе. Несколько недель спустя, в начале июля она снова рядом с королем, торжествующая, однако ненадолго. Она, в свою очередь, познает горечь разрыва: ее красота потускнела, она располнела, а ее капризы надоели. Когда в 1679 году разражается «дело о ядах», пошли слухи, что фаворитка пользовалась «любовной пудрой», чтобы отстранить соперниц и обеспечить себе королевскую благосклонность. Людовик XIV замял дело. Место в его постели заняла мадемуазель де Фонтанж.

СИДОНИЯ ДЕ КУРСЕЛЬ АДЮЛЬТЕР ЛИБЕРТИНКИ

Не верьте, что я здесь, потому что совершила что-то плохое. Дело в том, что мой муж меня хочет, а я его не хочу.

Маркиза де Курсель. Переписка с Грегорио Лети

«Если верен слух о том, что у француженок две души, одна — чтобы запутывать, другая — чтобы распутывать, одна — чтобы желать, другая — чтобы отказывать, то у мадам де Курсель их три — третья для того, чтобы уметь как следует защищаться…» — писал Грегорио Лети Сидонии де Курсель в августе 1679 года. Грегорио Лети — это итальянский писатель, живший в Женеве, когда маркиза де Курсель скрывалась там от французского правосудия: она остроумна и рассказывает ему свою жизнь; он влюблен в нее, но она предлагает ему лишь дружбу, в обмен на которую он учит ее итальянскому языку. Покоренный ее красотой, Грегорио, немного безумный говорун, регулярно наносит ей визиты и передает письма от любовника. Во время последнего процесса Сидонии в 1679 году их переписка рассказывает о судьбе женщин, желающих самостоятельно строить свою жизнь.

Сидония, маркиза де Курсель — либертинка, а также, возможно, одна из самых отважных француженок, открыто восставшая против порядков, придуманных мужчинами или для мужчин. В 1663 году в возрасте тринадцати лет она выходит замуж, в течение двадцати пяти лет ведет светскую жизнь с перерывами на отбывание тюремных сроков и умирает в тридцать пять. Любовь для нее как кислород. Для нее почти не существует моральных преград, но она по-своему искренна. Она познала страсть, удовольствие, отвращение, капризы, гнев, ложь, расставания, одиночество, судебные процессы, заключение. Она знает о своей пылающей чувственности, которая бросает ее в объятия мужчин и ввергает в разврат. Но чья в этом вина? Всматриваясь в свою жизнь, в первую очередь она видит корыстные манипуляции родственников, потом свою наивность — «детство», как она выражается, объясняя отсутствие зрелости. На свое несчастье, она сирота, очень богатая единственная наследница именитой лотарингской семьи Ленонкур; также на беду, мать девочки, происходившая из не менее благородной семьи, состоявшей в родстве с немецкими принцами, имела репутацию женщины беспутной, и благодаря недругам матери эта репутация закрепилась и за Сидонией. Наконец, все ее любовники говорят о ее красоте: «Все во мне дышит любовью», — заключает она долгий рассказ о своих прелестях.

Жизнь Сидонии — это приключенческий роман; сознание собственного исключительного шарма побуждает ее написать «Мемуары», и ее беспощадный рассказ — это защитительная речь, подчас сатирическая, обвиняющая положение вещей, при котором для женщин действует принуждение, а правосудие существует только для мужчин. Ее судебные процессы гремят на весь Париж; мадам де Севинье наслаждается ими, а Бюсси-Рабютен высмеивает их. «Мемуары» Сидонии де Курсель, написанные примерно в 1670 году, при ее жизни не издавались — это было бы для нее рискованно. Первое издание появилось лишь в 1808 году, следующее — в 1855‐м; оба прошли почти незамеченными. Мемуары будут прозябать в безвестности вплоть до недавних времен, когда начнется бурное развитие женского движения, — тогда они заинтересуют некоторых фрондерок, достаточно образованных для того, чтобы писать собственные мемуары и задумываться о положении женщин.

Как умнеют девушки

Когда Сидонии было тринадцать лет, король Людовик XIV приказал забрать ее из монастыря и выдать замуж за Молеврие, младшего брата Кольбера. С первых дней жизни в свете ее буквально рвут на части разные «защитники», якобы желающие ей добра и под этим предлогом пользующиеся ее красотой, деньгами и благосклонностью в собственных интересах. Принцесса Кариньянская устраивает ее в особняке Суассон, который она делит со своим сыном и который в то время был центром парижской галантной жизни. Там царит Олимпия Манчини, племянница кардинала Мазарини и супруга принца Кариньянского; «хозяйка праздников и милостей», как называл ее Сен-Симон, была также любовницей короля. Не самое подходящее место для того, чтобы учиться нравственности. Спустя неделю после появления при дворе осыпаемая комплиментами желающих увидеть ее посетителей Сидония начинает испытывать «ужасающее отвращение к этому союзу» с Молеврие, человеком, которого она считает недостойной себя по происхождению посредственностью; не осмеливаясь прямо отказать претенденту на ее руку и сердце, которого предлагает сам король, она ловко выходит из положения, проявляя удивительное для столь молодой девицы умение интриговать.

Когда Молеврие получил отставку, принцесса Кариньянская обратила внимание на другого кандидата — племянника маршала Вильруа Шарля де Шампле, маркиза де Курселя, воспитывавшегося вместе с королем. Шампле небогаты и не очень знатны, но Шарль хорош собой, хоть и немного бесцветный, и Сидония дает себя уговорить, получив обещание, что будущий супруг не увезет ее в деревню и не заставит ее покинуть двор, и это в неполных четырнадцать лет! Брачный контракт подписан королем. Свадьба с большой помпой празднуется в особняке Суассон. Королева ужинает с молодыми и оказывает новобрачной честь, подарив ей рубашку перед брачной ночью. Поначалу восхищенная, Сидония быстро понимает, что человек, с которым она имеет дело, несмотря на величественную внешность, на самом деле грубый мужлан. Слова иногда как пощечины: говоря Сидонии о любви, маркиз припомнил скандальную жизнь ее матери и попросил жену не вести себя как она. Кое-кто утверждает, что той ночью она не получила от своего мужа-грубияна ничего, кроме имени.

Сидонии потребовалось не более недели, чтобы все понять. По утрам в дверь звонят кредиторы; маркиз, погрязший в долгах, не вдаваясь в объяснения, заставляет ее подписывать долговые обязательства; на лицах окружающих она видит презрение. Ее недоверие быстро перерастает в ненависть: «Я стала испытывать такое отвращение к нему, что через месяц об этом узнала вся Франция. Я еще не знала, что ненависть к мужу и возможность любить другого — почти одно и то же».

Более того. Лицемерка-свекровь решительно настроена извлечь пользу из богатой невестки, окруженной мужским вниманием. Обучая молодую невестку премудростям супружеской жизни, свекровь настоятельно рекомендует «как следует» отнестись к господину де Лувуа, восходящей звезде из королевского окружения. Сидония в очередной раз действует талантливо. Хотя бы потому, что свекровь так бесстыдно бросает ее в объятия Лувуа, у того нет шансов на успех, зато Сидония знакомится с кузеном мужа, будущим герцогом де Вильруа; сердце ее впервые начинает биться сильнее. Она тешит заговорщические взгляды мужа и свекрови, притворившись, что отвечает на многообещающие авансы Лувуа и тем самым получает почти полную свободу крутить тайный роман с Вильруа; муж ничего не замечает и невольно лишь разжигает пламя страсти.

Лувуа, однако, человек опытный и быстро понимает, что маленькая нахалка водит его за нос. Однажды вечером он застает Сидонию на коленях у Вильруа и достаточно спокойно, без особой злобы вычеркивает ее из своей жизни. Но злобой исходит семья. Курсель обо всем узнает и мстит: третирует жену, запрещает ей охоту и прочие светские удовольствия, отправляет ее в провинцию и даже, вступив в сговор со служанкой, ставит на туалетный столик отравленную воду, которая должна изуродовать ее. Сидония умылась, и ее лицо тут же покрылось волдырями. В бешенстве она приказывает девушке выпить остатки воды, та отказывается, и тогда Сидония отдает команду двум лакеям держать служанку: «Я заставила третьего открыть ей рот и влить воду. Сама не своя я побежала показаться господину де Курселю». Девушка на полу бьется в конвульсиях; Курсель проводит ночь рядом с ней, давая какие-то лекарства. Таков полутрагический-полуиронический рассказ Сидонии. Сама она тяжело заболевает и полтора месяца проводит в постели, лицо ее покрыто струпьями. У нее выпали волосы, она дрожит от слабости; полагают, что она «вот-вот умрет». Муж и свекровь тем временем одумались: молодая женщина не оставила завещания — и ничего тут больше не поделаешь, прощайте, мечты о богатстве. Исчерпав все способы для ее лечения, они обращаются к Богу, «которого прежде они мало знали», и дают зарок пешком дойти до Шартрского собора, если Сидония выздоровеет. Что же до Лувуа, то он регулярно справляется о ней, а когда навещает больную, едва узнает ее — до такой степени она изменилась. Сидония понемногу приходит в себя и в ожидании возвращения красоты решает удалиться в монастырь, где провела детство.

В семнадцать лет юная маркиза узнала, что жизнь состоит не только из удовольствий. Любовник Вильруа постепенно отдаляется от нее, но она о нем уже забыла. Муж из корыстных побуждений стремится сблизиться с ней. Лувуа регулярно наносит ей визиты, а она играет с ним в кошки-мышки: «Я так вошла во вкус, обманывая его, что уже не могла без этого обходиться». Она пускается во все тяжкие, окруженная такими же любителями удовольствий, выходцами из старейших семейств королевства или элегантными прихлебателями. Чем больше ее смех звенит в великосветских гостиных, тем тише становится муж: мечта о получении состояния велит ему терпеть до тех пор, пока он не получит исчерпывающих доказательств безнравственности супруги, чтобы иметь основания для ее судебного преследования и получить наконец право на ее богатство. На этом «Мемуары» Сидонии заканчиваются. Следующие двадцать лет она будет из кожи вон лезть, чтобы вернуть себе любовь, свободу и состояние.

Осужденная затворница

Месть — это блюдо, которое подают холодным. Лувуа не смог терпеть насмешки и в конце 1667 года добился приказа короля заточить легкомысленную Сидонию в монастырь визитанток на улице Сент-Антуан. Это хороший урок, но урок контрпродуктивный: заточение и скука вызывают желание взбунтоваться и подпитывают вкус к беспутству. В монастыре Сидония встречает Гортензию Манчини, которая ждет там исхода возбужденного ею судебного процесса по поводу раздельного проживания с мужем; они на пару веселились и соревновались, которая из них сделает невыносимее жизнь монахинь, пытавшихся наставить их на путь раскаяния: наливали чернила в чашу со святой водой, бегали по дортуару с криками «ату!», когда добропорядочные дамы засыпали, наливали воду в сундуки, и она капала оттуда на пол, и выкидывали прочие фортели.

Несколько месяцев спустя обе узницы выходят на свободу. Они стали лучшими подругами, но однажды летом 1668 года Гортензия пришла навестить Сидонию и обнаружила у дверей карету маркиза де Кавуа. Раздраженная тем, что ее не примут, она рассказала обо всем мужу Сидонии, которого встретила по пути. Тот в приступе гнева и ревности вызывает Кавуа на дуэль, забыв о том, что вообще-то они добрые друзья. Об этом стало известно; помирившись, по крайней мере с виду, они бросились в ноги королю, крайне сурово относившемуся к дуэлям. Решением парламентского суда оба были отправлены в тюрьму Консьержери, где их посадили в одну камеру. Там их дружба возродилась, в результате чего судьи проявили к ним снисхождение и освободили досрочно.

Пока Курсель, так сказать, мотал срок, его супруга находилась в замке Курсель в графстве Мэн, под надзором свекрови, однако бесстыдница сумела обойти препоны. В январе 1669 года Сидония больше не может скрывать беременность. Свекровь тут же предупреждает сына и называет имя соблазнителя: это Жак Ростен, паж из свиты дяди маркиза де Курселя, который имеет доступ в замок.

3 апреля 1669 года маркиз де Курсель подает в суд жалобу на Сидонию за супружескую измену и ходатайствует перед судом о проведении расследования имеющихся фактов. 14 апреля королевский судья по уголовным делам Шато-дю-Луар предписывает двум врачам и повитухе посетить Сидонию и отчитаться о визите к ней. Молодая женщина содержится в замке Курсель под надзором и 20 июня подвергается первому допросу. Она признает факты, заявляет, что ее муж не имеет отношения к беременности — потому что он находится в тюрьме, но отказывается назвать имя своего «соблазнителя».

Курсель следит за процессом из Консьержери. Он не хочет, чтобы изменница оставалась в его родовом замке, и поручает королевскому судье по уголовным делам перевезти ее из замка Курсель в Шато-дю-Луар. Сидония рыдает, говорит, что ее младенец не переживет переезда, и умоляет, чтобы ей дали возможность исповедаться. Расчувствовавшийся судья предлагает перевезти ее поближе, в какое-то место в двух лье от замка Курсель. Напрасно хирурги заявляют, что она нетранспортабельна. Приказ есть приказ. По пути Сидония теряет сознание, и ее возвращают в Курсель, но ненадолго. Три дня спустя ее перевозят в замок Сансоньер, прокурор достал для нее кресло для путешествий и не удержался от вопроса: «Это правда, что вы собираетесь рожать в доме человека, которого обесчестили?»

Сидония плачет, пытается подкупить его, но ничего не получается. 5 июля она рожает. Ребенка крестили; запись в церковной книге гласит: родился «от мадам де Ленонкур и неизвестного отца». 11 августа ее отвозят в Шато-дю-Луар; младенец через несколько дней умирает. 7 сентября она отказывается от своих признательных показаний, полученных под давлением, и подает новое заявление в суд: уверяет, что отец ребенка — ее муж. Не в силах выносить заключение, с согласия тюремщика маркиз якобы некоторое время отсутствовал в Консьержери и приехал к ней; во время этого визита она «забеременела и потом родила этого ребенка». Этой версии никто не верит, доводы признаны неприемлемыми, и процедура продолжается. В этот же день, 7 сентября, Ростен — тот, кого считают любовником и сообщником, — за неявку в суд приговаривается к смертной казни, а его изображение сжигается; имущество его конфискуется. Сидония признана виновной в адюльтере и «сроком на два года отправляется в королевское аббатство Бонлье ордена св. Бернара, где ей предписывается вести мирскую отшельническую жизнь», после чего муж сможет забрать ее. Ее состояние присуждается маркизу, она лишается приданого, наследства, права на получение доли имущества; из ее имущества вычитается жалкая ежегодная пенсия в 3500 ливров на содержание комнаты, которую она будет занимать в Бонлье. Вместе с Ростеном она приговаривается к уплате судебных издержек. Ей девятнадцать лет. Вот пример быстро проведенного судебного процесса и ловкой передачи состояния.

Сидония никогда не страдала нехваткой воображения. Она не строит планов, ее решения всегда обоснованы эмоциями и нервами, но она находит солидную поддержку в лице кое-кого из своих обожателей. Друзья помогают ей сбежать из Шато-дю-Луар, «дверь которого оказалась незапертой», и в ночь с 16 на 17 сентября она оказывается в Люксембурге. Ее супруг подает новый иск в суд, и 19 мая 1670 года королевский прокурор выносит более тяжелый приговор: пенсия Сидонии урезается до 2000 ливров, а сеньор де Шампле получает разрешение «заточить даму в монастырь Св. Елизаветы в Лионе». Маркизу де Курселю все это не прибавляет чести: куплетисты и завсегдатаи салонов мадам де Севинье и мадам де Монморанси высмеивают его, и не столько за рога — это атрибут стольких мужей! — сколько за смехотворную дуэль, алчность и неуклюжесть.

«Видеть и обожать ее — одно и то же»

Через полтора года после побега, 20 февраля 1672 года, Сидония возвращается в Париж и становится узницей Консьержери: «Она красива как никогда. Она пьет, и ест, и смеется, и жалуется лишь на то, что до сих пор не нашла себе любовника в Консьержери», — рассказывает дочери мадам де Севинье. Сидонии двадцать два года, и она решает притвориться прямодушной: она настаивает на своей версии, рассчитывая на собственный шарм и на снисходительность судей, ведь судьи — мужчины! Ростен арестован, их показания сопоставляются и перепроверяются. Курсель подает иск за иском; выросли горы документов, писем, исков и прочих бумаг.

Тем временем заточение наводит ужас на Сидонию. В тюрьме, на грани потери состояния, она словно птица в клетке, а процесс все длится и длится. Ее может спасти лишь побег. Благодаря помощи преданной горничной Франсуазы созревает план: Сидония переодевается в платье Франсуазы, которая занимает ее место, и, симулируя сильную зубную боль, замотав голову платком, завязанным под подбородком, без проблем покидает Консьержери. Ее исчезновение обнаруживают лишь семь часов спустя, около двух часов дня. Она скрывается в местечке Гре, во Франш-Конте, потом в Дижоне у одной из родственниц. Муж тут же отправляет за ней всадников, она снова бежит, сначала в Авиньон, потом в Англию, где встречает свою подругу мадам Мазарини.

Суд тем временем не может решить, чью сторону выбрать. 17 июня 1673 года выносится заочное решение, зачитанное Ламуаньоном. Ростену наказание смягчено: он больше не приговаривается к смерти, но изгоняется из провинций Анжу и Мэн, судебные издержки с него снимаются. Что же касается Сидонии, то ее заточение подтверждается, а по окончании его, через два года, «вышеназванная Ленонкур примет постриг, облачится в монашеские одежды и останется в монастыре до конца своих дней». Ее наследство и супружеская доля общей «суммой в сто тысяч ливров переходят в собственность сеньора де Шампле, а что касается остального имущества вышеназванной Ленонкур, то Шампле будет пользоваться ими только до конца жизни». Курсель не удовлетворен заочным приговором и жаждет наказания супруги.

Но Сидония по-прежнему скрывается, постоянно ищет себе компаньона для удовольствий и неуловимую любовь: любовь, расставания, новая любовь — так проходят год за годом. Франсуа Брюлар дю Буле, ее новый любовник, — светский человек, капитан орлеанского полка; он отдает «самому чарующему созданию в мире» всю свою нежность и обожание: «Видеть ее и обожать — это одно и то же», — говорила мадам де Севинье. Однако, зная ее «легкую натуру», он не совсем потерял голову от ее прелести. Их связь, начавшаяся, по всей вероятности, в 1674 году, держится в тайне по крайней мере в течение года. Сидонии удается инкогнито пробраться в Париж в 1675 году и воссоединиться с любовником; из осторожности по возвращении она живет в семейном замке Люзини в окрестностях Осона, в Бургундии. Полагая, что ее безопасность под угрозой, дю Буле увозит ее в Женеву, поселяет в гостинице «Три короля» и приходит к ней в свободное от службы время. Но даже в Женеве Сидония находится не в полной безопасности, потому что, как она пишет, «представители местной власти не мешают ловить беглых преступников».

Сидония влюблена, сгорает от нетерпения, постоянно начеку. В Женеве ей скучно, несмотря на то что там нашелся еще один обожатель — Грегорио Лети и что ее изящество, манера разговаривать, ее красота соблазняют большинство мужчин, вплоть до самых рьяных кальвинистов: «Это все очень хорошие люди; но мне с ними до смерти скучно». Охота на птиц по снегу, беседы с подругой, какой бы прелестной она ни была, ожидание любовника — все это не делает жизнь полной; головные боли и боли в желудке укладывают ее в постель; она плохо спит и в письмах к дю Буле признается, что у нее часто бывает плохое настроение, иногда накатывают приступы гнева и сильная грусть. Судьба мадам Мазарини, ее подруги по несчастью в монастыре, заставляет Сидонию задуматься: ее преследует муж, у нее нет никакого пристанища, принцесса Савойская не желает оказывать покровительство женщине, находящейся в ссоре с мужем. За ней ходят по пятам двадцать мужчин, беседующих с ней о музыке и охоте, и она побеждает невзгоды «приступами безумия»; но это «несчастье, когда тебя отовсюду выгоняют!..». Сидония страдает в изгнании, страдает от своего невыгодного положения: она живет под вымышленным именем мадам де Болье и с горечью признает, что коль скоро никто не подозревает о ее подлинном имени, то это потому, что у нее «нет того величия в лице, о котором ей когда-то говорили, и ей с легкостью удается скрыть свое благородное происхождение». Балованное дитя салонов, она потеряла былую пылкость: ей не удается скрыть унижение и желание плакаться.

Размолвки

Пока длится их связь, дю Буле остается великодушным и внимательным кавалером. У него тоже случаются приступы гнева, и за неимением писем, которые он писал любовнице, мы не знаем, что стало причиной разрыва. Чья в нем вина? После их расставания он стремится собрать письма Сидонии — до такой степени его восхищает ее ум; по его словам, это будет способ ее реабилитировать и вернуть ей «уважение порядочных людей, которых она отвратила от себя своим поведением». Может быть, он хочет прогнать грусть, вызванную беспутной жизнью, за которую чувствует себя в какой-то мере ответственным. Что же касается писем Сидонии — их двадцать, — стиль их изящен, они написаны свободно, порой забавно и всегда легко. Главное — Сидония в них всегда очень искренна и не скрывает недостатков собственного характера. Подчас она предстает «в дерьме, в безвестности, без друга, без семьи», иногда боящейся самой себя: «Какие только жестокие мысли не приходили мне в голову», а иногда она кажется себе лучшей из людей: «У меня доброе сердце и прекрасная душа».

Сидония все время ждет дю Буле, а он появляется лишь изредка, когда у него есть такая возможность. Почта приходит дважды в неделю, иногда наступает долгое молчание, вызывающее мрачные мысли. Мучительный судебный процесс продолжается, Сидония по-прежнему в розыске; сидя без денег, она приходит в ужас при мысли, что Курсель вовсю пользуется ее состоянием и что, если она умрет бездетной, все ее имущество перейдет к дяде, герцогу де Виллару, который, зная о ее нищете, не присылает ей ни копейки. Она хотела бы оставаться для дю Буле и для всего его окружения этаким идолом, прекрасной и благородной любовницей, которую он обожает, а приходится говорить с ним о деньгах и о переводных векселях. Ей стыдно, она волнуется и оправдывается: «Приезжайте скорее, ради всего святого, побудьте рядом со мной не только в качестве полезного друга. Сегодня мне кажется, что я люблю вас меньше, чем два месяца назад. Если я буду получать меньше удовольствия от вашей любви, моя жизнь станет безрадостной». В этих строках отражается прошлое женщины, которую использовали. Признавая, что «ее сердце в сто раз моложе ума», она не потеряла своего первоначального взгляда на честь и достоинство: любовь должна быть чистой, свободной от корысти и интриг, похожей на религию. «Во имя всего святого, приезжайте быстрее…»

В начале декабря 1675 года дю Буле приезжает на неделю в Женеву. После его отъезда она в слезах «целыми днями ищет его». Чтобы любить, она нуждается в его присутствии, в его комплиментах: «Я в отчаянии, когда не слышу, как вы хвалите то, что я говорю; после вашего отъезда… я не чувствую себя молодой и беззаботной; я так несчастна, как, кажется, никогда еще не была. <…> Прощайте, мой бедный Буле, прошу вас, любите меня всегда, а если мои письма вам отвратительны, не скрывайте этого от меня; я уверена, что мои искренность и честность победят это отвращение…» (24 декабря). «Прощайте, Буле, я нежно люблю вас, с утра до вечера думаю о вас и о вашей красоте и о том, как сильно вы отличаетесь от других мужчин» (31 декабря).

Почему эта любовь закончилась плохо? Сидония задается этим вопросом. Она признает свои ошибки, свою «живость» и легкомыслие: «Простите мне, мой бедный друг, мои недостатки, и, если вдруг вас ранит мое беспутство, подумайте о том, что я скрывала бы его, если бы не была абсолютно искренна с вами, а искренность дороже всего. Приезжайте вечером, отвлечемся от печали. Я в один миг утешу вас от всех неприятностей, которые доставила вам сегодня». Это, конечно, не первый раз, когда зарождается подозрение, предвестник разлада в отношениях. Дю Буле не пишет в течение нескольких дней, и ее воображение рисует картины одна хуже другой. Тон писем делается раздраженным. Она скрыла от него, что год назад в Париже виделась кое с кем из своих друзей-либертинов, например с Роганом, и в результате возникла неприятная ссора: «Не стоит рисковать и ссориться с любимым человеком из‐за его забывчивости». Настала ее очередь сердиться по пустякам, ведь, как известно, лучшая защита — это нападение: «Ну что ж, положим конец взаимным обязательствам, коль скоро с тех пор, как у вас сложилось плохое мнение обо мне, они больше не приносят вам радости…» Она производит впечатление легкомысленной, но из них двоих не он ли жестокий изменник? «Признаюсь, я так боялась проявить непостоянство, что мне даже приятно, что вы первый нарушили клятву, которую мы друг другу дали». В их посланиях друг другу уверения в нежности чередуются с упреками.

Сидония решилась покинуть Женеву и теперь готовится к отъезду. Для нас остаются загадкой обстоятельства принятия этого решения, мы не знаем, чья в нем вина. Связь длится уже два года, и, очевидно, страсть иссякла. Может быть, дю Буле застал Сидонию на месте преступления? Или же речь идет о недоразумении, предательстве или усталости друг от друга? Молодая женщина делает акцент на своем достоинстве, ловко упоминая о своих невзгодах:

Дайте мне, сударь, возможность порвать с вами, когда вы так нужны мне — я лишь от вас могу ожидать помощи в моих делах. В этом способе прекратить наши отношения нет ничего, что нанесло бы удар вашей чести, как и моей. Так мне легче пережить боль потери, и если благодаря этому я смогу сохранить все уважение, которое я к вам испытывала, то, думаю, и вы не потеряете уважение, которое испытывали ко мне. Не стану оправдываться в невнимании или охлаждении, которое вы ставите мне в упрек, тем более разубеждать вас в ваших страхах по поводу моей неверности. С момента вашего отъезда я не видела ни одного мужчины; я думала только о вас и до прошлой пятницы любила вас со всей нежностью, которую вы получали от меня, когда были мною довольны. С того несчастливого дня я только и делаю, что с чувством сильнейшей горечи перечитываю ваше письмо. Три первые ночи после той пятницы я испытывала неописуемую боль… (17 января 1676 года).

В делах любви всегда все сложно, и резкая перемена в поведении Сидонии не способствует упрощению ситуации. Она упрямится. Иногда она изображает жертву и теряет терпение, потому что дю Буле не удается достаточно быстро устроить ее дела, потом берется за ум. Иногда она грубит ему, угрожает уехать из Женевы и вычеркнуть его из жизни: «Если мне суждено вечно быть несчастной, я выберу монастырь», иногда чувствует, что бывает зла и жестока: «Забудь нашу ссору… Не буду говорить, что люблю только тебя, потому что мне кажется, что ты и не можешь думать иначе». Возможно, он считает, что она любит его за оказываемые услуги? Она тут же оправдывается: «Для меня существует разница между любовником и другом, и услуги, которые мне оказывает один, не имеют никакого отношения к признательности, которую я испытываю к другому» (4 февраля 1676 года). И делает якобы наивную попытку помириться: «Как же вы правы, что не доверяете моей неблагодарности и легкомыслию! Как же они беспомощны против вас и как же я вам обязана за то, что освободили меня от желания порвать с вами и от необходимости придумывать, как бы это сделать!» (4 февраля 1676 года).

Любовная агония

Неблагодарность, легкомыслие. Эти слова произнесены, и связь понемногу подходит к концу. Условия соглашения, которое дю Буле советует Сидонии принять, чтобы как-то наладить ее жизнь во Франции, вызывают у нее протест: вернуться в Париж, чтобы продемонстрировать свою добрую волю, добиться получения охранного свидетельства и явиться в суд для снятия заочного приговора, согласиться на возмещение ущерба в 100 000 ливров в пользу одиозного мужа — все эти предложения означали бы признание собственной вины и удвоили бы уже вынесенное наказание. Она считает, что ее недооценивают, и сердится: «Ну и дорогу вы предлагаете мне, чтобы выбраться из положения, в котором я оказалась! Ах! Сударь! Не давайте мне таких ужасных советов…», «Ничего хуже этого не могло со мной случиться», «Я не соглашусь на приговор, который обесчестит меня и оставит почти без гроша»; подобный приговор покроет ее позором — она повторяет это в марте 1676 года. Она также упрекает его в «охлаждении» и «вспыльчивости». Почта не всегда доставляется вовремя, и дю Буле отказывается иногда от коротких свиданий, во время которых их любовь могла бы вспыхнуть снова, и в свое оправдание пишет «какую-то галиматью, похожую на отговорки». Когда же он пишет ей нежные слова и просит прощения, она сомневается в его искренности.

Но иногда наступают проблески. Игривый тон и уверения в любви компенсируют их споры. Сидония знает свою необузданность и вспыльчивость; обидев любовника упреками, она признает свое «природное легкомыслие», быструю смену настроения и то, что она называет «проблемой темперамента, которую ей надо пережить в одиночестве». Она призывает его к согласию и радости, испытываемой ими, когда они оба довольны друг другом: «Я приняла решение — буду делать то, что хотите вы, и любить вас, что бы вы мне ни посоветовали». Что это — попытка разжалобить его или искренняя привязанность? Вероятно, и то и другое; она все чаще подумывает о том, чтобы уйти в монастырь; многие знаменитые любовницы именно там закончили свои дни. Но так трудно поверить, что эта блестящая молодая красавица может отказаться от всего, что она любит, — разве что она выбрала дорогу, по которой он больше не хочет следовать.

Дю Буле не отвечает. Застал ли он Сидонию в объятиях другого или ему надоели ее фокусы? Она умоляет его вернуться, хотя бы для того, чтобы объясниться: «Ради бога, сударь, возвращайтесь и не отказывайте женщине, которой вы обещали все на свете». И настаивает: «Разве можно бросать несчастную, даже не сказав ей почему? Как же все те обещания, которые вы мне давали?» Читатель этого не узнает. Дю Буле удалился в замок Сен-Жюльен, находящийся в нескольких лье от Женевы. Молчание — оружие жестокое, но эффективное. Многим парам для разрыва не требуется объяснений, все и так уже сказано.

Сидония собирается в Анси, который, по всей видимости, должен был стать остановкой на пути в Шамбери, к мадам Мазарини, но тут узнает, что ее муж только что умер. Она может свободно ехать в Париж. Однако дело против нее не закончено. Ее зять Камиль де Шампле в качестве наследника своего брата поддерживает обвинение, выдвинутое покойным, под предлогом того, что маркиз де Курсель так и не получил 100 000 ливров, присужденных ему решением суда от 1673 года, в котором ему противостоял герцог де Виллар, дядя Сидонии. В декабре 1679 года Сидония оказалась в тюрьме; на допросах она поддерживает свою версию и заявляет о невиновности. Две недели спустя, в январе 1680 года, ей присуждается оплатить судебные издержки и выплатить шевалье де Курселю 60 000 ливров. Но о лишении свободы речь уже не идет.

Сидония проживет еще пять лет. Она проведет их не как монашка, потому что к чему заботиться о репутации, если она уже потеряна? Она выходит замуж за своего любовника, капитана драгун. Их счастье, если оно было, продолжается недолго: в декабре 1685 года в возрасте тридцати пяти лет она умирает.

Истина многолика, и судить о ней — дело рискованное. Была ли Сидония предшественницей Манон Леско, любящей лишь роскошь и удовольствия? Для одних она пылкая, кокетливая, забавная, умная, неспособная усидеть на месте, пусть, быть может, и неверная. Другие скажут, что она вероломная и лицемерная развратница. Но она остроумна и искренна, она жертва нравов своего времени. Лучший ответ на вопрос, какова была Сидония, дает дю Буле: «Мужчины и женщины, осуждавшие меня за то, что, зная репутацию Сидонии, я так ее любил, прочитав ее письма, устыдятся своих слов…»

Часть третья. Слезы расставания

Потрясение, вызванное гибелью любви и разрывом отношений, может быть настолько сильным, что под его воздействием изменяется ощущение жизни, вплоть до полной потери возможности общаться с людьми. Однако, несмотря на все риски, XVIII век реабилитирует животворный огонь страстей. Да, страсти вызывают непрестанную боль, но боль лучше, чем апатия. Нестабильность, эмоции, воображение обостряют чувства, а слезы часто помогают сердцу возродиться. Чувствительность, «хорошо усвоенная и правильно ведомая, из всего умеет извлекать мед» (Жубер, «Письма»[32]).

И мужчины, и женщины в XVII веке анализировали свои чувства; чувства эти разбирались по косточкам и тщательно изучались в литературных произведениях. Текли реки умилительных слез: читатели рыдали над «Андромахой» и «Береникой»[33]. Но не все печали равноценны; «добропорядочный человек» должен уметь владеть собой; ему известно, что грусть неприлична. Приемлемы лишь очищающие слезы кающегося грешника, обращающего взор к Богу. «Мы должны учиться не впускать к себе чувства», ибо они ведут к греху, утверждают верующие. В следующем веке чувства выставляют напоказ и плачут с большей легкостью; отныне это прерогатива женщин: слезы мешают очерствению, а иногда обезоруживают насилие, призывая к прощению и даже примирению. «Страсть подпитывается слезами», — констатирует мадемуазель де Леспинас. Слезы говорят о том, что плачущий смирился с тем, что его ранило, что он признает, что лучше кому-то пожаловаться на свою беду, чем грустить в одиночестве, а также о том, что человек не безутешен. Даниэль Рот в книге «Слезы и утешение во Франции в XVII веке» (Larmes et consolations en France au XVIIe siecle, 1997) вспоминает об успехе слезливых комедий: «Поражает количество сцен примирения с начала XVIII века. <…> Театральные пьесы полны сцен прощения в супружеских отношениях. Прощение отменяет разрыв отношений, и проливаемые при этом слезы играют воспитательную роль: „Не стоит игнорировать урок, даваемый слезами“» (Жозеф Дора, «Несчастья от непостоянства», 1772). Слезы разоблачают лукавство и пробуждают сострадание.

Слезы сносят преграды стыдливости и открывают поле для проявлений чувствительности. В эволюции языка XVIII века мы находим характерные признаки культурных изменений: Анна Кудрез отмечает обогащение лексики, что подтверждает корпус французского языка Frantext, фиксирующий 1820 вариантов употребления слова «чувствительность» (sensibilite) во второй половине века: «К середине века (1750–1760‐е годы) слово перестает нуждается в дополнении». В то же время слово «чувство» (sentiment) в конечном счете приобретает значение «состояние любви, идущее от сердца, более длительное и стабильное, чем страсть» и при этом теряет значение акта чувствования. Что же до «сентиментальных женщин» (femmes sentimentaires), то, по насмешливому неологизму Кармонтеля, они «изображают чувство, без конца говоря о его сладости», чтобы стать модными. Чувства, чувствительность со страниц романтической литературы, главной темой которой они являются, распространяются на повседневную жизнь и трогают струны счастья, которое объединяет, или несчастья, которое разделяет.

Расставание по взаимному согласию

С расцветом сентиментальности принуждений в браке становится меньше, однако до Руссо невозможно еще говорить о браке по любви. Жан-Луи Фландрен находит лишь шесть упоминаний о супружеской любви в тридцати двух тысячах работ, зарегистрированных администрацией Librairie в промежутке между 1723 и 1789 годами (см.: Familles: parente, maison, sexualite dans l’ancienne France, 1999); речь идет не о любви, а скорее о привязанности или склонности; имеется в виду нечто среднее между соответствием друг другу, нежностью, уважением и признательностью. Фундаментальная роль брака по-прежнему заключается в том, чтобы упрочить дом; защита материальных интересов исключает вспышки страсти. Впрочем, многие родители пытаются сделать так, чтобы их отпрыски заключали гармоничные браки, — духовники напоминают скупым и властным отцам, что «женить сыновей и выдавать замуж дочерей против их воли — тяжкий грех»; молодежь располагает относительной свободой, до тех пор пока ее поведение не ставит под угрозу потомство. Буржуазные и крестьянские семьи стремятся к благополучию, супруги эмоционально привязаны друг к другу. Даже в либертинской среде встречаются верные счастливые пары, дающие пример супружеского согласия, например маркиз и маркиза де Бомбель или барон и баронесса Шембер. Барон не выносит расставания с женой, даже кратковременного: «Мне тебя не хватает, потому что ты — мое все», — пишет он ей (1773).

Несмотря на то что нравы постепенно менялись, репутация у брака была не очень хорошая, потому что «кто же захочет жениться, если разрешено сожительство вне брака?» — вопрошает Монтескье. В высших сферах, где брак рассматривается как дружеская сделка, адюльтер — весьма распространенное явление; в Париже модные пары чувствуют себя обязанными жить врозь, ревность считается проявлением дурного вкуса, и никто не скрывает внебрачных союзов. Мадам Дюдеффан констатирует с некоторым презрением: «В простонародных семьях еще встречаются взаимная привязанность и верность, а в высшем обществе я не могу привести ни одного подобного примера». Возможно, она пытается таким образом защититься: ее измученный супруг, господин Дюдеффан, предпочел покинуть семейный дом и никогда больше туда не возвращаться, отделившись от жены официально. В своем «Историческом и критическом словаре» Пьер Бейль отмечает, что адюльтер в городской среде стал общим местом: «Если бы всеми этими безобразиями занимались представители юстиции, адвокаты и прокуроры стали бы самыми богатыми людьми в королевстве».

Либерализация нравов? Распущенность? Полюбовное расставание? Несмотря на недовольство Церкви, прошения о раздельном проживании по взаимному согласию, поданные нотариусам, удовлетворяются достаточно легко, при условии, что это раздельное проживание будет временным. Обращение к органам правосудия с целью получить право на раздельное проживание имеет место все чаще; исследования по регионам — например, Алена Лоттена (север Франции, XVII и XVIII века) или Жан-Пьера Гюттона (провинции Лионне и Божоле, XVIII век) — показывают, что, как правило, решения выносятся в пользу раздельного проживания (без права повторной женитьбы или замужества, потому что разводов не существует), что подобные прошения чаще подают женщины, на протяжении долгого времени занимавшие «более низкое с юридической точки зрения положение», и что отныне это касается всех социальных слоев. Например, в епархиальном округе Камбре, который по историческим причинам зависел от канонического права, две трети прошений были поданы женщинами, многие из которых имели среднее или низкое происхождение. Ходатайства касались измены или жестокого отношения со стороны мужа, и решения суда оказались в пользу жен: с 1710 по 1791 год из четырехсот шестнадцати приговоров триста сорок пять давали право на раздельное проживание. То же самое видим в Лионне: прошения часто исходят от женщин, им удается добиться возвращения приданого и прочих прав, «треть прошений подается в первые пять лет супружества». Мотивы всегда одни и те же: импотенция, измена, финансовая несостоятельность, скупость, разврат… Болезнь, даже заразная, не является поводом для раздельного проживания, хотя некоторые суды делают исключение для венерических заболеваний и психических расстройств. В «Кратком перечне знаменитых дел» (Abrege des causes celebres) рассказывается о некоторых необычных расставаниях, например, приводится история одного ремесленника, который, устав от семейных ссор, после четырех лет неудачного брака решил тайком уйти от жены. Он отправился в Германию и устроился там лакеем к одному барону, потом научился отливать колокола и отсутствовал в течение сорока лет. Его супруга подделала свидетельство о смерти, чтобы иметь возможность повторно выйти замуж: в отсутствие удостоверений личности и идентификации по изображению случаи двоеженства (или двоемужества) не были редкостью.

В конце века Луи Себастьен Мерсье отмечал, что «закон неявно благоприятствует женщинам», и шутливым тоном сообщал, что супругам «достаточно щелкнуть друг друга по носу в присутствии двух свидетелей, и им тут же присудят раздельное проживание». Но каковы бы ни были мотивы и длительность этого раздельного проживания, женщина была обязана хранить супружескую верность, в противном случае ее могли преследовать за адюльтер. Вне юридического поля следует отметить, что начиная со второй половины XVIII века постепенно увеличивалось количество незаконнорожденных детей, о крещении которых делались записи в приходских книгах, — в 1760 году таких было два-три процента. Согласно историку Эдварду Шортеру, эта цифра в метрических книгах стремительно растет в первые годы XIX века, с началом промышленной революции и до прогресса в сфере контрацепции: солдаты, моряки, домашняя прислуга, компаньоны, рабочие, ищущие работу и вырванные из своей привычной среды, дают обещания жениться своим забеременевшим «невестам», связь с которыми продолжается несколько недель или месяцев, после чего «женихи», как правило, исчезают; принуждение жениться «по необходимости» редко выносилось судом.

Иногда расставание оборачивается драмой: когда брак был заключен против воли молодых, случались преступления на почве страсти, предумышленные или спонтанные. От этого не была застрахована ни одна социальная группа. Среди самых тяжелых случаев — истории жен, отравивших мужей: в Бургундии в 1732 и 1733 годах три женщины были приговорены к смертной казни — к сожжению на костре или к виселице. В 1769 году на рассмотрении в уголовной палате парижского парламента находится двадцать девять дел по поводу отравлений и убийств в супружеских парах. В случае измены по письмам с печатью[34], затребованным мужьями, несчастные неверные жены заточались в монастыри, напоминавшие исправительные дома. Очень драматична была месть господина де Стенвиля, узнавшего об измене жены, бывшей на двадцать пять лет моложе его, с актером Клервалем, которого она без памяти любила. Обманутый муж добился получения письма с королевской печатью. Молодая женщина была арестована в момент, когда она собиралась выходить из дома, в драгоценностях и бальном платье. Ее препроводили в монастырь в Нанси, где и закончились ее дни.

Многие монастыри играли роль тюрьмы, но еще больше было таких монастырей, которые служили убежищем для женщин, желавших получить независимость, скрывавшихся от принуждения со стороны родителей или ожидавших окончания судебного процесса. Женщине практически невозможно жить одной, и многие монастыри, располагающие помещениями в прилегающих зданиях, вне монастырских стен, предоставляют убежище вдовам или женщинам, порвавшим отношения с мужьями. Мадам Дюдеффан устроилась в 1748 году за небольшую плату в монастыре Сен-Жозеф и зачастую приглашала туда своих друзей на званые ужины.

Свободные нравы

Волна сентиментальности, заставляющая лить слезы, сопровождается стремлением к получению удовольствия, этой новой светской забавой. После кончины Людовика XIV Филипп Орлеанский, узаконенный сын мадам де Монтеспан, стал регентом; он — человек свободных нравов; либертинаж пришел во власть. Париж и Пале-Рояль заменили Версаль. Утонченный высший свет купается в роскоши, разврате и непостоянстве, так что «то, что и мужчины и женщины называли любовью, было какими-то совсем особыми отношениями, в которые они вступали часто даже без всякой нежности друг к другу, неизменно отдавая предпочтение удобству, а не влечению, корысти, а не наслаждению, пороку, а не чувству»[35] (Кребийон, «Заблуждения сердца и ума», 1736). Люди поддаются моменту, а назавтра расстаются без каких бы то ни было объяснений, если только конкуренция со стороны соперника не подвигнет немного продлить отношения. Выступить инициатором расставания — означает взять ситуацию в свои руки. Либертинка в этом не ошиблась.

Поскольку страсть — вещь иррациональная, молодые щеголи не желали за что-то отвечать в своих любовных играх: не чувствуя ни вины, ни ответственности, повинуясь зову природы и получая удовольствие от своей дерзости, они потакают собственным капризам. Существует модная разновидность либертинажа — обучение светской жизни: молодые люди испытывают свои возможности без каких бы то ни было обязательств. Это проходит вместе с молодостью. Зато цинизм Вальмона, героя «Опасных связей», расстающегося с президентшей де Турвель, имеет моральное и философское значение: «Прощай, мой ангел, я овладел тобой с радостью и покидаю без сожалений: может быть, я еще вернусь к тебе. Такова жизнь. Не моя в том вина»[36]. Эта знаменитая реплика высмеивает любые ссылки на сознание добра и зла, парализует внутреннюю работу и разрушает малейший намек на идеализацию любовных порывов. У либертинов конца XVIII века было желание поработить другого, лишить его чести, приличной репутации, а более всего — уважения к самому себе. Главной целью либертинов является не столько победа и обладание кем-то, сколько нарушение правил — вспомним Дон Жуана, выбиравшего себе очередную жертву.

Любовь как война, в которой есть победитель и побежденный; победитель презирает побежденного, манипулирует им, использует и приносит в жертву своему удовольствию, находит прелесть в том, чтобы удивлять и заставать врасплох. Эта опасная игра, стратегически выверенная, как действия офицера-артиллериста, нигде не описана так хорошо, как в романе Шодерло де Лакло «Опасные связи» (1782). Писатель возвещает о конце изнуренного света, в котором физический разврат приводит к развращенности духа. Разворачивается методичный план наступлений и отступлений охотника и его жертвы, вплоть до апофеоза — разрыва отношений; речь идет не только о разрыве с добродетелью и невинностью, но и с трансцендентностью любви.

Соблазнив добродетельную и робкую мадам де Турвель и овладев ею, три месяца спустя после начала их связи Вальмон посылает ей изящное прощальное письмо, из которого молодая женщина узнает о своем унижении: ее счастливая соперница — проститутка! Уверенный в своей неотразимости, он возвращается к ней, после того как она в последнем порыве добродетели решилась закрыть перед ним дверь, потому что, по злой иронии, он «не считал для себя приличным быть брошенным»; он снова бросает ее, когда ее нежность почти пленила его; последнее прощальное письмо ему продиктовала его дьявольская сообщница, мадам де Мертей. Мадам де Турвель, мучимая угрызениями совести и отвращением, умерла в монастыре. В этой войне полов маркиза де Мертей одержала победу, но победило зло. Схожую роль играет соблазнитель Роберт Ловелас, персонаж англичанина Ричардсона. Счастливая любовь — иллюзия, верность — химера, а невинных сердец не существует.

Добродетельная президентша де Турвель познала безразличие и жестокость — все то, чего смогла избежать принцесса Клевская, не давшая волю своим эмоциям. Подлинное чувство, легкая и щедрая жизнь, тихая радость медленно наступающей любви невозможны в ледяной фикции, в которой находят себя представители развращенного привилегированного меньшинства. Конечно, речь идет о литературном произведении, но в письмах его героев, стиль которых искусно меняется в зависимости от адресата, есть место и вопросам, и противоборствам — и все это придает повествованию правдоподобие, психологическое богатство и трагическое звучание.

Любовь как умопомешательство

Не все мужчины склонны губить женщин, но многие из них бывают непоследовательны. Женщины же лелеют мечту о любви, в которой, за неимением возможности общаться с миром, они видят цель своей жизни. Запертые в домах, они с радостью читают романы и идентифицируют себя с их героинями; с точки зрения врачей, книги распаляют воображение читательниц, вне зависимости от того, искушены они в литературном отношении или впервые открыли книгу. Мариво изящно и остроумно описывает соблазны, раздирающие самую благоразумную матрону: сначала она отвергает сомнительные предложения, затем уступает им, находя для себя тысячу оправданий: «Достоинство, с которым она испытывает угрызения совести, утешит ее в ее падении… вся ее добродетель отступает перед страстью; и вот уже не остается такого соблазна, какому не поддалось бы ее благородное и добродетельное сердце» («Французский зритель», 1722). Влюбленная женщина склонна приписывать своему чувству свойства великих историй любви, о которых она читала. Ее достоинства измеряются способностью к любви. Если тело женщины принадлежит мужу, то «сердце наше — нам», — утверждает мадам де Пюизье[37] устами своей героини, графини де Зюрлак.

Роман не только отражает жизнь общества, но и моделирует его, а эпистолярный роман — в особенности, потому что искренность, с которой он пишется, придает ему автобиографические черты, в результате чего возникают реальные устремления и желания. Любовный опыт почти всегда оказывается болезненным. Независимая в начале связи женщина упивается своим шармом, чувствительностью и соблазнительностью; власть над любовником примиряет ее с неравенством полов. Из любви она отказывается от стыдливости и сдержанности — качеств, которые на протяжении веков составляли ее достоинства. Но вот ее письмо осталось без ответа, по салону пробежала сплетня — и в ее душу закрывается беспокойство: любовник, отвлекшийся на какие-то внешние обстоятельства, охладел. Раб своих чувств, он демонстрирует непостоянство, слабость, а иногда и фривольность. Поначалу женщина находит в страданиях какую-то сладость; затем ее начинают обуревать тревожные мысли, и, вынужденная ждать, она жалуется на отсутствие любимого и счастлива будет простить его в момент воссоединения. Но она уже подозревает его в неверности. Любовь терпеливая, упрямая не отпускает бедную женщину и понемногу становится умопомешательством; она заболевает и, как Жюли де Леспинас, может даже умереть.

Разочаровавшись в любви, которой они отдали свои жизненные силы, женщины-писательницы в XVIII веке берутся за перо — в этом выражается их протест. Мадам де Риккобони, мадам де Графиньи, мадам де Шарьер не довольствуются анализом собственных чувств, а описывают проблемы и раздрай, заполонившие их жизнь: любовник, нерешительный и малодушный, скорее трусливый, чем жестокий, избегает выяснения отношений, придумывает отговорки, никак не объясняет своего отсутствия. Только презрение может освободить влюбленную женщину от ее оков: «Возможно, я буду презирать вас достаточно сильно, чтобы не сожалеть о потере неблагодарного мужчины, способного злоупотреблять доверием любившей его женщины, предать ее и привести в отчаяние» («Письма мисс Фанни Батлер»). Автор, мадам Риккобони, познала боль разрыва, в результате чего в 1757 и 1758 годах из-под ее пера вышли три прекрасных романа, в которых она описала испытанную горечь: нас задевает за живое неверность любовника и «рассеивающиеся чары», но еще сильнее поругано само наше «удовольствие от любовного чувства» («История маркиза де Кресси»). Такова печальная судьба влюбленных женщин, в особенности женщин одаренных, таланты которых не находят применения.

Новое искусство

Благодаря Руссо, творчество которого на сотню лет вперед стало символизировать приход новой культуры, на выжженной земле, где дух либертинажа командовал чувствами, подул свежий ветер и стало легче дышать. Романист и философ, Руссо выступает за гармоничный, длительный брак, заключенный по зову сердца и ума, основанный на природном влечении и чувствах. «Эмиль» (1762), последнее сочинение Руссо о воспитании, посвящено воспитанию Софи и ее браку: «Дело будущих супругов — выбирать друг друга. Взаимная склонность должна быть их первою связью: их глаза, сердца их должны быть первыми руководителями»[38]. В основе счастливого союза — взаимная склонность; если правила жизни согласуются с законами природы, они жизнеспособны; таким образом, Софи должна научиться делать выбор на основе собственных предпочтений, при условии, что эти предпочтения будут прежде сформированы, воспитаны.

Что касается «Новой Элоизы», она, по идее Руссо, должна заменить в памяти людей средневековую возлюбленную, любовь которой трагическим образом разбилась о конфликт между страстью и религией и о неспособность Абеляра обуздать свои бурные желания. Чувственная страсть, соединившая невинную Юлию и учителя Сен-Пре, необратима, она противоречит морали и условностям общества; любовники расстаются, но будут любить друг друга всегда; в любви они черпают силы, чтобы быть добродетельными. Юлия будет свято выполнять обязанности жены и матери: она становится романтической героиней, борющейся со своим долгом и с социальными кодами. Брак — самый важный из этих кодов, но если в основе его лежат чувства, то он представляет собой триумф природы над условностями.

Уйти от морального конформизма и классовых предрассудков, от кокетства и от показной добродетели — одним словом, жить по правде, в согласии со своим сердцем и чувствами — таков будет выбор женщин XVIII века, которые рискнули полюбить. Роза Делоне, мадам Дюдеффан или Жюли де Леспинас познали горечь расставания, обвиняли себя в том, что слишком многого ждали от любви, но в то же время признавали, что ощутили ослепительные моменты абсолютного счастья, какими бы краткими, полными иллюзий или раскаяния они ни были. Мужчины же, скептики или циники, предпочитали искренности разного рода увертки. Большинство из них смирились с необходимостью расстаться, думая прежде всего о том, чтобы суметь удержать чувства под контролем разума и не потерять свободу. Так устроен мир; можно с уверенностью утверждать, что убийственные слова Вальмона «это не моя вина» вызывают отклик в сердцах мужчин, отнюдь не являющихся либертинами.

РОЗА ДЕЛОНЕ И ШЕВАЛЬЕ ДЕ МЕНИЛЬ ПОРАЖЕНИЕ РОМАНТИЧЕСКОГО ХАРАКТЕРА (ИДИЛЛИЯ В БАСТИЛИИ)

Вы дорожите мной только потому, что помните, как когда-то дорожили.

Письма мадам де Стааль-Делоне шевалье де Менилю, 1719

Когда-то мне льстило, что ваша неправота по отношению ко мне освобождала меня от вас. Эта ваша неправота убила вас в моих мыслях — в моем сердце вас нет. Эта зависимость тем более тяжела, что я не могу найти ей никакого оправдания.

Письмо 193, 14 августа 1720

Для мужчин и женщин в XVIII веке рассказывать о своих любовных переживаниях было делом бесполезным, более того — неприличным. Какого читателя могли бы заинтересовать душевные терзания человека, на счету которого нет ни совершенного подвига, ни захватывающих приключений, который не фигурировал бы в «большой истории» и которого не выделяло бы из общего ряда что-то исключительное? Судьба мемуаров — давать уроки потомкам, а не становиться частью жизни обычных людей, а понятие «я» все ненавидят. Когда в 1755 году, вскоре после ее смерти, вышли в свет «Мемуары» мадам де Стааль-Делоне, Фонтенель[39] пишет своему другу: «Я очень зол на нее: не думал, что она будет писать такую ерунду… Все это написано с природным изяществом, но не заслуживает того, чтобы быть написанным!» Вольтер иронизирует еще более жестоко: «Я прочитал „Мемуары“ мадам де Стааль; кажется, ее больше заботят события в жизни горничной, нежели заговор принца де Челламаре (испанского посла). Ходят слухи, что вскоре появятся мемуары мадемуазель Рондель (горничной ее горничной)!»

Таким образом, мадам де Стааль-Делоне стала родоначальницей жанра — описания себя. Она не пишет историю, как иные авторы мемуаров, и не пытается разыгрывать из себя героиню; ценность для нее представляет лишь искренность. Молодая женщина, не уродина и не какая-то особенная красавица, имела простое происхождение, ей повезло попасть на службу к великосветской даме, герцогине Мэнской, и первое время она выполняла мелкие поручения; постепенно она завоевала доверие хозяйки, но не гордилась этим: «Я не льщу себя надеждой, что события моей жизни привлекут чье-то внимание; и если я беру на себя труд их описывать, то только из желания развлечься воспоминаниями о том, что было мне интересно». Поскольку она очень умна, она изобретает тип письма, который порывает с кодами галантной эпохи. Она напоминает, что ни разум, ни язык не могут руководить любовью и что следует защищать себя от собственных чувств.

Камер-фрейлина

Без сомнения, в скромности, с которой Роза де Стааль-Делоне пишет мемуары и рассказывает свои «мелочи», нарушая обычаи света, заключалась определенная стратегия: вдвойне скромная — как женщина и как автор, — она претендует прежде всего на то, чтобы ее считали дамой сдержанной и разумной. Но с ней остается мечта, позволяющая ускользнуть от мрачной повседневности: мощное чувство, которое она испытывает к своему соседу по тюрьме, шевалье де Менилю, и от романтической идеализации которого она в ущерб себе смогла отказаться, родилось в стенах Бастилии. Десять лет спустя после публикации и вопреки мнению Вольтера ее «Мемуары» хвалили за их естественность и искренность, как у зеркала, которое беспристрастно отражает действительность.

Роза родилась в 1684 году. Ее отец бросил жену и отбыл в Англию, чтобы стать там художником. Молодая мать, оставшаяся без средств к существованию, нашла приют в одном монастыре в Нормандии, где смогла жить благодаря друзьям, оплатившим ее пребывание там. Аббатиса, мадам де Грие, согласилась принять и малышку, когда та достигла двухлетнего возраста и ее забрали от кормилицы; девочка носила имя матери — Роза Делоне. Узнав о смерти отца, она заплакала. Эти слезы заставили ее сделать запись в традиционном пикантном стиле: «Я никогда не видела отца и не знаю, верила ли я, что он у меня есть; тем не менее я его оплакала; не знаю, откуда взялись эти слезы…» Таков тон этих «Мемуаров» — едкий, трезвый, утонченный, не поддающийся сентиментальным иллюзиям. Роза умна; она читает Декарта и Мальбранша и получает в монастыре блестящее образование, гораздо лучшее, чем можно было получить девушке низкого происхождения. По ее словам, ее история — «полная противоположность тому, что пишут в романах», где пастушка вдруг становится принцессой: «В детстве ко мне относились как к важной персоне, а позже я узнала, что я никто». Смерть покровительницы, когда Розе было шестнадцать или семнадцать лет, показала ей всю непрочность ее положения, но и научила бороться за свои интересы.

Роза решает вернуться в Париж и найти себе серьезное место, на которое хорошее образование и культура позволяли ей рассчитывать. Ее сердце уже познало первые эмоции, в значительной степени вызванные чтением романов, «которые порождали желание испытать страсть», и она смогла завести хороших друзей, которым будет небезразлична ее судьба. Один из них, предупредительный господин де Малезье, учитель в доме герцога Мэнского, нашел ей место камер-фрейлины у герцогини Мэнской, куда девушка поступила в начале 1711 года. В ее новом статусе не было ничего волнующего, но будущее ее было обеспечено. Ей понадобится большое терпение и смирение, чтобы противостоять ревности и интригам, плетущимся в помещениях для слуг замка Со, а также сумасбродным приказам хозяйки.

Анна Луиза Бенедикта де Бурбон, внучка Великого Конде, вышла замуж за герцога Мэнского, бастарда Людовика XIV и мадам де Монтеспан. Людовик XIV не только узаконил сына, но к концу жизни готов был признать за внебрачными детьми те же прерогативы, которые полагались его законным отпрыскам, что угрожало порядку престолонаследия. Герцогиня Мэнская, очень маленького роста, почти карлица, властная, эрудированная, честолюбивая и проницательная, стремится к власти и политическому величию; своему слабому мужу она внушила собственные идеи. Она не желает скучать ни минуты, и поэтому в замке Со содержится блестящий и веселый двор, в котором царит дух праздников и развлечений, сильно контрастирующий с Версалем, где семидесятипятилетний король оплакивает умерших один за другим дофина и его детей. Герцогиня Мэнская привыкла потакать всем своим желаниям; ее интересуют только собственные амбиции, она мечтает раз и навсегда отстранить герцога Орлеанского, будущего регента, и увидеть на французском троне своего супруга. Мадемуазель Делоне остроумно описывает характер хозяйки: «Она верит в себя так же, как верит в Бога, без раздумий и споров… Ей неважно быть услышанной, ей достаточно, чтобы ее слушали… Ее промысел — это рабство… Она простодушно заявляет, что, к несчастью, не умеет обходиться без людей, которые ее совершенно не заботят».

Такова странная судьба Розы, незаменимой и в то же время невидимой; у нее неумелые руки и она плохо видит, она не самая хорошая камер-фрейлина, однако делает карьеру. Возведенная в ранг секретаря, она ведет переписку хозяйки, дежурит по ночам у ее постели, терпит ее капризы балованного ребенка, отдает ей все свое внимание, в результате чего имеет возможность встречаться с выдающимися современниками — Фонтенелем, Дасье[40], Шолье[41]. Проницательная и насмешливая, она анализирует проделки аристократов; эти проделки, говорит она шутливо, «так растягиваются, что становятся почти прозрачными!». Фонтенель сразу же разглядел ее таланты, стал расхваливать девушку перед герцогиней Мэнской, и вскоре Розе поручают писать комедии для маленького театра в замке Со. Конечно, на ней лежит «невыводимая печать» камер-фрейлины — горничной, но тем не менее ей удается добиться определенного уважения со стороны тиранической хозяйки.

Доля мечты

Герцог Орлеанский, ставший после смерти Людовика XIV регентом, пытается заставить парламент признать недействительным завещание покойного короля и лишить герцога Мэнского всех прав на наследство, издав в июле 1717 года Эдикт о лишении прав. Герцогиня не скрывает ярости и всем подряд повторяет, что из ее рук таким образом не вырвут корону и что она готова ее защищать, вплоть до того, что «подожжет королевство с четырех углов и из центра». Досада, упрямство, заговоры — ее обида не проходит; она толкает своего робкого мужа на мятеж и, чтобы воспрепятствовать политике регента, намерена заручиться поддержкой испанского короля; испанский посол Челламаре играет роль посредника. В декабре 1718 года заговор раскрыт. Герцог и герцогиня Мэнские арестованы, герцогиня препровождена в крепость в Дижоне, герцог — в Пикардию; заговорщики объявлены в розыск; Челламаре выдворен из страны.

Мадемуазель Делоне, занимавшаяся перепиской герцогини и, по сути, секретной деятельностью, вместе с другими скомпрометированными мелкими сошками попадает в полицейскую облаву. Ее арестовывают 29 декабря; три мушкетера стерегут девушку, пока в ее комнате проходит обыск. После долгих часов ожидания ей приказывают собрать небольшой багаж и быстро что-то съесть, причем сообщают, что это может быть ее последняя трапеза в жизни. В конце дня ее препровождают в Бастилию; плохое зрение не позволяет ей как следует рассмотреть обстановку, но она слышит звон кандалов. Комендант приводит ее в пустую комнату с грязными стенами, ей приносят соломенный стул, свечу и охапку дров, чтобы топить печку — дело происходит ночью, в разгар зимы. Уходя, комендант с грохотом задвигает дюжину засовов.

И вот Роза одна, под замком. Она ничего не знает о судьбе друзей, а в голове роятся мрачные мысли о легендарных пытках, которым подвергаются узники Бастилии. И тут дверь открывается, и в камеру входит мадемуазель Рондель: увидеть в такой ситуации родное лицо поистине бесценно. Несколько часов спустя девушек переводят в соседнюю камеру, точно такую же. В ней стоят две плохонькие кровати, кресло, два стула, стол и ведро воды. Задавать вопросы хмурой страже бессмысленно: «Здесь вам никто ничего объяснять не будет!» После всех этих потрясений, съев скудный ужин, Роза вправе надеяться на то, что сможет немного поспать, но у часового каждую четверть часа звонит колокольчик и будит ее, как только она начинает засыпать. «Привыкнуть к этому было труднее всего», — пишет она в «Мемуарах». О чем можно мечтать в этих четырех стенах, куда свет проникает лишь через маленькое окошко, которое из‐за ее плохого зрения все же не стали заделывать?

Начинаются допросы. На нижнем этаже господа д’Аржансон и Леблан, ведущие дело, слушают показания узников одного за другим. Иногда сквозь пол доносятся и подпитывают страхи обрывки оживленных споров. Королевский лейтенант Мезонруж, в обязанности которого входит управление внутренними делами, не спешит встречаться со своей узницей, потому что боится, что она начнет давить на жалость. После трех недель заключения ее наконец вызывают и забрасывают вопросами о герцогине Мэнской. На эти вопросы она отвечает степенно и без всяких затруднений, как ни о чем не знающая камер-фрейлина. Первые страхи прошли, и Роза привыкла к этой жизни в обществе служанки и кошки с котятами, которые оказались очень кстати, потому что охотились на крыс. На свободе у нее еще оставалось несколько верных друзей, которые передали ей в тюрьму кое-что из одежды и предметы первой необходимости.

Роза признается, что это были мирные недели, несмотря на то что дальнейшая ее судьба представлялась туманной. Королевский лейтенант Мезонруж оказался добрым человеком, сумевшим разглядеть в своей узнице остроумную и спокойную женщину, с которой приятно поговорить. Он старается утешить ее, а спустя три месяца заточения с радостью сообщает, что ей разрешили прогулки в саду бастиона. Более того: так как многих заключенных освободили, у него стало больше времени на общение с ней, и он даже дал ей бумагу и чернила, чтобы она могла записывать свои мысли, чем смягчил ее положение. Тюрьма — не самое подходящее место для проявления чувств, но Роза догадывается, что интерес и внимание к ней королевского офицера переросли в настоящую привязанность. Законопослушная девушка осторожна и не поощряет его ухаживания, но их любезное общение не дает поводов мечтать о лучшем обществе.

Чтобы развлечь Розу, Мезонруж рассказывает ей о шевалье де Мениле, сидящем в соседней камере и тоже проходящем по делу герцога и герцогини Мэнских. Узники не знакомы друг с другом. Чтобы развлечь их и наладить в тюрьме подобие социальной жизни, добрый человек Мезонруж расхваливает их друг другу, возбуждая таким образом их любопытство. Он даже предлагает им носить их записки из камеры в камеру. Он снабжает узников бумагой и перьями, и под покровительством великодушного королевского лейтенанта начинаются их отношения. «Надо побывать в тюрьме, чтобы узнать цену подобного развлечения», — отмечает благодарная Роза.

Любовь в тюрьме

Итак, мадемуазель Делоне и шевалье де Мениль начинают ежедневно обмениваться письмами и записочками в стихах. Это галантное развлечение, которое Мезонруж счастлив предложить своим «гостям», обоим приходится по вкусу. Переписка и воображение привели к тому, что они друг другу понравились. Но поскольку человеку всегда свойственно желать немного больше, чем он имеет, шевалье признал, что ему очень любопытно увидеть ту, кому он пишет письма, и стал уговаривать лейтенанта устроить им краткую встречу. Что же до Розы, то она противится такому предложению: а вдруг это положит конец их свободной переписке, в которой возможно все и в которой каждый из них может говорить о своих желаниях, не перенося их на реальную жизнь? Ах, осторожная Роза! Мезонруж все же уступает просьбам шевалье: они смогут на несколько мгновений показаться друг другу на пороге двери. «Мы оба были сбиты с толку (возможно, тем, что оба должны были изменить свои представления друг о друге); мы не произнесли ни слова — таково было условие встречи — и через мгновение скрылись с глаз друг друга».

Роза была права. В письмах, которые последовали за мимолетной встречей, сквозило какое-то принуждение, из них исчезли легкость и веселость. Но разочарование только разожгло желания, да и развлечений в тюрьме было мало. Шевалье не выглядит обескураженным и убеждает Мезонружа продолжить эксперимент и дать им возможность сказать друг другу пару слов. Сердобольный лейтенант соглашается и однажды вечером самолично приводит Мениля к мадемуазель Делоне; она лежит на кровати, шевалье садится у изголовья, а лейтенант тактично отходит в сторонку и беседует с мадемуазель Рондель. Критически настроенная Роза безжалостно замечает замешательство гостя, который не знает, что сказать; разговор не клеится; на помощь приходит Мезонруж и предлагает какую-то тему для разговора. Встреча не была удачной. Обмен посланиями возобновился, но прелесть новизны пропала. Роза настроена сделать паузу и собирается готовиться к празднику Троицы. Пауза как будто устраивает и Мениля. Роза в глубине души разочарована этим и делает такую запись: «Я почувствовала себя в высшей степени уязвленной тем, как мало он сопротивлялся моему предложению; это несоразмерное чувство заставило меня опасаться чего-то более серьезного».

Одиночество, унылость окружающей обстановки, тянущиеся дни, препятствия, а также воспоминания о минутах счастья — мощные стимулы для оживления и усиления желания. У всех это происходит по-своему. Роза соглашается с тем, что шевалье начинает ей нравиться. Мениля это делает более смелым; он пользуется тем, что Мезонруж отлучился, и ловко открывает замок своей камеры, после чего бесшумно входит в камеру Розы, ключ от которой для удобства лейтенанта всегда находится в замке. Удивление, испуг, удовольствие приводят Розу в замешательство, но, признает она, «самое приятное взяло верх». Галантная игра превратилась в серьезную привязанность: «Мне было приятно думать, что шевалье де Мениль считает меня достойной любви и любит меня, и я в это поверила». Такова любовь: нередко она оказывается лишь ответом на желания другого. Вместо того чтобы попытаться разобраться в себе, Роза не столько помышляет «сокрыть от него или показать ему свои чувства, сколько пытается убедить себя в их существовании». Какая трезвость сознания! Как только воздыхатель уходит, к ней возвращается разум; молодая женщина пытается бороться против своей привязанности; она отдает себе отчет в том, что их отношения в данный момент выходят на новый уровень и что от того, как она поведет себя, может зависеть ее будущее. Ей тридцать пять лет, у нее есть определенный жизненный опыт, и она боится. Назавтра вечером Мениль снова предпринимает свои попытки. Его безрассудство — огромный риск для них обоих. Несмотря на мольбы своего гостя, Роза решает прекратить эти «опасные отношения», пока не поздно: «Я попросила господина де Мениля больше не пытаться видеться со мной и отказаться от любых прямых контактов. <…> …уходя от меня, он выглядел так, будто ему очень больно».

Любовь «выкристаллизовывается». Мениль опять стал писать письма. Его боль искренна. Он находит правильный тон, чтобы успокоить Розу и заронить в ее воображение мысль о счастье разделенной любви. Это больше не шутливая игра, речь идет о долгой совместной жизни. Он торопит ее, говорит о страсти, уважении, подчинении. Чтобы придать своим словам больше веса, он без стеснения вспоминает ее плачевное материальное положение и говорит о своем безразличии к общественному мнению. Страхи постепенно уходят, и разум восторжествовал над «хаосом», в который заявление Мениля ввергло Розу: разум, полагает она, разрешает ей любить: «Чувствам можно доверять и считаться с ними только тогда, когда они находятся в согласии с разумом… Никогда я не была до такой степени вашей и не желала вас в большей мере, чем сейчас» (24 июля 1719 года). Любовь — явление субъективное: сначала человек сам убеждается в том, что любит, затем пробуждается взаимность. «Я думала, что нашла это главным образом потому, что наши желания никак не удовлетворяются. <…> Меня охватила более сильная страсть, чем та, которую вызвала я». Больше в сердце нет никакой тревоги, напротив, в нем зарождается и укрепляется ощущение безопасности: «В начале нашей связи я была совершенно счастлива и не ожидала, что может быть больно…»

Сомнение

Первой жертвой этой любовной авантюры оказался великолепный Мезонруж: человек честный и законопослушный, добродетельный и разумный, хоть и не очень проницательный. Он видит, что Мениль осмелел и что Роза вошла во вкус обмена посланиями. Однако сдержанность молодой женщины его обнадеживает. Прежде всего он хочет облегчить ей пребывание в тюрьме; его функции тюремщика позволяют ему свободно заходить к ней, он развлекает ее как может, и Мениль даже начинает ревновать, когда слышит через окно, как его Дульсинея поет арию Ифигении, а ей отвечает сидящий в заключении в камере этажом выше герцог Ришелье! Однако королевский лейтенант должен был выполнять свой долг и отчитываться перед начальством. Однажды вечером, зайдя случайно к мадемуазель Делоне, он застает у нее Мениля, который, как он полагал, должен был сидеть под замком у себя в камере. Объяснений было не избежать. Роза слишком законопослушна, чтобы отрицать обвинения. Она откровенно рассказывает о своих сердечных склонностях. Чтобы лейтенант простил ее, она уверяет его, что связь, существующая между ней и Менилем, серьезна и что они будут вместе до конца жизни.

Когда возмущение, досада и печаль немного утихли, Мезонруж благородно смиряется с ситуацией, обуздывает ревность. Обмен письмами продолжился. Не его вина, что однажды вечером, когда начальник лейтенанта неожиданно решил зайти в тюрьму, шевалье де Мениль отсутствовал у себя в камере. Разразившийся на этот раз скандал имел более тяжелые последствия: Мениля перевели в карцер, находящийся в башне, далеко от камеры мадемуазель Делоне, условия его содержания ужесточились. Розу снедало беспокойство: «Я думала только о нем». Вся их нежная жизнь уничтожена, несмотря на усилия, Мезонружу не удается восстановить связь между ними и улучшить условия пребывания в заключении. Шевалье находится под жестким контролем, который он переносит плохо; он озлобляется; в дальнейшем, снова благодаря великодушному Мезонружу, его дела начинают идти лучше, и даже встречи с возлюбленной вновь становятся возможны. Дело герцогини Мэнской потеряло актуальность, некоторых проходящих по нему счастливчиков уже отпустили на свободу, тюремный режим смягчился, и посещения узниками друг друга снова стали разрешены.

Мениль — вновь пылкий любовник. Однако, несмотря на то что надежда должна была бы возродиться, в мысли Розы проникли сомнения: намек на денежное вознаграждение, которое Мениль якобы сделал в собственных интересах, не сказав ей ни слова, беспокойство по поводу новой свободы их отношений, неявное ощущение небезопасности, а также некоторые изменения в их отношениях и в выражении чувств вопреки здравому смыслу волнуют ее. В октябре 1719 года Роза делится с Менилем своими муками:

Мы оба потеряли голову; мне стыдно за некоторые вещи, но я не знаю, как исправить положение. Размышляя о нашем сумасбродстве, должна признать: мне кажется, что мои чары, заставлявшие вас отвечать на мои чувства, рассеиваются, и это меня сердит. Чары эти остались прежними, но вас они больше не трогают. <…> Подумайте, сможем ли мы, такие, какие мы есть, быть счастливы вместе? Если нет, вместо того чтобы соединяться теснейшим образом, давайте думать лишь о расставании. Меня легко ранить и обидеть. Я убедилась в вашей восприимчивости, а также подозрительности и недоверчивости. <…> Тысячу раз приветствую вас, которого люблю нежнее, чем когда-либо (16 октября 1719 года).

В конце 1719 года возобновляются допросы. Давление со стороны органов правосудия понемногу ослабевает. Освобождают лакеев и полотеров. 5 января 1720 года приходит новость: шевалье де Мениль получает письмо с королевской печатью, согласно которому он может выйти из Бастилии и удалиться в ссылку в свое имение в Анжу. Для Розы это как гром среди ясного неба, она не готова к столь скорому расставанию. Возлюбленный в спешке пришел к ней попрощаться: «Мне показалось, что он не очень расстроен расставанием со мной. Радость оттого, что он покидает наше узилище, явно пересиливала сожаление по поводу того, что он оставляет меня здесь. Если бы я выходила на свободу первая, не вела бы себя так».

Однако Роза умеет держать себя в руках, и ничто в ней не выдает потрясения, которое она испытывает. Она окаменела и будто погрузилась в некую летаргию. Спустя несколько часов Мезонруж, удрученный и смущенный, пришел к ней, чтобы разделить трапезу. Он получил приказ сразу после обеда препроводить молодую женщину в камеру, уведомить ее, что отныне она будет находиться там под наблюдением: это расплата за нежелание давать показания по делу ее хозяйки, герцогини Мэнской. Сообщая ей плохую новость, лейтенант не скрывает грусти, не подозревая о том, что отныне она собирается вести уединенный образ жизни, вдали от какого бы то ни было общества, отдаваться грустным мыслям, пустив их на самотек. Назавтра, по‐прежнему заботливый, он говорит, что получил от Мениля письмо, в котором тот пишет о неизменности своих чувств к возлюбленной; но когда лейтенант хочет показать ей это письмо, ему не удается его найти. Немного позже Роза получает письмо, написанное напрямую ей, которое, говорит она откровенно, ее «не обрадовало».

Тем не менее не все еще потеряно, и время от времени Роза вновь обретает уверенность и безмятежность. Ни с кем не сравнимый друг, Мезонруж из кожи вон лезет, служа посредником; так как все письма, написанные почерком Розы, будут вскрыты, он, рискуя собой, предлагает писать вместо нее. Верный своему слову, он пишет каждую неделю, Мениль отвечает, но почти ничего не говорит о чувствах, возможно опасаясь, что письма будут перехвачены. Так проходят три месяца. Весной Мениль получает разрешение вернуться из Анжу в столицу. Сразу по приезде он находит королевского лейтенанта и задает ему множество вопросов о настроении мадемуазель Делоне; по словам Мезонружа, Мениль хочет как можно скорее вытащить ее из тюрьмы. Возможно, Роза предпочла бы объяснения в любви. Она наблюдательна, и ей кажется, что Мезонруж чего-то недоговаривает.

Что касается герцогини Мэнской, то ее известили о мужестве мадемуазель Делоне, которое она проявила, отказавшись выдавать какие бы то ни было тайны своей хозяйки, и герцогиня засвидетельствовала ей свое уважение, что было бальзамом для израненного сердца Розы. Друзья делают все возможное, чтобы вытащить ее из Бастилии. Наконец в начале июня 1720 года крайне взволнованный Мезонруж приносит письмо с королевской печатью, которое освобождает ее и предписывает незамедлительно отправиться в замок Со. Оба они в смятении: лейтенант радуется и в то же время грустит, потому что знает, что теряет любовь всей своей жизни, а Роза, покидая тюрьму, на протяжении полутора лет бывшую для нее неким приютом, тревожится о своем туманном будущем.

Ожидание

Выйдя на свободу, мадемуазель Делоне сразу же пишет шевалье де Менилю и просит о встрече. Встреча проходит в приемной Введенского монастыря, где живет ее покровительница и верный друг мадам де Грие, сестра покойной аббатисы. Роза тотчас же замечает, что шевалье озабочен: его дела идут плохо, объясняет он, дом продан в убыток. Нет, он не изменил намерений, но реализация плана их совместной жизни потребует больше времени, чем он предполагал. Да, он горячо желает увидеть ее снова, но он дал обещание навестить свою старинную близкую подругу, жену посла в Швейцарии. Роза не глупа; ей хотелось бы верить в его искренность, но в сердце проникают беспокойство и боль. Она готова приехать из Со в Париж для встречи с ним, когда он пожелает; она ждет новой встречи, которой нет; она тяжело переживает ожидание и очень страдает; конечно, ее любовник — «опасный» человек, но она не может с ним расстаться. Ей сказали, что шевалье явился к их общей знакомой, чтобы увидеться с Розой; он заходил накануне, но ему сказали, что мадемуазель Делоне куда-то отлучилась. Он собирается уехать из Парижа.

Чему верить? 12 июня Роза пишет:

Что бы вы ни говорили и что бы я ни делала, пытаясь обмануть себя, но вы очень сильно изменились. Я стала замечать это после вашего возвращения. <…> В общем, вы теперь другой; вы дорожите мной только потому, что помните, как когда-то дорожили. Во всех ваших поступках сквозит стремление расстаться со мной; почему бы нам не договориться об этом? Неужели вы считаете, что я хочу удержать вас против воли? Разве я не говорила вам много раз, что вы вольны взять свои обязательства обратно и что вы должны руководствоваться исключительно своими чувствами? Но если эти чувства заурядны и непостоянны, то, расставаясь с вами, я теряю меньше, чем думала. Ах, если доверие не выдержало испытания в несколько месяцев, что же говорить о всей жизни? Тем не менее я бы хотела получше узнать, что у вас на душе. <…> Прощайте, желаю вам столько же удовлетворения, сколько я получила боли; не могу пожелать вам большего счастья.

Написанные ею слова умеренны, но подоплека весьма хлесткая: хватило бы шевалье де Менилю мужества! Мадемуазель Делоне без всякой радости возвращается к работе у герцогини Мэнской. Вежливые излияния окончены, рабство начинается снова, и Роза с меньшим терпением, чем раньше, переносит капризы хозяйки. Конечно, в обществе принцев и ученых она находит некоторое вознаграждение за свою преданность; один из них, недавно овдовевший Дасье, знаменитый латинист, воспылал к ней страстью и предложил руку и сердце, дав оценить солидность своего положения и глубину чувств. Однако тут же вмешалась эгоистка герцогиня Мэнская и заявила, что отказывается расставаться со своей незаменимой «горничной». Роза отступила, и тем все и кончилось. У нее в душе давняя глубокая рана, сделавшая ее одновременно проницательной и аскетичной. По правде говоря, ее любовные чувства никуда не делись, они скрытым образом действуют в ущерб ее интересам: «Было бы неприятно, если бы мой муж испытывал ко мне чувства, на которые я не могла бы ответить». Она долго еще будет сожалеть о том, что не приняла ухаживания этого милого Дасье, который дал бы ей «отдых и свободу».

Ветреный шевалье де Мениль возвращается из путешествия. Их новые встречи становятся все более вялыми: «Тот малый долг, который он мне возвращал, был ему так в тягость, что я умоляла его не мучиться, а он не сопротивлялся». Мениль сетует, что письма Розы стали очень краткими, и просит не лишать его ее дружбы; она сухо отвечает, что речи, как и ручейки, пересыхают, когда их ничто не подпитывает. Иногда судьба их сводит. Общество болтливо, и Роза быстро узнает, что шевалье приютил у себя дальнюю родственницу из Анжу и что о его новой страсти всем известно. Но ему кажется дурным вкусом знакомить избранницу с той, которую он отверг. Роза явно с некоторым удовольствием пишет несколько строк о своей счастливой сопернице: «Она написала мне, пригласила на обед… Я приняла приглашение, видела ее: она высокая и хорошо сложена, вовсе не красавица и совсем не хорошенькая, ум и манеры провинциалки; у других о ней такое же мнение. Самым большим моим утешением было узнать, на чем держалась моя привязанность, которой я придавала такое значение, и теперь я думала только о том, чтобы стереть это грустное воспоминание». Переставая ждать, человек начинает излечиваться.

Роза не скрывает, что переживала тогда период ужасающей депрессии. Мезонруж, ее верный друг, с которым она в какой-то момент хотела связать свою жизнь, умер от тоски, когда она покинула Бастилию. Она была потрясена этой смертью, вплоть до полного отвращения к жизни и ненависти к свету. В сердце у нее пустота, разум ни на что не способен. Отныне она будет душить в зачатке все, что напомнит чувство любви, «ужас новой страсти». «Мемуары», которые она писала, — изящные, сухие и правдивые, — несколько смягчили ее огорчение. Герцогиня Мэнская, заболев, наконец признала ее достоинства и уверила ее в своем доверии и дружеских чувствах; однако ее дружба еще страшнее безразличия! И тем не менее именно герцогиня при посредничестве приятельницы познакомила ее с бароном де Стаалем, капитаном полка швейцарских гвардейцев. Встреча как будто прошла удачно: «Я ему понравилась больше, чем можно было на то надеяться», — пишет она не без кокетства. Этим браком по расчету в возрасте пятидесяти лет «Мемуары» заканчиваются. Роза де Стааль-Делоне обрела если не любовь, то, по крайней мере, свободу.

ДЖЕЙМС БОСУЭЛЛ СТРАСТИ ЛИБЕРТИНА

Любовь — это подлинная лихорадка ума.

Если по возвращении она будет проявлять прежнюю холодность, это означает, что она меня недостойна. Я не буду с ней ссориться — не в ее силах справиться со своими недостатками. Но я разорву сковывающие меня колдовские цепи.

Джеймс Босуэлл. Дневник

Джеймс Босуэлл мог бы быть героем непристойного английского романа XVIII века. Любовь для него — это глинтвейн, которым он упивается. Переходя от страсти к страсти, он не может противостоять искушениям, клянется, что девица, которую он только что встретил на улице, — это любовь всей его жизни, вступает с ней в связь, охладевает, расстается с ней назавтра или три месяца спустя, мирится, снова расстается, впадает в запой, а потом с улыбкой уступает новому влечению.

Вся жизнь Босуэлла — непрерывные расставания, но он сожалеет о каждом разрыве отношений, сделанном в письме или при личной встрече, и, закончив очередной роман, впадает в нерешительность и меланхолию. Он не Казанова, еще в меньшей степени Дон Жуан. Он каждый раз хочет жениться. Скорее он походит на Руссо как автора «Исповеди», Руссо, воспитанного в аристократической среде и ежедневно доверявшего дневнику свои злоключения, чтобы лучше в них разобраться. Он эгоист, но не нарцисс, либертин, но не циник, одновременно наивный, искренний и развратный; его исповеди полны природного шарма, самоиронии и подлинных чувств. Впрочем, несмотря на всю эксцентричность, он не вне морали, по крайней мере не вне морали своей эпохи, и борется с противоречиями и сделками с совестью, потому что хочет быть мудрым и добродетельным: его лучший друг, Темпл, — пастор. Поскольку непристойность его откровений не могла понравиться пуританской Англии, его автобиография, затерявшаяся в архивах, стала доступна публике лишь в начале XX века, а на французский язык была переведена в 1950‐х годах, через сто пятьдесят лет после смерти автора.

Венерические болезни

Джеймс Босуэлл родился в 1740 году в Эдинбурге. Его отец, состоявший в родственных отношениях с самыми старинными шотландскими семьями, следуя шотландской традиции, принял титул лорда, стал судьей и «царствовал» в обширной области Окинлек, населенной многими сотнями жителей. Невозможно точно оценить размер его состояния, до некоторой степени обремененного долгами и залогами, как водится у крупных землевладельцев: содержание такой собственности требует значительных трат, и самым надежным средством для поддержания благоденствия семьи была бы удачная женитьба на девушке с приданым. Таким образом, Босуэлл-младший должен искать себе богатую невесту; он закончил изучать право, но мечтает быть писателем, путешествовать, жить в Лондоне и влиться в круг писателей, художников и политиков.

Отношения между отцами и сыновьями часто бывают бурными. Старый лорд Окинлек, овдовевший в 1766 году, еще достаточно бодр и подумывает о повторной женитьбе. Властный, принципиальный, он ничего не понимает ни в устремлениях своего странного мальчика с изменчивым характером, ни в его душевных кризисах: отцу хотелось бы, чтобы сын сделал успешную карьеру — адвокатскую, например, — или баллотировался бы в парламент, почему бы и нет. Чтобы завершить образование Джеймса и довести его квалификацию юриста до совершенства, Босуэлл-старший оплачивает его продолжительное пребывание в Лондоне в 1760 и 1762 годах, потом, в 1763 году, финансирует путешествие по Европе. Молодой человек, как и большинство аристократов его возраста, совершает «большой тур» по континенту. Имея разного рода рекомендации, он входит в высшее общество. В Лондоне он встречает романистов и поэтов — Лоренса Стерна, Шеридана, комедиографа Дэвида Гаррика, а также лондонского литературного «льва», доктора Сэмюэла Джонсона, который становится его другом и чью биографию он позже напишет. В Голландии, где Босуэлл изучает право, он влюбляется в Изабель ван Зюйлен, будущую подругу Бенжамена Констана; он посещает мелких немецких принцев и принцесс; в Швейцарии он наносит визит Вольтеру, потом встречается с Руссо; наконец, на Корсике знакомится с главой правительства Корсиканской республики Паскалем Паоли и увлекается его приключениями. Перед ним открыты все пути. В 1766 году он становится адвокатом и подолгу живет в Лондоне, выполняя профессиональные обязанности и проявляя другие многочисленные таланты. Встречаясь с выдающимися людьми своего времени, он стремится удовлетворить собственные амбиции и с некоторой долей тщеславия пытается показать себя с лучшей стороны.

Босуэлл — утонченный, изысканный молодой человек, временами меланхоличный, с нежным лицом, но с тяжеловатым подбородком, очень заботящийся о собственной элегантности — через пятьдесят лет его можно было бы назвать денди; добросердечие написано на его лице. В Лондоне он посещает модные клубы, аристократические салоны, игорные заведения; его интересует все, он хочет изучить нравы своих современников; он фланирует, и, несмотря на скромные доходы, ему удается воспользоваться разными возможностями, которые то и дело подворачиваются: в своем «Дневнике» он описывает удовольствие от посещения театров или дегустации устриц со стаканом доброго бордо. Однако его легкомыслие — лишь видимость: не меньшее удовлетворение он получает, когда, оставшись дома, облачившись в старую одежду и домашние туфли, пишет диссертацию или когда отправляется в церковь на воскресную службу, мечтая о тихой благочестивой жизни в отчем доме.

Любовное желание обрушивается на молодого человека, как буря. Когда он с убеждением говорит, что нет «большего счастья, чем настоящая любовь, разделенная с милой женщиной», он абсолютно искренен и готов целую зиму хранить целомудрие, чтобы найти супругу, достойную его любви, хорошенькую и бескорыстную. Это, однако, не мешает ему в то же самое время ухаживать за актрисой из театра Ковент-Гарден, которая принимает его у себя в уборной, «прекрасная в своем дезабилье». Свидание должно состояться на следующей неделе. Страсть двадцатидвухлетнего Джеймса разгорается, он чувствует то, что называет «сладким любовным бредом»; он признается молодой женщине в своем восхищении ею и отдает ей сердце. На третьем или четвертом свидании его охватывают «муки настоящей любви», и, в пылу страсти, он заключает ее в объятия; красавица отталкивает его с многообещающей улыбкой, и он еще больше влюбляется в эту «изысканную смесь стыдливости и чувственности». Наконец, через две недели после первой встречи, она соглашается провести с ним ночь; отужинав с несколькими бокалами вина, совершенно счастливый после долгих недель воздержания, он погружается в «неисчерпаемый фонтан любви». Назавтра делает запись в дневнике: «Я рожден для сладострастия».

Четырьмя днями позже Джеймс является к прекрасной актрисе, и та принимает его со всей любезностью. Однако его огонь горит уже не столь ярко, он испытывает даже некоторую холодность; он признает, что это приключение было лишь времяпрепровождением в ожидании встречи с великосветской дамой, которой он понравится. Обеспокоенный, встревоженный, он испытывает необъяснимый страх, колющую боль и «некоторый жар в той части тела, что предназначена для Купидона». Он задается вопросом: может ли такая прекрасная и утонченная женщина быть грязной потаскухой? Решение принято быстро. Он возвращается к своей актрисе и заставляет ее признаться: «Мадам, вы единственная женщина, с которой я встречался на протяжении двух месяцев. Сегодня утром я был у врача. Он обнаружил у меня серьезную инфекцию и сказал, что женщина, от которой я подхватил эту инфекцию, знает, что больна. Это тем более ужасно, мадам, что я получил ее от вас, а не от уличной девки…» Дама все отрицает. Босуэлл остается светским человеком и не изменяет своей привычной вежливости; добившись от нее признания вины, он гордо заявляет, что заканчивает эти отношения «с мужественной твердостью и холодной вежливостью». Расставание проходит без слез, и он флегматично подводит черту: «В любви как на войне…» Венерические болезни не прекратятся на протяжении всей его любовной жизни и будут расшатывать его здоровье. Воды, гимнастика, масла — чего только ему ни советовали, и все без толку.

Миссис Цирцея

Чаще всего расставания не проходят так быстро и с такой очевидностью. Чтобы расстаться с женщиной, которую он полюбил, Босуэлл нуждается в помощи друзей, в частности в одобрении Темпла. В 1766 году — ему уже двадцать шесть — он до безумия влюбился в дочь садовника Ефимию. Она красива, невинна и весела; они пишут друг другу записки и прячут под скатерть на его столе и вместе вытирают пыль в его комнате; она разрешила ему срезать прядь ее волос, и он бережет ее, как сокровище. Его воображение разыгралось, он испытывает волнение, как в ранней юности: не окажется ли она более послушной, более простой и более нежной супругой, нежели респектабельные дамы из высшего общества, которые думают только о благопристойности? Признательная милая малышка будет ему предана и подарит здоровых деток. Вот он мечтает об упоительной свадьбе — каприз сладострастного воображения; а 28 апреля пишет Темплу письмо с мольбой помочь ему избежать наваждения — отца это убьет! Три недели спустя наваждение развеялось, и Босуэлл со смирением признает слабость своего характера: в Моффате, где он принимает целебные ванны, некая свободная молодая женщина дарит ему райское наслаждение и разгоняет все его сожаления. «Это будет, — пишет он простодушно, — последняя моя внебрачная связь». Что же до Ефимии, то, обладая здравым смыслом, она не приняла всерьез экзальтированные заявления молодого барина.

Иногда жизнь сама прекращает отношения. Когда Босуэлл был в Утрехте, он познакомился с Изабель ван Зюйлен, дочерью губернатора провинции. В своем дневнике он называет ее Зелидой — она сама себе придумала такое имя. Приданого у нее почти нет, но она принадлежит к высшему голландскому свету, и она очень соблазнительна; блестяще образованная, она говорит по-английски и очень умна. Возможно, слишком умна для девицы на выданье: слушает свой разум, а не сердце, и мысль о вечных брачных узах ее ужасает. Но Джеймс влюбился, просит ее руки, хотя и побаивается ее колкости, а также беспокоится по поводу ее способности стать «достойной хозяйкой Окинлека». В «Дневнике» он скрепя сердце откровенно признается: «Она превосходит меня. Людям это не нравится!» История решает за него: отец Зелиды был бы рад принять его предложение, но, сообщает он весьма куртуазно, уже состоялся сговор с одним савойским маркизом, который только что отправил папе римскому просьбу разрешить ему брак с протестанткой. Босуэлл в глубине души испытал огромное облегчение. «Такому уму не место в Окинлеке. <…> Мой отец не смог бы этого выносить». Тем не менее нерешительный молодой человек не сжигает за собой мосты: «Возможно, Зелида исправится!» Зелида, по-прежнему незамужняя, проводит в Англии осень и зиму 1766/67 года, и муки выбора возобновляются; ничто пока не решено. На следующий год, в марте 1768-го — Зелиде 28 лет, и она засиделась в девушках, — она пишет ему из Утрехта, что он должен навестить ее: «Посмотрим, сможем ли мы счастливо жить вместе». Джеймс, с большим уважением относящийся к отцовской власти, а главное — желающий отложить принятие решения, пишет отцу письмо с просьбой разрешить ему поездку в Голландию. Путешествие не состоялось, но два месяца спустя Босуэлл получает письмо от Зелиды (необнаруженное), которое ему очень не нравится. Все кончено, и он жалуется верному Темплу: «Ну не мегера ли она или, по крайней мере, разве не будет она мегерой в сорок лет?» Девушка окончательно и без сожалений отвергнута; она выйдет замуж за господина де Шарьера, дворянина из швейцарского кантона Во, бывшего учителя своего брата, и будет писать романы, восхитительно высмеивающие положение женщин и убожество респектабельного провинциального общества; эти романы откроют ей двери в салон мадам Неккер[42].

В жизни Босуэлла появились невесты, отношения с которыми длились неделю или месяц: жгучая итальянка Джиролама Пикколини, шестнадцатилетняя ирландка Мэри Энн Бойд, мисс Босвиль, Венера из Йоркшира и другие девушки, сумевшие вызвать у него хоть какие-то эмоции. Любовь — лучшее лекарство от меланхолии, и молодой человек четко отличает тех, кто мог бы стать хозяйкой Окинлека, от тех, кто способен утолить его желания. Он не расчетлив, не умеет манипулировать людьми и не соблазнитель. От любовной горячки он теряет голову: он хотел бы иметь все, не привязываясь при этом ни к чему, чтобы потом не испытывать боли расставания. Он предпочитает не расставаться, а идти на попятную.

На протяжении многих месяцев в его любовной жизни будет играть существенную роль, не рассматриваясь при этом в качестве подходящей невесты, некая миссис Д[оддс]. В Моффате, где Босуэлл принимал ванны, желая «избавиться от следов венерической болезни», он завязал интрижку с миссис Д., молодой женщиной, муж которой оставил ее и воспитывал троих их детей. Миссис Д. — фамилию которой он из стыдливости не раскрывает — ведет свободный образ жизни. Это веселая брюнетка невысокого роста; Босуэлл довольно быстро поселил ее в доме, который снял и обставил; он нанял прислугу и «из галантности оплачивает все расходы». Таким образом он готовит любовное гнездышко, куда зовет его сердце. Ситуация его устраивает: он чувствует себя практически женатым человеком, не испытывая при этом никаких принуждений, которые навязывает брак. Он усердно работает в замке Окинлек, его речи в суде имеют успех, книга о путешествии на Корсику продвигается, и он проводит приятные вечера, сохраняя при этом свободу. Друг Темпл делает попытки пожурить его, напоминает о желании Босуэлла-старшего видеть сына остепенившимся, но привычки либертина сильнее разума.

Тем не менее связь с «чаровницей» не лишена горечи: до встречи с Босуэллом миссис Д. вела галантную, даже скандальную жизнь, любила многих, и это его уязвляет: как забыть, что ласкам его любовницу обучили другие мужчины? У него портится настроение, нападает меланхолия, и желание покидает его: «Я хотел бы порвать с ней, но это так сложно!» После пьяной ночи, проведенной в объятиях публичной девки, он признает, что его «состояние ума было как у человека, приговоренного к позорной смерти»; более того, наутро оказалось, что он подхватил нехорошую болезнь. Отвращение и стыд, которые вызывают у него подобные выходки, вред, который они причиняют здоровью, ловушка, в которой он оказался, — все это вызывает у него мысли о самоубийстве. Потом он успокаивается, но по-прежнему слаб и не способен на решительные действия; он дает себе неделю, потом еще одну: что делать, расстаться с миссис Д. и аннулировать аренду дома? Или же плыть по течению, поддерживая связь, в которой моменты счастья чередуются с волнами страха? Жить рабом, быть игрушкой бесстыжей девки или освободиться и снова стать собой? А может, стоит еще годик попользоваться моментами наслаждения? Чаши весов уравновешены: миссис Д. бескорыстна, щедра, нежна, но чуть позже она, безразличная к своим троим детям, начинает казаться ему бесчувственной, развратной и неотесанной. Он думал, что влюблен, но испытывает к ней лишь желание.

«Я решил измениться», — пишет Босуэлл в своем блокноте. Миссис Цирцее отправлено суровое прощальное письмо, а его черновик — Темплу. Только брак сможет его однажды освободить от беспорядочных страстей. Но какой-то тихий голосок шепчет ему на ухо: «У тебя еще есть время».

Отступить, а не расстаться

Майский день 1767 года; погода сырая; Босуэлл и его отец едут верхом по зеленым полям Окинлека — сопровождают почтовую карету, везущую домой их соседок, миссис Блэр и ее дочь Кейт. Дамы провели несколько мирных дней в Окинлеке — прогулки, легкие беседы и развлечения иногда прерывались молитвами в церкви, Джеймс работал. Кейт — богатая шотландская наследница, и старый лорд хотел бы видеть ее своей невесткой. Джеймс увлекается ею: Кейт — принцесса, ангел, богиня, наследница большого поместья Адамтаун; он хочет пасть к ее ногам. Как почтительный сын, он всегда старается угодить отцу: женитьба, дети и передача собственности по наследству — это его долг, а благополучие семьи не обсуждается. Однако Джеймс думает и о счастливой интимной стороне брака и призывает на помощь верного друга. Темплу предстоит нанести визит семейству Блэр, чтобы составить представление о матери и понаблюдать за дочерью: «Делайте записи». На этот раз намерения у Джеймса серьезные, девушка кажется подходящей партией. Однако Кейт не отвечает на его письмо, что кажется ему удивительным. Правда, содержимое самого письма он назовет немного странным, «далеким от разумных планов». Он также признает, что «не безумно влюблен», лишь слегка заинтересован. У него есть заботы более интимного плана: он узнал, что миссис Д. беременна, и боится, что мог ее заразить после той своей разгульной ночи. Приходится думать о долге и обязанностях.

Тем временем тучи развеялись, нашлось объяснение молчанию Кейт: почта пришла позже обычного, и она просит прощения. Темпл со своей стороны узнал, что у нее были и другие предложения: какой-то «набоб предложил ей корону», а она осторожно тянет с ответом, потому что хочет понять, каковы намерения Босуэлла. Отношения возобновились, Джеймс ухаживает, но тянет с официальным визитом, а она не сразу отвечает на его письма. Правда, он занят корректурой «Корсиканского дневника» — книга будет иметь большой успех — и не проявляет достаточного внимания к девушке. В ноябре он облачается в лучшую свою одежду и решается погостить у девушки несколько дней. Он ожидал не такого приема: она вежлива и держится на расстоянии, почти безразлична. Самолюбие Босуэлла уязвлено сильнее, чем сердце, однако неудача — хороший стимул: он был готов отказаться от намерения жениться, но теперь решил завоевать Кейт вопреки ее холодности. Накануне Рождества между молодыми людьми состоялся откровенный разговор, который Джеймс слово в слово пересказал Темплу: после осторожных намеков он признался ей в любви и спросил, испытывает ли она к нему какие-нибудь чувства. «Принцесса» ответила прямо: «Нет, у меня нет никакой особой склонности к вам. Есть немало людей, которых я люблю не меньше вашего. <…> Да, я признаю, что хотела бы, чтобы вы мне нравились так же, как Окинлек». И изволила слегка подсластить свой отказ: она сможет ответить на любовь мужа, но, ни разу в жизни не испытав любовного волнения, она не может предугадать, как поведет себя. Босуэлл не впадает в отчаяние, препятствия разжигают желание — но, впрочем, продолжает вести легкомысленную жизнь и даже пишет Зелиде! Путь к алтарю весьма тернист.

Эти любовные игры в начале 1768 года не предвещают ничего хорошего, но искренность имеет свои преимущества. В Эдинбург, где по возвращении из своего имения живет Кейт, только что прибыл мистер Фуллартон, тот самый набоб, и Босуэлл спешит с ним познакомиться. Мужчины пожимают друг другу руки; они решают установить между собой доверительные отношения и спокойно во всем разобраться, чтобы избежать ненужных проблем. Пусть победит лучший. Нимало не беспокоясь, Джеймс относится к ситуации с юмором и шутит, сравнивая уловки благородной семьи Блэр с ловлей лосося, — чтобы поймать в сети претендента с годовым доходом более тысячи фунтов, они в качестве наживки подпускают соперника. Кейт становится все более молчаливой. Что это — безупречное благоразумие или хитрый план, чтобы протянуть время? Однажды утром Босуэлл в нетерпении выводит ее на откровенный разговор. Конечно, девушка неопытна в любви, но он не теряет надежду однажды завоевать ее сердце. Он заявляет, что готов сделать все, чтобы ей полюбиться. И получает категоричный ответ: Джеймсу не стоит утруждаться. «Выходит, у меня нет ни малейшего шанса?» Нет, честно отвечает она. Расставание проходит мирно. Это был всего лишь один матримониальный план из множества…

Босуэлл отнесся к этому неплохо: окончательное решение о разрыве исходит не от него — тем лучше! Он с радостью покидает поле битвы. Его образование, его изысканность, прекрасные манеры смягчают удар. Набобу будет труднее, когда его, в свою очередь, спровадят, потому что он действительно любит Кейт. Джеймс же, наоборот, быстро воспрянул духом, довольный тем, что с делом покончено: у девушки оказалось множество недостатков, которых он прежде не замечал, и главный ее изъян — бесчувственность. Он может наконец перевести дух: от холодной шотландки удалось отделаться так же быстро, как и от неистовой Зелиды!

Темпла совершенно не расстроила развязка этой истории, но он опасается, что отец будет очень разочарован. Ключ к сердцу этой недотроги на самом деле принадлежит одному шевалье — еще одному искателю приключений. Год спустя Джеймс не без удовольствия сообщает Темплу, что свадьба Кейт с ее шевалье не состоялась по чисто финансовым причинам, в декабре 1768 года наследницу по‐прежнему зовут мисс Блэр!

Босуэлл продолжает поиск идеальной женщины, заполняя ее отсутствие случайными связями — ужас от мысли о том, что он будет связан узами брака, погружает его в бездонное «болото порока». Он тянет с выбором невесты, болеет, он погряз в разврате — все это приводит в ярость его отца, который даже рассматривает возможность передачи наследства по женской линии. Старый лорд со своей стороны подумывает жениться во второй раз, и отношения не улучшаются, когда Джеймс, вместо того чтобы жениться на приданом, объявляет отцу, что обрел настоящее счастье: избранница — его кузина Маргарет Монтгомери, Пегги, «драгоценный друг», «женщина с большим сердцем», очарование и привязанность, откровенность и остроумие которой он ценит на протяжении долгого времени. Брачный контракт был подписан 25 ноября 1769 года. Джеймс Босуэлл, замечательный биограф, окажется неверным и отвратительным мужем.

Сентиментальный либертин, Босуэлл позволял себе потакать собственным желаниям, мораль в нем смешивалась с чувственностью, что придавало ему несколько сомнительный шарм. При этом он не был умелым соблазнителем. Не в силах сопротивляться поворотам судьбы, он впадал то в безудержное пьянство, то в любовную лихорадку — в общем, плыл по течению. Ни в его победах, ни в расставаниях не было ничего воинственного, и сопротивление его никогда не длилось долго; решительным разрывам отношений он предпочитал меланхоличный отказ, а иногда и бегство. Дать задний ход и требовать, чтобы его считали ни в чем не виноватым, — хороша победа! Жена его не была с ним счастлива.

ЕКАТЕРИНА II И ГРИГОРИЙ ПОТЕМКИН

«ВЫ ПРИНАДЛЕЖИТЕ ГОСУДАРСТВУ, ВЫ ПРИНАДЛЕЖИТЕ МНЕ»

Беда та, что сердце мое не хочет быть ни на час охотно без любви.

Письмо Екатерины II Потемкину

Бога прошу, чтоб я умерла, кой час ты ко мне не будешь таков, как мне кажется, что недель семь изволишь быть.

Письмо Екатерины II Потемкину [43]

Российская императрица Екатерина II меняет любовников, как Людовик XV — любовниц: обоим достаточно лишь заявить о своих желаниях, как они тут же исполняются. Екатерина могла бы быть воплощением реванша феминисток всех времен, потому что она сама решает, когда любить, когда расставаться; будучи государыней, она не боится нарушить сложившийся за тысячелетия закон, согласно которому инициатива в любви принадлежит мужчинам. Конечно, это привилегия императрицы, но привилегия с вариациями, свойственными любой связи: любовные излияния чередуются с упреками, ссоры сменяются примирениями, случаются сомнения и печали. Когда она влюблена, она может расстраиваться из‐за разлуки или возникших препятствий, как все женщины; расставание, желанное или вынужденное, — это неудача, но неудача, укрепляющая ее свободу. Свобода помогает императрице быстро восстановить свои права.

«Великая Екатерина» — личность поистине исключительная; чары этой женщины действовали на большинство ее западных гостей: мадам Виже-Лебрен[44], посетив Петербург, вспоминала ее «благотворный гений», ум и таланты, которыми «представительницы нашего пола могут гордиться»; даже критики должны признать, что все — друзья, придворные, дипломаты — видят ее мягкость, добродушие и толерантность. Пушкин, писавший тридцать лет спустя после смерти императрицы, сурово оценивает ее долгое царствование, длившееся с 1762 по 1796 год, разграбление казны ради обогащения многочисленных любовников за счет эксплуатируемого и порабощенного народа. Но, продолжает он, «ее великолепие ослепляло, приветливость привлекала, щедроты привязывали». Екатерина производила впечатление на Европу своей культурой и вкусом к философии. Ум и энергия помогали ей держать в руках гордую и неспокойную знать, поощрять образование и благоприятствовать первому промышленному рывку в России; активная, веселая, простая в повседневной жизни, она могла работать по пятнадцать часов в сутки. Привыкшая к похвалам, она хотела царствовать как «просвещенный деспот» и выступала в роли «великого человека».

Екатерина, этот «великий человек», терпела неудачи в личной жизни, о которых откровенно писала в «Мемуарах»: «Бог видит, что не от распутства, к которому никакой склонности не имею, и если б я в участь получила смолоду мужа, которого бы любить могла, я бы вечно к нему не переменилась. Беда та, что сердце мое не хочет быть ни на час охотно без любви»[45]. Едва сняв корону, она становится обычной женщиной — иногда победительницей, иногда жертвой собственных иллюзий.

Контрасты

Ничто не предвещало, что эта принцесса из мелкого немецкого княжества станет императрицей России. Чтобы дочь Кристиана Августа Ангальт-Цербстского, выбранная императрицей Елизаветой в качестве невесты для великого князя Петра, своего племянника и наследника, взошла на российский трон, потребовалось мощное стечение обстоятельств. Первое ее расставание произошло в пятнадцатилетнем возрасте, когда в 1744 году она оставила родину и уехала жить в Россию. При крещении она получила имя София, а приняв православие, стала Екатериной; она усердно учит язык и историю своей новой страны и через несколько месяцев после приезда, в 1745 году, выходит замуж. Супруг старше ее на год, он сын немецкого принца и Анны Петровны, дочери Петра I, которому, следовательно, приходится внуком. В 1762 году умирает его тетка Елизавета, и он вступает на престол под именем Петра III.

У супругов очень мало общего. Петр III, выросший при Голштинском дворе, страстно увлечен военной муштрой и является почитателем прусского короля Фридриха II. Взойдя на престол, он спешит отозвать русские войска, воюющие в Германии, и заключает союз с Фридрихом против Австрии. Лютеранин по происхождению, он презирает православную церковь. Малообразованный, трусливый и хвастливый, он не интересуется историей России и восстанавливает против себя армию. Его прогерманские взгляды, решение о захвате церковных земель, секуляризированных Елизаветой, настроили общественное мнение против него; он начал пить; сначала он вызывал у жены жалость, потом отвращение; между супругами разверзлась пропасть. Екатерина стала заводить любовников. В отличие от мужа она приняла свою новую страну; более русская, чем русские по происхождению, она переняла характер своей новой родины — живость, энтузиазм, эмоциональность и приступы веселья, за которыми может быстро последовать уныние. Она интересуется государственными делами и нравится двору. Муж, подозревающий жену в интригах, устанавливает за ней слежку.

Брак оказывается неудачным, однако Екатерина выполнила свой главный долг — родила наследника: в сентябре 1754 года родился великий князь Павел. Приближенные сразу же начали сомневаться в его законности; произносится имя Салтыкова. Камергер великого князя и отпрыск древнего рода «прекрасен как белый свет», умеет плести интриги и в состоянии соблазнить женщину, которой пренебрегает муж и которая является супругой лишь формально: если верить «Мемуарам» Екатерины, брак не был консумирован, хотя отдельные льстецы без умолку твердят о том, что маленький Павел похож на отца. Императрица Елизавета берет ребенка под свое крыло.

У Екатерины множество любовников, а молва приписывает их ей еще больше. Живая и полная сил, она не то чтобы хорошенькая женщина, но она красива, чувственна и улыбчива, у нее правильные черты лица, нежная розовая кожа; карие глаза отливают синевой, что делает взгляд испытующим; греческий нос и красивая посадка головы помогают создать впечатление имперского величия, бросающегося в глаза ее гостям, и она кажется выше ростом, чем есть на самом деле. Один обожатель отмечает: «В целом сравнить ее внешность с мужской было бы оскорбительным, но сказать, что она абсолютно женственна, тоже нельзя». Множество молодых дворян сражены ее шармом; ее приветливость и внезапный смех удерживают их у ее ног. После Салтыкова в 1755 году она встречает польского дипломата Станислава Понятовского, с которым с удовольствием говорит по-французски; она забеременела и родила девочку, отцовство приписывают Понятовскому. Однако он должен уехать из России. Пришедший ему на смену Григорий Орлов, гвардейский лейтенант, — русский богатырь-красавец, физическая мощь и веселый нрав которого заставляют забыть о недостатке образования; объятый страстью к Екатерине, он готов ради нее на все, он любит приключения; приключения удовлетворяют его амбиции. Что касается великого князя Петра, он тоже завел любовницу, довольно уродливую, «необразованную простушку».

Жизнь рядом со странным мужем, инфантильным и, как правило, исполненным ненависти, научила Екатерину скрывать свои чувства; пока была жива Елизавета, супруги сохраняли статус-кво, вуалируя ситуацию. Но смерть императрицы в январе 1762 года (по григорианскому календарю) предоставила наследнику всю полноту власти. Оглушенный радостью от произошедшего, он больше не скрывается: подумывает о том, чтобы развестись с женой или отправить ее в монастырь; он публично оскорбляет ее; уже готов для обнародования манифест, смещающий ее с трона; офицеры получили приказ о ее аресте; многие полагают, что Петр женится на своей любовнице. Постоянно пьяный, слабый, он повсюду заявляет, что скоро начнется новая династия, и за несколько месяцев своими неосторожными действиями отвращает от себя сановников.

Обожатель Потемкин

Сила характера — одна из черт выдающейся личности Екатерины. Она только что родила от Орлова сына (своего третьего ребенка) и понимает, что ей грозит прямая опасность. Но многие в окружении Екатерины обеспокоены ничтожностью нового царя и его германофильством и возлагают надежды на нее. Верный Григорий Орлов с пятью своими братьями, все как на подбор, очень подходит для сложившейся ситуации; он готов рискнуть жизнью ради воплощения в жизнь идеи, которую Екатерина вынашивала на протяжении многих месяцев, — свергнуть императора, своего мужа. Орлов составляет план заговора и собирает свой полк. У заговорщиков появляется важный союзник — наставник маленького Павла Панин, который надеется таким образом защитить своего ученика, законного наследника Петра.

Началось лето. Пользуясь отсутствием царя в Ораниенбауме, 9 июля Орлов подстрекает четыре гвардейских полка к восстанию и руководит им. В сложившейся неразберихе верные Екатерине войска торжественно присягают ей, и она объявляет, что берет в свои руки власть «для защиты православной веры и во славу России». Она внушительно выглядит. После минутного колебания ее восторженно приветствуют; у нее есть своя армия. Петр III, который еще не знает о мятеже, приказывает ей присоединиться к нему в Петергофском дворце; прибыв туда, он обнаруживает, что дворец пуст, и узнает, что на него наступают войска, ведомые Орловым. Игра еще не окончена, он мог бы сопротивляться дворцовому перевороту; но он слаб и знает, что его ненавидят; заливаясь слезами, он предлагает жене разделить с ним власть. Императрица отказывается. Величественная и пленительная, облаченная в одолженную у одного офицера униформу, она верхом на лошади возглавляет триумфальное шествие и получает от мужа акт об отречении от престола. 14 июля ее карета торжественно въезжает в Петербург. Петр III отправлен во временную резиденцию, где неделю спустя умирает, скорее всего убитый кем-то из братьев Орловых.

В сонме обожателей, окружающих царицу, обращает на себя внимание один гигант. Он на голову выше толпы и под звуки фанфар громко приветствует императрицу; верхом на лошади раздвигая солдат, он проложил к ней дорогу, чтобы отдать шнурок, который она обронила и который повязывает на руку. Она улыбается ему. Ей тридцать три года; ему всего лишь двадцать три, и он ослеплен ее сияющей красотой, густой темной шевелюрой и проницательными глазами; в чужой военной форме она выглядит так же непринужденно, как на балу. Месяцем позже он получает повышение — личным указом императрицы ему присвоено звание подпоручика конной гвардии. В декабре он становится камер-юнкером и проводит много времени в дворцовых кулуарах. Его зовут Григорий Потемкин, и его имя вскорости внесено в список привилегированных особ, которые получают награды.

Орловы тоже не забыты и награждены. Григорий Орлов наверняка вынашивает идею жениться на императрице, а Панин, в свою очередь, мечтает протолкнуть молодого Павла на трон, чтобы править от его имени. Смута — благоприятная среда для заговоров. Но Екатерина не только энергична, но и умна; начиная с октября 1762 года она дает понять, что «хочет править и делать дела самостоятельно. Она присутствует на ассамблеях Сената и деспотично принимает решения по важнейшим пунктам…» (депеша барона Бретейля). Орлов, личный адъютант императрицы, — предупредительный любовник, советам которого она внимает; он стремится предупреждать желания своей царственной любовницы, исполнять приказы и развлекать ее. Однажды вечером он предлагает ей пригласить самого занятного, самого дерзкого из ее подданных, который известен своим талантом имитатора, — Григория Потемкина. Официально представленный государыне, молодой человек вступает в игру и начинает с легким немецким акцентом изображать речь императрицы. Что это, оскорбление величества? Раздается звонкий радостный смех. Екатерина любит естественность и откровенность, и этот забавный молодой человек снискал ее милость.

Чтобы изменить свой статус и из протеже превратиться в государственного деятеля, Потемкину потребуется еще четырнадцать лет. А пока в квартире этажом выше императрицы живет Орлов, оттуда ему удобно спускаться к ней и проводить с ней ночи; Орлов преданный, разумный в своих амбициях, обладает здравым смыслом, он несколько ленив, и она его любит, или верит, что любит. Он умелый любовник и иногда тайно развлекается на стороне. Его положение щедро награждаемого фаворита надежно, хотя он замечает, что вероятный соперник, обожатель Потемкин, движется вверх. Потемкин не скрывает свою страсть; он бросается Екатерине в ноги, целует ей руки, клянется служить ей, входит в ее свиту и мечтает доказать ей свою преданность, совершив военный подвиг. Его отправляют на войну с турками; став генерал-майором кавалерии, он отличился, взяв штурмом в июле 1770 года вражеский лагерь. По возвращении в Петербург в ореоле славы он тепло принят императрицей, она приглашает его снова и снова; но, похоже, она слишком очевидно выказывает свой интерес к герою дня, потому что генерал-фельдцейхмейстер Орлов тут же позаботился о том, чтобы отправить молодого триумфатора на новые подвиги подальше от императорского дворца.

Неумолимое восхождение Потемкина

Возможно, Екатерина решила подобрать Орлову замену, когда узнала о его неверности. Предыдущие императрицы имели преданных, быстро вознесшихся на вершины власти фаворитов, но стать любовником Екатерины означало занять государственную должность. Орлов продержался рядом с ней около десяти лет, что много для человека малокультурного и не умеющего поддерживать беседу. В 1772 году, вследствие нескольких оплошностей, он осыпан золотом и отстранен; его место занимает резвый и сладострастный прапорщик-гвардеец. Без сомнения разочарованный, Потемкин отправляется на войну. Чтобы разделить ложе с императрицей, ему придется ждать еще два года.

Екатерина, тем не менее, уже довольно давно начала выказывать ему благосклонность. Он не красавец; при странных обстоятельствах, в результате драки или несчастного случая, он потерял глаз. Его называют Циклопом. Однако этот недостаток забывается при взгляде на его живое и умное лицо и при ощущении мощи, исходящей от всей его личности. Высокий и сильный, он не заботится о своей внешности — чтобы нравиться, ему не нужны никакие ухищрения. Потемкин знаком с тяжелой крестьянской жизнью, далекой от столичной роскоши; у него сохранилась некая дикость и импульсивность, оригинальность и независимость мышления, нарушающие все условности. Как многие юноши из знатных, но бедных семей, он прошел армейскую школу, потом учился в Московском университете, где его память и ум произвели такое впечатление на преподавателей, что его отправили в Петербург; там он попал под покровительство фаворита императрицы Елизаветы и научился профессии придворного.

Его богатырская внешность скрывала чувствительного, робкого, смелого молодого человека, одного из тех славян, у которых сохраняется душа ребенка, готовая к романтическим подвигам, но которые при этом обидчивы и тревожны, из‐за чего нередко впадают в депрессию и отчаяние. Вдали от государыни, в мистическом порыве он подумывает о монастыре; когда же его призывают во дворец, он загорается и наполняется тщеславием. Амбициозный, он быстро учится понимать обращенные к нему призывы с полуслова и читать между строк; получив весточку от Екатерины, посланную ему на фронт, он мчится в столицу: «Как с моей стороны я весьма желаю ревностных, храбрых, умных и искусных людей сохранить, то Вас прошу попустому не даваться в опасности». Вернувшись в Петербург, он замечает, что стал объектом императорских милостей, но место фаворита занято.

Императрица столкнулась со сложной внутренней ситуацией. Комиссия, которой надлежало улаживать на основании закона конфликты между различными слоями населения, в 1768 году была распущена за отсутствием результатов деятельности. Несмотря на гуманистические указания, система крепостничества укрепилась. Екатерине не удалось добиться того, чтобы дворянство заняло ее сторону, и великий князь Павел, достигший совершеннолетия, при поддержке своих сторонников может сместить ее с трона. Наконец, в 1773 году донской казак Пугачев, выдающий себя за настоящего царя Петра III, ведет за собой казачество, крепостных и рабочих. Восстание угрожает империи. В этих экстремальных условиях Потемкин проявляет себя. Императрица доверяет его энергии и здравому уму. В письме к Гримму[46] она хвалит этого своего из ряда вон выходящего воздыхателя, называя его «одним из самых великих эксцентриков, остроумцев и оригиналов нашего железного века».

Когда Екатерина и Потемкин стали любовниками? Альковные тайны остаются тайнами, и на этот раз роль алькова играет баня, которая станет излюбленным местом их свиданий и иногда трапез с глазу на глаз. Вчерашний любовник был безжалостно, но не бесплатно отстранен: согласно обычаю, в качестве отступных смещенному фавориту даются воинское звание, деньги, земли и «души» — крепостные крестьяне (считались лишь мужчины). Государыня пригласила Потемкина в свои частные апартаменты в Царскосельском дворце, что в нескольких километрах от Петербурга. Несмотря на усилия сбить всех с толку и скрыть ночные встречи, царский двор о них узнает. В конце февраля 1774 года Потемкин предстает в качестве официального любовника; он пятый или шестой по счету, но, в отличие от предыдущих, имеет небывалую власть. Ему тридцать четыре года, она на десять лет старше. Они оба — исключительные личности, оба амбициозны, умны, сильны, сладострастны, горячи; у Екатерины больше дисциплины, а у Григория — воображения. Но что бы ни происходило между ними, когда они были наедине, Екатерина никогда не отдавала власть.

«Дорогой, я сделаю все, что прикажешь»

В любви у величественной и вдумчивой повелительницы такой огромной империи рефлексы как у какой-нибудь Мими Пенсон[47]. Нам частично известна переписка Екатерины и Потемкина благодаря публикации архивов, обнаруженных в Петербурге Жоржем Увраром и долгое время остававшихся неопубликованными, «Любовная переписка Екатерины II и Потемкина» (1934), и благодаря недавним исследованиям Саймона Себага Монтефиоре «Потемкин» (книга переведена на французский в 2013 году)[48]. Нежность и чувственность Екатерины теряют берега, она придумывает для любовника живописные и экзальтированные диминутивы из мира животных или из словаря страсти: голубчик, тигр, лев, волк, кот заморский, птица, мое сокровище, душа… Французский язык порой мешается с русским, «ты» с «вы». Екатерина явно получает большое удовольствие, внезапно меняя регистр, прерывая признания в любви протокольным «сударь», употребляя слова из детской речи или говоря в третьем лице: «Генерал меня любить? Я очень любить генерал». Потемкин же, говоря о любви, называет ее «матушка Государыня»; даже в своих пламенных письмах к ней он почти никогда не отклоняется от почтительности к российской императрице, перед которой все подданные падали ниц.

Они неразлучны и по многу раз в день обмениваются любовными записками, которые надлежит после прочтения сжечь. Их сообщничество не лишено игр и манипуляций: Екатерина умеет быть притворщицей, а Григорий нередко изображает рассерженного мужчину. Когда между его визитами к ней слишком большие перерывы, она недовольна: «Прощай, друг мой, мы очень тоскуем без тебя. Я весьма желаю скорее увидеться с тобою», «Просто разстроил ты ум мой». Затем спохватывается: «А тебя как теперь, так и прежде от всей души люблю», «Дорогой, я сделаю все, что прикажешь»[49]. Она на уровне инстинкта знает, «как чувствительна кожа» и как не задеть мужское самолюбие; она произносит те слова и принимает те позы, которые традиционно ожидаются от женщины.

Удовлетворив ее сексуально, он смешит ее: «Миленький, какой ты вздор говорил вчерась. Я и сегодня еще смеюсь твоим речам». С ним ей не бывает скучно, ее развлекают его безумные шутки и свободные высказывания, она прислушивается к его советам. «Бога прошу, чтоб я умерла, кой час ты ко мне не будешь таков, как мне кажется, что недель семь изволишь быть».

Амбициозный Потемкин с удовольствием пользуется ее щедротами и как будто не опасается, что ему на смену придет кто-то другой. Осыпанный бриллиантами, утопающий в подарках, он гордо разъезжает в великолепной карете, запряженной шестеркой лошадей. Своей верностью и умом он заслуживает эти подарки и почести; однако осторожная Екатерина время от времени заставляет его ждать, и он сердится на эти промедления; наконец он принят в Государственный совет (кабинет военных вопросов), потом получает звание генерал-аншефа. Но он не изменил поведения и сохранил кое-какие из своих грубоватых манер. Беспорядочный, капризный, он может быть неприятным: упрямиться, гневаться, если вдруг ему покажется, что его унижают. Она призывает его к порядку, и их вечерняя близость успокаивает его. В гостиной императрицы стоял диван, на котором он лежит в ожидании ее возвращения: ранняя пташка, она ложится очень рано, а он дневным сном компенсирует ночные бессонницы. Вечером, в халате, едва прикрывающем его тело, и розовом ночном колпаке идя по коридорам в спальню государыни, он похож на огромное пугало! Он грызет ногти и причесывается рукой. Но его шарм, его ум, романтическое воображение не прекращают действовать, и она его обожествляет: «Душатка, cher Epoux [дорогой супруг], изволь приласкаться. Твоя ласка мне и мила и приятна».

Окружающие видят, что положение фаворита не прекращает укрепляться, и возникает слух, будто Екатерина и Потемкин поженились. На это указывает множество признаков, но нет ни одного веского доказательства. Себаг Монтефиоре считает вероятным тайный брак, которые нередки в монарших семьях; он отмечает, что императрица принимала племянников и племянниц любовника, как своих собственных детей, что в письмах она часто называла его «мужем дорогим» или «нежным мужем» и что более двадцати писем «горячо любимому супругу» она подписала словами «преданная супруга»; впрочем, выбор выражений может объясняться удовольствием от использования подобной лексики. Французский посол граф де Сегюр убежден, что союз между ними заключен, а Людовик XVI, иронизируя, иногда называет Екатерину II госпожой Потемкиной. «Дело» остается открытым; заинтересованные лица не мешают желающим высказываться, и все эти пересуды их забавляют.

Как бы там ни было, но весь 1775 год они работают вместе над планами реформы. Он фонтанирует идеями, она реалистична; она предлагает меры по реструктуризации управления, он исправляет ее статьи. Любовник ночью, советник днем. Его увлекают важные политические вопросы; он руководит в то время колонизацией украинских степей; восстание Пугачева подавлено, его предводитель казнен, но война с Высокой Портой только начинается.

Чувства и разум

Как могла длиться и не выдыхаться такая бурная связь? У Потемкина тяжелый характер, он «грустит, получая удовольствие, и несчастлив из‐за того, что счастлив», — пишет о нем принц де Линь. Его часто охватывает внезапный гнев, и он ревнив, а Екатерина женщина властная и ненасытная. Они друг друга опустошают. Она взяла себе нового адъютанта Завадовского — для развлечения? для отвода глаз? — и Потемкин угрожает ей уходом в монастырь. После ссоры последовало примирение: «Позволь, голубушка, сказать последнее, чем, я думаю, наш процесс и кончится. Не дивись, что я безпокоюсь в деле любви нашей. Сверх безсчетных благодеяний твоих ко мне, поместила ты меня у себя на сердце. Я хочу быть тут один преимущественно всем прежним для того, что тебя никто так не любил». По своему обыкновению, она отослала записку автору, нацарапав нежные слова: «Вижу и верю. Душою рада».

Помимо перепалок и других мелких признаков наступившего раздражения и ссор стало заметно, что Потемкин утомлен и нуждается в освобождении от этого ига. Излишне чувствительный, он больше не может выносить постоянного давления и иногда выходит из себя. Он закрывает за собой дверь, чтобы ускользнуть от ее давления, и придумывает этому подходящие объяснения; иногда он не ночует дома, и ей приходится задавать неловкие вопросы: любит ли он ее, любил ли по-настоящему? «Кто из нас воистину прямо, чистосердечно и вечно к кому привязан, кто снисходителен, кто обиды, притеснения, неуважение позабыть умеет?» — настаивает она. Их споры и переписка становятся раздраженными: «Вы на меня ворчали вчера целый день без всякой причины». Когда он вырывается на свободу, она упрекает его в молчании и холодности: «Вы меня внизу вовсе позабыли и оставили одну, как будто бы я городовой межевой столб», «Или ты сердит… <…> Мне кажется, ты отвык от меня». Упреки отравляют моменты близости, порывы нежности заканчиваются спорами; перспектива разрыва сводит царицу с ума, для нее это как «кинжал в грудь»: «Иногда, слушая вас, можно сказать, что я чудовище… <…> Все же этот ум, как бы зол и ужасен он ни был, не знает других способов любить, как делая счастливыми тех, кого он любит. И по этой причине для него невозможно быть, хоть на минуту, в ссоре с теми, кого он любит, не приходя в отчаяние…» Оба они несчастны: Потемкину отвратительна зависимость, а Екатерина хочет, чтобы он любил ее как женщину, а не как государыню. Она старается его успокоить, вернуть согласие между ними средствами, которыми располагает: зная его гордыню, она добивается от Австрии, чтобы его возвели в княжеское достоинство Священной Римской империи. Потемкин становится князем, и гроза проходит…

Двор ловит сигналы. Небольшой переезд настораживает любопытствующих. Потемкин не покидает Зимний дворец, но переезжает в пристройку, которая галереей соединяется с покоями императрицы. Они благоразумно селятся на расстоянии друг от друга: ей нужно спокойствие, а ему — свобода. В конце мая 1776 года Потемкин отсутствует в течение двух недель. Поползли слухи: что это? Ему найдена замена или она всего лишь хочет вызвать ревность любовника? Поговаривают, что Завадовский получил повышение. Но когда Потемкин возвращается, мир как будто восстанавливается, и он признается: «…без Вас мне скушно и несносно <…> Но, ежели, наконец, мне определено быть от Вас изгнану… не замешкаю я удалиться, хотя мне сие и наравне с жизнью». Двери будуара Екатерины всегда для него открыты; она только что подарила ему великолепный дворец, бывший свой собственный, и кругленькую сумму на его реставрацию. В конце июня Потемкин снова уезжает, на этот раз в Новгород, куда императрица отправила его с инспекцией: это официальная поездка, не имеющая ничего общего с немилостью. Вернувшись, он снова обустраивается в Зимнем дворце, к большому удивлению двора.

Екатерина, однако, слишком умна, чтобы не разбираться в себе и не чувствовать, что ее «конфетки»[50], как она со смехом называет своих любовников, начинают горчить. Письма ее неизменно очень трезвы; неудачи в любви почти всегда возвращают жертвам потерянную на время ясность ума. Две эти сильные личности часто противостоят друг другу; расставание неизбежно, но о разрыве речь не идет: по обоюдному согласию они хотят навести порядок в своих отношениях и придать им гармонии. Потемкин незаменим, и их начинающаяся дружба будет длиться — впрочем, не без потрясений — до его смерти в 1791 году. Страстные отношения переросли в супружеские.

«Мой лучший друг»

Светлейший князь Потемкин стареет, скоро ему сорок лет, и со всеми своими шубами, драгоценными наградами, властью он ведет себя почти как царь; Екатерина располнела, но она по-прежнему величественна; она любит молодых мужчин — ее следующим любовникам Ланскому и Зубову в начале отношений едва исполнилось двадцать. Изгнанный из постели императрицы, супруг-любовник действует как незаменимый друг, а не как разведенный муж; он получает все чины, все почести и всю полноту власти. Во время войны с турками он выступает главнокомандующим и ведет дипломатическую работу. Он и не думает ревновать к мимолетным фаворитам, он проникается к ним дружескими чувствами, иногда выбирает их и, как добрый отец семейства, относится к ним как к детям, как к собственным созданиям, потому что у них, как правило, очень мало власти. У него самого есть любовницы, порой очень молодые, и он ждет от Екатерины такой же терпимости.

Их переписка продолжается. Они вместе решают вопросы, касающиеся военных операций, управления страной и дипломатии. Ключевая фигура власти, он назначен военным министром. По ее словам, она пишет ему как «лучшему другу», и из-под ее пера выходит нежное обращение «папа». Похоже, что расставание не сказалось на их взаимном доверии, пусть подчас они расходятся во мнении и спорят. Он может быть резким, угрюмым, депрессивным, а она никогда не теряет ни авторитета императрицы, ни хладнокровия; но он ей предан, и она, закрывая глаза на его «развлечения», возвращается к тону и выражениям маленькой девочки. Когда он не пишет ей в течение нескольких месяцев, она робко жалуется: «Я все это время была ни жива, ни мертва от того, что не имела известий», «Ничто меня не страшит, опричь твоей болезни», а заканчивает письмо таким признанием: «Вы принадлежите государству, вы принадлежите мне». Когда он воюет и рискует жизнью, она умоляет его быть осторожным: «Уморя себя, уморишь и меня. Зделай милость, впредь удержись от подобной потехи». Организованное им путешествие в Крым, в котором вместе с Екатериной принимают участие Иосиф II, Станислав Понятовский и принц де Линь, приносит ему титул князя Таврического.

Раздельное проживание иногда прерывалось визитами светлейшего князя в Петербург, где он иногда ненадолго занимал место в постели императрицы. Можно ли говорить о разрыве, когда у людей такое прошлое, а мимолетные любови не могут порвать связи, легко возобновлявшиеся уединением в бане? Однако отдаление друг от друга предпочтительнее для их согласия, нежели возврат к отношениям. У Потемкина постоянно меняется настроение, он амбициозен, быстро пресыщается, его обуревают черные мысли, душевные порывы сменяются апатией. К тому же он ревнив. Любовник Екатерины Зубов оказывается грозным соперником, уверенным в своей важности и в надежности своей молодости; напрасно Екатерина пытается приуменьшить его заслуги, называя «маленьким Чернявым» или «дитятей», и осыпает комплиментами отсутствующего Потемкина — он понимает, что его место занято и что он принесен в жертву на алтарь сладострастия: охваченный гневом, он галопом скачет в Петербург. Но место его действительно занято, ему приходится присутствовать при триумфе молодого соперника.

Страсти улеглись, но дружба и общие дела помогают зажить душевным ранам. Потемкин как может приспосабливается к новой ситуации: он по-прежнему получает подарки, он увенчан лаврами военных побед над Османской империей. Он фаталист, поэтому предпочитает быть великодушным: «Матушка моя родная, могу ли я не любить искренно человека, который тебе угождает». По правде говоря, он видит, что его авторитет ускользает. Прошло два года с их последней встречи с Екатериной, и, когда в январе 1791 года он пишет, что хочет «на малое время» приехать в Петербург, она просит его подождать. Может быть, из высокомерия, может быть, от самовнушения он не сомневается в ее ответе и «непременной милости». Старая любовь не умерла. Весной он вновь появляется в Петербурге во всем своем величии.

Лебединая песнь. Как во времена путешествия в Крым, гирлянды скрывают нищету. Посверкивающий бриллиантами Потемкин в конце жизни — это сатрап, изнуренный развратом, перегрузками, отчаянием и страстями. Зубов шельмует его, насколько это позволяет ему Екатерина, но царица ничего не забывает и не поддается никакому влиянию. Светлейший князь отбывает на юг для ведения переговоров о мире. В пути он заболевает, у него жар, лекарств нет; прибыв в Бессарабию, он умирает. До самого конца она ему пишет и интересуется его новостями; когда приходят его ответы, она читает их, рыдая. Он скончался в октябре 1791 года в возрасте пятидесяти двух лет; через пять лет она последует за ним.

Человеческие отношения, любовь или дружба, устояли, несмотря на напряжение и жестокость разрыва, потому что не зависели ни от секса, ни от союза интеллектов, как бы ни было прекрасно то и другое. Это были две исключительные личности в исключительных обстоятельствах: тиранические требования обоих, усугублявшиеся взаимным обожанием, совпадение чаяний и непомерных амбиций свидетельствуют о том, что связь их была очень прочна. В царствование Екатерины Россия обрела свое место в Европе; она доминировала на юге, на Черном море, и по договору 1774 года получила древнегреческую Тавриду — Крым; установила господство на части Украины, в Литве и Белоруссии, вместе с Австрией и Пруссией участвовала в разделе Польши. Советник, наперсник, возможно, морганатический супруг, Потемкин, князь Таврический, никогда — ни в веселье, ни в горести — не выпускал из виду интересов России и славу Матушки, своей императрицы.

ЖЮЛИ ДЕ ЛЕСПИНАС «ЭТО ПОХОЖЕ НА СМЕРТЬ, И ЭТО ХУЖЕ СМЕРТИ»

Пусть вас утешает то, что вы небезутешны.

Из письма Сюара [51] Жюли де Леспинас

Настоящий разрыв отношенй, ужасающее удаление друг от друга, — это потеря души; это похоже на смерть, и это хуже смерти, потому что чувствуется долго.

Письмо Жюли де Лиспинас

Зимний вечер 1774 года, ложа в опере: Жюли де Леспинас сидит на диванчике рядом с графом де Гибером в маленькой гостиной, примыкающей к большой ложе, которую она сняла. Слушая музыку, они ведут тихую беседу; их сердца и чувства под воздействием «божественного искусства» пения вибрируют в унисон. Когда спектакль заканчивается, очарованные влюбленные продолжают сидеть неподвижно: они испили «чашу восхитительного яда» и опьянели.

Они познакомились двумя годами ранее на приеме у откупщика Вателе и полюбили друг друга. Жак-Антуан де Гибер, полковник королевской армии, в то время был очень популярен в свете, все им любовались. Он написал «Исследование об общей тактике» (Essai de tactique generale), обошедшее весь Париж; Вольтер, которого он посетил в Ферне, интересуется его «гениальной работой», хотя и осуждает то, что «мужчинам почему-то постоянно необходимо убивать друг друга». Гиберу едва исполнилось тридцать лет, и его военное прошлое блестяще. Он не красавец, но крепкого сложения, у него изящные манеры и величественная осанка, в которой тонкие психологи могли бы усмотреть некоторое фатовство. Главный его талант — красноречие. Его теплые и нежные речи соблазняют, женщины обожают его, убежденные в его достоинствах. «Он мне нравится», — сдержанно пишет Жюли. Единственное «но»: порой кажется, что страсти, которые он вызывает, освобождают его от необходимости быть внимательным и обходительным, чего представительницы слабого пола ждут от галантного мужчины.

Что касается Жюли де Леспинас, то ее образ более сложен. Она была «без имени, без денег, без красоты», напишет позже Сент-Бёв, восхищавшийся при этом феноменальным успехом ее салона. В самом деле, Жюли высокая и худая, «как лошадь, везущая карету», писала о ней герцогиня де Дюра, граф де Гибер говорил, что она «вовсе не красавица»; ее живое и не лишенное шарма лицо было испорчено оспой, и в 1774 году ей уже сорок, но едва она оживляется и начинает говорить, она становится способна наэлектризовать самых апатичных: веселая или задумчивая, горячая или нежная, оригинальная и увлеченная, она оказывается в центре любого разговора благодаря искренности суждений и точности мыслей; она естественна, она «настоящая во всем». Конечно, она не может подавать гостям роскошные блюда, но все спешат в ее скромный дом «с деревянной лестницей» на улице Сен-Доминик, в ста метрах от монастыря Сен-Жозеф, где живет маркиза Дюдеффан, которая в течение десяти лет была ее покровительницей и с которой они теперь в ссоре. Завсегдатаями ее салона с красными шторами были Даламбер, Тюрго, Мармонтель, Кондорсе, энциклопедисты. Влюбленный в нее Даламбер снял квартиру в том же доме, и их отношения «без задней мысли», как говорит Руссо, являют собой пример нежной, если не сказать мирной, дружбы.

Тайны Жюли

На воспитание чувств Жюли наложило отпечаток ее детство; к страданиям ей не привыкать. Она незаконнорожденная дочь мадам д’Альбон, а имя ее отца долго оставалось неизвестным. Сегодня мы знаем, что ее биологическим отцом был брат мадам Дюдеффан, граф де Виши, таким образом, Жюли — племянница маркизы, что объясняет, почему она увезла девушку в Париж и сделала своей компаньонкой. Статус незаконнорожденного ребенка давил на нее на протяжении всей юности: ее мать, вдова, заботилась о ней, беспокоилась о ее будущем и подумывала отправить девочку в монастырь. Когда мать умерла, дочери еще не было шестнадцати лет. Граф и графиня де Виши предлагают ей поселиться в имении Шампрон и заниматься их детьми: она попадает в двусмысленное, подчиненное и часто унизительное положение, ей постоянно напоминают о пятне на ее происхождении; ей кажется, что с нее живьем содрали кожу: «Детство у меня было неспокойным: слишком уж сильно испытывали мою чувствительность. Мне были знакомы страх и ужас еще до того, как я научилась думать и рассуждать» (из письма Кондорсе). Ее как бы подготовили к тому, чтобы быть несчастливой, но она скрывает свои раны и ожесточенность и изо всех сил пытается обуздать свою страстную натуру, смиряясь с куцей жизнью, которую ей навязывают.

В 1754 году мадам Дюдеффан берет девушку с собой в монастырь Сен-Жозеф, где в ее распоряжении просторные апартаменты, — Жюли носит тогда фамилию Леспинас, которую ее мать, мадам д’Альбон, сообщила нотариусу. Если верить письмам, найденным в 1820 году, она могла знать тайну своего рождения. Ее способности произвели впечатление на полуслепую мадам Дюдеффан; в доме у своей покровительницы девушка встречает блестящее общество и быстро очаровывает всю компанию. Видимо, очарования у нее слишком много, потому что друзья мадам Дюдеффан, прежде чем ближе к вечеру появиться у нее, заводят привычку подниматься в маленькую комнатку Жюли, где их встречают одновременно молодость и грация, теплота и живость. Мадам Дюдеффан узнает об этом; она возмущена подобными «предварительными вечерними встречами»; наступает немедленный, жестокий и бесповоротный разрыв. В 1764 году Жюли покидает монастырь Сен-Жозеф; благодаря щедрости некоторых друзей она имеет возможность поселиться в ста метрах оттуда; она уводит с собой часть гостей мадам Дюдеффан, начиная с Даламбера, своего верного рыцаря. Ее гостиная за короткий срок становится блестящим салоном, где собираются философы и энциклопедисты и где нет светской мишуры, праздных и испорченных людей, этих «ледяных душ», которым «ничто не нравится»; у Жюли есть вкус к идеям, не столько к природе и пейзажам, окрашенным в цвета ее меланхолии; гости ценят кругозор и интеллект хозяйки салона.

Другая тайна Жюли касается сферы чувств. Она нуждается в любви; она влюбляется поздно, причем в более молодых мужчин, чем она сама. Она относится к тому поколению женщин, на которых подействовал роман Руссо «Новая Элоиза». Глубоко искренняя, она сознательно живет ради любви, прекрасно зная, что «это чувство почти всегда приносит большую боль». В 1766 году она встретила маркиза де Мора, овдовевшего испанца, который на десять лет моложе ее, и влюбилась. Ради него она презирает все социальные условности и жертвует своей репутацией, не боится публично демонстрировать чувства. Похоже, только Даламбер не замечает всю глубину отношений этой пары. Мора обожает ее и подумывает о том, чтобы предложить ей руку и сердце, но у него чахотка, и он медленно угасает; как и Жюли, он инстинктивно знает, что любовь и страдание неразделимы. Болезнь молодого человека потрясает ее, его отъезд на лечение в Испанию душераздирающ для нее. Бессилие перед лицом рока, экзальтированная натура, бурное и в то же время тревожное воображение снискали ей заботу друзей. Подлечившись, Мора возвращается во Францию, но в августе 1772 года наступает новый кризис, более серьезный, чем предыдущий, и он вновь вынужден уехать. Они пишут друг другу письма дважды в неделю. Жюли убеждает его, что как следует ухаживать за ним сможет лишь она. Возможно, она не знает, что сочувствие — второе имя любви. Несмотря на слабость, влюбленный молодой человек в мае 1774 года отправляется в Париж, но, обессилев, вынужден остановиться в Бордо; через несколько дней он в полном одиночестве умирает в гостиничном номере.

Жюли опустошена. У нее приступы мигрени, головокружение, жар, нервные спазмы, которым не помогают большие дозы опиума; ее организм подвергается сильным испытаниям. Она становится раздражительной и недоверчивой. Друзья безуспешно пытаются хотя бы успокоить ее, коль скоро не удается облегчить страдания, но она не хочет ни утешения, ни отвлечения; кое-кому даже кажется, что она может наложить на себя руки. Все убеждены, что она впала в отчаяние и отдалась страданиям. Жюли хранит свою тайну: потрясенная смертью Мора, она оплакивает любовника, но в большей степени — собственную неверность. Два года назад в ее жизнь вошел Гибер, друзьям об этом неизвестно, и она презирает себя за то, что уступила другому мужчине. Гибер одновременно ее утешитель и губитель, именно ему она доверяет свои интимные мысли, именно ему рассказывает о причинах своих несчастий и об угрызениях совести, и именно ему в конце концов отдается телом и душой.

Муки ревности

Гибер, как бы он ни был влюблен, относится к их связи отнюдь не так серьезно. Он популярен, его чествуют и хвалят. Светская суета, мимолетные приключения, природная легкость притупляют его эмоции и подпитывают наивное тщеславие. Он уверен в том, что любим, поэтому не очень внимателен к мелочам, которые нас выдают. Жюли, без сомнения, одна из умнейших и проницательнейших женщин своего времени, у нее широкие взгляды, и она привлекает талантливых писателей или «дам высочайшего уровня»; но Гибер слишком занят собой, чтобы оценить все ее достоинства и ответить на столь экзальтированную страсть. Он держится за свою свободу, такая пылкость сбивает его с толку. Нетрудно догадаться, что иногда он был бы не прочь ослабить тиски и что встреча с хорошенькой женщиной не оставит его равнодушным.

И Гибер иногда ускользает: он пускается в путешествия. Он не стал скрывать от Жюли, что у него уже давно есть любовница, мадам де Монсож, и обещает порвать с ней, но это пустые, ни к чему не обязывающие слова. Жюли двадцать раз напоминала ему об этом обещании. Он признает свою вину, успокаивает ее и снова ограничивается обещаниями. Подозрения и жалобы растут, как сорняки. Жюли старается смириться с его потребностью к периодическим исчезновениям, но просит его писать регулярно и часто. Кто-то говорит ей, что видел его в Париже, тогда как она полагает, что он в провинции, и в ее душу закрадывается беспокойство. Он часто бывает у графини де Буффлер, и она начинает бить тревогу. Гибер оправдывается, но это лишь усиливает ее страхи. Ревность омрачает ее самые большие радости, но она все еще пытается скрывать грусть, потому что никто не должен знать об их связи. Образ Мора, брошенного и умирающего, вызывает у нее чувство стыда. Она винит себя, старается взять себя в руки и обратить свою любовь к Гиберу в дружбу и, будучи честной, задает ему вопрос: «Я уже не знаю, что я вам должна, не знаю, что даю вам. Я знаю, что ваше отсутствие давит на меня, и не могла бы объяснить, что хорошего мне дает ваше присутствие. Какая ужасная ситуация! И удовольствие, и утешение — все становится ядом! Скажите мне, что делать. Как вновь обрести покой?»

Постепенно Жюли начинает все же прозревать. Она замечает, что ее любовник суховат, ветрен и даже пуст; в его светской жизни ничего не изменилось: он «с энергичностью белки» добивается успеха, продолжает видеться с мадам де Монсож и уклоняется от вопросов и разговоров на «горячие» темы. Никакая рутина, никакие договоренности не защищают любовников; существует лишь природный импульс, но достаточно ли лишь сил природы, чтобы обеспечить страстную и длительную связь? Изменяет ли он ей во время своих отлучек? В их близость проникло недоверие; она с горечью понимает, что любовь для него лишь «издержки возраста», иначе говоря, способ провести время. Он наконец порвал со своей старинной возлюбленной, но наносит ей так называемые дружеские визиты и по-прежнему услужливо и неловко расхваливает ее; на этот раз Жюли выходит из себя и устраивает ужасную сцену. Гибер и не думает ее утешать, отвечает презрением; скрывается, увиливает от свиданий, без предупреждения исчезает из Парижа; она сходит с ума от беспокойства; он не бросает, но и не удерживает ее. Вместо любовных излияний она встречает холодность и непонимание: «Вы причинили мне острейшую боль, способную глубоко ранить честную душу. <…> Я прекрасно знаю, что не найду в вас утешения, в вашей душе нет ни нежности, ни чувств…»

Жюли, независимая женщина редкого интеллекта, чей салон привлекает величайшие умы современности, — теперь всего лишь растерянная жертва; она испытывает стыд и ярость, оттого что любит пустого человека, но не в ее власти разорвать эту тираническую связь. Она раскаивается, но и Гибер не бесчувственный человек. Бури в их отношениях сменяются нежным игом, более желанным, чем райские удовольствия. На этот раз Гибер отсутствует по уважительной причине: он уехал в провинцию навестить родителей. Его письма вновь становятся нежными и меланхоличными; он привязан только к ней, она занимает все его мысли. Однажды утром он врывается к ней, и она падает в его объятия; все протесты затухают: «Какие ужасные намерения у меня были! Не видеть вас больше! Это было бы невозможно, и вы это прекрасно знаете». Минутная слабость уничтожила все попытки обрести разум, ей стыдно вновь и вновь проваливаться в забытье. Любовь-ненависть, страсть против страсти. Конец 1774 года ужасен: оплакивает любовь Мора, чувство вины потихоньку разрушает ее, Гибер продолжает быть неверным хозяином ее сердца. Все это изнурило ее, и она заболела; в письме, которое она датирует «всеми мгновениями своей жизни», она упивается любовью, неотделимой от страдания; ее мучает чахотка: «Друг мой, я страдаю, я люблю вас, я жду вас». «Я люблю вас так, как следует любить, сверх меры, безумно, отчаянно». Любить, ждать, мучиться, молчать — такова участь ее «огненной и страдающей души».

«Я жду, я хочу, чтобы вы женились»

Жюли с детства знает горький вкус несчастья. Она не стремится ни к счастью, ни к мирному союзу, предложенному Даламбером. Одна лишь страсть делает ее живой, но страсть — это болезнь. Когда она узнала, что Гибер снова увиделся с мадам де Монсож и провел с ней всю вторую половину дня и весь вечер, пока она, Жюли, ждала его, ее ревность разгорелась с новой силой; ей не приспособиться к этим лживым отношениям, только решительный разрыв может ее спасти. «У меня одно желание, одна потребность — никогда больше вас не видеть наедине. Оставьте меня. Не рассчитывайте на меня больше». «Друг мой, избавьте меня от несчастья любить вас». Она ловит каждый свой вздох и не скрывает чувств, ложь и лицемерие для нее — страшное предательство, и жалкие оправдания любовника кажутся ей очередным издевательством. Ее решение на этот раз кажется бесповоротным. Для чего продолжать, если «по вечерам кажется, что назавтра лучше бы не просыпаться»?

После этого вся ее жизнь сводится к отчаянному усилию животного вырваться из капкана. Жюли знает, что просит у любовника невозможного: как она может удержать этого еще молодого мужчину, соблазнительного, вызывающего всеобщее восхищение, который в свете буквально нарасхват? После двух недель молчания она немного успокоилась и, вглядываясь в себя, снова взялась за перо: «Я пришла в себя, я судила себя и вас, но обвиняю только себя». В этих строках есть потребность в искуплении, но и гордыня героини; она — Федра, страстная любовница, такой любви, как ее любовь, не знал никто, и фатальность, внутренняя неизбежность удручает ее. Так, когда Гибер сообщил ей, что родители хотят, чтобы он женился, она готова к жертве, к мукам даже, при условии, что он не будет ей лгать и что их любовь останется незапятнанной: «Скажите мне, что любите другую; я этого желаю, я этого хочу». Он осторожно — и, вероятно, из жалости — говорит, что это будет брак по расчету, практически навязанный ему семьей, и на их союзе этот брак практически не отразится. Она не подозревает, что любовник уже дал согласие, что, отсутствуя у нее, он в это самое время навещает красавицу, за которой ухаживает, и что дата их свадьбы вот-вот будет назначена.

Избраннице, мадемуазель де Курсель, семнадцать лет; она умна, богата, красива и преклоняется перед претендентом на ее руку и сердце. Семьи обо всем договорились. Время поджимает, и Гибер не может больше скрывать сложившуюся ситуацию. Он наконец признается. Боль Жюли так сильна, что лишь смерть кажется ей избавлением: «Я не могу больше жить», — пишет она ему назавтра. Она изнурена и признает себя побежденной. Она может лишь созерцать свои страдания; ей давно известно, что любит Гибера не за какие-то его таланты, а за качества, которые сама ему приписала. То же самое уже было с Мора, до Гибера. Обманутая супруга могла бы сохранить достоинство, благородно простив изменника, но у несчастной Жюли нет такого статуса. Она не смиряется с поражением, а соглашается на него и тем утверждает себе свою свободу: «Я жду, я желаю, чтобы вы женились», — повторяет она. «Я как больной, ожидающий операции». Возможно, она все еще надеется выздороветь…

Как большинству женщин, Жюли интересно узнать, какова ее соперница. Однажды в мае 1775 года она узнала, что Гибер ждет у себя мадемуазель де Курсель и ее мать, и, не в силах противиться желанию застать их, без предупреждения приходит к хозяину квартиры. Жюли приветлива, полна очарования, какой она умеет быть, когда желает кому-то понравиться; ее любовник может не волноваться. Мадемуазель де Курсель говорит «очень приятно», и Гибер тает от признательности, сраженный великодушием подруги, делающей последнее усилие любви.

«Потребность умереть»

Конечно, Жюли не лжет, ей несвойственно притворяться, но беды сломили ее волю. Назавтра она оказывается всего лишь обессиленной брошенной женщиной, отдавшей неблагодарному и неверному мужчине больше, чем жизнь: ради Гибера она пожертвовала чистотой любви к Мора и спокойной совестью. Она понимает, что творится у нее в душе, но это не служит ей ни утешением, ни тормозом, и она отказывается отвлекаться от случившегося, от всего того, что называет «расточительством». Посыпались упреки, полные горечи, порой жестокие; она пробует все — дерзит, угрожает, грубит, заносится; каждое ее письмо к любовнику сочится «желчью и ядом»; ей больше не нужна его жалость, и она свирепо обвиняет его в «черствости», «варварстве», «низости»; ее «приступ отчаяния длился шестьдесят часов». Когда речь идет о разрыве столь страстных и подчас неистовых отношений, о правилах приличия можно забыть.

Гибер должен присоединиться к семье своей будущей жены в их замке Курсель неподалеку от Жьена за несколько дней до свадебной церемонии, намеченной на 1 июня; он получает от Жюли последнее сумбурное письмо, написанное 21 мая, в котором она обвиняет его в отсутствии любви, доброты и искренности: «Ах, какую боль вы мне причиняете! Не желаю больше вас видеть!» Она и желает, чтобы он вернулся на улицу Сен-Доминик, но и не может больше выносить его присутствия.

Для Гибера разрыв этих отношений — счастливое начинание, для Жюли же — патетический финал. Он влюблен, и он эгоист; перед ним — новая счастливая жизнь; его супруга тактична и нежна, их дом дышит гармонией. Жюли страдает, для нее не существует никаких чувств, кроме отчаяния. У нее есть силы только на то, чтобы умереть, это «наиболее насущная потребность души». Гибер тем не менее не против того, чтобы объясниться и оправдаться. Он приходит к ней, и ссоры возобновляются; она высмеивает эту «пресмыкающуюся семью», выигравшую бой благодаря тому, что льстила его самолюбию. Письма, которые они пишут друг другу, оказывают на обоих столь тяжелое воздействие, что, едва вернувшись к себе, он опять берется за перо и вымаливает прощение: «Мне очень жаль, я каюсь и умираю от угрызений совести; я потерял сон, я в отчаянии от того, что обидел вас… Завтра я брошусь вам в ноги и буду молить о пощаде».

В те редкие моменты, когда он прекращает быть безразличным к ней, ее гнев утихает, она перестает сомневаться в том, что любима; она ему в этом признается: «Я чувствую себя любимой, и это дает мне силы жить. Вы уничтожаете прошлое и будущее; вы больше не виноваты, я не несчастна». Собственная судьба не волнует ее, она убеждена не только в том, что будет забыта легкомысленным любовником, но и в том, что размеры «огромного горя», называемого любовью, почти мистические: «Ах, мой друг, все в вас поверхностно, все беспорядочно… Когда я вижу вас, я не нуждаюсь в вашей любви: в моей душе Небо, вашу душу я больше не сужу, забываю, что вы виноваты, я люблю вас!» Любовь — результат разыгравшегося экзальтированного воображения, и Жюли закрывается в некоем моральном превосходстве, спасающем ее от отчаяния.

Страдание постепенно захватывает не только душу, но и тело. Снедаемая горем, она почти не ест и успокаивается при помощи опиума; тем не менее она продолжает принимать у себя некоторых верных друзей — Морелле, Сюара, Тюрго, Кондорсе, стараясь скрывать свое состояние. Разрушение организма идет полным ходом, и начинается медленная агония. Даламбер дежурит у ее постели, когда она охвачена рыданиями, приступами кашля и судорогами, неутомимо преданный, нежный и несчастный, — ему она оставит все свои бумаги, и он, горюя, поймет, что не догадывался о ее тайнах. Гибер регулярно навещает Жюли; ее не утомляют эти визиты, у нее хватает ума и здравого смысла, чтобы сдерживать эмоции горькими или ироническими высказываниями о том, как ему не повезло быть любимым двумя женщинами, одна из которых — прикованная к постели старуха…

С приходом зимы состояние здоровья Жюли еще больше ухудшилось. Опиум помогает плохо. Гибер практически ежедневно находится у ее постели, а когда не может быть рядом, присылает кого-то за ее новостями. Даламберу удалось наконец добиться от нее согласия на консультацию известного доктора. Ей всего сорок два года, но ее легкие серьезно затронуты болезнью, она больше не встает, несмотря на то что наступила весна 1776 года. Последний удар судьбы ждет Жюли: апрельский приступ исказил черты ее лица, и она запретила Гиберу заходить к ней в комнату. Последняя записка, которую она написала 21 мая, накануне смерти, по-прежнему адресована ему: «Друг мой, я люблю вас». От момента разрыва до самой смерти она воплощает в себе любовное страдание, придавшее смысл ее жизни.

МАДАМ ДЮДЕФФАН И ГОРАЦИЙ УОЛПОЛ ЛЮБОВЬ В СУМЕРКАХ

Забудем навсегда любови, дружбы и интрижки; не будем любить друг друга…

Письмо мадам Дюдеффан Горацию Уолполу

Ну что вы, одни лишь страсти заставляют думать.

Письмо мадам Дюдеффан Вольтеру

До какого возраста можно влюбляться и какие риски можно навлечь на себя при этом? Маркизе Дюдеффан семьдесят лет; она почти слепая, и она впервые в жизни самозабвенно любит мужчину, который на двадцать два года моложе ее и лица которого она не смогла бы описать. Ее любимый — англичанин Гораций Уолпол, сын важного министра; у него свежий цвет лица, сдержанное чувство юмора, часто сатирическое. В Итоне и Кембридже он получил лучшее образование из возможных и смотрит на мир с веселой снисходительностью; он терпеть не может любовных излияний и даже отказался читать «Новую Элоизу»; он боится всего, что может нанести урон его респектабельности, но с юношеских лет сохранил известный вкус к мечтам, о чем свидетельствует его роман «Замок Отранто». Франция кажется Уолполу страной изысканных и остроумных людей, иногда несколько сумбурных; француженки представляются ему прелестными благодаря своей грациозности и веселому нраву, а лучшей их представительницей в XVII веке была, с его точки зрения, мадам де Севинье.

В сентябре 1765 года, снабженный рекомендациями, он прибывает в Париж и попадает в прелестный золотисто-желтый муаровый салон мадам Дюдеффан в монастыре Сен-Жозеф на улице Сен-Доминик. Маркиза удалилась туда, как и многие одинокие женщины. Произошло это в 1747 году, за три года до смерти ее мужа, с которым прожила очень мало. Она дает знаменитые ужины, принимает у себя аристократов, дипломатов, писателей, космополитичных представителей света; педантов здесь не жалуют, предпочитая им естественность и легкость беседы. Хрупкая, прелестная, несмотря на морщины, она встает около пяти часов пополудни, ей помогает верный секретарь Виар; она не может оставаться без компании и поздними вечерами принимает у себя друзей, сидя в кресле, которое называет «бочкой», потому что, как Диоген, считает себя циничной, откровенной и лишенной предрассудков.

Уолпол, довольный такой прекрасной компанией, проводит в Париже многие месяцы. Он пришелся ко двору. Когда он отбывает в свой готический замок Строуберри-Хилл, мадам Дюдеффан забрасывает его восторженными и талантливо написанными письмами, в результате чего английская холодность Уолпола оказывается сломленной, и он отвечает ей. Так начинается эпистолярный роман, который продлится четырнадцать лет: осталось более восьмисот писем; в них изголодавшаяся по нежности семидесятилетняя женщина вручает свою жизнь в нервные и не слишком мягкие руки Горация Уолпола.

Неизлечимая скука

Мадам Дюдеффан — одна из заметных женщин своего времени: чуть более независимая, чуть более ироничная и чуть более пессимистично настроенная, чем ее современницы. Она родилась в 1697 году, в возрасте двадцати одного года вышла замуж за бригадира драгунского полка, отпрыска блестящей орлеанской семьи. Их вкусы не вполне совпадают, но брак открывает дорогу к эмансипации. Деревня не для нее, она поселяется в Париже и познает радости жизни в интеллектуальном либертинском обществе. Она хороша собой и нравится регенту: их связь длится всего лишь «две недели» — этим секретом делится Гораций Уолпол, но она появляется в обществе милых и не самых высокоморальных женщин — мадам де При, мадам де Парабер и других, которые часто бывают в Пале-Рояле и с ужинов отправляются в театры и на балы. Она как будто бы завела любовника. Муж, поначалу спокойный, вскоре устал терпеть выходки супруги, и в 1722 году они решили разъехаться. Она продолжает вести блестящую жизнь, появляется при дворе герцогини Мэнской в Со, очаровывает Вольтера своим умом, завязывает дружеские связи, меняет любовников одного за другим — она от них устает. Иногда ее мучает совесть, и она подумывает о том, чтобы съехаться с мужем. Ей тридцать два года, она хочет остепениться: «В течение шести недель это была самая прекрасная дружба на свете», но потом загрустила в отдаленном замке, опять начала испытывать неприязнь к мужу, который на этот раз потребовал официального оформления их раздельного проживания.

Мадам Дюдеффан — соблазнительная женщина, но непоследовательная; вот как судит о ней мадемуазель Эссе, ее подруга: она бездумно потакает своим прихотям, выгоняет любовника, чтобы уступить место мужу, общество которого вскоре ей наскучивает, снова заводит компаньона, «как будто покупает платье»: «Результат подобного поведения — невозможность жить с кем бы то ни было… она не знает, как выкрутиться из этого положения», — заключает мадемуазель Эссе. При дворе герцогини Мэнской в Со она встречает сорокалетнего судью Эно, образованного и обходительного, который начинает за ней ухаживать, и между ними завязываются длительные отношения, похожие на брак по расчету. Никакой страсти, кое-какие чувства, взаимное уважение — этого достаточно для согласия в паре; однажды ясным вечером при лунном свете он расчувствовался и написал ей более нежное, чем обычно, письмо, на которое она ответила достаточно грубо, осадив его нежные мечты: «Я не темпераментна и не романтична». Эно не стал повторяться, а с чувством юмора успокоил ее: «Пусть так, прошу меня простить за все ручейки, за их братьев птиц, за их кузенов — вязы и за их прадедов — чувства. Я исправился…» Но она его любит достаточно, чтобы утверждать, будто он, судя по его мыслям, «очаровательно рассеян». Эно невозмутимо ждет, пока пройдет гроза.

Мадам Дюдеффан судит, оценивает, пробует, отвергает, у нее разрушительный ум, потому что она все знает наперед. После двадцати лет светских передряг, интриг и лжи она не верит в любовь, разве что в дружбу. Мадемуазель де Леспинас, компаньонка мадам Дюдеффан, предала ее, открыв собственный салон, Даламбер последовал за ней. Остался лишь верный Вольтер, чьи письма или визиты способны разогнать ее мрачность, и добрая душа герцогиня Шуазель, которую она в шутку называет «бабушкой» за ее мягкую привязанность. С чтением у нее тоже проблемы. Прогрессирующая потеря зрения, бессонницы, приливы усиливают меланхолию, которая ее больше не покидает. Заглушить эту меланхолию могут лишь шумные вечера. На этих вечерах присутствуют Эно, Пон-де-Вель, Формон, герцог и герцогиня де Шуазель, принц де Бово, супруга маршала Люксембурга. В девять часов все садятся за стол и перебрасываются остроумными высказываниями. Последние гости уходят в три — в четыре часа утра, она умоляет их посидеть еще. Наступает утро, а она не отдает себе в этом отчета. «Я почти не сплю по ночам, от этого у меня в голове хаос, я не знаю, о чем думать… Я хотела бы не быть больше в этом мире и в то же время хотела бы наслаждаться удовольствием не быть в нем». В 1754 году, полностью потеряв зрение, она, по собственным словам, погружается «в вечный хаос». Вокруг нее постоянно кто-то болеет и умирает, траур не кончается. Маркиз Дюдеффан угасает в Париже в 1750 году. Эно глохнет и постепенно выживает из ума.

Маленькая старушка

Когда в 1765 году Уолпол приехал во Францию, ему было сорок восемь лет. Он уже бывал в Париже за двадцать пять лет до описываемых событий и наслаждался небывалой для Англии атмосферой веселья и галантной свободы. Но Франция за несколько лет стала другой; свободомыслие философов и энциклопедистов сменилось нудными разговорами, смех вышел из моды, а Уолполу совсем не нравится серьезность: «Буду ходить во французский театр, покупать французский фарфор, но не буду ни изучать управление, ни размышлять об интересах наций», — ворчит он. В салоне мадам Жофрен собирается слишком много философов, у мадемуазель де Леспинас одна молодежь, а французы, ставшие англоманами, слишком сильно полюбили вист! Наконец он находит сатирическую легкость, которая ему так нравится, и обнаруживает он ее в золотисто-желтом салоне монастыря Сен-Жозеф. Здесь говорят о пустяках, обмениваются эпиграммами и остротами; простота, естественность, риторика и софизмы не допускаются. И здесь он стал своим.

Мадам Дюдеффан покорена; ей описывают вновь прибывшего как англичанина до мозга костей, с красивыми глазами, высокого и немного хрупкого, изысканного и флегматичного. Ей кажется, что в Уолполе, подающем неожиданные реплики и превосходящем даже ее самое в искушенности тона, она находит родственную душу. Уолпол увлечен цветами, садом, своим готическим замком, откуда видна Темза и камины которого сделаны по эскизам итальянских художников; он умеет делать комплименты пожилым дамам, ненавидит пафос и мелодраму. Между тем он признается другу, что жизнь сделала его «холодным и полным подозрений и сомнений». Принимать жизнь всерьез — значит видеть все ее безобразие, лучше смеяться, чем плакать. Эта очаровательная слепая семидесятилетняя дама забавляет его; когда весной 1766 года он сообщил ей, что уезжает, она предлагает ему дружбу. Уолпол любит переписку, но при определенных условиях: письма не должны нарушать его покой! У себя в замке он всегда будет рад отголоскам тысячи и одной парижской сплетни, изложенным самым изящным и живым пером своего времени, достойным таланта мадам де Севинье. Но вместе с тем он не доверяет этой «духовно развращенной слепой старухе», как он неучтиво называет ее, когда у него плохое настроение: ему уже пересказывали ее ласковые высказывания о нем, которые кажутся ему излишними; надо быть начеку.

Мадам Дюдеффан вплоть до этих пор жила весело — кутила, устраивала ужины и праздники. Внезапно весь ее мир встал с ног на голову. В семьдесят лет она полюбила, как двадцатилетняя, любовью горячей, бьющей через край, исключительной. Ее переполняет желание поделиться с этим боязливым мужчиной внезапным счастьем, которое их взаимопонимание дает ей. Она до такой степени обожает его, что называет своим «наставником». Но ей приходится сдерживаться, подавлять свое желание, быть скромнее. Для начала надо его успокоить. Ее первое письмо датируется 19 апреля 1766 года:

Начну с того, что постараюсь уверить вас в моей осторожности. Я не вижу ничего обидного в том, если вы мне на это указали; никто не узнает о нашей с вами переписке; я буду в точности следовать тому, что вы мне предпишете. Я скрываю свою печаль; за исключением председателя и мадам де Жонсак — мне очень нужно было поговорить с ними о вас — я никому не назвала вашего имени. Я бы испытывала отвращение, если бы мне пришлось делать такое признание кому угодно, кроме вас; но вы лучший из людей, и ваши намерения так чисты, что ни одно ваше действие или слово ни в коем случае не вызовет у меня какие-то подозрения. Если бы вы раньше сказали, что именно думаете обо мне, я была бы спокойнее и, следовательно, сдержаннее. Желание добиться, а добившись, разгадать заставляет вести себя неосторожно. Так получилось у меня с вами. К тому же мой возраст и уверенность в том, что я не схожу за сумасшедшую, создают иллюзию защищенности от выставления нас посмешищем. Поскольку никто нас не слышит, я хочу чувствовать себя свободно и сказать вам, что нельзя любить нежнее, чем я люблю вас. <…> Помните, что вы мой наставник и руководитель; не забывайте о том, что меня нужно воспитывать; я буду послушной.

Нетрудно догадаться, каков был ответ, но маркиза, нимало не смутившись, снова берется за перо два дня спустя:

Если бы вы были французом, я бы без колебаний сочла вас фатом; но вы англичанин и, следовательно, сумасшедший. С чего вы взяли, скажите, пожалуйста, что я поддалась романтическим порывам и позволила себе бестактность? Ладно бы только бестактность — с натяжкой можно так сказать, но романтические порывы приводят меня в ужас, я бы с радостью вырвала ваши глаза, о которых говорят, что они так прекрасны, но которые, как вы можете подозревать, не вскружили мне голову. Пытаюсь придумать, какое оскорбление я могла бы бросить вам в лицо, но у меня ничего не получается… знайте же и запомните хорошенько, что я не люблю вас больше, чем следует, и не переоцениваю ваших заслуг. Возвращайтесь, возвращайтесь в Париж, и вы увидите, как я буду вести себя. <…> После вашего отъезда все, что меня окружает, кажется мне еще более дурацким: боюсь, что меня поглотит невыносимая скука…

Письма следуют одно за другим в бодром темпе. Мадам Дюдеффан пишет 5 мая в полдень, 6 мая в половине четвертого, 10 мая в четыре, потом 21, 25, 26 и 27 мая. Письма Уолпола она складывает и бережно хранит в шкатулке. Даже когда она говорит о дружбе, ее излияния очень похожи на любовные: лишь единственному живому существу она доверяет заботу о том, чтобы сделать ее счастливой, он — предмет всех ее мыслей, и она с бьющимся сердцем ждет его ответов. В письме от 5 мая она оправдывается и тем самым выдает свои чувства:

Я ничего не хочу делать без вашего на то согласия, я хочу все время быть вашей дорогой малышкой и чтобы вы вели меня, как ребенка: я забываю, что прожила жизнь, мне как будто всего тринадцать лет. <…> Если бы я получила от вас холодное письмо, я бы рассердилась и мне было бы стыдно. Мне ничего не известно о том, как на вас может сказаться отсутствие; ваша дружба была, возможно, мимолетной: но нет, я в это не верю; что бы вы тогда ни говорили, я никогда не считала вас бесчувственным; вы не смогли бы быть ни счастливым, ни милым без дружбы; и я определенно та, кого вам следует любить. Не надо мне говорить, что у меня в голове романы; я очень далека от всего этого и ненавижу подобное; все, что похоже на любовь, мне отвратительно, и я почти радуюсь тому, что стара и уродлива, и не могу заблуждаться по поводу чувств, которые ко мне испытывают, и тому, что слепа, потому что уверена, что сама не смогу испытывать никаких чувств, кроме чистейших дружеских; но я безумно люблю дружбу, мое сердце существует только для нее.

Любовь, какое ненавистное слово!

Неосторожная маленькая старушка! Ответ Уолпола груб, суров, эгоистичен. Он думал, что будет общаться с остроумной маркизой, которой восхищаются Монтескье и Вольтер, что беседы с ней, полные анекдотов, заменят ему парижскую жизнь, — и вот он неожиданно вынужден отвечать на излияния чувств и защищаться от агрессивных призывов к нежности, которых он сторонился на протяжении всей своей жизни! Любовь, какое ненавистное слово! В первую очередь он боится быть смешным, думает о том, что будет высмеян, если проявит слабость. А если еще Черный кабинет вскроет его почту… Он пресекает в корне:

Вернувшись в Строуберри-Хилл, я обнаружил ваше письмо, огорчившее меня как нельзя сильнее. Что же, мадам, ваши ламентации никогда не кончатся? Вы заставляете меня раскаиваться в собственной искренности; следовало ограничиться отношениями попроще; почему я принял вашу дружбу? Ради вашего удовольствия, а не для того, чтобы добавить вам проблем. Вечное беспокойство, вечные подозрения! Вот уж действительно, если дружба приносит те же неприятности, что и любовь, но не дает удовольствия, доставляемого любовью, я не вижу ничего, что побуждало бы дружить. Вместо того чтобы показывать мне привлекательные черты своей дружбы, вы демонстрируете темные ее стороны. Я отказываюсь от дружбы, если она порождает только лишь горечь. Вы потешаетесь над письмами Элоизы, но ваши еще более слезоточивы… Неужели я рожден для того, чтобы стать героем эпистолярного романа? <…> Будьте благоразумной женщиной, в противном случае я буду заимствовать ответы из «Португальских писем»[52].

Письмо ранило бедную женщину, но она ответила не без достоинства:

Возможно, англичане суровы и жестоки, не знаю, но знаю, что они самонадеянны и дерзки. Знаки дружбы, предупредительность, желание увидеть их вновь, скуку, грусть, сожаление о расставании они воспринимают как безудержную страсть. <…> Прошу вас быть уверенным, что вы не вскружили мне голову и что я не собираюсь думать о вас больше, чем вы обо мне. Засим прощайте.

Вернулась бессонница, а с ней и мрачные мысли, которые не могут утешить влюбленную даму. Все еще обиженная, назавтра, 26 мая, она снова пишет, пытаясь оправдаться:

Из-за вас я раздражена, смятена и, что еще хуже, превратилась в лед… Это же надо — угрожать мне ответом из «Португальских писем»!.. Я грущу, болею, я раздосадована, у меня истерика; мне не с кем поговорить. Я думаю, что у меня есть друг, я доверяю ему свои беды, и это меня утешает, мне приятно говорить ему о дружеских чувствах, о том, как он мне нужен… а он меня оскорбляет, смотрит на меня сверху вниз, высмеивает, всячески третирует… Однако же я постараюсь не давать вам поводов писать подобное.

Урок был тяжел, но пошел впрок. Она сдалась: постыдное слово «любовь» больше не будет фигурировать в ее письмах. Она цепляется за эту единственную нить, спасающую ее от отчаяния, и не может отказаться от условий, навязываемых Уолполом. Она силится больше не думать о нем непрерывно, старается не писать ему слишком часто и даже не произносить его имя. Ее амплуа отныне строго установлено: развлекать его, общаться игривым тоном, заставлять его смеяться или улыбаться, болтать о всякой ерунде, ни в коем случае не плакать. Иногда, чтобы приручить его, ей приходится взывать к его снисходительности — до такой степени она боится перестать ему нравиться:

Забудем прошлое, мой дорогой наставник; будем нести всякий вздор, оставим навсегда любовь, дружбу, интрижки. Не будем любить друг друга, а будем лишь интересоваться друг другом, ни на шаг не отступая от ваших принципов; я хочу следовать им и уважать их, не понимая; будьте уверены, вы будете довольны, мой наставник, и вы сделаете меня совершенно счастливой, если не заставите волноваться о вашем здоровье и если соблаговолите не называть меня мадам; это слово убивает все мои чувства; это ужасное наказание для меня — как розги для детей; пусть я буду для вас Малышкой; никогда никому так не соответствовало прозвище, ведь я действительно маленькая… Мне остается лишь сделать вам небольшое замечание: будьте, пожалуйста, немного нежнее и снисходительнее…

В конце концов Уолпол на несколько недель приехал в Париж и был счастлив вновь оказаться на улице Сен-Доминик и окунуться в парижские удовольствия. Их встречи проходят весело и мирно; он ведет себя учтиво, потому что на самом-то деле любит ее сильнее, чем соглашается это признать: в ближайшие восемь лет он четыре раза приедет в Париж и бoльшую часть времени проведет с ней. Они гуляют вдвоем, как заговорщики, по столичным улицам или ужинают в деревне. Несмотря на возраст и болезни, мадам Дюдеффан сохраняет удивительную живость; чтобы развлечь Уолпола, она через судью Эно пригласила к себе астронома вместе с его телескопами, и они до трех часов ночи ждали появления кометы!

Вы будете жалеть обо мне…

Как только возобновляется переписка, напряжение возникает снова. Ссоры, примирения, прощания, жалобы, сожаления: мадам Дюдеффан одергивает себя: «Не знаю, почему я так упрямо беспокоюсь о вас». Ее терзают одиночество и скука, и она не перестает мечтать. Она прощает его и, благодаря чувству юмора, воображению и чуткости, исправляет положение; эпистолярный диалог длится много лет — осталось около двух тысяч писем, причем разрыв иногда кажется неминуемым. Быстро замечая комическую сторону ситуаций, она его дразнит: «Вам следовало бы прислать мне образец, как надо писать письма…» — и предлагает ему свой вариант:

Я удалила из своего словаря такие слова на букву А, как Amitie (дружба), Affection (привязанность), Attendrissement (нежность), Amour (любовь), Affectation (притворство), Artifice (уловка). <…> Об остатках алфавита судите по этому началу. Я буду писать вам ежедневно, описывать то, что происходило накануне. В этих письмах будет много имен собственных и никогда никаких мыслей и размышлений… В конце этого письма я не обойдусь без дружеского словечка. Ну же, не сердитесь: я хотела бы быть вашей бабушкой. Вот оно сказано, вы рассердились?

Что касается Уолпола, он изображает безразличие, но он постоянно боится быть смешным, сбитым с ног и, как он выражается, покоренным. Они оба боятся жизни, боятся утратить иллюзии и столкнуться с невидимым врагом — скукой, подобной «заморозкам, убивающим растения». Их отношения близки к окончательному разрыву в июне 1772 года, когда Уолпол рассердился, поскольку его подруга провела несколько летних недель у герцогини де Шуазель. Она восстает против подобной нечуткости: «Ваш гнев и молчание доказывают, что вам не хватало только предлога, чтобы порвать со мной… Все то хорошее, что принесли мне эти пять недель, разрушено в один миг». И речь здесь не идет о простом недоразумении. Две недели спустя, 8 июля, обиженная как никогда, она пишет письмо, которое могло бы поставить точку в их отношениях:

Однако все между нами кончено; мне давно уже следовало понять, что наши отношения вам в тягость. Все говорило о том, что вы изменились; я не жалуюсь, сударь, так бывает; но что меня очень оскорбило, так это ваше поведение: с женщиной моего возраста, к тому же занимающей определенное положение в обществе, с таким презрением не обращаются… Все ваши упреки и претензии настолько детские, что на них даже не ответить. Вы говорите, что я хочу обратить вас в рабство, что я люблю только себя, а поскольку вы тоже любите только себя, нам никогда не удастся договориться. Ну что же, сударь, не будем договариваться и закончим переписку, которая для вас давно стала преследованием с моей стороны.

Письма как будто стали реже, и пропасть между ними углубляется. В марте 1773 года Уолпол до такой степени «измучен» ее письмами, что начал сожалеть о том, что был ее другом! А все почему? Потому что она упомянула в письме о бессоннице и отвращении к жизни. Согласно их договору, в письмах не должно быть жалоб, они должны быть шутливыми и создавать лишь видимость отношений. Год спустя он требует вернуть его письма, что она безропотно сделала. Возможно, он опасается, что ей осталось жить недолго и что после ее смерти их тайна будет раскрыта. Она продолжает регулярно писать ему, несмотря на то что его ответы «окрашены недовольством и угрозой». Когда ее письма становятся более легкомысленными, он на них отвечает. Они комментируют политические и светские новости, рассказывают друг другу разные смешные истории, она пишет о своей собаке Тонтоне, который кусает всех ее гостей, и он советует ей ежедневно после пяти часов пополудни заточать мсье Тонтона в Бастилию: все идет хорошо, при условии, что она «будет опускать то, что она думает». Ей непонятно, что за очарование он находит в «неодушевленных предметах», но отныне она по собственному опыту знает, что своих любимых надо любить так, как они сами того хотят. Эта проницательная и полная скепсиса женщина признает, что не может жить, «не испытывая чувств»; чтобы развлечь своего друга, она продолжает делать обзоры городской и придворной жизни. Летом и осенью 1775 года Уолпол опять в Париже, рядом с ней, она принимает его с радостью маленькой девочки, накапливающей впечатления, чтобы было что вспомнить потом.

Оба они стареют. У Уолпола подагра, он простужается, брюзжит, цветы и белки интересуют его в большей степени, чем люди. У мадам Дюдеффан, свернувшейся калачиком в своей «бочке», температура, она прячется от сквозняков и отстраняется от всего. Но она по-прежнему активна: по вечерам принимает гостей, ужинает у Неккера, ей читают вслух мемуары Ноая, она посещает театры, Лагарп декламирует ей свою трагедию, и она встречается с дорогими сердцу подругами, герцогиней де Шуазель и маршальшей Люксембургской; ей нужно движение, шум; она очень мужественна. Общество, которое она посещает, все еще с удовольствием слушает ее комментарии, но люди побаиваются ее жестокого скепсиса, острот, ее ужасающей проницательности. Однако за всем этим скрывается единственное имя: Уолпол. Он постоянно где-то рядом, но им теперь практически нечем делиться друг с другом: она начинает писать большое письмо во вторник и заканчивает лишь в воскресенье, обременяя «своими бандерольками» посла. Когда она вспоминает свою долгую жизнь, ее переполняют грусть, горечь и «сожаление о том, что родилась на свет», и вся ее интеллектуальная мощь бывает направлена на то, чтобы понять природу этой бесконечной пустоты, то, что она называет «лишением чувства и боли оттого, что нет возможности обойтись без него»; но, по ее собственным словам, по-другому она не может. Одна лишь любовь к Уолполу продолжается и делает из нее маленькую тринадцатилетнюю старушку, борющуюся со скукой и разочарованием. Романтическое пламя любви унижает ее ум и обезоруживает ее, и скука превращается в тревожность, а тревожность пробуждает чувствительность. Возможно, это первый случай грядущей «болезни века».

В 1780 году мадам Дюдеффан исполняется восемьдесят три года; она знает, что никогда больше не увидит вновь единственную свою любовь; здоровье ее ухудшается, и она ни в коем случае не хотела бы, чтобы он увидел ее в таком жалком состоянии. В последнем своем письме к Уолполу от 22 августа 1780 года она признается, что больна. Слабая, потерявшая голос, с сердцем, как будто зажатым в тиски, одинокая, потому что летом все уехали из столицы, она пишет удивительно меткие слова, которые диктует знание психологии: «Не переживайте из‐за моего состояния; мы были почти потеряны друг для друга; нам было не суждено больше увидеться. Вы будете оплакивать меня, потому что очень приятно сознавать, что вас любят». Месяц спустя она скончалась.

Уолпол узнал о ее смерти из письма верного Виара. Он не склонен ни к излияниям, ни к романтизму; верный своей дорогой старушке-подруге, он бережно сохранит ее письма и возьмет к себе мсье Тонтона, «потому что он такой злой, что никто другой не сможет с ним обращаться как следует». Избалованный Тонтон в конце концов привыкнет к новому хозяину. Жизнь приготовила сюрприз этому столь скупому на чувства человеку, не пожелавшему понять, до какой степени его элегантная холодность мучила мадам Дюдеффан. В 1787 году, в возрасте семидесяти лет, он встретит двух мисс Берри, одна из которых, Мэри, заставит его пережить бурю чувств, которых он всегда так остерегался.

Часть четвертая. Потрясения от разрыва

Руссо писал слово «Любовь» с большой буквы; любовь в ходе XIX века сопровождает подъем индивидуализма и в то же время, реабилитируя брак, способствует формированию фундамента общества. Природа добра; воображение, чувства, желания освободились от диктатуры разума, пробудив в каждом человеке чувства и устремления. Моральный договор между индивидами должен ограничивать эгоизм, а взаимодополняемость мужчины и женщины положит конец войне полов. Так в конце пути оказывается «триумф счастливой моногамии», о котором писал Паскаль Брюкнер в эссе «Любовный парадокс» (2009); воспитание Эмиля и Софи должно повлечь за собой обновление воспитания рода человеческого.

Чувства подразумевают субъективность. Легитимность любви — не столько результат деятельности институций, сколько плод жизненно необходимого внутреннего выбора. Но любовь подвержена сердечным переменам и должна без конца преодолевать препятствия, усиливающие ее интенсивность, поэтому страсть часто определяет страдание и, наоборот, страдание «героизирует», зовет к выходу за его пределы и совершенствует душу: «Ваша ценность была бы меньше, если бы вы не любили друг друга», — говорит друг Эдуард Юлии и Сен-Пре, несмотря на то что они нарушили правила, принятые в обществе. Потерянные поколения, читавшие Руссо и разочарованные крахом революции, с болью переживают разрыв между нарастающей субъективностью и давлением условностей, между «человеком эмоциональным и человеком-гражданином» (Алан Блум, «Любовь и дружба»). В конце XVIII века выстрел Вертера прогремел на всю Европу; «Страдания юного Вертера», которым подражали и которые пародировали, стали символом боли, невозможности совместить требования света с желанием абсолютного, полнейшего счастья. Романтическая революция становится образом жизни; ее бурное воображение превращает любовь в идеал; но она попадает в ловушку «законов общества, которые сильнее человеческой воли» (Бенжамен Констан, «Адольф»). Буржуазное общество осторожно маневрирует между опьянением любовью и принуждениями моногамного брака и семьи.

Сто лет раздумий: законы о разводе

Молодая республика первого года революции, родившаяся 22 сентября 1792 года, хочет быть высоконравственной и справедливой. Супруги должны любить друг друга, быть верными друг другу, рожать детей и быть добропорядочными гражданами. После многолетних оживленных споров о невзгодах супружеской жизни и множества памфлетов на эту тему 20 сентября 1792 года принимается закон о браке, согласно которому он больше не является нерасторжимым. Брак отныне — это гражданский договор, в основе которого лежит согласие супругов, однако согласие родителей не упраздняется; не находясь больше в ведении канонического регулирования, брак может быть расторгнут на законных основаниях. Индивидуальная свобода и равенство перед законом дают каждому право располагать собой.

Новым законом признаются три типа причин для расторжения брака: по взаимному согласию, по несовместимости характеров и по определенным мотивам (слабоумие, обвинение одного из супругов по позорящей статье, жестокое обращение, нарушение норм нравственности, оставление одного супруга другим как минимум на два года, отсутствие одного из супругов не менее пяти лет, эмиграция). Раздельное проживание, объявленное до принятия закона от 1792 года, может автоматически считаться разводом. Чиновничья процедура будет быстрой и удобной, мужчины и женщины будут иметь одинаковые права, а судьба потомства, если оно есть, будет решаться на семейном совете. До тех пор расставшиеся супруги в большинстве случаев устраивали свою жизнь как могли, смиряясь с незаконностью сожительства; если же супруги не разъезжались, они ругались и изменяли друг другу, и разлад между ними делал несчастными семью и все общество. Законодательный принцип 1792 года заключался в признании «неудачного брака», констатации невозможности совместного проживания, развестись было несложно, каждый мог разорвать оковы брака и начать новую жизнь после десяти месяцев раздельного проживания (срока, необходимого для легитимизации рождения ребенка). Прокурор Шометт предрекал наступление эры счастливых браков, в которых царит «нерушимый мир и безоблачное счастье».

Между 1792 и 1795 годами в Париже наблюдался взрывной рост числа разводов (по данным историка Франсиса Ронсена, 1683 — в 1793 году, 2400 — в 1794‐м), однако в последующие годы оно стало снижаться как в Париже, так и в других крупных городах; деревня не знала такого явления, представители знатных семей никогда не разводились; этот феномен затронул прежде всего городскую буржуазию. Больше чем в половине случаев инициаторами выступали женщины, поначалу осторожные, так как они сталкивались с запретом церкви, позиции которой были еще очень сильны, а также с осуждением общества. Республика тем временем побуждает молодежь жениться, потому что брак делает граждан добропорядочными, а легкость развода несколько ослабляет ношу гражданского договора.

Тем не менее многие проблемы остаются нерешенными. Одни опасаются того, что в результате введения этого закона дело может кончиться разрешением свободного союза, бигамии или полигамии, других заботит судьба детей, зачатых вне брака, не говоря уже о множестве деликатных ситуаций, которые трудно рассудить. Законодатели испытывают давление консервативно настроенных кругов, ратующих за более жесткий контроль обращений по поводу развода и настроенных исключить из списка мотивов, например, несовместимость характеров, открывавшую, по их мнению, путь для всевозможных злоупотреблений. После трех лет жарких дискуссий появляется Гражданский кодекс 1804 года; вопросам брака в нем посвящено восемьдесят пять статей, цель которых — создание и укрепление семьи. О равенстве речь больше не идет: провозглашается главенствующая роль мужа, который «защищает» супругу, а жена, рассматриваемая как недееспособная, «должна слушаться мужа».

В закон о разводе вносят поправки: несовместимость характеров поводом для него в итоге не считается; развод по взаимному согласию допускается с ограничениями — согласие родителей на развод детей, запрет на вступление в повторный брак в течение трех лет и т. д. Оправданием развода может служить лишь серьезная вина одного из супругов (измена, жестокое обращение, позорящее наказание). По кодексу 1804 года развод вследствие неудачного брака превращается в развод-санкцию. На старой основе в 1796 году был заключен брак между Наполеоном Бонапартом и Жозефиной де Богарне, а в 1809 году он был расторгнут по взаимному согласию не без трудностей.

Этот компромиссный закон был отменен сразу после Реставрации. Закон от 8 мая 1814 года полностью запретил разводы: заявления на развод конвертировались в заявления о раздельном проживании; акты, предварявшие развод по взаимному согласию, аннулировались, а неисполненные судебные решения рассматривались как не имевшие места. Такой ситуация останется на протяжении примерно семидесяти лет, в течение которых в 1831 и 1848 годах провалятся попытки восстановления разводов и права на повторный брак. Ожесточенные споры возобновятся при III Республике, и в конечном счете в июле 1884 года будет принят закон Наке: развод легализуется, но может быть объявлен только в случае доказанной тяжкой вины одного из супругов; за судьей сохраняются дискреционные полномочия. Это полумера: законодатель отрицает развод по взаимному согласию и принимает в расчет лишь развод вследствие серьезного пренебрежения супружескими обязанностями.

Тема далека от того, чтобы считаться исчерпанной, и борьба за восстановление права на развод по взаимному согласию возобновляется. Братья Маргерит иронизируют в 1900 году: «Люди вступают в брак с гирляндами и цветами, а выходят из него — если выходят — как через водосточную воронку». Дополнительный закон от 1904 года позволяет вступление разведенного супруга или супруги в повторный брак со своим партнером по «договоренности». Принцип равенства по отношению к супружеской измене, записанный в законе, с трудом прокладывает себе путь: так, мужья могут использовать компрометирующие письма, полученные их супругами, а жены не могут. Количество разводов остается ограниченным, но нарастает с каждым годом: в 1885 году было 4277 разводов, в 1900‐м — 7157, в 1913‐м — 15 372, в 1925‐м — 22 000. Было введено несколько поправок к закону, не повлиявших на суть текста. В 1965 году произошел скачок разводов на основе свидетельств о попустительстве и поддельных оскорбительных писем; благодаря этому желающим развестись супругам удалось это сделать относительно легко. Закон от 11 июля 1975 года завершил медленный процесс либерализации.

Пьянящее чувство свободы

Какие бы изменения ни вносились в законы, расставание все равно было мучительным. Пара возникает в моменты счастья, но ее созданию способствует и преодоление трудностей. Разрыв любовной связи, отделение от супруга или любовника представляет собой полнейший крах, поэтому люди находят множество причин, чтобы отложить его, оспорить, затянуть: таковы законы внутренней жизни. Любовь несет в себе магию воскрешения платоновского мифа об Андрогине, соединявшем в себе мужчину и женщину; Зевс разрушил это единство и взаимодополнение полов, чтобы наказать представителей рода человеческого, и это стало источником вечной печали. Эту тему подхватили немецкие романтики — Новалис, Риттер, Франц фон Баадер; согласно последнему, брак — это «небесное, ангельское восстановление человека в том виде, в каком он должен быть». В свою очередь, Бальзак по просьбе мадам Ганской и под влиянием Сведенборга вдохновился мифом об Андрогине и написал «Серафиту». Множество психологов в идее андрогинности находят символический знак исконной ностальгии по душе, сознающей свою неполноту.

Любовь не только «зажигает», но и предрасполагает к мучениям, а разрыв как будто калечит. Чувства умирают медленно, они пустили корни так глубоко, что их невозможно вырвать. Романтик требует от любви чувства полноты жизни, опыта вечности, однако находит в ней изменчивость и хрупкость. Этот внутренний разрыв, отсылающий к пустоте одиночества, потрясает самые черствые сердца, и, возможно, никто лучше Бенжамена Констана в «Адольфе» не описал эрозию любви и ее последствия. Автор не скрывает, что его вдохновил собственный опыт, пускай образ героини собирательный и ее лицо состоит из лиц многих женщин. В 1806 году он подошел к порогу сорокалетия, перед ним — несколько окончательных решений, принять которые у него не хватает мужества. Вся его жизнь — это история разрывов, и, как только он одерживает любовную победу, он устраняется даже прежде, чем сорвать ее плод. В своем личном дневнике он говорит, что ему «необходимо любить», и одновременно с этим признается в неудовлетворенности и страхе одиночества: «Я склонен порвать с мадам де Сталь, но всякий раз, когда приходит подобное чувство, назавтра я испытываю нечто противоположное» (май 1806 года). Спустя полгода не было предпринято никаких шагов: «Надо положить этому конец… или умереть».

Моральная болезнь века, вечное копание в себе, из‐за которого «любое чувство сопровождается задней мыслью», портит и иссушает чувственную жизнь: многие молодые люди узнали в Адольфе себя. Герой вступает в любовную связь с Элеонорой, замужней женщиной, которая на десять лет старше его; она уходит из семьи и посвящает свою жизнь ему, но это не приносит ему того освобождающего счастья, на которое он рассчитывает. Идея разрыва с ней зарождается в момент, когда Адольф сознает, что любовница «перестала быть целью и превратилась в оковы». Решившись освободиться от этих уз, он топит заявление о разрыве в общих идеях о «законах общества, которые сильнее воли человека», и делает это грубо, не осмеливаясь даже взглянуть в глаза трепещущей Элеоноре: «Я не могу больше поддерживать это положение, унизительное для вас и для меня». Усталость, раздражение и жестокие ссоры, вызванные требованиями молодой женщины, шаг за шагом портили их совместную жизнь. Но после разразившегося кризиса Адольф ослабел. Он тотчас же хочет смягчить горе подруги и облегчить собственное смятение, вызванное страданиями, причиной которых он оказался; сначала огорченная и подозрительная, затем успокоенная и доверчивая, она тут же верит его прекрасным обещаниям: «Она опьянена своей любовью, которую принимает за нашу…» — и они с неистовством вновь обретают друг друга. Привычка скрывает истинные чувства, Адольф вязнет во всем этом, его мысли путаются и становятся лишь предлогами: «Неуверенность в необходимости расставания, которого я желал, помогла мне отринуть мысль о нем». Последний удар будет нанесен после откровений с приятельницей — появление постороннего свидетеля вынудит Адольфа пойти на разрыв с Элеонорой.

Появление такой книги, как «Адольф», продиктовано болью, вызванной неспособностью к действию, а также бессилием перед противоречиями, раздирающими общество. Бенжамену Констану стыдно за победу своего персонажа, поэтому в последующих изданиях он сопровождает текст предупреждением: «Мы пришли в чувство после этой победы под аплодисменты друзей и людей безразличных, смертельно ранив при этом свою душу, бросив вызов симпатии, злоупотребив слабостью, оскорбив мораль, выставив ее предлогом для своих неприятных слов, и мы выжили…» Рана, нанесенная другому, не затягивается, и беспорядочные связи тем более опасны, что о них принято думать так: «…связи, возникшие без размышлений, разорвутся без боли». Адюльтер становится излюбленной темой романтической литературы, потому что заставляет думать о себе как о чарующем утопическом эпизоде, который может позволить паре подняться над условностями жизни общества; но пара, скрывающая свои отношения, существует лишь временно, для выживания она обречена на поиск границы между «экстазом и бедствием» (Эстер Перель, «Я тебя люблю, я тебе изменяю», 2018); если любовная связь стабилизируется, в конечном счете она обретает все недостатки супружеской пары; вместе со счастьем приходит и крах.

Ответственность

Человек эпохи романтизма не циник, жестоким его делает разочарование, следующее за большими надеждами. Едва он полюбил, как его любовь стала тираном, лишающим его свободы; удовлетворенная любовь чахнет, потому что становится привычкой, она «живет, когда голодает, и умирает, насытившись» (Альфред де Мюссе, «Premieres poesies»). На любовный проект в том виде, в каком он был разработан Руссо, возлагалась сверхмиссия: создать длительную связь на основе различий и «добиться совпадения благородной и счастливой жизни с возможностью счастья в отношениях». Но любовный жар не длится вечно. На кого следует возлагать ответственность за разрыв? В первую очередь на мужчину, говорит Руссо, потому что девушка нового века, которая выходит замуж добровольно, соглашается на подчинение и желает, чтобы союз был длительным.

Ответственность и чувство вины испытывал и Сёрен Кьеркегор, когда в 1840 году попросил руки Регины Ольсен и не сдержал данного обещания. Регине семнадцать лет, ему двадцать семь. Он только что закончил изучать теологию; молодой философ-романтик пережил тяжелую депрессию и надеется, что смешливая девушка поможет ему излечиться. Он любит, он помолвлен, но тотчас же начинает сомневаться: рожден ли он для супружеской жизни, совместим ли брак с жизнью интеллектуала, сможет ли он сделать жену счастливой или же утянет ее в бездну меланхолии? Он в нерешительности, он страдает, ни разум, ни воля не могут помочь ему принять решение. Он боится, как бы Регина, став женой, не перестала быть той идеальной девушкой, которую он любит; потому что больше всего он любит начало, когда все возможно. Помолвка длится год. Она привязалась к нему; полная сочувствия, она хотела бы прийти ему на помощь, а он, в свою очередь, множит усилия, чтобы вызвать у нее отвращение, изображая из себя негодяя и лжеца. «Если бы инициатива разрыва исходила от нее, как бы ни была велика моя любовь, я смог бы ее забыть», — признается он своему другу Эмилю. «Только внеся свою лепту в разрыв, Регина могла бы добиться глубокого согласия их сердец, и они бы достигли таким образом единства отречения, равнозначного единству обладания» (Жан Валь, введение к книге «Страх и трепет», 1946).

Осенью 1841 года помолвка была расторгнута, что вызвало большой скандал. Кьеркегор отступил и на некоторое время сбежал в Берлин. И тем не менее разрыв — это еще не конец и даже может стать началом. В Копенгагене, в церкви, Сёрен и Регина обмениваются беглыми взглядами, знаками их глубокой близости. Удалившись, он не перестает думать о ней, и буря в его внутреннем мире стихает: он любит «вспоминать о любви, а не переживать ее в настоящем времени». Он хранит ей верность и ведет для нее свой секретный дневник. Восхитительная Корделия из «Дневника обольстителя» (1843), покинутая, интуитивно понимает, что у любви есть оборотная сторона, и не хочет, чтобы ее жалели: «Избавьте меня от вашей жалости, вы не понимаете ни моей боли, ни моей радости. Я все еще так люблю его, что единственное мое желание — снова стать девушкой и еще раз быть им обманутой». Кьеркегор сделает Регину своей душеприказчицей. Благодаря ей он стал поэтом и, возможно, святым. В 1847 году она выйдет замуж за Фредерика Шлегеля, но бывшие жених и невеста не забудут друг друга.

Самые труднопреодолимые препятствия в любви — это борьба с самим собой. Двум действующим лицам сложно построить любовь: как правило, это более или менее краткая встреча двух одиноких мечтаний. Эмоциональная нагрузка, вызванная чувством, вокруг которого строится жизнь, порождает страх, а страх — желание не принимать решений, отказаться от ритуальных стереотипов и лживых образов счастья. Романтические устремления «плаксивых мечтателей», которых описывает Мюссе, исчерпаны, их последователи ни на что не способны заранее, еще до того, как предпринимают попытку действовать. В душе Франца Кафки, вечного жениха, влюбленного в Фелицию, идет борьба: он балансирует между женитьбой и жизнью аскета, между спасительной ложью и разрушительной искренностью. Заглядывая в себя, он видит запредельную ответственность, представляющуюся ему виной, за которую предстоит платить; он не решается разорвать помолвку, его личные суждения не стоят ничего, и он перекладывает груз принятия решения на плечи отца Фелиции. Иногда он пытается начать переговоры, придумывает какие-то объяснения, потом отказывается отправлять письмо; его послания полны проволочек, отмен решений, ложных выпадов — тем, что он называет «разрушением супружеского ложа до того, как оно будет установлено»; он доверяет свою судьбу почтовому ящику, и каждое промедление заставляет его пережить очередной разрыв; вечный жених объясняет, анализирует, воссоздает, тянет время и даже становится писателем. Он ищет помощи в сочинениях Кьеркегора — настолько схожими кажутся ему их судьбы. Метания между надеждой, сомнениями в правильности решения и чувством вины длятся более четырех лет, с 1912 по 1917 год. Когда не хватает веры в любовь, бремя ответственности побуждает к бегству.

В эпоху триумфа культуры «Я» требование свободы часто лишь предчувствие невозможности жизни вместе с кем-то. Марселю Прусту, тонкому наблюдателю жизни современников, как и Кафке, ближе отсутствие любимого человека, нежели его присутствие; при этом ему проще создавать свой образ так, как хочет он сам, и ориентироваться на собственный внутренний мир. Когда рассказчик узнает о возможном возвращении Альбертины, которую он так ждал, его охватывает страх: «Я хотел, чтобы Альбертина не возвращалась, но только чтобы это решение исходило от нее — тогда мое волнение утихло бы»[53]. Возможно, отсутствие породит любовь, потому что мы любим то, что от нас ускользает. Вечно только незавершенное. Эту версию любовного компромисса не без юмора резюмировала Гортензия Аллар, романтическая муза Сент-Бёва: «Вы любите меня, как парфянский воин, — убегая» (1842). Одиночество, неуверенность в воображаемом будущем, разрушение недостижимого романтического идеала вскоре были оспорены в книге Поля Бурже «Эссе о современной психологии», а также общественными науками: гарантия долгой любви без расставаний все больше и больше становится похожа на ложь, если, конечно, любовь ничем не подпитывается.

Буржуазный адюльтер

На протяжении всего XIX века буржуазный брак одержим романтической любовью и, несмотря ни на что, пытается создавать в доме иллюзию мира, успешности и респектабельности. Призывов выполнять долг недостаточно, чтобы заставить замолчать искушение; в супружеской жизни поселяются разочарования, фрустрации, тысячи маленьких ежедневных разводов. С увеличением продолжительности жизни, в связи с которым увеличивается продолжительность брака, и отходом от практики христианства становится все труднее хранить верность. Воображение и любопытство нуждаются в возбуждающих средствах, способных оживить материалистические и буржуазные интересы: известно, что эскапады мужей, посещающих дам полусвета, рикошетом повлияли на сексуальную жизнь супружеских пар. На протяжении всего столетия супруги то увековечивали традиционные схемы, то искали компромиссов с общепринятой моралью: мужья содержали любовниц; жены, мечтавшие о любви, жертвовали многими годами добродетельной жизни ради романтических переживаний, которые находили в адюльтере. Стремясь избежать разрыва и сохранить семью, и те и другие закрывали глаза на происходящее. Бурные сцены, возможно, оказываются эффективным средством противостояния тихому распаду семьи.

Неверность — главный сюжет великих романов XIX века. Она наносит вред браку, но напоминает о потребности в романтической любви; сея сомнения, она показывает, что есть нечто, что находится выше социального порядка. Разрыв, несмотря на причиняемые страдания и посягательство на моральные устои, может превратить неверную супругу в верную героиню, все принесшую на алтарь страсти. Парижский свет, описываемый Бальзаком в «Покинутой женщине», относится весьма терпимо к роману белокурой нежной виконтессы де Босеант; скандал разгорается, когда любовник покидает ее ради женитьбы на большом приданом мадемуазель де Рошфид; в салонах перестали принимать женщину, от которой отказался муж и которую покинул любовник; у нее больше нет места в обществе. Удалившись в провинцию, она ведет безупречную жизнь: «Она смело являла миру свое чело, благородное чело падшего ангела, гордого своей греховностью и не желающего прощения»[54]. Несмотря на опалу, виконтесса ни минуты не сомневается в ценности своей личности, которая не нуждается в отпущении грехов светом: «[Для нее] в чистоте любви все оправдание»[55]; подлым оказывается продажный любовник и сочувствующее ему общество.

Героиня Стендаля, чистая и романтичная мадам де Реналь, познала любовь в объятиях Жюльена и угасла мирно, благородно, думая о любимом и обнимая детей. Другие литературные героини тоже выбрали любовь, но все они не смогли пережить этого выбора. Анна Каренина, любовница Вронского, лицемерию и изгнанию из общества предпочитает самоубийство: Россия в те времена открывается идеям Запада, угрожающим стабильности, основанной на традиционном отношении к чести, жертвой которого стал Пушкин. Ни одна из этих женщин не вышла замуж по любви; они пренебрегают мнением общества и поклоняются любви искренней и верной, потому что любовь пробуждает в душе качества. Через образ мадам Бовари Флобер высмеивает романтическую любовь, но уже можно встретить женщин, игнорирующих вопрос «Что будут говорить?» и жертвующих общественным мнением ради собственных чувств и своими мечтами приоткрывающих дорогу к свободе. Самые знаменитые среди них — Жорж Санд и Мари д’Агу.

Право на любовь проникло во все социальные слои, и в XIX веке в вопросе брака и развода адюльтер начинает занимать центральное место. Виктор Гюго собрал за свою жизнь целую коллекцию любовных приключений и сделал любовные переживания главной целью существования, но, несмотря на то что был великим писателем, столкнулся с неприятностями, которые приносит адюльтер: когда в июле 1845 года он был застигнут полицейским комиссаром «на месте преступления» в спальне с мадам Биар, от тюрьмы его спасло только то, что он был пэром Франции. За него взялись газетчики. Гюго признал себя виновным и выразил сожаление, что дело получило огласку. В глубине души он выступает за «превосходство естественного права над социальным»; он восстает против принуждения, законов, наказывающих за это «так называемое преступление», и отстаивает «самую святую из свобод — свободу любить»: «Когда законы направлены против права, есть только один героический способ выступать против — нарушать их». Однако стареющий поэт сознает хрупкость чувства и брутальность зова плоти: «Любовь, вытащенная из тени на свет божий, — как яд, извлеченный из воды. Она умирает. Вот почему брак, заключаемый при всех, ее убивает». На запретную любовь-адюльтер и опьяняющее распутство пары буржуазное общество предпочитает отвечать легкомысленным смехом. Сумрачное настроение могут разогнать интриги водевиля: чванливые мужья-рогоносцы, ловкие соблазнители и невинные супруги, остроумно разыгрывающие недоразумения, — все это слишком фривольно, чтобы нанести ущерб узам супружества.

Люди надеются, что развод, призванный предотвращать запретную любовь, вернет моногамному браку его достоинство. Закон от 1884 года лишь частично решает проблемы, поскольку женщина не пользуется той же свободой и независимостью, что мужчина, и на деле разведенные женщины надолго исключаются из социальной жизни. Реформа семейного законодательства, проведенная в 1960 году, освобождает женщину от юридической недееспособности, а в июле 1961‐го супруги становятся равноправными. Статус мужа как «главы семьи» отменяется законом от 6 июня 1970 года, понятие отцовской власти заменяется понятием родительских прав. Устанавливается новая матримониальная модель. Закон от 1975 года признает три варианта развода: по взаимному согласию при подаче совместного заявления, развод в связи с прекращением совместной жизни и развод в связи с виной.

Принципиально признаваемый развод по взаимному согласию должен облегчить разделение супругов; тем не менее юридическая норма не принимает в расчет обстоятельства и психологические нюансы конфликтов, лежащих в основе разрыва отношений: понятие «взаимное согласие» может скрыть асимметрию между тем из супругов, кто выступает инициатором развода, и тем, кто этому решению подчиняется. Аналогичный вопрос встает при разбирательстве в том, что справедливо и что нет, когда закон от 2004 года, адаптируясь к стремительно меняющимся нравам, создает развод «по фактическому распадению брака после двух лет раздельного проживания». Сокращение срока теперь содействует разводу, больше не приходится ждать вызревания решения, в результате которого появляются победитель и проигравший. Судья получает право загладить вину того, кто потерпел материальный или моральный ущерб; юрист Розина Кюссе задает вопрос: «Не следует ли переосмыслить развод, который до сих пор понимался как право на раздельное проживание, и рассматривать вместо этого право не быть покинутым?» («История брака», 2009).

НАПОЛЕОН И ЖОЗЕФИНА ХРОНИКА ОБЪЯВЛЕННОГО РАЗРЫВА

Ты так хорошо умеешь заставлять других любить без любви, может быть, ты знаешь, как излечиться от любви? Я бы дорого заплатил за это.

Письмо Наполеона Бонапарта Жозефине, 26 июня 1796

Представьте себе, что искусство любви — это всего лишь искусство нравиться.

Жан-Батист Руссо. Кантаты

Часто в начале любовных историй содержится намек на их конец. Характеры не меняются или меняются очень мало. Жозефина 1809 года, отвергнутая императором Наполеоном, очень похожа на Марию Розу Жозефу де Богарне, которая разожгла его страсть в 1795 году, когда он был Наполеоном Бонапартом: она — та самая изящная и истомленная, мягкая и нежная женщина, прагматичность которой, отточенная жизненным опытом, развила в ней умение нравиться. Что же до него, человека военного, он ведет себя как влюбленный романтик: он чувствителен, нервен, его эмоции очень сильны; бурные рыдания сменяются приступами гнева. Женясь на Марии Розе, он в глубине души знает, чего ждать; надеется ли он изменить ее по своему вкусу, дав ей новое имя — Жозефина? Их брак был расторгнут в связи с политическими событиями, но и характеры сыграли свою роль.

Встреча

В недавних сочинениях о Наполеоне I, а также в посвященной Жозефине работе Пьера Бранда 2016 года «Жозефина, парадокс лебедя» подчеркивается параллельность их историй: оба они выросли на островах, оба лишились корней. Образование обоих было неполным, зиждилось на аристократических принципах: она стала виконтессой, а он воспитался в закрытой королевской школе. Оба амбициозны и талантливы. Прибыв во Францию без гроша, они проходят бурный период революции и пользуются смутным временем для закрепления своего положения в обществе. Оружие у них разное: главный талант Жозефины — ее шарм, а у Наполеона — действие, но оба одинаково стремятся к власти, оба реалистичны, оба знают струны человеческих душ и чутки к тому, как себя вести в разных ситуациях. Зато характеры у них абсолютно разные: поступки Жозефины скорее инстинктивны, податливость ее характера граничит с двоедушием, но очарование и грация затмевают все; что касается Наполеона, он не витает в облаках, его сосредоточенность, способность видеть проблему целиком, память на самые мелкие детали, его энергия поражают окружающих; «Я люблю власть, как музыкант любит свою скрипку», — признавался он Рёдереру.

Кем была Мария Роза Жозефа Таше де ла Пагари до того, как стала Жозефиной Бонапарт? Очень хорошенькой девушкой из семьи военных, выросшей на Мартинике в имении, получавшем доходы от выращивания сахарного тростника; в 1779 году, в возрасте шестнадцати лет, она прибыла во Францию и вышла замуж за виконта Александра де Богарне, от которого у нее родилось двое детей: Евгений (1781) и Гортензия (1783). Брак оказался несчастливым. Супруг часто и подолгу отсутствовал, она же жаждала блистать, была легкомысленна, капризна, неуловима в своей нежности. Он обвинял ее в изменах, а она разочаровалась в этом союзе, обрекавшем ее на скучную жизнь в заточении. К тому же начались финансовые трудности. Супруги разъехались, и ей довольно легко удалось наладить отношения с членами Учредительного собрания. Однако Робеспьер, захватив власть, начал проводить политику чисток: Богарне был арестован и окончил дни на гильотине, его супруга попала под подозрение и сидела в тюрьме Карм, откуда была освобождена вместе с сотней других узников в августе 1794 года. Началась новая жизнь. Годом позже, в августе 1795 года, виконтесса де Богарне сняла особняк на улице Шантерен, для детей нашла великолепные пансионы; шарм Жозефины в действии. Ее приглашают в салоны времен Директории, завсегдатаи которых оценили изящные манеры виконтессы и ее свободное положение вдовы.

Однако на этом блестящем пути наверх встала серьезная проблема — деньги. Париж — это город стремительных обогащений и ломбардов, куда для того, чтобы выжить, закладывают фамильные драгоценности. Все продается и покупается — Жозефина будет об этом помнить всегда. Она закладывает бриллиант и обращается за помощью к матери, которую без труда разжалобила рассказами о судьбе вдовы, обремененной детьми; банкира, который помогает ей с переводом денег, она не моргнув глазом уверяет, что является единственной дочерью в семье, хотя на самом деле у нее есть старшая сестра. Находит солидную поддержку у четы Тальен; Тальен, способствовавший свержению Робеспьера, — сильная фигура при новом режиме и заседает в Совете пятисот, что же до его очаровательной супруги Терезии, то она царит в модных кругах. Жозефине понадобилось всего несколько месяцев, чтобы войти в эту светскую компанию, где господствуют политики, и, в частности, самый могущественный, самый циничный из всех — граф Поль де Баррас, ставший генералом, безразличный ко всему, кроме собственного состояния, голосовавший за казнь короля. Окруженный свитой содержанок и кликой коммерсантов, Баррас в курсе всего; именно к нему обращаются, если хотят добиться почестей, званий, должностей и реноме. Очаровательная вдова нашла в нем более чем просто понятливого собеседника, но если связь между ними и была, то длилась она недолго, и вскоре место Жозефины заняла прекрасная Терезия.

Своя в доме Тальенов, именно там в августе 1795 года Жозефина впервые встретила Бонапарта. Маленький корсиканец к этому моменту уже сделал головокружительную карьеру: за подавление роялистского восстания против Конвента в октябре (вандемьере — по республиканскому календарю) 1795 года он получил звание дивизионного генерала. Баррас относится к нему с уважением. Но он пока очень плохо одет: носит потертый пыльный редингот, нечищеные сапоги, и волосы его плохо напудрены; Терезия вынуждена достать ему сертификат, по которому он смог в республиканском магазине заказать себе презентабельную форму. Тщедушный, узкоплечий, бледный Бонапарт удерживает внимание собеседников своим горящим взглядом: перед ним блестящее будущее, его уверенность в себе внушительна, он ездит в красивом экипаже и своим видом не портит салон мадам Тальен. Роза не остается равнодушной к нему.

«Как странно вы действуете на мое сердце!»

В 1795 году вдове Богарне уже тридцать два года, она на десять лет старше Терезии. «Потеряла свежесть», «стареет», — говорят злые языки; барон де Френийи жестоко описывает ее как «одну из тех женщин, которые в тридцать лет остаются пятнадцатилетними, худую, зажатую и сильно напудренную», а аферист Амлен прежде всего замечает беззубый рот, который она старается прикрыть носовым платком, когда смеется. Большинство же, несмотря на подобные комментарии, отмечают нежность ее лица, тонкого и полного очарования; она носит одежды из газа и легкого муслина, которые при каждом движении подчеркивают ее прекрасную фигуру и демонстрируют красивые обнаженные руки. Изящество, ласковый голос, природный такт делают из нее королеву салонов. Бонапарт оказался восприимчив к исходящей от нее креольской мягкости, хотя он и ненавидел расточительных либертинов, завсегдатаев салона мадам Тальен, — впервые увидев молодую вдову, он нашел ее интригующей. Несведущий в вопросах галантности, молодой генерал мечтает о стабильной семейной жизни, ищет не страстную женщину, а спутницу жизни, с которой можно создать искренний союз сердец и тел. Роза — мать, с нежностью воспитывающая детей, «настоящая женщина», «полная грации», со старорежимными манерами. Она может поспособствовать его продвижению в обществе. Ему двадцать шесть лет, ей тридцать два; разница в возрасте не играет против нее, а легкость, которую она демонстрирует, вселяет в него уверенность. Начиная с осени 1795 года он за ней усердно ухаживает; он любит в ней женщину, мать и виконтессу. Однажды в декабре, после упоительного вечера, он пишет ей мечтательную записку: «Нежная и несравненная Жозефина, как странно вы действуете на мое сердце!» Роза стала Жозефиной.

Стоит ли говорить о расчете, ловкости или интриге? Молодая вдова хочет устроить свою жизнь; она догадывается, что этот необычный Наполеон Бонапарт, пользующийся доверием Барраса, с выбранного пути не сойдет. Просила ли она Барраса назначить его командующим армией Италии? Признанные таланты генерала в рекомендациях не нуждаются, он уже доказал это. Роза, тем не менее, не сентиментальна, осмотрительна, за неимением богатства — осторожна и имеет влиятельные знакомства. Она с большим сомнением относится к тому, чтобы выйти замуж за воздыхателя, у которого нет денег; она много раз пишет Баррасу, пытаясь добиться его расположения; Наполеон же позже, в ссылке на острове Святой Елены, напишет, что Баррас активно подталкивал его к этому браку.

Генерал безумно влюблен. Несколькими месяцами ранее он уступил желанию написать роман «Клиссон и Евгения», герой которого очень напоминает автора: горячий, прозорливый, эмоциональный. Ночи любви, начавшиеся в ноябре, наполняют его счастьем; он покорен. Он не ждет официальной поддержки, к тому же время не терпит: со дня на день должна начаться военная кампания. Наконец Жозефина говорит «да». Объявления о бракосочетании опубликованы в конце февраля 1796 года; 2 марта Директория официально назначает Бонапарта командующим армией в Италии. 8 марта во второй половине дня в присутствии всего лишь одного свидетеля — адъютанта — подписан брачный контракт. Брак был спешно заключен чиновником бюро записи актов гражданского состояния II округа Парижа на улице д’Антен 9 марта в 10 часов вечера. После революции в записях о гражданском состоянии царил беспорядок, в результате чего были допущены некоторые отклонения от истины: в графе «год рождения» записали, что Жозефина родилась в 1767 году, а не в 1763‐м, Наполеон — в 1768‐м вместо 1769-го. Таким образом, оказалось, что разница в возрасте у них составляет всего один год! Ни священник, ни кто-либо из членов семьи не присутствовали, венчание в церкви предусмотрено не было. Свидетелями выступили Баррас и Тальма.

Любовь романтическая, пламенная, всепоглощающая со стороны Бонапарта, обдуманный, полный предосторожностей брак — со стороны Жозефины: раздельное владение собственностью зафиксировано в контракте, потому что генерал может погибнуть в бою; в случае раздельного проживания его жене будет назначена пенсия в 1500 ливров. Зная, какой эффект она производит на мужа, Жозефина сохраняет холодную голову и позволяет себя любить. Тем более что медовый месяц длится всего два дня: во главе тридцатипятитысячной армии Бонапарт отбывает на фронт. На несколько часов он останавливается в Марселе, наносит визит матери и сообщает ей о своей женитьбе; прочие члены семьи, и, в частности, брат Жозеф, с которым они были очень близки, еще не оповещены.

За первые четыре года брака супруги едва ли провели вместе двенадцать месяцев. Первое их расставание в 1796 году длится сто двадцать четыре дня. Генерал идет от победы к победе: в апреле в сражении у Монтенотте, затем в Мондови; 28 апреля заключено перемирие с Пьемонтом, союзником австрийцев. В мае мирный договор подписывает герцог Пармский; после тяжело давшейся победы при Лоди 15 мая французы триумфально входят в Милан. Битва у моста Арколе в ноябре венчает этот блестящий год. Генерала Бонапарта ждет многообещающее будущее.

Кинжал Отелло

С каждой победой Наполеона в Италии престиж Жозефины в Париже возрастает. Популярность генерала возвращается к его супруге рикошетом: она царит в салонах, сидит во главе стола и становится для своих почитателей Богоматерью Побед. Война не останавливает жизнь, а жизнь ее очаровывает; портные, парфюмеры, ювелиры, банкиры, друзья и подруги, чем-то обязанные и покровительствуемые, теснятся вокруг Жозефины и Терезии, блеск которой тускнеет. Наполеон пишет Жозефине каждый день, его письма — это трофеи, которые она выставляет напоказ.

Наполеон во главе своих войск, удаляясь от особняка на улице Шантерен и готовясь ввязаться в бой, не переставая думает об обожаемой супруге. Он сгорает от нетерпения, он полон того южного огня, который бросил его к ее ногам, расстраивается от медлительности почты и краткости и холодности ее ответов: неужели она, веселая и игривая, уже забыла боль их расставания? Его сердце разрывается: «Я ни дня не провел без любви к тебе. Ни одна ночь не прошла без того, чтобы я сжимал тебя во сне в объятиях. Я чашки чая не выпил, не проклиная славу и амбиции, которые держат меня вдали от тебя» (30 марта 1796 года). Но она отвечает спокойно; ее мягкость похожа на непреодолимую стену. Тогда его тон становится жалостливым, умоляющим: «Ах! Нехорошая, как ты могла написать такое письмо? Какое оно холодное! И к тому же с 23‐го по 26‐е прошло четыре дня. Чем ты была занята, если не писала мужу? <…> У меня на душе грустно, сердце мое порабощено, а воображение ужасает… Ты разлюбила меня?» Письма Наполеона в том же духе следуют одно за другим весь апрель — тревожные, горячие и щедрые, иногда гневные и полные сомнений. Он больше не скрывает ревности, пусть даже выраженной в форме шутки: «Бойся кинжала Отелло!»

В веселом Париже недели проходят быстро. Когда вырисовывается мир, Наполеон настаивает, чтобы жена приехала к нему в Италию, и сопровождать ее доверяет своему брату и другу Жозефу. Его тон поистине императорский: «Ты должна приехать с ним, слышишь? Если я увижу, что он прибыл в одиночестве, наступит неутешное горе, неудержимая боль, нескончаемые беды… Целую в сердце, и ниже, ниже!» (24 апреля 1796 года). Через два дня обязанность по доставке Жозефины в Италию возлагается на Мюрата, при необходимости — со свитой горничных и прислуги; Наполеон будет ждать ее в Милане, квартира уже готова. Однако Жозефина увиливает от ответа — две трети ее писем, к сожалению, исчезли. В мае приходит новость: она беременна и изнемогает от тошноты.

Правда это или ложь — остается тайной. Жозефина действительно слаба, ее лихорадит. Отговорка не принимается: ничего страшного, будут приняты все меры предосторожности, чтобы путешествие было удобным; ей обеспечат надлежащий уход, она будет любима и родит в Милане! Наполеон торопит ее, но он в самом деле обеспокоен, молчание хуже всего. Он восстает против ее инертности: «Теперь я уверен в своем горе, ты больше не любишь меня! Мне остается только умереть. Ненавижу Париж, женщин и любовь… Я в ужасном состоянии… а твое поведение… Но должен ли я обвинять тебя?» Напряжение столь велико, что он даже подумывает о расставании, выбирает высокопарные слова, чтобы заставить ее прервать молчание: «Ты сделала меня несчастным, предупреждаю тебя; я почувствовал это, когда душа моя рвалась, а твоя завоевала в моей душе безграничную империю и поработила ее… Жестокая! Зачем было давать мне надежду на то, что любишь меня, если на самом деле этого не было! Прощай, Жозефина, не пиши мне больше. Уважай, по крайней мере, мое прибежище» (11 июня). «Ты должна была отбыть из Парижа 5 числа, затем 11-го. Ты не уехала. 12‐го моя душа открылась для радости, но наполнилась болью. Почта приходит, но твоих писем нет… Я задыхаюсь». Жозефина по-прежнему пишет мало, две короткие записки за месяц, добавляя тем самым раздражения к его страданиям: «Ты любишь что угодно, но не мужа!»

Наконец она уступает и в конце июня пускается в путь, но, когда 9 июля прибывает в Милан, его там уже нет — армия воюет в другом месте. Как только он узнает новость, во весь опор мчится обратно, и четыре дня спустя она оказывается в его объятиях; встреча была пылкой, но краткой — его звала война.

Всплески любви

Эти всплески любви не были настоящей супружеской жизнью. Согласие подрывают появляющиеся со всех сторон задние мысли. Здоровье обожаемой супруги оставляет желать лучшего, вопрос о беременности больше не стоит: тридцатитрехлетняя Жозефина утверждает, что у нее был выкидыш. А может быть, у нее гинекологическая инфекция — сальпингит, обострившийся в связи с переездом, в результате чего она стала бесплодна? Она не скрывает грусти. В Милане ей скучно: пока Бонапарт на фронте, она прогуливается по магазинам; возвращаясь, он выполняет все ее желания, «целыми днями поклоняется мне, как если бы я была божеством». Но она отравлена вкусом свободы; ей не хватает Парижа, балов, разных мелких дел, детей; настроение портится. Из каприза или по недоразумению она уехала в Геную, когда он вернулся в Милан: «Ты сбегаешь от меня, когда я приезжаю». Наполеона это ранит; его письма то жаркие, то холодные и покорные; он то раздражен, то кается: «Я вскрываю письмо, чтобы поцеловать тебя». Любовь дала трещину? О поведении жены в его отсутствие поползли слухи, у него появились подозрения: «Муж — я. Любовником должен быть другой».

Супруги тщательно гнут свою линию, каждый по отдельности. Наполеон хотел бы, чтобы жена была любящей и услужливой, готовой выполнять свои обязанности в публичной жизни: для его карьеры важен шарм соблазнительной жены. Лето 1797 года они проводят в замке Момбелло к северу от Милана, где генерал живет, как государь, в окружении своих сподвижников — Жюно, Ланна, Мюрата. Он создал вокруг себя настоящий двор. К нему присоединились его мать Летиция, братья и сестры; балы, на которых развлекается золотая молодежь, следуют один за другим. Все церемонии и приемы проходят в соответствии со строгим этикетом. Жозефина прекрасно исполняет роль королевы Италии, замечательно проводит приемы, ее праздники сопоставимы с версальскими; ей нравится ухаживание и почитание со стороны принцев, министров, великих художников. Но вскоре она вновь мечтает о возвращении в Париж и встрече с детьми; она пишет Гортензии: «Я очень скучаю в Италии, несмотря на праздники, которые для меня устраивают, и лестный прием, оказываемый жителями этой прекрасной страны».

Беззаботная жизнь в Момбелло — всего лишь декорация. Семья Наполеона — мать, братья, сестры — ненавидит креолку. Они ставят ей в упрек влияние, которое она имеет на мужа, в ущерб их интересам; они собрали сведения о мелких интригах, которые она искусно плела, собирая дань с тех, кому оказывала услуги, и набивая карманы. Да, Жозефина ловит рыбку в мутной воде: совершает мелкие сделки, в которых нет ничего предосудительного, но которые могут затронуть более важные дела, вроде снабжения итальянской армии. «Она меня обкрадывала», — беззлобно скажет Наполеон в ссылке на острове Святой Елены. Ползут и другие слухи, которые невозможно проверить и которые усердно разносят ее недруги — ревнивый клан Бонапартов, все более враждебно настроенный Жозеф, а также разные аферисты, чувствующие себя обойденными: у Жозефины любовник, на девять лет моложе ее; в досужих разговорах все время всплывает имя Ипполита Шарля, тщедушного молодого капитана со смазливым личиком, который приписан к Милану и который тут как тут, когда муж уезжает. Может быть, она стала его любовницей, но, возможно, они лишь говорят о делах; свидетельства исходят от раздосадованных противников, желающих отомстить, и стоит учесть, что Жозефина слишком осторожна, чтобы рисковать своим будущим!

Мирный договор Кампо-Формио, по которому Франции отходили Нидерланды и герцогство Миланское, подписан 17 октября 1797 года; час триумфального возвращения в столицу пробил. Но и на этот раз календари супругов не совпали: в начале декабря Наполеон в Париже, а его жена задерживается в Венеции и Турине. Он снова разочарован. Начало 1798 года могло бы стать временем их разрыва. Но, выдвигая дежурные упреки, он держит печаль при себе. Итальянская кампания выявила его военный гений, он мечтает о новых подвигах в Египте. В недрах Директории укрепляется его политический авторитет и открываются все пути амбициям.

Без сомнения, Наполеон имел любовные приключения в Италии, его страсть к обожаемой супруге начинает ослабевать, но он нуждается в том, чтобы от мадам Бонапарт исходило сияние, и искренне любит приемных детей — Евгения, храброго и внимательного офицера, и прелестную пятнадцатилетнюю Гортензию: он обрел настоящую семейную жизнь, любит всех, вплоть до Фортюне, собачки Жозефины, которая покусывает его за ноги и вскарабкивается на канапе. В перерывах между военными кампаниями он стремится к домашнему уюту в комфортабельном особняке на улице Виктуар.

Разочарование

За несколькими блестящими победами, ознаменовавшими Египетский поход 1798 года, следуют неудачи: 1 августа 1798 года адмирал Нельсон разбил французский флот в Абукире; жара, отсутствие воды, чума не способствуют высокому боевому духу армии. Именно в этот период раздрая и сомнений Бертье и Жюно, товарищи Наполеона по оружию, сообщают ему о кокетстве и неосторожном поведении жены: Ипполит Шарль ни на шаг не отходит от Жозефины в его отсутствие, сопровождает ее в поездке в карете, водит в театр и в оперу, а она позволяет за собой ухаживать. Наполеон все еще наивен в плане чувств, и эти разоблачения огорчают его, потому что подтверждают сплетни, переданные Жозефом. Жозефина изменяет ему, и, возможно, уже давно! Способна ли она на привязанность? В январе 1799 года у него состоялся долгий разговор с Жюно, вывод из которого очевиден: он, Наполеон, попал в дурацкое положение мужа-рогоносца. Секретарь Бурьен слышит, как он ходит из угла в угол и ругается: «Жозефина, изменить мне… Она! Горе им. Я уничтожу это племя хлыщей-блондинчиков! С ней же… развод… да, развод!» Ему докладывают подробности, и в нем происходит борьба чувств: Жозефа, который был в курсе событий, он просит сохранить по отношению к ней «некоторое уважение». Евгений, сопровождавший Наполеона в военной кампании, сообщает, что он в те дни был то убитым и обескураженным, то впадал в гнев. Молодой офицер предупреждает мать: «Вот уже пять дней Бонапарт очень мрачен».

Итак, Жозефина предупреждена; ее зятья Жозеф, Люсьен и Луи настроены извлечь для себя выгоду из гнева Наполеона, чтобы ослабить ее, и ей нужно как можно скорее погасить пожар, опровергнуть клевету, и если не предстать невестой-девственницей, то хотя бы продемонстрировать лучшие свои стороны: улыбчивость, хорошие манеры и шарм. Она покупает прелестную и дорогую усадьбу Мальмезон, не очень заботясь о финансовой стороне дела — этот вопрос всегда как-то улаживался, — и удаляется туда на некоторое время, пока не улягутся подозрения. Она завязала дружбу с Гойе, президентом Директории, и сохраняет контакт с Баррасом. Наконец, она безупречная мать. Когда Бонапарт объявляет о своем возвращении, она явно очень встревожена этим известием, но надеется, что сумеет отвести грозу. Сын Евгений сообщил ей из Фрежюса о том, что Наполеон сошел на берег, и, чтобы продемонстрировать нетерпение, она решает встретить его в Лионе и выбирает дорогу через Бургундию.

Бедная Жозефина! Ее зятю Луи пришла в голову такая же идея, он твердо решил обогнать ее, и его берлина выехала раньше. Но ужас был не в этом: Наполеон выбрал другую, менее загруженную дорогу через Бурбоннэ. Он прибывает в Париж 16 октября на заре и сразу же направляется в особняк на улице Виктуар. Дом пуст. Благоразумие велит ему умерить гнев и успокоить воображение, но отсутствие Жозефины пробуждает все обиды. Путешественницу, которая наконец прибывает двумя днями позже, ждет ледяной прием. Бурьен описывает холодность их отношений: «Он три дня с ней не разговаривал <…>, и время от времени из его уст доносились угрозы развода. Он впервые всерьез задумался об окончательном разрыве — в конце концов, в церкви они не венчались! Его братья подливают масла в огонь и побуждают его к разводу: наговорить на „эту Богарне“ не составляет труда».

Бонапарт, тем не менее, не из тех, кто строит свою жизнь на сплетнях и семейных сценах. К тому же он не злопамятен. Свидетельства разных людей отличаются друг от друга: одним кажется, что зрелище умоляющей Жозефины в окружении ее плачущих детей трогает мужа. По мнению других, образ презренного адюльтера, за которым следует развод, представляется таким унизительным, что Наполеон предпочитает пока не обращать на ситуацию внимания, доказывая тем самым свое благодушие. Наконец, старый маркиз де Богарне, призванный бывшей невесткой на помощь, как будто нашел слова в защиту семейного союза. Многие друзья, корыстно или бескорыстно, пытаются поспособствовать примирению супругов. Бонапарт любит своих приемных детей, ему трудно сопротивляться женщине, слабости которой он так хорошо знает, и, возможно, злобные высказывания его братьев производят эффект обратный тому, к которому они стремились. Чуть было не разыгралась драма, это ясно всем. Жозефина отдает себе в этом отчет: ее муж пытается спасти рушащийся режим; если они разведутся, ее положение пошатнется. В ее интересах — как можно скорее забыть свою предыдущую жизнь и делать то, чего ждет от нее муж, даже если ей придется расстаться с друзьями прежних лет — Терезией и Баррасом.

От славы к страху

18 брюмера VIII года Революции (9 ноября 1799 года). Увенчанный военной славой генерал Бонапарт под предлогом спасения шаткого положения в Республике совершает успешную попытку государственного переворота: Директория низложена, и исполнительная власть передана в руки трех консулов, имеющих мандат на прекращение внутренних беспорядков в стране и заключение мира за ее пределами; в срочном порядке пишется новая Конституция, согласно которой вся исполнительная власть переходит к Первому консулу Республики, генералу Бонапарту. Ступень за ступенью Бонапарт поднимается на вершину власти. В 1802 году сенат объявляет его пожизненным консулом. Восстановление единоличной власти приводит его к императорской коронации.

У Жозефины появилась цель: она должна стать незаменимой. Пара живет сначала в Люксембургском дворце, потом в Тюильри; здесь учреждаются первые правила строгого этикета, касающиеся аудиенций послов, торжественных приемов и официальных визитов главы государства; затем появляется кодекс повседневного этикета, званий и обращений друг к другу — все это создает в Тюильри атмосферу двора. Супруга главы государства с непременным изяществом играет отныне публичную роль и придает мягкости, помпезности и строгой дисциплине; ее связи с Баррасом и скандал по возвращении Наполеона из Египта забыты; она воспринимается как государыня, принимает послов и сопровождает мужа в его триумфальных турне. В 1802 году по распоряжению Первого консула она начинает нести почетную государственную службу, назначаются четыре «придворные дамы». В Бельгии архиепископ Малинский обращается к ней с одной из самых хвалебных речей, причисляя ее к шедеврам Создателя и без колебаний упоминая «священные узы брака», хотя всем известно, что брак Наполеона и Жозефины был заключен не перед лицом Бога! Именно к ней обращаются со всякого рода прошениями и жалобами; благородные жесты, благотворительная деятельность и шарм делают ее популярной; обходительность и изящество поведения супруги главы государства как нельзя лучше подходят для этой роли. Бонапарт рассчитывает, что ее старорежимные манеры смогут привлечь старую аристократию к новому режиму.

Бонапарт и Жозефина живут в одной комнате и спят в одной постели, к ним как будто бы вернулось согласие прежних дней. Отношения с Жозефом наладились; Первый консул работает день и ночь и лишь в Мальмезоне может немного расслабиться. Иногда он мрачен и подозрителен (по предыдущему опыту), ничего не рассказывает о государственных делах; Жозефине требуется вся ее осторожность, чтобы восстановить добрые супружеские отношения. Она подчиняется его новым требованиям и старается вести себя безукоризненно. К тому же она опасается тайной соперницы — вид шестнадцатилетних «весенних бабочек», как называет их Шатобриан, напоминает ей о шаткости собственного положения, потому что у Первого консула нет наследника; ее бесплодие в любой момент может стать делом государственной важности, о чем весьма своевременно принялся заботиться клан Бонапартов во главе с Люсьеном.

Сейчас Наполеону не нужны два поля битвы. Он нуждается в «нежном интимном мирке, ласковом и свободном от какого бы то ни было принуждения», и в покорной жене: «Добрую и нежную Жозефину может прогнать из моего сердца только сама Жозефина»; «Я хочу любить вас». Честно говоря, письма 1802–1803 годов кратки, банальны, утилитарны и в основном о погоде. Но переписка носит регулярный характер, и животрепещущий вопрос о наследнике на время отступает: Наполеон выдал приемную дочь Гортензию замуж за своего младшего брата Луи, несмотря на протесты этого последнего, и 10 октября 1802 года родился крепкий малыш, которого назвали Наполеон Луи Шарль Бонапарт и сделали наследником престола: консул с супругой подумывают об усыновлении ребенка, которого отныне зовут Наполеон-Шарль. Жозефина может перевести дыхание и забыть на время об опасности быть изгнанной. Однако братья громко возмущаются таким ловким маневром — в случае исчезновения Первого консула они рискуют остаться не у дел. Коронация, состоявшаяся 2 декабря 1802 года, положила конец соперничеству: Жозефина сумела завоевать сердца французов, ее присутствие полезно для формирования императорского дома.

Основание династии

В 1804 году Наполеону тридцать пять лет; это уже не тот тщедушный человек, которым был прежде, но он сохранил свою «ласковую и красивую улыбку», о которой пишет Шатобриан. Его амбиции безграничны; расчетливое и ясное мышление, потрясающее воображение очаровывают всех, кто его окружает, и за время своего молниеносного взлета он научился оценивать весь спектр человеческих слабостей — лицемерие, корысть, зависть, трусость. Ему удалось не стать жертвой нескольких заговоров и интриг. Для него настал момент учредить собственную власть и укрепить завоевания Революции. В мае утверждена новая Конституция, статья 1 которой закрепляет за «императором французов» управление страной, а статья 2 назначает императором Наполеона Бонапарта; звание императора будет переходить по наследству его прямым потомкам мужского пола — внебрачным, рожденным в браке или приемным. 6 ноября плебисцит единогласно подтвердил наследственную власть императорской семьи. И для придания веса происходящему, позаимствовав ритуалы старой монархии, он решает короноваться у папы Пия VII. Роскошная церемония прошла в соборе Парижской Богоматери.

Семья Бонапарт ждет от нового порядка подарков и компенсаций, но им всем приходится скрежетать зубами, когда Наполеон для большего блеска объявляет о желании короновать Жозефину. Сестры императора понесут за ней шлейф, братья должны будут склониться перед ненавистной невесткой; все будет сделано так, как делалось при старом режиме, каждый жест и шаг должны будут подчеркивать императорское величие. На сей раз Жозефина спасена. Однако это экстраординарное действо оказывается на грани отмены: заключенный в 1796 году брак не был церковным, и пришедший в ужас Пий VII не может дать торжественного благословения, пока ситуация не будет улажена. У Бонапартов опять затеплилась надежда; они заклинают брата не превращать свой хрупкий и бурный брак в священный и нерушимый союз, развод при котором будет крайне затруднительным.

Наполеон в свойственной ему манере быстро сметает все препятствия на своем пути. 1 декабря в четыре часа пополудни он приказывает соорудить алтарь прямо в своем рабочем кабинете, и в ночи кардинал Феш, его дядя, проводит церемонию венчания. Назавтра в окружении огромной толпы кортеж направляется из дворца Тюильри в Нотр-Дам. Когда августейший супруг возлагает на ее голову корону, императрица, осыпанная почестями и сияющая, может наслаждаться победой. Теперь она превыше всех и великолепно исполняет свою роль. Ее сыну Евгению за верность и мужество пожалован титул великого канцлера, позже он стал принцем империи и вице-королем Италии. Братья Бонапарт, получив свои короны, успокаиваются. Для полноты счастья Гортензия в 1804 году производит на свет еще одного маленького принца, Наполеона Луи, которого крестил сам папа, находившийся еще в Париже. Для публики был устроен праздник в парке. Весной 1805 года императорская чета совершает триумфальное путешествие в Италию.

И вот в 1806 году, когда браку Жозефины исполняется десять лет, приходит беда. Неверность Наполеона — это не секрет, и более или менее скрываемые шалости не влекут за собой последствий. Но в 1806 году император заводит роман с Элеонорой Денюэль де ла Плень, подругой своей сестры Каролины, которая рожает сына, графа Леона; новость получила огласку, и последствия ее были тяжелые: стало ясно, что пара бездетна не по вине императора. Наполеон воюет с австрийцами и русскими, а Жозеф тем временем подливает масла в огонь: комментарии, которые он пишет брату, весьма опасны для его невестки. Ненависть к императрице расползается, у нее много противников, среди которых Фуше, ярый сторонник развода; транжирство императрицы, ее постоянные долги, заказы туалетов, наносящие вред бюджету, становятся предметом строгих замечаний со стороны мужа. Но война сейчас важнее развода или выговоров.

Жозефина же страстно желает присоединиться к мужу и сопровождать его в походах; в 1805 году она ждет возвращения его величества в Страсбурге, потом устраивается в Майнце, как можно ближе к месту военных действий. До нее доходит очень мало новостей, лишь несколько коротких записок, и она вновь мучается неизвестностью; в 1806 году он приглашает ее присоединиться к нему в Берлине, потом просит подождать: «Не тревожься». Война — удобная отговорка: пребывание императора в Варшаве затягивается, хотя боевые действия стихают. Поступает завуалированный приказ: «Меня очень трогает твоя нежность, но нужно подчиниться обстоятельствам. Из Майнца до Варшавы очень длинный путь». Она настаивает, и тогда он отвечает грубее: «Возвращайся в Париж и проводи зиму там. Живи в Тюильри, устраивай приемы и делай все, что привыкла делать, когда я рядом. Это приказ». Вернуть Жозефину в Париж теперь, после битв при Йене и Эйлау, означает также успокоить парижан, которые волнуются в связи с затянувшимися военными кампаниями и людскими потерями. За легким тоном писем первых месяцев 1807 года сквозит приказ: «Ты должна успокоиться», «Люби меня и будь мужественной», «Запрещаю тебе плакать… Будь веселой и никогда не сомневайся в моей дружбе», «Я люблю тебя и хочу знать, что ты весела и довольна».

Пока Жозефина проводит благотворительные балы и обделывает мелкие финансовые операции, Наполеон в Варшаве влюбляется в изысканную Марию Валевскую; это не мимолетное увлечение, а искренняя привязанность. С возвращением Наполеона в Париж приключение не заканчивается, хорошенькая полька умеет быть желанной. Они вновь встретятся в Шенбрунне в 1809 году.

«Я никогда не смогу тебя покинуть»

1807 год, год подписания Тильзитского мира, — это апогей императорской власти. Осталось победить лишь Англию. Тем не менее в наиболее информированных кругах зреют сомнения — так ли прочна гигантская империя. Несмотря на победные реляции и гимны, в 1808 году чувствуется тревога. В парижских салонах и министерствах все чаще встает вопрос о наследнике, и слухи о разводе набирают обороты. Семья Бонапарт не ослабляет давления; Мюрат, как и многие, убежден в необходимости подготовить будущее, потому что империя может закончиться вместе с уходом императора. Что касается Фуше, то он берет на себя ужасную миссию убедить императрицу в необходимости принести себя в жертву; несчастная слушает его и протестует, не зная, что это — распоряжение хозяина или же политическая инициатива министра полиции…

Что на самом деле на душе и в голове Наполеона? Он в нерешительности. Он больше не выносит жалоб Жозефины и прислушивается к аргументам Фуше. Хотя он нередко относится к женщинам с недоверием и презрением, сердце у него не каменное; в первый момент он даже прослезился. В 1806 году, отправляясь в армию и прощаясь с Жозефиной, Наполеон так расчувствовался, что у него едва не случился нервный срыв, началась рвота и спазмы желудка; по словам мадам де Ремюза, его усадили и напоили апельсиновой водой. В своей манере Наполеон, это «колоссальное я», как называл его Шатобриан, которого ранит любое сопротивление, по старой памяти продолжает любить свою жену, и у нее достаточно средств, чтобы поддерживать в нем это чувство; летом 1808 года она больна, и Наполеон проводит время у ее изголовья, в том числе по ночам. Этот мужчина, столь сильный на поле боя, удивляется собственным реакциям. Когда наступает время объяснений, у него начинается нервный срыв и приступ тошноты; в течение всей ночи он мечется и горюет. Растрогавшись, он целует ее: «Бедняжка Жозефина, я никогда не смогу тебя покинуть!» Под воздействием эмоций он снова заключает ее в объятия, хочет, чтобы она легла рядом с ним; по словам Жозефины, «он залил постель слезами». Она остается женщиной, которую он любил, и в то же время он не может забыть ее кокетства и чересчур свободного поведения. Часом позже он уже ее избегает, тон его разговоров почти сух.

В 1809 году напряжение нарастает. Наполеон снова встретился с графиней Валевской, которая ждет от него ребенка. Все его окружение, даже Евгений, все больше убеждается в необходимости развода. Император подумывает о семейной жизни с русской царевной или австрийской принцессой, которая родила бы ему наконец сына; но в любви он отнюдь не смел, щадит Жозефину и прячется за тем, что называет «безумством» своего министра; намеки, которые он делает, более жестоки, нежели правда, но мысль о том, чтобы нанести последний удар, ему отвратительна. Недоверчивая императрица поначалу делает вид, что не понимает, о чем речь; потом, когда разговор начинает затрагивать интересы государства, она выбирает твердую и достойную позицию; ее нельзя принудить к разводу, и с точки зрения закона нет соответствующей процедуры. Ее не устроит никакая компенсация, даже трон: «Сир, вы хозяин, и именно вам решать мою судьбу. Когда вы прикажете мне покинуть дворец Тюильри, я тут же подчинюсь. <…> В случае развода вся Франция узнает, что это вы меня выгнали, узнает о моем послушании и о моей глубочайшей боли». Жозефина все еще сопротивляется, но уже чувствует, что партия проиграна.

Осенью 1809 года после многих недель мучений наступает развязка. Придворные пристально следят за бледностью и заплаканными глазами императрицы. Наполеон принял решение, но хочет избежать тяжелой сцены; в конце октября он приглашает Жозефину в Фонтенбло. Таким образом, их встреча пройдет с меньшим количеством свидетелей. Они не только больше не делят одну спальню, но и их покои не соседствуют. И на этот раз он боится слез; повисает тяжелая тишина.

Час истины настает 30 ноября. Жозефина переоделась к трапезе и пока ни о чем не подозревает; стол накрыт, как всегда, торжественно, горят свечи; обнаружив, что обедает одна, она понимает, что ужасный момент настал; когда подают кофе, слуг просят выйти. Если верить тому, что было рассказано генералу Бертрану на острове Святой Елены, Наполеон начал с ходу, без обиняков: «Развод необходим для Франции. Он состоится, потому что я так хочу. Это можно сделать двумя способами: с вашего согласия или без такового». Далее более мягким тоном он представил свое решение как «долг» и признал: «Это самая большая жертва, которую я приношу Франции». Жозефина без сил опустилась на стул, она почти без чувств. Господин де Боссе, комендант дворца, помогает мужу доставить ее к ней в комнату, но отмечает, что она «ни на минуту не потеряла сознание». Наполеон очень взволнован: «У него вырывались бессвязные слова… и глаза были мокры от слез».

Последовали мучительные часы. Наутро глаза императрицы красные и опухшие. Она вынуждена отступить и сказалась больной. Больной от грусти, как мы понимаем. Но это не мешает ей начать писать текст отречения и готовиться к новой жизни. 12 декабря, она, как обычно, принимает гостей в Тюильри. Гортензия рядом и поддерживает ее; она последует за матерью, отправленной в отставку, и будет уверять, что рада удалиться от этой фальшивой жизни. Сын Жозефины Евгений остается бесстрастным; он выбрал сторону Наполеона, своего «настоящего отца», доверия которого он не хочет терять. Что же до семьи Бонапарт, она с трудом скрывает радость.

У сильного всегда бессильный виноват

Ситуация небывалая для Франции. Надо изобрести процедуру развода и сделать ее публичной: Гражданский кодекс (статья 227) не дает права на развод по взаимному согласию, если супруге больше сорока пяти лет, а Жозефине сорок шесть; расторжение гражданского брака будет обосновано невозможностью произвести на свет наследника. Император желает официальной поправкой к Конституции оформить привилегии, которые получит Жозефина, когда брак будет расторгнут. 14 декабря во дворце Тюильри, освещенном, как для бала, в присутствии императорской семьи и нескольких министров, одетых в парадную форму, начинается тщательно подготовленная церемония. Слово берет Наполеон. Все ожидают холодной речи, но он, наоборот, говорит о силе своих чувств и величии жертвы, принесенной его возлюбленной супругой: «Одному Богу известно, чего подобное решение стоило моему сердцу… Я хочу, чтобы за ней сохранились ранг и титул коронованной императрицы, но больше всего я хочу, чтобы она не сомневалась в моих чувствах». Жозефина должна произнести ответную речь, но ее душат слезы, и из опасений потерять сознание она удаляется к себе в сопровождении императора. Вскоре они возвращаются, и секретарь зачитывает вместо Жозефины небольшую речь, которую она подготовила: «Император всегда будет иметь в моем лице лучшего друга… мы гордимся жертвой, которую приносим во имя родины». Супруги подписывают протокол. Мадам Мать, братья, сестры, зять и невестки также ставят свои подписи на документе. Назавтра сенатус-консульт[56] представлен в сенат, по нему проводится голосование; он принят подавляющим большинством голосов. Первая статья констатирует «расторжение брака». 15 декабря Жозефина переезжает из Тюильри в Мальмезон. Последняя совместная трапеза происходит в Трианоне 25 декабря.

Другое дело — расторжение церковного брака; его провернули, если можно так выразиться, совсем не по-католически. Нужно найти предлог для его ничтожности. После того как Рим был занят французскими войсками, а папские области аннексированы (1808 и 1809 годы), папа Пий VII удерживался в плену в Савоне; в июне 1809 года он отлучил Наполеона от церкви. Он непреклонен и отказывается признавать ничтожность брака. Жозефина бережно сохранила свидетельство об их церковном браке, которое у нее не отнимут. Остается лишь запугать свидетелей краткой церемонии 1 декабря 1804 года; Бертье, Дюрок и Талейран клянутся, что не присутствовали на ней; желая выслужиться, давая показания перед епархиальным судом, они заявили, что брак был заключен неправильно, без публикации сообщения в газетах и, следовательно, является «подпольным». 6 января 1810 года Феш подтверждает, что во время венчания не было никого — ни свидетелей, ни приходского священника. 9 января церковный суд объявляет брак недействительным по причине несоблюдения обязательных формальностей. Приговор выносится 11 января 1810 года. Император уже ищет себе новую супругу. 7 февраля он подписывает временный брачный контракт с Марией-Луизой, дочерью австрийского императора.

Жозефину ждут «ссылка и забвение», но не бедность. Ей великодушно отписаны замок, прислуга, придворные дамы, пенсия, благодаря чему она может поддерживать привычный образ жизни и заказывать многочисленные туалеты у своего постоянного портного. Она не растеряла ни своего шарма, ни изящных манер и проводит 1812–1813 годы в Мальмезоне в окружении своего маленького двора. В апреле 1810 года Наполеон женится на Марии-Луизе, родившей ему сына годом позже, но не забывает первую даму своего сердца; он беспокоится о ее здоровье и демонстрирует ей свою привязанность, присылая прочувствованные письма, которые почти всегда заканчиваются словами: «Никогда не сомневайся в моей любви». В последний раз они увидятся в апреле 1812 года; встреча будет полной нежности и меланхолии. Два года спустя империя рухнет; поражения, которые понес император в 1813 году, и его низложение в 1814‐м потрясают Жозефину; ее сопротивление сломлено. Усталая, ослабшая, она подхватывает легочную инфекцию и 29 мая 1814 года в возрасте пятидесяти одного года умирает.

О ее смерти Наполеон узнает в ссылке на острове Эльба; его горе огромно; он просит Гортензию заказать для него медальон, чтобы вставить в него портрет «самой прелестной женщины», которую он когда-либо знал: «Это женщина в полном смысле слова, подвижная, живая и с лучшим сердцем». После поражения при Ватерлоо, после отчаянной попытки удержать власть в июне 1815 года он в течение пяти дней скрывается в Мальмезоне, резиденции, ставшей пустынной, но полной непреходящих воспоминаний.

АЛЕКСАНДР ПУШКИН И НАТАЛЬЯ ГОНЧАРОВА ЛЮБОВЬ И КОДЕКС ЧЕСТИ

Две пули — больше ничего —

Вдруг разрешат судьбу его.

«Евгений Онегин», глава 5

Честь — это святое.

Пьер Бейль. Исторический и критический словарь

Что есть кодекс чести? Ритуал, придуманный во мраке Средневековья и выходящий из употребления по мере появления новых форм социальных отношений и возникновения в некоторых государствах демократического равенства? Начиная с XVII века плутовской роман высмеивал пресловутую «мужскую честь», покоящуюся «в хрупком хрустальном сосуде женщины» (Кальдерон де ла Барка). Целомудрие супруги, хранительницы чести, должно быть вне каких бы то ни было подозрений; имел место адюльтер или же это была клевета — у нанесенного оскорбления нет шкалы, и на протяжении столетий не существует другого способа исправить ситуацию, кроме как смыть позор кровью. Напрасно Тридентский собор, монархи Европы, русский император Петр I запрещали дуэли, ничто не могло им помешать; ритуал дуэли — сведение дворянами счетов в частном порядке — совершается на рассвете вдалеке от посторонних взглядов и всегда имеет последствия.

В эпоху Просвещения началась эволюция нравов, но сексуальная честь еще долго будет сопротивляться этому процессу. Шопенгауэр, изучавший отношения человека с себе подобными, создал на эту тему афоризм: «Честь мужчины повелевает, чтобы он карал прелюбодеяние своей жены, наказывая ее по крайней мере разрывом с нею. Если же он заведомо позволяет изменять себе, общество мужчин вменяет ему это в позор; однако последний далеко не отличается такой безусловностью, как тот, который постигает при утрате половой чести женщину. <…> Во всяком случае, честь эта требует наказания лишь жены, а не ее любовника, по отношению к которому оно является уже просто как opus supererogationis»[57]. Великое аксиологическое понятие чести, более важное, чем жизнь и любовь, не потеряло своего значения в императорской России XIX века, значения индивидуального и символического, превышающего сословную ценность. Честь требует непрерывной бдительности, и Александр Пушкин, как «все поэты-мечтатели», пожертвовал ради нее жизнью.

Проделки

Пушкин — известный бретер. Он гневлив, эмоционален, вспыльчив, его галантные шалости провоцируют ревнивых мужей. Успокоить его могут лишь красоты русской деревни и жажда творчества: «Пишу, и сердце не тоскует» («Евгений Онегин»). К двадцати шести годам он уже стал знаменитым поэтом; до него русская литература была еще, можно сказать, в колыбели, ее язык не сформировался. Вышедшие в 1820 году «Руслан и Людмила», в 1821‐м — «Кавказский пленник» имеют большой успех у публики; автору в это время двадцать один год; писать для него так же просто, как дышать, его стихи естественны, новы, дерзновенны. Его не пугает провокационность, когда речь идет о демонстрации собственной свободы; в восемнадцать лет, по окончании Царскосельского лицея, он начинает общаться с молодыми фрондерами, протестующими против рабства крестьян и дворянских привилегий, воспламененными свободолюбивыми идеями, которые пришли из Европы; юный Пушкин, человек чести, оказывается на стороне угнетенных. Пылкий, великодушный, он пишет вольнолюбивые стихи и дерзкие эпиграммы; объявляет себя атеистом, что с точки зрения русских законов является преступлением. Ни с дисциплиной, ни с религией шутить не принято, но Александр I понимает, насколько талантлив и как еще молод Пушкин, и в 1821 году милосердно отправляет буяна в Бессарабию — подумать: ссылка по крайней мере вырвала его из бурной петербургской жизни, из «безумного волнения любви». Пушкин находится под надзором и как будто бы исправился; ему разрешают поехать на Кавказ — на воды. Но он отнюдь не стал благоразумнее, продолжает соблазнять хорошеньких женщин, что стоит ему нескольких дуэлей и враждебного отношения со стороны многих. Затем его переводят в Одессу, где он пишет первые главы «Евгения Онегина».

Помимо ревнивых мужей, врагами недисциплинированного Пушкина становятся мелкие начальники, с которыми он не церемонится; они же сообщают о его проделках в высшие сферы. На этот раз его друзья-заговорщики взялись за дело не на шутку — писали ему неосторожные письма, в результате чего он был отправлен в ссылку в Михайловское — отдаленное родовое имение, находившееся в восьмистах километрах от Москвы, в Псковской губернии. Он проводит там два года, с 1824‐го по 1826‐й. Сельское уединение в старых русских землях благотворно сказывается на творчестве: он работает по двенадцать часов в сутки и дописывает последнюю сцену из «Бориса Годунова». Он по-прежнему под наблюдением, его корреспонденция вскрывается, и он томится вдали от друзей. Ссылка спасает его от худшего: 14 декабря 1825 года жестоко подавлено восстание декабристов, желавших посадить на трон Константина и принять либеральную Конституцию. Он должен сжечь свои записи, письма и дневники, в которых фигурируют имена. Одиночество в деревянном доме в Михайловском становится мрачным и давящим, снег покрывает луга, но красота пейзажей не может стереть из памяти ужасный образ пострадавших за свободу друзей его юности, повешенных или сосланных на каторгу. Пушкин вполне мог быть скомпрометирован, распространялись пасквили. Но он надеется, что новый царь Николай I его помилует — почему нет, если он будет осторожным.

В начале сентября 1826 года в Михайловское прибывает офицер: он должен препроводить Пушкина в Кремль, в Москву; против ожидания царь принимает его тепло, он впечатлен его искренностью даже больше, чем талантом; поэт обладает острым чувством чести и ставит закон выше, чем собственные страсти. И вот он помилован, он свободен — по крайней мере, он так считает; доверие, оказываемое ему Николаем I, на первый взгляд не вызывает сомнений, однако всемогущему шефу жандармов, генералу Бенкендорфу, отныне вменено в обязанность следить за каждым его шагом, перепиской, связями и поездками. Свобода под жестким контролем: запрещается писать или читать стихи без предварительной цензуры, менять местожительство без разрешения. Когда он хочет поехать на Кавказ или в Париж, ему вежливо отказывают. Несмотря на отцовские наставления, Пушкин быстро возвращается к своей прежней беспорядочной жизни: бессонные ночи, карты, беседы за бутылкой «Вдовы Клико» или «Шато Лафит». Его, представителя старой русской аристократии с несколькими каплями абиссинской крови, приглашают на великосветские московские балы, и список его любовных побед пополняется. Он начинает подумывать о женитьбе… и не скрывает радости, когда его планы рушатся. Уклонение — его излюбленная тактика.

Жениться, как все

«Натали — моя сто тринадцатая любовь», — мрачновато иронизирует Пушкин незадолго до своей женитьбы в феврале 1831 года. Шутка мужчины, справляющего поминки по холостяцкой жизни: великому русскому поэту трудно написать страницу без нескольких остроумных мыслей; неугомонный и недисциплинированный, он составляет «донжуанские списки», потому что еще никогда не был помолвлен. «Гордая русская девица» вызывает у него восхищение и нежность, но он боится брака как огня, в его понимании брак «холостит душу». В 1831 году ему тридцать два года; он уже познал горечь ссылки и нежные влюбленности, отказался от политических устремлений и теперь хочет обрести в законном браке безмятежность, необходимую для творчества.

О юность легкая моя! Тобою,

Среди тревог и в тишине,

Я насладился… и вполне;

Довольно! С ясною душою

Пускаюсь ныне в новый путь

От жизни прошлой отдохнуть.

(«Евгений Онегин»)

Пушкин встречает шестнадцатилетнюю Наталью Гончарову на балу в декабре 1828 года. Это ее первый светский выход. По общему мнению, она самая красивая девушка в России, у нее «лицо мадонны с раскосыми глазами» и фигура Венеры. Возможно ли сопротивляться такой красоте и гармонии? На этот раз Пушкин влюбляется без памяти, до головокружения. Девушка скромна, сдержанна, от нее исходит сияние; все в ней — грация и изысканность. Воздыхатель не сразу понимает, что ее сдержанность — следствие холодности, а робость говорит о безразличии. Натали девушка простодушная, «бездушная», сказали бы злые языки, она, что называется, одарена бесхитростным эгоизмом. Пушкин ей не особенно нравится, но ореол его славы производит впечатление.

Поэт делает предложение, Натали колеблется — она не влюблена. Прагматичная мать беспокоится по поводу материального положения претендента, его прошлого, полицейских расследований в его отношении, ранга, который он может занимать в свете. Гончаровы бедны, и Пушкин — не блестящая партия. Конечно, литературная слава престижна, но стабильного состояния стихами не создашь, и знатное общество с презрением относится к профессии бумагомарателя. У Гончаровых три дочери на выданье и трое сыновей, и их ответ расплывчат. Мать хочет выиграть время в надежде, что в следующем сезоне появятся новые кандидаты в женихи. Но сезоны проходят один за другим, туалеты и прочее стоят дорого. Несмотря на то что девушка пользуется большим успехом, серьезных предложений нет, князь Мещерский в последний момент отступил.

Таким образом, путь свободен. Пушкин начинает посещать Гончаровых в качестве жениха. Он пишет письма своей будущей теще, чтобы успокоить ее и чтобы узнать о чувствах ее дочери. Он прекрасно понимает, что Гончаровы согласились на него за неимением других женихов. Госпожа Гончарова принимает его с кислой миной, подсчитывает расходы на жизнь, что его несколько обескураживает, и он с тревогой пишет: «Ваше молчание, ваша холодность, та рассеянность и то безразличие, с какими приняла меня м-ль Натали… <…> …я могу надеяться возбудить со временем ее привязанность, но ничем не могу ей понравиться; если она согласится отдать мне свою руку, я увижу в этом лишь доказательство спокойного безразличия ее сердца. <…> Не возникнут ли у нее сожаления?» Что касается денег, у Пушкина их достаточно, чтобы жить с комфортом, но не хватает на то, чтобы обеспечить супруге положение в обществе, «как она заслуживает…»[58]. Уже будучи женихом, он ищет путь к отступлению; на самом деле больше, чем нехватки денег, он боится потерять независимость; он любит жизнь, обожает «женщин и их ножки» и уже нашел утешение на стороне.

6 мая 1830 года о помолвке объявлено официально, но проходит она невесело. Ей восемнадцать лет, ему тридцать один. Визиты, подарки, первые расходы, требуемые церемонией, потерянное время — все в этом старомодном порядке претит поэту. Госпожа Гончарова нелюбезна, вскрывает письма дочери и диктует ей ответы; споры и столкновения не прекращаются, потому что будущий зять не дает себя приручить; его же выводят из себя все эти абсурдные условности, и при всей его щедрости многие расходы кажутся ему капризами и транжирством: «Входить в долги для ее тряпок — я не в состоянии». По мере приближения свадьбы ощущается напряжение с обеих сторон. Пушкин благоразумно решает, что некоторое отдаление друг от друга возвратит безмятежность, и в середине июля 1830 года решает на несколько недель уехать в Петербург.

По возвращении в Москву его ждет гроза. Натали откладывает день свадьбы, а будущая теща, наслушавшись сплетен, ведет себя неприятно, почти оскорбительно. Отношения оказываются на грани разрыва. Когда же Пушкину приходится уехать по делам в имение Болдино, управление которым поручил ему отец, он предпочитает не думать о будущем и задерживается там; невеста не пишет ему. Он признается другу, что с радостью жил бы там анахоретом: «Ты не можешь вообразить, как весело удрать от невесты, да и засесть стихи писать. <…> Ах, мой милый! что за прелесть здешняя деревня!» Два месяца спустя, в конце декабря 1830 года, Пушкин возвращается в Москву; он грустит. Но он повторяет себе, что нужно быть «как все»; прощальный вечер с «друзьями беспечной юности» очень похож на поминки. Свадьба празднуется в феврале 1831 года.

Кружевная душа

Против ожидания Пушкин счастлив; он любит свою очаровательную жену. Конечно, новая семейная жизнь проходит не без трений. Желчная теща не желает терять власть, и, чтобы сломить сопротивление дочери, она говорит гадости по поводу скупости Пушкина, отсутствия у него морали, о его либеральных убеждениях, ветреной юности, неуважении к теще. Идет война нервов, в которой госпожа Гончарова по любому поводу принижает образ молодого супруга. Отношения с семьей жены, с виду корректные, быстро портятся; он упрямится: «Не восемнадцатилетней женщине управлять мужчиной, которому 32 года». «Медовый месяц» не длится долго; из‐за мелких дрязг поэт мечтает только об одном: обрести немного одиночества, благотворного для вдохновения. Деньги он зарабатывает, а работа требует спокойной жизни; «Москва — город ничтожества», «губернский город, получающий журналы мод». Натали плачет, часто ревнует; единственное подлинное удовольствие она получает, блистая на балах; теща красноречиво шутит о разводе. Молодая пара благоразумно переезжает в симпатичный домик поблизости от великолепных царскосельских парков.

Счастливое спокойное и плодотворное время длится недолго: как обычно, в середине июля на летний сезон в Царское Село перебирается двор, и светская жизнь возобновляется. Молодая супруга счастлива только в обществе; она предпочитает выбирать наряды и драгоценности, а не слушать, как муж читает стихи. Ее красота производит фурор всюду, где она появляется: «Красавица, красавица, но как печально ее лицо», — пишет супруга немецкого посла князю Вяземскому. Течение жизни меняет одно событие: Натали имеет счастье быть представленной императрице. Император, в свою очередь, замечает ее в толпе хорошеньких женщин и милостиво соглашается принять ее супруга, когда тот через неизбежное посредство Бенкендорфа просит об аудиенции; Пушкину необходимо занять более стабильное положение и получить доступ к архивам, чтобы написать историю Петра Великого. Разрешение с некоторыми оговорками получено; радуясь повышению, поэт, полный надежд, вновь заступает на службу, а императрица приглашает его молодую жену к себе.

Одновременно с царским двором в середине октября чета Пушкиных перебирается обратно в Петербург, где начинается осенний светский сезон. Градом посыпались приглашения, все стремятся заполучить вновь прибывшую красавицу к себе: ее восхитительная улыбка, деликатные манеры и невинный вид вызывают опьяняющий восхищенный шепот. Ее поведение безупречно, целомудрие не вызывает сомнений. Муж, например, так уверен в ней, что его даже веселят светские «кобели», которые бегают за ней, «подняв хвост трубочкой». Она наивно рассказывает ему о своих маленьких успехах; она так молода, что он относится к ней как к ребенку, иногда безмозглому: «Гуляй, женка; только не загуливайся и меня не забывай». В порывах нежности он стремится сделать ее счастливой и прощает все этой «кружевной душе». Он со смехом просит ее составить список обожателей в алфавитном порядке.

Натали беременна. Но в семье не хватает денег, и она заливается слезами, когда муж из экономии просит ее поехать на отдых в деревню. Бюджет выдерживать трудно, и Пушкин жалуется: «Женясь, я думал издерживать втрое против прежнего, вышло вдесятеро». Многие счета остаются неоплаченными. Одна очень богатая тетушка, Екатерина Загряжская, берет юную супругу под свое крыло, осыпает подарками и прекрасными туалетами, графиня Нессельроде, жена министра иностранных дел, тоже хочет развлечь ее; беременность Натали еще не очень заметна, поэтому Нессельроде ведет ее на пышный императорский бал, о чем ничего не было известно мужу. Пушкин самолюбив; секреты приводят его в ярость, неконтролируемую и, может, даже чрезмерную, в результате чего семья Нессельроде начинает относиться к нему враждебно.

Супружеская жизнь идет не гладко, то с одной стороны, то с другой возникают неудовлетворенность и недопонимание: неосторожность и кокетство супруги, одержимой туалетами, домашние хлопоты мужа, который занят счетами за продукты, вместо того чтобы работать. «Жизнь моя в Петербурге ни то ни се», — стонет он. Радостным моментом было рождение маленькой Маши в мае 1832 года, но вскоре возобновляются балы, начинается новый светский сезон. Пушкин, по всей вероятности, не хранит ей верность, а «Мадонна», как он называет молодую жену, совсем не разделяет его любовных порывов; она холодна, безразлична или стыдлива. Пушкину кажется, что «нежная маленькая женушка», о которой мечтает его поэтическая душа, остается чужой для него: «Ты предаешься мне нежна без упоенья, / Стыдливо-холодна, восторгу моему / Едва ответствуешь, не внемлешь ничему…» Он с головой погружается в работу; прекрасная вечная Россия вдохновляет его, и летом 1833 года он путешествует по восточным провинциям, собирая материалы для нового проекта — «Истории Пугачева», за которую рассчитывает получить приличный аванс в 20 000 рублей. Супругам нужна смена обстановки.

Осенью он уезжает в Болдино, чтобы спокойно поработать там и уладить дела; во время путешествия он непрестанно думает о семье. Его беспокоят долги Натали, ее материальные заботы, растущий список ее побед и светских искушений, новые кареты, новые слуги, новые платья: «Не стращай меня, женка, не говори, что ты искокетничалась; я приеду к тебе, ничего не успев написать — и без денег сядем на мель…», «Не кокетничай с царем». Советы превращаются в упреки, потом он спохватывается: «К чему тебе принимать мужчин, которые за тобою ухаживают? <…> Я не ревнив, да и знаю, что ты во все тяжкое не пустишься; но ты знаешь, как я не люблю все, что пахнет московской барышнею, все, что не comme il faut». За три месяца отсутствия, несмотря на обуревающие его страхи, сквозящие в отдельных письмах, он создает самые прекрасные свои произведения.

«Кровь в желчь превращается»

В вечер, когда Пушкин возвращается в Петербург, его жена на балу. Она не знала о его возвращении, и он сам приходит увезти ее, «как улан уездную барышню». Чтобы нравиться «мадонне», он позволяет увлечь себя в вихрь балов, раутов и карнавалов, он «то молчалив, то весел вновь». Он принадлежит к старому аристократическому роду и поначалу, кажется, доволен, что его принимают в блестящем столичном обществе. Красота и блеск Натали, ее искусство одеваться завораживают гостей и открывают перед ним все двери. Но он знает, что эти молодые аристократы, ценители моды, не придают никакого значения бедному поэту, тайно исповедующему либеральные взгляды; кое-кто посмеивается над африканской кровью, текущей в его жилах, над его «негритянским безобразием», унаследованным от знаменитого предка, «арапа Петра Великого». У поэта множество врагов, которые с удовольствием его унижают; он мстит им по-своему, создав в «Евгении Онегине» едкий собирательный портрет всех этих самодовольных молодых людей, которые с бала отправляются в постель и чей круг чтения ограничивается визитными карточками. Сам император не скрывает, что ему нравится сияющая супруга Пушкина, что он хотел бы видеть ее на всех своих праздниках и балах, — а во время Масленой недели бывает по два бала в день! Так как чин Пушкина по Табели о рангах не дает ему доступа ко двору, в 1834 году Николай I жалует ему придворное звание камер-юнкера; у царя, скорее всего, нет злого умысла, но звание это ничтожно, дается неопытным дебютантам, а форма на мужчине его возраста смотрится просто смешно. Пушкин не знает, смеяться ему или плакать. Он уязвлен этой сомнительной милостью, ему стыдно и обидно, он вне себя и готов подать в отставку, но, полный горечи, смиряется, потому что должен содержать семью.

Гордость величайшего поэта России ущемлена. Он делается вспыльчивым, раздражительным; у него «кровь в желчь превращается». Его недруги ухмыляются; когда он сопровождает блистательную госпожу Пушкину на дворцовые балы, они не стесняются называть пару «Венерой и Вулканом». На фоне все более злых шуток, что появятся позже, эта звучит еще достаточно невинно; светские сплетни сдабриваются «крупной солью светской злости»; против «африканца» плетутся интриги. Он мечтает сбежать, чтобы положить конец безумным тратам и цензуре, выбраться из этого удушающего круга и вновь обрести легкость и точность письма, свойственные его искусству. Полиция продолжает вскрывать его корреспонденцию, а Бенкендорф доводит до его сведения, что император считает его неблагодарным; сам же Николай I вычеркнул кое-какие пассажи из «Медного всадника». Натали не делает никаких попыток понять мужа; захваченная подготовкой к балам, она собирается представить ко двору двух своих сестер, «ручку от метлы» Екатерину, которую Пушкин ненавидит, и Александру, к которой он относится даже слишком хорошо. Из-за крайней нужды поэту приходится занимать деньги и закладывать драгоценности.

Именно тогда в Петербург прибывает Жорж Дантес, молодой французский кавалер-эмигрант, приемный сын барона Геккерна, могущественного дипломата, посланника нидерландского двора в России (злые языки обвиняют его превосходительство в том, что он испытывает к молодому французу страсть); при такой поддержке карьера соблазнительного кавалера обеспечена; в 1834 году Дантес получает чин лейтенанта, затем становился кавалергардом, его принимают при дворе. Красивый, галантный, веселый и беззаботный, прекрасный танцор и всадник, он умеет пользоваться своим шармом и приводит дам в смятение. Красота госпожи Пушкиной, этой «лилии на стебле», производит на него впечатление. В нетерпении он ухаживает за ней так нежно, так настойчиво; они выглядят очень подходящими друг другу, и, когда эта великолепная пара танцует мазурку, множество лорнетов направлено на нее. Какая молодая женщина не была бы польщена такой честью? Настроенная на развлечения, Натали беззаботно радуется своим успехам. Они становятся неразлучны. Она не слышит кудахтанья клеветников. Княгиня Вяземская предостерегает ее, а император советует подумать о своей репутации.

Пушкин невольно прислушивается к намекам и дерзким смешкам. В 1836 году он буквально раздавлен финансовыми трудностями, юношеские мечты потускнели, «лета шалунью рифму гонят». Он озлобляется и даже ищет ссоры с теми, чьи улыбки и бесцеремонные взгляды кажутся ему оскорбительными: так, едва не состоялась его дуэль с писателем Соллогубом. Он все реже бывает весел. Поэт то пускается в загул, то впадает в задумчивость; он чахнет и каменеет.

Или мне чуждо наслажденье,

И все, что радует, живит,

Все, что ликует и блестит,

Наводит скуку и томленье

На душу мертвую давно,

И все ей кажется темно?

Смешан с грязью

Хмурым ноябрьским утром 1836 года курьер доставляет Пушкину три экземпляра анонимного письма:

Кавалеры первой степени, командоры и кавалеры светлейшего ордена рогоносцев, собравшись в Великом Капитуле под председательством достопочтенного великого магистра ордена, его превосходительства Д. Л. Нарышкина [супруг постоянной любовницы Александра I], единогласно избрали г-на Александра Пушкина коадъютором великого магистра ордена рогоносцев и историографом ордена[59].

Написано на дорогой бумаге, почерк искаженный, но стиль безупречный. Письмо было направлено многим друзьям поэта. Возможно, поначалу Пушкин хочет бросить его в огонь, но потом решается показать Натали. Молодая женщина страшно разволновалась, побледнела, разрыдалась и стала оправдываться: конечно, она была слишком снисходительна к ухаживаниям галантного кавалера, она признает свою неосторожность и кокетство, но ее нельзя упрекнуть в чем-либо более серьезном — кто угодно это подтвердит. Пушкин несчастен, но верит Натали; она всегда была верной женой. Супруги склонились к мысли, что почерк изменил старик Геккерн, враждебно настроенный к Пушкину и ревнивый.

Здесь трудно что-нибудь сказать с уверенностью. Действительно, бумага могла быть отправлена из посольства, ее мог написать Геккерн или кто-то из его окружения. Намек на любовницу Александра I косвенным образом мог указывать на Николая I, поскольку муж-рогоносец получил от Александра в качестве платы за молчание высокооплачиваемую должность историографа; но это было очень рискованно и требовало большой отваги, потому что оскорбление величества — а это рассматривалось бы именно так — жестоко каралось, поскольку царь не мог быть ни в чем обвинен. Может быть, кто-то хотел спрятать фигуру Дантеса и бросить тень на неприкосновенного монарха, чтобы избежать скандала и запутать следы? Если, как думает Пушкин, все это затеял Геккерн, исполнителем мог быть министр иностранных дел Нессельроде, который его ненавидит, или же, согласно недавним графологическим экспертизам, князь Долгоруков, молодой заговорщик с не очень хорошей репутацией. Пушкин нажил себе множество врагов. Дантес, безусловно, был очень сильно влюблен в Натали, но она, мать нескольких детей, беременная на пятом месяце, — женщина принципиальная, заботящаяся о своей репутации; мелкие интриги ее не интересуют, и галантные ухаживания остаются без последствий. А если речь идет о большой любви? Она по-своему ответила на настойчивые признания красавца Дантеса, нежно и спокойно: «Я люблю вас, но не требуйте от меня никогда ничего, кроме сердца, потому что все остальное не принадлежит мне…»

Пушкин в ярости, ожесточен, раздражен, жаждет мести, полон отвращения и презрения и, возможно, испытывает все эти чувства одновременно. Анонимное письмо — это унижение, сказанное в нем — оскорбление. Как только честь оказывается под вопросом, пусть даже косвенным образом, она потеряна, потому что честь может быть только абсолютной. Теперь он должен защищать не только честь мужа, но и человеческое достоинство. Его жена оклеветана, его имя смешано с грязью; с него как будто содрали кожу, и это толкает его к действию. Период большой душевной смуты проходит, он чувствует себя получше; по словам Вяземского, супруги вновь живут в согласии. Пушкин придумал месть: он решает не атаковать Геккерна, которого по-прежнему считает автором письма, а провоцирует на дуэль его сына, молодого фанфарона. В глубине души он сознает: чтобы обрести покой, ему нужно убить его. Однако вскоре он в устной форме отказывается от своего намерения, потому что ему стало известно о новых махинациях Геккерна.

Геккерн очень бы хотел, чтобы дело окончилось миром, потому что скандал может уничтожить его дипломатическую карьеру, а также он стремится обезопасить сына. Он отвергает все обвинения, но так встревожен, что придумывает уловку, чтобы избежать дуэли: решает женить Дантеса на сестре Натали Екатерине, в которую он якобы давно безумно влюблен (а вовсе не в жену Пушкина). Некоторые наивные души верят ему, и весь свет говорит только об этом. Засидевшаяся в девицах Екатерина в восторге от такой удачи и без колебаний принимает предложение. «Жених» не так покладист, как рассчитывал его отец, и потребуются долгие увещевания, прежде чем он согласится на этот план. Свадьба состоялась 10 января 1837 года, на ней присутствовал весь Петербург. Дантесу больше ничто не угрожает, но ни о каком примирении между зятьями речь идти не может. Нервы Пушкина на пределе, его лихорадит; он запутался в домашних делах, долгах, слухах, лжи, запретах, уже невыносимой цензуре. Он худеет и исходит ненавистью. Никто не может его унять, и он требует выяснения отношений при помощи оружия.

Драма

Главную ответственность за разыгравшуюся драму несет Геккерн. Пушкин делает вид, что верит в его версию событий, но хочет уничтожить сразу обоих, отца и приемного сына. В двух жестоких письмах он обвиняет Дантеса в том, что именно тот является жалким автором гнусных анонимных писем. Потом нападает на барона: «Вы отечески сводничали вашему сыну…», «Подобно бесстыжей старухе, вы подстерегали мою жену по всем углам, чтобы говорить ей о любви вашего незаконнорожденного или так называемого сына…». Концовка письма непоправима: «Я хочу, чтобы вы дали себе труд самому найти основания, которые были бы достаточны, чтобы побудить меня не плюнуть вам в лицо»[60]. Тем, кто еще ратует за примирение, он гордо отвечает, что желает, чтобы его имя осталось незапятнанным везде, где его знают. Дантес продолжает вести себя дерзко, его женитьба ничего не изменила. Во время нечаянной встречи, подстроенной одной нечистоплотной знакомой, Дантес умоляет Натали бежать с ним за границу. Возмущенная молодая женщина уходит, но муж немедленно получает анонимное сообщение об этой встрече. В закрытом светском мирке, где постоянно циркулируют сплетни, пути недругов нередко пересекаются; поэт играет незавидную роль обманутого мужа, его напускная веселость не в состоянии скрыть стыда и гнева. От дуэли он ждет исправления ситуации, освобождения и отказывается дать противнику отсрочку. Отказываться больше невозможно. Дантес же, со своей стороны, не хочет прослыть трусом.

Дуэль назначена на среду, 27 января (8 февраля). Предупрежденные секунданты встретились и обговорили детали. Как остро в свете реальных событий воспринимается пророческая сцена дуэли из «Евгения Онегина»:

Как в страшном, непонятном сне,

Они друг другу в тишине

Готовят гибель хладнокровно…

Не засмеяться ль им, пока

Не обагрилась их рука,

Не разойтиться ль полюбовно?..

Но дико светская вражда

Боится ложного стыда.

Соперники двигаются навстречу друг другу и поднимают оружие. Дантес стреляет первым и попадает Пушкину в живот. Поэт падает на обагренный кровью снег; у него хватает сил на то, чтобы выстрелить, прежде чем потерять сознание. Умирающего отвозят домой. Натали падает в обморок. Пушкину удается надеть чистую рубашку; он ложится. Его осматривает врач, потом приглашают священника; несколько предупрежденных друзей спешат к его изголовью. Натали, заливаясь слезами, стоит на коленях рядом, он гладит ее по волосам. Надежда на то, что его удастся спасти, быстро тает. Пушкину тридцать семь лет.

На отпевание в церковь его тело сопровождают лишь несколько настоящих друзей, а полиция выстраивает ограждения по пути следования похоронной процессии, чтобы помешать народным волнениям; 4 (16) февраля тело будет перевезено в Святогорский монастырь, что во Псковской губернии, рядом с фамильным домом. Николай I, озабоченный критикой и жалобами, которые могли обнаружиться в бумагах поэта, выражает сдержанные соболезнования, не оценивая гения, которого потеряла Россия; однако он выражает желание никогда больше не видеть Геккерна при дворе и отказывается принимать его. Дантес лишен званий и отправлен под конвоем на границу; его жена Екатерина присоединится к нему позже. Что же до Натали, то она горюет искренне; она удаляется в Михайловское, туда, где покоится ее муж. Шесть лет спустя после драмы по просьбе императора она вновь будет появляться на придворных балах, по-прежнему прекрасная; император патронирует ее повторный брак.

Кокетство и неосторожность фривольной красавицы стоили Пушкину жизни. В этой драме было четыре главных действующих лица: соблазнитель, жена, муж и общественное мнение. Честь существует лишь в глазах других, и общественное мнение стало великим арбитром: «И вот на чем вертится мир!» — сетует поэт. Любовь не так дорога, как честь. Роковое анонимное письмо было как бы презренным «открытым письмом», которое, циркулируя в свете, должно было уничтожить достоинство человека, чей веселый смех докучал тщеславному и посредственному обществу. Поэт-рогоносец: два этих несовместимых слова губят поэзию. Однако дуэль показала, до какой степени в России был любим и почитаем Пушкин: тысячи людей выразили желание носить по нему траур. Молодому поэту-мечтателю не суждено было, как отцу Татьяны Лариной, «в халате есть и пить». Он был и остался свободным человеком: «Я могу быть подданным, даже рабом, — но холопом и шутом не буду и у Царя Небесного».

АЛЬФРЕД ДЕ МЮССЕ И ЖОРЖ САНД ПРОЛОЖИТЬ ПУТЬ ДРУГИМ ЖЕНЩИНАМ

Когда-нибудь мир узнает обо мне, а если этот день не настанет, неважно, я проложу путь другим женщинам.

Жорж Санд. Личный секретарь ее светлости

Мадам Дюдеван совершает позорные поступки и пишет возвышенно.

Сент-Бёв. Мои яды

Сейчас никто не читает романы Жорж Санд, но ее личные записи и письма широко известны. Каких-то сто восемьдесят лет назад дело обстояло наоборот: ее романы увлекали публику, а ее жизнь, так демонстративно независимая, так неприлично мужская, считалась пощечиной морали и обществу.

Неоднозначное происхождение, любовь к труду, бьющее через край воображение, чтение всего подряд избавили Аврору Дюпен, известную также под именем Жорж Санд, от конформизма эпохи. Ее бабушка по отцу, вдова богатого финансиста Дюпена де Франкёя, была внебрачной дочерью маршала Франции Морица Саксонского и внучкой польского короля; мать, танцовщица, принадлежала к плебейскому миру и вела бурную жизнь. В автобиографии Жорж Санд признается потом, насколько ее простонародные корни оказались важны для нее: «Я, родившаяся в аристократической среде, принадлежу народу как кровно, так и сердечно» («История моей жизни»). В основе ее брака с бароном Казимиром Дюдеваном, заключенного в 1822 году, как большинства союзов того времени, нет каких-то особенных чувств; девять месяцев спустя, в 1823‐м, она производит на свет мальчика Мориса; радости материнства заставили ее забыть о трениях в супружеской жизни. Вкусы супругов явно не совпадают; муж целыми днями пропадает на охоте, с радостью управляет прекрасным имением Ноан в Берри, в котором выросла Аврора, и совершает деловые поездки; чтение, разговоры и обмен мыслями не доставляют ему ни малейшего удовольствия; время от времени он настаивает на своем, чтобы продемонстрировать, кто в доме хозяин.

Заурядный муж и очень умная молодая жена, погруженная в мечты, супружеская постель, если не ледяная, то без особого жара: этого было достаточно, чтобы воображение Авроры разыгралось. Первые любовные волнения она испытывает во время путешествия в Пиренеи и откровенно делится ими с Казимиром в подобии исповеди, написанной «от чистого сердца». В следующий раз колебаний было меньше: возлюбленный стал любовником; в 1828 году рождается малышка Соланж, и отныне пара начинает жить в разных комнатах. Ссоры случаются часто. Муж находит утешение в объятиях няни, заботящейся о младенце, и сквозь пальцы смотрит на то, что Аврора требует для себя больше свободы. Поторговавшись, Казимир соглашается на то, чтобы она провела полгода в Париже, сняла там себе квартиру и занялась журналистикой: он будет платить ей ренту. В те времена супруга не имела никаких прав ни на что, если она не была вдовой или официально проживающей отдельно от мужа; согласно Гражданскому кодексу, ее приданым и всем имуществом распоряжался муж. Восьмилетний Морис остается в Ноане, видеться они будут во время каникул, а Соланж, которая еще слишком мала, чтобы задавать вопросы, мать берет с собой. Все это совсем не нравится Авроре, поскольку семья и дети представляют собой очень важный компонент счастья, но ради независимости приходится чем-то поступиться, а призвание Авроры — литература.

Мужские качества

И вот она в Париже, одетая в мужской костюм (из экономии) и «спасительный редингот», никому не известная парижанка, затерявшаяся в толпе. Она работает как каторжная, по ночам пишет, утром спит, днем шьет, сдает статьи в Revue des Deux Mondes, встречается с писателями, оказывает многочисленные услуги, потому что она добра и великодушна; она отрицает предрассудки и старается приобрести то, что называет «мужскими качествами». Чтобы уничтожить образ слабой женщины, не самодостаточной ни в материальном смысле, ни в психологическом, она сама зарабатывает себе на жизнь, курит трубку или маленькие сигары, выходит на улицу без сопровождающих и подписывает романы мужским псевдонимом Жорж Санд, который она придумывает после любовной связи с Жюлем Сандо. Именно такой впоследствии ее опишет Мишле. Она изображает из себя «деклассированную» и шокирует приличное общество. Но она счастлива: «Жить, как это прекрасно! Как это хорошо, несмотря на печали, мужей, скуку, долги, сплетни, несмотря на острую боль и набившие оскомину неприятности. Жизнь опьяняет! Любить, быть любимой — это счастье! Это рай!» (1831).

1832 год — год первых больших успехов Жорж Санд: с разницей в несколько месяцев один за другим выходят романы «Индиана» и «Валентина», благожелательно воспринятые критиками, появляются новые друзья. Она быстро становится знаменитостью в литературных кругах Парижа. В 1833 году начинается ее связь с актрисой Мари Дорваль, которую она не скрывает; связь эта переросла в настоящую дружбу; позже она признается в «Истории моей жизни», что «мужчин любит больше, чем женщин, и убеждена в том, что цели природы логичны и совершенны».

С Альфредом де Мюссе Жорж Санд встретилась в июне 1833 года на обеде у Франсуа Бюлоза, редактора «Обозрения двух миров». Альфред сидел рядом с ней — юный денди в плотно прилегающем пиджаке и небесно-голубых узких брюках. У него было лицо херувима, природное изящество дополнялось некоторой развязностью; он мог бы раздражать свою соседку, но его независимый ум и меланхоличная ирония пробудили в ней интерес. Ему всего двадцать два года, на шесть лет меньше, чем ей; первый его поэтический сборник «Сказки Испании и Италии» вышел в свет, когда автору было девятнадцать, а сейчас он пишет пьесу для театра. Несколько дней спустя он прислал ей свои стихи и упомянул, что перечитал кое-какие фрагменты из «Индианы». В знак благодарности она отправила ему наброски своего следующего романа «Лейла».

И вот начинается дружеский обмен письмами, полными откровенности, уважения и интеллектуального любопытства, в которых они раскрываются друг другу. За Жорж Санд ухаживает множество мужчин, она любима ими. Альфред, неуравновешенный и неспокойный, с компанией золотой молодежи заглушает тоску в разного рода излишествах — алкоголе, борделях, игре, театральных кулисах — и при этом ненавидит свой разврат. Но его стихи свежи и непринужденны. Вот как он, двадцатилетний, одаренный и убежденный в том, что «представляет собой что-то», описывает сам себя: «Беспутного поведения, склонный к разврату, что созвучно с моими стихами, гордый тем, что иду вперед, когда другие поворачивают назад, никогда не бывающий один, даже глядя в зеркало, хваленный взбалмошными сверстниками, смеющийся над теми, кто меня проклинает, несущий вздор перед великими людьми, влюбленный в барочный стих, в готическую фразу, в галльский сонет…» («Падший поэт»).

Он признается, что осмелился предложить свои стихи одному издателю; тот ответил, что подобная литература продается плохо, «но если я напишу роман, то он даст мне по двадцать су за экземпляр»; что же касается личной жизни, то он описывает ее как «очень неинтересную, в которой иногда случались приключения на один день»: «Ни капли не любя и, следовательно, не будучи любим, я упражнялся в искусстве нравиться». Действительно, этот дебютант сразу начал удивлять литературный мир мастерским владением языком и исключительной одаренностью. По собственному признанию, в стихах он играет словами, «как погремушками, которыми трясет, как ему вздумается». После первых поэтических опытов он с увлечением пишет пьесы для театра, которые будут поставлены лишь много позже. Капризный скептик Октав и страстный Коэльо, герои пьес «О чем мечтают девушки» и «Прихоти Марианны», написанных в 1832 году, похожи на автора, как близнецы.

Влечение к Жорж Санд, которое испытывает Мюссе, так сильно, что побеждает осторожность. Из доверительных бесед, которые ведет с ним юный брат, Поль де Мюссе узнает, что Альфред считает ее красавицей, хоть и заметил это «не с первого взгляда»; черноволосая, с оливковой кожей и огромными черными глазами, она напоминает андалусийских женщин, очарование которых он воспевает в своих стихах. Его восхищают не только ее независимость и мужественность, но и благородная нежность, и, читая «Лейлу», он понимает, что ее потребность любить сопровождается болью:

И все эти смутные страдания,

Удовольствия, но не счастье, полные пустоты,

Тебе приснилось это, Жорж, или ты вспоминаешь об этом?

Жорж все еще ведет себя сдержанно. В июле Мюссе заявляет: «Я люблю вас, как ребенок». Это именно те слова, которые она хочет слышать, ей нужна сыновняя страсть, которую она будет находить почти во всех своих романах, потому что нет любви проще, невиннее, искреннее, горячее, чем любовь ребенка. 29 июля они становятся любовниками. В начале августа они проводят неделю в деревенской гостинице в Фонтенбло и наслаждаются своим союзом: она пишет, он рисует. Но однажды вечером во время прогулки в лесу нервный припадок грубо нарушает идиллию: Альфред убегает, став жертвой галлюцинации; он видит себя бледным стариком в лохмотьях, с лицом, искаженным ненавистью, и угрожает броситься со скалы в пропасть. Потом кошмар развеивается без следа, но нервного поэта продолжают мучить страхи, одаренность мешается с ядом сомнений.

Публикация «Лейлы» производит скандал. Журналисты неистовствуют, публика в шоке: роман демонстрирует желание женщины, показывает муки неудовлетворенности и непристойность признаний проститутки. «Вы краснеете до корней волос» («Фигаро»). Вспоминают маркиза де Сада, говорят о грязи, болезни, бесстыдстве, заразе. В то же время смелая искренность приносит писательнице поклонение обожателей; она признается, что Лейла — это «целиком и полностью» она сама, и множество женщин, принужденных молчать, узнают в этом образе себя. Жорж Санд снова садится за работу, заботясь о сроках, оговоренных в контрактах с издателями, и желая получить необходимые для повседневной жизни деньги; как правильная мать, она пытается убедить молодого любовника в необходимости работать. Ленивый и беззаботный Альфред обосновался на набережной Малаке, куда приводит друзей и где «царит безумное веселье». Он рисует карандашом портреты возлюбленной; он ревнив и постоянно задает ей вопросы о прошлом. Охваченные эйфорией, они планируют романтическое путешествие в Италию.

Венецианский роман

Мюссе происходит из дружной, обеспеченной, культурной семьи. Он очень болезненно пережил смерть отца, ставшую для него «той болью, что не приносит слез и никогда не стихает». Сознавая хрупкость двадцатитрехлетнего любовника, Жорж Санд считает необходимым встретиться с мадам де Мюссе, чтобы получить от нее разрешение на подобное путешествие. Ее приняли с некоторым недоверием, по крайней мере если верить Полю, старшему брату Альфреда, описавшему старую даму, со слезами воспринявшую новость об отъезде сына; но Жорж пытается ее успокоить, говоря, что относится к Альфреду с той же нежностью, какую проявляет по отношению к маленькому Морису: «Она умоляла безутешную мать доверить ей свое дитя, говорила, что испытывает к нему материнскую привязанность и будет о нем заботиться, как мать… В момент волнения согласие было вырвано…» (Поль де Мюссе, «Биография Альфреда де Мюссе»).

Не теряя времени, 13 декабря 1833 года влюбленные тронулись в путь. Надев серые брюки, кожаные сапоги и бархатную фуражку, Жорж взобралась в почтовую карету, направлявшуюся в Лион, Альфред прощался с братом. В Марселе они садятся на пароход. Жорж курит на палубе, а Альфред из‐за морской болезни лежит в каюте. В Генуе настал черед Жорж почувствовать себя плохо, Альфред же приходит в себя. Поездка в карете очень утомительна и кажется бесконечной. Посещения Болоньи и Феррары оказалось недостаточно, чтобы Жорж перестала хандрить. Долина реки покажется ей однообразной и унылой песчаной пустыней, засаженной оливковыми деревьями. Наконец на закате 31 декабря они прибыли в Венецию и были ослеплены блеском площади Святого Марка и Дворца дожей. Но Жорж чувствует себя все хуже, у нее регулярно случаются невыносимые приступы мигрени. Путешественники остановились в albergo reale[61] Даниели, где заняли номер люкс и где их очень хорошо принимали. Мюссе уже имел кое-какую известность, а слава Жорж Санд гремела в Италии.

Любви, однако, ничто не способствовало. Альфред привык к проституткам, а у Жорж манеры воспитанной женщины; к тому же она больна, ее лихорадит, рвет, а у Мюссе нет ни склонности к уходу за больными, ни навыков в этом деле. Персонал отеля делает все, что может, чтобы облегчить страдания больной. Пока у ее изголовья хлопочет молодой врач, двадцатишестилетний Пьетро Паджелло, Альфред без угрызений совести пускается во все тяжкие. Погода не способствует волнению чувств. Когда к концу января романистка наконец выздоровела, настала очередь Альфреда тяжело заболеть — скорее всего, это был брюшной тиф, сопровождавшийся бредом. Он едва не умер. Жорж Санд очень беспокоилась; в автобиографии она написала, что «семнадцать дней не отходила от его постели и спала не более часа в сутки». Но присутствие красавца Паджелло в изножье кровати немного скрашивало эти мрачные часы; они подолгу о чем-то беседовали вполголоса; по их жестам можно было понять, что между ними царит полное согласие, а может быть, даже более того.

Выздоровление идет медленно. Бредящему больному в полусне кажется, что он замечает между ними признаки заговора: они пьют из одного стакана и осторожно обмениваются записками. Интимная обстановка сумерек, а впоследствии неуклюжие объяснения и переписанные рассказы лишь подтвердят подозрения Мюссе, но Жорж не согласится с тем, что «выставляла напоказ свою новую любовь перед умирающим». Этот опьяняющий город порождает смутные чувства и образы: Альфред недоверчив, ревнив, импульсивен, и их споры часто заканчиваются жестокими сценами; Жорж напоминает ему о его любовных похождениях, пока она болела, и отстаивает свое право на свободу.

Проходят еще несколько недель. Жорж Санд и Мюссе то ссорятся, то мирятся и дают друг другу обещания. Любовь, конечно, еще не прошла, но она окрашена в грустные тона и с трудом переходит в дружбу. Деньги тем временем кончаются, разражаются жестокие ссоры: «Ты считала себя моей любовницей, но на самом деле была лишь матерью», — восклицает Альфред в ответ Жорж, охотно признающей раздирающие ее противоречия. Он глубоко страдает от связи Жорж и Паджелло, о которой не может не думать. В какие-то моменты он соглашается с этим обстоятельством, иногда же их близость бесит его. В конце марта 1834 года он решает вернуться в Париж; они пишут друг другу письма, копаются в собственных чувствах, сравнивая себя с разлученными Элоизой и Абеляром. В Париже Альфред ищет утешения где только может, встречается со своей старой беспутной компанией, несмотря на все увещевания Жорж, принявшей материнский или сестринский тон, чтобы заставить его работать.

Жорж Санд проводит в Италии еще три месяца, Паджелло всюду сопровождает ее, как верный рыцарь. Денег не хватает. Она пишет статьи, он из кожи вон лезет, чтобы найти какой-то заработок. В июле они берут курс на Париж, но по мере их приближения к Франции любовь исчезает. 14 августа они прибывают в Париж; роман потерял свою итальянскую прелесть. В конце месяца Жорж наконец прибывает в Ноан, полная радости от встречи с детьми, оставленными на попечение отцу и гувернантке. 23 октября Паджелло, смертельно огорченный, уезжает из Франции.

«Эти ужасные слова — „в последний раз“»

Венецианские любовники встретились снова, возможно, уже в конце августа 1834 года и точно виделись в октябре и ноябре. Альфред по-прежнему удручен, почти на грани самоубийства; по возвращении из Венеции он разбил у себя в доме все безделушки и гравюры, порвал книги и был готов уничтожить самого себя. Жорж, несмотря на счастье обнять Мориса и Соланж, также переживает тяжелый период; супружеская жизнь в Ноане сошла практически на нет, и Жорж подумывает об официальном разводе, дети же оказываются заложниками в конфликтах родителей. Ей тридцать лет, скоро жизнь начнет клониться к закату, и больше всего она боится отсутствия любви. Право на любовь, повторяет она, превышает все остальные права, это разновидность священного долга, если только она искренняя. Но, встретившись, любовники скандалят: Альфред как будто одержим, потому что в нем живут два человека, «один добрый, мягкий, нежный, наивный, другой же одержим демоном — жестокий, самолюбивый, деспотичный, безумный», идущий на гибель. Жорж все понимает, но слишком любит любить, чтобы согласиться на разрыв; на этот раз, похоже, она первая готова к примирению и забывает о своей гордости; в знак траура она стрижется и посылает ему в письме прядь волос: «Ты все еще меня любишь… Поцелуй меня, не говори ничего, приласкай меня, потому что ты по-прежнему считаешь меня красивой, несмотря на состриженные волосы <…> Когда тебе все надоест и ты почувствуешь, что раздражение вот-вот вернется, прогони меня, обращайся со мной скверно, но не говори никогда этих ужасных слов — в последний раз».

Напрасно Альфред Татте, старый друг Мюссе, умоляет его не поддаваться мороку. Любовь этой женщины, одновременно любовницы и матери, необходима ему, чтобы вырваться из разврата и лени. Ему, как и ей, невыносима мысль о «последнем разе». Страсть разгорается с новой силой. В январе 1835 года они воссоединяются в квартире на набережной Малаке, и Жорж сообщает Татте, что они с Мюссе снова любовники. Возможно, они любят лишь воспоминания о своей страсти, следы своего счастья, еще не стертые временем. Объятия их пылки, но случаются унизительные ссоры, иногда при детях. Этого Жорж вынести не может. Альфред по-прежнему капризен, развратен, мучим ревностью, по собственному признанию, «пожирает ее сердце, чтобы накормить свое». Ситуация становится невыносимой. В начале марта 1835 года Жорж бронирует место в почтовой карете и собирается тайно выехать в Ла-Шатр; Мюссе узнает об этом и смиряется. Несомненно, она излечится раньше его, если предположить, что он вообще когда-то сможет излечиться.

Перед нами разрыв любовников, каждый из которых — писатель. В их бурных отношениях присутствует налет театральности, и в то же время они являются источником вдохновения. Жорж Санд пишет «Письма путешественника». Мюссе с горечью констатирует свой полнейший раздрай, из которого, тем не менее, в 1836 году складывается автобиографический роман «Исповедь сына века», в котором любовь молодого человека, преданного неверной женщиной и пустившегося во все тяжкие, возрождается благодаря благородному чувству зрелой женщины, которой удается вырвать его из лап демонов: это гимн любви, и прежде всего гимн Жорж Санд. Роман очень взволновал Жорж, о чем она написала своей подруге Мари д’Агу: «С первой до последней страницы малейшие детали этой несчастной любви передаются так точно, так тщательно, что, закрыв книгу, я разрыдалась, как дура. Потом написала несколько строк автору, чтобы что-то ему сказать; что я очень его любила, что прощаю его и не хочу никогда увидеть снова» (февраль 1836 года). Альфред вскоре заведет любовницу, и не одну. От юношеской пылкости и дерзости почти ничего не осталось. Но его полные ностальгических чувств стихи сохраняют прошлое нетронутым:

Я говорю себе лишь: в этот час, в этом месте

Однажды я был любим, я любил, она была прекрасна.

Я прячу это сокровище в моей бессмертной душе

И уношу его к Богу.

После 1840 года Альфред пишет только ради денег, как будто он утратил изящество и как если бы его жизнь прервалась. Появляется великолепный цикл «Ночи», куда поэт вплетает темы любви, страдания и искусства, а в 1842 году он пишет несколько страниц «О лени», дорогой для него теме: он парализован бездельем, что так раздражало Жорж и что ему ставят в упрек даже самые близкие друзья: «Его тяжкий труд заключается в том, чтобы узнать, решит он, сидя в большом кресле, поставить на каминную решетку сначала левую ногу или правую…» (Альфред Татте, 1841). Став респектабельным человеком, в 1852 году он был избран во Французскую академию и в 1857 году в возрасте сорока семи лет умер.

Жорж Санд мучается от депрессии. В Ноане ей удается отдохнуть и обрести внутреннюю свободу. Она медленно приходит в себя: «Я постоянно испытываю к нему глубокую материнскую нежность», — пишет она Мари д’Агу. Она всегда будет впадать в гнев, если кто-то в ее присутствии плохо отзовется о Мюссе. Ее жизненные силы берут верх, и она вновь принимается за работу. В 1835 году она знакомится с адвокатом Мишелем де Буржем, мужчиной во цвете лет, властным, ярым республиканцем, который оказывает ей помощь в бракоразводном процессе. Их связь длится два года, они разделяют одни и те же политические взгляды, и она удовлетворена физически; но Бурж интересуется только собой, и это обстоятельство вызывает у нее ироничные слова: «Он полагает, что ему должны быть преданы только потому, что он появился на свет из живота своей матери!» Мужчина всегда остается сыном, который хочет, чтобы его обожали. Любовники Жорж Санд, от Жюля Сандо до Александра Мансо в 1850 году, почти все были моложе ее, и она относилась к ним как к сыновьям. Именно теплота и материнская нежность в 1838 году привели в ее объятия Фредерика Шопена, «малыша Шопа».

Новая история женщин

Тем же летом 1835 года, когда она встретила Мишеля де Буржа, Жорж Санд начинает долгий бракоразводный процесс; неудачными спекуляциями Казимир нанес существенный ущерб семейному состоянию и наследству детей, Мориса и Соланж; поскольку супруга считалась недееспособной в гражданском отношении, муж не посвящал ее в свои финансовые операции. В полученном ею от бабушки имении Ноан, с которым у нее было связано столько воспоминаний, ее всегда принимали плохо: Казимир считал собственником себя, хотя он им не владел, а только руководил. В октябре между супругами происходит жестокая ссора в присутствии свидетелей, послужившая поводом для официального развода. Жорж Санд временно уезжает из Ноана, чтобы избежать малейшей возможности примирения. Она больше не желает терпеть ни лжи, ни надуманных обязательств.

Бракоразводный процесс происходит в начале 1836 года в Ла-Шатре. Суд не выдвигает в качестве обвинения против молодой женщины ее сумбурную жизнь или, по крайней мере, приуменьшает ее значение, принимая во внимание не менее явные измены мужа, тогда как грубость и оскорбления со стороны Казимира суд учитывает. Казимиру выплачивается рента, а Жорж Санд получает право пользования Ноаном, полную опеку над Соланж и частичную над Морисом. Спокойствие длится недолго: несколькими днями позже Дюдеван подает встречный иск против развода и приезжает в Ноан. Его жалобы стали серьезнее: он ставит в упрек жене то, что она принимала любовников в присутствии Соланж, тратила деньги, одевалась в мужское платье — короче говоря, была беспутной женщиной. При этом он заявляет о желании продолжить совместную жизнь! Суду ясна подоплека всех этих требований: речь идет о дополнительных финансовых вливаниях. Полюбовное решение найдено в июле: Жорж получает в свободное управление все богатства, которыми она владела до замужества, в том числе дорогое имение Ноан, а Казимир в качестве компенсации — доходы от отеля «Нарбон» в Париже.

Страстная и бесстыдная любовница, щедрый друг, нежная мать или мать отсутствующая, Жарж Санд любит жизнь. Она бросается в новую авантюру, чтобы исправить ошибки предыдущей, и быстро восстанавливается после поражений; работа залечивает раны. Ее свобода бесценна, а благодаря книгам и статьям она, будучи осмотрительной деловой женщиной, может содержать себя. «Приличное общество» отвернулось от нее, но что такое общественное мнение, как не «нетерпимость уродливых, холодных или трусливых женщин» и не «насмешливая и оскорбительная цензура со стороны мужчин, которым уже не нужны жены набожные, еще не нужны жены просвещенные и всегда нужны жены верные»? Она поселяется в Париже в «Отель де Франс» — Мари д’Агу убедила ее присоединиться к ней там, пока не нормализуется обстановка, несмотря на запреты великосветского Парижа. В 1838 году начинается ее новый роман с Шопеном. «Малыш Шоп» живет с ней в Париже и Ноане рядом с ее детьми.

Жизненный выбор Жорж Санд шокировал большинство ее современников и даже кое-кого из друзей. Слишком честная, чтобы идти на компромисс, она предпочитала мужское поведение, переходила от одного любовника к другому, почти не страдая; чаще всего именно она принимала решение расстаться; но каждому своему роману она отдавалась душой и телом и прекрасно приспосабливалась к своему полу и играла на двойственности своего существа: когда писала или путешествовала, она как бы была мужчиной, в любви же была настоящей женщиной.

Воспитанная на произведениях Руссо, в частности на «Новой Элоизе» и «Общественном договоре», она считала, что любовь может быть фактором гармонии, превышающим иерархию классов и полов. Она не боялась скандалов; старея, разочаровавшись в политике, она увлеклась социальными и гуманитарными проблемами; по ее мнению, ответственность за волнения, охватившие страну в 1848 году, целиком и полностью лежит на посредственном и несправедливом обществе.

Отныне ее интересует благотворительность, положение писателей-рабочих, нищета народа, свобода и образование женщин. В своих романах она выступает защитницей женщин, попавших в тиски нежеланного брака, но не скрывает презрения к фривольным женским душам, нервным и эмоциональным: она сожалеет, что слишком много разведенных женщин «на волне энтузиазма и эгоизма» инфантильно вступают в свободные отношения, не имея средств вести «достойную и гордую жизнь». Что же касается брака, превращающего супружескую спальню в «гроб, в котором прячутся иллюзии», то она не обвиняет его прямо, при условии, что он жизнеспособен; надо, чтобы мужья и жены имели равные права и равные обязанности: под запретом только та любовь, которая подавляет партнера. Шатобриан находит в творчестве Жорж Санд начало новой истории женщин: «Смелость суждений и сладострастие нравов — это территория, на которую дотоле не ступала нога дочери Адама и которая, возделанная женщиной, породила неизвестные цветы».

ФЕРЕНЦ ЛИСТ И МАРИ Д’АГУ

Он уехал, вокруг меня пустота… и я лью слезы…

Мари д’Агу. Дневник. Июнь 1861 года

Потому что моя жизнь была ожиданием вас,

И мое сердце было лишь вашими шагами.

Поль Валери. Чары. Шаги

Чем горячее была любовь, тем более жалко она выглядит, когда наступает охлаждение. Ференц и Мари любят друг друга сердцем, телом и душой; у них трое общих детей; они оба ценят искусство и творчество, разделяют благородные идеи; она бросила семью ради единственной страсти, скандальной с точки зрения приличного общества, ради молодого музыканта-виртуоза, которого сопровождала на пути к славе. Они могли расставаться на многие месяцы, но как забыть пять прожитых вместе лет? И все же в 1844 году капитуляция бесповоротна, они распрощались. В 1845 году они еще обмениваются несколькими письмами, поскольку им надо урегулировать ситуацию с детьми, но обращаются друг к другу «сударь» и «сударыня». Их тон стал резким, агрессивным: «Вы способны попрать клятвенное обещание, предложить женщине, которой обязаны своим положением, унизительные условия, когда она хочет воспользоваться священным правом материнства, которое вы сами признали. Вы способны на крайнюю низость: именем закона издалека угрожаете женщине, которая требует плод своего чрева!»

Шестнадцать лет спустя, в мае 1861 года, Лист проездом из Парижа посещает пригласившую его Мари; в пятьдесят лет он все так же красив, так же блистателен. Она потрясена и через несколько дней пишет в дневнике: «После его появления я не перестаю думать о нем. В первую ночь мне не удалось заснуть. <…> Его шарм не померк! Лишь он один заставляет меня чувствовать божественную тайну жизни…» (суббота, 8 июня). Как ни тяжел был разрыв, счастливая мечта оставила свой отпечаток.

Любовь — это неизбежный долг

В 1827 году Мари де Флавиньи вышла замуж за графа д’Агу. Ей двадцать два года, и она очаровательна. Стройная блондинка с тонкими и правильными чертами лица, она принадлежит к старому аристократическому роду, а по материнской линии является племянницей могущественного франкфуртского банкира; она получила блестящее франко-немецкое образование и очень умна. Мари — прекрасная партия; ее брак — это брак по расчету, который не был счастливым: Шарль д’Агу, великолепный мужчина, полковник кавалерии, не сумел разжечь в ней искорку любви, которая однажды вспыхнула, но неопытность девушки не позволила ей гореть долго. Мари только что родила вторую дочь, Клару; ее увлекает вихрь светской жизни предместья Сен-Жермен; приглашения, приемы, концерты, спектакли маскируют ее грусть. Ее собственный салон высоко ценится, разные знаменитости, которым нравятся приятные и остроумные беседы с хозяйкой, охотно посещают прекрасный особняк на улице Бон или замок Круасси. Многие годы спустя в своих мемуарах она будет удивляться тому, что уступила семье, подчинилась строгим требованиям своей среды и вышла замуж за человека, которого не любила. Ее тянет ко всему возвышенному, а не к конформизму посредственностей. Чтение первых романов Жорж Санд, революция 1830 года и идеи Сен-Симона открыли перед ней, идеалисткой, новые горизонты.

Мари д’Агу впервые встретила Ференца Листа на музыкальном вечере, во время подготовки хора к исполнению музыки Вебера. Это было в декабре 1832 года. Молодой человек, которому было двадцать один год, вошел в салон с небольшим опозданием; его «явление» очаровало Мари: высокий, стройный, с блестящими зелеными глазами, из которых лился свет на полное страданий лицо. С рассеянным и даже обеспокоенным видом он сел рядом с ней и завязал беседу. Их разговор не имел ничего общего с привычными ей банальностями, реплики подчас звучали провокационно, но всегда смягчались нежной улыбкой собеседника. Для того чтобы между ними завязались более глубокие отношения, потребовалось совсем немного времени. Мари, которую близкие считали скорее холодной, была очарована этим юным венгерским виртуозом с ангельской внешностью, который вскоре начал проводить много времени в ее обществе.

Ференц Лист был вундеркиндом; в 1820 году в возрасте девяти лет он исполнил концерт в Прессбурге (ныне Братислава) перед высшим светом; отец побуждал его к работе, он давал множество концертов и совсем юным встречался с крупнейшими музыкантами того времени, сам Бетховен его поддерживал; его успехи были блестящи; в четырнадцать лет он виртуозно импровизировал на фортепиано, совершил турне по Франции, выступал в Париже, позже — в Лондоне и Вене. Уже чувствовалось, что это будет незаурядная личность: экзальтированного, нервного подростка с хрупким здоровьем религиозная жизнь привлекала так же, как и музыка. Он читает Библию, Отцов-пустынников, Терезу Авильскую и хочет уйти в монастырь, несмотря на протесты отца; однако скоропостижная смерть последнего в 1827 году грубо разрушает его мечты: чтобы заработать себе на жизнь, он должен давать уроки музыки. Он завязывает идиллические мимолетные отношения; он много работает и замыкается в себе, поглощая книги французских писателей и совершенствуя технику игры на фортепиано. Но, как было и с юным Моцартом, с которым сравнивали Листа, публика постепенно начала его забывать.

Когда в 1830 году он вернулся во Францию, страну лихорадило. Перемешались все круги общества — политические, интеллектуальные, аристократические, промышленные. Ференц, очень востребованный, посещает салоны и участвует в многочисленных концертах. Жизнь бьет ключом: он играет в четыре руки с Шопеном, знакомится с Ламартином, Виньи, Гюго, в качестве свидетеля присутствует на свадьбе Берлиоза; самые счастливые моменты — пребывание в замке Круасси и длинные доверительные беседы на улице Бон с графиней д’Агу. Он откровенничает и признается, как мучительно желает примирить опьянение, зарождающееся славой, с аскетическими порывами. Мари слушает его. У них одинаковые литературные и артистические вкусы и полное интеллектуальное согласие, и с каждым днем они находят все больше сходства, не осмеливаясь признаться в чем-то большем. Когда же он решается пробормотать свои первые признания, она со смехом уходит от ответа, перепугавшись при мысли о последствиях страсти, которую ощущает. Когда у них нет возможности видеться, они пишут друг другу письма; она обнаруживает в себе чувство, близкое к религиозному, а он сидит у себя в спальне, сжавшись в комок, и упорно не отвечает на ее письма, не зная, как быть в этом безвыходном положении: «Я становлюсь все более непримиримым и невыносимым».

В апреле 1834 года Ференц отправляется в Бретань, нанести визит аббату де Ламенне, социальное христианство которого произвело на него большое впечатление, а также чтобы получше разобраться в себе. С дороги он пишет Мари письмо, в котором раскрывается: «Пожалей меня, о Боже! Вы знаете, что для меня теперь во всем свете существует лишь один взгляд, лишь одно лицо, лишь одна душа! Вы тоже пожалейте меня». Любовь стала тисками, раздавливающими его сердце. Он выбирает молчание.

Случилась еще одна беда, которая открыла дорогу их вытесненным чувствам. Малышка Луиза, старшая дочь Мари, в октябре заболела; ее состояние быстро ухудшается, и в декабре она умирает. Мари в отчаянии удаляется в Круасси: это отчаяние измученной матери, но также непонятой супруги, молодой женщины, которая чувствует себя опустошенной, высохшей, бесполезной. Она перестает есть и спать. Время от времени она берет себя в руки; в статье, которую она прочитала, по всей вероятности, в феврале 1835 года, она подчеркнула фразу, в которой рассмотрела свое право на жизнь: «Любовь — это не только возрождение, это неизбежный долг».

«Мы уезжаем!»

Весной 1835 года Мари снова в Париже, откуда Лист уехал, чтобы работать и чтобы побыть вдали от нее. Любовь, которую он чувствует, нашла убежище в мистической молитве. Встретились они лишь в мае в доме матери Ференца. В присутствии этой исхудавшей женщины, которую он не видел на протяжении многих недель, Лист выглядит сначала обеспокоенным, затем уверенным и, наконец, торжественным. Трепещущая Мари спрашивает его: «Что вы решили? Что вы мне скажете? Вы уезжаете?» Он сжимает ее в объятиях и произносит неотразимые слова: «Мы уезжаем! <…> Мы молоды, отважны, искренни и горды. Нам нужны большие ошибки и большая доблесть. Перед лицом Неба мы должны признаться в святости или фатальности нашей любви». Молодые романтики провозглашают свое право на жизнь: настоящая любовь может быть только святой или роковой. Несмотря на последнее вмешательство Ламенне, заклинавшего ее «не поддаваться дурманящей страсти», она объявляет мужу о своем решении расстаться с ним. Изгнанники найдут пристанище в Швейцарии.

2 июня Мари прибывает в Базель, Ференц присоединяется к ней 4-го. Соблюдая осторожность, они селятся в разных отелях: он на постоялом дворе «Лебедь», она — в гостинице «Три короля». Остается самый деликатный момент: предупредить мадам де Флавиньи, мать Мари, которая должна уладить дела во Франкфурте и приехала в Швейцарию с дочерью, ничего не зная о ее решении. Признание — пытка для обеих; каждое слово как гвоздь, забиваемый все глубже в материнское сердце, а палач — ее обожаемая дочь, которая порывает со своим прошлым и выбирает полную опасностей жизнь изгоя. 19 июня любовники начинают совместную жизнь на озере Валензее, оторванные от всех и счастливые. Став объектом всеобщего внимания, они дают всем урок свободы. Но медовый месяц заканчивается, и им надо реинтегрироваться в общество; в конце июля они поселяются в Женеве.

Жизнь вдвоем принесла много нового: характер Ференца многогранен — по собственному признанию, он наполовину священник, наполовину цыган: он все время думает о великодушии и благородстве души, но в то же время нервен, обеспокоен ответственностью, нетерпелив, самолюбив, иногда тщеславен и занят своей карьерой. Пока между ними не возникает ссор, лишь мелкие «незначительные» разногласия, как скажет она потом. Лист встретил на улице Пьера Вольфа, своего друга и бывшего ученика; тот привел его в женевскую библиотеку за книгами, которые помогут в издании его музыкальных сочинений. Вольф вводит его в свой круг, тем самым лишая Мари части драгоценного времени, которое Ференц мог бы провести с ней. Она ждет его в одиночестве, вынужденная сопротивляться эпистолярному натиску со стороны своего семейства, готового объявить ей войну, если она не вернется к прежней жизни и не загладит свою неприемлемую выходку. Каждое письмо из Франции вызывает у нее волнение и тревогу. Когда Ференц возвращается домой, он не замечает ее покрасневших глаз; она записывает в дневник полное ностальгии стихотворение «У меня есть друг, но у моей боли друга нет». Потом появляется Герман, пятнадцатилетний ученик, которого Лист тепло принимает; интимная домашняя обстановка отчасти нарушается. Лист смотрит на все как бы со стороны, ограничивается вопросами, хорошие ли новости сообщают из дома; ему явно не хочется беспокоиться по этому поводу. Он возвращается к блестящей концертной жизни и ее радостям, а Мари мечтает о том, чтобы он отошел от исполнительства и, занявшись сочинением музыки, стал великим композитором. Их мысли теперь кое в чем расходятся: «Я обнаружила, что в глубинах моего сердца есть место, куда Ференц не проникал».

В мемуарах молодой женщины можно лишь с трудом заметить, что она одинока и разочарованна. Благодаря ей Лист заполняет некоторые лакуны в своем образовании; они вместе читают «Божественную комедию»; его искусство совершенствуется; его вдохновляют чудесные горные пейзажи, и он описывает их при помощи музыки. В декабре на свет появляется малышка Бландина. Новый, 1836 год был плодотворным. Слава Листа распространяется, в мае его приглашает Лионский театр, Мари позже приезжает к нему. Затем его зовут в Париж. В признаниях в любви, вызванных разлукой, тем не менее сквозят упреки, если Мари оттягивает приезд или если их встреча оказывается недостаточно пылкой: «Почему же вы так холодны, так вялы, так упрямы? Мари, Мари! Ну верните мне мою жизнь, любите меня вновь…» В июне они встречаются в Женеве, а в конце лета совершают восхитительное путешествие в живописный городок Шамони вместе с Жорж Санд и ее детьми. Дружба этих двух женщин очень крепка, несмотря на то что Жорж завидует красоте Мари, а Мари — писательскому таланту Жорж. В последующие месяцы они будут регулярно встречаться в Париже или в спокойном сельском Ноане.

Мелкие неприятности не имеют значения, если ведут к углублению чувств. Любовники решают переехать в Италию, волшебную страну искусства и красоты, где «свободные союзы никого не возмущают». Бландину оставили в Женеве с няней, и вот они на берегу Лаго-Маджоре, в Милае, в Комо, в Белладжо. Здесь, в Комо, Мари ждет рождения Козимы в декабре 1837 года, а Ференц, согретый славой и веселый, несмотря на ужасный рояль, снова начинает концертировать, переезжая из города в город, — финансовое положение того требует. В марте 1838 года они в Милане, потом в Венеции. Они ходят по музеям, слушают Россини, гуляют, но в глубине души Мари претит кочевая жизнь; она хотела бы где-то осесть, завести друзей и покончить с одиночеством, в котором пребывает, пока Ференц вдали от нее пожинает успех в музыке и в светской жизни.

«Я с большим уважением отношусь к вашей свободе»

Однажды в апреле 1838 года Ференц зашел в комнату Мари с немецкой газетой в руках: на Дунае произошло наводнение, имевшее ужасные последствия, и у него возникла идея дать в Вене несколько концертов в пользу пострадавших. Подобные благородные мысли нередко приходили ему в голову. Вот только ему придется в очередной раз оставить Мари одну в Венеции под покровительством неблизкого знакомого. Она не осмеливается остановить его — путешествие продлится лишь неделю. Первые письма из Вены полны энтузиазма. Ференц выступает перед императором и принцами, его осыпают похвалами, как Моцарта или Бетховена, к его ногам льется дождь из цветов и золота. Он получает изумительные предложения, и ведь ему есть кого кормить. Пусть она присоединится к нему как можно скорее и разделит с ним триумф. Однако письма идут катастрофически медленно. У Мари жар, она не может никуда ехать и вскоре тяжело заболевает. О ее печальном положении Ференца предупреждает друг-покровитель. Ференц сражен новостями; она умоляет его вернуться, а он начинает чаще писать страстные письма, уверяя, что отменит концерты и скоро поедет к ней. Но он тянет с возвращением: неделя превратилась в полтора месяца.

Мари должна посмотреть правде в глаза. Ференц почувствовал вкус свободы, славы, денег, почестей, возможно, у него новая любовь. Его письма уклончивы, как уклончивы чувства, когда они не вполне искренни; он пишет о подвигах на ниве музыки, об аплодисментах и пятнадцати вызовах на бис — сам Паганини не знал такого триумфа! Болеющая Мари видит в этих победных реляциях лишь светскую болтовню, тщеславие слабого мужчины, который позволяет льстить себе и забывает о настоящих ценностях, которыми когда-то дорожил; опустошенная, она перестала распечатывать его письма. Наконец 29 мая он вернулся, но встреча имела горький привкус. Венская история развеяла чары; помимо ее воли посыпались жестокие и неловкие упреки, на которые он в свою очередь отвечал резкостями. Замечания превращаются в жалобы, жалобы сменяются мимолетным сочувствием, и начинается умопомрачение разрыва. Она сознает, что больше не представляет собой для него дыхание жизни. Будучи женщиной гордой и прямой, она допускает мысль вернуть ему свободу: «Вы меня очень сильно любили. Это длится уже пять лет, и, возможно, этого достаточно. Отпустите меня. Когда вы меня позовете, я вернусь… Я с большим уважением отношусь к вашей свободе» (28 июня).

Что это, конец их романа? Они оба не хотят этого, и совместная жизнь возобновляется, прерываясь на концерты. Лист выступает перед императорской семьей; он обладает несравненным исполнительским талантом, но сочиняет мало — Шопен и Шуман, которые старше его всего на год, достигли полнейшей композиторской зрелости. Мари хватает мужества упрекнуть его в том, что он растрачивает талант, и пожаловаться на его поведение. Мелочные подсчеты промахов и уклончивых ответов отравляют любовь, и она уходит. Лето 1838 года, проведенное в Лугано, дает им передышку, после чего Ференц, вызванный в Милан, пишет ей пронзительные слова: «Я не смогу жить без вас, я должен жить только с вами, моя добрая Мари. Все, что есть во мне хорошего, возвышенного, живого, без вас гибнет. <…> Мои усталые веки увлажнены горькими слезами. Вы останетесь со мной? Неужели это я уничтожил нашу жизнь?» (1 сентября 1838 года). Три месяца спустя у него вырывается тот же крик: «Любите меня, чтобы я мог жить!» (21 декабря). В январе 1839 года они приезжают в Рим, где в мае рождается их сын Даниель; часть лета они проводят на водах в Лукке.

Вопрос о разрыве пока не стоит. Есть возможность сделать передышку. Однако их повседневные отношения становятся все более напряженными. Мари страдает нервным расстройством, последствия которого будут сказываться в течение следующего десятилетия. Она горда, уязвлена, требовательна, и она поняла, что этому двадцатисемилетнему музыканту, эгоисту, когда речь заходит о его карьере, опьяненному успехом и не умеющему сопротивляться женщинам, разумной семейной жизни явно недостаточно. У Ференца много любовниц; он мечтает о бродячей жизни и дальнейшем вознесении к вершинам славы. Что до сих пор удерживает его рядом с Мари? Привычка? Он неосознанно отдаляется от Мари, побуждая ее вновь увидеться с друзьями и семьей, писать, работать. Ссоры, порой жестокие, перемежаются периодами мнимого спокойствия. Не происходит ничего непоправимого, но существует утомление и плохо скрываемое раздражение: «Почему же я противоречу вам и сам себе кажусь невыносимым?» Когда же он принимает приглашение на концертный тур по всей Германии, Мари понимает, что расставание неизбежно. Но оба они все еще закрывают на это глаза. 23 октября она вместе с дочерьми отправляется из Генуи в Марсель, а оттуда в Париж; маленький Даниель остается у кормилицы. Лист же начинает новую жизнь кочевника. Они пообещали друг другу регулярно сообщать новости о себе: «Отныне я смогу встретиться с вами вновь лишь в сердце и в мыслях», — пишет он.

Их страсть все еще слишком сильна, чтобы они могли расстаться навсегда. У них часто возникают одни и те же мысли, и оба приходят в оцепенение от той пропасти, что пролегла между ними. Оба они озабочены здоровьем друг друга; по поводу девочек, «мушек», как называют их родители, они договорились, что те поживут у Анны Лист, матери Ференца, потому что семья Мари очень сдержанно относится к идее принять их у себя. После расставания Мари предполагает забрать их. И Мари уже думает о том, как они с детьми вновь обретут друг друга: «Я думаю только о двух летних месяцах, которые мы проведем вместе». И признается Ференцу в том, как нуждается в нем: «Я люблю вас всей душой и каждый день страдаю от разлуки. Когда вы предполагаете вернуться?» Между любовью и нелюбовью границы размыты. На этом пути страданий еще встречаются моменты нежности и прежней теплоты: они проводят вместе несколько недель в Баден-Бадене в июле-августе 1840 года, потом встречаются в Фонтенбло в октябре, и она признается, что вновь чувствует «глубокое религиозное волнение» счастливых спокойных дней. Почти каждое лето до 1844 года они находили мирное пристанище на маленьком острове Нонненверт на Рейне.

Месть Нелиды

Чтобы вернуться в Париж, где пять лет назад изгнанница презрела все кастовые условности и отказалась от завидного положения, ей потребуется исключительная энергия. Великодушный Шарль д’Агу наверняка принял бы ее обратно, но его семья этому воспротивилась, как и семья Мари, за исключением брата. Характер молодой женщины стал жестче; она прониклась либеральными идеями и порвала со своими вчерашними друзьями. Моральное одиночество, ощущение жизни, проходящей впустую, умирающая любовь — все это измучило ее. Она снова собрала вокруг себя друзей. От нее, скорее саркастичной, чем мягкой, пощады ждать не приходилось, если она замечала лицемерие или фальшь, — «вы становитесь все суровее», — упрекал ее Лист. Парижская жизнь состоит из сплетен и колкостей. Не сразу простят ту, которая оставила свой круг. Где искать поддержку?

Годы с 1840‐го по 1844‐й очень трудны. Мари поссорилась с Жорж Санд, которая жестоко осудила идиллию: с ее точки зрения, эта великая образцовая любовь в сущности была возвышенной иллюзией, в которой Мари играла роль свободной от предрассудков героини, а Лист тащил их страсть, как тяжелую ношу. Эти слова звучат предательски, но могли бы забыться, если бы злые языки не разносили их. На основе этих слухов Бальзак создал грустную историю «каторжников любви» (роман «Беатриса»), карикатуру на молодую женщину — тщеславную, ревнивую, занудную, неестественную, гордячку с замашками надменной принцессы. Кое-кто полагал, что Мари могла бы пережить свою страсть свободно, не выставляя ее напоказ, — великосветские дамы знают, как это делается; она же, выбрав скандал, приговорила себя к любовной каторге. Правда искусно переплеталась с вымыслом, и это глубоко ранило Мари: ее романтическая любовь была великодушной и очень сильной, состояла из нежности, упреков и примирений, страсть и искренность этой любви описаны в шестистах письмах, которыми любовники обменялись за более чем тридцать лет и большая часть которых вскоре будет изрезана ножницами.

Умирающая любовь не лишена вспышек и эмоций. Лист ведет кочевую жизнь, работает над «Венгерскими рапсодиями» и одерживает одну победу за другой — ему очень нужны деньги для себя и на содержание детей; он злоупотребляет кофе и алкоголем, что разрушает его здоровье, и вступает в скандальные отношения: «Я согласна быть вашей любовницей, но не одной из ваших любовниц», — протестует Мари. По пути в Париж в мае 1844 года он заехал к ней, но встреча была испорчена жестокой сценой, и назавтра Ференц впал в забытье; Мари тотчас же прибежала к нему посреди ночи. В декабре — новый удар; оба они на пороге войны: Лист хочет, чтобы их дочери приняли венгерское гражданство, чтобы лишить их влияния матери (по традиции детям дали фамилию отца, так что она не имела на них никаких прав). Мари оскорблена: она предпринимает решительные действия и намеревается «вычеркнуть из своей жизни» мужчину, которого, тем не менее, продолжает любить. Теперь они лишь изредка обмениваются саркастическими письмами. Однако сердце не хочет забывать: «Если бы я мог сохранить надежду в моем разбитом сердце, я бы сказал вам однажды вечером на закате жизни, что вы не ошиблись во мне», — оправдывается Ференц и добавляет, что если бы он писал воспоминания, он подтвердил бы «с благоговением и нашу любовь, и всю нашу жизнь, и эти устремления, и эту волю, и эти амбиции, и неприкаянное величие любви, которые хранятся нетронутыми в моем сердце…» (апрель 1846 года). В мимолетном порыве чувств он предлагает ей даже воссоединиться!

Последний шаг к разрыву сделан в 1846 году. Измученная женщина написала злой, почти автобиографический роман «Нелида». Лишенная семьи и любви, не склонная к самоотверженному материнству, Мари ищет смысл жизни в писательстве; возможно, речь идет лишь о потребности в славе, о желании конфронтации с художниками, которых она встречает в салонах, со знаменитыми женщинами вроде Жорж Санд, но она видит в этом и возможный реванш: Нелида (анаграмма имени Даниель) любит Германна, мистического художника, безумно одаренного самоучку; он увозит ее в швейцарские горы, где она узнает, что одна из его моделей — его любовница; опьяненный первыми артистическими успехами, Германн уступает светской рассеянности, вдохновение покидает его, и он может создавать теперь только посредственные вещи. Его охватывает сомнение: стены, которые он должен расписать, навсегда останутся белыми. Эта зацикленность на себе не делает Мари чести, и она познает лишь скандальную славу. Что же до Листа, заподозренного в творческом бессилии, то он уязвлен и в качестве ответного удара иронизирует над героиней, которую утешает «постоянное и непомерное удовлетворение», испытываемое от самой себя. Мари отыграется, представив себя в лучшем свете в «Мемуарах» и в эссе на моральные темы, которые будет подписывать мужским псевдонимом Даниель Стерн.

Могут ли два человека, некогда любившие друг друга, стать чужими? Чтобы обмануть неумолимое время, Мари спустя много дней после расставания продолжает создавать подобие культа Ференца, снова и снова переживает свои чувства, чтобы воспоминания о них не выцвели. Старея и думая о прошлом, она постоянно мысленно возвращается к нему: «Именно ему я обязана всем, он внушил мне большую любовь, лишил тщеславия и жестоко, но спасительно оторвал меня от себя самого. Пусть же он никогда не испытывает ни сожалений, ни угрызений совести от того, что заставил меня страдать. Если бы он был тем, кем должен был бы быть, я бы осталась. Мое имя не вышло бы из тени».

Что же касается Листа, то он продолжает свою потрясающую карьеру. Женщины по-прежнему имеют большую власть над ним. В 1847 году начинается его двенадцатилетний роман с княгиней Каролиной Витгенштейн, с которой он встретился в феврале в Киеве. Несчастливая в браке, неказистая наследница огромного состояния, княгиня посвящает свою жизнь великому музыканту, который позволяет себя любить… и помогать себе. Своей явной враждебностью по отношению к Мари Каролина поспособствует их разрыву с Листом, после чего сама окажется не у дел.

Рана остается, даже если боль стихает. Когда весной 1861 года Лист и Мари встретились в Париже, проснулись упрямые воспоминания. В разговоре об их дочери Козиме (будущей жене Рихарда Вагнера) Лист признался: «Я ее обожаю. Она похожа на вас» (30 мая). На глазах Мари выступили слезы. За несколько месяцев до смерти, 18 декабря 1875 года, она пишет в дневнике: «Если бы вы меня больше любили…» Лист, который в какой-то момент собирался жениться на княгине Витгенштейн, предпочел в конечном счете удовлетворить свои мистические устремления: в 1865 году он постригся в монахи и теперь пишет оратории. Он умер в 1886 году в Байрейте, где собирался услышать «Тристана и Изольду» Вагнера — оперу, вновь открывшую для Европы грустную историю несчастных любовников, которые предпочли самоубийство расставанию, требуемому моралью.

Часть пятая. Любовь — это утопия?

В 1904 году, когда отмечалось столетие Гражданского кодекса и проводилась его ревизия, член ревизионной комиссии Поль Эрвьё попросил к статье 212, в которой прописаны взаимные обязательства супругов, такие как верность, взаимопомощь и поддержка, добавить слово «любовь»: «Я вношу предложение, которое, возможно, покажется диверсией <…>. Слово „любовь“ не вписано в Гражданский кодекс; но любовь, без всякого сомнения, является основой брака…» Это предложение не обратило на себя внимания комиссии; надо сказать, что на заре XX века любовь уже признается в качестве настоящего фундамента брака; интимные дневники, флирт молодых людей, рост числа добрачных зачатий — все это говорило о бесповоротной тенденции к свободному выбору супруга или супруги.

Вплоть до конца XIX века разводы были редкостью. Супруги, объединенные общими интересами, создавали семейный очаг, в котором каждый занимал свое место; союз мог рушиться, костенеть, давать супругам право жить в разных местах, но женщины не располагали экономической свободой: когда Андре Жид уехал с Марком Аллегре в 1918 году, Мадлен Жид довольствовалась лишь символическим протестом — сожгла его письма. И лишь во второй половине XX века закон о разводе, принятый в 1884 году, начал реально действовать. Отныне развод рассматривается как возможный с самого момента создания союза. Это было глубокое историческое изменение. В предисловии к своему роману «Развод» Поль Бурже в 1904 году еще мог писать, что «социальная единица — это семья, а не индивид», и утверждать, что семейные обязанности важнее прав личности; сто лет спустя уверенность в этом рассыпалась в прах. Современное общество порождает все более требовательный индивидуализм, личностный рост и право на счастье становятся законными требованиями. В браке, заключенном по любви, на пару возлагается двойная миссия, где сталкиваются противоречивые устремления: с одной стороны, создание общности жизни на основе длительной интимной связи, с другой — создание условий для реализации личности каждого из супругов; следует «быть свободными вместе», резюмирует социолог Франсуа де Сенгли («Свободные вместе», 2000). Расчет сомнительный, если любовь, которая соединяет, и свобода, которая разделяет, вступают в конфликт. Подобные отношения еще не встречались в истории; возможно, это утопия?

Разрыв или переход в другое состояние?

Связка «любовь — брак» не ликвидировала проблем в институте брака: пара и индивид представляют собой две разные сущности, находящиеся в неустойчивом равновесии, а счастье так хрупко. До 1960–1970‐х годов брак был обязателен для тех, кто хотел жить вместе; люди верили в идеальную любовь, наследницу романтической любви, постоянной и без искушений, свободной от пуританских принуждений и от безудержных страстей. Когда секс благодаря контрацепции перестал быть исключительно репродуктивным, многие молодые люди выбрали для себя жизнь в свободном союзе, часто временном, однако их вера в стабильный институционный договор не подорвалась. В ответ на нарастающее требование свободы брак в 1999 году был заменен альтернативным и менее торжественным понятием Pacs (Pacte civil de solidarite) — «гражданский договор солидарности», расторжение которого возможно по письму в канцелярию местного суда. Брак и Pacs постепенно сблизились: начиная с 2009 года их налоговые режимы поэтапно согласовываются, в обоих типах союзов партнеры равным образом обязаны поддерживать друг друга. В 2016 году ситуация с французскими парами следующая: 7 % состоят в Pacs, 21 % — в свободных отношениях и 72 % — в браке.

Брак остается самой распространенной формой союза, символом ответственности перед обществом и перед Богом, если он заключается в церкви. Но в толерантном обществе, где на первое место ставятся права личности, эта ответственность может слишком давить на личностные ориентиры: упование одного партнера на то, что другой поможет ему стать самим собой, так сильно, что союз может восприниматься как некое отчуждение. Количество разводов значительно увеличилось за последние тридцать лет: в среднем на три брака приходится один развод, а в столице и крупных городах распадается каждый второй брак. Пары расстаются все раньше: согласно данным Национального института статистики и экономических исследований (INSEE), из 134 000 пар, развод которых имел место в 2004 году, около 20 000 состояли в браке менее пяти лет; риск расставания наиболее велик примерно после трех лет брака, и трудности нарастают, когда у пары появляется ребенок: «супружеская пара» становится «парой родителей», имеющих общие обязанности по отношению к детям; развод при этом, по мнению Розин Кюссе, воспринимается как «переходный этап в истории семьи», а не как разрыв. Развод дает паре, лишенной иллюзий, но остающейся родителями, свободу обрести счастье в новом союзе. «Пара больше не является частью семьи, это отдельное понятие», — констатирует Роберт Нойбургер, длительное время возглавлявший Французское общество семейной терапии; при совместном воспитании детей супружеские отношения становятся «братскими».

Тем не менее никогда так сильно не верили в любовь, как это происходит сегодня, немецкий социолог Ульрих Бек говорит даже о «светской религии любви». В современной паре любовь черпает свою власть в возвеличивании «Я», личности: именно любовь дает каждому чувство собственной значимости и силы, тем более ощутимое, что любовь больше не рассматривается с экономической и социальной точек зрения, что было характерно для предыдущих веков, и что она стала способом самовыражения личности. В равновесии жизни пары центральное место занимает секс: телесный союз служит мерилом для определения степени счастья партнеров. Новый любовный порядок строится на культуре гедонизма, отношения длятся до тех пор, пока партнеры находят в них удовлетворение, но подобное возвеличивание удовольствия вызывает фрустрацию. Индивидуализм порождает нарциссическую уязвимость: верность гарантирует искренность отношений, но она продолжается, только пока есть любовь. Поэтому измена воспринимается как нарушение взаимного обязательства из‐за пропавшего влечения: у того, кто обманут, возникает чувство собственной незначительности. Неудача в любви, монотонность желания и страдание, вызванное расставанием, угрожают самоуважению: «Твой силуэт затерялся, как мелкая деталь пейзажа», — писала в 1901 году Лу Андреас-Саломе, будущий психоаналитик, молодому поэту Рильке в прощальном письме, которое его огорчило. «Стать деталью пейзажа» похоже на потерю идентичности, но также наводит на мысль об обновлении при изменении шкалы ценностей: Рильке благодаря этому стал «ювелиром любви на расстоянии» (Натали Эпрон, «Конец любви и его литературная трактовка», 1997).

Вечная асимметрия

Лу Саломе была удивительно эмансипированной для своего времени женщиной, чем нажила себе множество врагов. В 1900 году большинство женщин не имели никакой свободы, исполняли те же роли, что и их матери и бабушки, заботились о том, чтобы выставить напоказ свою красоту, подчинялись телесным канонам, предписанным мужчинами, всегда были готовы скрывать свои желания и жертвовать своими интересами, чтобы удовлетворить запросы мужчины, — понятие «своей комнаты»[62] было еще не в ходу. Буржуазная мораль распределяла задачи согласно протоколу, принятому обоими полами и как следует закрепленному: власть женщины заключается в ее сдержанности, которая обязывает мужчину решиться на первый шаг и делать авансы; если он угоден, он принесет союзу постоянство и стабильность, она — нежность и подчинение. Мужчина и женщина оба хотят заключить брак, пара формируется согласно понятному коду, под защитой или контролем расширенной группы лиц, регламентирующей семейную жизнь. Тот же кодекс допускает, что великолепный муж может быть неверным.

Феминистки конца XIX и начала XX века попытались противопоставить неравнозначности ролей отказ от флирта, этого символа различия полов: придать мужеские черты девушкам благодаря образованию, изменить эстетические коды, не допускать кокетства — вот некоторые из правил, по их мнению, способные защитить их от мужского доминирования. Для множества феминисток замужество представляло собой ловушку; доктор Мадлен Пельтье, считавшая, что в будущем брак отпадет, предлагала женщинам переодеться в мужскую одежду и отказаться от сексуальных отношений. Леонтин Занта, первая в истории женщина, получившая докторскую степень по философии, в 1920‐х годах занимала схожие позиции, ведя борьбу «против того, что называют нашей женственностью, развившуюся за века галантной куртуазности». Любовь и секс по сути своей предполагают неравенство и отчуждение, заставляя влюбленную женщину отрекаться от своей воли и прав. Дружба предпочтительнее любви, над ней не ставятся эксперименты, по крайней мере эксперименты с разводами. Получившая образование «новая женщина» в состоянии сама достичь расцвета и добиться уважения со стороны мужчин.

Следует ли в отсутствие структурного эмоционального равновесия, до сих пор характеризующего гетеросексуальные отношения, видеть пережиток старой истории, или же речь о неизменной логике межполового различия? Современный радикальный феминизм, согласно которому любое различие между полами порождает неравенство в ущерб женщине, требует уничтожить эти различия, являющиеся, по его логике, просто социальным конструктом. Подобный дискурс имеет право служить оптикой для исторических исследований, но он и сам остается «конструктом», берущим в качестве модели рассуждения аналогию и обратную копию мужского поведения. Любовь в этом представлении — «надуманное прикрытие для угнетения», по формуле Клод Хабиб (Commentaires, № 76, 1996–1997). Неподвижного мира не существует; бесконечные мелкие изменения, материальные или личностные, в ходе веков модифицировали отношения доминирования и свободы, и понемногу делаются шаги в направлении равенства.

Мужчины и женщины относятся к любви по-разному. У них разные ожидания, и сексуальная свобода до сих пор дает власть мужчине. Стараясь нивелировать мужское доминирование, женщина XXI века не отказывается ни от желания соблазнять своей красотой и туалетами, что является «естественным продолжением ее личности», ни от разделения секса, стабильной любви и чувств. Романист Мишель Уэльбек без колебаний видит в женщине исходную силу и разгул эмоций, целью которых является удовольствие мужчины, приносящее ей мужскую благодарность и восхищение; предвосхищая это состояние счастья, Уэльбек делает вывод, что «любовь для мужчины — это цель», тогда как для женщины чаще всего она представляет собой «начало» («Серотонин», 2019).

Ева Иллуз считает, что причины асимметрии и притяжения полов в первую очередь социологические, а не психологические; она сравнивает сексуальное и любовное поля с «социальными аренами» или с нерегулируемым рынком, «определяющим неравенство», аффективный контроль которого осуществляют мужчины как обладатели экономической власти. Несмотря на все усилия, асимметрия никуда не исчезла, она попросту лучше замаскирована; конечно, женщины играют гораздо менее пассивную роль и меньше вынуждены защищаться, чем в прошлом веке; экономическому преимуществу мужчин они противостоят при помощи «сексуального капитала», который дает возможность извлекать выгоду из женственности, но им всегда трудно прямо заявить о своих желаниях, за исключением небольшого количества продвинутых дам из модных кварталов столицы, они скорее соглашаются с предложенным, нежели сами принимают решение, тогда как мужчины все еще стремятся к завоеванию.

В более общем плане именно согласие со своим положением является для женщин, по мнению исследовательницы Мишель Перро, «опорой системы власти, социальной или сексуальной» («Женщины, или Молчание истории», 1998). Под видом свободного секса женщины по-прежнему ищут единственного партнера, стабильных отношений, на заднем плане которых маячит, по крайней мере символически, желание иметь ребенка, тогда как мужчины располагают более широким выбором на «рынке» и на сексуальном поле занимают сильную позицию; биологические часы к ним благосклонны, поэтому они нередко откладывают создание семьи и позволяют себе разные прихоти: мужчина может завести семью в пятьдесят лет, а женщина нет. Когда выбор сделан, свобода кончается, свобода любить становится возможностью не выбирать, последствия которой — неуверенность, релятивизм, скептицизм.

Расставание по-разному сказывается на представителях двух полов: женщины вкладывают чрезмерную психическую энергию в любовь, от которой ждут подтверждения своей идентичности, для мужчин же важнее реализоваться в профессиональной жизни. Даже в обществе равных возможностей у женщин меньше шансов утвердиться, сделав блестящую карьеру, для многих удача в любви является мерой признания собственной исключительности; крах супружеской жизни влечет за собой мучительное ощущение потери самоуважения, которое не может компенсироваться профессиональным успехом. В молодости женщины бывают инициаторами развода, но появляющиеся, несмотря на чудеса пластической хирургии, признаки старения однажды выгоняют их с рынка невест. Женщины после развода чаще, чем мужчины, остаются одинокими и до сих пор считаются социально неполноценными. Асимметрия прослеживается также в литературе и кино, где сюжет чаще выстраивается вокруг страданий брошенной женщины, нежели обманутого мужчины. Покинутая женщина воплощает трагическую изнанку прошедшей любви, а мужчина в аналогичной ситуации становится символом свободы и обновления.

Тем не менее пары подчиняются внутренним законам в зависимости от способности или желания каждого вкладывать силы в любовь: продолжая долгую классическую традицию, великая певица, какой была Мария Каллас, готова была, как героиня трагедии, пожертвовать своим искусством ради страсти. В противоположность ей Симона де Бовуар, женщина свободная и активная, в главной своей книге «Второй пол» (1949), предваряя историю «пола», развила мысль о том, что поведение женщины неявным образом диктуется ее положением, а не гормонами. Она постоянно стремилась быть хозяйкой своей чувственной жизни, чтобы та не вторгалась в другие сферы ее деятельности, тогда как Нельсон Олгрен, романтично настроенный любовник Симоны, предлагал ей стабильный и длительный союз. Но удалось ли ей это?

Кочевая любовь

Поколения XXI века, похоже, больше не хотят рисковать с сильной страстью и ее грустным исходом, создаваемым недоразумениями, возникающими из‐за несовпадения мечты и реальности. Сентиментальность, расцениваемая как глупость или наивность, в той или иной степени списана в архив. Общество потребления постоянно ищет удовлетворения желания, в частности желания эротического, которое больше не фиксируется на одном человеке; смена партнеров стала частью нового любовного порядка; любовь превратилась в досуг, как прочие занятия: попробовать всего и не привязаться ни к чему, говорили либертены в XVIII веке. Эта формула снова стала актуальной, разве что в современных одноразовых отношениях нет ничего подрывающего основы общества. Этот кочевой эгоизм, отказ в ограничениях, в постоянной надежде «найти кого-нибудь получше» сопровождается гипертрофированным индивидуализмом.

Революция, произошедшая в информационных технологиях и коммуникации, а также совершенствование интернета сделали возможной и сопровождают революцию в любви, предлагая через социальные сети и сайты знакомств огромный, постоянно обновляемый выбор доступных партнеров. Благодаря приложениям для смартфонов пользователи изучают каталог предложений (фотография, короткий рассказ о себе, любимые занятия), как при совершении покупок, и легким движением пальца сохраняют профили тех, кто их заинтересовал, и блокируют тех, кто не понравился. Выбор делается после беглой оценки качеств, воображаемое уступает место изображению; это очень быстрый процесс, обмен короткими сообщениями может начаться согласно речевому коду, в котором отдельные слова забанены — обязательства, дети, верность. Далее следует встреча, как правило ночью; большинство из таких свиданий не имеют будущего. Обилие краткосрочных предложений, беспорядочный секс, отношения на выбор, без обещаний, без расставаний, без объяснений: в один прекрасный день избранник (избранница) исчезает с экрана компьютера и телефона, и переписка внезапно заканчивается. Мир интернета «полон выслеживающими одиночками» (Филипп Гарнье, «Мобильность чувств». Philosophie magazine, октябрь 2013 г.).

Так что же, интернет выносит смертный приговор длительным отношениям? Очевидные недостатки Сети ограничивают ее влиятельность, несмотря на существование специализированных амбициозных сайтов, нацеленных на создание серьезных отношений и отбирающих «подходящих» и «совместимых» кандидатов. Количество встреч через интернет продолжает расти, но их результат пока еще трудно оценить, потому что прошло слишком мало времени. По итогам анкетирования, проведенного Национальным институтом демографических исследований (INED), сделан вывод, что между 2005 и 2013 годами только 9 % пар сформировались через сайт знакомств и в большинстве случаев речь идет о повторном браке. Можно ли говорить о любви? Кандидаты сообщают о себе «информацию», в которой нет речи об их фантазиях, страхах, о чем-то глубоко личном (однако многие полагают, что такая информация более надежна, чем анонимные встречи в барах).

Богатство предложений обесценивает выбор: мужчины и женщины становятся «опциями». Доступная любовь, как предмет потребления, строится на принципе получения удовольствия; постоянная смена партнеров добавляет аромат новизны и дает ощущение эмоциональной юности. Но более, чем где-либо, здесь царит неравенство: между молодыми и старыми, красивыми и не очень, мужчинами и женщинами. При «разрыве» о партнере особенно не думают: поскольку эти встречи не более чем договорные эпизоды, заключенные сознательно и на свободной основе, ничто не обязывает ни продолжать отношения, ни объясняться. В английском языке для объяснения исчезновения любовников-«призраков» появилось слово ghosting[63].

Интернет-сайты пока обращаются лишь к части населения, но наносят «удар по самой структуре желания», как подчеркивает Ева Иллуз. Они хотят защитить страсти, разогнать печаль, и на всех историях любви лежит печать их способности все упрощать. Конец отношений больше не требует особых предосторожностей, связь должна быть быстрой и эффективной. Вспоминается рассказ художницы и фотографа Софи Калль о ее расставании с партнером в 2007 году: она получила стандартное письмо, написанное в развязном тоне и заканчивающееся словами: «Позаботьтесь о себе». После этого она попросила более ста своих знакомых женщин прокомментировать подобное прощание, и в их свидетельствах по заслугам оцениваются права любви, столкнувшейся с грубостью или глупостью.

На фоне разочарования в любви кое-кто предлагает новую модель сексуальных и любовных отношений — полиаморию, адепты которой предпочитают состоять в любовной связи с несколькими партнерами, уважая при этом каждого из них: как люди живут вместе в одной квартире и пользуются одним автомобилем, так и интимные отношения становятся общими. Что это — утопия или прагматизм? Полиамория стремится покончить с моногамией, внедрить чувства в коллективный, менее собственнический контекст и установить отношения, более богатые на общение и чувства… В таком случае можно будет перестать бояться, что отношения перерастут в собственнические, а потенциальное чувство потери, вызванное разрывом, будет компенсировано сплоченностью группы.

Исправить или разделить?

«Истории любви оканчиваются плохо… как правило», — поет французский дуэт Les Rita Mitsouko, как бы повторяя за Брассенсом: «Не бывает счастливой любви». Измены, ревность, пресыщенность, скука, ссоры, легкомыслие: какой союз не знал подобных трещин, столь опасных для любви и заставляющих переосмысливать совместную жизнь? Верность не всегда собственничество, а ссора — не всегда предательство. Пара, очарованная влюбленностью друг в друга, стремится сделать отношения стабильными и преодолеть все трудности. Вспомним романтичную песню Жака Бреля 1959 года, написанную в момент расставания: «Не покидай меня. / Надо забыть. / Все можно забыть, / Забыть время, / Ссоры / И потерянное время…» — эту поэму, в которой смешиваются жалобы и надежды, в которой слезы и грусть становятся «дождем ликования». Любовь живет обещаниями даже тогда, когда ее подстерегает опасность. В то же время угроза расставания открывает возможность стать сильнее и изменить приоритеты, предпочтя безудержному счастью первых дней плодотворность конфликта. Меч Тристана, целомудренно отделяющий его от Изольды, из символа насилия может превратиться в защиту от ужасов, несомых королем Марком, и от разочарования. Препятствия, возникающие на пути любви, ненадежность, свойственная любым отношениям, — это отличные стимуляторы для оживления желания. То, что ревность может быть мощной пружиной для любви, продемонстрировал Пруст: «Если бы у нас не было соперников, удовольствие не претворялось бы в любовь»[64].

Восстановление отношений требует времени, необходимого для работы воображения. Кризис с точки зрения этимологии — это момент распознавания; он подталкивает к тому, чтобы по крайней мере заключить перемирие, а перемирие подчас возрождает доверие, будучи, по словам Эстер Перель, «силой, позволяющей управлять неуверенностью». Философ Стэнли Кавелл, специалист по американскому кино, изучил семь кинокомедий 1940‐х годов, имевших успех и ставших голливудской классикой, и написал работу «В поисках счастья. Голливуд и комедия о повторном браке». Тема каждого из этих фильмов — неудачный первый брак, новый роман (в основном с кем-то малоинтересным), который мог бы завершиться свадьбой, но который в результате ничем не заканчивается. Экс-супруги, еще молодые, но уже знающие жизнь, медленно приходят к выводу, что их чувства не остыли и что препятствия, ссоры, недоразумения могут быть преодолены: люди расстаются, чтобы с удовольствием сойтись вновь. Подобный оптимистический взгляд предполагает, что диалог может укрепить в возлюбленных силу духа, в перспективе вырисовывается медовый месяц нового извода. Мораль этих семи историй такова: брак по любви — это воспитание, работа, посильная большинству, требующая ума и воли; успех ее достигается через общение и искренность.

Очевидно, что современная пара сегодня сталкивается с большим количеством препятствий, чем это было вчера: запреты и табу теперь практически отсутствуют, и пара опасается потерять мотивацию. Такие страховочные меры, как социальные коды или старая бескомпромиссная мораль, исчезли, в то же время потребность в расцвете личности влечет нестабильность чувств и разные искушения. «Любовный треугольник» в том или ином виде, обнаруженный при случайном открытии электронной почты или вследствие неосторожности третьего его участника, скрываемый или наполовину признаваемый, фигурирует среди самых банальных и болезненных причин расставания, но он может быть и поводом для пробуждения и искреннего разговора. Все более частое обращение к помощи семейного психолога демонстрирует потребность не «переносить» беду пассивно, а научиться жить со своей неуверенностью. «Лав-коучи» предлагают в интернете заманчивые программы типа «Как вернуть мужа» (или жену). Психологи изучают сложную энергию любви и желания и стремятся дать новое определение неверности как явления, за которым скрываются противоречивые потребности: необходимость в аутентичности, способ бороться со скукой, игра воображения или попытка на время сбежать из уютного гнездышка, не желая при этом его терять. Откровенный разговор — составная часть свободы, а без нее паре не выжить. Первое требование, которое должны выполнить супруги, находящиеся на грани развода, — придать конфликту наиболее правильную и честную форму, чтобы ни один из них не терял самоуважения.

Разрыв отношений вовсе без объяснений или с банальными объяснениями, данными наскоро, придает страданиям самую большую горечь, потому что к печали добавляется унизительное чувство несправедливости; вызывая гнев или желание отомстить, несправедливость воссоздает прошлое с позиции человека, обиженного ужасным настоящим. В более широком смысле Ролан Барт говорил о том, что современная любовь страдает оттого, что ассоциируется с обесцененным культурным миром, руководимым закомплексованными людьми, динамичными, заботящимися о гигиене, чемпионами по коротким идиллиям; никаких ритуалов, никакого уважения, никаких слез, зато высокая компетентность в вопросах удовольствий, сдобренных винтажным порывом — путешествием в Италию. Расстаются так же, как и любят, — по-быстрому, без церемоний: романист Марсель Коэн на основании одного журналистского расследования отмечает, что многие молодые американки узнали об одностороннем решении расстаться по пути из отпуска, когда партнер, находящийся за рулем автомобиля и не желающий попасть в аварию, не может ни повернуть голову, ни что-то объяснить, ни поговорить! («Подробности»).

Новый любовный порядок в большей мере поощряет «гибкие связи», а не длительные, «смутную» любовь, а не безумную (по названию фильма Роман Боренже и Филиппа Реббо «L’Amour flou», вышедшего в 2018 году), в надежде на смягчение боли от расставания — мы больше не желаем ни потрясений, ни страданий. Но в конце пути — все та же утрата иллюзий: прозрачность, доступность, избыток секса и похожих историй лишают любовь риска и глубины, которые делают ее столь ценной. Как восстановить отношения, лишенные мечты, состоящие из непостоянных эмоций, основанные на сексуальных подвигах? Разрыв, каким бы душераздирающим он ни был, остается одой любви, паре, семье, отмечая все, что разлетелось вдребезги. Некоторые культовые романы, песни и фильмы смогли и могут до сих пор выразить романтическую потребность в большой любви, в которой партнер становится единственным и незабываемым: либертен Томаш, герой романа Милана Кундеры «Невыносимая легкость бытия» (1982), с легкостью заводит скоротечные романы и делает блестящую карьеру в Швейцарии, но бросает все, чтобы вновь встретиться с Терезой, женщиной, которую он по-настоящему любил и которая, потеряв терпение, бросила его. Оставив легкую и успешную жизнь, он вновь встречается с Терезой в Праге, где его ждет опасная жизнь. Как бы в другом регистре — роман «Мосты округа Мэдисон» (1992). Это история женщины из американской глубинки, чей муж уехал на сельскохозяйственную выставку, а она влюбилась в заблудившегося путешественника, который случайно забрел на ее ферму: четыре дня страстной любви без продолжения перевернут ее существо, но не поколеблют верность. Она позволит любовнику уехать по «мостам округа Мэдисон»; она сохранит его образ нетленным и несравненным до конца своих дней.

СИМОНА ДЕ БОВУАР И НЕЛЬСОН ОЛГРЕН СЛОМЛЕННАЯ

— Ты говорила, что умираешь от горя!

— Так говорят… — У меня возникло внезапное желание заплакать: я не умирала, и это было самое грустное.

Симона де Бовуар. Сломленная

Нет такой прекрасной и свободной нежности, которая не звенела бы иногда кандалами.

Поль-Жан Туле. Дневник господина дю По

Сочетать любовь и свободу: такое пари предложили друг другу два молодых интеллектуала, встретившиеся в Высшей нормальной школе в конце 1920‐х годов; у обоих вызывала протест ложь буржуазной жизни, добрые чувства и иллюзии традиционного гуманизма; в 1930 году Симоне де Бовуар двадцать два года, Жан-Полю Сартру двадцать пять. Симона, пережившая краткий роман с кузеном, покорена этим блестящим студентом, который только что сдал агрегасьон[65] по философии с лучшим результатом, сама она годом ранее заняла второе место. Сартр не красавец, но соблазнитель: он предлагает ей двухлетний свободный «арендный договор», без заключения брака. Их «пакт», основанный на общих интеллектуальных потребностях, базируется на прозрачном беспрепятственном общении: они будут говорить друг с другом обо всем. Их любовь, любовь «необходимая», структурирует всю их жизнь, на ее фоне возможны «несущественные» любови, второстепенные и быстропроходящие. Эфемерных связей Сартра не счесть; у Симоны де Бовуар их было не так много, но они были мощны и западали в душу. Таков был ее роман с Нельсоном Олгреном.

«Я хочу получить от жизни все», — заявляла Симона в молодости. Имевшая все, чтобы быть счастливой, она настроилась на эксперименты, желая испытать все возможное и быть хозяйкой своей судьбы. Она не скрывает ни встречающихся на пути трудностей, ни противоречий, потому что она не находится во власти эмоций. Первый ее бой — за равноправие мужчин и женщин как в любви, так и в общественной жизни. Погруженная в литературу, она отказывается выходить замуж и заводить детей и должна очень быстро научиться проходить через все потрясения, мириться с тем, что приходится делиться, справляться с изменами. В третьем томе мемуаров повзрослевшая Симона откровенно признается в том, что договор, заключенный в молодости, мог повлечь жертвы среди «несущественных» любовей: «Был один вопрос, который мы безрассудно проигнорировали: как кому-то третьему приспособиться к нашей договоренности?» Третьим для нее оказался прекрасный иностранец, американский романист Нельсон Олгрен, которого она страстно любила, наверняка впервые в жизни. Ей тогда было около сорока лет. Сам Олгрен был не таким страстным, как она; к своей французской любовнице он последовательно испытывал целую гамму чувств: от безумной любви до ресентимента, включая разочарование, страдание и ненависть. Мужчины тоже могут плакать.

В объятиях Олгрена

Симона де Бовуар встречает Нельсона Олгрена в феврале 1947 года, во время путешествия в США. К концу войны она стала знаменитой женщиной, ее ненавидели или обожали. Два ее первых романа — «Кровь других» (1945) и «Все люди смертны» (1946) — имели успех в Париже; она интенсивно работает над эссе, посвященным женщинам, и сотрудничает с журналом Temps modernes; пара провокаторов, которую они составляют с Сартром, сотрясает буржуазные устои. Профессор Сартр стал маяком для кучки интеллектуалов, собиравшихся в квартале Сен-Жермен-де-Пре и создававших на руинах абсурдного или иллюзорного мира философию, основанную на свободе, ответственности и определенной политической позиции; вызревал экзистенциализм. Сартр только что провел несколько месяцев в Америке, где был очарован этой молодой и мощной нацией и встретил большую любовь — актрису Долорес Ванетти, в объятиях которой утонул и чуть не предложил ей выйти за него замуж. Долорес приезжает в Париж, и Симона де Бовуар мужественно встречает эту ситуацию, поглощенная своей литературной работой; у нее тоже «несущественное» приключение с молодым красавцем Жак-Лораном Бостом, бывшим учеником Сартра.

В начале 1947 года Бовуар приглашают в Нью-Йорк читать лекции. Новый Свет удивляет и сразу же увлекает ее, любопытство Симоны ненасытно. Ее шарм, голубые глаза, скромность, ум, борьба за права женщин очень нравятся всем в университетских кругах, симпатия к ней растет. Она выражается ясно и просто и заводит друзей; она хочет увидеть все. Симоне предстоит провести полтора дня в Чикаго; ей дают координаты американского романиста Нельсона Олгрена, который сможет показать ей изнанку американской мечты, «американских неудачников»: Чикаго — это холодный, ветреный город, улицы которого пересекаются черным потолком надземного метро и линиями тряских трамваев, здесь нищета забывается за бутылкой виски под грустные джазовые мелодии; это бывшая столица преступного мира, это город рабочих и ужасного дна маргиналов-наркоманов. И совсем рядом в водах озера Мичиган отражаются шикарные небоскребы и тщательно подстриженные газоны. Понадобилось несколько неудачных попыток дозвониться и помощь телефонистки шикарного «Палмер-отеля», в котором она остановилась, прежде чем теплый голос наконец ответил. Нельсон Олгрен, занятый приготовлением ужина, вешал трубку, не понимая слишком сильного французского акцента собеседницы. Он предложил заехать за ней и совершить ночную прогулку по настоящему Чикаго.

Симона увидела, как в холл отеля вошел высокий блондин, довольно красивый, «типичный американец с как будто вырезанным из дерева лицом без выражения, который начал карьеру, путешествуя на товарных поездах… почти коммунист… очень приятный в общении, умный и человечный»: таково было ее первое впечатление, которым она тут же поделилась с Сартром в письме от 20 февраля 1947 года. Олгрен повел ее в самые неспокойные кварталы Чикаго, в какой-то гнусный дансинг, потом в «маленький негритянский клуб» и польский бар, где сидели пьяные болтуны. Поздно ночью, пишет Симона, «он посадил меня в такси, неловко и с очень серьезным видом поцеловал». Она в подробностях описывает все жесты своего кавалера; в следующем письме она не скрывает, что была «пьяна от гнева», когда назавтра консул устроил обед в «Альянс франсез»[66] в компании «ужасных старух», а потом еще и ужин как раз в те часы, которые она могла бы провести с Олгреном. Во второй половине дня официальный автомобиль отвозит ее на убогую улочку, к «жалкому домику», где живет романист. Они слоняются из бара в бар, пытаясь согреться. Олгрен очень внимателен; рассказывая о Чикаго, он поддерживает ее под руку, когда она идет по снежной корке. На этом эпистолярный рассказ завершается. В мемуарах Симона скажет больше: «Я не упомянула о заговорщическом духе, который сразу же возник между нами, ни о том, как мы были разочарованы, что не можем поужинать вместе… Перед отъездом на вокзал я ему позвонила; им пришлось вырывать у меня из рук телефонную трубку» («Сила обстоятельств»). В течение двух последующих месяцев, путешествуя по Америке, она думает о Нельсоне Олгрене и читает его книги.

Возвращение во Францию назначено на начало мая. Но в Нью-Йорке, незадолго до отъезда, Симона получает телеграмму от Сартра, который просит ее повременить. Сартр не скрывает, что Долорес все еще в Париже и останется там еще дней на десять. Потрясенная, нерешительная и ревнующая Симона звонит Олгрену, который предлагает ей вернуться в Чикаго; она соглашается. Но правильно ли она поступает? Олгрен несколько неуклюже ведет ее в какое-то грязное кафе, потом на бейсбольный матч, а потом провожает в отель! Все идет не так, как она хотела. Наконец торжественным вечером 10 мая 1947 года в джазовом баре он ее целует. Приключение начинается; будет ли это просто дорожный роман? Как только прошли первые моменты стеснения и усталости, долго молчавший Нельсон неожиданно признается, что речь идет о любви, а не только о дружбе. Они проводят в Чикаго три дня в полнейшем согласии, по ее словам, она испытала «восхищение от глубочайшего взаимопонимания» («Сила обстоятельств»).

Ей надо в Нью-Йорк, чтобы оттуда лететь во Францию. Нельсон ее сопровождает — впервые в жизни летит на самолете. В Нью-Йорке у нее еще много дел, но в пять часов любовники встретились у себя в отеле и «не расставались до самого утра». В объятиях Олгрена Симона превратилась в цветущую любимую женщину — Сартр не был виртуозом в любви. Нельсон нежен, добр, энергичен, иногда обидчив; он подарил ей серебряное кольцо в качестве обручального: он ее «муж», «единственный муж». Но она должна сказать ему правду: вся ее жизнь во Франции: «Он ничего не понял, но поверил мне» («Сила обстоятельств»). В самолете, который нес ее во Францию 17 мая, она «плакала нежными слезами любви».

«Я навсегда ваша»

Симона де Бовуар отправила своему «возлюбленному мужу» в Чикаго между 27 мая 1947 года и декабрем 1952‐го около двухсот пятидесяти любовных писем. Эти письма, приобретенные университетом Коламбуса, штат Огайо, на аукционе, были обнаружены и переписаны для Симоны де Бовуар двумя американскими исследовательницами французского происхождения, Клод Франсис и Фернандой Гонтье, потом отредактированы, дополнены и опубликованы Сильви Ле Бон, приемной дочерью Симоны. Это было одностороннее литературное событие: Нельсон Олгрен запретил всем переводить на французский язык и публиковать свои ответы. От любви до ненависти один шаг.

В начале того лета «несущественная», внезапная любовь имеет все шансы превратиться в главную любовь жизни. В июне и июле, после возвращения в Париж, Симоне живется нелегко: любовник далеко, Долорес, наоборот, повсюду, а Сартр уходит от вопросов. Симона признается Олгрену, что много плачет: «Я люблю вас так горячо, так глубоко, что меня это поражает», «Днем и ночью я чувствую себя в облаке вашей любви». Жизненная и чувственная сила любовника восторжествовала над скованностью. Но над «американским мужем» витает какая-то тень, и он чувствует себя не в своей тарелке. Можно ли любить друг друга по переписке, когда любящих разделяют 8000 километров и, возможно, есть кто-то третий? Симона ничего от него не скрывает: любовь любовью, а ее корни и работа — в Париже, рядом с Сартром. Олгрен пытается ликвидировать препятствия: пусть она выходит за него замуж, он согласен на нетрадиционный союз; сам он не может уехать из Чикаго, потому что для работы ему необходим контакт с чикагскими низами, а работа необходима ему для жизни. Ситуация тяжелая. В конце июля Симона чувствует острую потребность в том, чтобы во плоти ощутить своего «единственного», и, подбадриваемая Сартром, берет билет на самолет до Чикаго на сентябрь. «Как подумаю, что увижу вас, смогу дотронуться до вас, голова начинает кружиться и сердце выскакивает из груди. Я думаю об этом беспрерывно…», «Я навсегда ваша».

Любовь — это не что-то вроде романтических выдумок, но настоятельная потребность тела и сердца. Их встреча в сентябре 1947 года погрузила Симону в простое, почти примитивное блаженство; в крошечной квартирке Нельсона не было ванной комнаты, мыться приходилось в кухне; он снова заводит разговор о свадьбе, она отклоняет его предложение, силясь объяснить и оправдать их с Сартром союз. Лучше наслаждаться настоящим моментом. Они любят друг друга, это очевидно. Весной 1948 года они совершили длительное путешествие по Миссисипи, посетили Гватемалу и Мексику. Реальность, тем не менее, настигает Симону; чтобы не портить райские деньки, она день за днем откладывает момент, когда придется сказать Нельсону, что она должна ограничить их «свадебное» путешествие двумя месяцами в связи с тем, что у Сартра изменились планы.

Момент истины наступает в начале июля; последствия оказываются тяжелыми, несмотря на легкий тон, которым Симона неловко сообщает ему о своем скором отъезде. Для начала Нельсон перестает с ней разговаривать и отказывается от намеченной экскурсии. В последующие дни он продолжает молчать и ходит так быстро, что она за ним не поспевает. В отеле она спрашивает его, едва не рыдая: «Почему вы все портите?» Не испытывая никакой нежности, настроенный враждебно, он чувствует себя обманутым, прогулки его теперь раздражают. Она ловит малейшие изменения в его настроении, и наконец наступает момент, когда надо объясниться: «Я могу уехать завтра», — отвечает она на его агрессию. Тут злоба отступает: «Я готов на вас жениться сию минуту», — отзывается он.

Возвращение Симоны в Париж принесло огорчение, тем более сильное, что Сартр обманул ее ожидания: капризная Долорес захотела провести с ним месяц на юге Франции, и он согласился. Растерянная, одна в столице, Симона шлет Нельсону телеграмму с предложением вернуться в Чикаго. Последовал лаконичный ответ: «Нет. Много работы». Его ранит эта фальшивая игра в любовь; чтобы оправдаться, Симона берется за перо и рассказывает какую-то невероятную историю о нерадивом продюсере и не сданном вовремя сценарии, что сорвало все планы, — ни малейшего упоминания о Долорес. Как всегда энергичная, она уже взялась за работу. Потом вместе с Сартром, который только что провел месяц со своей «второстепенной» любовью, совершает путешествие в Алжир. Возобновляется трансатлантическая переписка, поначалу холодная, потом теплая, наконец, горячая; письмо — это необходимое связующее звено: «Мы не должны чувствовать разлуку». Они договариваются встретиться в Париже в мае следующего, 1949 года.

В ожидании они обмениваются всевозможными нежными словами, рассказывают друг другу истории из повседневной жизни, сообщают литературные новости; иногда в письмах сквозит страх за «отложенную» любовь. С одной стороны, порывистый и глубоко одинокий американский «муж» очень нуждается в родственной душе: ему нужна женщина, которая будет только его женой, дом, ребенок — почему нет? Работа писателя и интервьюера требует от него жизни в Чикаго. С другой стороны — карьера и успехи Симоны, интеллектуальный мир Парижа, феминизм, который она воплощает, пара, которую они составляют с Сартром, пара, на которую смотрит молодое поколение, ищущее для себя примеры, — все удерживает ее в Париже. Письма, которыми они обменивались осенью 1948 года и весной 1949-го, полны огня и ностальгии, усеяны диминутивами, созданными ими самими или затасканными, — «моя любовь», «мой нежный крокодильчик», «мой Нельсон», «мой любимый», «мой самый нежный», «твоя болтливая лягушка» — и слезами, когда письмо теряется или задерживается. Симоне сорок один год, и она в тисках противоречий: она считает себя свободной женщиной, не хочет увиливать и лгать, стремится быть хозяйкой своей жизни, но теряет самообладание от страсти. Олгрен, часто впадающий в депрессию, как будто согласен на временную разлуку, но сколько может продержаться такая нескладная любовная история?

«Ничего не случилось, он меня разлюбил»

Как предполагалось, Олгрен прибыл в Париж в начале мая 1949 года; Симона, отказавшаяся жить в отеле, устроилась в квартире на улице Бюшри и принимает его там. Они совершают долгое путешествие в Рим и Неаполь, оттуда — в Тунис, Алжир и Марокко. Она знакомит его с друзьями, он встречается с Сартром, который не понимает по-английски, Борисом Вианом, Раймоном Кено, водит его по барам и винным погребам. Сентябрь проходит отлично. Потом скрепя сердце надо отпустить его в Чикаго. Каждое расставание волнует ее, не уверенную в будущем. Встретятся ли они когда-нибудь еще? Она не хотела никаких оков и, как каждый раз, расставшись, оказывается в пустоте. Ей кажется, что он не так уж и страдает от ее отсутствия — до такой степени радуется тому, что вновь увидит свой город, озеро и любимые большие американские деревья. Он только что получил Национальную книжную премию за роман «Человек с золотой рукой»; он знаменит и, кажется, смирился с ее отсутствием. Симона нервничает, ей необходимо прояснить ситуацию. В январе 1950 года она предлагает ему организовать их новую встречу в Чикаго в июне: «Я горю нетерпением снова утонуть в ваших объятиях…» Это щекотливый момент, потому что любовь в данном случае — не единственный повод для встречи: Сартр собирается уехать из Парижа на три месяца и настаивает, чтобы она устроила себе американские каникулы тогда же, когда и он. Олгрен снимает шале на берегу Мичигана, где любовники проведут август, то отдыхая, то работая.

В начале июля Симона прибывает в Чикаго. Но все идет не так, как предполагалось. Они встретились, но счастье, которое она себе обещала, омрачалось политическими событиями: в июне разразилась война в Корее, международное будущее представлялось туманным, а сенатор Маккарти начал охоту на ведьм — против левых, заподозренных в коммунизме. Симоне тревожно. Она почувствовала, что все изменилось, едва ступив на американскую землю. Олгрен кажется чопорным, отстраненным, разочарованным, и реальность предстает перед ней во всей своей грубости. «Ничего не случилось, он меня разлюбил». Первая их ночь проходит так, как если бы два незнакомых человека спали в одной постели. Это конец, но почему? Симона изливает душу в письме Сартру: «Когда мы легли в постель, я спросила, что происходит. Он коротко сказал, что не любит никого другого, но что что-то умерло…» Немного позже Нельсон был более откровенен: он сыт по горло эмоциональными бурями, страстными и короткими встречами; он даже возобновил отношения с бывшей женой. В его голосе нет никакой агрессии, он даже насвистывает, чтобы успокоить ее или себя: «Тем не менее мы отлично проведем лето», — оправдывается он. Стоит ли придавать любви столько значения? Это удар для Симоны, она больна, ее лихорадит, она рыдает каждую ночь, чувствует, что попала в ловушку: что она делает здесь, за тысячи километров от своей страны? Ей предстоит снова научиться жить и пройти эти мрачные дни час за часом: пережить личную катастрофу на фоне неминуемой войны.

Это лето все же будет иметь свою прелесть; дружба как будто иногда возвращается, по крайней мере они оба хотят в это верить. По обоюдному согласию они спят в разных постелях — «безразличие рождает безразличие»; лицо Нельсона часто непроницаемо, но иногда на нем проскальзывает любовь. Симона постоянно пишет Сартру и анализирует свое душевное состояние, сознавая всю абсурдность сложившейся ситуации, этой пародии на супружескую жизнь. Она мечтает вернуться в Париж и провести с Сартром «счастливую старость». Сартр наконец порвал с Долорес, он день и ночь работает — не без помощи коридрана[67]; сама она пишет по семь-восемь часов в день и заканчивает квазиавтобиографический роман «Мандарины». Возвращение имело горький привкус, потому что перелета на самолете недостаточно, чтобы заглушить чувства: «Я люблю вас так же, как когда попала в ваши обманчивые объятия, иными словами — всем своим существом», — пишет она Олгрену. Но ответ таков: «Хватит слез».

В сентябре 1951 года Бовуар возвращается в Чикаго: это будет ее пятый и последний визит. В июле американские власти отказали ей в визе, но в августе по запросу посольства ситуация была улажена, и она улетела. Они договорились провести это время мирно. И действительно, Олгрен в хорошем настроении, весел, он решил вновь жениться на своей бывшей жене; Симона работает по шесть часов в день и принимает солнечные ванны на берегу озера, заканчивая эссе о маркизе де Саде. Она пытается жить в свое удовольствие, не муссируя вновь и вновь их историю, и прощание с Олгреном было кратким, не без некоторого стеснения с обеих сторон. В мемуарах это изложено более понятно и меланхолично, чем в письмах к Сартру: «Я думала о том, что никогда больше его не увижу, не увижу ни озера, ни этого песка, в котором что-то клевали маленькие длинноногие птицы; не знаю, о чем я жалела больше: о человеке, о пейзаже или о себе самой». Нельсон тоже ностальгирует, видя этот закат любви, и признается, что дружбы между ними не будет: «Никогда я не смогу дать вам что-то меньшее, чем любовь». Эти слова стирают холодность последних недель.

Итак, любовь все еще жива. Откуда же это решительное прощание, делающее ее отъезд столь горьким, столь невыносимым? Симона, «физически больная», не прекращает плакать в нью-йоркском отеле, где проводит последнюю американскую ночь в октябре 1951 года. И пишет Олгрену письмо, больше похожее на попытку оправдаться: конечно, она не отдала ему свою жизнь и постоянно чувствует вину за это; но она отдала ему сердце, и рана, которую нанесло расставание, не заживает. Беззащитная, разбитая, садясь в самолет, который должен унести ее во Францию, она все еще надеется, что события круто развернутся: «Не дайте мне оторваться от вашей любви, не говорите, что ее больше не существует». Ответ Нельсона будет ясным, простым и бесповоротным: «Любить женщину, которая тебе не принадлежит, быть на вторых ролях без надежды когда-либо занять главное место в ее жизни, — это неприемлемо. <…> С тех пор я постоянно пытался отобрать у вас свою жизнь». Ни тот ни другая не выносят решительного разрыва. Давшая трещину любовь не желает умирать, женщина «сломленная», с которой как будто содрали кожу, не может принять пустыни будущего.

Память — это пытка

В течение последующих месяцев они регулярно пишут друг другу фальшиво легкие, смешные письма, в которых проскакивают нежные слова: «Нельсон, моя любовь», «Нельсон, как я вас люблю!», «Ваше отсутствие — это очень грустная болезнь». Философ Клер Марен очень точно называет это «пыткой памяти» — применительно к каждому расставанию. Но у Симоны любовь к жизни, эгоизм и нарциссизм, стремление доминировать, вкус к работе сильнее любовных переживаний. Как растение, обильно политое водой, несколько месяцев спустя она триумфально оживает. Летом 1952 года в нее влюбляется двадцатисемилетний Клод Ланцман, сотрудничавший с «Новыми временами»; ее очаровывают его разговоры, его спонтанность, его молодая любовь, которая и ее превращает в «молодую женщину». Ей сорок четыре, на семнадцать лет больше, чем ему, и возбуждение от ощущения того, что она любима, возрождает ее. С вечной своей откровенностью она информирует Олгрена о новой страсти, которая, ничуть не уменьшая их нежности, дает ей новую жизнь. Письма приходят все реже, потом наступает длительное молчание.

Кажется, что в лице Клода Ланцмана Симона де Бовуар встретила «любовь абсолютную, такую, которая случается только раз в жизни», связавшую их тела и души. Полюбив, она «вновь обрела тело». С 1952 по 1958 год он живет в ее квартире на улице Бюшри, потом на улице Шельшер. Но любовь никогда не бывает в безопасности, и в один прекрасный день голубые глаза Ланцмана обратились в другую сторону: по возвращении из Азии он встретил молодую аристократку, которая «поразила его своей чувственностью»; он откладывает приезд на Капри, где ждут его Симона и Сартр: присылает телеграмму, пишет о непредвиденных препятствиях, уклоняется от ответа; в результате он присоединяется к паре на побережье Амальфи, но его сердце где-то далеко. То ли разница в возрасте сыграла роль, то ли усталость — понадобится год, болезненный и долгий, чтобы Симона согласилась на расставание. Она предлагает ему «сменный график ночь через ночь», но соперница, «немая от ярости», отказывается от какого-либо «улаживания», решительно настроившись на ее уничтожение. Ланцман признается в мемуарах, что эти месяцы были настоящей пыткой и для него («Заяц из Патагонии», 2009). Дело в том, что не бывает цивилизованных разводов, лишь разводы дикие.

Как всегда, спасает работа. Симона, верная клятве, данной в юности, — «все послужит», — с жаром взялась за написание мемуаров, стараясь «сказать все»; на самом деле, уважив просьбу партнеров, она скроет некоторые свои романы. После скандального «Второго пола» и после успеха «Мандаринов», за которые в 1954 году она получила Гонкуровскую премию, в свет выходит «Сила обстоятельств», до небес превознесенная критикой, признавшей, что ничто не удается Бовуар так хорошо, как автобиографические рассказы. Она все больше занимается политикой, занимает строго антиколониалистскую позицию, и ее влияние в среде интеллектуалов, неотделимое от влияния Сартра, но в то же время ее собственное, выходит далеко за пределы Франции и достигает Соединенных Штатов, где за ее успехами с интересом следит Олгрен. После пяти лет полнейшего молчания он снова пишет ей и даже звонит по телефону, конечно, не без колебаний — ему неприятна публикация «Мандаринов», изданных в Штатах в 1956 году, где герои, названные Льюисом и Анной, переживают их с Симоной любовь и расставание. Его частная жизнь выставлена напоказ, он оказывается в центре внимания американских журналистов, и тем сильнее становится его горечь. Но он все же любит Симону и хочет снова приехать во Францию. Страсть еще не остыла. В 1960 году Симона рассталась с Ланцманом, сам Олгрен снова развелся со своей первой женой, а отношения в паре Сартр — Бовуар, по его мнению, больше похожи на «деловые», нежели на любовные, потому что они всегда жили врозь.

Олгрен приезжает в Париж весной 1960 года и устраивается у Симоны, которая в то время находится с Сартром на Кубе. Когда она вернулась, Олгрен встретил в ее лице любящую женщину; у них снова были едины сердца и мысли, возможно, и тела. Они гуляют по ночному Парижу, вновь посещают свои любимые места, бары и бистро, едят луковый суп в Ле-Аль — «Чреве Парижа», встречаются с друзьями, путешествуют, рассказывают друг другу, как жили все это время. Может ли возродиться любовь? Олгрен готов в это поверить — так гармонично протекает их совместная жизнь в эти пять месяцев. Но Симоне уже за пятьдесят; это знаменитая женщина, голос которой долетает даже до Бразилии, куда она отправляется в августе вместе с Сартром. Она пишет Нельсону нежные письма из Рио, признаваясь, что «любит его сильнее, чем когда-либо» и что это навсегда. От него приходят краткие редкие ответы. Потом все заканчивается. В сентябре он взял билет на самолет до Чикаго. Она не смогла и не захотела его удерживать. Больше они не увидятся.

Экстравагантный траур

«Слава — это громкий траур по счастью», — утверждала Жермена де Сталь. Любовная история, несущая на себе отпечаток счастья, могла бы закончиться здесь. Но лучи славы де Бовуар, ее тяга к искренности на грани бесстыдства, ее сухость и прямолинейность, предпочтение, которое она отдает теперь описанию собственной жизни, — все это побуждает ее не скрывать ничего или почти ничего. Ее мемуары увлекают современников. Женщина из плоти и крови, которая живет в ней, все же беспокоится: она пытается отговорить Олгрена читать ее и сразу пытается смягчить его реакцию: «Надеюсь, ты не будешь недоволен пассажем, который касается тебя, — это было написано от чистого сердца» (октябрь 1963 года).

На другом берегу Атлантики жизнь складывается гораздо менее радужно. У Олгрена неприятности, финансовые и профессиональные. В 1963 году «Сила обстоятельств» была переведена на английский, и, прочитав ее, он внезапно узнал правду, существование которой допускал лишь отчасти: оказалось, что их с Симоной история постоянно подвергалась вмешательствам и влиянию на ее ход «несущественных» романов Сартра с Долорес и прочими женщинами. Симона выставила их любовь на всеобщее обозрение, на потребу любопытствующим: «Я предпочитаю шлюх, они не распространяются о том, что происходит в спальне», — ухмылялся он. Любовь поругана, его самолюбие уязвлено; он дает жестокие интервью различным журналам, Harper’s или Ramparts. Журналисты лезут из кожи вон. Верность де Бовуар? Это ложь; она зависела прежде всего от поведения другого человека: «Готовая ко всему, кроме того, чтобы рискнуть своей собственной свободой, мадам де Бовуар почувствовала, что может положиться на неверность Жан-Поля Сартра». «Ее интеллектуальный авторитет? Не более чем здравомыслие учительницы начальных классов…» Гнев его потихоньку стихает, но он прекращает все контакты с ней и до самой смерти в 1981 году будет вновь и вновь мысленно возвращаться к несчастной любви, которую не смог забыть.

За обидами скрывается фундаментальный вопрос, заданный несколькими биографами: чего стоят любовь «главная» и любовь «несущественная»? Не были ли отношения Сартра и Бовуар лишь обновленной версией традиционных любовных конфликтов, когда серьезный союз, спаянный общими интересами и по сути своей буржуазный, справляется с мимолетными интрижками? Стали ли трудности в отношениях инструментом эмансипации и условием свободы?

Последнее опубликованное письмо Симоны Нельсону Олгрену датируется ноябрем 1964 года, после чего новостей больше нет. Отказавшись от создания традиционной пары, она захотела остаться свободной, быть хозяйкой своей судьбы, отказалась отдаваться хаосу страсти. Ее биографы Клод Франсис и Фернанда Гонтье отмечали, что она носила на пальце кольцо, подаренное ей Нельсоном, до самой смерти в 1986 году.

АРИСТОТЕЛЬ ОНАССИС И МАРИЯ КАЛЛАС ПРЕДАТЕЛЬСТВО УЛИССА

Ведь речь ведешь ты с женщиной не слабой,

Но знающей мужей. Я понимаю:

Не может быть любовь их постоянной.

Кто Эросу в борьбе противостанет,

Как на бою кулачном, — тот погиб!

Бессмертными, и теми правит Эрос,

И мною, как и всякою другой.

Поистине была бы я безумной,

Виня супруга, впавшего в недуг,

Или ее, участницу несчастья…

<…>

Мне не узнать всей правды — вот что горько.

А разве страшно знать? Других — и многих! —

Не приводил ли раньше мой Геракл?

Деянира в «Трахинянках» Софокла [68]

Ослепительная Мария Каллас — это воплощение красоты, любви, таланта и творческого воображения, и все это она отдает мужчине: с ней Эрос вновь обретает первозданное благородство и придает смысл ее существованию. Декорации Эгейского моря напоминают о счастье: «Кристина О», огромная бело-золотая яхта Аристотеля Онассиса, скользит по голубым волнам; около шестидесяти поваров, лакеев, горничных, массажистов и членов экипажа трудятся на благо пассажиров. Среди приглашенных — Уинстон Черчилль с супругой. Мария дает руку Онассису, и они идут по палубе; от нее исходит сияние, она признается, что никогда в жизни еще не чувствовала себя «до такой степени женщиной». Она Калипсо, нимфа из «Одиссеи», которая семь лет будет удерживать своего Улисса; она дарит ему бессмертную любовь; так решило ее сердце, она хочет быть его супругой и ждет бесконечной жизни в любви, даже если придется отказаться от статуса оперной дивы.

Отказываться от предложения разделить ложе с богиней не принято, однако магнат Улисс осторожен и хитер, он управляет своей жизнью, как кораблем, обходя препятствия и совершая сложные переходы. Супруг Каллас, Джованни Баттиста Менегини, абсолютно не намерен освобождать свое место.

Соловей в клетке

В детстве Мария Каллас очень любила поесть. Если ей ночью становилось грустно, она открывала кладовку, где хранились продукты, и ела — это на время успокаивало спазмы желудка и сердца. Она довольно быстро поняла, что у детей и взрослых разные пространства. Джордж и Евангелина Калогеропулос постоянно жалуются и ссорятся. Они приехали в Нью-Йорк в 1923 году в надежде на богатство и комфорт, но оказалось, что вписаться в американскую жизнь довольно трудно; Джордж, фармацевт, столкнулся с биржевым кризисом 1929 года; он постоянно уезжает из дома на автобусе, пристраивает в отдаленные аптеки лекарства и косметические средства. Евангелина безумно зла на него: она бросила свою процветающую афинскую семью и теперь вынуждена экономить буквально на всем, а ведь она надеялась занять достойное положение в обществе. Упреки сыплются дождем; за девять лет они восемь раз сменили квартиру.

В отличие от Джеки, своей старшей сестры, Мария Калогеропулос не знает никакой другой страны, кроме Америки, она родилась здесь в декабре 1923 года. Вокруг нее постоянно разражаются домашние войны. Властная и страдающая депрессиями мать третирует девочку, отец, слабый и нежный, сбегает из дома при первой возможности. Мария не любит себя. Чернявая толстушка, к тому же близорукая, она носит огромные очки, без которых ничего не видит, и это делает ее робкой и неловкой. У нее нет подруг, и она все время сидит дома, сжавшись в комок и сравнивая себя с любимицей родителей Джеки, стройной красоткой. Есть, однако, у нее одна радость, которой никто не может ее лишить: Евангелина купила старый рояль, и девочка открыла для себя прелесть звуков. Девочки вырывают друг у друга инструмент, мать поощряет их, давая уроки. По радио передают спектакли из «Метрополитен Опера» или эстрадные концерты. Джеки довольно способна, но Мария просто поражает музыкальной памятью: она не только быстро выучивает ноты, но запоминает песню, услышав ее только раз. Она поет на школьных конкурсах. В ее голосе есть что-то очень особенное: преподаватель говорит, что у нее «соловей в горле»; он готов заниматься с ней бесплатно, лишь бы она не испортила голосовые связки кустарным обучением. Маленькой толстушке едва исполнилось десять лет, а она уже исполняет «Аве Мария» Гуно и арию Кармен, но ненавидит выходить на эстраду под прицел взглядов.

У Евангелины появилась цель в жизни: сделать из Марии вундеркинда и стать благодаря ей богатой и уважаемой персоной. Препятствия ее не останавливают; она делает ставку на двух своих дочерей в надежде компенсировать неудачный брак, оттесняя от них все прочие бесполезные влияния, потому что время дорого. Марии разрешается играть только классическую музыку, мать устраивает ей прослушивания на разные конкурсы. Успеха она не добивается: Мария не знает сольфеджио, и доказательств того, что она талантлива, еще недостаточно; она неосторожно тренирует предельные регистры голоса. Надо признать за Евангелиной энергию и небывалое упорство в достижении цели: она убеждена, что хорошие преподаватели сделают из ее дочерей виртуозов, а надлежащее музыкальное образование, по ее мнению, можно получить только в Греции. И она наседает на Джорджа: он должен найти деньги для их возвращения на родину.

Вновь начинаются семейные скандалы. Мария, достигшая подросткового возраста, умоляет отца поехать с ними. Напрасно. Евангелина занимает у знакомого грека деньги на билет для Джеки, которая должна первая явиться к бабушке и сообщить об их возвращении; в конце января 1937 года Евангелина продает какие-то ценные вещи и резервирует для себя и Марии билеты на итальянское судно «Сатурния», пообещав мужу вернуться к лету; Джордж будет ежемесячно высылать ей половину своего заработка. В день отъезда, стоя на палубе, безутешная девочка, которой всего четырнадцать лет, смотрит на исчезающую вдали фигуру любимого отца.

Соловей попал в клетку. Назойливое покровительство матери лишило Марию детства, но и научило сопротивляться, когда мать, кичась ее успехами и создавая вокруг нее мифы, присматривалась ко всем жестам и поступкам дочери и наряжала ее как взрослую девушку. Греция оказалась совсем не такой, как Марии о ней рассказывали, под зимним солнцем она выглядела печально, казалась бедной и почти отсталой. Семья матери ютилась в скромном афинском доме. Сестре Джеки пришлось отказаться от занятий музыкой и пойти работать секретаршей. Американский акцент мешал Марии освоиться в школе. Оставшийся далеко отец заболел пневмонией, вынужден был уйти с работы и перестал присылать деньги, а жена без зазрения совести выкрадывала некоторые его письма, чтобы ее гениальная дочь не волновалась попусту.

Чудо все-таки происходит: Евангелина наконец добивается для Марии прослушивания у Марии Тривеллы, директора Национальной афинской консерватории; Мария, девочка-подросток, еще не достигла требуемого возраста, но помог искусный макияж, ее можно было принять за шестнадцатилетнюю. Голос, драматический талант, чувственность довершили дело: она получает стипендию и право на бесплатное обучение. В сентябре 1937 года начинается ее настоящее артистическое образование. Она оказывается старательной и волевой ученицей и за полгода добивается феноменального успеха. В 1939 году она поступает в консерваторию, в класс Эльвиры де Идальго, которая начинает давать ей уроки бельканто.

Желание покорить мир

План Евангелины оказался удачным, но война опустошает Европу, а Греция оккупирована. Нужно как-то зарабатывать на жизнь. Мария больше не сомневается в своем призвании; она учит немецкий и итальянский языки, чтобы иметь возможность читать либретто опер на языке оригинала, по партитурам, которые дает ей преподаватель, разбирает великие оперные партии: в 1942 году, когда ей нет еще девятнадцати лет, ей предлагают исполнить роль Тоски в одноименной опере Пуччини. Для начала ей надо победить свою робость: она слишком полная, близорукость делает опасными перемещения по сцене, от жары макияж течет, обнажая неидеальную кожу, а главное — она не удовлетворена собой. Тем не менее спектакль имеет успех; критики аплодируют естественной мощи ее голоса, ее музыкальности, драматической одаренности, позволяющей вжиться в роль; она стала звездой. К поступающим предложениям Евангелина относится неразборчиво: Мария выступает всюду, куда ее приглашают, дает сольные концерты оккупантам, что по окончании войны будет стоить ей карьеры в Греции: изменчивая публика начнет относиться к ней враждебно.

Как бы там ни было, Мария смотрит вперед: она хочет завоевать мир. Ей надоели бесцеремонные вмешательства матери, она тоскует по Соединенным Штатам и в первую очередь по отцу. Она в том возрасте, когда у девушек появляются возлюбленные; ей не хватает любви. Несмотря на гнев Евангелины и недомолвки Эльвиры де Идальго, она принимает решение. С сотней долларов в кармане она в числе прочих мигрантов поднимается на пакетбот «Стокгольм»; она американка по рождению, в паспорте значится имя Мария Каллас. Ее никто не ждет, адрес отца она потеряла. Чудесным образом оказывается, что отец, который с момента окончания войны постоянно наводит справки о прибывающих из Греции, ждет ее в порту. Он с трудом узнает дочь, до такой степени она изменилась.

Радость от встречи быстро проходит: в семейное гнездышко вторглась красотка Александра и верховодит в доме. Вспыльчивая, властная, ревнивая Мария положила конец роману отца и завела свои порядки; компенсируя годы недоедания, она начинает переедать и еще больше набирает вес. Но ее ничто не останавливает. Импресарио Арманд Багарози, прослушав ее, хочет ей помочь; он верит в талант девушки и предлагает свои услуги по ведению ее карьеры, но надо знать характер Марии. Она наконец получила шанс на выступление перед импозантным Эдвардом Джонсоном, директором «Метрополитен Опера»; вопреки ожиданиям, она отказывается от предложенной ей роли Леоноры в «Фиделио», потом от роли Мадам Баттерфляй. Джонсон ошеломлен апломбом этой двадцатидвухлетней толстушки, успех которой в Греции не кажется ему чем-то особенным. Мария на уровне инстинкта чувствует, что ей нужно; она проницательна и понимает, что будет плохо смотреться в мужском костюме Леоноры и с трудом сможет изобразить грацию Мадам Баттерфляй. Недовольный импресарио накидывается на нее с упреками, но она бесстрашно заявляет: «Настанет день, когда „Метрополитен“ на коленях будет умолять меня спеть».

В ней борются гордость и внутренний дискомфорт, уверенность и тревожность, нетерпение и мужество. Она нуждается в покровительстве и руководстве, но не опеке. Багарози предлагает ей эксклюзивный десятилетний контракт, и Евангелина, не желающая оставаться в стороне, выезжает в Нью-Йорк: появляются сразу два мнимых помощника, озабоченные в первую очередь собственными интересами. Дома разражаются жестокие супружеские скандалы, денег не хватает; не желая зарабатывать на жизнь продавщицей, Мария вынуждена петь в ресторанах, ее усилия похудеть не дают результатов.

Небеса приоткрываются, когда в Нью-Йорк в поисках сопрано для исполнения главной партии в опере «Джоконда» Понкьелли прибывает основатель фестиваля «Арена ди Верона». Мария, выучившая эту партию с Эльвирой де Идальго, была выбрана до окончания прослушивания. Она не упустила шанса: раз уж Америка не хочет ее, она начнет карьеру в Италии. В июне 1947 года она отбывает. Дирижер Туллио Серафин, маэстро с международной репутацией, сразу же обнаружил ее невероятные возможности; ее потрясающий голос, охватывающий три октавы, позволяет ей петь все что угодно. Они работают по восемь — десять часов в день, и она жадно ловит на лету все его советы. Ее дебют на веронской арене не был чем-то исключительным, но она удваивает усилия. В январе 1949 года ей предлагают замещение в театре «Ла Фениче» в Венеции; за шесть дней она выучивает партию Эльвиры в опере «Пуритане» Беллини, ее исполнение принято с восторгом. Сила, эмоции, драматическая чувственность: так рождается дива.

Красота — это тайна

Счастье никогда не приходит одно. В 1947 году Мария встречает в Вероне промышленника, увлеченного оперой, Джованни Баттиста Менегини; он интересуется ею и предлагает помощь в карьере, при необходимости — финансовую, пока она ждет хороших контрактов. Этому закоренелому холостяку больше пятидесяти лет, у него редкие седые волосы, и весь он совсем не похож на Аполлона; но он с радостью окружил бы заботой и вниманием эту увлеченную девушку, показал бы ей красоты Вероны и Венеции, смаковал бы кофе в ее обществе. Баттиста покорен ее талантом, он не устает ей это повторять, и Мария, знавшая так мало любви, так нуждающаяся в настоящем покровителе, влюбляется в него. Жизнь помотала ее из стороны в сторону, и ей хотелось выйти замуж, чтобы работать в безопасности. Они знакомы уже больше года, но Баттиста тянет с объяснениями, потому что предприятие, которым он управляет, принадлежит семье и неожиданная женитьба несет в себе риск дележа имущества. Вскоре после триумфа в «Ла Фениче» Мария принимает предложение выступить в Буэнос-Айресе; угроза расставания оказывается сильнее препятствий: ее покровитель хочет урегулировать отношения до южноамериканского турне. Поскольку Мария православная, а Баттиста католик, бумаги спешно готовят в Италии; родителей не предупредили, Джеки в курсе событий, но в тот момент находится в Греции. 21 апреля 1949 года на короткой церемонии, состоявшейся в ризнице, Мария Каллас становится мадам Менегини. Она отправляется в Буэнос-Айрес одна, медовый месяц решено провести в Венеции по ее возвращении.

И вот Мария замужняя дама; ее муж, больше похожий на отца, поддерживает ее во всем, и теперь она может посвятить себя искусству — все, что касается практической стороны жизни и финансовых вопросов, она доверяет Баттисте. После гастролей в Аргентине она поет в Неаполе, Вероне, Катанье, Риме; она наконец приглашена в Милан: выступление в «Ла Скала» — это закрепление успеха. Тем сильнее ее разочарование, когда она узнает, что речь идет лишь о замещении знаменитой Ренаты Тебальди в роли Аиды — дива заболела. Мария никогда не реагирует наполовину: встревоженная, эмоциональная, она ощущает себя слишком толстой под километрами муслина, призванного скрыть ее формы, что отнюдь не льстит ей; кожа ее в ужасном состоянии; она не знает сцену, к тому же миланцы ждали ее соперницу, стройную и очаровательную, чей голос, надо признать, более «гладок», чем ее собственный. Спектакль проходит плохо. Неудовлетворенные поклонники Тебальди не поняли потрясающего эффекта разрывов регистра, которые она акцентировала, чтобы подчеркнуть «терпкость драмы» и выйти за рамки условностей. Ее освистали. Но слезы высохли, а вечная потребность Каллас превзойти себя никуда не делась. Ее турне по Европе проходит с безусловным успехом.

Каллас-певица почувствовала уверенность в себе, но Каллас-женщине не хватает веры в собственный имидж. Вне сцены она остается очень уязвимой. Разочаровавшись в браке, она быстро почувствовала себя скорее эксплуатируемой, чем любимой; мать заваливает ее письмами, требует денег и хочет присоединиться к ней в Италии; сама она из‐за своего диковатого характера быстро нажила врагов, которые прозвали ее «тигрицей», а нескончаемые гастроли вконец изнурили ее. 1953 год, год ее тридцатилетия, был решающим. Встреча с обворожительным Висконти пробуждает в ней надежды на незнакомую ей любовь, силу и волшебство которой она воспевает; примерно в то же время она увидела Одри Хепберн в «Римских каникулах», что оказалось сигналом, которого она ждала: она поняла, что гармония между двумя сторонами ее жизни может наступить в том случае, если изменится внешность. Мария сохранила свежесть, темперамент и наивность, контрастировавшие с исполняемыми ею ролями драматических героинь. Взяв железную волю в кулак, она решает стать соблазнительной сильфидой и садится на жесточайшую диету, в результате чего в 1953–1954 годах ей удается похудеть более чем на тридцать килограммов.

Красота — это тайна, завеса которой понемногу приоткрывается для Каллас. Ее стройный силуэт, посадка головы, исходящий от нее магнетизм, ее знаменитая улыбка отныне привлекают взгляды великих кутюрье. Она перестает быть скованной. Ее учат делать макияж, прически, ходить на шпильках; облегающие платья, драгоценности, меха вскоре делают из нее «самую элегантную женщину в мире». Наконец она стала такой, какой мечтала быть. У ее ног не только Милан, но и Чикаго, Берлин, Лондон, Эдинбург, Париж, Даллас и Нью-Йорк. Она блистательная женщина; именно за этой сияющей дивой, которую осаждают фотографы, Аристотель Онассис ухаживает, а в июле 1959 года он приглашает ее совершить круиз на его яхте «Кристина О».

Ради любви Улисса

На Онассиса, богатейшего человека на планете, как и на Каллас, направлены огни рампы. Он невысокого роста, но крепко сложен, его голос обволакивает, а ум порой оборачивается хитростью, у него полная приключений жизнь-эпопея и средиземноморское обаяние Улисса. Родившийся в Османской империи в 1906 году в греческом квартале Смирны (Измира), он сделал состояние собственными руками. Часть его родственников была убита в боях с турками в 1922 году, но ему удалось спастись и получить от вице-консула США пропуск в зону американского военно-морского флота. После недолгого пребывания в Афинах он уезжает в Аргентину, где занимается мелким рыбным промыслом; он испытывает к кораблям настоящую страсть; случайные встречи, помощь соотечественников-греков — и в результате в 1931 году ему удается купить по дешевке у канадского правительства старые грузовые суда и начать морские грузоперевозки, используя соперничающие фирмы и зарегистрировав свой флот в Панаме, чтобы уменьшить налоговое бремя. Семь лет спустя у него уже достаточно денег на приобретение гигантского нефтеналивного танкера. Сразу после окончания войны он делает ставку на потребность в энергоносителях и коммуникации между континентами и благодаря своим танкерам сколачивает огромное состояние. Дело это достаточно рискованное; он попал в тюрьму в Америке и должен заплатить много миллионов долларов, чтобы заново начать жизнь. Тогда он обращает взор на Монако, где стоит на якоре яхта «Кристина О» — как витрина его состояния.

Когда в 1958 году Онассис встречает Марию Каллас, она находится в зените славы, но не удовлетворена: ее супружеская жизнь дала трещину. Она перестала верить Менегини, узнав, что большую часть ее гонораров он держит на своих собственных счетах под предлогом управления ими; сама она изнурена ритмом выступлений и в особенности диетой, которую установила себе такой строгой, что даже появился риск одновременно с килограммами потерять голос; она болеет и вынуждена отменять ангажемент; критики не щадят ее, убежденные в том, что это все капризы, и радостно курящие фимиам ее сопернице Тебальди. Что же касается Онассиса, он любит женщин и нравится им. Жизнелюбие, юмор, блеск; седина добавляет ему соблазнительности, и он охотно выставляет напоказ свои победы как свидетельство его исключительного успеха. В 1947 году он женился на Афине Ливанос, красавице Тине, дочери одного из богатейших судовладельцев в мире, которая родила ему дочь, затем сына. «Ради блага детей» они сохраняли брак, закрывая глаза на интрижки, которые оба заводили на стороне.

И все же Мария не такая, как все. Онассис очарован обаянием соотечественницы, которая благодаря силе характера и целеустремленности смела все препятствия на своем пути; в Венеции, на балу у знаменитой американской журналистки Эльзы Максвелл, он посылает Марии корзину красных роз. В Лондоне, потом в Париже гостиничные номера молодой женщины ломятся от букетов. Покоренный богач-судовладелец признается, что не очень любит оперу, но драматический накал, с которым Мария исполняет роли, его ошеломляет: они с ней из одного теста. Тина, жена Онассиса, не может не замечать интереса, который вызывает у него певица. Впрочем, у нее тоже роман с молодым мужчиной, поэтому, когда Онассис приглашает к себе на яхту чету Менегини, она не очень беспокоится. Соблазн силен, Мария польщена, но колеблется и все же отклоняет предложение: она ненавидит скандалы; до сих пор она оставалась верной женой. Муж же убеждает ее принять предложение: от отношений с таким могущественным человеком не отказываются. Онассис умеет делать дела: после премьеры «Медеи» в Ковент-Гардене в июне 1959 года он устраивает прием и покупает билеты всем приглашенным; после второго спектакля он назначает певице свидания, дарит роскошные подарки, причем эти знаки внимания как будто не раздражают Менегини. Круиз на яхте назначен на середину июля.

«Кристина О» стоит на рейде в Монте-Карло, где Онассис, друг принца Ренье, владеет большинством акций Общества морских купаний (SBM). Принц и принцесса Грейс обедали на борту. Назавтра под ясным небом судно медленно отплывает в сторону острова Капри. Среди гостей — Черчилль с супругой. Менегини, который плохо переносит качку, пошел отдохнуть в роскошном сьюте, отведенном им с Каллас. Более чем вероятно, что роман Марии и Онассиса начался месяц назад в Лондоне. Влюбленные, не таясь, рука об руку прогуливаются по палубе. Баттиста, страдающий от морской болезни, хотел бы вернуться в Милан, но сияющая Мария не соглашается. Тину же сложившаяся ситуация не обижает: солнце, ласковое море, купания, игры, непринужденные разговоры, посещение прибрежных городов позволяют полагать, что и ей было неплохо. Только вот Тина застала любовников в самый ответственный момент и предупредила Баттисту. Муж требует от жены объяснений. Мария отвечает просто и прямо: «Я его люблю».

По возвращении в Италию любовная лихорадка не проходит. Онассис обманывает папарацци и на своем частном самолете летит к Марии в Милан. Мария любит пылко, по-девичьи, гордится своим телом и с радостью дарит любовнику свою славу. Когда вглядываешься в глаза любимого человека, видишь в них себя, утверждал Платон: в глазах этих двоих отражались и крепли любовь, красота, успех. Молодая женщина очарована, вокруг нее сплошной праздник: шикарные подарки — браслеты, шиншилловые манто, ласки Аристотеля, роскошь, праздность под жарким солнцем; она готова корректировать концертную программу ради того, чтобы сопровождать любовника в поездках, и предоставляет ему решать, ехать ли ей на гастроли. Ее отец Джордж и сестра Джеки приезжают к ней на яхту. В качестве хозяйки она с блеском принимает на яхте гостей — представителей высшего общества: банкиров, аристократов, Ага-хана. Она исполняет «Норму» в Эпидавре[69] перед очарованным судовладельцем, вызывая у него слезы. Мария — настоящая женщина, бескомпромиссная и не умеющая лгать. Она мужественно противостоит сценам, устраиваемым Менегини, когда она сообщает ему, что собирается жить с любовником даже до оформления развода и раздела имущества, после чего она сможет снова выйти замуж: бракоразводному процессу мешают религия и ее американское гражданство, вступившие в противоречие с греческими законами. Что же до грека, то он никуда не спешит и оттягивает до последнего момента публичное объявление о разводе с Тиной.

Первые слезы, первые тревожные сигналы

Счастье в эти годы сопровождалось болью: Аристотель, неутомимый путешественник, занят делами; он поселил Марию в отеле «Риц» в Париже, но проводит с ней довольно мало времени. Марию разочаровал отказ Ренье и Грейс патронировать ее спектакль в Монако из соображений респектабельности. Ее токсичная мать находит способ подзаработать, написав полные лжи и неприглядных историй мемуары о своей дочери. Наконец, мало того что Аристотель не заговаривает о том, чтобы урегулировать отношения, но она из газет узнает, что он обедал или ужинал наедине с Тиной, и авторам так и хочется, чтобы супруги сошлись. Все эти болезненные сюжеты проливают свет на депрессию, переживаемую певицей. Тем не менее есть и хорошие новости: Тина наконец оформила развод и снова вышла замуж. Мария покупает квартиру на улице Жоржа Манделя в Париже, где может прийти в себя. У Онассиса большие сексуальные запросы, и их взаимопонимание не вызывает сомнений. Правда, ей скоро сорок лет, и после испытанного женского счастья она бы хотела стать матерью. Аристотель категорически отказывается. О свадьбе он не говорит. Мария узнает то, чего не знала о любовнике: оказывается, у него холерический темперамент и он грубоват.

Дива продолжает концертную деятельность, хотя она устала и из‐за проблем с пазухами носа иногда бывает не в голосе. В мае 1962 года ее приглашают выступить в Нью-Йорке в Мэдисон-сквер-гарден по случаю сорокапятилетия президента Джона Кеннеди. Онассис, который уже принимал чету Кеннеди у себя на яхте, уговаривает ее согласиться. Она поет фрагменты из «Кармен», публика устраивает овацию, но ее затмевает Мэрилин Монро в обтягивающем платье с блестками. Присутствует весь клан Кеннеди, за исключением Джеки, которая не хочет показываться на публике, когда любовница ее мужа поет знаменитую песенку Happy Birthday. О шашнях президента с актрисой всем известно; Мария скрепя сердце присутствует на следующем за этим торжественном обеде. Далее она быстро садится в самолет, вылетающий в Милан. В «Ла Скала» она будет великолепно исполнять «Медею». Она больше не хочет расставаться с любовником, ее любовь требовательна. На весну и лето 1963 года у нее запланировано много концертов, и Аристотель предлагает ей в свободные недели совершить с ним круиз. С ними будет Черчилль, князь Радзивилл с женой, красоткой Ли, сестрой Джеки Кеннеди, отношениям с которой — не только деловым — судовладелец придает особое значение.

Роскошная яхта перестала быть раем для Марии. Во время круиза Онассис не скрывает своего увлечения Ли, которую он фамильярно обнимает за талию. Радзивилл отказался сопровождать жену, подарив ей вместо этого дорогие подарки. По окончании круиза Мария возвращается в Париж, а Ли остается в Афинах, где к ней присоединяется Онассис; журналисты муссируют новую победу миллиардера и не отказывают себе в удовольствии спросить у него об отношениях с оперной дивой: «Мы близкие друзья», — отвечает он уклончиво. Чуть позже сестры Джеки и Ли приглашаются на яхту. Супруга президента США только что потеряла новорожденного сына Патрика и нуждается в отдыхе и развлечении; круиз намечен на октябрь 1963 года.

Мария не слишком беспокоится из‐за Джеки: она поддерживает любовника в его стремлении сблизиться с президентом Соединенных Штатов, а вот присутствия на яхте Ли она побаивается. Однако ее ждет значительно более тяжелое известие: Аристотель просит ее не ехать в круиз. Конечно, речь идет лишь о соблюдении приличий: в США пуританская общественность может быть оскорблена демонстрацией супруге президента и всем медиа разведенной американки в качестве хозяйки дома. Мария, которая против воли вынуждена сносить положение жены-изменницы, испытывает страшное унижение. Папарацци снимают Джеки в бикини, загорающую на палубе, ползут слухи; Джеки становится медиазвездой. Мария пытается успокоить себя: первая леди США не станет нарушать клятву верности, данную супругу; соблазнительная кокетка Ли кажется ей более опасной соперницей. Она энергично принимается за работу и готовит спектакли к концу года. Воображение, однако, у нее богатое: она представляет себе каждый жест, каждый шаг той, которая теперь занимает спальню, некогда принадлежавшую ей.

22 ноября 1963 года весь мир потрясает новость: президент Джон Кеннеди убит в Далласе во время следования по городу в черном лимузине. Похороны транслируются по радио и телевидению во всем мире; полная достоинства молодая вдова-красавица и двое ее детей, Кэролайн и Джон, идут за гробом. Кого не проймут такие кадры? Клан Кеннеди очень участлив по отношению к Джеки, но отныне она свободная женщина. Аристотель прекращает видеться с Ли, возможно, она ему надоела, и проводит больше времени с Марией. Они вместе встречают Рождество в Монте-Карло на яхте «Кристина О».

Любовь или бизнес?

Мария призналась двум своим близким подругам, что тогда она пережила самое горькое, самое пронзительное событие своей жизни. Она сообщила любовнику о том, что беременна. Она ждет, что, когда удивление пройдет, он будет счастлив. Он же сбит с толку, в смущении сжимает ее в объятиях и ограничивается словами о том, что ей сорок лет, ему шестьдесят четыре и к тому же они не женаты: «Есть риск, что появление младенца разлучит нас». Спустя неделю она ложится в больницу в Париже, якобы чтобы лечить грыжу, более вероятно — чтобы сделать аборт. Онассис, занятый делами, остается в Монако, но присылает ей роскошное колье.

Наступает драматический период в жизни дивы, когда одна за другой рушатся основы ее существования. Любовь стала мешать бизнесу. В 1964 году судовладелец сталкивается с серьезной финансовой неудачей: принц Ренье, недовольный тем, что миллиардер не поддержал его проекты развития княжества, становится главным акционером SBM, выпустив 600 000 акций, контролируемых государством, снизив таким образом долю Онассиса. Этот последний теряет право вето главного акционера и вынужден в ущерб себе продать принцу оставшиеся акции; вместе с чеком приходит уведомление, согласно которому «Кристине О» отныне запрещается стоять на якоре в Монако. Пропадают десять лет жизни; недавно купленный маленький остров Скорпиос в десяти километрах от Итаки и «Кристина О» были настоящим домом Онассиса. Немногим позже старый друг, грек Верготис, советует ему предоставить чуть больше финансовой независимости Марии, создав систему неиндексированных займов, чтобы можно было купить судно, собственницей которого стала бы она. Намерение похвальное, но начиная с января 1965 года дела пошли плохо. Вспыльчивый Аристотель рассердился на неопытную и неосторожную Марию и поссорился с Верготисом.

Мария, как это часто случается, находит некоторое утешение в работе. Она с увлечением берется за более глубокую проработку своих ролей. Иногда возникают проблемы с голосом, порой он срывается, не хватает дыхания, и «антикалласовская клика» не лишает себя удовольствия освистать ее. Каждый спектакль может стоить ей карьеры, но чаще все же интенсивность тембра ее голоса и сила драматической актрисы соблазняют зрителей и они устраивают певице овации. В то же время Каллас-женщина часто страдает от одиночества, худеет, кровотечения изматывают ее. Как-то раз вечером она даже потеряла сознание на сцене. Вечно занятой Онассис начинает волноваться и едет с ней в Лондон, но постоянные ссоры омрачают путешествие, которое могло стать возрождением любви. Он унижает ее, иногда оскорбляет.

Мария продолжает любить своего Улисса, ее счастье зависит от него, и, как Пенелопа, она закрывает глаза на все его художества. Чтобы ускорить развод с Менегини, она отказывается от американского гражданства и принимает греческое. После семи лет юридической процедуры в 1965 году она наконец получает документы об их официальном разводе. Тем не менее ее радость не так сильна, как можно было бы ожидать. Она знает, как враждебно относится Аристотель к идее повторного брака, и в настоящее время считает более благоразумным не поднимать эту тему и делать паузы в гастролях, чтобы быть рядом с ним. Ее последнее появление на сцене Ковент-Гардена датируется июлем 1965 года. Грек все еще по-своему любит ее, иногда он мягок, иногда непреклонен; между ними разражаются ужасные сцены, потому что ни он, ни она не умеют держать себя в руках, но зато обоим знакома радость примирения. В 1966 и 1967 годах Онассис часто отсутствует. Он, не афишируя этого, неоднократно пересекает Атлантику, объясняя поездки разбирательством с налоговыми органами, которые обвиняют его в неуплате. Что это — происки Ли? Мария делает вид, что ничего не замечает. Но она и заподозрить не может, что у так называемых американских властей глаза и шарм вдовы президента Кеннеди.

Да, Онассис тайно встречается с Джеки Кеннеди. Встречи происходят в Нью-Йорке, Париже, на острове Скорпиос. Роберт Кеннеди предупредил невестку, что эта связь может очень повредить клану Кеннеди и ему как кандидату на пост президента США, но, как и Марии, ему и в голову не приходит, что Онассис может быть воздыхателем, достойным первой леди США. Джеки со своей стороны не хочет нарушать семейные законы, поэтому на их тайные встречи Онассис проскальзывает через служебный вход. Папарацци не так скромны; в прессе появляются намеки на то, кто же этот таинственный друг, который стучится к ней в дверь, периодически журналисты упоминают их имена рядом. В марте 1968 года пару застали в одном знаменитом греческом ресторане Нью-Йорка.

Онассис редко ослабляет хватку; он коллекционирует трофеи; он не лишен сентиментальности, но его переполняет чувственность, он всегда хочет больше денег, больше славы, больше побед. После королевы оперы ни одна победа не польстила бы ему больше, чем первая леди США. Цветы, роскошные обеды, признания, подарки: он умеет ухаживать. Мария ни о чем не догадывается. Последний удар он наносит без подготовки: как человек действия и как хозяин жизни, он предпочитает действовать решительно и спокойно сообщает, что попросил Джеки Кеннеди стать его женой. Чтобы смягчить удар, он добавляет: «Любовь здесь ни при чем. Я люблю тебя, но она мне нужна». Мария окаменела. После девяти лет совместной жизни он двумя словами отправил ее в отставку. Онассис отказывается замечать муки, которые он доставляет той, что по-прежнему его любит; есть ли у него вообще какие-то чувства? Он наверняка хотел бы сохранить за собой обеих женщин; но в первую очередь он думает о бизнесе, о проблемах с американскими налоговыми органами; возможно, он испытывает желание отомстить этой Америке, которая плохо обошлась с ним в молодости. Для страстной Марии, мечтающей о доме, замужестве и ребенке, жизнь рухнула. Когда он наносит завершающий удар, говоря, что им нельзя больше видеться, чтобы не вызвать скандала в Америке, она рыдает.

5 июня Роберт Кеннеди убит, и больше ничто не может помешать американскому браку, который заключается в часовне на острове Скорпиос 20 октября; церемония занимает меньше времени, чем нескончаемая подготовка брачного контракта. Мария узнает обо всем из газет и закрывается у себя в комнате. Ей приписывают мстительное высказывание по поводу мотивов Джеки Кеннеди, имеющей неумеренную склонность к роскоши: «Ари был прекрасен, как Крез». Джеки нужен богатый покровитель и, после двойного покушения, возможность покинуть Америку и вывезти оттуда детей. В глазах Америки она упала с пьедестала.

Почему такое возможно?

Мечты опустошенной и больной Марии рассыпались в прах. Шторы в квартире на авеню Жоржа Манделя все время задвинуты, и она больше не сдерживает слез. Эта женщина, одержавшая столько побед, боровшаяся с ненасытной матерью, с излишней полнотой, с корыстными паразитами, с публикой, готовой разнести ее в клочья при малейшей слабости, в совершенстве постигшая искусство, «способное свести с ума», — эта женщина сломлена отсутствием чувства меры у Онассиса, ослеплением страстью, иллюзией любви. Ее судьба — это трагические судьбы Нормы, Тоски, Медеи, Изольды, Лючии, вместе взятых; Онассис есть и останется ее единственной любовью.

Жизнь не закончилась, но красота пропала. К горю несчастной любви добавляется осознание того, что время проходит и что она теряет голос. В 1969 году Мария Каллас встречает Пазолини, который снимает с ее участием «Медею»; она живет лишь работой и лишь для того, чтобы работать, совершает еще несколько международных турне, выступает перед полными залами; ее побуждает и пробуждает тенор Ди Стефано, с которым она проводит все больше и больше времени. Вскоре после женитьбы Онассис захотел вновь ее увидеть; он не стал скрывать от нее, что его брак оказался неудачным и что адвокаты уже заняты оформлением развода: Джеки исступленно тратит миллионы долларов на драгоценности и украшения. Возможно, он подумывает о том, чтобы «взять обратно» Марию. По свидетельству некоторых друзей, они снова любовники, причем любовники страстные. Великая певица ведет в Париже замкнутый образ жизни, с ней лишь несколько друзей, верные слуги да пара пуделей.

На долю старого Улисса выпали испытания: его дочь совершила попытку самоубийства, а сын погиб при взлете своего самолета. Самому Онассису становится плохо в Афинах, он просит, чтобы его перевезли в больницу в Нейи. Не потому ли, что там, в Париже, живет Мария? Супружеские отношения, в которых не осталось ничего романтического, сходят на нет. Джеки навещает его один раз в больнице, потом возвращается в Америку. Марии удается навестить его тайком от семьи. 15 марта 1975 года Онассис умирает от миастении. Каллас переживет его лишь на два года; для борьбы с грустью и депрессией она слушает старые записи в окружении друзей. Она отказалась от пения, но сохранила сердце юной девушки.

«Почему такое возможно?» — задается Мария вопросом. Искренняя в мире лицемеров, поклоняющихся славе, корысти, деньгам, она захотела остаться верной величию любви. Она не стала мадам Онассис, но навечно осталась великой Каллас.

ЧАРЛЬЗ И ДИАНА БЫТЬ СОБОЙ

Наша любовь не принадлежит тому, кто ее внушил.

Марсель Пруст. Обретенное время

История Чарльза и Дианы, принца и принцессы Уэльских, начинается как волшебная сказка. Диане, культовой фигуре для множества девушек ее поколения, ровно девятнадцать лет, когда ей выпадает выдающийся жребий — стать будущей королевой Англии: судьба баснословная, но, как известно, и королям не удается избежать суровой повседневности с ее ревностью, скукой, усилиями, необходимыми для того, чтобы пронести любовь сквозь свой брак. Ее жених Чарльз принадлежит к властному сословию, но он пока еще лишь наследник; его жизнь протекает между полным обязанностей виртуальным будущим и приятным рутинным настоящим. Папарацци ловят каждую ошибку молодой пары и играют на эмоциях. Их история нарушает общественные устои и, выставленная на всеобщее обозрение, становится трагедией.

Выбрать супругу

В середине XX века женитьба наследного принца — не дело случая или страсти. На место жены могут претендовать красивые и хорошо воспитанные девушки из высшего британского общества, и в конце 1970‐х годов многие из них мечтают выйти замуж за самого блестящего жениха Европы. На каждый лондонский сезон приезжают девушки, приглашенные королевской семьей на охоту, вечернюю прогулку на королевской яхте «Британия» или на прием в Букингемском дворце. Королева Елизавета и ее муж, принц Филипп, не скрывают раздражения, которое вызывает у них легкомысленное поведение сына. Династия требует, чтобы наследник женился и стал отцом. Чарльзу за тридцать, он влюбчив, но является закоренелым холостяком. Он уже ухаживал за Сарой, старшей сестрой Дианы, и идиллия длилась недолго. У него было много любовниц, замужних женщин, чьи имена держались в тайне из‐за их семейного положения. Особенно длительная тайная связь была у него с Камиллой Паркер-Боулз, молодой женщиной, с которой он познакомился в начале 1970‐х годов и которая нередко сопровождала его. Ситуация хоть и немного затруднительная, но достаточно банальная в королевских семьях; хороший брак восторжествует над вчерашними любовями.

Чарльз познакомился с Дианой в конце 1977 года на охоте, за которой последовал бал. Сара, старшая сестра, выступала на этом балу в качестве подруги принца. Диане всего шестнадцать, она жизнерадостна, беззаботна и мечтает лишь о развлечениях. Позже, вспоминая эти моменты, она назовет себя неповоротливой «толстушкой», но надо думать, что Чарльзу понравились ее веселость и живость. В следующем, 1978 году ее пригласили на вечер в Букингемский дворец на празднование тридцатилетия принца; эпизод с Сарой тогда подходил к концу. Веселая, решительно настроенная вести как можно более приятную холостяцкую жизнь, Диана думает лишь о независимости: скоро ей исполнится восемнадцать лет.

Диана, дочь восьмого графа Спенсера, тренера королевы по верховой езде, — девушка простая, высокая, красивая, спортивная и довольно робкая; она любит животных, детей, танцы, играет на рояле и получает больше удовольствия от занятий хозяйством, нежели от учебы; она бросила школу в девятом классе. У нее две старших сестры, Сара и Джейн, и младший брат Чарльз. Это счастливое детство омрачено драмой — разводом родителей. Леди Спенсер оставила мужа и снова вышла замуж в 1969 году, и если старшие девочки, уже большие, более или менее спокойно перенесли расставание с матерью, то Диана, которой тогда было семь лет, и маленький Чарльз долго будут чувствовать себя заложниками то отца, то матери. Диана записана экстерном в школу в Лондоне, где живет мать, позже — в школу, находящуюся рядом с имением отца; каникулы она проводит то у одного, то у другого. Дискуссии между родителями часто переходят в ожесточенные споры. Не они ли вызвали приступы анорексии, которые мучили Диану, когда она была подростком? В 1977 году граф Спенсер женится, и Диана понемногу становится самостоятельной. Она изучает домоводство в швейцарской школе, потом, в 1979 году, возвращается в Лондон и вместе с двумя своими лучшими подругами устраивается в прекрасно оборудованной квартире на Колхерн-Корт, купить которую помогли родители. Это было веселое время, когда девушка расцветала в кругу сверстников; она щедра, любит оказывать услуги — вплоть до уборки в квартире сестры, — а в течение недели работает воспитательницей в детском саду. Именно тогда, на Рождество 1979 года, она официально приглашена королевской семьей провести один из февральских уик-эндов в Сандрингеме, королевской резиденции в Норфолке.

Принц Чарльз, со своей стороны, пытается отделаться от бурного ни к чему не обязывающего романа. Больше всего ему бы хотелось продолжать спокойную жизнь, наполненную игрой в поло, рыбной ловлей, охотой и некоторыми «профессиональными» обязанностями; личная его жизнь, и частично ее организация, оставалась за Камиллой Паркер. Но королева торопит его с женитьбой. В таком случае — почему не милашка Диана, которая как будто пришлась королевской семье по душе? Она на двенадцать лет моложе его, а значит, будет уступчивой, покладистой. Он приглашает ее на концерт в Альберт-холл, на яхту «Британия» — смотреть регату, наконец, в начале сентября 1980 года, в Балморал, «семейный дом» Виндзоров в Шотландии. Они подолгу беседуют, его развлекает ее веселость и свежесть, у нее восхитительная улыбка, и благодаря хорошему воспитанию и сдержанному характеру она скромна. Вскоре принц начинает ухаживать за ней официально. Взволнованная, обеспокоенная, Диана с облегчением возвращается в свое убежище на Колхерн-Корт, к друзьям, с которыми может болтать, смеяться, шутить и которые помогают ей ускользать от фотографов, не намеренных упускать свою жертву.

Изнанка декора

Так что же, Диана — принцесса? Очевидно, что родители девушки могут лишь порадоваться такому жребию для своей младшей дочери. Но журналисту Эндрю Мортону, который напишет ее очень деликатную биографию, Диана признается, что она «в ужасе», почти больна от будущего, предначертанного ей судьбой. Ее частная жизнь в полном смысле слова встала с ног на голову: в два часа ночи ей звонят репортеры, за ее перемещениями следят, ее изводят. Хотя она прекрасно воспитана, она не знакома с некоторыми обычаями двора, холодность и порядки которого ее пугают. Она имеет лишь слабое представление об обязанностях, которые лягут на ее плечи как супруги и матери наследника престола. Зато встречи с Чарльзом ее успокаивают: она до сих пор еще никого не любила и чувствует, что может дать этому молодому человеку, иногда грустному, часто смешному и окруженному льстецами, всю любовь, на которую способна; о существовании Камиллы ей неизвестно. Официальная помолвка происходит в Виндзорском замке. Отныне она член королевской семьи и живет в Кларенс-хаусе, лондонской резиденции королевы-матери.

Тяжелое испытание ждет Диану, когда она начинает более активно участвовать в жизни своего жениха. Она очень быстро вливается в компанию друзей принца и особенно сближается с одной молодой женщиной, которая открывает ей глаза на настоящее место Камиллы в жизни Чарльза: Камилла — не мимолетное приключение, но долгая история, она стала частью сердца и вошла в привычки принца, и его новое положение жениха не изменило ситуацию. Диана застает телефонные разговоры, не оставляющие сомнений в природе их отношений, и ей предстоит обед с этой дамой с глазу на глаз, предположительно дружеский. Языки развязываются. Диана узнает, что Чарльз обедает с Камиллой, посылает ей цветы и очень часто звонит; он заказал для нее золотую цепочку с покрытой голубой эмалью медалью, на которой выгравированы переплетенные буквы F и G, начальные буквы имен Фред и Глэдис, которыми они из осторожности подписывают свои письма друг другу. Все это заслуживало бы объяснений, но к теме не подступиться, как к минному полю. Диана тайком плачет, иногда у нее случаются приступы булимии, она не может спать, моменты близости случаются редко, а подготовка к свадьбе изматывает. Ей страшно, ее не покидает желание остановить этот тяжелый процесс. Что касается жениха, то его привычки не изменились или почти не изменились. Это ей предстоит найти свое место и проложить себе путь, минуя ловушки и капканы. Однако Чарльз умеет быть забавным и очаровательным: помимо помолвочного кольца он прислал ей перстень-печатку с гербом принца Уэльского и с теплыми словами: «Я горжусь вами».

Настало 29 июля 1981 года — великий день. Диана как принцесса из волшебной сказки: она прекрасна в шелковом платье цвета слоновой кости с семиметровым шлейфом. Она верит в счастье. Веселая, очарованная ею толпа с обожанием наблюдает за тем, как отец вводит ее в собор Святого Павла. Влюбленная пара смотрит со всех фотографий, ликующая толпа устраивает им овацию. Круиз по Средиземному морю на королевской яхте завершает обучение принцессы. Загорелые супруги приезжают в Балморал. Осенний туман быстро вернет Диану к реальности.

Брак — это прыжок в неизвестность. Диана не просто двадцатилетняя новобрачная, она — королевское высочество, ее защищают телохранители, дамы делают ей реверансы, а мужчины кланяются. Свадебное путешествие, официальные обеды предвосхитили искусственную жизнь, которая ее ждет. Невидимое кольцо отделяет ее от настоящего мира, а из‐за кулис угрожает тень Камиллы. Изо всех сил стараясь как можно лучше соответствовать своему новому статусу, она, тем не менее, не хочет быть иконой королевской власти; что-то в ней не согласуется со счастьем, которое она должна излучать; сотни фотографов беспрерывно щелкают затворами направленных на нее фотоаппаратов, чтобы внедрить ее образ в сознание британского населения, желающего верить в счастье; ее лицо присутствует на обложках всех журналов, публика любит ее простоту и свежесть. Но улыбка скрывает горькую реальность: ее личная жизнь ничтожна, зажата тисками правил, препятствующих любым настоящим отношениям; жизнь Дианы-жены только-только началась, и она не успела привыкнуть к тому, что ее новое положение требует доли самоотречения — того, что ее свекровь-королева сумела так хорошо воплотить. Влюбленная супруга ждет от своего принца такой же ответной любви.

Ее могла бы спасти какая-то деятельность, включенность, но ей никто не помогает и не дает советов. Королевская семья испытывает отвращение к излияниям чувств и старается не обращать внимания на ее усилия, по крайней мере внешне. Что же касается Чарльза, то он придерживается кодекса разумного поведения — с чем-то он смиряется, что-то его раздражает, главным же образом ему хочется сбежать от проблем в объятия Камиллы. Тем не менее иногда он делает благородные жесты — гуляет с Дианой по холмам Балморала, читает ей вслух свои любимые книги, но ему не хватает воображения. Он, конечно, человек долга, но долг мешает чувствам; нервная нестабильность Дианы, ее искренность, сцены ревности работают против нее. Их союз понемногу распадается; лабиринт полуправды пробуждает в ней худшие воспоминания детства, когда разводились родители, и она попадает в жернова булимии: объедается, как если бы еда могла поглотить ее беду, потом вызывает у себя рвоту, и так без конца. У нее в голове бродят мысли о самоубийстве, она хочет броситься с лестницы; ничто и никто не может ей помочь — ни психологи, которых Чарльз вызывает к ней, ни близкие друзья. Она чувствует себя узницей в удушающей атмосфере огромного дворца, ее выслеживают журналисты, ей кажется, что она одна, что все относятся к ней как к чужой, она унижена, растоптана придворными и толпой, которая может отречься от нее так же быстро, как начала обожать. Она беззащитна.

Мать, почти такая же, как все

5 ноября 1981 года официально объявлено о беременности Дианы. Маленький принц Уильям появляется на свет в июне 1982 года, Гарри — двумя годами позже, в сентябре 1984-го. В эти тревожные годы случаются и счастливые моменты; приступы тошноты, сопровождающие беременность, скрывают от семьи хроническую булимию; Чарльз с удовольствием занимается детьми; Диана утверждается в роли жены и матери. Она хочет воспитывать детей без придворных хитростей. Ее зять Эндрю только что женился на одной из ее подруг, веселой и легкомысленной Саре Фергюсон; Ферги, как зовут ее близкие, вносит чуточку безумств в повседневную жизнь и вскоре перейдет пределы хорошего вкуса. Выскользнув из золотой клетки Виндзорского замка или Балморала и гнетущей слежки, Диана успокаивается. Она ходит на консультации к врачам, интересуется астрологией и оккультными науками; чтобы лучше контролировать свою жизнь, она вернулась к своим любимым занятиям — плаванию, гимнастике и танцам. Иногда она пытается ходить по магазинам в Лондоне, как обычная молодая женщина. Наконец, она изо всех сил старается выполнять долг ее королевского высочества, когда сопровождает мужа; она хочет работать, способствовать славе короны не только фотографируясь в красивых платьях для обложек журналов.

Но она хрупкая, не очень образованная и не верит в себя; семья мужа относится к ней снисходительно и, не отдавая себе в том отчета, подрывает ее самоуважение; ее инициативы порой выглядят как вызов, и даже успехи оставляют ее растерянной. Чарльза раздражают ее приступы булимии, ее слезы, депрессии. Это можно было бы счесть банальными семейными сценами, если бы ставки не были так высоки. Во время официальных визитов за границу, в Австралию или в Канаду, Диана прекрасно играет свою роль, возможно, слишком хорошо, и это оборачивается против нее: объективы всех фотоаппаратов направлены на нее, а Чарльз — словно статист при ней. Популярность, которой она пользуется против собственной воли, вызывает едкие замечания мужа и лишь усиливает чувство одиночества.

Личную жизнь Дианы омрачают все те же подозрения. Чарльз купил дом Хайгроув, графство Глостершир, чтобы спокойно проводить там каникулы, и Диана обнаружила, что совсем рядом расположено поместье Камиллы. Совершенно очевидно, что Камилла, которая всегда присутствует тенью рядом с Дианой, для Чарльза гораздо больше, чем подруга и доверенное лицо. В Хайгроуве «подруга» ведет себя как хозяйка дома и организует праздники. Напрасно обе женщины пытаются избегать друг друга, им нужно терпеть эти ледяные встречи. Однажды Диана не сдерживается и говорит что думает: «Я знаю, что происходит между вами и Чарльзом, и хочу, чтобы вы это знали. <…> Не принимайте меня за идиотку» (рассказ принцессы Эндрю Мортону, «Диана, ее подлинная история», 1992). Весь гнев, что копился многие годы, внезапно прорывается наружу. Отношения между принцем и принцессой Уэльскими становятся все более напряженными, колеблются между враждебностью и безразличием: они разошлись по разным спальням и больше не пытаются согласовывать свои планы. Измученный Чарльз не предпринимает усилий, чтобы понять жену, и их общим друзьям приходится выбирать, на чьей они стороне. С Дианой остались несколько верных друзей, и присутствие рядом с ней одиноких мужчин возбуждает прессу, жадную до сплетен.

Как минимум по двум пунктам принцесса доверяет своим инстинктам: воспитание детей и забота, которой, как принцесса и как женщина, она должна окружить несчастных, которых не пощадила жизнь. Ее чувствительность, эмоциональность и собственная уязвимость очень уместны; как только у нее появляется возможность, она посещает хосписы и больницы: теплые слова, обращенные к больным, маленькие подарки, помощь семьям, ласка, с которой она относится к детям-сиротам, встречи с бездомными — она не боится физического контакта со страждущими; трагедия СПИДа усиливает ее сочувствие. Эта эмпатия, не имеющая ничего общего с позой, дает ей спокойствие и подтверждает ее полезность Англии, сближая королевскую семью с народом.

Народная принцесса

Супружеская жизнь теперь не более чем условность, попавшая в жернова битв и ссор, которые ни одному из супругов не удается прекратить. Через восемь лет брака трещины превратились в разломы, и неубедительные попытки помириться проваливаются. Чарльз, которого заботят формальности, в течение долгого времени, как наследник престола, был центром мира; его воспитание состояло в подготовке к официальным церемониям. Он не бесчувственный, но умеет контролировать эмоции, которые скрывает при помощи юмора; восхваляемый придворными, поддерживаемый Камиллой, он довольствуется внешней стороной и совершенно не готов к фронде со стороны жены. А Диане претит ломать комедию; когда детей отправили в подготовительную школу Ладгроув в Беркшире, ее одиночество стало еще сильнее. В 1992 году ей тридцать лет, и она повзрослела; она сознает свой долг и убеждена, что может по-настоящему служить короне не только дефилируя на садовых вечеринках: она одна едет в Пакистан с официальным визитом, составляет свои речи и не избегает политических дебатов. Отношения Дианы с королевой стали более сердечными; мать двоих детей, она больше не статистка при дворе и не готова отказаться от основы своего брака. Она старается разобраться в себе при помощи психологов, психотерапевтов и даже астрологов.

Официальный развод Ферги и принца Йоркского в марте 1992 года, возможно, стал моментом истины, сорвав путы, навязываемые короной. Елизавета около сорока лет со спокойным величием выполняет королевские обязанности, но новое поколение отказывается жертвовать своим счастьем и профессиональной карьерой ради соблюдения протокола, во имя лицемерной добродетели. Несколько союзов в королевской семье окончились расставанием, разводом или худым миром: принцесса Маргарет и Энтони Армстронг-Джонс, принцесса Анна и капитан Марк Филлипс, теперь — герцог и герцогиня Йоркские. Диана, свидетель краха, тоже отказывается становиться жертвой бездушной анахронической системы. Но она не безответственна и оценивает могущество жадной до скандалов прессы, которая может нанести урон образу королевской власти.

Традиции британского общества и положение, которое занимают в нем герои этой истории, могут быть поколеблены. Скандалы в королевской семье отныне достояние публики. Принц и принцесса Уэльские знают, что общественное мнение — это арбитр, поэтому каждый старается незаметно завоевать благосклонность СМИ; соперничающие секретариаты супругов перегружают их расписание, порой перегибая палку: хвалить одного — значит хулить другого. Призываются фотографы: Чарльз запечатлен в роли любящего отца, заботливого воспитателя сыновей, это сообщает ему немного харизмы, которой очень не хватало, Диану же часто выставляют транжирой. Диана знает, что нежный образ принцессы-благотворительницы с простыми манерами, близкой к бедному и страдающему народу, очень соблазнителен и что само ее присутствие приносит свет; пресса с готовностью называет ее «народной принцессой». Такая конкуренция не приносит успеха ни тому ни другому.

Королевская семья больше не может делать вид, что не знает о фактическом распаде пары. В течение последних лет, утвердившись в роли матери наследников престола, принцесса категорическим образом изменилась; это больше не робкая дебютантка, принесенная в жертву интересам династии, но принцесса Уэльская, измученная женщина, которая знает свои сильные стороны и жаждет признания; она хочет, чтобы правда была сказана. В 1992 году, после развода Эндрю и Ферги, она пригласила к себе адвоката и частного секретаря, чтобы обдумать, как провести официальный развод и место, которое она могла бы занимать в королевской семье. Она пока действует очень осторожно, сознавая всю важность своих поступков: она очень боится, что в интересах короны ее лишат права опеки над сыновьями.

Удар грома

Гроза разражается, когда 7 июня 1992 года The Sunday Times публикует отрывки из книги Эндрю Мортона, написанной на основе доверительных бесед с принцессой Дианой. Заголовок статьи весьма привлекательный: «Брошенная Чарльзом Диана совершила пять попыток самоубийства». В статье говорится, что принц Чарльз поддерживает тайную связь с другой женщиной, разрушившей его брак с Дианой, и что у Дианы случаются тяжелые приступы булимии и депрессия. Чтобы не вызвать подозрений при дворе, автор воспользовался услугами посредника, друга принцессы, которому он передал список вопросов и который в течение многих месяцев записывал ее ответы. Решив положить конец жизни во лжи, Диана сознает последствия, которые повлекут за собой ее признания, но она настроена защищаться и навязать собственные правила.

Ответ последовал незамедлительно и соответствовал вызванному шоку. Назавтра после публикации королевская семья, объединившись, начинает говорить о предательстве и оказывает Диане ледяной прием; истеблишмент поворачивается к ней спиной; одни описывают принцессу как возмутительную женщину, параноика, истеричку, манипуляторшу, другие рассказывают газетам приукрашенные истории, повторяя, что Камилла всего лишь друг, достойный доверия. Каждый день пресса подливает масла в огонь, распространяя о Диане оскорбительные дискредитирующие ее россказни. Записи выходят из подполья; в них вспоминается, с кем дружила принцесса и с кем общалась вне брака, на свет вытаскивают имена. Книгу изымают из книжных магазинов, но эхо скандала звучит еще долго. Затронуты чувствительные струны народной души: публика принимает живое участие, сопереживает брошенной матери семейства и осуждает бесчувственность королевского окружения.

После скандала здравый смысл восторжествовал. Диана хочет не навредить монархии, но заставить уважать себя. Друзья, сохранившие ей верность, демонстрируют ей симпатию и помогают противостоять давлению. Корона, со своей стороны, сознает, что отзвуки сплетен и клеветы могут иметь последствия для сохранения традиций: поведение принца Чарльза никогда не нравилось королеве, которая беспокоится, что развод может иметь негативные последствия для ее царственных внуков. Надо попытаться договориться. Королева и принц Филипп приезжают к Чарльзу и Диане в Балморал и пытаются найти приемлемый компромисс: Чарльз должен покинуть Кенсингтонский дворец, и Диана будет присоединяться к нему лишь в случае событий национального масштаба. В декабре 1992 года премьер-министр официально объявил о том, что принц и принцесса Уэльские разъезжаются. В соответствии с законом должны пройти два года, прежде чем будет рассматриваться возможность развода; но об этом разговоров нет.

Волшебная сказка кончилась. Принцесса не хочет больше изображать жертву, но не может сдержать слез, когда сообщает детям о новой ситуации в семье. В первую очередь она думает о себе как о матери, поэтому отказывается быть инициатором окончательного разрыва; советники объясняют ей, что развод может ей повредить как с точки зрения общественного мнения, так и в административном и финансовом урегулировании ее судьбы: если она хочет начать новую жизнь, ей необходима аура принцессы. Чарльз, наоборот, хотел бы прояснить их семейную ситуацию как можно скорее: случись что с королевой Елизаветой, ему придется взойти на трон — и королевой станет его супруга, поэтому необходимо, чтобы принцесса отказалась от своего статуса. Клан против клана, адвокаты против адвокатов. Принцесса популярна, и теперь она умеет этим пользоваться. Чтобы выйти из тупика, Чарльз соглашается ответить на вопросы журналистов перед телекамерой и в конечном счете признается во внебрачной связи с Камиллой Паркер-Боулз. На этот раз разрыв неизбежен. О разводе будет объявлено 28 августа 1996 года.

Я буду собой

Уйти с публичной сцены, перестроить свою жизнь, придумать будущее, с толком использовать опьяняющую свободу: для «народной принцессы» это одновременно представляет собой трудность и стимул. Она молода, богата, знаменита, милосердна и потрепана жизнью; грустная история супружества и страдания, знакомые множеству несчастливых пар, подняли ее престиж. Остается найти себя; за ней красота, элегантность и соблазнительность, а глубокое погружение в гуманитарные проблемы обеспечивает рост популярности. СМИ с увлечением следят за ее любовными приключениями в духе «Тысячи и одной ночи», но теперь, за пределами монархии, она запрещает себе подвергать опасности свое положение матери наследника престола: возможно, она будет жить как звезда или как посол всех обделенных жизнью. Выбор нелегкий. Весь мир потрясла ее трагическая судьба, когда она со своим тогдашним партнером Доди Аль-Файедом погибла в автокатастрофе в Париже. Народ Британии оплакивал свою принцессу. И двадцать лет спустя ее культ жив. Тусклый повторный брак принца Чарльза и Камиллы Паркер-Боулз в 2005 году подвел черту под драмой, превратившись в буржуазный роман[70].

Несмотря ни на ауру принцессы, ни на исключительность этой истории, Леди Ди — это воплощение современной женщины, которая хочет «жить своей жизнью», отказавшись ломать социальную комедию: «Я буду собой», «Я хочу принадлежать себе», — повторяла она. Идол XX века, она дочь своей эпохи: эпохи, когда любовь играет ключевую роль в самоуважении, а обязанность быть счастливым человеком делает нестерпимым конец любви. В этом поиске внутренней правды и мужественном стремлении утвердить себя как личность, к которым был благосклонен гипериндивидуалистический мир, многие женщины узнали себя.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ. ВРЕМЯ ВНУТРЕННЕГО

Любовь — это обещание: по природе своей она «навсегда». Взаимность очаровывает, превращает любимого в Другого, но и оставляет его самим собой: каждый чувствует себя особенным, признанным и желанным, богатым и на все способным. Идея любви берет верх над реальностью желания, которое, по мнению биологов, зависит от уровня гормона дофамина; она выходит за рамки любимого существа, противостоит потребительскому отношению или половой принадлежности; идя изнутри, любовь взывает к воображению, к возвышенному. От пары зависит, будет ли она жить, созревать, длиться. «Любовный договор» делает ставку на будущее, заключаясь в настоящем на основе верности в прошлом.

Поскольку разводы на протяжении последних веков отрицательно сказывались на социальном положении, на браках по расчету, моральных и нравственных кодексах, они всегда говорили о разочаровании, но затрагивали лишь эпицентр и позволяли придумать, как жить дальше. Современная же драма наносит более глубокий удар, задевая сердце, идентичность человека, его мысли, желания, мечты, чувства. Разрыв отношений вызывает отчаяние, надежды на счастье рушатся, деваться некуда. «Нас» больше нет, два человека, некогда бывшие парой, становятся друг другу чужими, настроенными безразлично или враждебно. Неужели любовь, этот величайший миф западного мира, гибнет?

В самые крепкие, самые спокойные любовные отношения однажды проникает привлекательность внешнего мира. Образцовыми, трагическими, почти абсолютными можно считать отношения, в течение семи лет связывавшие Катрин Поцци, математика и поэта, и Поля Валери, поэта и мыслителя. Когда в 1920 году Катрин встречает Поля Валери, ей около сорока лет, она замужем, и замужем несчастливо. Он — примерный супруг, отец троих детей, на десять лет старше ее. Ими овладевает глубокая и всепоглощающая любовь, основанная на чувствах, интеллекте и сексе, в которой каждый из влюбленных «воплощается» в другом, по метким словам Лоуренса Джозефа, биографа Катрин Поцци. Катрин поддается почти мистическому порыву: «В любовь надо входить, как в религию». Валери — мыслитель, любящий одиночество, заботящийся о том, чтобы контролировать свои эмоции и победить страхи через творчество, он скорее рационален, чем религиозен. Измены случаются, но они дают мощную энергию их творчеству. Она приносит ему вдохновение, и спустя два года после их встречи выходит в свет его лучший поэтический сборник «Чары». Она счастлива принести в жертву его творчеству свою собственную работу.

Как слишком натянутая ткань, любовь закончилась разрывом, разрывом, который был больше, чем противоположность счастью; он перечеркивает жизнь, делая относительным то, что обещало расцвет. Катрин все тяжелее мириться с тем, что приходится делить любовника с его супругой; сама она развелась с мужем и ждет от любимого того же. Валери же ограничивается компромиссом; у него очень много семейных обязанностей, еще больше — профессиональных; он любит почести и салонную жизнь и неуклюже ухаживает за светскими львицами, задающими тон в парижской жизни и способствующими его успеху. В 1925 году он становится членом Французской академии. Его деловой календарь не принимает в расчет ожиданий стремящейся к абсолюту, усталой, тоскующей, страдающей туберкулезом любовницы, которая великодушно и по доброй воле оставила свой исключительный литературный дар в тени. По мере того как он отдаляется, кабала подпольной жизни и ограничения в работе, которые она на себя наложила, все больше давят на Катрин; болезнь и гордость исключают ее из общества. Отношения, на которые возлагались большие надежды, превратились в пытку. Кризис проходит очень тяжело. Она предпочитает отойти в сторону и не отвечать больше на письма. Он со своей стороны вынашивает суицидальные мысли. И тем не менее связь возобновляется; если любовь и перестала утолять желание, то творческая ее мощь сохранилась. Конечно, не без примеси горечи. Салонные сплетни мутят воду. Моменты счастья перемежаются упреками, извинениями, требованиями объяснений, холодностью, и вскоре наступает молчание.

Чувства теплятся еще пару лет. Но правда необходима, и после долгой агонии, в страданиях делается решительный шаг. Когда в январе 1928 года Валери наносит Катрин визит, она внезапно заявляет: «Однажды утром я навсегда прогнала Любовь». Так закончились семь лет романа, семь лет комедии, по ее словам, «семь лет, потребовавшиеся, чтобы узнать, что все, что было, не имеет значения». Он теперь всего лишь Другой, неверный. Другой пишет ей письма, но она отправляет их обратно, не распечатывая. Он искажает почерк, чтобы усыпить ее бдительность, просит написать адрес кого-то другого; она разгадывает его уловки. 15 мая у нее вырывается гневный возглас: «Вы не имеете права вновь появляться в моей жизни после такого конца такой любви. Я имею право на собственную тьму…» Дальше идут горькие упреки: «Вы заставили меня поверить, что в вашей жизни ничего нет — ни любовницы, ни жены, ни друга, ни друзей, ни сестры, ни компаньона. И после этого вы на семь лет из милости вводите меня в свою жизнь…»

Роман закончился банально. Катрин знает, что она не «единственная», и их любовь потеряла для нее всякую ценность. Даже прошлое не может быть спасено. Спустя полгода письма гениального неверного любовника будут сложены в коробки и запечатаны. Потому что Другой пишет еще и еще. Рана не затягивается: «Когда это кончится? Я хочу забвения», — жалуется она в феврале 1931 года. Годом позже она получает еще одно письмо, которое летит в канализацию. Наступили грусть и усталость. Ей остается жить всего три года. После ее смерти нотариус сжигает большую часть их переписки — такова была просьба покойной. Поль Валери облек в слова отчаяние поруганной любви, превратившейся в омерзение: «Сильнее всего ненавидят друг друга те, кого разделяет лишь бытие; те, которые прекрасно понимают друг друга, которые в глубине души догадываются, что они по сути своей одно и то же существо» («Тетради», VIII). Когда наступает разрыв, все, о чем думалось, что было пережито, что было общего, теряет смысл для обоих. Независимо от того, наступает выздоровление или нет, остается что-то неистребимое, какая-то заноза в сердце, что вызывает сомнение, иногда стыд, меняя взгляд на себя и на окружающий мир.

Так что же, любовь — лишь иллюзия, провалившийся из‐за своей неприменимости в обществе проект, плохо подстраивающийся под современный, динамичный, гибкий и техничный мир? Необузданные страсти в большей степени отчуждают, чем освобождают, и любовная экзальтация не создана для того, чтобы длиться вечно. От любви требуют всего, пытаются найти в ней свою идентичность и ориентиры для себя. Возможно, стоит покинуть великий миф западного мира о «шумной любви», задается вопросом Франсуа Жюльен. В культурно-историческом эссе о «жизни» («Об интимном», 2013) философ предлагает иначе подойти к любви и любовным отношениям: «путь личных переживаний», по его мнению, это то, что создает союз, сохраняющий особенности каждого, путь, который следует наметить неявно и деликатно; путь, восходящий к Руссо и романтизму. Родство душ ведет к интимной близости, сладостная близость любовников-заговорщиков становится «убежищем», помогающим мирно жить вдвоем посреди потрясений века. Интимность не бросается в глаза; она придает ритм всем ничтожным или важным событиям повседневной жизни и в конечном счете уничтожает границу между другим и собой, между внутренним и внешним. Но в то же время партнерам важно уметь делать паузы, разыгрывать расставание, чтобы оживить желание.

Разрыв наступает, когда рушится или становится вязкой интимность. Оставшись в одиночестве, надо обрести себя, очистить место и научиться жить одному. Это драматическое испытание, которое часто требует помощи. В то же время брошенность помогает открыть себя миру, а в долгосрочном плане обнаружить в себе таланты, о которых не подозревал. Пространство одиночества может превратиться в личное пространство, потому что «мы обладаем множеством идентичностей, которые могут расцвести благодаря разрыву отношений», отмечает философ Клер Марен («Разрывы», 2019). Технический прогресс XXI века, возможно, создает новый гуманизм, открывая небывалый доступ к встречам и давая возможность свободно и конструктивно высказываться. Количество разводов, напротив, говорит о живучести веры в существование в паре и о надежде на длительность этого существования — при условии, что любящим людям удастся достучаться до внутреннего мира друг друга и между ними возникнет настоящая близость.

Примечания

1

Пер. Н. Любимова. — Примеч. пер.; далее примечания о переводчиках даются без особых пометок.

2

Янсенизм — религиозное движение в католической церкви XVII–XVIII веков, осужденное как ересь. Подчеркивало испорченную природу человека вследствие первородного греха. — Примеч. пер.

3

Кармонтель (настоящее имя Луи Каррожи, 1717–1806) — французский поэт, художник и архитектор, автор пьес в жанре популярных в его время драматических пословиц.

4

Mauzi R. L’Idée du bonheur dans la littérature et la pensée française au XVIIIe siècle (1979).

5

Альфред Наке (1834–1916) — французский врач, химик и политический деятель, инициатор принятия закона о разводе. — Примеч. пер.

6

Illouz E. Pourquoi l’amour fait mal (2012).

7

Овидий. Героиды. Письмо Дидоны к Энею. Пер. с лат. С. А. Ошерова.

8

Овидий. Героиды. Письмо Деяниры к Геркулесу. Пер. с лат. С. А. Ошерова.

9

Андрей Капеллан. Трактат «О науке куртуазной любви» (André de Chapelain, Traité de l’amour courtois).

10

Кристина Пизанская (1364/65–1430) — средневековая французская писательница итальянского происхождения, автор ряда философских трактатов о роли женщины в семье и обществе. Большинство современных ученых-феминисток считают ее произведения началом современного феминистского движения. — Примеч. пер.

11

Григорианская реформа — ряд церковно-административных и канонических преобразований, осуществленных в понтификат папы Григория VII (1073–1085). — Примеч. пер.

12

Gauvard C. De grâce especial (1991).

13

Zemon Davis N. Pour sauver sa vie, récits de pardon (1987).

14

François de Billon. Le Fort inexpugnable en l’honneur du sexe feminin (1555).

15

Dilectio (лат.) — возвышенная любовь. — Примеч. пер.

16

Пер. В. Томашевского.

17

Камбрейский мир — мирный договор, заключенный 5 августа 1529 года между Франциском I, с одной стороны, и императором Карлом V — с другой. Его часто называют «Дамским», поскольку в подготовке этого договора большую роль сыграли женщины — мать Франциска I Луиза Савойская и тетка императора Маргарита Австрийская. — Примеч. пер.

18

Пер. Э. Шапиро.

19

Бранль, гальярда — старинные французские танцы.

20

Като-Камбрезийский мир — два договора, подписанные в 1559 году во французском городе Като-Камбрези, положившие конец Итальянским войнам. — Примеч. пер.

21

Рота — высший суд католической церкви в Риме. — Примеч. пер.

22

«Гирлянда Юлии» — рукопись французских стихов XVII века, ныне хранящаяся в Национальной библиотеке Франции. В 1620–1645 годах салон мадам де Рамбуйе был местом встречи аристократов, поэтов и юристов. Один из посетителей, Шарль де Монтозье, влюбленный в Юлию д’Анженн, дочь мадам де Рамбуйе, решил сделать ей подарок и пригласил работать над этим Жоржа де Скюдери, Жедеона Таллемана де Рео, Пьера Корнеля и др. Стихи были посвящены Юлии. Текст написал каллиграфист Никола Жарри, обложку оформил Никола Робер. Каждый изображенный на ней цветок символизировал одного из поэтов. — Примеч. пер.

23

Романы с ключом — романы, популярные в Испании и Франции в XVI–XVII веках: в условных персонажах этих романов были зашифрованы реальные лица, как правило придворные. «Ключом» называлось приложение к роману — список с расшифровкой действующих лиц. В XX веке жанр пережил новое рождение. — Примеч. пер.

24

«Кир Великий» — роман с ключом Жоржа и Мадлен де Скюдери, написанный и опубликованный между 1649 и 1653 годами. Это самый длинный из романов, когда-либо написанных по-французски (13 095 страниц и 2 100 000 слов в оригинальном издании). Роман никогда не переиздавался по причине своего немыслимого объема. Образы некоторых персонажей навеяны романтическим миром Фронды. — Примеч. пер.

25

Жан де Лабрюйер (1645–1696) — французский писатель-моралист. — Примеч. пер.

26

Франциск Сальский (1567–1622) — католический святой. Знаменит своими трудами о духовной жизни, особую известность имеет книга «Введение в благочестивую жизнь» («Руководство к благочестивой жизни»). В 1923 году папа Пий XI провозгласил его покровителем писателей и журналистов. — Примеч. пер.

27

Здесь и далее «Максимы» Ларошфуко даются в переводе Э. Линецкой.

28

Право табурета — разрешение для некоторых придворных дам сидеть в присутствии монарха. — Примеч. пер.

29

Здесь и далее «Мемуары» Ф. де Ларошфуко цитируются в переводе А. Бобовича.

30

Анна Мария Луиза Орлеанская (1627–1693) — французская принцесса королевской крови, герцогиня де Монпансье. Также известна как «Великая Мадемуазель», активная участница Фронды, автор известных «Мемуаров».

31

«(Человек) как трава, которая утром вырастает, утром цветет и зеленеет, вечером подсекается и засыхает» (Пс. 89:6).

32

Жозеф Жубер (1754–1824) — французский писатель-моралист.

33

«Андромаха», «Береника» — трагедии Жана Расина.

34

Письмо с печатью (фр. Lettre de cachet) — приказ о внесудебном аресте в виде письма с королевской печатью. В подписанном письме оставлялось свободное место, где можно было указать имя любого человека. — Примеч. пер.

35

Пер. А. А. Поляк и Н. А. Поляк.

36

Пер. Н. Рыкова.

37

Мадлен де Пюизье (1720–1798) — французская писательница-моралистка.

38

Пер. Е. Н. Бируковой.

39

Бернар Ле Бовье де Фонтенель (1657–1757) — французский писатель и ученый, племянник драматурга Пьера Корнеля.

40

Андре Дасье (1651–1722) — французский филолог-классик, переводчик.

41

Гийом Амфри де Шолье (1639–1720) — французский поэт, аббат, автор стихов на «галантные» темы.

42

Сюзанна Неккер (1737–1794) — французская писательница швейцарского происхождения, хозяйка литературного салона, мать Жермены де Сталь.

43

Переписка Екатерины с Потемкиным, в том числе переводы французских отрывков, цит. по изданию: Екатерина II и Г. А. Потемкин. Личная переписка. 1769–1791. М.: Наука, 1997.

44

Элизабет Виже-Лебрен (1755–1842) — французская художница-портретист, любимая художница Марии-Антуанетты, после Великой французской революции вынужденная эмигрировать. В 1790‐х годах работала в России.

45

Ошибка Мельхиор-Бонне: Екатерина пишет это не в «Мемуарах», а в письме к Потемкину от 21 февраля 1774 года. — Примеч. ред.

46

Фридрих Мельхиор Гримм (1723–1807) — немецкий деятель эпохи Просвещения, публицист и дипломат, многолетний корреспондент Екатерины II.

47

Мими Пенсон — гризетка, героиня одноименной новеллы Альфреда де Мюссе. — Примеч. пер.

48

Оригинальное название «Potemkin: Catherine the Great’s Imperial Partner» (2000), в русском переводе книга вышла в издательстве «Вагриус» в 2003 году под названием «Потемкин». — Примеч. пер.

49

Такая фраза в переписке Екатерины и Потемкина не обнаруживается, но в одном из писем Екатерина передает схожую фразу, сказанную ей Ксаверием Браницким: «Commandes, je feroi tout се que Vous voudres [Приказывайте, и я сделаю все, что вы хотите]». — Примеч. ред.

50

В письмах Екатерины употребляется выражение «un bonbon de profession» («истинная сладость»), отнесенное не к другим любовникам, а именно к Потемкину. — Примеч. ред.

51

Жан-Батист Антуан Сюар (1733–1817) — французский журналист, член Французской академии.

52

О «Португальских письмах» см. ранее, с. 104.

53

Пруст М. Беглянка. Пер. Н. Любимова.

54

Бальзак О. де. Покинутая женщина. Пер. А. Ясной.

55

Там же.

56

Сенатус-консульт — во Франции в период Консульства, Первой и Второй империй акт, изменявший или дополнявший Конституцию.

57

Шопенгауэр А. Афоризмы житейской мудрости (пер. Ю. Айхенвальда). Opus supererogationis — сверхобязательное (лат.).

58

Письмо написано Пушкиным по-французски. Здесь и далее переводы пушкинских писем с французского цит. по: Пушкин А. С. Собрание сочинений: В 10 т. Т. 9, 10. М.: ГИХЛ, 1962.

59

Письмо было написано по-французски. Пер. П. Е. Щёголева.

60

Эта фраза есть лишь в черновике письма Пушкина, до Геккерна она не дошла. — Примеч. ред.

61

Королевский отель (ит.).

62

Отсылка к эссе Вирджинии Вулф «Своя комната», оказавшему большое влияние на феминизм второй половины XX века.

63

Ghosting — здесь: игнорирование.

64

Пруст М. Обретенное время. Пер. А. Година.

65

Экзамены для будущих преподавателей средней школы, зачастую обязательное условие и для работы в университете. Прошедшие конкурс кандидаты становятся французскими функционерами, поэтому звание «агреже» престижно.

66

«Альянс франсез» (фр. Alliance française) — некоммерческая организация, миссия которой заключается в распространении французского языка и культуры во всем мире. Основана в 1883 году.

67

Коридран — психостимулятор, в состав которого входят аспирин и амфетамин. Удален с французского рынка в 1971 году. — Примеч. пер.

68

Пер. В. Шервинского.

69

Имеется в виду античный амфитеатр на 14 000 мест в древнегреческом городе Эпидавре.

70

В 2022 году принц Чарльз взошел на престол как король Карл III; Камилла получила титул королевы-консорта. В первой тронной речи Карл III говорил о «постоянной поддержке моей любимой жены». — Примеч. ред.

Content

Сабин Мельхиор-Бонне
Оборотная сторона любви. История расставаний

ВВЕДЕНИЕ. ОТ ОБЩЕСТВЕННОГО БЕСПОРЯДКА К СУМАТОХЕ ЧУВСТВ

Часть первая. Разрыв отношений: дело чести

ЭЛОИЗА И АБЕЛЯР «ПРОЩАЙ, МОЙ ЕДИНСТВЕННЫЙ»

ГЕНРИХ VIII И ЕКАТЕРИНА АРАГОНСКАЯ ИЗОБРЕТЕНИЕ РАЗВОДА

ФРАНСУАЗА ДЕ РОГАН И ЖАК ДЕ НЕМУР ПУБЛИЧНОЕ ОСКОРБЛЕНИЕ

Часть вторая. Дух галантности

ГЕРЦОГ ДЕ ЛАРОШФУКО И ГЕРЦОГИНЯ ДЕ ЛОНГВИЛЬ ЛЮБОВНАЯ ОБИДА

ЛЮДОВИК XIV И ЛУИЗА ДЕ ЛАВАЛЬЕР БЕЗ СОЖАЛЕНИЯ, НО НЕ БЕЗ БОЛИ

СИДОНИЯ ДЕ КУРСЕЛЬ АДЮЛЬТЕР ЛИБЕРТИНКИ

Часть третья. Слезы расставания

РОЗА ДЕЛОНЕ И ШЕВАЛЬЕ ДЕ МЕНИЛЬ ПОРАЖЕНИЕ РОМАНТИЧЕСКОГО ХАРАКТЕРА (ИДИЛЛИЯ В БАСТИЛИИ)

ДЖЕЙМС БОСУЭЛЛ СТРАСТИ ЛИБЕРТИНА

ЕКАТЕРИНА II И ГРИГОРИЙ ПОТЕМКИН «ВЫ ПРИНАДЛЕЖИТЕ ГОСУДАРСТВУ, ВЫ ПРИНАДЛЕЖИТЕ МНЕ»

ЖЮЛИ ДЕ ЛЕСПИНАС «ЭТО ПОХОЖЕ НА СМЕРТЬ, И ЭТО ХУЖЕ СМЕРТИ»

МАДАМ ДЮДЕФФАН И ГОРАЦИЙ УОЛПОЛ ЛЮБОВЬ В СУМЕРКАХ

Часть четвертая. Потрясения от разрыва

НАПОЛЕОН И ЖОЗЕФИНА ХРОНИКА ОБЪЯВЛЕННОГО РАЗРЫВА

АЛЕКСАНДР ПУШКИН И НАТАЛЬЯ ГОНЧАРОВА ЛЮБОВЬ И КОДЕКС ЧЕСТИ

АЛЬФРЕД ДЕ МЮССЕ И ЖОРЖ САНД ПРОЛОЖИТЬ ПУТЬ ДРУГИМ ЖЕНЩИНАМ

ФЕРЕНЦ ЛИСТ И МАРИ Д’АГУ

Часть пятая. Любовь — это утопия?

СИМОНА ДЕ БОВУАР И НЕЛЬСОН ОЛГРЕН СЛОМЛЕННАЯ

АРИСТОТЕЛЬ ОНАССИС И МАРИЯ КАЛЛАС ПРЕДАТЕЛЬСТВО УЛИССА

ЧАРЛЬЗ И ДИАНА БЫТЬ СОБОЙ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ. ВРЕМЯ ВНУТРЕННЕГО

Примечания