Эпоха перемен

Часть I

Чтоб ты жил в интересное время (в эпоху перемен)

Псевдокитайское проклятие, распространённое в западных культурах

Великие силы Поднебесной, долго будучи разобщенными, стремятся соединиться

вновь и после продолжительного единения опять распадаются — так говорят в

народе.

Ло Гуаньчжун «Троецарствие»

Глава 1

Ломать жизнь непросто, но иногда приходится.

Делать это особенно тяжело, когда риск велик. Несколько секунд — и меня может не стать. Вроде решился уже, а всё равно сердце сжимается да горло перехватывает.

Финальный сигнал, вокруг темнота. Всё, теперь отступать поздно.

Чтобы задавить панику, я начал представлять себе, где окажусь, если всё пройдёт как надо. Известно, что это будет переломный момент в прошлом, когда моя жизнь изменилась необратимо. Так уж это работает. По крайней мере, в теории.

Удачей был бы какой-нибудь отдалённый период моей жизни. Желательно детство. Первый раз в первый класс. Первая каша в детском садике. Первая прочитанная книга. Когда вокруг — пускай на излёте, но всё-таки СССР.

Меня даже детское тело не пугало. Да, какое-то время придётся обойтись без привычных возможностей и удовольствий. Зато сколько подростковых ошибок я не сделаю! Насколько здоровее будут мои печень и лёгкие!

С отцом будет непросто — но и он со временем научится воспринимать всерьёз своего сына, который вдруг стал пророком-вундеркиндом. Особенно после пары подсказок, которые позволят поднять кучу денег в самые лихие годы…

На крайний случай первый секс. Это ведь тоже перелом, разве нет? Все так считают! Хотя не всегда о нём остаются приятные воспоминания — но лично мне повезло. Лето, отдых на озере небольшой компанией. Мне четырнадцать. Лариска старше меня на три года. Долговязая, но грудастая и симпатичная. Мы общаемся, шутим — и шутки становятся всё смелее, пока она вдруг не заявляет мне напрямую: «Саня. А пойдём в кусты!» Конечно же, я не стал отказываться. Возможно, там всё произошло слишком быстро — но я не знал, как оно должно быть. Так что запомнил только ощущение абсолютного счастья…

Но не тут-то было.

Яркая вспышка, лёгкое головокружение — и я открываю глаза.

На меня пялится сердитый майор, постепенно багровея. Такие переживания явно не идут на пользу его здоровью: глаза налились, того и гляди хватит инсульт. Вот и будет, блин, если не первый, то точно секс. Церебральный.

Однако же в ту секунду я готов его расцеловать: я мыслю, осознаю себя, вижу окружающее. Значит, всё получилось! Невероятный риск оказался оправдан! Чувствую, как на лице появляется глупая, счастливая улыбка, и не могу этому противиться. Слишком многое было поставлено на кон, и ставка сработала!

Офицер озадаченно приподнимает правую бровь. Он мне знаком. Не сразу, но память сработала: зам начальника факультета по воспитательной работе майор Ступиков. После второго курса переведётся в ВОКУ. А в начале двухтысячных, по слухам, умрёт от цирроза.

Я скосил взгляд вниз. К груди прижат автомат, который ощущается непривычно тяжёлым. В левой руке — красная папка, куда вложен листок с текстом, напечатанным крупным шрифтом.

«…соблюдать Конституцию и законы Российской Федерации, выполнять требования воинских уставов, приказы командиров и начальников, возложенные на меня законным образом обязанности. Клянусь, находясь на военной службе, быть честным, добросовестным, достойно переносить связанные с ней…»

Присяга! Так вот, что вокруг происходит! Лето девяносто шестого года… первый курс. Твою ж то мать! Хоть бы на месяц раньше — когда можно было бы завалить абитуру! Да хоть бы и на неделю! Растудыть его этот переломный момент, а⁈ Ну что за невезение? Служба означает резкое ограничение личной свободы. А она ой как мне понадобилась бы!

Теперь же — шаг влево, шаг вправо… с учёбы соскочить нельзя: загребут на срочку. Это вообще кранты! У курсанта хоть какое-то пространство для манёвра есть.

Видимо, мои переживания отразились на лице. Майор уже начал скалить зубы. Вот-вот зарычит.

Не испытывая его терпение более, я начал с выражением читать:

«Я, Иванов Александр, поступаю на военную службу и присягаю на верность Российской Федерации и ее народу…»

Майор медленно остывал. Когда я закончил, он пришёл в более-менее нормальное состояние.

Приняв присягу, я передал автомат следующему за мной курсанту и вернулся в конец строя. Так уж было заведено: автоматов на всех не выдавали. Только на прочтение текста присяги, и хватит с нас.

Пользуясь паузой, я осторожно огляделся.

Мой курс. С некоторыми парнями мы продолжали общаться даже после увольнения из вооружённых сил. Встречались иногда. Кого-то унесло на обочину жизни, и контакты потерялись. Но какие же все молоденькие! Почти дети! Когда я был здесь, на этом самом месте, однокурсники воспринимались совсем по-другому.

— Твои приедут? — кто-то шепнул мне на ухо.

Я осторожно покосился налево. Серёжа Гуменюк, мой будущий одногруппник и сосед по комнате на старших курсах. Среднего роста, полноватый, с карими глазами и чёрными волосами. Он смотрел куда-то направо, в толпу родственников, и широко улыбался. Наверно, увидел своих.

Гуменюк один из немногих, кто останется на службе до самого конца. Вырастет до полковника. Точнее, до капитана первого ранга: он по распределению на Черноморский флот попадёт. Женится на гражданке Украины, жительнице Севастополя. Конечно, потом она гражданство поменяет. А он успеет поучаствовать в СВО.

После выпуска мы не общались близко, слухи о нём доходили через вторые руки, но помню, он рассказывал, что у него на Украине много родственников. Интересно, вывез их? Или общаться перестал, как многие?..

— Нет, — ответил я шёпотом, едва шевеля губами, — отец приболел. Сам доберусь.

Этот момент я помнил. Папа тогда расстраивался сильно, что не смог приехать.

У меня сердце сжалось, когда я осознал, наконец, что здесь он жив. Больше того: я его скоро увижу.

— Плохо…

— Да лан, ничего такого, — ответил я. И снова наткнулся на взгляд Ступикова, который сдвинул брови.

Я сжал губы и уставился вперёд, на затылок впередистоящего.

Церемония вскоре закончилась. Вперёд вышел начальник нашего факультета, полковник Цой. Он был русским корейцем, одним из немногих, кому удалось дослужиться до полковничьих погон в нашей армии. Насколько я помнил, он всегда был выдержанным, спокойным и рассудительным, а по его восточному лицу невозможно было понять, что он думает.

Он выступил с короткой поздравительной речью, дал наставления на короткий отпуск, который нам полагался после присяги, после чего передал «бразды правления» начальникам курсов.

Нами командовал капитан Снегирёв — крепко сбитый молодой офицер, по обыкновению стриженый почти налысо. Выпускник московского ВОКУ. Он повторил ключевые мысли начальника факультета, и кое-что добавил от себя, в более, скажем так, резкой манере.

Только после этого строй распустили. Ребята разбежались по родственникам — тех заранее пустили на территорию учебного центра.

Я же на ватных ногах, всё ещё боясь поверить в реальность происходящего, побрёл обратно к палатке, где размещалось моё отделение — переодеться и забрать кое-какие вещи. Военники нам выдали ещё вчера, а увольнительные нужно было забрать у начальника курса. Но наверняка там сейчас толпа — лучше переодеться и спокойно подойти к офицерскому общежитию, когда немного подрассосётся.

В то время нас отпускали в увольнение в гражданке. Сразу по нескольким причинам: во-первых, форма была как красная тряпка для разного рода шпаны, которая любила докапываться до курсантов, во-вторых, военные патрули обожали отлавливать первокурсников и делать записи о различных истинных и мнимых нарушениях формы одежды, тем самым портя статистику факультетов и университета в целом. Но военник всё равно было очень нужен: тогда ещё действовали льготы на проезд, и в трамваях с электричками достаточно было показать этот документ, чтобы не платить.

Говорят, в других военных училищах даже в те годы таких вольностей всё равно не допускали. Но вуз, куда я поступил, был не самым обычным. Тут готовили военных переводчиков, юристов, прокуроров — и других спецов «условно-мирных» специальностей. Попасть сюда было сложно. Помню в военкомате меня предупреждали, что «тут важна генетика» и «чтобы я не питал иллюзий».

И действительно: в день начала экзаменов и позже, во время увольнения после «абитуры» и перед КМБ возле КПП учебного центра хватало автомобилей, которые в те годы мне казались диковинными: шестисотые «Мерины», форды «Таурус», джипы «Гранд-Чероки» и чёрные «Волги» с мигалками.

Однако же, благодаря череде случайностей и общему бардаку, я смог поступить сам. Правда, не все были этим довольны.

Я шёл по учебному центру, то и дело оглядываясь по сторонам. Сердце в груди стучало звонко и радостно. Я чувствовал тело совершенно иначе, более лёгким, что ли. Словно земное притяжение вдруг уменьшилось.

Да, момент, где я оказался, скажем мягко, не идеален — но всё равно, я жив, здоров, молод! Впереди пропасть времени! Если буду действовать с головой — всё получится. Я вспомнил о масштабе предстоящих задач и невольно поёжился. Вытяну ли? Справлюсь?

Тогда у меня не было ответа на этот вопрос. Но даже будь у меня один шанс на миллион — я бы всё равно попробовал.

Я вспомнил последние дни и часы перед Катастрофой. Нарастающее ощущение неизбежного конца. Испуганные лица на улицах… притихших детей…

Тряхнув головой, я прогнал непрошенные видения. Впереди целых тридцать лет, чтобы всё исправить!

Странная вещь всё-таки человеческая память: вокруг вроде всё знакомое, но как же прошедшие десятилетия исказили привычные вещи. Сама учебка в то время мне казалась больше. Палатки, где нас размещали — обычными палатками, а не лютым трэшем со складов длительного хранения, выпущенным в лохматые семидесятые годы…

— Товарищ курсант! — знакомый голос рявкнул за спиной.

Майор Ступиков. Этот разговор я тоже помнил. Блин, надо было идти другой дорогой — расслабился, не сообразил, что пора изменять то, что уже было. Теперь придётся снова, как тогда, «наслаждаться» театром одного актёра.

— Я! — отозвался я, останавливаясь.

— Почему нарушаем? — спросил зам по воспитательной, буравя меня взглядом.

Я не помнил, как я ответил раньше. Но сейчас решил не обострять. Не время и не место — для начала надо обустроиться как следует.

Я с деланым недоумением оглядел себя. Вроде всё в порядке: пуговицы застёгнуты, ботинки начищены… кстати, фиговые ботинки — трут немилосердно.

— Никак нет, товарищ майор! — ответил я. — Не нарушаем!

— А это что?

Ступиков потянулся своими пальцами-сосисками к моей шее. Я невольно поёжился. Он же коснулся общевойсковой петлицы на лацкане моего кителя и поправил звезду, на его взгляд, неправильно повёрнутую.

— В уставе написано, как это должно размещаться. Да, Иванов?

— Так точно, товарищ майор!

— Ничего. Привыкнешь. В настоящей армии-то это куда лучше вдалбливают, не то, что здесь…

Он масляно осклабился. Я стиснул зубы, но промолчал.

— Что, решил, небось, что поймал бога за бороду? — продолжал майор. — Первая группа профотбора, да?

— Так точно, товарищ майор! — ответил я.

— Ну ничего. В армии, может, командиром отделения поставят, — он подмигнул мне. — Тоже подспорье. Для такого, как ты. Скажи, ты ведь не собираешься здесь задерживаться, да?

Я промолчал. В точности как тогда, когда я участвовал в этом разговоре много лет назад. Это было правильной тактикой.

— Оглядись по сторонам и посмотри на себя. Так что иллюзий не того… не питай. Понял? Так принято, чтобы разбавить вашу, хе-хе, группу…

Он приблизил своё красноватое лицо к моему. Я почувствовал отчётливый запах алкоголя.

— Для некоторых это решится в позитивную сторону. А для тебя… не, ты безнадёжен. Я наводил справки. У тебя этих… ресурсов не хватит, хе-хе.

Раньше я не очень понял, что за ресурсы он имел ввиду. Теперь же мне было очевидно, что он клинья под взятку подбивает. Наглость с его стороны несусветная — особенно учитывая, что никакого реального веса на факультете он не имеет. И такие решения уж точно не принимает.

Однако же вот, пытается окучивать, кого может…

— Так точно. Не хватит, — ответил я, сохраняя серьёзное выражение лица.

В прошлый раз я вроде бы промолчал и на этом разговор окончился. Блин, и кто меня за язык тянул…

— Но если мало ли… надумаешь — обращайся. С отцом поговори. На самом деле, продажа квартиры для такого дела — это хорошая инвестиция, как сейчас принято говорить, да?

Он подмигнул мне, потом растянул полные губы в подобии улыбки и пошёл дальше, по своим делам.

Вот эту его реплику, про квартиру, я не помнил. Получается, мои слова уже поменяли ход событий? Что ж, в конце концов, разве я здесь не для этого? Надо привыкать. Те события в моей жизни, которые зависели от моих собственных решений, скоро изменятся необратимо. Останутся только глобальные вещи, для влияния на которые нужен соответствующий уровень. А путь наверх определённо займёт некоторое время.

Я дошёл до каптёрки — небольшого каменного строения, напоминающего трансформаторную будку. Тут хранились наши сумки с одеждой и прочим — всё то, с чем мы приехали из гражданской жизни на абитуру.

Старшина нашего курса — сержант, поступивший к нам из армии — уже был на месте. Неплохой парень, Дима Картошкин. Атлетичный, светловолосый, серые глаза немного навыкате. У него тоже не было ни особенных связей, ни выдающихся материальных возможностей, а взяли его потому, что на курс нужен был такой парень, который служил бы громоотводом для руководства и выполнял бы работу за офицеров — начальника курса и его зама. Должность собачья, но Дима с готовностью принял правила игры. Амбициозным был тогда, хотел учиться, карьеру строить… когда мы виделись в последний раз, он работал продажником в компании, которая торговала автомобильными дисками. И, кажется, был вполне счастлив.

Кроме него в каптёрке был Лёша Протасов — полноватый, с залысинами уже в юном возрасте, чем-то неуловимо напоминающий Эрика Картмана из «Южного Парка». Он активно рылся в вещах в поисках своей сумки. Наконец, нашёл искомое, и тут же, прямо на месте, начал переодеваться.

— Блин, ты бы хоть в палатку отошёл — сейчас ведь толпа будет! — сделал ему замечание Дима.

— Ничего! Успею! — возразил Лёша, действительно одеваясь очень резво.

Я обратил внимание на его одежду. Синие «Гриндерсы», настоящие «Левайсы», рубашка от «Хелфигера»… в то время я понятия не имел, что это за бренды и сколько они могли стоить. Наверно, это и к лучшему — такое знание могло стать настоящим испытанием для моей неокрепшей юношеской психики простого паренька.

— Всё, побежал! — сказал Лёша и выбежал из каптёрки, закинув на самый верх сумку, куда до этого успел запихать парадную форму и «комок» — повседневный камуфляж.

Я нашёл свою сумку. Достал одежду, едва сдержав грустный вдох. Когда-то эти вещи казались мне вполне нормальными. Куплены на городском рынке, у вроде бы проверенных продавцов, с обязательной примеркой на картонке. Безымянные джинсы из пачкающегося псевдо-денима, дерьмовые китайские кроссовки из кожзама, которые бы давно развалились, если бы я активно носил их эти месяцы. Разве что футболка была вроде вполне нормальной. Чистый хлопок, серого цвета. Ради интереса я посмотрел на ярлычок. Одна из ивановских фабрик — надо же, умудрились выживать каким-то образом…

Дима посмотрел на меня и подмигнул.

— Ты как, сегодня с возвратом? — спросил он.

— Не, — я помотал головой, — домой поеду.

— А, точно. Ты же вроде где-то в Подмосковье живёшь, так?

— Ага. В Егорьевске.

— Далеко ехать?

— Часа за четыре, думаю, доберусь, — ответил я. Хотя знал, что домой попаду только после полуночи, и не без приключений по дороге.

— Нормально, — кивнул Дима. — Только послезавтра без опозданий.

— Само собой, — ответил я.

Я не стал переодеваться в каптёрке, как Протасов. Вместо этого вернулся к палатке, где аккуратно, не спеша, сложил парадную форму в сумку. «Комок» я взял с собой — дома постирать успею. Потом переоделся и пошёл к общежитию за увольнительной.

Как я предполагал, народ к тому времени разошёлся. Снегирёв — между собой мы его называли Кэп — уже начал праздновать, поэтому сунул мне листок, едва взглянув в мою сторону. Я кивнул в знак благодарности и направился в сторону КПП.

На остановке возле учебного центра была толпа. Автобус по расписанию должен был появиться десять минут назад. А ещё через пятнадцать минут должен был быть следующий. Только автобусов не будет, вообще. На местной автоколонне случилась какая-то крупная авария, и маршруты в пятницу вечером остались без обслуживания. Это я узнал позже, когда вернулся из увольнения.

Так что тем ребятам, кого не встречали на машинах, в тот вечер пришлось туго. Говорят, кто-то даже пешком шёл до ближайшей платформы электрички — «Чкаловской».

Я же тогда сразу сообразил, что единственный вариант выбраться вовремя, чтобы успеть до «домашней» электрички — поймать попутку. Денег у меня особо не было, но можно было договориться за бесплатно.

Я примкнул к группе таких же ребят. Мы прошли где-то с километр от остановки, когда на обочине остановилась фура. Водила — молодой усатый мужик — глянул на нас с сочувствием и спросил:

— Что, из учебки, да, ребят?

— Ага, — закивали мы, прикидывая, сколько человек сможет влезть в кабину.

Однако водила поступил иначе. Он заглушил двигатель, выпрыгнул к нам и направился в хвост фуры.

— Я порожний, — пояснил он. — Сейчас буду мимо Чкаловского проезжать. Могу до платформы подбросить, если внутри ехать не стремаетесь.

Конечно же, мы не стремались. Водила открыл задник фуры и жестом позвал нас запрыгивать внутрь.

Глава 2

Поездка не заняла много времени, хотя и придала остроты ощущениям: дорога была не в лучшем состоянии, а, учитывая, что обзора никакого не было, прыжки и рывки были совершенно неожиданными. Кто-то из парней умудрялся даже пиво прихлёбывать в таких условиях.

— Ты ж не из наших, так? — обратился ко мне черноволосый парнишка с задорными карими глазами.

Я его помнил. Пашка Малиновский. Из-за моей глупости и недальновидности после этой поездки в увольнение мы потеряли связь и больше не общались. Теперь же я собирался исправить ситуацию, помня, кто папа у этого пацана.

— Не-а, — ответил я. — А вы из прокуроров, да?

— Ага, — хохотнул парень, — у нас на рожах написано, что ли? Ты сам-то с какого?

— Зарубежной военной информации, — ответил я.

— О-о-о, спецура! — улыбнулся он. — Как звать?

— Саня, — ответил я, протягивая руку.

— Пашка, — представился он. — Ты сам-то дальше куда? В каком районе живёшь?

— В области, — ответил я. — В Егорьевске.

— Да ла-а-адно! — улыбнулся Пашка, демонстрируя крепкие белые зубы. — Вот так совпадение! Ну чего — значит, дальше вместе поедем!

Водила, как и обещал, тормознул нас возле платформы «Чкаловская». С электричкой мы разминулись буквально минуты на три. А следующую жать пришлось ещё час.

Парни сбегали за пивом. Я же пить не стал. Не только потому, что у меня вообще не было денег. Просто, дожив до своих лет, я на собственном примере усвоил, что здоровье — это ценный ресурс, который глупо разбазаривать по мелочам.

Многие закурили. И я вдруг почувствовал, что меня тоже неудержимо тянет затянуться. Так сильно, что аж голова кружится.

Я поднёс ко рту указательный и безымянный пальцы правой руки. Понюхал. Так и есть: насквозь пропитались вонью дешевых сигарет. Даже странно, что у меня в карманах не оказалось начатой пачки… напрягая память, я вспомнил, что сигареты у меня в тот день закончились. С утра курил больше, чем обычно, волновался.

Да, в юности я был активным курильщиком. Лет с четырнадцати. К моменту поступления в университет я выкуривал уже по пачке в день. Конечно, это сказывалось на дыхалке — кроссы и полоса препятствий мне давались совсем не просто, но как-то вытягивал.

Курить я бросил только после Второй Чеченской, когда попал в кардиореанимацию со сбоем ритма. После этого резко улучшил свои спортивные результаты и набрал массу. Нет, не жировую — мышечную.

— Не куришь? — поинтересовался Пашка.

— Нет… — ответил я, и тут же добавил: — бросаю.

— Это правильно, — кивнул он, — мне батя запрещает. Говорит, что, если увидит — финансирование отрежет. Такие дела. И он прав, в принципе. Привычки — это слабость.

— Пожалуй… — согласился я.

— Пиво не будешь? — тут же предложил Пашка. — Угощаю.

— Да тоже, наверное, лишнее, — я пожал плечами. — Ехать-то ещё долго.

Он взглянул на часы. «Касио», настоящие, со стрелками.

— Нам бы ещё на егорьевскую электричку не опоздать… — вздохнул он.

— Это точно, — кивнул я, изобразив беспокойство.

Егорьевск находится в промежутке между двумя железнодорожными ветками, поэтому электрички до города ходят сравнительно редко. И если уж опоздал — пиши пропало, дальше только на дорогом автобусе, куда нельзя было по военнику.

Я помнил, что в тот вечер на прямую электричку мы опоздали, поэтому заранее был готов к такому развитию событий.

Наконец, подошёл поезд. Народу было немного: обычно по пятницам люди едут в сторону области, а не наоборот.

Мы завалились толпой в обшарпанный вагон. Пацаны вели себя отвязано: шумели, курили прямо в вагоне, ржали как кони. Мы же с Пашкой сели в середине, подальше от сигаретного дыма, который вытягивался в открытые форточки.

Я вдруг подумал, какой был шанс на то, что тогда, на дороге, встречу парня из учебки, родители которого живут в том же городе? Насколько я помнил по военкомату, нас со всего Егорьевска подавалось пять человек. Скорее всего, поступили только мы двое.

Может, это был знак судьбы, которому я просто не придал значения по молодости и неопытности? А сколько ещё было таких знаков, если хорошенько вдуматься?..

— О чём думаешь? — спросил Пашка.

— Да так… — ответил я, вздохнув, — о судьбе.

— Тоже поступать не хотел, да? Батя запихнул?

— Да нет, — ответил я. — Как раз хотел. Даже очень. Просто не думал, что получится.

— Ясно… твои, кстати, чего не приехали?

— Отец приболел, — ответил я.

— А-а-а, — Пашка кивнул головой. — понятно…

— А твои? Дела? — спросил я.

— Нет, я батю попросил не приезжать. Не хочу перед парнями тачки светить. Тут народ такой, ушлый, особенно среди офицеров. Лучше казаться попроще, больше возможностей будет.

Он подмигнул мне.

— Наверно, это правильно… — согласился я, вспоминая разговор с Тупиковым.

На Ярославском вокзале было грязно. Из хреновых колонок над ларьками хрипела Буланова с «Блестящими». На платформах — батареи пустых бутылок и горы мусора, по дороге к метро развалы с обычными и порнушными видеокассетами. Справа от путей — целый огромный рынок с китайским и турецким барахлом. В любом ларьке — крепкий и не очень алкоголь (ликёры «Амаретто», «коньяк» «Наполеон», кое-что из ассортимента завода «Кристалл», вполне возможно, палёное, пластиковые полуторалитровые бутыли «Джина с тоником») плюс шоколадные батончики и вьетнамская лапша быстрого приготовления. Про туалеты даже говорить не буду. Отвык я от такого. А ведь когда-то это всё казалось нормальным, в порядке вещей…

Справа от вокзала стоял ларёк с шаурмой, от которого безумно вкусно пахло. Я с трудом сглотнул тягучую слюну, только сейчас осознав, насколько голоден.

Пашка проследил направление моего взгляда.

— Не-е, вот это точно не стоит, — сказал он. — Батя говорит, нельзя брать на улице то, что делают из мяса. На худой конец сосиску в тесте возьми. А лучше пирожок с картошкой.

— Да ладно, лучше до дома дотерпеть, — я махнул рукой.

— Тоже правильно! — согласился он. — А вообще давай бегом — опоздаем ещё!

Электричка на Егорьевск отходила с Казанского вокзала. В принципе, удобно: чтобы оказаться там, нужно было всего лишь пересечь подземный переход. Однако же быстро это сделать не получилось — пятничная толпа да бойкая уличная торговля не давали двигаться достаточно быстро.

— Блин, — коротко прокомментировал Пашка, когда мы, запыхавшись, наблюдали за хвостом электрички, неспешно выползающей из крытой части перронов. — Варианты?

— Можно до Воскресенска, — предложил я. — А дальше на автобусе.

— Ты на время посмотри, — вздохнул Пашка. — Сегодня пятница. Последний автобус в семь вечера. А уже начало восьмого.

Я взглянул на свои наручные часы — электронные, «Монтана». Остались с лучших времён.

— Откуда ты расписание знаешь? — спросил я. — Да и меняют его постоянно…

— Ага, в сторону сокращения, — ответил Пашка, досадливо цокнув языком. После чего добавил: — Я во дворец спорта тамошний ездил. Так что знаю.

— Можно доехать и попробовать попутку поймать…

— Деньги есть?

Я отрицательно мотнул головой.

— У меня есть. Но мне батя запрещает на бомбилах ездить. А у него — статистика по ограблениям и убийствам есть… ладно, делать нечего: пойду домой звонить.

Мы подошли к ближайшему ларьку «Союзпечати», который находился справа от платформ дальнего следования. Пашка купил таксофонную карточку, после чего мы спустились вниз, где возле входа в метро, в специальных нишах, находились синие телефонные автоматы.

Пашка набрал номер. Потом долго ждал с озабоченным лицом, прижимая трубку к уху.

— Блин, — сказал он, сбрасывая вызов. — Домашний не отвечает. Маман, наверно, на дачу поехала… придётся на мобильник звонить.

Он порылся в кармане джинс и достал смятую бумажку. Развернул её, пригляделся к небрежно написанным на ней цифрам. Потом снова начал набирать номер.

Пауза несколько секунд.

— Пап, это я… нет, всё в порядке. Да, принял… мама не отвечала. Да, проблемка небольшая: застрял в городе… нет, в Москве. На Казанском сейчас. Электричка последняя ушла. Да нет, пап, я до Воскресенска нормально доеду! Там сможешь подхватить? Да? Отлично, спасибо!

Он быстро нажал на рычаг. Потом посмотрел на часы.

— В минуту уложился, отлично! — прокомментировал он.

— У твоего бати мобила есть? — я изобразил удивление.

— Ага, — с деланой небрежностью кивнул Пашка, — ему по работе надо.

— А кто он у тебя?

— Адвокат.

— А-а-а… круто, — кивнул я.

— А у тебя?

— Да так… ничего особенного… гляди, до Воскресенска через пять минут уходит! — Я показал на табло.

— Надо успеть, бежим!

В этот раз мы успели, с запасом. Благо до появления турникетов на путях, откуда отправлялись электрички, ещё несколько лет. Добежав почти до головного вагона, мы нырнули в накуренный тамбур. Народу было не так много — на этом направлении электрички ходили относительно часто. Для нас даже сидячие места нашлись.

Вот и тронулись. Я глядел в окно, наблюдая, как мир вдруг ожившего прошлого проплывает мимо. До первой реконструкции путей направления ещё несколько лет, а пока даже ограждений возле путей толком нет, и город отлично видно.

Вот огромный стихийный рынок рядом с «Семёновской». Высокие деревья за насыпью у ТЭЦ на «Новой». И люди… много людей. Все спешат куда-то по своим делам. Улыбаются. Смеются…

Из тамбура ощутимо тянуло сигаретным дымом: курильщики прочно оккупировали плацдарм и не сдадут его до самого прибытия на станцию назначения. Я опять почувствовал неприятный приступ головокружения, так сильно хотелось затянуться.

— И всё-таки? — спросил Пашка, отдышавшись.

— Что? — я сделал вид, что не помню, о чём шла речь.

— Отец у тебя кем работает?

— Рабочим в автоколонне.

Его брови удивлённо взлетели.

— Ого! А ты как вообще про универ узнал?

— Он военный пенсионер, — пояснил я. — А про универ в военкомате узнал, когда выбирал, куда поступать.

— Ясно…

Остаток дороги болтали о всяком: про девчонок, про футбол, про планы на будущее. Пашка был настроен оптимистично, только хотел поскорее выпуститься, 'чтобы свободы было больше. Немного странно было слушать рассуждения про свободу от будущего прокурора, но я не спорил и не перечил, как раньше. Наверно, поэтому и разговор в этот раз зашёл дальше.

Пашка поведал мне свою сакральную мечту: свалить в Штаты, заработав тут как следует денег.

«Надо в компьютеры вкладываться, — с вдохновением рассказывал он, — за ними будущее. Программы там разные писать, для интернета. Слышал, да, про такое?.. но не самому, конечно. Так, людей здесь найду, которые на меня тут работать будут. А там буду продавать программы. Только связями обрасти надо. И язык выучить. Вот что хорошо у вас на факультетах, так это то, что там языки дают! Вот бы можно было числиться у нас — а на языковые занятия к вам приходить!»

Мы вместе посмеялись над таким предложением. Но про себя я делал соответствующие пометки. По крайней мере, основание для продолжения контактов уже обрисовалось.

— У тебя какой язык будет? — поинтересовался он.

— Китайский и английский, — ответил я.

— Перспективно, блин! Круто! Хотя, говорят, с китайским отчисляют много. Не все тянут. Не боишься?

— Боюсь, — соврал я. — Но кто не рискует тот шампанского не пьёт!

— Это верно, бро! — кивнул Пашка. После чего неожиданно на всю электричку запел на английском Go down, Moses.

Немного поколебавшись, я подхватил. Довольно скоро выяснилось, что Пашка из песни знал только припев.

Я видел, как его глаза округлились от удивления, когда я пропел песню полностью.

— Неплохо, — прокомментировал он. — Может, и правда китайский выучишь…

Мы вышли на платформе «88 километр». Тут находился небольшой автовокзал, с которого шли автобусы по окрестным посёлкам. Чтобы попасть туда, надо было подняться на высокий мост, а потом спуститься по полуразрушенной бетонной лестнице, из которой кое-где торчала арматура.

Помню, что сам иногда пользовался этим маршрутом, когда получал увольнение на выходные, но не успевал на прямую электричку. Конечно, и тут за междугородный автобус приходилось платить, на него льготы не распространялись — но намного меньше, чем стоил прямой рейс, отправлявшийся с «Выхино».

Отец Пашки уже ждал возле будки автовокзала, на старенькой семёрке БМВ. Точнее, это мне она казалась старенькой. По меркам девяносто шестого года машина была топом.

Пашка бегом кинулся к парковке. Я последовал за ним.

Его отец был крупным, немного полноватым мужчиной с острым носом и умными, близко посаженными карими глазами.

— Ты с товарищем? — пробасил он, заметив меня.

— Да, Пап, это Саня, — кивнул Пашка. — Он тоже из Егорьевска, представляешь? Подкинем до города?

— Подкинем, — улыбнувшись, кивнул отец. — Только в следующий раз предупреждай о компании, договорились?

— Да я чтоб тебе время сэкономить, дорого же! — оправдывался Пашка.

— Значит, говоришь, Александром зовут? — отец Пашки протянул мне руку. — Я Вениамин Петрович.

— Очень приятно, — кивнул я, отвечая на крепкое рукопожатие.

И мы поехали.

Вениамин Петрович гнал под двести, по узкой неосвещённой дороге, с частыми поворотами, даже не думая снижать скорость в населённых пунктах. При этом ни он, ни Пашка даже не думали пристёгиваться.

— Значит, тоже с прокурорско-следственного? — спросил Пашкин отец, когда мы проехали район воскресенских дач.

— Нет, — я мотнул головой.

— А откуда?

— Факультет зарубежной военной информации, — ответил я.

— Вот как?

Я видел в зеркале заднего вида, как Вениамин Петрович поднял бровь.

— Грушный факультет, пап, — вставил Пашка. — Ещё и китайский будет учить, представляешь?

— Перспективно, — согласился его отец. — Ты как дальше? Служить планируешь?

— Да как пойдёт, — ответил я. — Сначала главное отучиться.

— И это правильно, — одобрил Вениамин Петрович. — Армия даёт дисциплину. А для учёбы и дальнейшего успеха знаешь, что главное?

— Самодисциплина, — ответил я.

— Верно! — он бросил на меня взгляд через зеркало. — Молодец, раз понимаешь!

В прошлый раз всю дорогу, которая оказалась довольно короткой по времени, учитывая скорость, Пашкин отец читал нам нотации насчёт того, какие качества необходимы для успеха в наше непростое время да иногда ругал правительство и чиновников. Я тогда только слушал, кивал и улыбался. На этом наше общение и закончилось.

Теперь же у меня были несколько другие планы, поэтому надо было к себе как-то привлечь внимание.

— Но вообще в армии сейчас туговато будет… эти дуболомы в Думе такое с бюджетом творят! Вроде комиссию чрезвычайную формировать собираются, а толку? Задавят их! Хотя у вас-то ещё терпимо будет, а вот как в регионах и частях… в другое время бунт бы был, а теперь, эх! — он махнул рукой, на пару секунд отпустив руль.

— Все Чечнёй напуганы, — сказал я.

— Это да! — кивнул Вениамин Петрович, — сейчас все ждут, чем переговоры закончатся.

— В Хасавьюрте-то? С Лебедем которые? Да понятно, чем, — ответил я. — Сдадут всё. Войска выведут. Обязуются дать денег на восстановление.

Пашкин папа даже скорость снизил, глядя на меня в зеркало с удивлением.

— Тоже вот так думаю, — сказал он. — Но попробуй кому-то из наших скажи! Патриоты, блин, хреновы, верят, что Лебедь сам по себе что-то решать будет.

— Не будет, — согласился я. — Да его самого из команды через пару месяцев сольют. Несмотря на все заслуги на выборах.

— Значит, так думаешь… — Вениамин Петрович постучал пальцами по рулю. — И, скорее всего, ты прав. Вообще ты умный парень, как я вижу! Из Егорьевска, говоришь? Кто отец?

— Военный пенсионер, — ответил я. — Сейчас работу активно ищет. Он такой человек, старой закалки. Умеет быть верным. Может, у вас что-то есть на примете?

— Ну ты шустрый! — Вениамин Петрович рассмеялся. — Молодец! Люблю такое.

Он снова убрал одну руку с руля, потёр лоб. Задумался. А через пару минут сказал:

— Ты, говоришь, из Егорьевска сам, да? Какой район?

— Шестой микрорайон, — ответил я.

— Вот как… — он потрогал подбородок. — Значит, давай так решим: зайди-ка ты ко мне завтра в контору. С утреца можно, часов в восемь. Тебе как?

— Пап, суббота же! — вмешался Пашка.

— Мы работаем завтра, — отрезал Вениамин Петрович.

— Куда подойти? — ответил я.

— Карла Маркса двадцать пять. Напротив администрации. Найдёшь?

— Найду.

— Завтра заходи, поговорим. Предложение к тебе будет. Если договоримся, глядишь, и с отцом вопрос порешаем.

Глава 3

Меня высадили во втором микрорайоне, и дальше до дома я шёл пешком. Несмотря на позднее время, вокруг было много гуляющего народа: последние деньки лета, пятница… кое-где кучковались компании, играли гитары. Но я старался обходить их стороной — ещё не хватало ввязаться во что-нибудь.

Прошёл мимо своей школы. Ну как своей: за жизнь я успел сменить их с десяток, а эта просто была последней в списке. Я там учился всего-то два с половиной года.

Школу только что построили, а наш класс был вторым выпускным. Помню, когда нас формировали, здание ещё не было сдано, и мы шли на уроки в соседнюю пятую школу.

Перед глазами встала выпускная линейка и последующая гулянка. Обошлись без ресторана — родители при поддержке педагогов решили, что дешевле всё будет организовать в здании школы.

Конечно же, было много спиртного. Педагоги, которые должны были следить за порядком, делали вид, что выпускники пьют безалкогольную газировку «Херши» и разведённые соки «Зуко», при этом сами выпивали вполне открыто. Некоторые ребята хватили лишнего. Кто-то остался ночевать прямо в школе.

Но я сам каким-то образом удержался в рамках. Уже под утро я и ещё несколько пацанов с девчонками отправились гулять на озёра, которые находились за школой. Там и встретили рассвет.

Помню, много думал о будущем поступлении. Понимал, что рискую — ведь, если не поступлю, был реальный риск загреметь в армию. А чеченская война тогда ещё активно продолжалась. Но всё равно решился…

Меня теперешнего от тех воспоминаний отделяли тридцать лет жизни, но, подумать только, в этом мире прошло всего три месяца…

Вот и знакомая девятиэтажка. Выглядит намного новее, чем я помнил, что не удивительно — дом сдали в эксплуатацию всего три года назад.

Домофона пока нет. Его поставят только в двухтысячном. Вместо него — кодовый замок. Я протянул руку и не глядя нажал три металлические кнопки. Замок щёлкнул. Моторная память сработала как надо.

Подъезд и лифт ещё в приличном состоянии, загадить не успели. Да и жильцы пока что тут были достаточно культурные: в основном бывшие военные, из заграничных групп войск, вывод которых заканчивали как раз к моменту постройки дома. Это потом кто-то продаст свою квартиру, кто-то умрёт, появится много новых жильцов. Подъезд к концу девяностых будет разрисован дымными надписями от зажигалок, кабина лифта исчиркана царапинами. Разве что антивандальные металлические кнопки протянут долго.

Я поднялся на девятый этаж, чувствуя, как ускоряется ритм сердца.

Вот-вот папу увижу… а ведь ему сейчас столько же, сколько мне! Так странно…

Знакомая дверь. Пока ещё деревянная, оббитая коричневым дермантином с наполнителем и натянутой поверх проволокой в виде ромбиков. В девяносто третьем, когда мы заселились, металлические двери ещё были диковинкой и в новых домах было принято так оббивать деревянные двери.

Долго не мог решиться нажать кнопку дверного звонка. Просто рука не поднималась.

За дверью началась какая-то возня. Закашлял отец. Он вообще много кашлял, когда курил. Послышалось возмущённое мяуканье.

Ну конечно, Васька ещё жив! Здоровенный сибирский кот, которого мы подобрали котёнком ещё когда отец в Чите служил. Таскали всюду за собой… он умрёт через два года, если я правильно помню. Десять лет — не такой уж большой срок для кота, но переезды, скудное и неправильное питание плюс отсутствие ветеринарной помощи своё дело сделали.

Я стиснул зубы и нажал на звонок. Внутри квартиры затрещало. Я услышал, как отец шаркающей походкой двигается к двери.

Щёлкнул замок, дверь открылась.

Из квартиры сразу же потянуло табачным дымом. Я ощутил новый приступ тошноты и головокружения: от недостатка никотина и от голода одновременно.

Отец выглядел старше, чем то отражение в зеркале, к которому я привык. И всё же мы были очень похожи. Немного поправить причёску, подтянуть морщины, убрать у меня шрам над левым глазом — и нас едва ли можно было бы отличить.

Конечно, если бы я по-прежнему выглядел на свой настоящий возраст.

— О, Сашка! — улыбнулся папа. — А я уж и ждать перестал! Автобусы-то давно того… последний час назад приехал!

— Я на перекладных, — пояснил я, ступая на порог.

— Не надо было, — он нахмурился. — Сейчас такое рассказывают…

Мы крепко обнялись.

— Да слышал, слышал, — улыбнулся я. — Как чувствуешь себя?

— Да вроде к вечеру отпустило немного…

— Простыл?

— Не-е-ет, в столовке нашей хватанул чего-то не того. Живот скрутило невозможно просто, вчера вообще пластом лежал!

— Я же говорил — не стоит там есть вообще. Мужики с собой носят. Мало того, что дорого, так ещё и отраву дают.

— Дак к тебе же собирался! Когда готовить было?

— Вот и съездил, — улыбнулся я. — Ладно, из продуктов есть что?

— Да я овсянку сварил и борщ, раз уж остался-то, — ответил отец. — Думал, что приедешь всё-таки… а ты чего не по форме?

— Нас в гражданке отпустили. Чтобы патрули не записывали, — пояснил я.

— Да ты проходи, руки мой. Голодный же небось!

— Пап, да я сам разогрею. Время первый час! Отсыпайся иди, завтра наговоримся.

— Я ещё хотел чего-то взять отпраздновать — но у нас опять с зарплатой швах… и пенсию задерживают. Слышал в новостях, что с бюджетом творится? Обещают этот… как его… секвестр! Вот и попали под него, наверно…

Этот его оправдывающийся тон мне и тогда-то было слушать тяжело. А сейчас так вообще невыносимо.

— Не беспокойся, — ответил я, стараясь не выдать эмоции. — Теперь всё хорошо будет. Обещаю.

— Ладно-ладно… вот отдохнёшь, а там учись уж!

Кот потёрся о мои ноги, потом поднял голову и пристально посмотрел мне в глаза. Потом отступил и вальяжной походкой двинулся в комнату.

Я скинул кроссовки и, захватив пакет с формой, которую планировал постирать, пошёл в ванную, руки мыть.

Отец к себе не шёл. Ждал меня в коридоре. Я же с досадой смотрел на пластиковый агрегат, похожий на корыто, с моторчиком сбоку, установленный на специальной подставке у ванны. Блин, и точно: первая машинка-автомат у нас появится только в девяносто восьмом, когда отцу начнут пенсию регулярно платить.

Проблема. Чтобы камуфляж (или, как принято говорить, «комок») отстирать, его замачивать нужно было. Прямо сейчас.

— Что такое? — спросил он, когда заметил, что я мешкаю.

— Да ничего. Форму замочить надо. У нас повседневная — камуфляж. А в лагерях и полевые выходы были, и штурмовые полосы…

— А-а-а, ну давай я…

— Пап, иди лежать! Давай я тебе чаю сделаю, а? Без сахара, чтоб живот не тревожить.

Отец внимательно посмотрел на меня. Он явно собирался что-то сказать — но я не помнил, о чём тогда шла речь. Вроде бы ничего такого значимого не было… может, моё поведение изменилось — и это снова меняет содержание разговоров?

— Маман не видел? — вроде как небрежно бросил он.

Я глубоко вздохнул и тут же чуть не рухнул от головокружения. Нет, так нельзя: надо срочно чего-то сожрать. Или хотя бы выпить сладкий чай для начала.

— Ты опять ей звонил? — поинтересовался я.

— Ну да… а чё ж нет-то? Мать всё-таки… а тут присяга… такое дело…

Я выключил свет в ванной и пошёл на кухню. Отец последовал за мной.

— Не стоило, пап… — сказал я мягко. — Там… давно всё понятно.

Отец глубоко вздохнул и сел, вроде как невзначай потрогал грудь с левой стороны.

Именно сердце его и доконает. Необследованные вовремя сосуды, несделанное вовремя шунтирование… а ведь его готовы были в Бурденко принять! Врачи говорили, что ещё лет десять можно было давать с очень большой степенью вероятности.

— Ты не держи на неё зла…

— Пап, да в мыслях нет, — улыбнулся я. — Я благодарен ей за всё. А остальное… что ж, если она счастлива, то это хорошо.

— Вот и правильно мыслишь, — улыбнулся отец.

Конечно, раньше я говорил куда более резко. И в выражениях не стеснялся. Не понимая, что делаю только хуже единственному оставшемуся у меня по-настоящему близкому человеку.

Мама ушла от нас три с половиной года назад. Мне было тринадцать, и случившееся для меня стало полной неожиданностью.

Да, родители всё чаще ругались. Мама жаловалась на безденежье и неустроенность. Выговаривала отцу. Тот пытался что-то делать — но, видимо, действительно бывают такие люди, которые совершенно не приспособлены к жизни в эпоху дикого капитализма. Он пытался честно зарабатывать деньги, как его учил всю жизнь мой дед — убеждённый коммунист. Разумеется, безо всякого успеха. Потому что в ту эпоху деньги не зарабатывали — их делали. Часто буквально из воздуха…

Я набрал воды в чайник и поставил на плиту. Нашёл «трещётку» — зажигалку для конфорок, пустил газ. Вспыхнуло синее пламя.

— Чай-то есть, пап? — поинтересовался я.

Вместо ответа отец достал с полки маленькую пачку рассыпного «Майского».

Я удовлетворённо кивнул.

Несколько лет назад, когда военные хорошо зарабатывали, мама вроде как была счастлива. Правда, как я теперь понимаю, немилосердно транжирила деньги. Особенно в Польше, куда отца перевели в качестве благодарности за безупречную службу. Она покупала себе кожаные плащи, которые стоили дороже, чем отец получал в месяц. Косметику французскую, духи — этого добра у нас было навалом. В то время, как другие старались откладывать доллары и приторговывали техникой во время поездок в отпуск раз в год.

Я достал сахар и насыпал четыре ложки в кружку. Отец улыбнулся.

— Сладкоежкой остался, — сказал он.

— Тебе лучше без сахара пока, — ответил я. — Живот поберечь.

— Да я ж не спорю!

— И не крепкий, — предупредил я. — А то не уснёшь.

— Ну ты совсем-то меня за развалину не держи, — улыбнулся отец. — Усну я. Нормально всё, делай покрепче.

И всё же, несмотря на мамино поведение, отец перед самым выводом из Польши успел машину купить. В Германии, которая тогда только-только объединилась. Экспортную модификацию ВАЗ-21013, красную. Мы даже успели на ней съездить к родственникам в Самару. А вот на пути обратно у неё застучал двигатель, который отец с тех пор пытался перебрать. К сожалению, безуспешно. Он так и продаст её, по дешёвке — как раз когда я на первом курсе буду учиться…

— Кстати, — сказал я. — Просьба к тебе. Машину пока придержи, хорошо?

— Да на кой её держать-то? — отец пожал плечами. — Ничего я там не сделаю. Надо движок менять.

— Я видел в автомагазине рядом с храмом движок продаётся от шестёрки, — сказал я.

Помню, что действительно присматривался к этому движку, когда учился в одиннадцатом классе. Мечтал всё.

— За два с половиной вроде продают, — ответил отец настороженно.

— В общем, придержи пока, — повторил я.

За то, что мы без машины остались мама пилила отца особенно сильно… пилила-пилила — а потом в один прекрасный день собрала кое-какие вещи и сказала, что съезжает к другому. Сказала, что документы уже подала. Чмокнула меня в щёчку на прощание — и была такова.

Следующие несколько лет я видел её только издалека, когда приходил к её новому дому, который находился возле колледжа гражданской авиации, в частном секторе. Просто хотя бы посмотреть, как она живёт.

Надо сказать, первое время она жила очень хорошо. Вышла замуж за местного бандюка. Ездила на дорогих иномарках, отлично одевалась.

— Да всё равно пока времени заниматься нет… так, мужики иногда предлагают выкупить — но по цене лома. Так-то она пускай стоит, карман не трёт, пока работаю.

Отец держал машину на территории автоколонны, в которой работал слесарем. Благо места там свободного хватало, когда-то большое хозяйство было, сейчас, как и всё вокруг, приходящее в запустение.

Чайник закипел. Я сделал заварку, насыпал себе в кружку три ложки сахара. Потом разлил нам чай и добавил кипяток.

В это время как раз борщ разогрелся. Хороший, наваристый, с мясом. Я чуть слюной не захлебнулся, когда запах почуял. Однако же есть старался медленно, тщательно пережёвывая — всё-таки с утра ничего во рту не было, как бы плохо не стало.

— Ты как-то прям повзрослел резко, — сказал отец, глядя на меня. — Что, КМБ так повлияло? Гоняли вас?

— Да так… средне, — неопределённо ответил я, проглотив очередную ложку борща.

— Ладно, ты ешь. Не отвлекайся. Я пока тут посижу, потом уже вместе спать пойдём.

Отец смотрел, как я ем, прихлёбывая чай. А я снова думал о маме. Наверно, это всё не было бы так тяжело — если бы я знал, что у неё действительно всё хорошо. Однако сложилось иначе. Вскоре после е ё ухода родилась моя сводная сестра, от нового мужа. Жаль, что нас даже не познакомили — но мне было приятно осознавать, что где-то в мире есть ещё один не чужой мне маленький человечек.

Она погибла, когда ей было три года. Глупо, по недосмотру — попала под маршрутку, когда та сдавала задним ходом.

Это я узнал из местных новостей и сплетен, во время очередного отпуска.

Мама тогда начала сильно пить. Новый муж потерял к ней интерес, но продолжал какое-то время содержать. А потом его застрелили, в двухтысячном, за год до моего выпуска.

Какое-то время мама ещё держалась, распродавая доставшиеся от мужа вещи и дома с квартирами. Однако же продолжала пить.

Зная об этом, я даже рискнул с ней встретиться. Посидели мы тогда, поговорили за жизнь. Душевно, спокойно — но как совершенно чужие люди. И всё же я предложил свою помощь. Нельзя сказать, что тогда у меня было достаточно возможностей — но кое-что я уже умел и помочь бы смог. Вот только она пропала без вести. Где-то через месяц после нашей единственной за много лет встречи.

— Саш… как там у вас вообще? Точно всё в порядке? — обеспокоенно спросил отец.

— Да отлично всё, пап, — ответил я, улыбнувшись. — Правда!

— Просто у тебя взгляд был такой… замученный.

— Устал просто, сейчас «комок» замочу и пойду на боковую, — ответил я. — Кстати! Дай будильник, пожалуйста — мне завтра полседьмого вставать. С наручных могу не услышать, тихие они.

— Вот те раз! А я думал ты до воскресенья! — удивился отец.

— Я до воскресенья. Просто дела есть.

Отец встал и ушёл в свою комнату, чтобы через минуту вернуться с будильником: китайской диковиной из чёрного пластика с хрипящим динамиком, который голосом, на русском, говорил время, если нажать на большую клавишу сверху. Когда-то эта штуковина казалось верхом технологий. Отец подарил мне его на день рождения, по моей большой просьбе.

— Вот же, — сказал он. — Забыл?

— Не-е-т, помню! — возразил я, принимая будильник из его рук.

И тут я вдруг осознал, что моя сводная сестра здесь, в этом времени, ещё жива! Несчастье случиться в зимой, в январе. Значит, ещё есть достаточно времени для того, чтобы всё изменить.

Отец достал сигарету из начатой пачки «Родопи» и собрался закурить. Помню, что сам даже в тяжелые времена такой пакостью брезговал.

— Пап, не надо, — попросил я.

— Что? — удивился отец, замерев с зажигалкой в руке.

— Курить. Можно не надо, а?

Отец с удивлением отложил сигарету.

— Ты что же, сам не куришь больше? — спросил он.

— Нет, — ответил я. — И ты не будешь.

— Ну, мне-то бросать уже точно поздно, — рассмеялся он. — Да и потом, говорят, от резкого бросания, наоборот, можно здоровье угробить.

— Кто говорит? — спросил я.

— Люди. И врачи вроде бы. У нас в гарнизоне был такой хирург, который…

— Шарлатан, — отрезал я.

— Что-то ты больно резкий стал.

— Пап, тебе придётся работу поменять, — сказал я.

Отец грустно вздохнул.

— Мы же обсуждали это. Мог бы — поменял бы уже. Но нет сейчас работы нормальной. Просто нет. А в торгаши ну не умею я.

— Найдётся, — уверенно ответил я.

— Вот если найдётся — тогда брошу, — упрямо ответил отец и запалил сигарету.

Я убрал тарелки, вымыл посуду и пошёл замачивать «комок».

Перед тем, как лечь спать, я зашёл в общую комнату. Отец всё ещё сидел здесь, допивая остатки чая, который принёс из кухни.

Какое тут всё было знакомое и чужое одновременно! Обязательная советская «стенка» — набор стандартных шкафов, ковёр на противоположной стене. Ещё совсем недавно, по меркам девяностых, всё это было признаком благополучия.

— Спокойной ночи, пап, — сказал я.

— Спокойной ночи, — ответил отец. — Я ещё свой старый будильник завёл. Так, на всякий случай. Надолго у тебя дело-то с утра?

— Не знаю пока, — я пожал плечами.

— Ну, если что, приходи пораньше. Будем драники делать.

— Хорошо, — я улыбнулся и кивнул.

Драники я люблю до сих пор.

Глава 4

Я проснулся от хриплого крика петуха. С недоумением подняв голову, я обнаружил на стуле возле своего раскладного дивана надрывающийся китайский будильник. Хлопнув его по широкой клавише, я заставил замолкнуть несчастную птицу.

Уже рассвело. Я потянулся и огляделся.

Моя комната… сколько мелочей и сколько воспоминаний, казалось, навсегда погребённых под ворохом других мест и событий.

Телевизор на столике, моя гордость в то время. GoldStar ArtB, под ним — видеоплеер AKAI. Всё привезённое из Польши, купленное в лучшие времена… под столиком, на полу, дешёвая китайская копия приставки Nintendo. Точнее, это сейчас я знаю, что это дешёвая копия — а по тем временам вполне себе дорогая и респектабельная вещь. Выменял её на рабочий кассетник «Маяк-232» с колонками «Радиотехника».

Помню, как с пацанами резались по вечерам в «Танчики», Super Contra и Castlevania… сигаретный дым стоял коромыслом, дешёвое пиво лилось рекой. Старшие классы, да… отец мне позволял слишком многое, если уж совсем честно. Кажется, у него просто руки опустились — от всего сразу: и от неудач в личной жизни, и от происходящего вокруг, в стране.

Табаком в комнате до сих пор пованивало, а белые обои, которыми был оклеен потолок, неэстетично пожелтели.

Я вздохнул и поднялся с кровати. Сделал небольшую разминку. Потом пошёл мыться в ванную.

Посмотрел на себя в зеркало. Совершенно детское лицо с едва наметившейся щетиной и тощее, даже тщедушное тело. Блин, и как вообще во мне душа держится? Как меня ветром не сносило?

С этим тоже надо будет что-то делать — приводить себя в нормальную форму.

Кстати, после вчерашнего борща и здорового сна желание сделать затяжку уже не так сильно донимало. Может, и правда эта зараза больше психологическая? Глядишь, тело за пару-тройку дней окончательно адаптируется к отсутствию никотина и можно будет нормально жить.

Тихо, стараясь не разбудить отца, я постирал вручную «комок», после чего развесил его на лоджии в моей комнате.

Потом сделал себе яичницу на кухне и позавтракал. Заодно нарезал коту немного мяса из борща. Надо будет что-то с кормом придумывать всё-таки. Хотя бы отцу объяснить, как правильно кормить котов, так сказать, из подручных средств. А то он рыбой в рационе злоупотреблял, это я хорошо помню. Возможно, проблемы с Васькиным здоровьем крылись именно здесь.

Дальше пришло время одеваться и, надо сказать, это было очень непросто. Выбор был совсем небольшой.

Я нашёл ещё одну светлую узбекскую футболку из натурального хлопка и лёгкие льняные штаны, сшитые на манер джинсов. Вполне приличные штаны, должен сказать — хотя тогда мне казалось, что они как-то простоваты.

С обувью было сложнее всего. Были заношенные вдрызг туфли, в которых я ходил в школу, да те самые дерматиновые кроссовки, в которых я приехал. Почесав в затылке, я решил остановиться на кроссовках. Подумав немного, накинул сверху ещё клетчатую рубашку, всё-таки на улице не то, чтобы жарко — плюс семнадцать всего.

Я спустился на улицу и пешком пошёл в сторону Советской. Можно было воспользоваться автобусом, идти было не то, чтобы близко, но, во-первых, те ходили нерегулярно, во-вторых — я так и не взял у отца денег, и у меня даже пары бумажек на проезд не было. А ещё мне было интересно прогуляться по городу при дневном свете.

Перед нашим домом был огромный пустырь, на котором в течение следующих десяти лет построят ещё пять домов. Я обошёл его через дворы соседних девятиэтажек и оказался в пятом микрорайоне.

Тут был продуктовый магазин с ещё сохранившейся с советских времён вывеской. Ни о каких сетях в то время в маленьких городах не было и речи.

На тротуарах — разбитый асфальт. Ремонтом никто не занимался как минимум несколько лет, как результат бордюров почти нигде не осталось, а часть дорожек просто погрузилась в грязь, заставляя прохожих искать пути обхода через пустыри. Не в лучшем состоянии были и сами улицы — колдобины, заплатки, прорехи.

Машин во дворах было гораздо меньше и почти все, за редкими исключениями — отечественного производства: «Жигули» разных модификаций, «Москвичи», «Волги».

Через двор пятой школы я вышел к обувной фабрике. В те годы все думали, что она благополучно загнётся, как и большинство предприятий города. Однако же та не просто выжила, а создала бренд детской обуви «Котофей», который потихоньку, к концу десятых годов, стал известен по всей России.

Но сейчас здание, где будет находиться их фирменный магазин, производило удручающее впечатление. Трещины, потёки, пожелтевшие окна — готовая декорация про фильм о зомби-апокалипсисе.

На улице почти никого не было. Лишь круглосуточные ларьки работали у перекрёстка. Возле некоторых толпились личности, для которых пятничная ночь ещё не закончилась. Мимо с характерным металлическим дзиньканьем проехал старенький «Лиаз».

Опять нахлынули воспоминания. А я вдруг почувствовал себя неприятно беззащитным перед миром вокруг. Ведь всё, что у меня есть — это информация. Воспоминания о событиях, которые в этом мире только предстояли. Хватит ли этого, чтобы кардинально изменить свою жизнь? Создать рычаги влияния, которые позволят ворочать камни самой истории?..

Я вспомнил своё тщедушное отражение в зеркале и вдруг ощутил себя мелким и незначительным.

«Хватит! — одёрнул я себя, — ты — это плюс тридцать лет жизненного опыта. Это знания, о которых твоя молодая версия и мечтать не смела! Информация — это всё. Это та самая сила, которая правит миром. И у тебя она есть».

Офис Вениамина Петровича находился в историческом здании, на втором этаже. Я подошёл к подъезду и поглядел на часы. Без пяти восемь. Что ж, всё отлично — начиная такие отношения, лучше с самого начала демонстрировать точность и пунктуальность.

Внизу охранник внимательно оглядел меня и записал паспортные данные, выдав бумажный квиток-пропуск.

Тут недавно был сделан ремонт: старая мраморная лестница отполирована, перила обновлены, восстановлена лепнина на потолке.

В коридоре на втором этаже на полу был настелен паркет — похоже, старый, но недавно отциклёванный и покрытый новым лаком, который неприятно скрипел под пластмассовыми подошвами кроссовок.

Я нашёл тяжёлую деревянную дверь с табличкой: «Малиновский Вениамин Петрович, адвокат» и чуть ниже — «Московская областная коллегия адвокатов».

Никаких звонков рядом с дверью не было, поэтому я постучал три раза и стал ждать. Изнутри послышалось какое-то движение и через несколько секунд дверь открылась.

В проёме появилась эффектная блондинка с огромными грудями, которые не скрывал, а, скорее, подчёркивал чёрный деловой пиджачок и белая блузка под ним.

— Александр, верно? — улыбнулся она.

— Да, — кивнул я.

— Отлично. Вениамин Петрович вас ожидает, проходите.

Я вошёл в приёмную. На секретарском столе стоял огромный монитор с плоским экраном. Роскошь по тем временам. Тут же находился сам компьютер и большой лазерный принтер — ещё большая роскошь.

В приёмной был сделан хороший ремонт, мебель была добротной и, если бы не старая оргтехника, её вполне можно было бы принять за «предбанник» рабочего места чиновника средней руки.

Однако же в самом кабинете уже «пахло» откровенной роскошью: дорогущий кожаный диван у стены, деревянные панели, старинная картина на стене (художника я не опознал). Дубовый стол хозяина, покрытый зелёным сукном.

Сам хозяин кабинета сидел в пол-оборота на краешке этого самого стола, свесив правую ногу. Напротив него, в чёрном офисном кресле, расположился незнакомый мне человек в милицейской форме. Он был лыс, полноват и выглядел слегка помятым. Возможно, от недосыпа.

— А, Саша, — ласково произнёс адвокат. — Подойди сюда. Это Дмитрий Валерьевич, следователь.

— Очень приятно, — кивнул я.

Следователь, немного поколебавшись, поднялся с кресла и протянул мне руку. Я ответил на слабое рукопожатие.

— Саш, посмотри сюда, — он поднялся со стола и развернулся к нему. Оказалось, что на столе была разложена карта с большой надписью «Егорьевск» наверху. — Покажи, в каком доме ты живешь?

Я нашёл взглядом свой дом, потом взял со стола тонкую линейку и указал на него.

— Двадцать восемь… — задумчиво произнёс адвокат. — А этаж?

— Девятый.

— Отлично! Дим, посмотри — думаю, из этой точки Саша вполне мог видеть то, что видел, а?

Следователь нехотя поднялся, бросил на меня равнодушный взгляд и уставился на карту.

— Отсюда? — уточнил он, показывая на мой дом. — Да. Вполне.

— Время было шесть утра, погода ясная, — продолжал адвокат.

— Ты прописан там? — спросил меня следователь.

— Да, — утвердительно кивнул я.

— Отлично. Вень, да ясно уже, всё нормально. Вы тут пишите, то, что надо, я пойду вздремну пару часиков. К обеду зайду тогда, заберу протокол.

— Хорошо, — кивнул Вениамин Петрович. — Договорились.

Когда за следователем закрылась дверь, адвокат посмотрел на меня. Его взгляд изменился: стал каким-то более строгим, что ли.

— Он ещё не спросил, был ли ты дома семнадцатого мая этого года, — произнёс он. — Но, думаю, был. Учитывая будущие экзамены. Правильно?

— Правильно, — кивнул я.

— В общем, Саш, дело такое. Серьёзное, — он вздохнул и почесал подбородок. — Ты вроде как сослуживец моего сына, поэтому хочу с тобой по-хорошему. Поэтому врать не буду: дело довольно опасное.

— Я слушаю, — сказал я. — Очень внимательно.

— Буквально у вас под окнами в начале весны убили в собственном автомобиле одного уважаемого, авторитетного человека, — продолжал адвокат. — Исполнители и заказчики хорошо известны. Ты, наверно, спросишь, а что мешает поступить с ними аналогичным образом, да?

Конечно, ничего подобного я спрашивать не собирался, но кивнул.

— А вот есть причина. Ты вряд ли это поймёшь, без специального образования — но постараюсь объяснить. Те, кто сделал это, получили контроль над одним важным предприятием. Оно принадлежит фирме, которая находится в юрисдикции Кипра. И единственный способ добиться повторного голосования членов совета директоров до оговоренного в предыдущем постановлении срока — это дискредитирующие данные на теперешнего председателя. Его устранение ничего не решит, поскольку в этом случае управление перейдёт трасту, который так же вне зоны контроля моих клиентов. — Он сделал паузу и улыбнулся, после чего спросил: — Понял хоть что-нибудь?

— Ваш противник — предусмотрительная сволочь, — сказал я.

— Совершенно верно! — просиял адвокат. — А теперь насчёт дела. Нам нужно, чтобы ты письменно, под протокол, подписал показания, в которых видел автомобиль предполагаемых убийц и дал бы их точное и детальное описание. Собственно, сам протокол уже готов. Тебе нужно будет его прочитать, запомнить ключевые факты. И подписать.

Он снова сделал паузу, глядя мне в глаза.

Не могу сказать, что мне понравилась эта ситуация в целом и само предложение. С другой стороны — риск в то время был повсюду. Если я совсем не буду рисковать — то едва ли чего добьюсь. Но что мне пришлось по душе, так это то, что, адвокат не стал душой кривить и пытаться развести на показания «в тёмную», как лоха. Сразу показал всю серьёзность дела.

— Смотри какая ситуация, — продолжал он. — Ты даёшь показания на то, что действительно было. Ты вполне мог это видеть. Никакого оговора невиновных, это точно. Это во-первых. А во-вторых — я собираюсь хорошо заплатить. Пятьсот долларов сразу после подписи. И ещё триста на тот маловероятный случай, если судья всё-таки решит тебя вызвать. При этом мы обеспечим транспорт и охрану.

Сумма по тем временам вполне солидная. Но что-то мне подсказывало, что адвокат может дать и больше. Поэтом у я начал торг.

— Тысяча триста сразу, — сказал я. — И пятьсот, если вызовут. Дело в том, что я хорошо понимаю степень риска. Меня ведь очень постараются найти и убить, не так ли?

— Не буду преуменьшать степень риска, — кивнул адвокат. — Но сам по суди: ты сейчас уедешь. Будешь жить на закрытой территории, под вооружённой охраной, фактически, круглые сутки. Ты — идеальный свидетель. Так что риск для тебя ниже, чем мог бы быть. Поэтому тысяча сразу. И четыреста потом.

— Плюс работа отцу, — напомнил я.

Вениамин Петрович широко улыбнулся.

— Если ты в него пошёл — то сработаемся. Но гарантировать не могу. Могу обещать испытательный срок в безопасности одной компании… если он будет готов в Москву переехать.

— Он будет, — уверенно кивнул я. — Только время надо будет немного, бытовые вопросы решить.

— Если он подойдёт — с квартирой поможем, там есть служебная на первое время. В общем, пускай приходит сюда в понедельник к десяти, сведу с нужным человеком. А дальше уж от него будет зависеть.

— По рукам, — ответил я.

Вениамин Петрович действительно протянул мне ладонь, которую я крепко пожал.

— На вот, — он протянул мне папку. — Изучи очень внимательно. Все детали, номера и так далее. И запомни. Процесс будет длиться ещё месяца три, в течение этого времени тебя могут вызвать. Запрос придёт на руководство университета, к вам его спустят по разнарядке. Если это произойдёт — я выйду на связь. Да, Диму не бойся если что — он наш. Хотя иногда и любит выделываться.

Я не сразу понял, что он говорит про следака.

— Принято, — кивнул я и погрузился в чтение протокола.

Где-то минут через сорок я выучил всё, что было необходимо и сообщил об этом Вениамину, который всё это время листал какие-то бумажки у себя за столом.

— Уверен? — спросил он.

— Абсолютно.

— Номер машины, которая была припаркована справа от авто, на котором приехали убийцы?

— Эн-девять-ноль-один-эр-е-семьдесят семь, — ответил я.

— Молодец, — удовлетворённо кивнул адвокат. — Можешь подписывать.

Я потянулся к подставке с дорогими ручками на его столе и вопросительно взглянул на него. Тот утвердительно кивнул.

Поставив свою подпись, я вернул бумаги.

Вениамин Петрович тем временем открыл сейф, скрытый за одной из деревянных панелей, отсчитал доллары, спрятал их в чистый белый конверт и протянул мне.

Я подошёл и взял деньги. Открыл конверт и тщательно пересчитал зеленоватые купюры. Потом удовлетворённо кивнул и спрятал конверт в карман.

— Зайди к часу, — попросил адвокат. — Надо подпись продублировать для дела. Дима принесёт.

— Зайду, — кивнул я и посмотрел на часы. С момента начала нашей встречи прошло меньше часа. Что ж, шальные деньги делаются быстро, это правда… и так же быстро может за них прийти расплата — если не быть осторожным. Об этом нужно теперь помнить.

Обратно я шёл быстрым шагом и по дороге заглянул в автомагазин, где на витрине стоял ВАЗовский движок. Насколько я помнил, магазин работал по субботам. Так и оказалось: он был открыт до семнадцати ноль-ноль. Вполне можно успеть сделать задуманное.

Потом я зашёл в обменник, расположенный в гостинице «Егорьевск». Поменял шестьсот долларов. И только после этого чуть не бегом вернулся домой.

Отец как раз только закончил то ли завтрак, то ли обед и мыл посуду.

— Ну что, успел со своими делами? — спросил он, закрывая воду.

— Да, пап, — кивнул я. — Теперь нам с тобой надо успеть. С другими делами.

Отец глянул на меня с удивлением.

— Одевайся, мы в магазин идём, — сказал я, и тут же добавил: — Пап, у дяди Коли с четвёртого вроде машина на ходу, да? Здоровая такая?

— Опель у него, да, — подтвердил отец, — а что?

— А мужики знакомые у тебя на работе сейчас есть?

— Ну, есть дежурная смена… а что случилось-то?

— Надо движок купить и привезти его в автоколонну. Он, зараза, тяжёлый, нужно человека четыре. Плюс машина для перевозки…

— Что? — растерялся отец. — Что за движок? Ты о чём?

Я достал разменянные деньги и положил на стол.

— Вот, — сказал я. — Тут на новый движок, и чтобы мужикам заплатить за транспорт и помощь в ремонте.

Сказать, что на отцовском лице появилось выражение удивления, значит, не сказать ничего. Чтобы объяснить происхождение денег и не вызвать его негативную реакцию мне пришлось проявить чудеса фантазии и изворотливости. Но ничего, справился.

Глава 5

Вся эта возня с покупкой движка заняла больше времени, чем я предполагал. Сначала долго не могли до соседа снизу дозвониться, потом его старый, но здоровенный «Опелёк» не желал заводиться. Затем сотрудники магазина никак не могли нужные для ГАИ документы собрать.

В конце концов, я вынужден был оставить отца разбираться со всем остальным, договорившись, что потом зайду за ним на его работу — в автоколонну №1796, обслуживающую автобусы. Сам же побежал в офис к адвокату, захватив на всякий случай пару тысяч на мелкие расходы.

К счастью, успел вовремя: ровно за три минуты до назначенного времени.

Охранник внизу сидел всё тот же. Он меня узнал, и больше паспорт не требовал.

Следователь уже был в кабинете. Когда я вошёл, он взглянул на меня, насупившись, и спросил:

— Ну что, готов?

Я молча кивнул.

— Подписывать здесь и здесь, — он указал на бумаги.

Я подошёл к столу, взял лежащую радом ручку и подписал в нужных местах.

— Удачи тебе, парень, — ответил милиционер, после чего захлопнул папку с документами и, кивнув Вениамину, вышел из кабинета.

— Спасибо, — автоматически ответил я.

— Ну что, новости видел? — спросил адвокат, откинувшись в своём кресле.

— Нет, — ответил я. — Занят был.

— Понятно… ну что — ты прав был. Насчёт соглашений по Чечне. Наши войска выводят.

— Ясно, — кивнул я.

— Да ты присаживайся, как говорится, в ногах правды нет, — сказал Вениамин.

Я молча занял кресло, расположенное напротив стола.

— Интересный ты парень, — продолжал адвокат. — Чем больше за тобой наблюдаю, тем больше чувствую что-то такое… — он щёлкнул пальцами, пытаясь подобрать нужное слово. — Потенциальное, — наконец сказал он. — Думаю, ты можешь далеко пойти. При определённых условиях. Жаль, что тебе, как и моему сыну, досталось это вот всё… — он вздохнул, сделал небольшую паузу, потом продолжил: — Как сам-то думаешь, что дальше будет?

Я посмотрел ему в глаза. И начал говорить не то, что знал наверняка — а то, что он хотел услышать. Мне хорошо был знаком этот тип. В то время таких много появилось. Представители «новой морали», «не мы такие — жизнь такая». Им нужно было оправдание для того, что они делали.

— Продолжение распада, — сказал я. — Не сразу, всё-таки в перевыборы Ельцина было многое вложено. Но постепенно автономия регионов будет расширяться. А после того, как Чечня станет независимой, о правах на самоопределение заявит Дагестан, а с ним Ингушетия. Там Саудиты уже плотно заявили об интересах, при полной поддержке США. Потом Татарстан последует. Затем — парад референдумов под контролем местных элит, которые, конечно же, предварительно сходят на поклон за океан… как-то так.

— Почему в военные пошёл? При таких раскладах? — изобразив удивление, спросил Вениамин.

— Ну, года-три четыре точно есть, — я пожал плечами. — Если повезёт, то и все пять. Успею языки выучить.

— Разумно, — улыбнулся он. — Значит, думаешь, у нас нет шансов сохраниться в теперешней территории?

— Крайне мало, — ответил я. — Это логично: после того, как мы сдались, запад нас переварит. И переформатирует в удобную для себя форму.

— Сырьевая колония, как вопят коммунисты? — усмехнулся Вениамин.

— Ну почему так примитивно? — возразил я. — Сырьевые регионы останутся за Уралом, в своих богатых республиках. А Россия как таковая превратится в несколько европейских областей и станет обычным государством. Региональная держава на задворках Европы.

— Ясно… а дальше?

— А дальше, рано или поздно, западная цивилизация столкнётся с восточной. Китай вырастет до мировой державы, а то, что когда-то было Россией, окажется на стыке сфер влияния. Вот тут-то, надеюсь, и пригодится то, чему я успею научиться.

Вениамин откинулся в кресле и рассмеялся.

— А неплохо! Даже очень неплохо для парня твоего возраста. Есть какой-то наставник?

— Книги, — ответил я. — Читать люблю. И думать.

— Понимаешь, да, что такое колониальная элита?

— Понимаю.

— Вот. Мои клиенты именно такие. Они будут получать прибыль при любом раскладе. И до тех пор, пока сюзерен доволен их действиями — у них всё будет хорошо… но людям с мозгами, которые не успели к самой кормушке, лучше бы перебраться в метрополию. Ну или хотя бы иметь там какие-то корешки, да?

Я молча кивнул.

— Твой план хорош. На случай, если нас действительно решат оставить простой европейской страной. Но что-то мне подсказывает, что есть и другие планы.

— Какие же? — поинтересовался я.

— Пояс нестабильности. Вечное дикое поле. Самые полезные и умные из элит свалят. А остальных будут стравливать друг с другом за контроль над ресурсами. Поддерживать то одну, то другую сторону, в том числе на международном уровне. Против впавших в немилость вводить санкции… и так далее. Ты же в курсе, что случилось с Балканами? Сербы тоже думали, что их оставят в покое после первого распада, но что-то мне подсказывает, что этим дело не закончится.

— В чём их выгода?

— Европа усиливается, — ответил Вениамин. — Нужен балансир. Особенно на стыке будущих сфер интересов. Сближение Европы и Китая будет очень опасно для метрополии…

— Проще играть на внутренних противоречиях в самой Европе, — возразил я. — Создавая симулякр объединения, но сохраняя контроль над элитами.

Адвокат снова улыбнулся.

— И это тоже возможно, — сказал он. — Нужно быть ко всему готовым и держать нос по ветру, так?

Я молча кивнул и улыбнулся в ответ.

— Ещё вот что… сыну не рассказывай о наших делах. Договорились?

— И в мыслях не было.

— Что ж… тогда на сегодня всё. Было интересно поговорить.

— У меня будет ещё одна просьба, — сказал я.

— Слушаю, — ответил Вениамин.

— Водительские права, — начал я. — Думаю, у такого человека, как вы есть необходимые связи. Проблема у меня: экзамен сдать не успеваю. Хотя водить умею отлично, правила знаю и всё такое.

— Водить умеешь? — Вениамин прищурился.

— И очень хорошо, — уверенно ответил я.

— Что ж, это не проблема. Приходи через час с фотками, до завтра сделаем. Передам с Пашкой. Минус сто долларов из расчёта, если вызовут в суд. Идёт?

— Идёт, — кивнул я. — Спасибо большое.

— Тогда беги за фотографиями. Ближайший центр в «Пегасе», знаешь?

— Знаю, — кивнул я, поднимаясь.

— Я бы предложил тебе завтра с нами поехать, но нам после сегодня лучше не появляться на улице вместе.

— Понимаю, — ответил я. — Не страшно. У меня в любом случае на завтра планы, надо в Москву пораньше.

— Ну и ладно.

В фотолаборатории была небольшая очередь: народ сдавал плёнки на проявку и печать. За прилавком, в глубине помещения, шумела огромная фотомашина фирмы «Фудзи», периодически выплёвывая готовые фотографии.

Постоять пришлось минут пятнадцать. Денег, которые я взял с собой, едва хватило, чтобы рассчитаться за срочную печать. Зато уже через полчаса я вернулся обратно в офис адвоката и передал собственные портреты для водительского удостоверения. Вениамин был занят — с кем-то говорил по телефону, и только кивнул мне, когда я положил на стол конверт.

Что ж. Скоро вечереть начнёт — а у меня дел невпроворот. К тому же, я ещё не обедал, и молодой желудок уже намекал мне на то, что не стоит над ним так издеваться.

Я пешком дошёл до автоколонны, мимо колледжа гражданской авиации, который располагался на территории бывшего женского монастыря, за краснокирпичной стеной, напоминающей кремлёвскую.

Уже подходил к проходной, когда меня окликнули.

— Саня! — на остановке стоял долговязый спортивный парень в джинсах и красной футболке.

Я не сразу его узнал. Васька Петров, одноклассник. Когда-то мы довольно близко общались, но классе в десятом у нас случился один разговор, после которого я потихоньку свернул общение.

Речь тогда зашла о способах зарабатывания денег, и Васька заявил, что готов стать наёмным убийцей, лишь бы платили за это хорошо. Я тогда ещё решил, что он прикалывается, просто чтобы продемонстрировать свою крутость, но тот выдал целое философское обоснование для такого рода деятельности. «Понимаешь, — говорил он, — вот в христианстве считается, что невинно убиенные имеют все шансы попасть в рай. У нас в основном крещённые все — значит, христиане. И, получается, когда я убиваю кого-то, то помогаю попасть ему в рай». Я тогда возразил, что тем самым он убивает свою бессмертную душу. На что он ответил: «Не убиваю. А просто обрекаю на пребывание в аду. Нет, ну а что? Плата за то, чтобы хотя бы здесь пожить нормально. Меня, знаешь ли, здесь и сейчас интересует. И я готов за это платить».

— Вась, привет! — ответил я, кивнув и пожав предложенную ладонь. — Как сам? Поступил куда?

— Да так, формально, чтоб в армейку не загребли, — ответил он. — А ты сам? Чёт давно видно не было! Поступил?

— Ага, — кивнул я.

— И куда?

— Военный универ, — ответил я.

— О как! Значит что, офицером теперь будешь? Когда учиться начинаете?

— Вот, завтра поеду обратно. И на учёбу.

— Ясно, ясно… — Васька вздохнул.

После выпускного мы с ним не виделись много лет. А потом пересеклись как-то на Казанском вокзале. Он из дома на работу ехал, а я только вернулся из Североморска.

Оказалось, что он как раз где-то в середине девяностых связался с гоп-компанией. Пошёл с ними ювелирку грабить. Их накрыли по наводке, он по глупости взял всё на себя, отмазывая «корешей», которые про него благополучно забыли.

К моменту нашей встречи он полгода как вышел из колонии. Работал разнорабочим на стройке, был очень рад, что удалось устроиться хотя бы на такую работу. По его словам, он пересмотрел взгляды на жизнь и хотел порвать с криминальным прошлым. Насколько это ему в итоге удалось — не знаю.

— Сейчас куда? — спросил он.

— К бате на работу зайти надо, — ответил я. — Дела есть.

— А, ну ладно. Тогда не задерживаю…

Он говорил, что отсидел пять лет… когда мы, получается, увиделись? В две тысячи первом? Так это, получается, возьмут его всего через несколько месяцев!

— Вась, слушай… — сказал я. — Ты в знаки судьбы веришь?

— Да не особо, — улыбнулся он. — Я вообще не верующий. Это только мешает в жизни.

— Жаль, — вздохнул я. После чего подошёл к нему вплотную и, понизив голос, сказал, глядя ему в глаза: — Когда на ювелирку предложат идти — откажись. Тебя подставят.

— Что? — растерялся Вася.

— Что слышал, — сказал я. — Просто запомни. Ладно? Ну всё, бывай.

Я отвернулся и пошёл дальше в сторону проходной. Обернувшись возле дверей, я обнаружил, что Васька всё так же недоумённо смотрит мне в след.

А на меня вдруг обрушилось сомнение: правильно ли я поступил? Допустим, послушает он меня — потом что, будет встречи искать? Допытываться, откуда я всё узнал? Впрочем, если всё пойдёт как надо — он не найдёт меня по прежнему адресу… а так — хоть какой-то шанс ему судьбу исправить.

Охранники на проходной меня знали — я частенько приходил к отцу, помочь по мелочи, еду принести и прочее. Так что пропуск у меня не спросили.

Я сразу направился к полузаброшенному гаражу за ремонтным сектором, где отец работал. Туда, где стояла наша «подбитая копейка», как я её называл.

Тут уже стоял столик, застеленный газетами, с закуской и уже откупоренным «пузырём». За столиком, на табуретках, испачканных краской, сидели мужики, видимо, из сегодняшней смены.

Отец посмотрел на меня и улыбнулся.

— Сашка, проходи, — сказал он. — Ну, мужиков ты знаешь.

Я кивнул, хотя на самом деле даже имён их не помнил.

— Вот, поступил, — заявил отец, глядя на собутыльников. — Теперь офицером будет.

— Хорошее дело! — Сказал один мужик, поднимая наполненный стопарик, — и за это хлопнем!

Отец пошёл было к столу, но я остановил его, взяв за руку.

— Пап, выйдем на минуту, — тихо сказал я.

— Да я сейчас! — кивнул отец. Потом вернулся к столу и поддержал тост с мужиками. Потом вернулся ко мне, и мы вышли из гаража.

— Что там? — спросил он, всё так же улыбаясь.

— Пап, тебе пить нельзя, — сказал я.

— Да я нормально уже! Проснулся как огурчик! Всё, вышла отрава та, — возразил отец.

— Не поэтому, — ответил я. — Пап, нам завтра рано утром в Москву с тобой ехать. А потом тебе нужно будет к понедельнику подготовиться, к собеседованию. Это очень серьёзно. Пить ну никак нельзя.

— Что за собеседование? — насупился отец.

— Я же говорил насчёт работы, помнишь?

— Ну?

— В общем, через одного паренька с параллельного курса вышел на людей серьёзных. Хотят тебя посмотреть.

Отец растерялся.

— Сань, ну мужики только двигло затащили. На завтра уже договорился, что ставить начнём. Отметить надо бы, а то не поймут.

— Ты делай вид, что пьёшь, — сказал я. — Просто не глотай. Сможешь так?

— Смогу, — ответил отец. — А точно надо? Вот ты прямо на сто процентов уверен? Всё-таки воскресенье ещё…

— Да, пап, — ответил я. — Уверен. Совершенно точно, иначе бы не просил.

— Ладно тогда… подожди полчасика у проходной.

— Пап, у тебя мелочь какая-то осталась? — спросил я. — Жрать хочу не могу.

— В столовку лучше не надо! — поспешно ответил отец. — Да и не работает она по субботам…

— Не собирался. В магаз зайду, хоть хлеба с колбасой возьму.

— Ну лады, — кивнул отец, после чего залез в карман рубашки и достал десятитысячную купюру. — Хватит?

Блин, будто бы я помнил цены на хлеб с колбасой в девяносто шестом…

— Наверно, — кивнул я, принимая деньги. — Спасибо!

Ближайший продуктовый был слева от проходной, метрах в тридцати. Я, как и сказал отцу, взял воду, батон и кусок колбасы. Местного производства, кстати. Мясокомбинат — ещё одно предприятие, кроме обувной фабрики, которое умудрится благополучно пережить девяностые.

Денег на всё хватило впритык.

Чтобы перекусить, я присел на лавочку справа от проходной. Сразу как-то стало веселее: организм с благодарностью реагировал на своевременную подпитку. Про сигареты я почти и не вспоминал.

Отец, как и обещал, появился через полчаса. Вид у него был слегка обеспокоенный, но вполне трезвый.

— Ну что, домой? — спросил он, когда подошёл ко мне.

— Угу, — ответил я, проглатывая последний кусок колбасы. В руке у меня осталось ещё полбатона хлеба.

— Перекусил?

— Да, малость. Спасибо.

— Тебе спасибо — это ж твои деньги, — улыбнулся отец. — Ну что, на остановку?

— А давай пешком прогуляемся? — попросил я.

— Да далеко же!

Далеко по местным меркам — это значит пара километров через частный сектор. А я уже давно привык к столичным стандартам и гулять любил. Кроме того, мне совершенно не хотелось в автобус.

— Ну давай, — отец пожал плечами.

Мы пошли обратно, в сторону колледжа.

— Ты расскажешь, для чего завтра тебе в Москву рано понадобилось?

— Расскажу, — кивнул я. — За одеждой, пап. Купить кое-что.

— А мне обязательно с тобой ехать?

Я задумался. Себе я собирался взять какие-нибудь крутые берцеподобные «облегчёнки» вместо берцев. Многие парни так поступали, а начальство закрывало на такие вольности глаза. Такие вещи — это показатель статуса, опознавательный признак «свой-чужой» для определённой группы людей и их отпрысков. Плюс надо было купить что-нибудь поприличнее на осень из «гражданки». С теми же целями. А в Егорьевске такие шмотки просто не продавались в то время.

Насколько отцу для собеседования нужно будет что-то подобное? Поначалу я решил, что не помешает, а теперь вдруг засомневался. Лучше бы одеться прилично, по меркам этого времени, но попроще. Надо показать заинтересованность и готовность впахивать, а не отсутствующий пока что статус…

— Знаешь… — ответил я. — На самом деле, наверное, не обязательно.

— Хорошо, — кивнул отец. — А то надо будет работы проконтролировать. Откладывать не хочется — пока тепло. И ты не думай — мужики не будут до поросячьего визга нажраться. Сказали завтра займутся — значит, так и будет.

Я молча кивнул. Он достал одну из своих ужасных сигарет и щёлкнул зажигалкой.

— Помнишь, ты обещал, что, если с работой решится — ты бросишь? — спросил я.

— Так вроде пока не решилось, — отец улыбнулся и пожал плечами.

— Я к тому, чтобы ты про своё обещание не забыл.

Он посмотрел на меня внимательно. Потом вдруг кивнул и сказал с серьёзным видом:

— Если вдруг действительно получится — не забуду.

Глава 6

Я чувствовал, что начинает меняться мой взгляд на мир. В груди поселилось странное предвкушение чего-то хорошего. При этом никаких объективных оснований для этого не было: я ввязался в опасную авантюру, завтра мне возвращаться в лагеря, после которых начнётся настоящая курсантская жизнь, в которой маловато свободы, зато много маразма. При этом надо будет крутиться. Менять жизнь, решать стоящие задачи…

И всё же мир вдруг стал непривычно ярким, насыщенным. Полным запахов и предчувствий.

Вечер стоял по-летнему тёплым, солнце золотило лёгкие облачка у горизонта. Тёплый ветерок пах землёй, деревом и костерком. Наверно, кто-то решил выйти на шашлыки к прудам.

Перед ужином я решил сходить прогуляться. Дошёл до своей школы. Картины далёкого прошлого всплывали из памяти, обретая яркость и объём. Проявлялись какие-то незначительные детали, которые вроде бы не имели большого значения — но почему-то отложились в памяти: вот здесь я стоял на выпускной линейке. А вон там, сбоку — окна нашего кабинета. Вспомнился цвет классной доски: тёмно-зелёный, и то, как некачественные цветные мелки противно на ней скрипели. Как её приходилось отмывать во время дежурств по классу. Даже запах учебной аудитории — и тот, оказывается, хранился в памяти все эти годы, вдруг оживая…

Я чувствовал прилив энергии, которую надо было куда-то девать. Иначе уснуть было бы тяжеловато, а завтра мне нужна свежая голова.

Я вышел на задний двор школы, где была расположена спортплощадка. Подошёл к турникам, начал делать подъём переворотом. Удивительно, каким послушным и лёгким было тело! После пары подходов я решил попробовать сделать склёпку, которую не делал, наверное, лет двадцать. И со второго раза у меня получилось! Оживали не только детали давних воспоминаний — но и моторная память. Вроде бы эфемерная информация, сохранённая в квантовых структурах, для которых само понятие времени — абстракция, а вот: прямое влияние на тот мир, который мы считаем реальным.

Прозанимавшись до мозолей на руках и боли в мышцах, я пошёл гулять на пруды. Послушал, как звенят поздние летние комары. Подышал воздухом, отчётливо пахнущим болотом.

Вернувшись домой, я застал отца за приготовлением ужина. Он запекал курицу в духовке, начиненную чесноком, с картошкой. Помню, когда-то очень любил такое.

— Ну что, нагулялся? — спросил он, улыбаясь. — Встретил кого из своих?

Видимо, он имел ввиду одноклассников.

— Нет, пап. Вообще народу маловато было…

— Ну понятно: все к школьному сезону готовятся. Не до прогулок!

Пока ужин готовится, я ушёл в общую комнату. Тут работал телевизор, телеканал «2×2». Показывали шоу Бенни Хила. Когда-то ведь популярно было очень, задолго до мистера Бина. Тонкий английский юмор, блин…

Мы поужинали.

Перед сном я поговорил с отцом насчёт кормёжки кота. В магазине на углу я нашёл на удивление приличный корм, с необходимыми добавками. Сразу купил с запасом. Плюс попросил отца отдельно отваривать коту фарш, не солёный. И полностью отказаться от рыбы. Пока, для начала, этого хватит — а потом, ближе к новогоднему отпуску, можно будет и ветеринару показать…

Удовлетворённый от осознания того, что уже потихоньку меняю дела к лучшему, я отправился спать.

Хорошо выспаться, как я планировал, не удалось. Мне приснился очень неприятный кошмар. Самое начало Катастрофы.

Маленькая девочка держит в руках собачку. Улыбается, подносит её к лицу, будто хочет, чтобы та лизнула её носик. Но вместо этого она открывает рот, который всё продолжает растягиваться, превращаясь в пасть, утыканную острыми белыми зубами. Одним движением она откусывает несчастному животному голову. Брызжет кровь, которую та облизывает.

Я действительно это видел, недалеко от своего дома. Первый встреченный мной инфернал. Тогда ещё было неизвестно, что это за напасть и можно ли с ней как-то бороться.

В реальной жизни я поступил максимально разумно: прыгнул в машину и, дав по газам, поехал к своему дому. Тогда я ещё пытался убедить себя, что мне эта дичь привиделось, последствия постоянного стресса на службе и тому подобное…

Но во сне всё было иначе. Я не мог сдвинуться с места, будто приклеился к асфальту. А инфернал приближался ко мне. Он облизал окровавленное лицо длинным фиолетовым языком и снова стал похож на маленькую девочку.

Я дёргался, как муха на липучке.

— Ты что, разве не узнаёшь меня? — спросил инфернал низким, мужским голосом. — Я же твоя сестра!

На этом моменте мне, наконец, удалось проснуться.

Я поглядел на экранчик будильника. Шесть тридцать утра. До намеченного подъёма ещё полчаса.

Понимая, что больше не усну, я позавтракал вчерашней курицей и занялся сборами. Погладил «комок», подшил его и приготовил несколько запасных комплектов подшивы. В то время было принято нашивать на воротник повседневной формы полоску белой ткани, чистоту которой проверяли на утренних построениях. Наверно, с точки зрения гигиены, может, оно и правильно — только почему бы не сделать такие комплекты защиты, скажем, с липучками?

Глупый вопрос от человека из третьего десятилетия двадцать первого века. Я ведь когда-то помнил правильный ответ на этот вопрос: чтобы жизнь малиной не казалась…

Полностью собравшись, я приготовил растворимый кофе для отца и пошёл его будить.

— Что-то ты совсем рано… — немного поворчал он, поглядев на циферблат старого будильника.

— Нормально, — улыбнулся я, протягивая кружку кофе. — Дел очень уж много!

— Понятно… Спасибо! — кивнул отец, принимая кофе.

— Пап, слушай… насчёт работы. Возможно, они предложат переезд в Москву. Ты сразу не отказывайся — проси с жильём помочь, на первое время хотя бы. У них есть служебные квартиры, но надо именно самому про них спросить. Сможешь?

— Ну а что ж не смочь то? — вздохнул отец.

— Веди себя естественно. Будь собой. Не пытайся играть — им нужны именно такие, как ты. Ладно?

— Так, яйцо курицу учить взялось? — улыбнулся отец.

— Так неизвестно же, что было раньше, — пошутил я в ответ. — Да, до выхода возьми время, чтобы машину успеть доделать. Так комфортнее переезжать будет. Да и с Васькой проще.

— А как иначе-то? Меня с работы одним днём не отпустят, — отец пожал плечами.

— Это спорно, но суетиться точно не надо, — ответил я. — Ну всё, пошёл я!

Я вышел в коридор, обулся и захватил вещи. Отец проводил меня до двери. Мы коротко обнялись на прощание.

— Если что — я на городской позвоню, вечером! — сказал я. — Ну если что-то вдруг нужно будет.

— Звони, — кивнул отец. — Пока я здесь.

— Блин, хорошо, что сказал! Пап, как переедешь — дай знать. Заедь ко мне как-нибудь в субботу, хорошо? Я в обед на месте буду, с КПП можно дежурному в расположение позвонить.

— Добро.

— Ну всё, погнал.

Я пешком дошёл до остановки автобуса на углу Ленина, возле обувной фабрики. А то мимо нашего микрорайона те ходили очень уж редко. Пешком идти было не вариант: вокзал на другой стороне города, сразу и автомобильный, и железнодорожный.

Вскоре подъехал рейсовый жёлтый «Икарус» с провисшей «гармошкой». До вокзала я добрался вовремя, за десять минут до отправления очередного автобуса на Москву. В то время они ходили часто — каждые полчаса, много народу работало в столице, так что маршрут был востребован.

Тогда под увеличение спроса как раз начали менять рейсовые автобусы: вполне комфортные, но старенькие красные «Икарусы» в междугородней компоновке на «Мерседесы», которые, может, и были чуть моложе — но особым комфортом не отличались. Внутри были мелкие сиденья, рассчитанные на хоббитов, не иначе. Спинки не откидывались. Расстояние между креслами такое, что можно ноги сломать, пытаясь их хоть как-то пристроить. Судя по многочисленным сохранившимся в салоне надписям на иврите, закупались они на лучших свалках Израиля.

Но мне повезло: в назначенное время к перрону подъехал ещё не списанный «Икарус».

Я занял купленное место возле окна и погрузился в свои мысли, стараясь спланировать день так, чтобы всё успеть.

Глава 7

Автобус шёл полупустым, соседа не было, так что, расслабившись в уютном кресле и вытянув ноги, я задремал. К счастью, обошлось без сновидений.

В Москву приехали около десяти. Несмотря на выходной день и утро, народу было много. В сторону вещевого рынка шёл сплошной поток. Многочисленные ларьки занимали почти весь тротуар на дороге к метро. Кто-то задерживался возле них, чтобы купить какую-нибудь мелочь, создавая сутолоку.

Я пробирался через толпу, стараясь никого не задевать.

Возле билетной кассы метро была небольшая очередь. Деньги я на всякий случай рассовал по разным карманам и старался их не светить, поэтому достал из левого кармана брюк заранее приготовленные пятнадцать тысяч двумя купюрами.

В девяносто шестом одновременно с полупрозрачными жетонами из жёлто-зелёного пластика были в ходу бумажные карточки с магнитной полосой на пять и десять поездок.

Купив карточку, я поднялся в метро. Именно поднялся: «Выхино» — наземная станция, к тому же с платформой, соединённой переходом в один комплекс с платформой электрички. До того, как сиреневая ветка была продолжена за МКАД, станция была конечной, и тут всегда хватало народу. А по утрам в начале нулевых случался полный коллапс.

Сейчас же в основном народ ехал из центра, на вещевой или продовольственный рынки. В центр вагоны шли полупустыми.

Я мысленно прикинул свой план на сегодня. Для начала — купить хорошие облегчёнки, которые были бы похожи на берцы, но максимально комфортные и, желательно, фирменные. Магазин, где продавались оригинальные «Мартинсы» и «Гриндерсы» в то время в Москве, насколько мне было известно, был всего один: «Армадилло» в Гостином дворе. Я сам там затаривался, когда впервые вернулся из загранкомандировки и у меня завелись деньги.

Другими шмотками можно было обзавестись на «Горбушке». Это если нужно качество получше. Ну, или «Черкизон», где выбор был менее притязательным.

Если бы я не был китаистом, я бы наверняка выбрал «Горбушку». Но у меня имелась супер-способность под названием «знание китайского», которая, как я однажды убедился по молодости, могла творить чудеса на «Черкизоне». Однако же соваться туда с фирменной вещью подмышкой такая себе идея. Ещё и с пакетом, в котором находилась форма.

Значит, надо воспользоваться камерой хранения на вокзале.

В метро я почувствовал, насколько сильно мне не хватает смартфона. Ни музыку включить, ни новости поскроллить… Я огляделся. Народ читал газеты, какие-то журнальчики и даже настоящие бумажные книги. Причём таких было большинство!

Я пригляделся к обложкам: много фантастики — Лукьяненко, Снегов, Перумов, Никитин. Боевики с бандитами или военными на обложках, вроде «Возвращения Бешеного» и чего-то ещё в таком же духе.

На сиденье рядом я увидел оставленную кем-то газету. Несколько секунд во мне брезгливость боролась с любопытством, но последнее в конце концов победило: я взял её в руки. Свежая, ещё пахнет типографской краской.

Это оказалась не одна газета, а целых две: та, что сверху, была цветной и называлась «Спид-Инфо». На картинках были грудастые тётки, статьи — разные небылицы из интимной жизни якобы «читателей». В неё было вложено ещё одно, с позволения сказать, издание под названием «Мистер Х». Чёрно-белая печать, пачкающаяся краска и откровенная порнография на страницах.

Я брезгливо положил газеты на место. От нечего делать начал разглядывать рекламные объявления, густо расклеенные внутри вагона. Даже схема метро сопровождалась рекламными плашками. Плотность назойливых сообщений тут была выше, чем на сайте с пиратскими фильмами.

С некоторой завистью я поглядел на пацана, с закрытыми глазами слушающего музыку в овальных накладных наушниках. У него на поясе висел серый кассетный плеер «Walkman». Крутая штука по тем временам. Плеером бы тоже неплохо обзавестись… и правда на «Горбушку» что ли поехать? Хотя нет, не стоит пока. Ещё и с кассетами морока… и с батарейками… Нет, пожалуй, облегчёнок будет достаточно.

Я вышел на «Кузнецком мосту» и перешёл на «Лубянку». Одна остановка — и я в самом центре, на «Охотном ряду». К Гостиному двору я пошёл через Красную площадь, не заходя в ГУМ.

Тут, как обычно, было много туристов. В основном западных. Люди фотографировались на плёночные аппараты, смеялись, ели мороженое. Возле ГУМа стояли какие-то лотки с уличной едой.

Я вдруг почувствовал, что проголодался, хотя до обеда было ещё порядком времени. Однако останавливаться не стал: сначала дела.

Мне повезло. В «Армадилло» нашлись подходящие чёрные модели моего размера, сразу и «Гриндерсов» и «Мартинсов». У первых была более толстая, агрессивно выглядящая подошва, но при этом на ноге сидели они отлично. Вторые имели менее вызывающий вид, к тому же, были легче.

Немного поколебавшись, я решил остановиться на «Мартинсах». Фирменную коробку я, к удивлению продавца, оставил тут же, попросив какой-нибудь пакет. К счастью, пакеты нашлись — чёрные, непрозрачные, с контурным изображением какой-то тётки в широкополой шляпе. В один я запихнул ботинки, сверху накрыл другим.

До «Лубянки» я дошёл пешком. По дороге глазел по сторонам, удивляясь, насколько сильно всё-таки изменился центр. Я уже начал забывать, что такое узкие тротуары с растрескавшимся асфальтом да обшарпанные фасады исторических зданий. Удивительно, но в этих переулках у самого Кремля, как мне показалось, жил дух старого Питера.

Я вышел на «Комсомольской» и направился мимо ларьков со всякой китайской всячиной в сторону перехода под Ленинградским вокзалом. Вроде бы там должна быть камера хранения.

Перед входом по привычке начал шарить по карманам в поисках мобильника и ключей, и только потом сообразил, что тут даже магнитных рамок нет. Народ просто свободно входит в помещение вокзала, безо всякого контроля.

Тут мне вспомнилось, после каких событий эти рамки появятся и стало как-то грустно… успею ли я изменить что-то достаточно быстро, чтобы предотвратить хотя бы часть терактов? Однако я тут же посоветовал себе быть реалистом: скорее всего, нет. А любая попытка сообщить органам время и место будущего события вполне может закончится плачевно для меня, на этот счёт у меня иллюзий не было. Значит, нужно быть морально готовым.

Автоматических камер хранения в то время не было. Старые, ещё советских времён, сломались, а новых пока не поставили. Поэтому камера хранения представляла собой помещение, которое обслуживали кладовщики. Сдаёшь им багаж — взамен получаешь бирку и квитанцию. Сумки и чемоданы хранились на пронумерованных стеллажах.

При использовании таких камер хранения нужно было помнить об одном важном нюансе: они периодически закрывались на перерыв. Поэтому, планируя своё время, надо было ориентироваться на расписание, которое висело на одной из створок окна приёма.

Оставив вещи, я снова направился к метро. По дороге остановился у ларьков, чтобы купить воды. Тут случился неприятный сюрприз: из чистой воды продавались только мерзкие фильтрованные «Аква Минерале» да «БонАква». Однако же, делать было нечего — пришлось брать их.

До «Черкизовской» по красной ветке удобно добираться: всего-то четыре остановки.

Возле выхода из метро висели рекламные плакаты матча, который должен пройти на стадионе «Локомотив»: «Спартак» встречался с каким-то «Сикельборгом» одиннадцатого сентября.

Сам «Черкизон» был меньше, чем я помнил, что, наверно, не удивительно: в предыдущий раз я был здесь в две тысячи шестом. Некоторых торговых рядов и целых блоков ещё не было. Да и ассортимент сильно отличался.

Я пошёл между контейнерами, глядя наверх, где между рядами кое-где висели таблички с надписями и указателями на китайском. Окрики продавцов я игнорировал.

Пришлось побродить минут тридцать прежде, чем я нашёл то, что мне нужно: стрелка с надписью: «Столовая. Продукты. Связь. Документы».

Я нырнул между контейнерами, возле которых висела эта табличка. За узким проходом была тёмная лестница, ведущая вниз.

Спустившись на один пролёт, я оказался перед свисающими полосами из мягкого полупрозрачного пластика. Такие были широко распространены в Китае. Отодвинув преграду, я уверенно шагнул внутрь и оказался в китайском продуктовом супермаркете. Небольшом, но вполне настоящем. У входа стояли небольшие тележки для товаров. На полках размещались продукты, доставленные из Поднебесной, по категориям: консервы, специи, лапша, соусы и так далее. Цены были указаны в юанях. В воздухе стоял густой пряный запах готовящейся еды.

В магазине было несколько посетителей. Увидев меня, они растерянно мигали и переглядывались. Я же с невозмутимым видом пошёл между полками, разглядывая продукты.

Спустя несколько минут ко мне подошёл китаец, видимо, один из сотрудников магазина, и спросил на ломаном русском:

— Пластити… тсем могу помоц?

— Здравствуйте, — ответил я на Путунхуа. — Мне нужна консультация по одному важному вопросу.

Глава 8

Всё пошло не по плану. Я всего-то хотел по дешёвке прилично одеться. Однажды мне это удалось — таким образом я узнал о существовании каналов поставок товаров, не представленных на основных точках. То, что продавалось наверху, в павильонах и контейнерах — самое дешёвое, предназначенное для мелких оптовиков и розницы. Но были и другие товары, более качественные, для магазинов среднего и высшего сегмента, а также индивидуальных реселлеров. Эти товары выдавались за оригинал, и отличить их от настоящих мог только специалист, которых в Москве в то время было не так уж и много.

Китаец-управляющий попросил меня пройти с ним после того, как я намекнул, что ищу более качественный товар. И я, не подозревая подвоха, охотно пошёл следом: через небольшой ресторан с открытой кухней, где всё шкворчало и бурлило. В узкий коридор, который постепенно уходил вниз. Дальше: через тёмный тамбур по металлической лестнице снова вниз, на пять уровней.

И вот я сижу в комнате, обшитой старыми деревянными панелями. Свет даёт единственная тусклая лампа в красном абажуре. На стене напротив входа висит старая каллиграфия с изображением креветок. Тусклый свет мешает как следует разглядеть красную печать мастера, но по стилю работа сильно напоминала Ци Байши. Если это действительно он — то такая работа стоит очень и очень приличных денег.

Под креветками на стуле перед чайным столиком, сделанным из цельного куска старого дерева, сидит пожилой китаец. Он ждёт, пока закипит прозрачный чайник на газовой горелке.

Тот, кто привёл меня сюда, вышел из помещения, прикрыв за собой массивную железную дверь.

Китаец внимательно глядит на воду до появления «жемчужных нитей». После того, как они возникают, делает пламя в горелке чуть ниже, ждёт несколько секунд и гасит его. Водой из прозрачного сосуда он обливает средних размеров чайник из исинской глины. Потом берёт бамбуковую лопаточку и сыпет туда немного заранее приготовленного чая. Обдаёт его чуть остуженным кипятком, сливает воду. И только потом наливает чайник до половины.

— Мне сказали, что ты хорошо говоришь на Гоюй, — сказал китаец с сильным южным акцентом.

— Насколько возможно для лаовая выучить этот великий язык, — ответил я.

Не знаю, почему я выбрал такой высокопарный тон. Наверно, антураж подействовал.

Китаец поднял взгляд и внимательно посмотрел на меня.

— Прошу, — он указал на стул возле столика. — Присаживайся.

Я кивнул, подошёл к столику и занял предложенный стул.

Старик поднял чайник, вдохнул пар, поднимающийся от заварки, после чего перелил настой в сливник. Поставил на столик две фарфоровые чашки, украшенные изображениями птиц, и разлил напиток. Затем вытянул ладонь, указывая на одну из чашек.

Я дождался, пока хозяин поднимет чашку и сделает глоток. Потом сам пригубил напиток.

Чай был великолепен: настоящий Дахунпао, заваренный в нужной воде, при нужной температуре в течение нужного времени.

Я невольно прикрыл глаза, наслаждаясь раскрывающимся во рту вкусом. Как всё-таки хорошо, что я не курил уже вторые сутки! С табачным привкусом почувствовать всё это многообразие оттенков было бы невозможно.

Китаец наблюдал за моей реакцией.

— В каких провинциях Китая тебе приходилось бывать? — спросил он.

Его южный акцент стал ещё сильнее, а дикция — небрежней. Он явно проверял, насколько хорошо я смогу разобрать сказанное.

— Гуандун, Хэйлунцзян, Ляонин, особый район Гонконг…

— Достаточно, — остановил он меня и сделал ещё один глоток чая.

Я последовал его примеру.

— Ты знаешь, что это за чай? — спросил он.

— Дахунпао, — ответил я уверенно.

— Верно, — кивнул он. — Это настоящий Дахунпао. Пока что ещё его возможно купить за деньги. Но скоро свободный оборот прекратится.

Я невольно замер. Похоже, старик имел ввиду, что эта заварка с тех самых легендарных девяти чайных кустов, которые, кажется, уже в это время объявлены национальным достоянием… впечатляет приём, однако.

— Когда такой молодой человек как ты успел предпринять такие длительные путешествия? — спросил старик.

Я задумался. Просто гнать лажу не хотелось: чуял, что-то в этой встрече есть такое… к чему следует относиться с очень большой осторожностью.

— Возможно, во сне. Или в других жизнях. Кто знает? — сказал я и улыбнулся.

Старик улыбнулся в ответ и кивнул.

— Такие как ты приходят в тяжёлые времена, — сказал он.

— Как я? — переспросил я.

— Не важно. Сейчас это всё не так важно… теперь ты можешь говорить, что пробовал настоящий дахунпао, с девяти кустов. Разве это не стоило визита?

— Стоило, — кивнул я. — Конечно, стоило.

— Мы, китайцы, хорошо понимаем вас, — продолжал старик. — Возможно, лучше, чем вы сами. То, что у тебя на душе — мне нравится.

Я молчал, чувствуя, как сердце начинает колотиться быстрее. Что происходит? Этот китаец знает, кто я на самом деле? Как это возможно?.. впрочем, меня ведь предупреждали с самого начала, что могут быть и другие… мне стало не по себе. Представляет ли он угрозу? На его месте я бы себя боялся…

— Не стоит пугаться, — будто в ответ на мои мысли сказал китаец. — Мы не враги.

Я заставил себя взять чашку и сделать ещё один глоток чая. Старик улыбнулся.

— Ты ведь бывал уже здесь, верно? — произнёс он. — То, о чём ты спрашивал, ещё не появилось. Рано. Пока не выгодно. Однако же у меня есть внук, примерно твоей комплекции. Он как раз вернулся из поездки в США и приобрёл много вещей, которые тебе бы подошли. Он остановился в Измайлово. Я дам распоряжение, тебя проводят в номер.

В любой другой ситуации я бы, конечно, отказался от подобного предложения. Однако сейчас интуиция буквально вопила, что этого делать не стоит. Поэтому, чуть помедлив, я вежливо наклонил голову и сказал:

— Очень благодарен.

— Вот и отлично, — кивнул старик. — И ещё один момент. Мы не будем вмешиваться в твои дороги. Однако же, если возникнет такая ситуация, когда наше вмешательство стало бы необходимым — воспользуйся этим.

Он достал из-под чайного столика небольшой чёрный прибор с чёрно-белым ЖК-экраном и крохотной антенной. Он был похож на мобильный телефон, только меньше и без динамика с микрофоном.

— Знаешь, что это такое? — спросил он.

Я уже хотел было ответить отрицательно, как вдруг вспомнил! У одного знакомого парня с юрлы была такая штука на втором курсе. Двухсторонний пейджер — с него можно было отправлять сообщения.

— Пейджер, — ответил я.

— Пошли любое сообщение, — сказал китаец. — Мы постараемся помочь, если будем в силах.

До «Измайлово» меня довезли на шестёрке «Жигули». За рулём был молчаливый китаец спортивного сложения, с набитыми ладонями и костяшками. Я бы не стал с таким спорить по мелочам.

Внук хозяина оказался парнем моего теперешнего возраста, неожиданно высоким. Он открыл дверь своего номера в ответ на условный стук провожатого, который тут же скрылся.

— Привет! — сказал он на чистом русском, улыбаясь и протягивая широкую ладонь.

Я ответил на пожатие.

— Здравствуй.

— Проходи, я приготовил, что может подойти.

В номере, прямо на кровати, были разложены джинсы, майки, рубашки, куртки. Всё — нулёвое, с бирками. Честно говоря, я начал сомневаться, что внук действительно закупал всё это для себя. Скорее уж можно предположить, что старый китаец знал про меня больше, чем хотел бы показать.

Тем не менее, я отобрал для себя джинсы, майку с рубашкой и осеннюю куртку. Наскоро примерил — всё подошло идеально, будто было сшито по мерке.

— Пойдёт? — спросил парень, который, кстати, так и не представился.

— Спасибо, — кивнул я. — Всё отлично.

— Рад помочь. Кстати, ты голодный? Внизу ресторан есть. Я как раз собирался обедать. Может, присоединишься?

Я чуть было не посмотрел на часы, что было бы очень невежливо. Хотя за временем надо следить — нужно оказаться в лагере не позже вечерней поверки. А ведь ещё добраться надо…

— Спасибо, — кивнул я. — Буду рад.

— Отлично, пойдём!

Ресторан был декорирован в стиле «дорохо-бахато»: позолота, парча, мебель в стиле барокко и прочие украшательства. Кухня была русской — так выбрал приглашающий.

Несколько столиков были заняты стереотипными мордоворотами в малиновых пиджаках и с толстенными золотыми цепями на шеях. У входа в зал — парочка телохранителей в чёрных костюмах, с топорщащимися подмышками. Всё как полагается у солидных господ.

Цены в меню впечатляли. Честно говоря, я раньше думал, что такие рестораны в девяностых были только в центре. Что ж, я ошибался.

— Тебя как зовут? — решился спросил я, пока мы ждали официантку, чтобы сделать заказ.

— Саша, — улыбнулся китаец, протягивая руку через стол. — Извини, блин! Переволновался, наверное, надо было сразу представиться. А тебя?

— Так же, — ответил я. — Санёк. А твоё настоящее имя? Китайское?

— Саша — настоящее, — ответил парень, улыбаясь. — Меня так мама зовёт.

— У тебя мама — русская? — предположил я. Наверно, бывает и такое, игры генетики — физиономия у парня была вполне восточная.

— Казашка, — ответил он. — Я в Казахстане рос.

— Вот откуда русский так хорошо знаешь, — улыбнулся я.

— Ну да. Я на нём думаю. Хотя батя заставил Путунхуа выучить. А мама казахский. Хотя сама дома всё равно по-русски говорит.

— Давно в Москве живёшь?

— Да не живу я здесь. Приехал дедушку повидать. Он позвонил мне неделю назад, дал список шмоток, которые купить надо, ну и сказал всё это привезти в Москву. Пришлось метнуться. А так я сейчас в Бостоне живу. Поступил в этом году, вот, теперь учиться буду.

— Интересно. На кого и где учишься, если не секрет? — спросил я.

— Теоретическая физика, Массачусетский технологический, — ответил Саша. — Но мы только начали.

— Сам выбрал?

— Ага! Всегда интересовался! Вообще фантастику люблю, с детства зачитываюсь. Стругацкие, Лем, Азимов, Кларк… вообще космонавтом хотел стать, как все нормальные советские дети, но, сам понимаешь.

— Понимаю… только доставать книжки тяжеловато было, — сказал я. — Помню, специально в детстве подружился с продавщицей в книжном, чтобы она мне самое хорошее откладывала…

— Да, и я! — улыбнулся Саша. — У меня книжный был у дома, внизу.

В этот момент подошла официантка. Я заказал себе русского борща и котлету по-киевски с картофельным пюре. Саша взял какой-то салат и пельмени.

— И у меня тоже! — улыбнулся я.

— Я знаю, что на Полянке есть книжный в жилом доме. Ты там жил, да? — спросил Саша.

— Нет, — я помотал головой. — Вообще я тоже долго в Казахстане жил. И родился там.

— В Алма-Ате?

— Нет, Балхаш.

Саша замер, округлив глаза.

— Да? И на какой улице?

— Отец служил в Сары-Шагане, а я жил с бабушкой, на Ленина. В самом конце, где кольцо. Кажется, она сейчас Абая называется.

Саша долго молчал, разглядывая меня. Я уже начал беспокоиться, не сказал ли чего лишнего. Потом принесли заказ, и он всё-таки заговорил:

— Похоже, мы были соседями… — сказал он.

— В Балхаше? Да ладно! — удивился я.

— Ну вот так… да, у дедушки очень своеобразное чувство юмора…

— Тебе, кстати, не интересно было, зачем мне понадобились все эти шмотки? — осторожно спросил я.

— Интересно, конечно, — улыбнулся Саша. — Но дедушка запретил спрашивать. Не знаю: наверно, ты сделал ему что-то хорошее в прошлом. Может, даже в детстве. Он такие вещи помнит. Как-то нашёл тебя.

Я, конечно, не стал его разубеждать и рассказывать, что его дедушку впервые в жизни увидел только сегодня.

За ужином мы продолжали говорить. Как выяснилось, мы даже в первом классе учились в одной школе — но в параллельных классах. У нас были общие знакомые. Только самого Сашу я так и не вспомнил — как и он меня.

За ужин расплатился он, как положено по китайскому этикету — поэтому я не возражал.

— Ты сейчас куда? — спросил он, когда мы, захватив пакеты с вещами из его номера, спустились в холл. — Может, подвезти?

— А ты за рулём? — спросил я.

— Нет, — он отрицательно помотал головой. — У меня права только американские, а здесь они не действительны. Могу машину нашу дать, с водилой.

— А дедушка возражать не будет?

— Он сам сказал помочь тебе чем только будет возможно, — улыбнулся Саша. — Так что не думаю.

Я посмотрел на часы, теперь это было вполне уместно. Времени действительно оставалось впритык: метнуться на вокзал, забрать вещи. На электричке ехать не вариант — как я от платформы доберусь? Ни расписания, ни маршрутов толком не знаю, а рисковать и ловить бомбилу не хотелось. Так что оставался автобус от «Щелковской», который до Свердловского шёл.

Если выдвинусь прямо сейчас — на месте буду около семи вечера. Это при самых благоприятных раскладах. Поверка в десять. Три часа зазора вроде бы вполне достаточно…

— Я никаких твоих плавно не нарушу? — спросил я.

— Нет! — ответил Саша. — Если ты не против — хочу с тобой поехать, прогуляться. Детство вспомнить. Блин, надо же, как бывает! Знаешь… мне кажется это какой-то очередной урок от моего дедушки. Я должен понять что-то важное из нашей встречи, поэтому ещё поговорим, ты не против?

Я улыбнулся в ответ и кивнул.

В этот раз «Жигулями» не обошлось. К выходу из гостиницы, после звонка Саши, подъехал шестисотый «Мерин». Верх шика по тем временам.

Я присвистнул. Саша с улыбкой наблюдал за моей реакцией.

— Ну да, у меня довольно состоятельная семья, — кивнул он. — Что такого? Ездил на таких раньше?

— Нет, — ответил я, даже не соврав. На старом шестисотом мне действительно ездить не доводилось.

Саша снова широко улыбнулся.

— Ну, присаживайся! — сказал он.

За рулём был ещё один спортивный молчаливый китаец с холодными чёрными глазами. При соответствующих отметинах на рёбрах ладоней и костяшках. Блин, и как таких завезли сюда, в таком тарном количестве?..

— Куда едем? — спросил Саша.

— На Ленинградский вокзал.

— Ты уезжаешь? Поезд?

— Нет, надо вещи из камеры хранения забрать.

— Снова вещи.

— То другие вещи, — улыбнулся я. — Более… формальные.

— Извини, не понял.

— Форма у меня там, форма, — сказал я. — Не стал с собой на рынок таскать.

— А-а-а, ясно… а что за форма? Рабочая?

— Военная. Блин, дедушка даже не намекнул, кто я?

В ответ Саша только развёл руками.

— Даже спрашивать запретил. Только если сам расскажешь. Вот.

— Строгий у тебя дедушка.

— Но справедливый! — Ответил Саша и на китайском сказал водителю точку назначения.

Мы тронулись.

— Если интересно — я курсант. Военного вуза. Буду на офицера учиться.

Саша присвистнул.

— Ясно. Тоже с детства мечтал?

— Да не то, чтобы… просто так получилось.

— Ясно.

Мы подъехали ко входу в Ленинградский вокзал. Я собрался было выходить — но машина поехала дальше, свернула налево, где был шлагбаум, который поднялся при нашем приближении.

Меня довезли, практически, до перрона. Впрочем, отсюда добираться до камеры хранения действительно было удобнее, чем через привокзальную площадь или через само здание вокзала.

— Спасибо, — кивнул я.

— Мы тебя тут подождём, — сказал Саша. — Тебе ведь дальше куда-то надо, верно?

— Ага. В Подмосковье, Свердловский. Не очень далеко. Сможете?

Саша немного растерялся.

— Дорогу покажешь? — сказал он после короткой заминки. — Водитель новый, только-только город выучил. И русского не знает, в картах местных запутаться может…

— Конечно! — улыбнулся я. — Спасибо!

До лагеря добрались довольно быстро. Пробки на Щёлковском, конечно, были, но даже близко не такие, как в конце нулевых и позже. Хотя какое-то время пришлось постоять на переезде. И немного непривычно было видеть пустые поля и лес там, где, как я помнил, всё было давно и густо застроено жилыми микрорайонами.

Я хотел попросить тормознуть метрах в ста перед КПП, чтобы машину не светить, но заговорился с Сашей, детство вспоминали. В итоге пришлось выходить у самых ворот.

И надо же так случиться, что тут я нос к носу столкнулся с идущими со стороны остановки Протасовым и Матросовым.

Глава 9

Военный университет на момент моего поступления представлял собой довольно странного кадавра из недавно скрещенных военных вузов условно-гуманитарной направленности. Такой инбридинг приводил к необычным последствиям: например, у ВУМО было несколько территорий в разных районах города. Люди могли учиться в одном вузе — но при этом не иметь возможности пересечься даже теоретически.

Та часть, куда я поступил, когда-то была Военным Краснознамённым Институтом иностранных языков, который находился в Лефортово, на Волочаевской улице.

В советские времена в составе института было три основных факультета: западных языков, восточных языков и военно-политический, где готовили специалистов по спецпропаганде.

Именно на базе последнего и был создан факультет Зарубежной военной информации. Из подчинения ГлавПУ, которое стало называться Управлением по воспитательной работе, его вывели и переподчинили ГРУ. Вот так мы и оказались в разведке.

Кроме факультета ЗВИ на Волочаевской размещались языковые факультеты (Запад и Восток), Военно-юридический, Прокурорско-следственный, женский факультет и отделение, где готовили специалистов для иностранных армий.

Интересно, что гражданские дипломы у нас не отличались от выпускников Запада и Востока. То есть, мы тоже были лингвистами, с пройденными часами обучения двум иностранным языкам в соответствии с образовательными стандартами.

Отличие было только в военной специализации.

Курс у нас так же делился на языковые группы, каждая из которых насчитывала от шести до девяти человек, что есть примерно равнялась общевойсковому отделению. Всего у нас было пять групп: немецкий и румынский, английский и испанский, китайский, корейский и персидский. Восточные группы по умолчанию получали вторым языком английский.

В загородном учебном центре, где мы проходили КМБ, у каждой языковой группы была отдельная палатка. Причём не стандартная армейская, рассчитанная на взвод, а поменьше — квадратная, низкая. По краю палатка была обложена кирпичами, формирующими бортик высотой с полметра. На этот бортик стелились деревянные нары с матрасами.

Умывальники располагались на улице, под небольшими навесами. В них была только холодная вода, так что волей-неволей приходилось закаляться. Ничего похожего на душ не предусматривалось, поэтому после полевых выходов или физической подготовки мыться приходилось возле раковин.

Особенно прошаренные ребята с соседних факультетов где-то умудрялись добывать шланги, которые прицепляли к кранам. Так мыться было удобнее.

В общем, условия были спартанские.

Всё это я вспомнил, пока шёл по учебному центру туда, где находились палатки нашего курса.

Каптёрка, к счастью, уже была открыта. На ступенях сидел старшина, уже переодетый в комок, и грустно смотрел на подходящих курсантов.

Увидев меня, нагруженного пакетами, он немного оживился и сказал:

— Ого! Иванов, ты где-то склад ограбил?

— У меня много бабушек, — отшутился я.

Дима широко улыбнулся в ответ, продемонстрировав крепкие ровные зубы.

— Сумки забираем в палатки. Сегодня каптёрку закрываем и сдаём ключи, — предупредил он.

— Что, прямо сейчас? — спросил я.

— Можно после ужина, перед поверкой… кстати, на ужин пойдёшь?

Я задумался. С одной стороны, в учебном центре кормили не то, чтобы прилично — но тут хотя бы еду можно есть. На Волочаевской с этим совсем грустно, насколько я помнил. Причём помнил я тогдашний — не избалованный цивилизацией и совершенно не привередливый. К тому же, мышцы ощутимо болели после вчерашней тренировки, требовали строительного материала и энергии.

— Схожу, пожалуй… — ответил я.

— Построение через пятнадцать минут, — кивнул старшина.

— Народу вообще много уже?

— Пять человек. Ты шестой будешь, получается.

Я переоделся в каптёрке — благо народу не было, да и Дима не возражал. Мои новые облегчёнки он если и заметил — то никак на них не отреагировал. Впрочем, не удивительно: он ведь из «пролетариев», как и я сам. Другого бы на должность штатного стрелочника и мальчика для битья не назначили…

Перед построением я заскочил в палатку и застал Серёжу Гоменюка спящим на своем матрасе, вытянув в проход ноги, обутые в берцы. Спал он чутко: едва я зашёл внутрь, как он открыл глаза и поднялся на локтях.

— О, Саня, привет! — улыбнулся он. — Чего так рано?

— Да перестраховался, — я пожал плечами. — С автобусами тут непонятно.

— Правильно. Наверняка опоздавшие сегодня будут. Ступиков орать будет…

— Факт, — согласился я.

— На ужин идёшь?

— Ну да, — ответил я.

— Что, с собой хавчика не притащил?

— А смысл? Завтра всё равно в универ едем. Где хранить?

— Ну хоть на вечер.

С хитрым видом Серёга спрыгнул с нар и достал снизу чёрный пакет, от которого исходил приятный запах. Он вытащил из пакета пару бумажных свёртков и протянул мне.

— Будешь?

Странное дело: то, что многие вернулись из города с едой и не ходили на ужин я помню, но вот чтобы Сашка что-то мне предлагал… наверно, нет. Значит, ход вещей уже меняется и на память полагаться не следует.

— А что там у тебя?

— Бутерброд с салом и пирожок.

— Дякую, — кивнул я и улыбнулся.

Вот почему я сказал именно так? Кто за язык тянул? Понятия не имею. В то время я, кажется, даже не знал о существовании мовы. Зато во время СВО пришлось подучить…

— На здоровья, — ответил Серёга, как-то странно на меня посмотрев.

Блин, осторожнее надо быть со спонтанными фразами…

Сало было отменным: свежайшее, с чесночком, на чёрном бородинском хлебе. Однако же, несмотря на плотный обед в ресторане, аппетит разыгрался не на шутку, и закуска только раздразнила его.

Когда мы доели, как раз пришло время построения.

Да, в столовую приходилось ходить строем, даже если в наличии было всего пять человек. Впрочем, мы всё равно были расслабленными по сравнению с Востоком. Те пришли на ужин в полном составе — их заставили приехать раньше.

В столовой давали вполне приличную гречку с тушёнкой, свежий хлеб, кусок масла и крепкий чёрный чай, видимо, из стратегических запасов Госрезерва, судя по характерному привкусу шэн-пуэра.

— У тебя что ли тоже родственники на Украине? — всё-таки спросил Серёга после раздачи.

— Не-а, — ответил я.

— Жил там с родичами в детстве?

— Нет. Когда отец в Харькове учился, я ещё родиться не успел, — ответил я.

— Ясно… — Серёга поковырял вилкой кашу.

— Бывал во Львове, — ответил я. — Так, несколько фраз запомнил.

— А-а-а, ясно.

— Ты-то сам, кстати, чего так рано вернулся?

— Так родителям же в Воронеж ехать. Они тут не останавливались. Мы так, прогулялись, докупили необходимое — потом я сюда поехал.

Мы закончили ужин. Снова вышли, построились, двинулись обратно в расположение.

В воздухе отчётливо веяло осенью, а на дорожки успели нападать жёлтые листья, которые наряд не успел подмести.

— Словари не покупал? — спросил Серёга.

Блин. Точно. Как изучали китайский язык в эпоху до смартфонов? С бумажными словарями, которые были большой ценностью! Лучшими были шанхайские — трёх видов: большой, в виде толстого тома в светло-коричневой обложке, карманный китайско-русский, на тонкой рисовой бумаге, тоже в коричневой пластиковой обложке и универсальный двухсторонний карманный — узкий, длинный, тоже на рисовой бумаге с синей обложкой. Эти словарики приходилось доставать окольными путями, в университетской библиотеке среди пособий их, разумеется, не было.

Первый свой словарик я куплю только через пару месяцев, заказав через знакомого в ИСАА, когда свободные деньги появятся. До этого будет не учёба, а мучение.

Теперь же я этот момент прощёлкал, сосредоточившись, блин, на шмотках. На том же Черкизоне можно было спросить, наверняка у кого-то бы нашёл… впрочем, моих знаний должно хватить, чтобы не испытывать особого дискомфорта в начале учёбы. Вот только излишне демонстрировать знания тоже не следует. Надо как-то осторожно, постепенно. Просто чтобы внимания не привлекать.

— Блин! — повторил я вслух.

— Да ладно, ещё будет время, — ответил Серёга. — Нас вроде по выходным отпускать будут.

И действительно: режим у нас будет куда более свободным, чем в большинстве военных училищ. На первых курсах мы, хоть и поселимся в казарме, стабильно будем ходить в увольнения на выходные. Если, конечно, обойдётся без нарядов или залётов. А со второго курса нам дадут свободный выход.

Чтобы не мучиться с выписыванием каждый раз увольнительных на весь личный состав, на факультете была принята такая практика: увольнительная была постоянной. На каждого курсанта листок такого формата, чтобы его удобно было в военник положить. На листке за печатями и подписями было написано: «уволен ежедневно до 24.00». Эти увольнительные ламинировались и использовались на протяжении семестра. На младших курсах такие увольнительные сдавались руководству, а начиная с третьего постоянно находились у курсантов.

Так было принято у нас. Однако на параллельных курсах порядки были иными: Юрла сидела в казармах до пятого курса, у Востока на младших курсах увольнения были по графику — за выходные не больше тридцати процентов личного состава, и вообще они главными задр***ми.

Впрочем, меня это всё равно пока что не касается. Мне разумнее будет сидеть на территории, ближайшие три месяца как минимум…

— Скорее бы блин в город… — пожаловался Серёга.

— Куда спешишь? — улыбнулся я. — Природа, свежий воздух…

— Тёплый душ, — добавил он. — Нормальная кровать. Живые и настоящие люди рядом, за забором. Огни города.

Он тоскливо вздохнул и опустил голову, уставившись себе под ноги.

— Ну это да… — согласился я.

— О, у тебя облегчёнки новые! — заметил Серёга.

— Ну, да. Успел прикупить.

— Крутые.

— Удобно, главное.

— Не трут, как берцы?

— Не-а, — я отрицательно мотнул головой. — Самое то кроссы бегать!

Кросс был главной грозой и мучением для значительной части курса на первый семестр. Дело в том, что при поступлении физподготовку достаточно было сдать на «зачёт». Дисциплины было всего три: подтягивания, сто метров на время и три километра на время. При минимальных оценках три-три-два всё равно выходил зачёт, так что с физической формой у ребят на нашем курсе всё было очень неоднозначно.

Загвоздка была в том, что в первом семестре физподготовка уже становилась полноценной дисциплиной. То есть, без сдачи хотя бы на «три» того же кросса о закрытии сессии говорить не приходилось. А провал сессии грозил отчислением, что после присяги автоматически означало отправку в войска.

Многие ребята осознали, в какой ловушке они оказались, только после первых занятий по физподготовке, когда до нас довели эту информацию.

— Это да… думаешь, часто бегать будем? — обеспокоенно спросил Серёга. Для него кросс был проблемой, с учётом комплекции.

— Каждый семестр на оценку, — честно ответил я.

— Блин. Ты точно знаешь?

Вместо ответа я кивнул.

— Блин блинский… — Серёга грустно вздохнул.

Где-то в расположении, в одной из палаток громко играла музыка. Хриплый динамик портативного плеера надрывался: «А нам нас*ать! А нам нас*ать! А нам на всё, на всё нас*ать!» Я даже помнил название группы — «Трэпанация Ч-рэпа».

Обладателем плеера и кассеты был Гриша Петров из английской группы. Улыбчивый кучерявый блондин, флегматичный фаталист по складу характера. Сын одного крупного авторитетного бизнесмена, которому принадлежит несколько металлургических заводов. Батя засунул сына в военный вуз в надежде, что среда хоть как-то приучит его к дисциплине и научит целеполаганию. Но, разумеется, этого не произойдёт — Гришу достанут из универа ещё до конца первого курса после того, как он перед строем пошлёт на три буквы начальника факультета. Тот сильно обидится. Даже на полном серьёзе захочет отправить Гришу на «губу» — гарнизонную гауптвахту, но помощники Гришиного папы загладят вопрос… в итоге Гришу вместо «губы» отправят доучиваться в МГИМО, а затем — в Лондон. Впрочем, насколько я слышал, ни одного диплома он так и не защитит, зато великолепно будет -знать все тусовочные места, рейверские дискотеки и где можно достать самые лучшие колёса.

В нашей палатке было двое вернувшихся: Руслан Внуков, суворовец из Самары. Светлые глаза, чуть пухлые губы, каштановые волосы. Его вскоре назначат командиром группы и выдадут лычки младшего сержанта. Впрочем, от отчисления после второго семестра это его не спасёт: бедолага не вытянет китайский язык. Будет сидеть ночами, прописывать красивые строчки иероглифов, которые ну никак не будут задерживаться в его голове, несмотря на все усилия… жаль, что нам на первом курсе не объясняли, что такое мнемотехники. Кто-то изобретал подобные приёмы сам, у других была природная память, а вот таким, как Рус не везло. Я вдруг осознал, что теперь реально могу ему помочь. Объяснить, как можно легко запомнить иероглифы! Вот только стоит ли это делать?.. в войска Рус не попадёт: каким-то образом успешно переведётся на факультет, расположенный на Маяковке и станет военным журналистом. В общем, есть о чём задуматься.

Вторым был Семён Шанцев. Парнишка из Хабаровска. Густые тёмные волосы, близко посаженные карие глаза. От нас всех он отличался тем, что учил китайский язык в школе. Соответственно, имел огромный бонус: ему напрягаться не приходилось. Поначалу он очень радовался такому положению дел — да и кто бы не радовался? Однако после ухода Руслана ему придётся заменить его на посту командира группы, как самому успевающему курсанту и вообще отличнику. Разумеется, Сеня будет не в восторге от такого поворота — но отвертеться от обязанностей ему так и не удастся.

Когда мы с Серёгой вошли, Сеня стоял на коленях возле нар, громко ругался и шевелил ладонями в лапнике, которым был устлан пол. Не знаю почему — но так было принято, в палатках на землю клали лапник. Наверно, считалось, что так более гигиенично. Или же просто из-за приятного запаха, напоминающего про далёкий Новый Год.

Уколовшись в очередной раз о высохшую иголку, Сеня зашипел. Но в следующую секунду торжествующе сообщил собравшимся:

— Нашёл!

Он поднял батончик «Сникерс», обтёр его о штанину «комка» и разорвал обёртку.

— Голодный, что ли? — с иронией спросил Серёга, забираясь на свои нары.

— Ну блин, я ж не был на ужине, в отличие от некоторых, — заметил Семён.

— У дедушки не покормили?

Дедушка у Сени жил в Москве, и вообще был легендарной личностью, героем войны с обширными связями в Министерстве обороны. Благодаря которым Сеня, собственно, и поступил.

— Да не был я у дедушки! — Семён развёл руками. — Зато вон, по магазинам пробежались.

Он кивнул на свои нары, где, среди прочих вещей была разложена зимняя куртка из овчины по типу «Пилот».

— Не рано ли? — с сомнение в голосе вставил молчавший до этого Руслан.

— Блин, ты думаешь ко мне родичи каждую неделю летать будут? В курсе вообще, сколько билет до Хабары стоит?..

За разговорами и впечатлениями время пролетело быстро. Минут за пятнадцать до поверки в палатку вбежал запыхавшийся Женя Скворцов, крупный парень с выразительными серыми глазами. Почему-то к нему прилипнет кличка Кот.

Женя едва успеет переодеться в комок до построения.

В нашей группе оказался один опоздавший. Вова Дукин — кареглазый брюнет с вечно красными будто от волнения щеками. Его тоже отчислят после первого курса, несмотря на выдающиеся способности к китайскому языку. Просто военная жизнь окажется совсем не для него.

Он появился через полчаса после окончания поверки и мы, ворочаясь на своих матрасах, слушали долго не стихавшие крики Ступикова, который отчитывал Вову. Тот же молчал, вытянувшись по струнке, потому что, как он потом признался, боялся выдохнуть слишком резко. Чтобы Ступиков случайно запах пива не учуял.

В нашей языковой группе был ещё один курсант, который отсутствовал на поверке. Однако опоздавшим он не считался. Игорь Скопцов, долговязый и улыбчивый кареглазый шатен. Его папа позвонил накануне начальнику факультета и предупредил, что привезёт сына в понедельник, к построению. Что ж, мог себе позволить…

Засыпая, я всё прокручивал в голове сегодняшний разговор с китайцем. Особенно одну его фразу: «Такие, как ты приходят в тяжёлые времена». Конечно же, реплика была не случайной. Всего семь слов — но они могли иметь огромнейшее значение для всей моей дальнейшей новой старой жизни. Значит, не только у меня получилось. Ключевым оставался вопрос: один ли я в этом времени или следует опасаться осложнений?

Глава 10

Несмотря на то, что я твёрдо взял курс на здоровый образ жизни и начал приводить себя в порядок с физической точки зрения, это оказалось куда сложнее, чем я думал. Да, с куревом я решил вопрос, хоть и пришлось помучится куда дольше пары дней. А вот с нормальным питанием дело обстояло куда хуже.

В столовой есть было невозможно. Кухня представляла собой инфернальное место, где можно было снимать фильмы ужасов без декораций. Каким-то образом там умудрялись переводить пускай дешёвые, но вроде вполне годные продукты, которые подвозили по закупкам, в совершенно несъедобные субстанции. Плюс огромная популяция крыс и абсолютная антисанитария.

Промышленная посудомоечная машина давно не работала. Тарелки, кастрюли и бачки мыли сами курсанты, наряд по кухне. По три тысячи штук склизких пластиковых тарелок за раз, одними и теми же тряпками, с хозяйственным мылом.

Любой, кто однажды увидел бы эту кухню, не стал бы ничего пробовать в столовой даже под страхом наказания.

Иногда, если повезёт, на завтраке можно было разжиться варёным яйцом и хлебом — если его только что привезли, и серые твари просто не успели его погрызть.

Особенно страдали младшие курсы, у которых не было свободного выхода и, соответственно, возможности где-то снаружи добыть еду.

На территории находилось небольшое платное кафе, так называемый ЧПОК (чаще всего расшифровывается как «чрезвычайная помощь оголодавшим курсантам), он же 'чипок», он же «чип». В обед там были толпы, сопоставимые с очередями в мавзолей Ленина в советское время. При этом единственное условное съедобное блюдо, которое там можно было приобрести — это варёные сосиски с кетчупом и парочкой кусочков хлеба.

Нашей языковой группе повезло. Назначенный командир-суворовец был опытным в таких делах и сразу придумал, как организовать в аудитории нечто вроде подпольной столовой.

Тут необходимо пояснить, что на языковых факультетах у каждой группы была своя собственная аудитория, где проходили занятия по основным дисциплинам. То есть преподаватели куда чаще приходили к нам, чем мы сами шли куда-то.

Исключением были занятия на «дубовке», кафедре военной подготовки. Она располагалась в старых корпусах. Всё верно, в военном вузе, где учатся настоящие курсанты в форме и всё такое была своя военная кафедра. Уникальное явление для системы военного образования, насколько мне известно. На «дубовке», как и полагается, учили военным дисциплинам: тактика и оперативное искусство, РХБЗ, боевая техника и вооружение, огневая подготовка и так далее.

Однако, возвращаясь к вопросу питания. Где-то через неделю после приезда из лагерей мы пришли на самоподготовку в учебный корпус после так называемого обеда. Стёпа Внуков, командир нашей группы, подошёл к двери и запер её на ключ изнутри.

— Так, ребят, — сказал он. — Понятно, что сейчас каждый выкручивается как может — но, говорят, на неделе будет в казарме шмон, специально хавчик искать будут. У кого запасы есть?

Они были почти у всех. Просто иначе прожить без голодных обмороков было бы тяжеловато.

— Предлагаю организовать централизованные ужины здесь.

Мы начали переглядываться.

— Блин, и как ты себе это представляешь? — первым спросил Сеня Шанцев. — Думаешь, тут шмона не будет?

— Ты видел шкафы? — спросил Стёпа. — Заглядывал внутрь?

Сеня растерянно оглянулся. Шкафов в аудитории действительно хватало: доброте, с советских времён, забитые всяким хламом вроде старых плакатов и учебных пособий.

— Нет… — честно ответил Сеня.

— Туда не заглядывали лет десять, — продолжал Стёпа. — Значит, в ближайший год вряд ли кто-то заглянет, так?

— Нужна будет плита… чайник… посуда… — заметил Серёжа Гуменюк. — Москвичи?

В нашей группе местных было трое: Скворцов, Дукин и Скопцов Игорь. Тот самый, который после присяги в лагерь не вернулся, а поехал на следующее утро сразу на основную территорию.

— Я могу! — с неожиданным энтузиастом поддержал он идею. — У меня и то и то есть! Свободное!

— Отлично, — кивнул Стёпа. — Тогда на выходных я организую закупки продовольствия. Скинемся?

Все были за.

— Кто может помочь с доставкой? — спросил командир. — Там сумки тащить надо будет…

Я заколебался. Отец уже три дня как переехал в Москву, вместе с отремонтированной машиной. Я вполне мог попросить его — но для этого пришлось бы покинуть территорию, чтоб было неразумно. С другой стороны, я сидел безвылазно уже две недели, если не считать коротких вылазок за забор. Это начинало привлекать ненужное внимание к моей персоне, в том числе со стороны руководства. Да и едва ли меня пасли настолько плотно, что сразу бы попытались что-то сделать во время короткой вылазки. Если предположить, что меня вообще пасти начали.

— Я смогу, — ответил я. — У бати тачку возьму.

— В смысле возьмёшь? — спросил Стёпа. — У тебя права есть?

Вместо ответа я полез в военник и продемонстрировал новенькие права, которые ещё неделю назад мне передал Пашка.

— Молодец! — улыбнулся Игорёк. — У меня тоже права есть — только тачку пока батя не даёт…

— В общем, на эту субботу забиваемся? — спросил я.

— Ну давай, — кивнул Степан. — Договорились тогда.

— Мне нужны будут ключи от кабинета Ступикана, — сказал я. — Бате позвонить, предупредить.

Убирались в кабинетах руководства факультета, которые находились рядом с кафедрой, курсанты, назначенные дежурными по аудитории. А в кабинете у начальника и зама стояли телефоны с выходом на город, что было очень удобно.

— Ну блин! — хотел было возмутиться Скворцов, но осёкся, заметив осуждающий взгляд Внукова. Сегодня была его очередь. — Ладно, уступлю.

Я кивнул в ответ и улыбнулся.

Ступиков любил семечки. Скорлупу можно было найти в самых неожиданных местах его кабинета: — от рабочего кресла до папок с рабочими документами. Часто на такие вещи подсаживаются, когда курить бросают — но Ступиков бросать и не думал: у него было целых три пепельницы. Как правило, наполненные до краёв в конце рабочего дня.

Чистка закоулков от скорлупы занимала довольно много времени, но я не спешил: даже если на ужин опоздаю — у дежурных есть такое право.

Наконец, кабинет был чистым, и я набрал отца.

На работу он благополучно устроился и, по его словам, первые две недели отработал на отлично. По крайней мере, когда мы говорили в предыдущий раз — его голос звучал вполне бодро.

Квартиру ему помогли снять в Крылатском, на Осенней улице. На мой взгляд, отличное место, хоть и не близко от Универа. Повезло, что квартира была с телефоном.

— Да, — ответил отец. — Слушаю.

— Привет, пап, — сказал я.

— О, Сашка, привет! Как у тебя, хорошо всё?

— Да, пап, отлично, — ответил я. — Слушай, на выходные у тебя планов не было? Мне машина нужна будет в субботу.

— Нет, выходной у меня… ну давай подъеду.

— Я в пятницу приеду, — сказал я. — На ночь. Просто нам с утра надо будет успеть на меня доверенность сделать, чтобы я водить мог.

— Ты? Водить? — удивился отец.

— Да, пап, я на права экстерном сдал. Вот, получил недавно.

Блин. Надо было заранее предупредить отца о правах, а то теперь выкручиваться приходится, ещё и так неловко…

— Ну…. Ладно. Наверное, — растерянно сказал отец.

— Ну всё, отлично, до связи! — сказал я.

Но трубку положить не успел.

В кабинет без стука вошёл Ступиков. А ведь я даже шагов на скрипучем паркете в коридоре не слышал… он специально крался что ли? Ещё и подслушивал. Что ж, рано или поздно этот разговор должен был состояться и я к нему был морально готов.

— О, Иванов! — довольно усмехнулся он. — Это залёт!

Он зашёл в кабинет и закрыл за собой дверь.

— Ну что, с отцом поговорил? — спросил он, доставая из кармана сигареты и зажигалку.

Он закурил и глубоко затянулся.

«Да он же нервничает», — понял я.

— О чём? О выкупе за то, что я уже поступил? — спросил я. — Нет, не говорил.

— Зря, — бросил Ступиков и сжал губы.

Я буквально чувствовал, как он накручивает себя, чтобы в следующий момент сорваться.

По его плану теперь он должен был начать меня всячески гнобить, а это было не так уж просто, учитывая, что его реальная власть крайне ограничена.

— В этом нет необходимости, — сказал я спокойным голосом. — Да вы присядьте, Павел Викторович, в ногах правды нет. Давайте поговорим. У меня альтернативное предложение будет.

Слово «предложение» подействовало на него магически. Видимо, он решил, что его первоначальный план всё-таки имеет шансы на осуществление, и вопрос только в сроках.

— Ну? — сказал он, развалившись в кресле.

— Денежное довольствие офицеры в предыдущий раз получали в июле, верно? — спросил я. — Так же, как и курсанты. Выплаты ведь не разделяют — хотя это не вполне справедливо: ведь нас поддерживают родители. А офицеры наоборот — должны кормить и поддерживать собственных детей, верно?

Я видел, что Ступиков растерялся — и от моего тона, и от смысла сказанного. Вся его внутренняя накрутка пошла прахом, теперь он не мог заорать просто так, это было бы неубедительно даже для него самого.

— Думаете я не понимаю? Я всё понимаю, — вздохнул я.

Ступиков хотел что-то сказать, но я не дал ему такой возможности. Ещё рано.

— Вы ведь МосВОКУ заканчивали, верно? Ещё в советские времена. Честно говоря — завидую вам. Я бы хотел посмотреть, как это всё ощущалось и выглядело, когда работало нормально, а не разлагалось, как сейчас… вы ведь понимаете да, о чём я?

Он вздохнул, сделал затяжку и закатил глаза, откинувшись в кресле.

Борется. Пытается вернуть боевой задор, чтобы поставить на место зарвавшегося курсанта. Не нужно давать ему такую возможность.

— Но ведь у нас тут и не ВОКУ, где готовят настоящих военных, да? Тут военизированный колледж, для детишек тех-кого-надо людей, да? Разве справедливо, что настоящие офицеры живут на грани голода, занимаясь детишками тех, кто откровенно жирует? Разве это не должно нормально оплачиваться? И ведь оплачивается, так?

Я наклонился и посмотрел ему в глаза. Ступиков успел справиться с растерянностью и упрямо поглядел в ответ.

— Иванов. А вот нафига тебе, такому красноречивому, вообще нужна учёба, а? Шёл бы в войска, дедов заговаривать?

— В жизни всякое может быть, — я пожал плечами. — Можно и в войска попасть. Только лично для вас, Павел Викторович, это будет означать упущенные возможности. Вас ведь не пускают к главным финансовым потокам, верно? Даже начальники курсов имеют к ним ограниченный, но всё-таки доступ. Но не вы. Так вот, что я могу сказать: способ, которым вы решили исправить эту несправедливость, совершенно не рабочий.

Я демонстративно достал из кармана пейджер, который получил от китайца, сел и небрежно положил его на ручку кресла, разглядывая экран и делая вид, что отвечаю на сообщение.

— Секунду… ну вот, всё отлично, — сказал я, снова убирая прибор.

Ступиков снова растерялся. Надо двигаться дальше.

— У всех ведь возникло полное впечатление, что я здесь случайно, так? — спросил я. — Как и у всех окружающих. А вам не приходило в голову, что это было сделано специально? Что такое было поставлено условие? Теперь подумайте: кому бы пришло в голову вести себя именно так?

Он начал думать. Я прям видел, как заржавевшие шестерёнки зашевелились в его черепной коробке.

— Могу я рассчитывать, что вы поняли? — улыбнулся я.

Ступиков молчал. Отлично, можно продолжать.

— Теперь касательно моего предложения. Мне нужен надёжный человек в руководстве факультета. Не за просто так, разумеется.

Я достал бумажник и вытащил из кармана на молнии стодолларовую купюру. На Ступикова это произвело волшебный эффект: глаза загорелись, признаки недовольства сразу куда-то улетучились.

Я положил купюру на стол. Честно говоря, денег было жаль: на мой взгляд, он не стоил и десяти. К тому же, у меня самого оставалось всего триста. Но с чего-то же надо было начинать.

— Это на пару месяцев, — сказал я. — Потом будет больше. Плюс участие в одном бизнес-проекте, если всё пойдёт хорошо.

— Что… ты хочешь, чтобы я делал? — спросил Ступиков, пожирая купюру глазами.

— Эти два месяца — почти ничего. Разве что передать мне, если вдруг меня кто-то будет искать снаружи. Ну, там, справки у руководства факультета наводить и в таком духе, — ответил я.

— То есть, ни увольнений вне очереди ни отмаз от патрулей тебе не нужно? — он подозрительно выгнул бровь.

— Нет, — я помотал головой. — Ни в коем случае не нужно. Никто не должен заподозрить, что мы хоть как-то связаны.

— Что ж… — сказал Ступиков, после чего загасил сигарету в пепельнице и потянулся за купюрой. — Будем считать, что мы договорились.

Вот и первая вербовка состоялась. Не могу сказать, что мне понравилось это ощущение. Будто в помоях искупался… как, вот каким образом офицеры, которые воспитывались в традициях Советской Армии дошли до такого скотского состояния так быстро?..

Я успокаивал себя тем, что всё-таки здесь, на тёплых местах сейчас в центре столицы собирались далеко не сливки офицерского сообщества. Настоящие офицеры оставались, даже в самые тёмные времена. Просто из того места, куда я попал, их было не видно.

На ужин я не пошёл. Сослался, что в кабинете был беспорядок больше, чем обычно.

Вместо этого я направился в спортзал, которых находился за столовой, напротив нашего корпуса. Физические нагрузки — отличный способ бороться со стрессом. Жаль, что в моё время я понял это поздновато, зато теперь был шанс исправить это на практике.

В первом семестре по физподготовке, кроме кросса, нам нужно было сдавать гимнастику. На занятиях мы тренировали базовые упражнения на снарядах: склёпку и обратный кувырок на перекладине, прыжок через коня, выход на брусьях. Конечно же, времени для нормальной отработки на занятиях не хватало — поэтому руководство приветствовало, когда курсанты занимались в зале самостоятельно, и он работал допоздна.

Я потратил где-то минут сорок, чтобы хорошенько забить мышцы на турнике и брусьях. И только после этого вернулся в нашу располагу.

Курс готовился к отбою: в душ была очередь, кто-то продолжал учиться в Ленинской комнате, другие подшивали комки на завтра.

Казармы на нашей территории располагались вокруг плаца, перемежаясь с помещениями «дубовки». Нашему факультету повезло: мы находились на самом торце плаца, напротив памятника солдату. Такое расположение давало целых два преимущества: первым было то, что наряд по казарме имел возможность наблюдать за приближением проверяющих. Поэтому дневальные в ночное время у нас стояли не «на баночке», как в нормальных частях, а «на страте» — наблюдая за плацом через окно. При этом остальной состав наряда мог относительно спокойно спать, тогда как по уставу было положено, чтобы бодрствовали минимум двое. Почему именно «страта» — понятия не имею. Может, кто-то зацепился за яркое словечко в учебнике социологии, ну а после пошло-поехало.

Вторым преимуществом было то, что казарма с обратной стороны вплотную прилегала к забору, за которым был тихий тупичок. То есть, лазить наружу можно было совершенно незаметно, чем курсанты активно пользовались.

Жрать после гимнастики хотелось невыносимо. А все запасы сухариков, шоколадок и прочих закусок, как назло, закончились. Поэтому, после долгих колебаний, я всё-таки решился сходить в ПРБ, то есть, в несанкционированную отлучку.

Кроме каптёрки, где официально хранились сумки с гражданкой, в казарме были отдельные нычки, где курсанты, и я в том числе, прятали одежду на всякие непредусмотренные распорядком случаи.

Моё переодевание прошло благополучно.

Улучив момент, я выпрыгнул из окна коридора на козырёк, потом — перелез через забор и оказался в переулке. В городе.

За углом был небольшой продовольственный магазинчик, где продавали пирожки и сосиски в тесте. Я купил пять штук сосисок, несколько бананов и уже собирался было возвращаться обратно, как вдруг с улицы зашли две девчонки, примерно моего возраста. Обе — хорошо одеты, и вообще довольно симпатичные.

Одна из них, сероглазая, с густыми рыжеватыми волосами, увидев меня вдруг замерла и дёрнула подругу за руку. Я хотел было выйти, но помедлил, придерживая дверь.

— Привет, — сказала девчонка, обращаясь ко мне. — Слушай, а ты же со «спецуры», да? Я тебя в понедельник на разводе видела.

Она улыбнулась мне и немного покраснела.

Глава 11

Её звали Мирослава. Красивое имя, мне очень понравилось. Позже я выяснил, что у её мамы были сербские корни.

Она училась на женском факультете, на параллельном курсе. Конечно, девушки туда попадали необычные: много дочек военачальников, даже внучки легендарных советских маршалов.

В магазине, когда мы познакомились, она попросила угостить её сосиской в тесте. И, конечно, я не стал отказывать. Вот так, жуя сосиски, мы прогуливались по Волочаевской улице.

Её подруга куда-то исчезла, я даже имени её спросить не успел.

А мы говорили о всяком. Довольно быстро выяснилось, что нам нравятся одни и те же книги, та же музыка и те же фильмы. И вообще с ней было как-то комфортно. Никакого напряжения.

Ещё от неё приятно пахло. Я никак не мог понять, какими духами она пользовалась. И только позже выяснил, что это были никакие не духи а её природный, естественный запах: чуть острый, с нотками ванили и тропических цветов.

— Мне нравится, что ты не куришь, — сказала она, когда мы шли мимо ларька, возле которого толпились дымящие мужики. — Это прям поветрие какое-то: парни курят со школы.

— Да, тоже не люблю табачный дым, — кивнул я.

— И девчонки стараются соответствовать… в клуб зайти невозможно — надышишься так, что потом весь день голова болит.

— А ты тут уже в клубах бывала?

— Ага, на прошлых выходных с Катькой ездили в «Птюч»…

— Понравилось?

— Нет… бум-бум-бум и кислотные картинки… — она вздохнула и тут же добавила, поглядев на багряное отражение закатного солнца в окнах ближайшего дома: — Закат сегодня, наверно, красивый!

— Ага… Жаль, что отсюда не видно — сплошная застройка, — ответил я.

— Сверху — видно, — ответила Мирослава.

— Так в главный корпус сейчас не попасть…

— Зато можно ко мне домой.

— В общагу? — не сразу понял я. — Вас, кстати, где поселили? В «Хилтоне»?

«Хилтон» — это, конечно, не гостиница известной сети. Так называлось одно из общежитий на территории, где жили слушатели офицеры и курсанты старших курсов.

— Зачем? Я живу в этом доме, — Мирослава улыбнулась и кивнула на высотку прямо напротив плаца, за участком забора, который курсанты называли «телевизор».

— Ого! — удивился я. — Снимаешь?

— Нет… хотя некоторые девчонки действительно снимают. Очень удобно. И не так дорого, как может показаться —всё-таки не центр.

Насчёт дорого или нет у меня было своё мнение, но я не стал его высказывать.

— Отец купил, — продолжала Мирослава. — Я вообще не очень хотела, но тут ещё мама вмешалась… а теперь, думаю, что она была права. Всё-таки пять лет жизни впереди… не шутка!

— Да уж… — кивнул я.

— Ну что? Заглянешь ко мне?

Честно говоря, от её глаз, запаха и атмосферы волшебного, по-летнему тёплого сентябрьского вечера я едва не потерял голову и не пошёл с ней сразу. Однако же какая-то часть моего сознания помнила про вечернюю поверку, на которой желательно бы присутствовать, чтобы потом не разгребать огромную кучу проблем…

— Загляну, — кивнул я. — После поверки. Ты как, дождёшься?

— Дождусь… — улыбнулась Мирослава.

— У нас ещё минут пятнадцать есть… давай тебя хоть до подъезда провожу.

— Давай, — кивнула она.

Мы перешли дорогу и направились к её высотке. В домах этого типа был всего один подъезд.

— Сто девятнадцать, — сказала Мирослава, когда мы поднялись на крыльцо. — Запомнишь?

— Ещё как запомню! — ответил я.

Я вернулся без приключений. Хорошо всё-таки, что в то время никто и не думал ставить камеры наблюдения по периметру…

Время до поверки тянулось мучительно долго. Я заглянул в ленинскую комнату. Ребята смотрели какое-то кино по телеку. Кто-то продолжал учиться, надев наушники плеера. Стёпа прописывал в толстенной тетради ключи, которые задали выучить на завтра по языковой практике… поговорить с ним насчёт мнемотехник или всё-таки не стоит? Эх, в любом случае, не прямо сейчас.

Я вернулся на «взлётку», как было принято называть центральный проход в казарме. Прошёлся вдоль кроватей.

Как же странно быстро я снова привык ко всему этому… будто мне снова на самом деле семнадцать, а тридцать лет моей жизни подёрнулись дымкой, будто сон.

Почему я раньше не пересёкся с Мирославой? Почему не обратил внимания? Она ведь всё это время была рядом… как странно тасуются случайности…

— Саня? — спросил вдруг возникший рядом Серёга. — Ты чего?

— Что?

— Да просто… вид какой-то потерянный. Ступикову опять попался что ли?

— Ступикову?.. — удивился я. — А, нет. Всё в порядке.

— Теперь вижу, — кивнул Серёга. — Ты что, в прб был?

— Угу, — кивнул я.

— Блин, сказал бы! Я сушек купить хотел…

— Ну, в следующий раз, — я пожал плечами.

— Ты всё-таки странный какой-то… будто сияешь изнутри. Ладно, как решишь расколоться — расскажешь. Не буду приставать.

Я улыбнулся и кивнул.

На поверку выходили на улицу, она проводилась перед располагой. Пока зачитывали фамилии, мне показалось, что я натуральным образом пьянею от вечернего воздуха последних в этом году тёплых денёчков…

Дождавшись, пока выключат свет и дневальный перейдёт с тумбочки на «страту», я выскользнул из под одеяла и направился к своей нычке с гражданкой. В полумраке казармы я не столько разглядел, сколько почувствовал недоумённый взгляд Серёги. Наши кровати стояли рядом.

В квартире Мирославы вкусно пахло. У меня, несмотря на недавний перекус, рот слюной наполнился.

— Ты сама готовишь? — спросил я, скидывая кроссовки.

— Ага, мама научила, — кивнула она.

— Так у нас полноценный ужин будет? — улыбнулся я в ответ.

— Ну я же не думаю, что тебе одной сосиски в тесте достаточно. Не-е-ет, мужика надо хорошо кормить!

Пока я был на поверке, она переоделась и, похоже, приняла душ. На шёлковый домашний халатик спадали её роскошные, чуть влажные волосы.

Я подошёл к ней и обнял. Потом как-то очень просто и естественно мы поцеловались.

— Почему я? — шёпотом спросил я, помогая ей скинуть халатик. — Как приметила?

— Ты на турниках занимаешься, возле вашей располаги, — прошептала она мне на уху, а потом чуть прикусила мочку. — Это безумно эротично. Я как увидела тебя сразу решила: этот мой будет. А тут ты в магазине стоишь такой, с сосисками в пакетике…

И я стал её.

Мы лежали на её широкой кровати. Я смотрел, как бегут по потолку линии света от проезжающих внизу, по Волочаевской автомобили. Где-то грохотал поздний трамвай.

— О чём думаешь? — спросила она и положила руку мне на грудь.

— Ни о чём, — ответил я. — Наслаждаюсь моментом.

— Ужинать будем? — спросила она.

И я вдруг понял, что снова дико голодный. Поэтому улыбнулся и кивнул.

Готовила Мирослава, действительно, отлично. Подумать только: девочка-мажор, дочка очень непростых родителей. И вдруг сама готовит. Чудеса, да и только!

На ужин были драники. Так вот, что так вкусно пахло! Причём драники оказались не простыми, а с вкуснейшим домашним фаршем внутри — по-мински.

— Слов нет… — признался я.

— У меня отец драники любит, — пояснила Мирослава. — Наше с мамой фирменное блюдо.

— Похоже, у нас с твоим батей есть реальный шанс подружиться, — улыбнулся я. — Драники с детства обожаю!

— Саш, слушай, — Мирослава загадочно улыбнулась. — Ты сможешь во вторник с самоподготовки слинять?

Я задумался на секунду. Можно было воспользоваться Ступиканом, хотя и не хотелось… или же придумать что-то более креативное. Скажем, поход в библиотеку иностранной литературы. На прошлой неделе у английской группы прокатило — после занятий всех сразу распустили в город до вечерней поверки. Надо бы с Внуковым переговорить…

— Думаю, да, — кивнул я. — А что?

— Давай на концерт сходим?

— На какой?

— В Лужники, на Майкла Джексона, — ответила Мирослава. — У меня как раз два билета есть. Ещё сестра хотела пойти, но они с маман вчера в Турцию улетели и вернутся только в пятницу.

— Фига себе! — вырвалось у меня.

— Сестра говорит, что да ладно, он всё равно раз в пару лет туры устраивает. Ещё приедет. А я думаю, что она дура, — Мирослава улыбнулась. — Но спасибо ей, а то я хотела уже второй билет продать.

Я вспомнил, что из нашей группы Скопцов хвастался тем, что он был на концерте. Его отпустили с самоподготовки, как обычно, по звонку отца. Значит, надо будет тему с ИНИОНом двинуть раньше, всем выгодно окажется.

— Спасибо тебе, — сказал я. — За приглашение.

— Не за что, — ответила Мирослава. И чмокнула меня в щёку. — Саш… слушай, ты не обидишься, если эти выходные мы пропустим? Ко мне просто родаки приедут. Не хочу их так, сходу…

— Ничего, ещё будет время, — улыбнулся я.

Потом мы смотрели «От заката до рассвета» на пиратской кассете. И это было замечательно.

В казарму я вернулся уже под утро. Дневальным стоял Серёга Волынский из персидской группы, долговязый и простоватый увалень. Он поглядел, как я забираюсь в свою койку, обречённо вздохнул и отвернулся.

Я даже успел заснуть и увидеть сон. И даже выспался достаточно, чтобы на занятиях не клевать носом. Вот что значить семнадцать лет!

С увольнением на выходные всё прошло гладко: курс распустили. В пятницу вечером я переоделся в гражданку и впервые вышел с территории официально, через КПП.

Я старался внимательно следить за окружающим, чтобы в случае чего вовремя засечь наблюдение или хвост. Однако же всё было чисто.

От КПП университета на трамваях можно было добраться до двух ближайших станций метро: «Бауманской» и «Площадь Ильича». Поскольку мне нужно было в Крылатское, я решил ехать на Бауманку.

Возле метро было множество ларьков и уличных торговцев. Вкусно пахло едой. Немного поколебавшись, я решил взять себе шаурму. Раньше я брал её тут и за все годы учёбы ни разу не отравился. Кстати, шаурма по тем временам была роскошью. Стоила дороже пирожков или сосисок в тесте. Её готовили на выбор — в лаваше или в пите. Второй вариант был дешевле, поэтому я брал только его. Однако сейчас решил взять более привычный вид в лаваше.

Вот что не изменилось за тридцать лет — так это вкус московской шаурмы.

Подкрепившись, я нырнул в метро. В вагоне мой взгляд зацепился за схему. Выглядела она очень куце по сравнению с метро в двадцать шестом — но главное, я чуть не забыл, что синяя ветка в то время заканчивалась на «Киевской». Станция «Крылатское» была на голубой. Значит, в любом случае придётся пересаживаться…

До нужного дома на Осенней улице я дошёл пешком. Непривычно было ориентироваться в городе, когда нельзя в любой момент достать смартфон и свериться с навигатором. Приходилось обращать внимание на номера домов и спрашивать прохожих.

Возле подъезда стояла наша машина. Отец поменял покрышки вместе с дисками. Хороший знак: видимо, аванс получил на новом месте.

Я позвонил в домофон.

— Да, кто там? — ответил отец спустя пару секунд.

— Я, пап.

— А, Сашка? Открываю!

Дом был относительно новый, лифты и подъезд в образцовом порядке. Разве что консьерж отсутствовал, в то время это не так распространено было. Но всё равно на пару мгновений я снова ощутил себя почти в своём времени.

— Ух ты, а что не в форме? — удивился отец, когда я вошёл в квартиру.

Жильё мне понравилось. Да, одна комната, но свежий ремонт, хотя и не «евро», как тогда было модно: материалы и мебель простые и функциональные. В санузле — машинка-автомат, куда я тут же загрузил стираться «комок», который притащил с собой в пакете.

— Нас так пускают, — ответил я. — Чтобы залётов поменьше было.

— Ишь ты! — улыбнулся отец. — Ну проходи, ужинать будем.

— Я перекусил по дороге. Очень есть хотелось, извини, — ответил я. — Пап, слушай, помнишь я просил нотариуса посмотреть в округе? Удалось?

— Ну да — в соседнем доме контора, — улыбнулся отец. — Я вчера отдал документы на доверенность. Завтра с утра забрать можно будет.

— А, да? — удивился я. — А мой паспорт?

— Так копии же есть, — отец пожал плечами. — Ну и сверят, когда получать будешь.

— Отлично, пап, это просто отлично!

— Машина-то для чего понадобилась? Девчонок катать? — улыбнулся он. — Ты главное познакомить вовремя не забудь!

— Ладно, пап, — кивнул я.

Я сбросил кроссовки, прошёл в комнату. Тут стоял бежевый складной диван, напротив — комод с видедвойкой на нём. На диване спал Васька. Почувствовав мой взгляд, кот поднял голову, лениво посмотрел на меня, медленно моргнул и снова закрыл глаза.

Отец за эти две недели заметно изменился: плечи расправились, в глазах появилась какая-то целеустремлённость. Кажется, он даже помолодел. Правда, курить так и не бросил — судя по пепельнице, которую я нашёл на балконе.

— Как на работе? — спросил я.

— Да отлично всё, — кивнул отец. — Справляюсь вроде.

— Чем занимаетесь-то хоть?

Отец посмотрел на меня, потом улыбнулся и покачал головой.

— Так, разными вещами. Можно сказать, деловая контрразведка.

— Ясно, — кивнул я.

— Да ты проходи, мойся… есть точно не будешь?

— Разве что позже.

— Пап, ты же никому не говорил, куда и зачем перебрался?

— Ни в коем случае! — ответил он. — Меня даже бумагу заставили подписать, что не буду разглашать, где работаю.

— Серьёзное дело…

— Да, так и есть.

— А как машина себя ведёт?

— Да как-как… побегать пришлось, пока в ПТС новый движок вписал. Подмазать пришлось, — ответил отец.

Блин. Про эту деталь я и забыл — а ведь легко можно было попросить Вениамина Петровича об ещё одном одолжении… впрочем, может, так и лучше.

— С кроватями тут не очень, квартирка-то на одного, — сказал отец. — Я тебе раскладушку притащил. Если хочешь можешь на кухне лечь.

— Да, давай так, — согласился я.

Отец достал из кладовки раскладушку и отнёс её на кухню. Я расправил её и начал стелить постель.

— Пап, с курением надо решать что-то, — сказал я.

Отец тяжело вздохнул и сел на табурет возле кухонного стола.

— Я помню, что обещал, — сказал он. — Но Сашка, не получается. Там с мужиками… курят все. Выйти перетереть там… да и по делам тоже. Не смог я. Извини.

Я занял соседний табурет.

— Как думаешь, сколько тебе осталось? — спросил я.

— В смысле? Да чего ты в самом деле…

— Пап, я не шучу. Вот сам ты — как думаешь? Как чувствуешь.

Он снова вздохнул, потом закашлялся.

— Вот этот твой кашель — знаешь, что это такое? — спросил я. — Наверно, пока что нет. Это называется хроническая обструктивная болезнь лёгких, или ХОБЛ. Патологические изменения в твоих лёгких уже произошли. То есть ты уже никогда не будешь полностью здоровым, даже если бросишь прямо сейчас.

— Так может и бросать не стоит? — улыбнулся отец. — Страшилки все эти…

— Ты не ответил, — холодно сказал я. — Как ты сам думаешь?

— Да не думаю я! Сашк, заканчивай фигнёй страдать, ну правда…

— Шесть лет, пап, — сказал я, глядя ему в глаза. — Ты едва мой выпуск успеешь увидеть.

Выражение его лица изменилось. Он мне поверил. Наверно, и сам что-то такое чувствовал, глубоко внутри.

— Ты не можешь этого знать… — всё же попытался возразить он.

— Но знаю.

— Хорошо, — кивнул отец. — Я попробую ещё раз… но ты хотя бы знаешь, какая это пытка?..

— Я бросил, — напомнил я.

— Но ты и курил-то всего ничего… ты вообще сильно изменился, Сашка. Что с тобой случилось в лагерях?

— Я поумнел, пап.

Той ночью мне снова снилась Катастрофа. Оборона научного центра под Казанью, где находились образцы кодировщиков, с трудом добытые в центрах прорыва. Толпы инферналов, штурмующие наши позиции. Некоторые модификации было совсем новыми: летающие многоножки с клювами, спруты, способные к воздухоплаванию. Неприятные штуковины — могли заражать территорию на площади до пяти квадратных километров… помню то ощущение беспомощности, потому что настоящего оружия ведь не было — так, огнемёты да термобарические припасы, которые только и позволяли что выиграть немного времени.

В то время мы ещё не понимали сути и природы происходящего, не было никаких теорий и даже гипотез. Оставалось только считать отнятые у наступающего хаоса часы и минуты.

Впрочем, когда теория наконец-то появилась, выяснилось, что выхода действительно нет.

Глава 12

Я проснулся от кошмара и какое-то время лежал, слушая, как колотится моё сердце. Потом встал и подошёл к окну.

Кухня располагалась на той стороне дома, которая выходила на Осеннюю улицу. За ней начинался лес. Тёмные и местами жёлтые листья в свете ночных фонарей казались ошмётками шкуры какого-то диковинного животного.

Я открыл створку окна и дышал прохладным воздухом, постепенно успокаиваясь.

И тут за лесом в небо ударил прямой луч.

Сердце тут же снова бросилось в галоп; я в ужасе отступил вглубь кухни. Но тут луч повело в сторону, он описал полукруг и пропал.

Видимо, кто-то баловался с мощным фонариком ночью…

Да и не зима сейчас.

Очень похожие лучи появились на второй год СВО. Сразу в нескольких регионах страны фиксировали уходящие в небо многочисленные разноцветные световые столбы. Даже там, где, по идее, никаких следов деятельности человека не должно было быть.

Кто-то говорил о секретном оружии, способном ослеплять спутники. Кто-то о естественном погодном явлении.

Только на самом деле эти лучи были предвестниками Катастрофы.

Не стоило, совсем не стоило испытывать прототипы оружия, принцип действия которого был основан на кардинально новом способе воздействия на саму ткань реальности…

Я открыл холодильник, где обнаружил бутылку прохладой минералки «Ессентуки 17». С детства люблю эту воду, и отец тоже. Налил себе пол стакана, сделал пару глотков.

Что же меня так накрывать-то начало в последнее время? Вроде жизнь-то налаживается. Пока что я всё делаю совершенно правильно, без сбоев. Откуда это постоянно растущее внутри чувство тревоги?

Может, у меня развивается что-то вроде ПТСР? Учитывая, как я провёл предыдущие два года не удивительно… во время Катастрофы это не так заметно — там ты каждую секунду рискуешь расстаться с жизнью и привыкаешь. И вот: у меня получилось. Давление исчезло. Пружина начала распрямляться?

Не очень хорошо, если так — мне ещё реальный проблем с кукухой не хватало…

Я поставил бутылку на место и заглянул в комнату. Отец крепко спал. Раньше я мог рассчитывать как минимум на моральную поддержку с его стороны в самых сложных ситуациях — а что теперь? Он ведь, на самом деле, младше меня. Реликт другой эпохи. Один из множества советских граждан, «не вписавшихся в рынок»…

Вернувшись на кухню, я снова лёг на раскладушку. Чтобы вытеснить дурные мысли, я начал думать о Мирославе. Всё ведь только начиналось и впереди — масса возможностей! Конечно, можно было ожидать определённых осложнений со стороны её родителей, когда они узнают, с кем именно связалась их дочь… что ж, надо быть осторожнее. И всё будет в порядке.

Так, в полудрёме и приятных мыслях я пролежал до рассвета.

Проснулся отец. Я приготовил нам яичницу с сосисками, мы позавтракали, после чего направились к нотариусу.

Контора работала чётко: никаких очередей и унизительного ожидания. Приятная помощница.

Всего через пятнадцать минут доверенность на наш «Жигулёнок» была у меня в кармане, вместе с остальными документами.

Когда мы вернулись во двор я открыл машину и сел за руль. К моему удивлению, отец сел рядом.

— Пап, — осторожно сказал я глядя, как он пристёгивает ремень. — Если что я сам справлюсь. Со мной ещё один парень будет, из нашей группы.

— А ну-ка, покажи, что ездить можешь, — ответил отец безапелляционным тоном. — Что-то не видел я, как ты учился.

Я дал двигателю прогреться, потом снял машину с ручника и тронулся. Да, я давно не ездил на механике — может, лет десять. Но это как с ездой на велосипеде, если однажды научился, уже не разучишься.

Машинка была, конечно… скажем так, архаичной. И управлялась соответственно. Но привыкнуть можно. Даже такие колёса гораздо лучше, чем совсем никаких. Тем более для простого курсанта.

Я сделал круг по району, проехался по Крылатским холмам и вернулся на Осеннюю улицу.

— Вечером верну, — пообещал я отцу.

— Добро, — кивнул тот и как-то по-особенному посмотрел на меня. После чего сказал: — Шустрый ты. Ладно, пытать не буду — твоё дело, где научился. Главное, что умеешь. И это… осторожнее там всё равно!

— Конечно, пап! — ответил я.

Стёпа в назначенное время ждал меня у трамвайной остановки возле КПП. Увидев меня, он помахал рукой, потом сел в машину.

— Ну что, куда поедем? — спросил я.

— Да на «Авиамоторную», — ответил Стёпа. — Дальше смысла нет. В цене сильно не выгадаем, только время потратим.

— Ладно.

В то время возле метро находился средних размеров универсальный рынок, где была довольно большая продовольственная секция.

— Добрался как? Без проблем? — спросил он.

— Да, отлично. Народу мало, — ответил я. — Суббота всё-таки.

— Ясно…

Я поехал вдоль трамвайных путей в сторону Лефортовского парка и свернул на Красноказарменную. До начала строительства Лефортовского тоннеля оставалась ещё пара лет, и улицы выглядели архаично.

Справа я заметил большую вывеску школы балета «Тодес». Кто бы тогда мог подумать, что они просуществуют так долго…

— Стёп, слушай, а ты сам на китайский попросился?

— Не, — Стёпа помотал головой. — Что я, псих что ли? Вообще в английскую группу хотел, но отцовских возможностей недостаточно было… туда прямо толпа ломилась. Поэтому куда попал туда попал.

— Ясно… а так вообще именно языками интересуешься, да?

Стёпа задумался.

— Знаешь… вообще хотел пойти в нормальное училище. Чтобы как батя, в войсках карьеру делать. Но блин насмотрелся я на наши войска и что-то как-то… — Он вздохнул. — В общем, если у нас в Универе вот так всё, включая столовку — то что же в остальных местах делается?

— Ну по-разному бывает, говорят… — заметил я. — Вроде на той территории столовка точно лучше, и кормят там прилично.

— На Маяковке?

— Ага.

— Блин, знал бы — сразу бы туда пошёл! — улыбнулся Стёпа.

Ну вот и разрешилась ситуация… не нужен парню китайский, он и без того будет счастлив. Только год у нас зря промучается.

Парковку поблизости найти было не просто, и в итоге мы встали метрах в трёхстах за главным входом, во дворах жилых домов.

— Что брать-то будем? — спросил я. — Есть план?

— То, что без холодильника долго храниться, конечно, — ответил Стёпа. — Макароны, рис, мясные консервы. Рыбные нельзя — запах будет в коридоре.

— Согласен, — кивнул я.

— Я, пожалуй, в аптеке ещё поливитамины возьму, — добавил я.

— О! Идея! Точно, можно взять централизовано. И ещё масло растительное нужно. И специй чуть. С соусами. И ребята ещё маргиналки просили, но я не уверен…

Маргиналкой, или маргинальной лапшой у нас на курсе называли вьетнамские пакеты с лапшой быстрого приготовления, предшественники «Доширака». Знаю, что у них были и другие прозвища, вроде «бомж-пакетов» или «бич-пакетов», но в нашем

— Не стоит, — ответил я. — Итак желудки портим, надо хоть что-то похожее на нормальную еду.

— Вот согласен! — одобрил Стёпа.

Поначалу всё шло нормально: обычный рынок, обычная субботняя толкучка. Стёпа с видом знатока выбирал продукты, тщательно рассматривал пачки и банки, разве что на зуб не пробовал.

А потом, видимо, мы бдительность потеряли.

Стёпа как раз увлечённо обсуждал с продавцом дату производства партии мясных консервов, как у меня вдруг сработал тревожный звоночек в голове. Я успел заметить шуструю руку, которая залезла Стёпе в карман ветровки.

Мелькнул его бумажник.

Я отреагировал на рефлексах. Потом даже сам не помнил, что произошло: суета, крик — и вот я сижу верхом на тёмненьком парне. У него в кровь разбито лицо, он отчаянно пытается защититься, выставляя перед собой ладони. При этом я продолжаю его колотить.

Спохватившись, я прекратил удары. И тут же почувствовал, что меня тянут. Я обернулся. Стёпа пытался взять меня подмышки и оттащить от карманника.

Вокруг нас начинала собираться толпа.

— Да пошли же уже, Сань, ну пожалуйста, а? Ты ж убьёшь его!

Я снова посмотрел на воришку. Блин, ему действительно капитально досталось. Плохо, что я совершенно не помню, как это делал. То есть боевые рефлексы остались — но сознание на несколько мгновений выключилось… не дело. Совсем не дело…

Я поднялся.

— Кошелёк забрал? — спросил я.

Стёпа быстро закивал и показал мне свой бумажник.

— Отлично. Бежим!

И мы, удерживая тяжелые пакеты с запасами, рванулись к выходу.

К счастью, никто не пытался нас остановить.

В машине я ополоснул руки питьевой водой и тщательно осмотрел их. К счастью, повреждения кожи нигде не было. Повезло.

— Саш… где ты так драться научился, а? — спросил Стёпа, который глядел на меня с испугом и восторгом одновременно.

— Да так… тяжёлое детство.

— В общем, если что — я с тобой дружу, — улыбнулся командир.

— Замётано, — ответил я.

По дороге обратно я думал о том, что следовало бы возобновить практики ци-гун. Потеря контроля над боевыми рефлексами — это совершенно недопустимо. Значит, будем восстанавливать внутреннее равновесие.

Глава 13

Я выучил китайский язык по-настоящему только после университета. Нам дали базу, но, честно говоря, качество преподавания языка в девяностых было таким себе.

Особенно большие претензии у меня остались к преподавателю языковой практики на младших курсах. Видимо, проникнувшись духом времени, он решил поднять деньжат, написав и издав собственный учебник для начинающих. Учебник, мягко говоря, вышел таким себе и, конечно же, ни одно здравомыслящее учреждение его на реализацию не брало. В итоге единственными покупателями были курсанты младших курсов, которым он доставался в качестве преподавателя. Что обидно, параллельный курс Востока занимался по нормальному учебнику, на котором выросло не одно поколение китаеведов, за авторством Задоенко и Хуан Шуин. А нам, бедолагам, потом ещё долго пришлось выправлять грамматику. Тем, кого не отчислили по неуспеваемости, конечно.

Поэтому подтягивать язык до приемлемого уровня мне пришлось уже после выпуска. Китайский оказался неплохим подспорьем в финансовом плане. А уже потом, работая с китайцами, я увлёкся культурой, искусством, чаем и другими достижениями этой древней цивилизации.

Традиционную китайскую медицину я для себя открыл, когда переводил договор о поставках различного вида сырья для лекарств в КНР. Тогда же и познакомился впервые с практикующим врачом ТКМ.

Поначалу я был настроен скептически, хотя и толерантно. В конце концов — мало ли у нас бабушек в деревнях занимается траволечением? Главное не увлекаться этим делом слишком сильно и не пропустить по-настоящему серьёзные проблемы.

Как ни странно, китайский доктор именно с этого начал разговор со мной.

Он сказал, что ТКМ не может помочь там, где патологические изменения зашли слишком далеко и нет возможности поправить ситуацию «тонкими методами работы с энергией Ци».

А потом, пощупав мой пульс и посмотрев язык, выдал довольно точную картину моего состояния здоровья. Включая мелкие нюансы, на которые во время диспансеризации обратили моё внимание вполне традиционные врачи.

Я впечатлился настолько, что даже рискнул пройти курс иглотерапии и попить травок. После чего из принципа пошёл к нашим, обычным врачам — смотреть на результат. Не сказать, чтобы он бы революционным, но изменения к лучшему отмечались уверенно.

Когда мы завершали проект, и китайский доктор должен был улетать обратно на родину, он посоветовал мне заняться цигун. Даже рекомендовал мастера.

Занятия стоили не сказать, чтобы дёшево, но мне было интересно. А когда есть интерес то с деньгами расстаёшься как-то легче.

И вот, постепенно, я открыл для себя каналы энергии, резервуары юань-ци, даньтени и прочее. Поначалу практика была просто способом скоротать время, открывая для себя что-то новое. Но со временем у меня начало получаться.

Я действительно почувствовал, что такое Ци и как ей можно управлять. Это даже на таком начальном уровне дало множество преимуществ в повседневной жизни: я мог контролировать своё настроение, моя работоспособность выросла, что давало существенное конкурентное преимущество.

Потом как-то незаметно для меня, осваивая комплекс «Игра пяти зверей», мы с наставником углубились на территорию Тайцзи. И только тут я по-настоящему осознал все открывающиеся передо мной возможности.

Обычно западные люди приходят к цигун и ТКМ из боевых искусств. Со мной же случилась история более характерная для самих китайцев. И, на мой взгляд, это правильное направление Пути.

После того инцидента на рынке я решил, что надо возобновить как минимум занятия цигун. Почувствовать энергетический потенциал моего молодого тела, восстановить полный контроль.

В субботу позаниматься не получилось: я вернулся к отцу отдать машину и потом мы засиделись допоздна за разговорами. А вот в воскресенье я специально приехал пораньше.

Возле турников, у всех на глазах, я заниматься не стал. Мало ли — ещё медикам сдадут… вообще, говорят, такие прецеденты среди начинающих китаеведов были: один многообещающий курсант после выпуска остался на кафедре дальневосточных языков, где начал работать над кандидатской диссертацией о связи китайского языка и Космоса. Закончилось это дело для него плачевно, больничкой.

Бывали и другие случаи. Курсант, который долго не мог сдать языковую практику на третьем курсе, наконец-то получив заветную четвёрку вышел в туалет, где было открыто окно, потому что все курили. Радостно сообщил присутствующим, что он: «Ну всё! Сдал!» После чего, запрыгнув на подоконник, вышел в окно с одиннадцатого этажа.

Поэтому я пошёл на отдалённую часть территории, за актовый зал, где находилась полоса препятствий.

Народу, естественно, никого не было. Меня могли увидеть из окон пятиэтажек за забором, но и только.

Я принял исходную позу. Начал привычно контролировать дыхание, стараясь, как обычно, ощутить потоки энергии. Потом начал выполнять первую форму — улучшение канала тройного обогревателя.

Как же легко всё давалось! Каким наполненным было моё тело! Я чувствовал горячий ток юань-ци из нижнего даньтяня, поражающий своей мощью. Так вот, что означает молодость…

Я дошёл до формы устранения ста болезней, когда вдруг ощутил рядом чьё-то присутствие. Однако отвлекаться не стал, спокойно завершив комплекс.

На меня, облокотившись на балку «разрушенного моста» смотрел незнакомый курсант. Я автоматически взглянул на петлицы, чтобы понять — из гуманитариев или из юристов. Однако на воротнике его комка петлиц не было вовсе.

Только тут я увидел шеврон у него на рукаве и надпись грузинскими буквами на нём. Визуально я умел отличить грузинский алфавит, скажем, от армянского, но читать, к сожалению, не мог.

Вообще отношения между курсантами международного отделения и основной массой учащихся, как правило, не складывались. Я сам видел, как появление одно парня с некириллической буквой на погонах, напоминающей по начертанию «Ч», в коридоре Востока во время перерыва, вызвало такой занимательный диалог: «— А что это у него на погоне написано? — Что, не видишь, что ли? „Ч“ — значит, чурка! — А на шевроне? — Фиг его знает, „Боржоми“, наверное!»

Нельзя сказать, чтобы такое поведение поощрялось, но было вполне обыденным.

Парень выглядел, как и полагается кавказцу: смуглый, с карими глазами и густой щетиной.

— Ба дуань цзинь? — улыбнувшись, спросил он.

— Ну да, — кивнул я. — Цигун занимаешься?

— Тайцзи и цигун, — ответил парень. — Занимался до поступления. Я, кстати, Георгий.

Он подошёл ко мне и протянул руку.

— Саня, — я ответил на крепкое пожатие.

— Приятно.

— Взаимно.

— Слушай, мне здесь практиковаться не с кем. Вообще. Даже в городе никого найти не могу. Может, как-то по вечерам встречаться будем, а? — Спросил Георгий, с надеждой глядя на меня.

Я посмотрел на часы. До поверки меньше часа, а ещё хорошо бы душ принять да подшиться на завтра…

— Да не сейчас. Может, в другой день. Когда удобно будет. У вас ведь бывает по вечерам свободное время?

— Бывает, — ответил я. — Слушай, я с удовольствием. Можно завтра вечером встретиться, после ужина, часов в восемь, ты как?

— Договорились, — просиял Георгий. — Здесь же? Тут хорошее место — никто не видит особо.

— Ну да, — кивнул я. — А так вообще ты где живёшь? В «Хилтоне» или в «Обезьяннике»?

«Обезьянник» — это ещё одно общежитие на территории, возле санчасти, занятое почти исключительно курсантами и офицерами юридического факультета.

— Нет. Мне давали комнату, но отец квартиру снял неподалёку, — ответил Георгий. — Просто все наши так поступили, вот решили, чтобы я не выделялся.

— А чего сегодня приехал?

— У меня дежурство по отделению. Но завтра к восьми освобождаюсь!

— Ну и отлично! — улыбнулся я. — Тогда увидимся!

— Ты сейчас к себе в казарму? Кстати, ты с какого факультета?

— Ну да. ЗВИ, — ответил я. — Слышал про такой?

— Спецпропагандисты, — улыбнулся Георгий. — Жаль нас на эту специальность не берут. Я бы хотел.

— Ну да, так… интересно бывает.

Мы вместе дошли до учебного корпуса, потом попрощались, и я направился к своей располаге.

Возле входа меня ждал Пашка Малиновский, сын адвоката. Мы встречались периодически, так, парой слов переброситься — я старался поддерживать отношения.

«Наверно, что-то попросить хочет… — решил я. — Или подшиву запасную у своих не нашёл или ещё чего».

Однако, я ошибся.

Увидев меня Пашка кивнул и махнул рукой, мол, отойдём в сторону. Мы встали возле турников, вдали от случайных ушей.

— Что-то не так? — насторожился я.

— Батя просил передать, чтобы ты следующие две недели был особенно осторожен, — сказал он. — А ещё что тебе, возможно, вызов придёт… подробностей не знаю — я спрашивал, он отказался говорить.

— Ясно, — кивнул я. — Спасибо.

— Блин. Сань, не знаю, что за дела у тебя с батей — надеюсь, ты всё хорошо продумал, — сказал он. — Но, если он говорит будь осторожнее — значит, реально будь. Окей?

— Буду. Конечно, буду, — ответил я, а про себя додумал: «Насколько это возможно на большом концерте во вторник».

Глава 14

Поход в библиотеку нам утвердили, так что сразу после занятий мы, всей языковой группой, направились в расположение курса, переодеваться. Я договорился со Стёпой, что он прикроет меня на поверке — на случай, если концерт затянется и я опоздаю. Тот даже успешно согласовал этот вопрос со старшиной, так что, если вдруг не будет внеплановых проверок — всё должно пройти благополучно.

До концерта оставалась куча времени, и мы с Мирославой договорились встретиться в четыре часа у её дома. Поэтому я решил метнуться за машиной, а уже потом забрать её. Ну не на метро же с ней ехать на такое мероприятие в самом деле? Можно ещё было, конечно, бомбилу поймать — но то такое, рискованно. Мали ли на кого нарвёшься?

Чтобы забрать ключи, пришлось заехать к бате на работу. Офис его конторы располагался в одном из особняков на Старой Басманной, во дворах, рядом с железной дорогой.

Я решил ехать на трамвае до Курской, а дальше добираться пешком, хоть и было довольно прохладно. Хорошо хоть подаренные Сашкиной дедушкой вещи выручали. Среди них была отличная утеплённая джинсовая куртка, которую я и надел.

Отцу я заранее про концерт не рассказывал. Он бы стал расспрашивать про Мирославу, а мне бы этого не хотелось. Сейчас же можно было просто сослаться на срочное дело, не раскрывая подробностей. Однако приходилось рассчитывать на то, что его не отправили куда-нибудь на выезд, иначе я рисковал остаться без тачки.

Мне повезло: отец сразу ответил на звонок в его кабинет с пульта охраны. Спустился через пять минут.

— Привет, — сказал он, подозрительно оглядывая меня. — Ты когда это успел столько накупить?

— До начала учебы, пап, на рынок заехал… слушай, мне тачка нужна.

— Ладно. За ней к дому поедешь? — спросил он.

— Ага.

— Будет время Ваську покормить? Я, похоже, задержусь сегодня.

Я поглядел на часы и прикинул время. Час туда — час обратно… да, успевал с запасом.

— Конечно, пап. А что случилось?

— Так, дело важное. По работе, — ответил отец.

— Только будь осторожнее, ладно?

— Да там ничего такого. Просто перекладывание бумажек. Цифр много, изучать надо…

— Ясно, пап.

Отец вынул из внутреннего кармана пиджака документы на машину и ключ, после чего передал их мне.

Запасные ключи от квартиры он вручил мне ещё в воскресенье.

— Спасибо! — сказал я.

— Когда вернёшь?

— В субботу. Нормально? Ты никуда не собирался?

Я знал, что отец предпочитает ездить на работу на метро, а машиной пользуется исключительно для поездок за город.

— Ну хорошо, — отец пожал плечами. — Только оставляй её аккуратно, в светлых местах, ладно? А то я сигнализацию не успел поставить.

— Хорошо, пап! — Кивнул я.

После этого я вышел из особняка и быстрым шагом вернулся на «Курскую». Времени оставалось впритык.

В этот раз Васька встретил меня у порога, потёрся о ноги. Я достал из холодильника постный варёный фарш, наложил чуть-чуть в одну миску, а в другую насыпал сухого корма. Проверил, чтобы вода была свежая и заодно поменял лоток.

Кот провожал меня довольным мурлыканьем.

К подъезду Мирославы я подъехал ровно за минуту до назначенного времени. Она была одета в чёрную кожаную куртку, такие же короткие сапожки, джинсы в обтяжку, на голове — чёрный берет со стразами. Вроде бы просто, но за счёт того, что вещи были качественные, смотрелось всё это просто отлично. А по меркам девяностых так просто сногсшибательно.

— Нравится? — спросила она, улыбнувшись.

— Сногсшибательно! — ответил я.

— На вот, нацепи под ветровое стекло, — она достала из подмышки свёрнутый рулон белой бумаги и протянула мне. — А то близко к стадиону не подпустят. Та же оцепление сейчас.

Я развернул бумагу. Российская символика и надпись: «Федеральная служба охраны». Я присвистнул.

— Отец не будет против? — осторожно спросил я.

— Меня должен был водила отвезти, — ответила Мирослава. — Но я сказала, что с друзьями поеду, на их машине. Вот батя и предложил такой выход. Если что — ты на главную парковку заезжай, там слева объезд будет для всяких випов, вроде нас, — она засмеялась.

Я робко улыбнулся в ответ и кивнул.

— И поехали, поехали! Время уже!

Я засунул развёрнутый пропуск под ветровое стекло и тронул машину, выруливая на Волочаевскую. Я поехал через Садовое, до Тверской и дальше — на Лениградку.

Возле «Динамо» было людно. Толпы фанатов валили к стадиону. Кто-то, уже хорошенько отметив приезд кумира, изображал пьяную «лунную походку». Выглядело это довольно забавно.

Засмотревшись, я чуть не пропустил съезд на парковку. До реконструкции тут было всё, скажем так, несколько беспорядочно: закрытые торговые точки, какие-то контейнеры, абы как брошенные машины.

Но вот мы нырнули туда, куда указывала Мирослава.

Милиционер, стоявший у шлагбаума, уже нацелился было к нам с сердитым выражением лица, но тут увидел пропуск. Кивнул и взял под козырёк.

Мы проехали на территорию. Я припарковался на свободном месте, подальше от выхода, чтобы лишнее внимание не привлекать.

— Держи, — Мирослава протянула мне билет с каким-то вкладышем. — Это — на охране показать, — пояснила она, указывая на вкладыш. — Чтобы в очереди не стоять.

Я посмотрел на билет. На нём был изображён сам Джексон, почему-то в виде памятника. Мне такой символизм показался неприятным — я ведь помнил, как его хоронили. Нехорошая история была, он ведь умер во время подготовки к очередному туру, который затеял, чтобы поправить финансовое положение… а тут он всё-таки на пике славы. Один из символов того самого Запада, который был совершенно уверен, что одержал окончательную и полную победу в Холодной войне. И всё равно — в виде памятника.

— Пойдём же! — улыбнулась Мирослава.

Мы дошли до конца парковки. Тут стояло оцепление, но, взглянув на наши вкладыши, старший пропустил нас внутрь периметра.

Потом мы нырнули внутрь самого стадиона. Мирослава хорошо ориентировалась, видимо, бывала тут не в первый раз. Мы торопились — так, что я даже немного вспотел, несмотря на прохладную погоду.

Однако же торопились мы напрасно: когда мы вышли к сцене, там пел какой-то мужик на разогреве. Музыка у него была так себе, я даже начал жалеть, что мы по дороге не попали в какую-нибудь пробку и не опоздали.

Это продолжалось два часа. И только после этого, наконец, началась подготовка к выходу главного исполнителя.

В самом начале показали мультик, очень похожий на те, что демонстрировались в очках виртуальной реальности на мини-аттракционах, которые в конце десятых — начале двадцатых начали массово появляться в торговых центрах и курортных местах.

Певец в какой-то капсуле, напоминающей космический корабль, ехал по американским горкам, минуя знаковые моменты американской истории и собственной карьеры. А потом, под грохот пиротехники, эта капсула появилась на сцене и началось, собственно, шоу.

Мы стояли возле самой сцены, толпа бесновалась вокруг, от девчачьих визгов закладывало уши. В целом шоу было на уровне, мне даже понравилось. Но главное — оно определённо понравилось Мирославе: она активно «рубилась» под музыку, подпевала главным хитам. Остро-пряный запах её разогретого тела щекотал мне ноздри, заставляя сердце биться быстрее. Я хотел, чтобы этот концерт поскорее закончился, и мы поехали бы к ней домой.

Я никогда не был поклонником Джексона и знал из его биографии только то, что мелькало в СМИ: трудное детство, скандалы, обвинения в педофилии… но также я помнил, что оба московских концерта для него были безгонорарными. Причем во второй раз он пожертвовал причитающиеся ему выплаты московским детским домам и купил реанимобили специально для детской скорой.

Среди прочих хитов на концерте он спел лирическую и, пожалуй, даже трагическую песню, которая называлась Stranger in Moscow. Да, там была куча расхожих штампов про Сталина и КГБ, но само настроение того времени, где я оказался он передал очень точно. Холод, безнадёга, чувство потерянности. Как артист он чувствовал это. Вот только выводы делал неверные. Кажется, это был единственный трек, который он спел действительно с душой и не под фонограмму.

И вот шоу закончилось. Разгорячённая Мирослава кинулась мне на шею, и мы начали целоваться, страстно, у всех на глазах. Впрочем, в партере мы были не одни такие.

А потом мы снова выскользнули сквозь кольцо оцепления между секторами и рванули на парковку, бегом, перебрасываясь восторженными фразами и заливаясь смехом.

Мы были возле машины, когда меня вдруг кольнула тревога. Что-то было не так. Тех машин, которые стояли рядом, когда мы приехали, уже не было. Единственный фонарь освещал проход к стадиону.

Давящее чувство взгляда и ощущение, что в темноте кто-то есть.

Я остановился так, чтобы оказаться между предполагаемой опасностью и Мирославой.

— Саш, ты чего?

— Тс-с-с… — сказал я. — Тихо. Ты что-нибудь видишь?

Она уже хотела что-то ответить и набрала воздуха, как из тени возле ограды вышли две тёмные фигуры и направились в нашу сторону.

— Беги! — Сказал я.

— Саш, да ты чего?..

— Беги и не оглядывайся! — настаивал я.

— Саш тут…

Я резко обернулся. С другой стороны парковки приближались ещё две фигуры.

Блин! Значит, нельзя Мирославе бежать…

Сердце пропустило удар и ринулось в галоп, а время будто растянулось. Я вдохнул и выдохнул, успокаивая дыхание и настраиваясь на бой.

Возможный вариант избежать схватки — скрыться на машине. Сбить шлагбаум, если другого выхода не будет…

Не мешкая больше, я крикнул:

— Бежим!

После чего подхватил Мирославу и за пару секунд дотащил до «Жигулёнка».

Слишком медленно! Первая парочка уже приблизилась вплотную.

Почему они не стреляют? Проще простого порешить меня здесь… хотят похитить, чтобы заняться этим вопросом в другом месте? Хорошо если так, значит, у Мирославы есть шанс уцелеть… они в масках! Значит, точно у свидетеля есть шанс… однако же я тоже не собирался сдаваться так просто.

Я поднял руки и обернулся.

— Ребят, я не хочу… — начал я, но потом, не договаривая, рванул к ним, как только они приблизились на достаточное расстояние.

Первого я вырубил ударом в точку возле основания шеи. Не смертельно — но голова пару дней у него поболит. Хотел достать сразу второго — но не получилось. Он отреагировал мгновенно. Подготовленный оказался! К тому же, на его стороне преимущество в мышечной массе.

Пришлось схитрить: он решил, что поединок пошёл по стандартному сценарию и уже готовился реализовать своё преимущество, но тут я перешёл в партер, прыгнув ему под ноги. Потеряв контакт с землёй, на пару мгновений он стал беспомощным, и я воспользовался этим, коснувшись точки у основания черепа.

С оставшейся парой у меня не было преимущества внезапности. Боевики уже поняли, что перед ними не простой противник, собрались — и сделали меня как котёнка. Я только и успел одну атаку провести, как меня отправили в нокаут ударом в правую скулу.

Глава 15

Я сидел в кресле, в роскошном кабинете, обставленном кожаной мебелью, и прикладывал лёд к своей ноющей скуле. Мирослава держала меня за руку, враждебно глядя на мужика, сидящего на стуле перед массивным рабочим столом. Мужик же с любопытством разглядывал меня.

— В школе занимался небось, да? Сам с Дальнего Востока? — спросил он неожиданно добродушным голосом.

— Из Подмосковья, — ответил я.

— Ладно, это мы выясним… где так драться научился?

— Тяжелое детство… — уже привычно ответил я.

Мужик встал и подошёл ко мне. Протянул лопатообразную ладонь.

— Я Дмитрий Петрович, — представился он. — Отец Мирославы.

— Александр Сергеевич, — ответил я, пожимая руку.

— Будем знакомы.

Дмитрий Петрович вернулся на своё место, продолжая меня критически разглядывать.

— Что в университете скажешь насчёт этого? — он кивнул в мою сторону, очевидно, имея ввиду синяк на скуле.

— На лестнице поскользнулся, что тут ещё придумаешь… — вздохнул я.

— Заставят объяснительные писать. Изучать технику безопасности. У нас любили так делать, — улыбнулся Дмитрий Петрович.

— Наверно, — вздохнул я.

— Мир… ну слушай, мы же договаривались с тобой. Вопросы безопасности у нас абсолютный приоритет.

Мира ничего не ответила; лишь демонстративно отвернулась.

— А так вообще выбор одобряю, — вдруг добавил он. — Славный парень. Вроде порядочный. Я такое по глазам вижу. Умный. Защитить тебя сможет. Чего ещё желать любящему отцу?

Мирослава посмотрела на отца с недоверием.

— Ты сам-то вообще, что дальше по жизни планируешь? — Тот посмотрел на меня. — Есть понимание, куда дальше?

— Возможно, — ответил я.

— И куда?

— Вот только планами я делиться не привык, — ответил я. — Говорят, их тогда реализовать сложно, если болтать много.

Дмитрий Петрович широко улыбнулся, ответ ему явно понравился.

— Молодец, — серьёзно сказал он. — Далеко пойдёшь… Мир, ну правда — кончай кукситься. А то маман подключу.

— Четверых мордоворотов! — наконец, заговорила Мирослава. — Четверых, пап! Ты, блин, от кого меня защищать собрался? От банды террористов⁈

— Я же объяснял уже: нам сигнал поступил. Мы усилили меры по семье. А тут такие новости поступают, о твоих похождениях… хорошо хоть мама не знает ещё — я планировал подготовить её к эдаким новостям.

— Сигналы, блин… — Мира вздохнула, успокаиваясь. — Пап, достало меня всё это. Правда. Вот достало! Я просто жизни хочу, нормальной, без этого вот всего…

— Дочка… — отец посмотрел на неё с нежностью. — К счастью, ты понятия не имеешь, что такое «нормальная жизнь» в наше время.

— Имею! — возразила Мирослава. — Имею, пап. Я не слепая и не глухая. Вы с маман нищетой регулярно пугаете — может, вас самих в детстве плохо кормили? Вот скажи, пожалуйста, откуда это всё у советских людей? Чему вас самих в детстве учили? Разве вот этому? Так почему ты думаешь, что мне пригодиться то, чему вы пытаетесь учить меня сейчас?

Дмитрий Петрович грустно вздохнул. Потом посмотрел на меня.

— Ну а ты? — спросил он. — Сам что думаешь насчёт этого?

— Объясните, пожалуйста, что за сигнал был, — попросил я. — Насколько реальная опасность угрожала Мирославе?

Вместо ответа Дмитрий Петрович снова поднялся и подошёл ко мне, закатывая рукав пиджака. На его предплечье была тугая повязка.

— Вот под этим — сквозное пулевое ранение, — сказал он. — Пять дней назад. Дочери я не говорил. Повезло: чистая случайность, вовремя поднял руку. Да, боюсь, что угроза серьёзная. По крайней мере до тех пор, пока мы с ней не разобрались.

Мирослава прикрыла рот ладошкой, в уголках её глаз появились капельки слёз, однако она держалась, не всхлипывала.

— Вы ведь госслужащий? — спросил я. — Верно?

— Военнослужащий, как и ты, — поправил Дмитрий Петрович. — Но да, места для службы бывают разными. То, что происходит у нас — как правило, остаётся «за кадром», если понимаешь, о чём я. Но сейчас без этого никак нельзя. Все вокруг говорят, мол, государство у нас развалилось, зачем цепляться за то, что давно не работает? Так вот: оно пока ещё не развалилось. И самое главное: у многих есть иллюзия, будто сейчас всё настолько плохо, что хуже некуда. На самом деле, конечно, есть куда. Ещё как есть. Важно это понять вовремя…

— Тогда, конечно, лучше было перестраховаться, — сказал я.

— Что?

— Ответ на ваш вопрос, что я думаю насчёт этого. Я бы на вашем месте перестраховывался. Жизнь важнее дискомфорта или обид. В конце концов, всегда можно прощения попросить. Главное, чтобы было у кого.

Мирослава посмотрела на меня с удивлением.

— Ну так, значит, без обид за это недоразумение? — он снова кивнул в мою сторону.

— Без обид, — серьёзно ответил я.

— Мир, в общем, сама понимаешь — полностью группу я с тебя не сниму. Но если что — ты держись вот его, ладно? Мне как-то спокойнее, когда ты с ним гуляешь, а не с этими своими… подружками.

— Мне машину бы забрать… — осторожно спросил я.

— Жигулёнок-то? Да он здесь стоит, во дворе. Ребята пригнали. На вот ключи, — он достал из кармана и перебросил мне мои ключи. Потом посмотрел на часы и добавил: — Так, на поверку ты же опоздал, да? Но тебя прикрывают хоть?

— Прикрывают, — кивнул я.

— Ладно. В общем, будем считать, что мы поговорили и поняли друг друга. Мира, маме всё это пока что рассказывать не обязательно. Сашку представишь как сама будешь готова. Ты знаешь, насколько серьёзно она к этому относиться. А то ещё не хватало, что разбежитесь через пару месяцев — а ей расстройство на год…

— Не буду, пап.

— А ты, Саня… — он посмотрел на меня. — В общем, ты и без того всё понимаешь. Береги Миру. Не обижай. И всё у тебя будет отлично. Договорились?

— Договорились, — кивнул я.

— Голова как? Сам за руль сможешь? Только честно говори, мне есть кого напрячь если что!

Я прислушался к своим ощущениям. Да, скула ноет — но голова вроде бы даже не болит. Мысли ясные и чёткие.

— Нормально всё, — ответил я. — Смогу за руль. Точно.

— Ну ладно тогда… Мир, ты к себе поедешь?

— Да.

— Забегай на следующих выходных. Ответный визит, как сказать. Маман будет рада.

— Постараюсь, пап.

Мы спустились во двор. Дом, куда нас привезли, находился на Садовом кольце, возле «Сухаревской». «Жигулёнок» был аккуратно припаркован возле тротуара.

— Саш, ты как?.. — спросила Мирослава, когда мы сели в машину.

— Да хорошо! — Я улыбнулся. — Правда, за тебя сильно испугался.

— Ты папе понравился… если честно — я в офигении. Вообще он на моих знакомых парней всегда как цербер бросался, угрожал там разным, а тут вдруг как шёлковый. Необычно очень!

— Ну он же сам сказал: оценил, что я двоих вырубил! — Я широко улыбнулся.

— Блин, Сань! — Вздохнула она. — Ты только не обижайся, ладно? Но повёл ты себя совершенно по-идиотски. С чего ты вообще решил, что они чем-то нам угрожали? Надо было хотя бы парой слов переброситься, и всё! Ты бы остался без синяка и неприятностей завтра…

— За тебя испугался… — стушевался я. — Они же в масках были! Кто ж подумать мог, что это охрана? Да и бежали зачем?

— Ладно. Ясно всё с вами, с мужиками, — улыбнулась Мирослава, после чего потянулась ко мне, чтобы поцеловать в пострадавшую скулу.

В казарме я был в районе трёх ночи. Дневальным стоял Андрей Матросов из корейской группы. Моего синяка он не увидел: в располаге, откуда он следил за плацом, было темно. Вот и хорошо, потому что на фантазию у меня сил просто не оставалось.

Я кое-как приготовил на завтра форму, после чего упал на кровать и сразу отрубился.

Глава 16

Английская группа на неделе учудила. Ребята где-то достали чистый учебный журнал. А тут им как раз поменяли преподавателя по теории перевода; пришёл какой-то старлей, сам недавний выпускник Запада.

Когда новый препод знакомится с языковой группой, он обычно зачитывает фамилии по журналу, а курсанты встают и говорят: «Я!».

Собственно, так и началось занятие. Вот только фамилии в журнале были довольно необычные: «курсант Ребидатчкявичейкус, курсант Лом, курсант Чмырь, курсант Любимый» ну и так далее, в том же духе.

Препод заподозрил неладное, когда добрался уже до середины списка. Тут уже присутствующие не выдержали, дико взоржав в восемь глоток. Так, что весь курс услышал.

Наказание вышло довольно жестоким: неделю в наряды по казарме дневальными шли только представители этой языковой группы.

Я как раз должен был заступать со среды на четверг — а тут время освободилось удачно. Думал, что удастся к Мирославе сбежать пораньше, но их задержали на каком-то курсовом мероприятии. Так что я сходил в основной корпус, проведать Георгия.

Их аудитория находилась на шестом этаже, в тихом месте, куда обычные курсанты забредали крайне редко. Его одногруппники, курившие в туалете, подозрительно поглядели в мою сторону и начали перешёптываться.

Я два раза стукнул в дверь аудитории и заглянул внутрь. Ребята занимались за своими столами. Их было даже меньше, чем нас: всего четыре человека. Впрочем, кто-то мог отпроситься и не ходить на самоподготовку.

Увидев меня, Георгий улыбнулся, что-то быстро сказал своему соседу и, собрав учебники, вышел в коридор.

— Тренироваться пойдём? — спросил он.

— Ага, — кивнул я. — Если время есть.

— На такое дело всегда найдётся! — Он посмотрел на часы и добавил: — У тебя-то проблем не будет? Вроде как самоподготовка ещё не закончена.

Я отпросился в спортзал, во время самоподготовки так делать можно было вполне официально. Таким образом я пропускал обед, который мы сами для себя организовали в аудитории, но не страшно: вечером у Мирославы меня ждал настоящий ужин.

— Не, всё нормально, — ответил я. — На спорт нас отпускают.

— Ну и отлично!

Мы дошли до полосы препятствий, размялись. Потом начали отработку элементов в спарринге. Конечно, в камуфляже и берцах это было делать немного непривычно, но адаптироваться можно. Да и полезно: я ведь проводил в этой форме большую часть времени.

Время на тренировке шло быстро, и я как-то увлёкся и ещё продолжал бы, если бы Георгий не сказал:

— Сань, ну всё, наверно, на сегодня… что-то мы увлеклись малость…

— Ладно, как скажешь. Спасибо за тренировку! — ответил я.

— Тебе спасибо! Хоть человеком себя почувствовал…

— Слушай… кстати, у твоего имени есть короткий вариант? — спросил я.

Георгий улыбнулся.

— Если что можешь меня Гия звать, — ответил он и зачем-то добавил: — Так можно.

— Договорились… Гия. Ну насчёт человеком чувствовать ты загнул, наверное, — улыбнулся я. — У вас всё-таки свободный выход. И квартиру вон снимаешь. Чего так не жить-то?

Гия вздохнул и грустно посмотрел на меня.

— Да погода эта… серо, холодно, морось… не привык я. А говорят дальше ещё хуже будет.

— Ну… есть такое. Такие уж широты, что поделать. А у вас, наверно, тепло ещё?

— Тепло… солнце, воздух другой совсем… правда, совсем уж зимой тоже по-разному бывает. В прошлом году в городе тяжело было, электричество часто отключали, люди мёрзли по домам… старикам особенно тяжело… — он вздохнул. — Жалко их, на самом деле. У меня бабушка часто Советский Союз вспоминает. Ну и Россию, и ваши власти поругивает.

— Наши-то за что? — Удивился я.

— Да вот… слушай, ты не обижайся только, ладно? Сам-то я так не думаю. Понимаю, что всё сложно очень. Но вот старшее поколение… в общем, они считают, что Россия их предала и кинула.

— Вот как…

— Ну да. Наших-то в Минске не было. Получается, Союз сдали вообще мнения нашего народа не спросив. А мы в СССР очень хороши жили. И потом ещё и война началась, а Россия нас не то, что не поддержала — а, в общем, скорее, наоборот… нет, хорошо, что дальнейшее кровопролитие остановилось — но вот чем это всё дальше теперь закончится совершенно непонятно… у вас журналист был, Дима Холодов. Он написал про резню в Абхазии. Смелый был. Так его тоже убили пару лет назад.

— А твои родители? — заинтересовался я. — Они как думают? Тебя же сюда зачем-то направили, верно?

— Отец у меня прагматик, — вздохнул Гия. — Он хочет вокруг себя организовать что-то такое… созидательное. Думает, что дальше может быть. Говорит, что Грузия окажется на пересечении интересов, если России удастся уцелеть, и тогда тяжело будет лавировать между крупным северным соседом и новым центром власти за океаном…

— Он про Америку что ли?

— Ну да. Он считает, что или Россия окончательно развалится, и тогда нам нужно будет блюсти свои интересы на ближайших территория, или же возродится. Россия слабой быть не может. По крайней мере долго. Так что, если вам повезёт, то и противостояние с Америкой снова начнётся. А мы окажемся на пересечении интересов. И лучше к этому быть готовыми. Поэтому меня вот отправил сюда учиться, а брата — в Вест Пойнт, причём за грант американского минобороны.

— Вот даже как…

— Ага. Ну я же говорю, прагматик он.

— А брату сколько лет?

— Старший. Мы погодки.

— Завидуешь ему?

— Разве что погоде! — улыбнулся Гия. — А так нет. Если честно — мне кажется, что вам всё-таки повезёт. Пока, конечно, это сложно прогнозировать, много бардака вокруг. Но вот сейчас у вас лучше, чем у нас. На родине гораздо тяжелее приходится, каждый выживает, как может…

— Ясно…

— Ты же в Грузии ещё не был, да?

— Нет, — соврал я. Или всё-таки не соврал? Ведь до того, как я там впервые побываю, ещё добрых десять лет…

— Хотел бы побывать?

— Конечно!

— Тогда я приглашаю тебя на новогодние праздники к себе, на день рождения. Если что — отец билеты организует, и вообще о расходах не беспокойся, ладно?

— Да я бы и сам мог опла…

— Отказываться не вежливо если что, — улыбнулся Гия. — Не принято.

— Ладно, — кивнул я. — Не буду. Спасибо за приглашение. С удовольствием составлю тебе компанию, если не будет форс-мажоров каких-нибудь в виде нарядов…

— В общем, решено, — подмигнул Гия.

Я проводил его до КПП, потом решил вернуться в аудиторию, просто на всякий случай. И правильно сделал: как выяснилось, меня искал Ступикан.

Он ждал меня в своём кабинете.

— А, Иванов… — сказал он, когда я, предварительно постучавшись, приоткрыл дверь. — Заходи.

Я вошёл и закрыл за собой дверь.

— В общем, дело такое… — начал он. — Ты прав был, что ко мне обратился. Уж не знаю, во что ты там вляпался — но тобой интересовались. В учебную часть авторитетные ребята клинья подбивали. Ищут тебя. Фотографии из личного дела очень просили.

— Фото у них? — спросил я спокойно.

— Пока нет, насколько я знаю. Я постарался застремать народ, но непонятно, хватит ли этого.

Насчёт того, что Ступиков может «застремать» кого-то из своих у меня были большие сомнения.

— Спасибо большое, товарищ майор, — кивнул я.

— Спасибо, спасибо… — было видно, что ему буквально на язык лезет окончание фразы в духе «спасибо на хлеб не намажешь», однако же он воздержался от этого. Может, он не так уж безнадёжен, как я думал? — В общем, оглядывайся почаще. И за территорию я бы на твоём месте в ближайшее время не выходил. А дальше уж как знаешь…

Глава 17

Что произойдёт, если отец Мирославы узнает о моей договорённости с адвокатом? Наверняка ничего хорошего, учитывая, что я, по сути, подвергаю её жизнь опасности каждый раз, когда встречаюсь с ней за пределами университета.

Можно было бы заморозить наши отношения на пару месяцев. Встречаться только на территории, не ходить к ней домой — не объясняя причин. Если бы это была моя первая молодость, вполне возможно, я бы именно так и поступил. Причём считал бы себя благородным рыцарем, защищающим свою даму, а вовсе не идиотом, каким бы я был на самом деле.

Мирослава мне нравилась. Даже очень. И я рассчитывал, как минимум, на несколько лет хороших и безоблачных отношений. Поэтому правильным вариантом в этом случае было рассказать ей о сделке.

Вечером я надел спортивную куртку с капюшоном — специально, чтобы лицо оставалось в тени — и привычным путём нырнул за забор. Перед тем, как идти к дому Мирославы, я сделал крюк по Волочаевской, зашёл во дворы и оттуда, с безопасного расстояния, какое-то время наблюдал за КПП.

Мне категорически не понравилась одна машина, припаркованная метрах в двадцати от ворот, на другой стороне улицы. «Гранд Чероки» с наглухо затонированными стёклами. Стояла она довольно долго, с заведённым двигателем. Основной поток счастливчиков со свободным выходом уже закончился — а машина так и продолжала стоять…

Я не стал дожидаться, когда она уедет. Если завтра «Широкий» будет на том же месте — значит, с высокой степенью вероятности, эти ребята по мою душу пришли. Пытаются подловить меня на выходе. Конечно, рано или поздно кто-то объяснит им про неофициальные способы покинуть территорию — и тогда их следует ожидать под забором, возле нашей казармы… хорошо бы найти и отработать ещё один альтернативный путь на этот случай.

Размышляя так, я подошёл к подъезду Мирославы, набрал на домофоне номер её квартиры. Она быстро открыла, даже не спросив: «Кто?»

На ней был любимый шёлковый халатик, когда она встретила меня на площадке у открытой двери.

— Привет! — сказал я, после чего поцеловал её.

Мы вошли в квартиру и заперли дверь.

— Слушай… просто на всякий случай: спрашивай, кто звонит в домофон, ладно? — попросил я. — Мне спокойнее будет.

Мирослава с удивлением посмотрела на меня.

— Ну ладно… когда ты так смотришь, ты становишься похож на папа… — она сделала ударение на втором слоге.

— Может быть, — я улыбнулся.

— Да проходи уж ты! По глазам вижу, что голодный. У нас сегодня домашние пельмени!

— И когда ты всё успеваешь? — улыбнулся я.

— Я? Не, это маман о нас позаботилась. Привезла домашнюю заморозку сегодня днём, когда я на занятиях была.

— А… у родителей есть ключи?

— Ну конечно же! Но ты не волнуйся: они никогда не появятся, предварительно не предупредив меня. У нас так принято. Даже в мою комнату никто без стука и разрешения не входил. Папа говорил, очень важно установить и блюсти личные границы.

— Наверно, он прав… — вздохнул я.

Мы прошли на кухню. На столе уже стояли тарелки и приборы. Пельмени кувыркались в кипящей воде. Мирослава споро разложила еду по тарелкам, достала из холодильника сметану и села напротив меня.

— Знаешь, меня обычно раздражает то, как люди едят… мне сложно бывает в столовых или ресторанах…

Я замер с пельменем, нанизанным на вилку, который уже собирался отправить в рот.

— Я могу есть под одеялом, если что, в темноте, — сказал я нарочито серьёзным тоном.

Мирослава рассмеялась.

— Нет-нет! Я не договорила. Вот как раз на то, как ты ешь, я бы смотрела и смотрела, — сказала она. — Странно, да?

— Ничего странного, — улыбнулся я. — Я бы с тебя вообще глаз не спускал, что бы ты ни делала.

Дошла очередь до чая, и я решил, что пора.

— Слушай… — начал я. — Мне нужно тебе кое-что рассказать…

— Ты женат? — Мирослава изобразила притворный ужас и прижала ладони к щекам.

— Шучу. Знаю, что нет.

— Справки навела? — улыбнулся я.

— Не я — папа. Я ему, конечно, сказала потом, что я об этом думаю, не сомневайся.

— Ладно. Не буду.

— Так что у тебя за дело?

— Слушай. Некоторое время назад я согласился помочь одному юристу. Он отец моего приятеля. В общем, я согласился дать свидетельские показания по одному важному делу в моём городе…

— Уже дал? — нахмурилась Мирослава? — Или только пообещал?

— Дал в письменном виде, — ответил я. — Но заседания ещё не было. На само заседание меня, возможно, вызовут. А, может, нет… но, в общем, до того, как это всё закончится мне нужно быть осторожнее.

— Долго ждать?

— Не знаю точно… вроде не больше месяца ещё.

Какое-то время она молчала, хмурясь. Потом постучала пальцами по столу.

— Тебе денег заплатили? — спросила она.

— Да, — кивнул я.

— Много?

— Тысячу.

— Прилично… отец как-то упоминал, что обычно расценки дешевле для таких региональных дел… собственность делят, так? Предприятия?

— Угу…

Она снова замолчала, думая о чём-то.

— Нет, в принципе, твой расчёт можно понять: ты поступаешь, живёшь на охраняемой территории и фиг тебя кто вытащит… а на суд можно и охрану со всеми прибабахами обеспечить… поэтому не могу сказать, что ты дурак. Хотя, если честно, очень хочется.

Я робко улыбнулся и посмотрел ей в глаза.

— Ты решил мне рассказать, потому что какая-то движуха нездоровая началась?

— Вроде того…

— Стоп… а родные твои? Прикрыты?

— Отец работает на компанию, связанную с этим юристом. С недавних времён, — ответил я. — Переехал на другую квартиру, вместе с котом.

— Лихо! — улыбнулась Мирослава. — Выходит, ты получил куда больше, чем штуку грина.

— Ну вроде того, — я пожал плечами.

— Значит, так: папе пока я ничего говорить не будет. Он может занервничать, влезет в эту ситуацию. Нет, ты не подумай — он нормальный мужик, но иногда ведёт себя, как слон в посудной лавке. Сегодня возвращаешься как обычно… а дальше мы встречаемся только на территории. Пока суд не пройдёт. Тут уж ничего не попишешь…

— Как скажешь… — ответил я.

— Нет, ну а что ты хотел? — Мирослава всплеснула руками, — что я сейчас скажу: «а, фигня, давай дальше, как ни в чём не бывало?» Нет, конечно. Надо сначала все вопросы закрыть — потом уже продолжим.

— Разумно.

— Ну ещё бы, — хмыкнула она.

— Только мне, наверно, всё равно выходить придётся… — осторожно заметил я.

— Да с чего бы?

— У меня планы есть. Надо денег зарабатывать. И не только денег, — ответил я.

— Вот тебе и новости! — Кажется, Мирослава была искренне удивлена. — Блин, ты специально в военку поступил, чтобы крутиться было легче?

— Слушай, у меня определённые обстоятельства были… скажем так, я пропустил момент, когда можно было передумать.

— Вот поэтому сиди на попе ровно. Месяц потерпеть можно… Хочешь, я тебе еду приносить буду?

— Да ладно, что уж совсем-то… найду, где пожрать. Но, наверно, ты права: пока что лучше посижу на территории… заскочу к тебе завтра на самоподготовку?

— Конечно, — кивнула Мирослава. — Заскакивай… а вообще ты наелся? А то нам надо сделать сегодня так, чтобы на весь следующий месяц хватило!

Я широко улыбнулся в ответ.

Мирославе я говорил правду: планы у меня действительно появились. В конце концов, остатки адвокатских денег довольно скоро закончатся и где брать финансы дальше? Из отцовской зарплаты? Кроме того, надо ведь дальше двигаться. Я не могу позволить себе тратить время исключительно на учёбу. Годы сейчас тяжёлые, но исключительно ценные, многие возможности ещё открыты.

Нужно, чтобы уже к выпуску у меня уже были определённые связи и положение. Чем более мощные рычаги влияния окажутся мне доступны — тем больше шансов предотвратить Катастрофу.

Для начала я мог бы начать подрабатывать с китайским языком, переводами. Казалось бы, очевидное решение: он уже достаточно востребован, чтобы не остаться без хлеба с маслом. А при наличии хороших рекомендаций можно выйти на высокий уровень встреч, познакомиться с влиятельными людьми по обе стороны границы….

Однако против этого варианта было два соображения: во-первых, я рисковал засветиться с рабочим китайским в универе. Это могло вызвать совершенно ненужные вопросы, в том числе со стороны курирующих органов. И во-вторых, после приключений на «Черкизоне» мне не хотелось лишний раз пересекаться с силами, которые представлял тот дружелюбный пожилой китаец. Несмотря на все заверения в добрых намерениях и подарок в виде «авариной кнопки» у меня были некоторые сомнения. Я не понимал их резонов, не знал их целей. В таких условиях игры лучше не вести.

Поэтому оставался другой вариант, тоже связанный с моими профессиональными навыками, который показался мне более перспективным.

Глава 18

Я тщательно запирал машину и проверял все замки, каждый раз, когда оставлял её на парковке. Поэтому был абсолютно, на сто процентов уверен, что так же поступил и в тот раз, когда мы приехали после концерта.

И вот я уже потянулся с ключом, чтобы вставить его в замок зажигания, как заметил, что замок со стороны пассажира открыт. Пластиковый «гвоздик» приподнят.

Я замер, опасаясь пошевелиться. Прошиб холодный пот, сердце забухало как бешеное в груди.

Мысли со скоростью молнии понеслись в голове: добыть номер авто, которое принадлежит отцу, труда не составило. Кто бы за мной ни следил, они, конечно же, обследовали близлежащую территорию. И, разумеется, обратили внимание на авто, описание которого наверняка получили вместе с моей фото.

Я — клинический идиот. Вот как можно было настолько потерять голову, что забыть о самой элементарной безопасности? Покоритель времени, блин, спаситель человечества… пацан сопливый с играющими гормонами!

«Так, ладно… руганью делу не поможешь, — увещевал я себя. — Думай давай!»

Способов расправиться с владельцем авто множество. Например, можно обработать руль или рукоятку переключения передать отравляющим веществом, действующим через кожу. Недостатки метода — опасность для исполнителя и стойкость самой отравы, которая, как правило, не превышает несколько часов. То есть нужно более-менее точно знать время, когда объект появится. В моём случае это было затруднительно, так что, скорее всего, меня не отравили.

Механическое воздействие. В сиденье встраивается лезвие с мощным пружинным механизмом, который срабатывает от давления тела пассажира. Метод надёжный, при повреждении воротной вены даже квалифицированный врач не факт, что успеет спасти, окажись он рядом. Недостатки — нужно много времени на установку, необходима высокая квалификация и прямые руки исполнителя, и сложность маскировки следов вмешательства. Если бы ребята, которые на меня охотятся, заморочились бы таким — я был бы уже мёртв.

Наконец, самый популярный метод. Взрывное устройство. Тут тоже возможны несколько вариантов: таймер, радиоуправление и привязка к действиям пассажира.

Таймер отпадает сразу: свой график даже я не всегда могу предсказать. Радиоуправление не потребовало бы вскрытия салона и, скорее всего, я уже был бы мёртв. Значит, привязка к действию. Скорее всего, к самому элементарному: замыканию цепи зажигания.

Раз не стали делать радио, значит, у них нет резервов для круглосуточного наблюдения. Значит, скорее всего, прямо сейчас за мной не следят. Это большой плюс.

Что ж, поездка к отцу отменяется. И его надо предупредить, чтобы ни в коем случае машину не пробовал забрать с запасными ключами.

Я осторожно открыл дверь со своей стороны. Вышел, запер дверь водителя. Мне очень хотелось надавить на «гвоздик» с пассажирской стороны — но этого делать я тоже не стал. Был небольшой шанс на то, что бомба привязана именно к этому действию. Да, теперь в машину мог залезть кто-нибудь посторонний, однако же профессиональные угонщики едва ли обратят внимания на «копейку», а обычный народ, как правило, не настолько внимателен. Так что придётся рискнуть.

Перед тем, как уйти, я опустился на асфальт и заглянул под днище. И тут же обнаружил бомбу: три шашки закреплены на магнитном держателе прямо под сиденьем водителя. Провода детонатора ведут куда-то под капот.

Я поднялся и, закрываясь капюшоном, вернулся в казарму, обычным путём — через забор.

До отца удалось дозвониться на рабочий номер из кабинета Ступикова.

— Да, пап. Не забирай, пожалуйста…

— А долго она тебе нужна будет? Я-то сейчас всё равно на метро езжу. Кстати, как с горючкой-то? На бензин деньги нужны?

— Нет, пап, всё в порядке. Ничего не нужно. Может, пара недель ещё, нормально?

— Ну хорошо… не буду. Если что надо будет — ты звони тогда, предупреди.

— Хорошо, — кивнул я.

Я едва успел договорить, как в кабинет вернулся сам Ступиков. Он посмотрел на меня, нахмурившись, потом сказал:

— Так, тебя, в общем, Цой вызывает. Ему какая-то бумага пришла. Он что-то нервничает. Уж не знаю, что ты там натворил, но будь в курсе.

— Спасибо, — кивнул я.

— Дуй прямо к нему, пока он в аудиторию не зашёл, — посоветовал Ступиков.

— Конечно.

Было время самоподготовки, так что, по идее, я должен был находиться в аудитории. Учитывая, что ребята там разворачивали «полевую кухню» — могла выйти большая подстава, так что я действительно поспешил в кабинет начальника факультета.

Полковник Цой, как всегда, был спокоен и серьёзен. У него на столе лежал вскрытый конверт с многочисленными печатями.

— Иванов? — спросил он, поднимая на меня глаза.

— Так точно, — кивнул я.

— Проходи, садись, — он указал на кресло напротив рабочего стола.

Я прошёл в кабинет, стараясь не наступать на красную с чёрными полосами ковровую дорожку. Осторожно сел на краешек кресла.

Цой поднял глаза и безо всякого выражения посмотрел на меня своими чёрными глазами. Потом неожиданно улыбнулся.

— Ну что, значит, в суд поедешь? — спросил он.

— Если будет позволено, — осторожно сказал я.

— Резолюция начальника университета есть, — кивнул полковник. — Так что поедешь.

Он снова пристально на меня посмотрел, выдержал паузу, потом задал ещё один вопрос:

— Согласился сознательно? В наше время большая редкость.

— Да, — кивнул я. — Конечно.

— Никто не давил?

— Нет. Я сам.

— А почему?

Теперь я выдержал небольшую паузу, изображая задумчивость.

— Потому что так правильно, — уверенным голосом ответил я. — Нельзя всё время боятся, когда такое под окнами происходит.

Цой снова улыбнулся. Кажется, после правильного ответа мои акции существенно выросли.

— Я переговорил с операми по этому делу, — продолжал начальник факультета. — Они считают, что есть реальная опасность. Для тебя. Могут перехватить по дороге и сделать что-нибудь… нехорошее… понимаешь, да?

Я кивнул и ответил:

— Понимаю. Буду очень осторожен.

— Конечно, будешь, — улыбнулся Цой. — Но так просто я тебя не отпущу.

Я приподнял брови, изображая замешательство.

— У нас на втором курсе пара ребят учится, — продолжал начфак. — С реальным боевым опытом. Из спецназа ГРУ, прошли Чечню. Выжили. Навыки сохранили. Я дам распоряжение выдать им оружие, которое числится за факультетом, плюс бронежилеты. Скажи, у тебя транспорт есть?

Я задумался. Ответить «нет» будет неправильно: рано или поздно Цой узнает про отцовскую тачку. Но как быть с бомбой?..

— У отца есть. Он в Москве сейчас и… — начал я, планируя дальше рассказать, как сложно будет забрать у него машину, но Цой неожиданно перебил меня.

— Отлично. Значит, Снегирёва просить не придётся, сами поедете, — удовлетворённо кивнул Цой.

— Да, товарищ полковник… — вынужден был согласиться я.

— Так, с этим решили. Теперь давай вот что подумаем: по этой бумаге заседание должно состояться завтра в тринадцать ноль-ноль, — он кивнул на письмо. — Сколько по времени ехать до этого Егорьевска?

— Чуть больше двух часов, — ответил я.

— С учётом всех пробок?

— Три самый край, я думаю. Дольше никогда не ездил.

— Ясно… тогда, получается, выезжаете завтра в восемь, сразу после завтрака. Ещё вопрос: может так случиться, что ты будешь давать показания больше одного дня? Ты лучше знаешь суть дела.

— Это… крайне маловероятно, — ответил я.

— Но, если что, там есть, где переночевать? С ребятами?

— Наша квартира… да, там место найдётся.

— Отлично. Тогда команду дам выдать увольнительные на три дня, чтобы с запасом…

В этот момент в дверь постучали.

— Войдите! — крикнул Цой.

В кабинет вошли два здоровых парня. Рыжий блондин со сломанным носом, младший сержант. И брюнет кавказской наружности. Я их видел в казарме — мы ведь жили вместе со вторым курсом, через «взлётку», но знаком не был.

— Рыбаков и Шуйский, — сказал начфак.

Вошедшие кивнули.

— Так точно, — ответил сержант.

— Ребят, нашего первокурсника, курсанта Иванова вызывают в суд в качестве свидетеля. Дело, которое будет слушаться — достаточно важное. Однако защиту ему не обеспечили. Поэтому хочу попросить вас заняться этим делом. Вопрос сугубо добровольный. Поездка предполагает увольнение на три дня. Оружие выдам, выпишем документы, что вы на полигон следуете. Возьметесь?

Парни переглянулись. Потом синхронно посмотрели на меня.

— Я возьмусь, — утвердительно ответил сержант.

— Я тоже, — добавил брюнет.

— Отлично, — улыбнулся Цой. — Тогда сейчас дам начкурсу команду. На рожон не лезьте, проявляйте бдительность… не думаю, что на вас кто-т полезет, но отморозков сейчас хватает. Так что будьте осторожны. Это ясно?

— Так точно, товарищ полковник! — синхронно ответили второкурсники.

— Поедете на машине Иванова. Если что — у него же и заночуете. Ну всё. Свободны, — кивнул начальник факультета.

Рыбакова, рыжего сержанта, как и меня звали Саней, а Шуйского — Вовой. Мы познакомились по дороге в казарму. Я всю дорогу думал, как бы рассказать им о проблеме с транспортом. В конце концов, решил рассказать всё прямо, как есть.

— Ребят, — начал я, когда мы же подходили к располаге. — Тут такое дело… в общем, с транспортом проблема есть…

— Только не говори, что своим пёхом поехать хочешь, — всплеснул руками Саня. — Так дело не пойдёт! Не со стволами!

— Что, сломана тачка? — меланхолично спросил Вова.

— Не совсем… — вздохнул я. — Она заминирована.

Саня даже запнулся. После чего они оба остановились и уставились на меня.

— Чего? — спросил сержант.

— Ну, её заминировали… — вздохнул я. — Случайно вчера заметил…

— Случайно?.. Заметил?.. — Светлые Санины глаза чуть не выпали из орбит. — Ну ты блин даешь…

— У меня сапёрная подготовка, — всё таким же меланхоличным тоном заметил Вова. — Можно посмотреть.

— Блин, а ментов вызвать, как в нормальной ситуации, не думали?

— Это затянется… тачку могут эвакуировать, поставить как вещдок до конца расследования… — заметил Вова. — Ну и задачу мы выполнить не сможем…

— Да не пёс ли с ней, с задачей этой⁈

— С задачей, может, и пёс, — согласился Вова. — Но три дня увала мне вот совсем не лишние. Даже если один мы в дороге проведём…

Саня медленно остывал, хмурясь. Потом почесал лоб.

— Ну слушай… давай так. Ты глянешь. Если понимаешь, что не справишься — идём и докладываем всё как есть. Скажем, мол, проверили машину перед поездкой, а там такая петрушка.

— Я справлюсь, — ответил Вова.

— Если хоть малейшее сомнение будет! — настаивал Саня. — Лады?

— Ладно, ладно… — вздохнул Вова. — Договорились… надо стволы сегодня получить.

— Да с чего бы?

— Надо, чтобы ты прикрывал и окрестности контролировал, когда я полезу.

— А. В этом смысле… да, прав, — кивнул сержант и добавил, глядя на меня: — Блин, ну ты и приключение ходячее!

Я в ответ улыбнулся и пожал плечами.

Формальности с получением документов и оружия заняли какое-то время. Но, наконец, мы переоделись в гражданку и были готовы выдвигаться к машине.

Я уже придумывал, под каким бы предлогом уговорить ребят не ходить через КПП. Там ведь мог стоять тот самый «Широкий», который я видел накануне. Однако это оказалось лишним: ребята сами пошли через забор — просто потому, что так было ближе и удобнее.

Саня двигался независимо от нас, метрах в двадцати позади. А мы с Вовой подошли к машине.

— Твоя? — спросил он, кивая на «Жигулёнок».

— Угу, — кивнул я.

— Скромно. Но со вкусом, — улыбнулся он. — Где ты, говоришь, бомбу видел? — добавил он тихо.

— Под днищем, со стороны водителя.

Вова кивнул, потом присел, перевернулся, лёг на спину и залез под машину. Одновременно у него в руках вдруг появились инструменты: кусачки и отвёртка. И когда только добыть успел?..

Пока я раздумывал над тем, не отойти ли мне хотя бы на пару метров, Вова уже вылез из-под машины, пряча под ветровкой заряд.

— Фигня, — сказал он, убирая инструменты в широкий карман своих карго-штанов. — Дилетанты. Хотя масса большая, это ж достать где-то надо было!

— Ты… уже всё? — удивился я.

— А что — смотреть на неё надо было? — усмехнулся Вова. — В жизни это вот так вот и выглядит. Не похоже на кино, да? — он подмигнул мне.

— Не похоже… — согласился я.

Вскоре к нам подошёл Саня.

— Ну что, как обстановка? — спросил Вова.

— Тихо всё… я ничего не засёк.

— Да понятно, что на дурака оставили, — Саня пожал плечами. — Примитивно работают. Без радио, иначе контролировали бы. Наверно, ресурсов маловато…

— Вот и хорошо, — кивнул сержант. — Пойдём спать… стоп. Ты куда заряд дел?

— Да никуда не дел, — ответил Вова. — Вот же.

Он распахнул ветровку и продемонстрировал шашки.

— В располагу это тащить нельзя.

— Ключи от тачки есть с собой же? — Вова посмотрел на меня.

Я кивнул и открыл багажник.

— Завтра главное вытащить не забыть, в багажнике опасно везти. А так по дороге остановимся, где нить, утопим в озерце или лучше в болоте.

— Разумно, — кивнул Саня.

Я запер машину, в этот раз с обоих сторон.

Возле казармы меня ждали, причем сразу трое: Мирослава, Пашка и Гия. Они не были знакомы, поэтому только косились друг на друга подозрительно. Увидев меня, все трое пошли мне навстречу.

Я обнял Мирославу. Парни мялись рядом.

— Судя по всему, ты популярен, — улыбнулась она.

— Ну что ж, давайте знакомиться, что ли, — вздохнул я. — Ребят, это Мирослава, моя девушка.

Она улыбнулась и кивнула.

— Это Пашка, мой друг с прокуроров, Это Георгий, мой друг и напарник с международного факультета, — представил я.

Парни пожали друг другу руки.

— Так, а теперь по очереди, — улыбнулся я, — чем обязан?

— Ты на тренировку не пришёл, и не предупредил, — первым ответил Гия.

— Блин… извини, закрутился. Сегодня много чего случилось, и завтра мне надо будет уехать по делам, — ответил я.

— Получается, уже знаешь? — спросил Пашка.

— Угу, — кивнул я.

Я видел, что у Мирославы тоже есть вопросы, но она благоразумно промолчала.

— Надолго ты? — спросил Гия.

— Если всё будет в порядке — завтра вечером на месте буду, — ответил я. — Самый край — три дня.

— Ну ладно, когда вернёшься, можешь, заскочишь на этаж?

— Конечно, — кивнул я. — Договоримся о трене тогда, ладно?

— Окей… ну, я пойду тогда? — спросил Гия.

— Давай, увидимся!

Я пожал ему руку.

Мирослава и Пашка глядели друг на друга. У обоих явно было что сказать мне — наедине.

— Мирослава, ты позволишь Саню на пару слов? — наконец, сказал Пашка.

— Пожалуйста, — Мирослава пожала плечами. — Я у «телевизора» подожду. Саш, подойдёшь?

— Конечно, — кивнул я и улыбнулся.

— В общем, батя тебе тачку с охраной выделил на завтра, — сказал Пашка. — Они встретят у КПП в восемь утра.

— Тут есть некоторая сложность… — вздохнул я.

Пашка насторожился.

— Какая сложность?

— Наш начфак назначил двух ребят со второго курса. Они из армейки, спецназ. Им стволы выдали, будут сопровождать меня.

— Ого! — у Пашки глаза округлились. — Батя такого не ожидал!

— Ну вот…

— Ладно, понял… сейчас придумаю, как ему позвонить. Если что — оставим нашу машину на негласном сопровождении. Ты только своим ребятам не говори ничего заранее, хорошо?

— Не буду, — кивнул я.

— Ладно, до завтра тогда! Я забегу утром.

— Договорились.

Мы пожали друг другу руки и Пашка ушёл. Я же направился к «телевизору», где меня ждала Мирослава, глядя через прутья забора на гражданскую жизнь.

— Ну вот, — сказал я. — Поговорили.

— Так поняла, тебя вызвали? — спросила она.

— Ага, — кивнул я.

— Надеюсь, Пашка пришёл сказать, что его отец выделил сопровождение?

— Всё-то ты знаешь, — улыбнулся я.

— Хорошо. Так спокойнее. Но всё равно очень осторожен будь.

— Буду, конечно! Тем более, что сопровождение, похоже, двойное будет.

— Как это?

— Меня начфак вызывал. Назначил двух ребят из воевавших, выдал им оружие. Сказал меня сопровождать.

— Ого! — Мирослава округлила глаза. — Хороший у вас начальник.

— Сам удивился.

— Ладно. И ночью тоже спи как-то… осторожнее, что ли? Хорошо?

— Постараюсь, — кивнул я с серьёзным видом.

Мне очень хотелось её поцеловать, но на виду у всего универа это было бы неправильно. Поэтому мы только обнялись на прощание и я вернулся в располагу.

Глава 19

Пашка появился в последний момент, когда мы уже собирались выходить. Он подбежал ко мне и выпалил, даже не поздоровавшись: «В общем, езжайте, прикрытие будет. Извини, бежать надо!»

Я хотел его спросить, как нам опознать это самое прикрытие — но не успел. Тот уже бежал по плацу по направлению к учебному корпусу.

— Переодеваться пора, — сказал Саня Рыбаков, незаметно подошедший ко мне сзади. — А то опоздать можем.

— Да, иду, конечно… — кивнул я.

Перед тем, как сесть в машину, мы её тщательно осмотрели. Володя достал обезвреженную бомбу из багажника и, прикрыв её пакетом, оставил у себя в ногах. «Так безопаснее», — пояснил он. Никаких новых сюрпризов мы не обнаружили. То ли закладчики не стали проверять сохранность бомбы, то ли у них появился какой-то другой план. Вторая возможность настораживала.

Рядом со мной сидел Володя. Когда мы тронулись, он достал пистолет и держал его в руке, опустив ствол так, чтобы его не было видно снаружи. Так же поступил и Саня на заднем сиденье. Они оба постоянно крутили головами и выглядели напряжёнными.

Я тоже нервничал. Окна машины казались неприятно большими, а кузов — тонким, почти хрупким. Неприятно было осознавать, что, возможно, именно в этот момент на меня смотрит некто, желающий меня убить.

Однако потихоньку я успокоился, сосредоточившись на вождении. А когда мы проехали Люберцы и свернули на Егорьевское шоссе, даже начал наслаждаться поездкой. Ведь предыдущие недели я только и видел, что территорию университета, не считая короткую вылазку на концерт.

Само шоссе мало изменилось за тридцать лет: такое же узкое, двухполосное, низкоскоростное. Разве что пара эстакад исчезла, и пришлось постоять несколько минут на железнодорожном переезде. Ну и на пересечение с ЦКАДом не было ни намёка, разумеется.

Зато леса были гуще, и многочисленные коттеджи в дачных посёлках ещё не успели вырасти так обильно. В некоторых местах даже возникала иллюзия, что мы двигаемся где-то по глухим местам.

«Вот тут бы я и напал», — невольно подумал я, поёжившись.

Однако на дроге было тихо. Пару раз меня обогнали — чёрная «восьмёрка», да старенькая БМВ. Во время каждого такого манёвра Саня и Володя заметно напрягались. Ещё несколько машин двигалось на приличном удалении за нами. Они становились видны на длинных прямых, которые попадались не так уж часто.

В Гжели, вдоль центральной улицы, стояло огромное количество лотков, в которых в основном продавали местную керамику. И много чего ещё, в нагрузку: от явно самопального алкоголя, до мягких игрушек.

Проехали поворот на Куровскую. Можно было уйти налево — ехать через Ильинский Погост, маршрутом, которым обычно идёт автобус. Однако я поехал дальше, прямо, до кольца, чтобы сэкономить время.

Мы успевали с запасом, но, может, удастся перекусить до начала заседания, ведь завтрак мы пропустили.

Ребята сосредоточенно молчали всю дорогу. Меня, конечно, радовал их ответственный подход к делу — но такая вот тишина действовала на меня угнетающе.

Я потянулся к магнитоле, чтобы включить ради, но Саня остановил меня.

— Не надо, — сказал он. — Надо, чтобы было слышно, что вокруг.

Я кивнул, и убрал руку.

Штатной магнитолы, кстати, в «копейках» не предусматривалось. Даже место для неё не было. Поэтому отец «наколхозил» конструкцию из фанеры и кожзама, с выемкой для рычага переключения передач. Выглядела она немного странновато и чужеродно, но свою функцию выполняла: магнитола в ней располагалась на удобном расстоянии, чтобы можно было легко дотянуться рукой, чтобы поменять кассету.

«Ещё внутри легко ствол поместится», — почему-то подумал я, наблюдая за тем, как Саня держит пистолет.

До Егорьевска оставалось меньше десяти километров. Я уже предвкушал, как мы закажем кофе в какой-нибудь кафешке и ещё чего-нибудь перекусить.

Мы выехали на длинный участок прямой дороги. Я привычно посмотрел в зеркало заднего вида. Где-то в километре позади нас двигалась машина. Марку на таком расстоянии я разобрать не мог, но, кажется, что-то иностранное. А потом, совершенно неожиданно, ей наперерез на дорогу выскочил грузовик «ГАЗ», до этого спокойно стоявший на обочине. Легковушка влетела в его бочину, потом её отбросило на обочину, и она перевернулась.

— Фига себе! — вырвалось у меня

Я начал сбрасывать скорость, раздумывая, не вернуться ли — там могли быть пострадавшие.

— Не останавливайся, — ледяным тоном сказал Санёк. — Если можешь — езжай быстрее.

— Но там… — попытался возразить я, однако нарвался на его взгляд и осёкся.

Снова прибавил скорость.

И тут перед нами из лесополосы выскочил «Камаз», полностью перекрыв дорогу. К счастью, расстояние было достаточным, и я успел притормозить.

Дальше всё произошло очень быстро.

Откуда-то из-за грузовика появилось трое в чёрных балаклавах. Они были вооружены, целились в нас.

Я рефлекторно нырнул под руль. Грохнули выстрелы, на меня посыпалась стеклянная крошка.

Осторожно поглядев налево, я увидел, что Саня тоже сидит на полу, каким-то образом умудрившись упаковаться в узком пространстве. Его пистолет лежал на сиденье, с полностью отстрелянным магазином, судя по положению затворной рамы.

Он возился с пакетом, в котором была бомба. Мы на долю секунды встретились взглядами. А потом он резко выпрямился и швырнул пакет сквозь разбитое ветровое стекло.

Через секунду сильно бахнуло. Ощущение, будто ударили чем-то мягким, но тяжёлым по затылку. В ушах неприятно звенело.

Саня что-то говорил мне, но я не мог разобрать. Лишь видел, как двигаются его губы. Потом он открыл дверцу со своей стороны и вышел наружу.

Пару раз глубоко вздохнув, я тоже открыл свою дверцу. Осторожно выглянул наружу.

Саня был возле кабины «Камаза». Стёкла у грузовика были побиты, а на металлической части ниже пара пулевых отверстий.

Он открыл дверцу и едва успел отойти в сторону: из кабины на асфальт упало тело водителя. Не нужно было быть специалистом, чтобы констатировать, что он мёртв.

Глухой стук, с каким его череп ударился об асфальт, я услышал даже сквозь продолжающийся неприятный звон в ушах.

Саня подпрыгнул и заглянул в кабину. Затем, видимо, удовлетворившись увиденным, он быстрым шагом направился обратно к нам.

Только теперь я заметил, что перед капотом «Жигулёнка» валяются части тел: две оторванные руки, нога и, кажется, челюсть. Чуть подальше, возле эпицентра взрыва, который можно было определить по небольшой воронке в асфальте, лежало три тела.

Саня равнодушно прошёл мимо останков и занял свое место. Я тоже вернулся на водительское место.

— Ты в норме? — спросил он.

Я уже набрал воздуха в грудь, чтобы ответить, и только тут обратил внимание на то, что смотрел он не на меня, а в сторону заднего сиденья.

Только теперь я вспомнил про Володю.

Тот сидел, сжимая ладонью правой руки предплечье левой.

— Задели, — сказал он. — Помоги с аптечкой.

— Аптечка же есть? — Спросил Саня, уже обращаясь ко мне.

Вместо ответа я подошёл к багажнику и вытащил аптечку.

Саня тем временем пересел на заднее сиденье, к Володе. Он молча протянул руку за аптечкой, даже не глядя на меня.

Я открыл пластиковую коробку и протянул ему. Тот кивнул в ответ, после чего занялся Володиной раной.

Я же, повинуясь порыву нездорового любопытства, подошёл к трём распростёртым телам. Кровь ещё продолжала вытекать из оторванных конечностей, скапливаясь в густые лужицы.

Лицо одного из нападавших было обезображено взрывом. Похоже, именно у него вырвало нижнюю челюсть. Два других лежали на асфальте ничком.

Поддев носком кроссовка ближайшее тело, я перевернул его. И отшатнулся. Лицо было покрыто ссадинами, но легко узнаваемо: в осеннее небо навсегда опустевшими глазами глядел Васька Петров, мой бывший одноклассник.

Глава 20

Кажется, Вениамин Петрович уже и не чаял нас увидеть. По крайней мере, он выглядел удивлённым, когда мы подъехали на парковку возле здания суда. Но удивлённым приятно.

Он подбежал к нам, бросив критический взгляд на отсутствующее лобовое стекло.

— Целы? — взволнованно спросил он. — К показаниям готов?

— Готов, — кивнул я.

— Это ребята с твоего факультета? — уточнил он, кивнув в сторону Сани и Володи, которые остались в машине.

Надо бы им предложить перебраться внутрь здания, что ли, всё-таки не май месяц далеко… интересно, есть ли в судах что-то вроде комнаты ожидания?

— Да, — кивнул я.

— Меня сын предупредил, мы решили держать нашу группу для прикрытия и…

— Давайте уже после, — перебил я. — Обсудим всё в спокойной обстановке.

Вениамин Петрович кивнул и сделал знак паре громил, которые мялись возле его «БМВ». Громилы кивнули и остались на месте.

— До заседания ещё полчаса, — заметил адвокат.

— Да, мы хотели в кафе заехать… — вздохнул я. — Но не сложилось.

— Я дам команду, ребятам принесут перекусить, — ответил Вениамин Петрович.

— А внутрь им можно? Погреться хотя бы… — спросил я.

— В другое время я бы предложил к нам в контору заехать — но сейчас будет лучше всем держаться вместе. Я передам, чтобы их пустили в наши машины.

— Спасибо, — кивнул я.

— В здание суда лучше не надо — на входе берут паспортные данные. Порядок такой. Ты, кстати, паспорт взял?

— И паспорт, и военник, на всякий случай, — кивнул я.

— Разумно.

Заседание прошло скучно и буднично. Меня вызвали сразу после рассмотрения вещественных доказательств. Прокурор задал пару вопросов, на которые я ответил уверенно и без запинки. Адвокат на перекрёстном допросе фантазии не проявлял. Было заметно, что моё появление в планы защиты никак не входило. Он вяло попытался поймать меня на мелочах, однако я очень хорошо помнил материалы, с которыми меня познакомил Вениамин Петрович и без труда отбился от атак.

Только после дачи показаний я решился посмотреть на обвиняемого. Полноватый, лысеющий мужик. Глаза чуть навыкате. Нервно перебирает пальцами, бросая взгляды то на судью, то на своего адвоката.

В какой-то момент наши взгляды пересеклись. Наверно, я подсознательно ожидал какого-то скачка эмоций, волны ненависти или чего-то ещё в таком же духе. Но нет: его взгляд был совершенно холодным. Будто он смотрел на предмет мебели.

Только потом я понял, что для него я и был чем-то вроде элемента интерьера. Часть игры, решения в которой принимают не шестёрки, которой он меня, безусловно, считал. Да которой я, по сути, и был в то время.

Это оказалось неприятным открытием. Причём вторым за день, если учесть погибшего Ваську…

Я ввязался в авантюру, немного подзаработал, пристроил отца — и решил, что всё получается, как надо. Что любые сверхзадачи мне по силам. А в тот момент, в зале судебных заседаний, я будто посмотрел на ситуацию со стороны.

Муравей, сброшенный ветром с вершины скалы, который теперь смотрит на неё в полной уверенности, что уж в этот-то раз он точно дойдёт до вершины правильным путём. А на деле — игрушка стихий, имеющая очень приблизительные представления о силах, по-настоящему управляющих этим миром…

Как бы то ни было, самый главный урок на тот момент я усвоил накрепко: любые изменения, которые я вношу, даже из самых благих побуждений — вовсе не обязательно ведут к улучшениям. Иногда результат может быть противоположным.

Судья объявила перерыв, и я вышел в коридор. Вениамин Петрович ждал меня в коридоре.

— Пойдём, поговорим что ли, — предложил он и кивнул в сторону выхода.

Я накинул куртку и пошёл следом за адвокатом. У входа нас ждала его «Бэха». Двигатель был уже заведён, однако салон был пустым: кто-то из его подручных подогнал автомобиль.

Адвокат занял место водителя, я же сел на переднее пассажирское сиденье.

— Твоих ребят накормят, потом подвезут к нам в контору, — сказал он безо всяких предисловий.

— Повезло тебе с ними…

— Пожалуй, — кивнул я.

— Стекло в тачку тебе тоже вставим, я дал распоряжение. До конца дня должны организовать.

— Спасибо, — ответил я и, немного поколебавшись, добавил: — Будет здорово, если ребятам по сотне накинуть. Справедливо.

— Это твои ребята и твоя ответственность, — ответил адвокат холодным тоном.

— Вы обещали охрану. Ваша охрана не справилась. Это ведь они шли за нами, так? — спросил я.

— Ты не понял, — продолжал Вениамин Петрович. — Они пришли с тобой. Не так важно, как ты добился их лояльность — важно, что они твои люди. Если я буду платить твоим людям, к чему это приведёт? Теперь усёк?

— Усёк, — кивнул я, чувствуя, что краснею.

— Хорошо. Ты талантливый молодой человек. Способный. Можешь далеко пойти, — продолжал Вениамин Петрович.

— Справедливо будет, если вы увеличите мой интерес до пятисот, — сказал я, взвешивая каждое слово. Например, я уже понял, что нельзя произносить слово «прошу».

— Пожалуй, — кивнул адвокат. — В этой ситуации я с тобой соглашусь. Для твоего понимания — ставки поднялись с того момента, как мы виделись.

— Мне следовало догадаться… — вздохнул я.

— Я дам тебе тысячу. А уж как её распределить — думай сам. Ну и должен предупредить: я попробую перекупить твоих ребят. Предложу им выбор. Открыто и честно. Для тебя плюс будет в том, что это улучшит условия работы твоего отца, поэтому, надеюсь, недопонимания не будет.

Я усмехнулся.

— Разве я сказал что-то весёлое? — удивился Вениамин Петрович.

— Ироничное, — ответил я. — Сначала напомнили мне о том, что такое лояльность. После чего сделали так, чтобы у меня не было на этот счёт больших иллюзий.

Адвокат повернул голову в мою сторону и внимательно посмотрел на меня.

— Очень быстро учишься, — сказал он.

Тем временем мы доехали до его конторы. Он припарковался на зарезервированном месте, возле входа.

В его кабинете всё было по-прежнему: грудастая секретарша, аромат денег…

Когда мы остались наедине, он достал из сейфа деньги и отсчитал оговоренную сумму. Потом положил её на стол. Дождавшись его кивка, я взял стопку купюр и, тщательно пересчитав, спрятал её во внутренний карман куртки.

Потом мы пожали друг другу руки.

— Кофе будешь? — спросил он.

Я почувствовал, как сосёт под ложечкой от голода, но отказываться не стал.

— Спасибо, — кивнул я.

— С молоком?

— Да.

Он попросил секретаршу принести два капучино, после чего вернулся к своему столу и по обыкновению опёрся на его кончик.

— Если бы ты был настоящим, прожжённым дельцом — то мог бы получить хорошую сумму за отца, — сказал адвокат.

Я удивлённо поднял брови.

— Такие кадры на дороге не валяются. Думали нанимаем простого охранника, но нашли нечто более ценное. Инженерное образование, он до сих пор отлично в математике разбирается. Его поставили на финансовую аналитику. Совершенно новая профессия, очень перспективная. Ты не спрашивал его, сколько он сейчас получает?

Я отрицательно помотал головой.

— И не надо. О таких вещах даже с родными людьми говорить не стоит. Чтобы удачу не спугнуть, — произнёс он очень серьёзным тоном.

— Не буду, — пообещал я.

— То, что произошло сегодня на шоссе — очень впечатляет. Ты везучий. Сильно везучий. Некоторые специально набирают себе таких в команду, я же отношусь настороженно. Иногда везучесть бывает за счёт окружающих, если понимаешь, о чем я. Если тебе в чём-то прибыло — подумай, у кого из твоих знакомых случилось несчастье.

Передо мной вдруг снова возникло мёртвое лицо Васьки.

— Что, вижу, попал? — улыбнулся адвокат. — Ладно, не отвечай. Не нужно это. Ты уж не обижайся, но я посоветую сыну общаться с тобой поменьше. И не принимать твои советы и помощь. Не подумай, не со зла: скорее, наоборот.

— Я… понимаю, — кивнул я.

— Не сомневаюсь… а так я желаю тебе всяческой удачи, и больше не попадать в такие истории, — сказал Вениамин Петрович.

— Что по поводу апелляции? — спросил я давно вертевшийся на языке вопрос. — Меня могут снова вызвать?

— Насчёт этого не беспокойся. Вероятность крайне мала. Подробностей говорить не буду, со временем сам догадаешься.

— Это хорошо, — кивнул я. — Наверное.

— Это безусловно хорошо, — согласился адвокат, после чего добавил: — Да, важный момент: как будет готова машина, возвращайтесь в Москву. Не вздумайте тут ночевать, даже если захочется. Тем более не в твоей квартире. С ребятами тоже этот вопрос проговорю.

— Месть?

— Для настоящей мести у них ресурсов нет. Но совать голову в пасть умирающему льву точно не стоит.

— Не будем, — пообещал я.

Часть II

杞人忧天 — Человек из Ци беспокоится о небе.

Идиома из старой китайской истории о том, как житель царства Ци убедил себя, что небо может упасть ему на голову и после этого потерял покой и сон.

Используется, когда нужно указать собеседнику на то, что его волнения совершенно напрасны.

Глава 1

После выпуска я честно прослужил пять лет, до конца первого контракта. Это было интересное время, я многому научился, однако в рамках военной организации мне было тесно. Да, выпускники нашего факультета, как правило, хорошо устраивались в штабах округов или флотов, легко переходили на должности старших офицеров — потому что других просто не было предусмотрено. Но вот расти дальше было невозможно: такова участь узкого специалиста.

Поэтому, трезво поразмыслив о своих перспективах, я принял решение уйти, чтобы найти своё призвание на гражданке.

Многие наши успешно продвигались в смежных с психологической борьбой специальностях: пиар, маркетинг, политтехнологии.

Таким же проторенным путём двинулся и я. Начал с менеджера по маркетингу в мелкой организации, которая занималась розничной торговлей электроники. Организовывал участие в китайских выставках, переводил переговоры и как-то незаметно для себя погрузился в то, что потом стало называться «би-ту-би коммуникациями». Затем через знакомых попал в золотодобывающую компанию и дальше пошло по накатанной: к моменту начала СВО я занимал должность директора по коммуникациям одного крупного государственного холдинга.

А потом меня призвали. Разворачивать работу по основной специальности в войсках.

Да, были варианты, как можно было бы «откатить» повестку — но я не стал ими пользоваться.

Так закончилась моя бизнес-карьера и началось прямое участие в тех событиях, которые, в конце концов, привели меня в секретный подземным научный центр на Урале…

Во время гражданской жизни я часто размышлял о девяностых. Моя специальность только зарождалась. Как и во многих других сферах, люди, которые тогда поняли, что происходит, обосновались на вершине пищевой цепочки на долгие годы и десятилетия. Смог бы я сориентироваться так же быстро, если бы быль хоть чуть постарше?..

И вот теперь у меня появился шанс узнать ответ на этот вопрос на практике.

Я уже думал о том, как зарабатывать и наращивать связи — и сознательно отказался от использования китайского языка в качестве ключевого навыка, потому что решил опереться на иное профессиональное преимущество. Как специалист по маркетингу и связям с общественностью я знал и умел куда больше, чем любой другой в то время. Даже если брать во внимание иностранных специалистов.

Я даже начал прорабатывать детальный план с выходом на нужных людей, которые как раз в те годы принимали ключевые решения отрасли, которые впоследствии определили её облик.

Однако всё изменил тот разговор с адвокатом, после судебного заседания. И гибель Васьки Петрова, само собой…

Я не мог заставить себя действовать, предполагая, что «откат» может ударить по кому-то из моего окружения. И без того позитивных изменений было немало: теперь я отлично питался, а не перебивался впроголодь, когда проживал это время впервые. У отца дела наладились. К тому же, он действительно бросил курить. Я нашёл Мирославу — которая, возможно, была той самой упущенной судьбой, из-за которой я так и не смог наладить нормальную семейную жизнь…

Пока что вокруг всё было тихо. Но что, если любая моя попытка двинуться дальше будет той самой соломинкой, которая сломает спину верблюду?..

Я затаился. Наслаждался вечерами с Мирославой, увольнительными по выходным, прогулками по такой странной незнакомой Москве образца прошлого века. Втянулся в рутину учёбы и службы.

А ещё отношения внутри курса у меня складывались совсем не так, как в прошлый раз. Например, я неожиданно сблизился с Лёхой Зиминым из немецкой группы: весельчаком и чуть ли не штатным курсовым клоуном, чей острый язык не раз срывал построения, за что его обладатель периодически наказывался руководством, иногда довольно жестоко.

Я хотел сагитировать его присоединиться к нашим занятиям с Гией, но Лёха, после пары тренировок, как-то охладел к этому делу. Лишь потом я сообразил, что ему элементарно не хватало энергии: он ведь, в отличие от меня, оставался без «внешней подпитки».

Тогда я как-бы невзначай стал приглашать его в аудиторию нашей группы, после окончания самоподготовки, когда остальные ребята расходились по своим делам — музыку послушать, книги обсудить, так, потрещать о будущем. А заодно перекусить припасами, которыми меня с избытком снабжала Мирослава.

Лёха оказался интересным собеседником. Обладая парадоксальным взглядом на вещи, он был силён не только в юморе, но и в любых делах, требующих нового взгляда и нестандартного подхода. Я даже пообещал себе, что обязательно возьму его в команду, если всё-таки решусь начать авантюру с продвижением себя в качестве редкого специалиста по пиару и политтехнологиям.

Однажды я позвал его потусить со мной и Мирославой в субботу в модный в то время рейверский клуб «Птюч». Для этого пришлось придумать историю с якобы бесплатным получением флаеров, которых остался излишек. Впрочем, Лёху уговаривать долго не пришлось.

Уже в клубе я с удивлением увидел, что за его внимание развернулась нешуточная борьба между крутыми девчонками. Даже Мирослава иногда бросала на него такие взгляды, из-за которых у меня в груди начинало шевелиться нехорошее чувство, подозрительно похожее на ревность.

Впрочем, удивляться мне не следовало. Нужно было всего лишь трезво взглянуть на Лёху непредвзятым взглядом. У него в роду были настоящие японцы, так что выглядел он эдаким экзотическим красавцем, которому можно в анимэ сниматься без грима.

Из «Птюча» он уехал без нас, в компании сразу троих девчонок. А когда мы снова увиделись в воскресенье вечером, выглядел немного помятым, но совершенно счастливым.

Тем временем учёба шла своим чередом: незаметно подкралась зимняя сессия, народ всё чаще засиживался допоздна в ленинской комнате. Я тоже делал вид, что усердно учусь. В семестре я выходил круглым отличником, и небрежение к учёбе, которое могли бы заметить, было опасно. Так что приходилось играть в ботаника.

И вот однажды вечером, в четверг, когда я сидел после отбоя, тренируясь в каллиграфии, ко мне подошёл Лёха и, заговорщически подмигнув, опустился на стул, стоявший рядом. Он положил руки на его спинку, проникновенно посмотрел на меня, и спросил нарочито серьёзным тоном:

— Что, делаешь вид, что учишься?

Я даже растерялся на секунду от такого вопроса. И лишь потом сообразил, что Лёха, как всегда в своём репертуаре, прикалывается.

— Иди ты… — ответил я беззлобно.

— Сань, слушай. Да все ваши знают, что ты ботан и что тебе, скорее всего, автомат поставят.

— По речевой практике автоматов не бывает, — возразил я.

— Да, но… слушай, мне лично кажется, что ты бы сдал экзамен даже будь он завтра. Ты просто такой… ну, такой в общем, — он махнул рукой, так и не подобрав нужный эпитет.

— На выходных куда-то тусить собрался? — догадался я.

— Не на выходных. Завтра! — ответил он. — Со старшиной говорил, на поверке прикроет, дело-то благое…

Мне следовало догадаться, что нечто подобное последует. Лёха из той породы людей, которые принимают с готовностью любую добровольную помощь — не обращая внимание на гордость. Но потом стараются отплатить той же монетой, не откладывая дело в долгий ящик.

— Клуб? Благое? — ухмыльнулся я.

— Клубы разные бывают, — подмигнул Лёха. — Я ж не на пляски тебя зову.

— А куда?

— Скажи, ты прочитал «Лабиринт отражений»? — спросил он.

Где-то неделю назад он дал мне порядком потрёпанную книгу за авторством некоего Сергея Лукьяненко. Имя и фамилия казались мне смутно знакомыми, но где именно они мне попадались я так и не вспомнил. Кажется, было что-то, связанное с кино или шоубизнесом. Может, экранизировали его или спектакль какой поставили нашумевший? До знакомства с Лёхой я фантастикой не особенно увлекался.

Книгу я, кстати, прочитал. Довольно интересно, про жизнь внутри компьютера. Наверняка автор вдохновлялся старым фильмом «Трон» или чем-то подобным.

— Ну? — Спросил я.

— Понравилось?

— Хорошая книжка, — кивнул я.

— Хочешь с автором познакомиться?

Пока я делал круглые глаза, переваривая предложение, Лёха продолжал:

— Есть такой книжный магазин на «Тульской». «Стожары» называется. Там периодически проходят заседания клубов любителей фантастки. Так вот, на следующее меня позвали, и оно будет завтра. Там будет несколько самых знаменитых наших писателей. Громов и Лукьяненко будут точно. Ещё, возможно, Логинов из Питера подъедет, но это не точно…

Названные фамилии мне ни о чём не говорили, но я вдруг подумал, что клуб любителей фантастики — это идеальное место, где можно было бы порассуждать о стоящей передо мной проблеме с откатом изменений. Никто у виска не покрутит, в психушку не сдаст. Да даже странным не посчитает! А вот мнение со стороны в моей ситуации может оказаться очень ценным.

— Я иду! — улыбнулся я.

— Вот и договорились, — кивнул в ответ Зимин. — Кстати, книжку не забудь взять! Ты её не пролюбил, надеюсь?

— Нет, в кабинете, в столе моём, — ответил я. — А зачем?

— В смысле зачем? Автограф взять! Представляешь, сколько она через пару десятилетий стоить будет?

— Ясно, — улыбнулся я. — В общем, договорились.

На следующий день, во время обеда, я предупредил Мирославу о том, что задержусь и рассказал ей про клуб, предложив ехать с нами. Однако она отказалась, сославшись на занятость: подготовка к экзаменам шла полным ходом не только у нас.

Машину я давно отдал отцу, так что добираться пришлось своим ходом: сначала до «Бауманской» на трамвае, потом пересадка на «Арбатской» на серую ветку и дальше — до «Тульской». Сами «Стожары», находились довольно далеко от метро, ниже по Варшавке в сторону области. Мы довольно долго прождали троллейбус, потом плюнули и пошли пешком: и без того опаздывали уже.

Магазин оказался довольно большим. Не как «Дом книги» на Арбате, конечно — но с первым этажом «Библиоглобуса» потягаться размерами вполне мог.

Погода стояла морозная, и первые минуты внутри я просто наслаждался теплом внутри.

Заседание клуба тем временем уже шло полным ходом: пара десятков человек сидели за большим столом в правом углу магазина, возле большой стены, обшитой деревянными панелями.

Издалека мне показалось, что эти панели завандалены хулиганскими надписями, и я успел подумать: «Книжный магазин всё-таки! Могли бы и поменять или хотя бы почистить… понятно, что времена у всех тяжелые, но чтобы так…» А потом Лёха шепнул мне на ухо:

— Видишь вон надписи на стене?

Я молча кивнул.

— Каждый фантаст, который тут выступает, потом расписывается на стене. Там все-все наши знаменитости есть, и не только наши. Круто, да?

— А… — кивнул я. — Понятно.

Из-за стола встал худощавый человек с редкой бородкой, после чего, иллюстрируя свои слова жестами, произнёс:

— Вот этот образ: остывающая мёртвая планета, огромный ледяной океан и на его орбите — подводная лодка, впечатлил меня больше всего. Да, это было красиво! Так что концовка явно удалась!

Меня холодный пот прошиб: лодку ВМС США типа «Толедо» вышибло на околоземную орбиту после первого океанского плюма, высосавшего энергию из половины Атлантики и оставившей на его месте ледяную пустыню… это случилось где-то за месяц до моего отбытия, во время второй фазы.

— Пойдём скорее! — улыбнулся Лёха и потянул меня за руку.

Мы заняли свободные места за столом. Я оглядел присутствующих. Много знакомых типажей: молодые неформалы, всё ещё не старые советские интеллигенты, с горящими глазами рассуждающие о совершенно абстрактных вещах, не обращая внимания на прорехи в районе локтевых сгибов на старых китайских свитерах…

На этом фоне выделялся один молодой человек, сидящий чуть поодаль: брюнет, немного полноватый, с живой мимикой и умными карими глазами. На вид ему было года двадцать три.

— Кто это? — я шёпотом спросил Лёху, одними глазами указав на него.

— О-о-о, а говоришь не знаешь, — так же шёпотом ответил тот. — Это автор «Лабиринта»!

Как раз в этот момент автор рассмеялся какой-то, видимо, удачной шутке выступающего, которую я совершенно не понял. «Удивительно: такой молодой — я уже несколько книг написано…» — подумал я.

Через некоторое время за столом развернулся интереснейший разговор о типах и сущностях разных видов апокалипсисов. Я внимательно слушал, а Лёха постепенно начал втягиваться в разговор, комментировал реплики других участников, ссылался на книги, которые я не читал. Несколько раз говорили о каком-то «Годе лемминга»… «Наверняка чернуха какая-то, — подумал я. — С обложки намёки на массовые самоубийства… хотя какой ещё может быть книга об апокалипсисе? Чернуха тоже ведь бывает талантливой!»

Постепенно разговор разбился на отдельные группки, и мы с Лёхой оказались рядом с автором «Лабиринта». Лёха, пользуясь случаем, достал книжку из пакета и протянул её писателю.

— А можно мне тоже подписать? — попросил он. — Я Алексей Зимин если что…

— О… — писатель повертел книжку в руках, явно оценивая её состояние. — Ничего себе. Ведь только в этом году издана!

— Уже много народу прочитало… — извиняющимся тоном сказал Лёха.

— Да не, я наоборот — здорово же! — улыбнулся автор.

— Разговор сегодня интересный вышел, — заметил я.

— Да, тут обычно так, — кивнул он, оценивающе оглядев меня. — Новенькие? Первый раз тут?

— Ага, — улыбнулся я. — Понравилось очень! Будем ещё ходить.

— Это хорошо… — он сделал большой глоток из пластикового стаканчика с пивом, который стоял возле него на столе. — Полезно иногда размяться!

— Да, это круто — что можно с автором поговорить напрямую, — сказал Лёха. — Раньше-то и думать об этом как-то странно было, а в наше время всё так быстро меняется.

— Главное, чтобы перемены были к лучшему, — писатель подмигнул нам и сделал ещё один глоток.

Было в его выражении лица что-то такое, располагающее к себе. Поэтому я решился.

— Интересно, вы когда-нибудь писали книгу с намерением что-то изменить вокруг? Я имею ввиду, что-то глобальное? И обязательно к лучшему? — Спросил я, почему-то смущаясь.

— Понимаете, — вздохнул писатель. — Библия за две тысячи лет не смогла кардинально изменить мир. Что уж говорить о простом писателе-фантасте? Я вообще думаю, что, когда человек садится писать с такими глобальными планами — он себя заранее обрекает на неудачу.

— Значит, не стоит и пытаться? — Насторожился я.

— Ну, пытаться-то всегда стоит, — автор пожал плечами. — Где-то в голове держать такую мечту или сверхзадачу… просто понимать, что в реальности вряд ли что-то глобальное получится. Но понемногу книги все-таки мир меняли. Сами пробуете писать? — вдруг спросил он.

— Нет… наверное, нет… — от неожиданности забормотал я, смущаясь ещё сильнее, будто меня поймали за чем-то неприличным. — Честно: мне кажется, что это дико тяжело, и я не уверен, что получится. Должна быть сильная мотивация. По правде говоря, не представляю, что может заставить человека потратить столько времени своей жизни, придумывая и записывая истории. Нет, сейчас-то понятно: вас уже издают и будут издавать. А раньше? Что, если вы написали целую книгу — а она оказалась никому не нужна? Или ещё хуже: вы написали книгу. Прославились. Заработали кучу денег. А потом вдруг поняли, что ваша книга меняет жизнь других к худшему. Заставляет поверить в несуществующие фантазии, разочароваться в этом мире… может, даже принять фатальное решение?

Я мысленно последними словами ругал себя за то, что не подготовился заранее: мои вопросы звучали неловко. И зачем я про деньги вставил? Ещё подумает, что я какой-то сумасшедший завистник, который притворяется фанатом…

— Наверняка и такое бывает, — спокойно ответил писатель. — Не знаю. Если так думать, то надо ничего не писать. Ничего не говорить. Сидеть дома и не выходить. А лучше вообще не рождаться. Такой, знаете, буддизм доведенный до абсурда… — он сделал паузу и с любопытством поглядел мне в глаза, внимательно наблюдая за моей реакцией. — Вот скажите, вы ведь в жизни делали какие-то ошибки, кому-то причиняли зло, пусть даже случайно? Иначе ведь не бывает! Так что из-за этого не жить? Если бы вам был дан выбор, заранее, родиться и, возможно, сотворить зло или родиться и попробовать сделать добро — вы бы что выбрали? Кстати, был такой рассказ у Акутагавы Рюноске, в переводе Аркадия Стругацкого, если не ошибаюсь… там у младенцев перед рождением спрашивали, хотят или нет рождаться…

Автор выжидающе смотрел на меня.

— Я бы родился, — сказал я, пожимая плечами и стараясь улыбнуться. — Да, кажется, Пелевин устами одного из героев написал на эту тему: «жизнь ой… Но да!»

Вот зачем я это ляпнул? Я прослушал ту книжку в машине, коллега по работе сбросила ссылку и меня неожиданно заинтересовали рассуждения по современному искусству… а вот в каком году она была написана? Блин, там, кажется, про смартфоны было! Что, если он обратит внимание и сейчас начнёт допытываться, что это за книжка и кто такой этот Пелевин?..

— Книга всегда кому-то нужна, — улыбаясь, продолжал писатель. — Хотя бы автору. Я начал писать, потому что хотел прочитать книжку, которая бы мне во всем понравилась. Такой не было, и я начал придумывать свои. И опять же — любая книга, если ее писать искренне, кому-то понравится.

— Понимаю… — кивнул я. В глазах писателя было доброжелательное любопытство. Он явно изучал меня. А я вдруг подумал, что, если и дальше буду беспокоиться о том, как выгляжу со стороны, то так и не спрошу о том, что меня на самом деле беспокоит. — А скажите, вы бы хотели знать будущее? Ну, хотя бы на пару десятков лет вперёд?

— А вот про это фантасты часто писали. Ну, дату смерти точно не хотел бы знать! После этого трудно жить. А что-то другое… ну да, конечно. Было бы полезно быть готовым к каким-то событиям. Знать бы заранее, что СССР развалится, к примеру…

— Вы бы попытались предотвратить это?

— А вот тут всё зависит от того, можно ли изменить будущее. Абсолютно оно или относительно. Если всё предопределено, как запись на пластинке, и мы лишь звукосниматель, который скользит по канавке, повторяя ее изгибы — то знать будущее страшно и бесполезно… — он провёл пальцем по столу, будто изображая иглу. Потом сделал ещё один глоток пива и продолжил: — Но если мы не звукосниматель, а резец, который может делать новую звуковую дорожку? Впрочем, и звукосниматель тоже оставляет свой след с каждым проходом… что-то меняет. Попробовать бы точно попробовал.

Он улыбнулся и кивнул мне, словно подбадривая.

— А если, допустим, во время этих попыток вы понимаете, что изменения в лучшему там, где вы вмешались, приводят к ухудшению ситуации в другом месте? Будто бы в мире есть равновесие, тайный сговор между светом и тьмой, нарушить который сложно и опасно… Стали бы продолжать попытки? — я продолжал задавать вопросы, хоть и понимал, что самое главное писатель уже сказал.

— Вот честно скажу — не претендую на всеобщее благо. Я лучше постараюсь сделать лучше вокруг себя, а в других местах пусть стараются другие.

В этот момент к нам подошёл тот самый сухощавый мужик, который рассуждал про подводную лодку на орбите. Он кивнул писателю, потом тихо произнёс: «Соня приехала».

Писатель поднялся, допивая последний глоток пива, кивнул нам на прощание и направился в сторону выхода.

Глава 2

Казалось, что это было не со мной. Чем больше проходило времени, тем больше картины прошлого теряли значимые детали, мутнели, становились всё более сюрреалистичными.

Тренируясь на турниках по вечернему морозцу, я вспоминал то время, когда работал топом в одной из крупных государственных контор и жил в Заречье. Как-то по случаю я купил абонемент в пафосный фитнес-клуб World Class в Сколково. Какое-то время даже занимался индивидуально с инструктором.

Это был здоровенный, накачанный парень, блондинистый, улыбчивый. Кажется, у него было какое-то военное прошлое, но расспрашивать я не решился. Он часто любил повторять, что «человеческий разум — это нарост на железах внутренней секреции».

И, наблюдая за собой, я был склонен согласиться с этим утверждением.

Когда я решился на всё это — то не сомневался, что мысленно останусь тем же умудрённым жизнью и экстремальными событиями мужиком, ко всему готовым, с холодной головой и способностью к трезвому расчёту даже в самых трудных и запутанных ситуациях.

Но теперь, пребывая в семнадцатилетнем теле, я понял, что не только мир изменился для меня, став более ярким, насыщенным, выпуклым. Неотвратимо менялся и я сам.

Мои реакции стали более эмоциональными. Я стал способен на сиюминутные порывы, которые случались безо всякого просчёта последствий.

А ещё будущее, ради изменения которого я и затеял всё это, перестало казаться реальным. Да, Катастрофа по-прежнему маячила дамокловым мечом — но где-то там, далеко впереди. Не сейчас. Не завтра. И, значит, можно какое-то время просто продолжать жить в своё удовольствие, наслаждаясь тем, что я успел сделать в первый месяц своего пребывания здесь.

Больше того: я боялся перемен и придумывал себе всяческие оправдания.

После того разговора с писателем я понял, что на самом деле хочу, чтобы воспоминания о будущем ушли совсем. Чтобы просто прожить оставшиеся тридцать лет, стараясь получить максимум от жизни и не беспокоясь о глобальных проблемах. Я сознательно тянул время, откладывая дальнейшее планирование.

Поначалу это открытие меня испугало. А потом я подумал о снах, где возвращался в Катастрофу, которые повторялись с удручающей периодичностью, и понял, что происходящее — естественная реакция разума. Я переживал что-то вроде ПТСР, только усиленный иным гормональным балансом и давлением среды, где не было выхода подлинным эмоциям.

Как-то вечером, изображая активную подготовку к сессии, я сидел в «ленинке», незадолго до вечерней поверки. Кто-то включил телек и смотрел «Сегодня» по НТВ.

Говорили о слушаниях в парламенте по поводу раздела Черноморского флота и возможности возврата Крыма. Потом было включение из верховной рады Украины, где депутаты оскорбляли Жириновского с Лужковым, в довольно жёсткой форме.

До этого я часто сталкивался с теленовостями, конечно же. Откуда ещё узнавать, что в мире происходит, когда нет доступа к интернету и телеграм-каналам? Ну да, проблем было много: только что отгремели массовые демонстрации по всей стране, на которых люди требовали решить вопрос с выплатой зарплат. Ельцину в прошлом месяце сделали операцию на сердце. Черномырдин, ставший на время первым лицом в государстве, выходил «общаться с народом без охраны»… смотреть на это было противно, но нужно, чтобы ориентироваться в происходящем.

А тут, именно на теме с Черноморским флотом, я вдруг остро почувствовал, что Катастрофа не где-то там, за горами. Напротив: она здесь, её семена зреют буквально у меня на глазах, приближая тот момент, когда всему миру придёт конец.

Тем временем зимняя сессия подходила к концу. Шли экзамены по специальным дисциплинам — на нашей титульной кафедре и на «дубовке». Одним из последних сдавали предмет, который назывался мудрёной аббревиатурой ООП ВПО на ТВД, что расшифровывалось как «Основы оценки и прогнозирования военно-политической ситуации на театре военных действий». На втором курсе ТВД заменят на СН — стратегическое направление, так что важно было не наговорить лишнего и ничего не перепутать.

Вообще в армии любят всяческие сокращения, как формальные, так и не очень. Из них могут вырастать целые синтаксические конструкции вроде «ЛС на ПХД в ПРБ», или даже «ЛС на ПХД в ПРБ на БТР» — но это, конечно, экстремальный случай, и не про наш курс, из-за отсутствия штатных БТР.

На экзамене я откровенно расслабился и потерял бдительность. Мне достался билет с классическими признаками угрожаемого периода, и я так увлёкся, вспоминая реалии второй половины десятых, что, рассказывая про ускоренную разработку и тестирование новых типов оружия, ляпнул про дроны.

Майор Шаровой, офицер кафедры, принимавший экзамен, посмотрел на меня сквозь круглые стёкла очков и немного удивлённо переспросил:

— Ударные… кто?

— Это как пример, — поспешил сказать я. — Компактные беспилотные системы, способные нести боезаряд.

— Поздравляю, курсант Иванов, — кивнул Шаровой, — вы изобрели крылатую ракету.

Тут бы мне и замолчать, но нет, меня словно затягивало в трясину. Остановиться было сложно. Я вспоминал Херсонщину и новый тип «Бабы-Яги», который сам являлся носителем более мелкой ударной FPV-пакости, одна из которых прорвалась к нашей штабной машине…

— Не совсем, товарищ майор, — сказал я. — Я имел ввиду компактные системы вертолётного типа с чётным количеством несущих винтов, управляемые с помощью регулируемой подъёмной силы каждого винта. При этом силовая установка — электродвигатель, а питание — от литий-ионного аккумулятора. А управление — или полётное задание по сигналу спутниковой системы позиционирования, или по телевизионному шифрованному каналу, непосредственно оператором.

На некоторое время Шаровой подвис. Надо сказать, он был достаточно грамотным офицером несмотря на то, что на его лекциях было невыразимо скучно. По крайней мере, он никогда не давал непроверенную информацию и, кажется, вполне искренне пытался научить курсантов думать стратегически.

Кстати, из-за его фамилии, а также одной особенности в проведении лекций, неформальным названием предмета ООП ВПО на ТВД было «Шароведение». Особенность же заключалась в том, что, объясняя материал Шаровой всегда рисовал на доске шары. При любой возможности, будь то изображение логических связей, этапов факторного анализа или иерархии отношений внутри военного альянса.

— Однако! — наконец, ответил Шаровой. — В целом интересное направление мысли — но пока что я вижу как минимум два принципиально непреодолимых препятствия для создания подобного оружия.

Он встал из-за стола и подошёл к доске. Взял мел и нарисовал шар, вписав в него цифру «1».

— Первое. Наличие достаточно ёмких аккумуляторов. Надо посчитать, но не уверен, что существующие системы могут поднять хотя бы сами себя, — продолжал Шаровой, рисуя второй шар, рядом с первым. — Второе — достаточно компактные приёмники сигналов американской системы «Джипиэс» пока так же не созданы. А если даже удастся их разместить на такой платформе, учитывая, что нужно будет добавить ещё и камеру с телепередатчиком — она будет стоить баснословных денег. То есть оружие может оказаться дороже потенциальной цели. Так войну не выиграешь, — улыбнулся майор, возвращаясь на место. — Согласны, Иванов?

Я сжал зубы и заставил себя согласно кивнуть.

— Так точно, товарищ майор.

— Тем не менее, за проявленную инициативу и желание мыслить — отлично, — улыбнулся Шаровой.

После экзамена я вышел круглым отличником в первой сессии. И это заметил начальник факультета.

Он даже поощрил меня, отправив в отпуск на сутки раньше остального курса.

Встретить первый Новый Год в старом времени вместе с Мирославой не получилось. Пару недель назад она сказала, что родители зовут её и сестру в Турцию. Предложила мне лететь с ними, упомянув, что отец не против. Возможно, я бы и полетел — но пропустил все сроки с подачей на загран, а просить о новом одолжении у Пашкиного отца не хотелось.

Узнав о проблеме с заграном, Мирослава предлагала остаться. Однако, обсудив всё, мы всё же решили, что ей лучше полететь с семьёй. Тур был всего лишь пятидневным, и у нас оставалось ещё девять дней полноценного отпуска после её возвращения, а родителей расстраивать не стоило, не то можно их настроить против меня.

Потом Гия напомнил о своём приглашении на день рождения, а родился он тридцать первого декабря, как выяснилось. Для поездок в Грузию в то время было достаточно внутреннего паспорта. Я ответил, что могу полететь, только чтобы вернуться не позже, чем через четыре дня — хотел встретить Мирославу в аэропорту после возвращения из Турции. Гия сказал, что без проблем всё организует. Я предложил вернуть денег за билеты, но тот только посмотрел на меня обиженно и сказал, что ничего не нужно оплачивать.

Разумеется, формально мы должны были ставить руководство в известность, если уезжали в другой регион или тем более за границу, но в реальности никто этим не заморачивался.

На прошлых выходных я рассказал о своих планах отцу. Я опасался, что он расстроится. Возможно, у меня тогда бы духу не хватило, чтобы улететь. Но он, кажется, даже обрадовался. Я подумал, что у него тоже появились разные варианты, как встретить новый год, но напрямую спрашивать не стал. Чтобы не сглазить.

Получив увольнительную, я попрощался со своей группой. Заглянул и к «немцам» — сказать «пока» Зимину, который собирался ехать в Североморск, где жил его отец. Потом я направился на этаж, где находились аудитории «иностранного» факультета. У них как раз было построение после окончания семестра — их отпускали на сутки раньше, чем остальные факультеты, чтобы курсанты могли успеть улететь домой на каникулы. Гия говорил, что дождётся меня и заедет завтра, чтобы потом поехать вместе, но раз уж так получилось, что меня отпустили раньше, и в казарме я оставаться не хотел. Так что нужно было договориться о встрече на завтра.

— Так что, ты, получается, можешь лететь сейчас? — Гия сделал круглые глаза, когда я рассказал ему новость.

— Ну да, — кивнул я. — Всё, увольнительная на руках.

— Отлично! — улыбнулся тот. — Жди меня здесь, я сейчас! Может, ещё успеем!

Я пожал плечами и встал у окна в коридоре.

Минут через пять Гия вернулся.

— Успеваем! — заявил он. — Тебе вещи собрать надо?

— Ну да, — кивнул я. — И переодеться бы неплохо…

— Беги тогда скорее! Встречаемся минут через двадцать у КПП, договорились?

— Хорошо… а что хоть случилось-то? Куда спешим? — всё же спросил я.

— Есть вариант полететь с отцовскими друзьями, — ответил Гия. — Ну, беги же! Я тоже сейчас соберусь.

Я кивнул и побежал в казарму, не забыв, однако же, по пути забежать на территорию женского факультета и обнять Мирославу.

Гия стоял рядом с зелёным «Форд-Таурус», припарковавшимся напротив КПП. Увидев меня, он замахал руками, мол, скорее!

Я нырнул внутрь, бросив сумку в заботливо открытый молчаливым бородатым водителем багажник.

Мы вдвоем разместились на заднем сиденье, которое, надо признать, в этой машине было вполне комфортным.

— Так куда спешим-то? — спросил я после того, как машина тронулась.

— Домой! — улыбнулся Гия.

— В смысле, к тебе на квартиру?

— Нет, в аэропорт! Там друзья отца собирались лететь, и я тоже должен был на этом же самолёте. Потом я объяснил, что вас отпускают на сутки позже, но вылет менять уже было поздно — поэтому мы с тобой должны были лететь рейсовым самолётом завтра, — сбивчиво объяснял он.

— Рейсовым? — я поднял правую бровь.

— Ну да, — кивнул Гия. — Отец чартер оплатил, на нём мы и полетим!

— Ого!

— Ну, если честно, я сам такое не очень люблю. Но там реально надо было — люди серьёзные. В общем, это отцовские дела, не парься. Главное, что сегодня дома будем!

Мы домчались до «Внуково» минут за сорок. Тут аэропорт всё ещё находился за городом, а не внутри его: новые микрорайоны пока что не выросли, Киевское шоссе до реконструкции шло среди леса. Единственным узнаваемым элементом был памятник Ту-104, который всё так же возвышался возле поворота к терминалу аэропорта.

Однако мы не стали поворачивать к главному зданию аэропорта, а поехали дальше, в сторону Боровского шоссе. Затем, пропетляв между заборами, мы оказались возле КПП с железными воротами, которые открылись, как только мы оказались рядом. И уже за забором я увидел довольно старое здание, украшенное символикой РКК «Энергия». Отсюда уже было видно само лётное поле.

Мы подъехали к зданию, водитель помог нам выгрузить вещи, после чего, лишь кивнув на прощание, уехал.

Гия уверенно направился в сторону главного входа. Мне ничего не оставалось делать, кроме как следовать за ним.

Никаких магнитных рамок при входе не было, однако присутствовал вооружённых охранник, который, увидев нас, что-то сказал в портативную рацию. После чего мы прошли в зал, украшенный в стиле советских административных зданий шестидесятых годов, с преобладанием космической тематики.

В дальнем конце, под светящимся табло с надписью «Выход на посадку» стояло несколько человек: мужик лет сорока, то ли седой, то ли очень светлый, с пышными белыми усами, девушка примерно моих лет, рыжеволосая, с веснушками, довольно красивая, полный мужик с густой чёрной шевелюрой, совершенно грузинской внешности и парень лет двадцати, похожий на Гию, только заметно крупнее.

Гия подошёл к собравшимся, они тепло поздоровались, начали обниматься. И лишь потом он представил меня остальным.

— Аркадий, — мужик с седыми усами первым протянул мне руку. — Для друзей можно Бадри. Если ты друг Гии — то и мой друг тоже. — Он широко улыбнулся.

Я ответил на крепкое рукопожатие.

— Это моя дочь, Лиана, — продолжал он, указывая на девушку.

— Можно Лика, — улыбнулась она, кивнув мне.

— Эдуард, — полный мужик протянул руку.

Последним представился молодой чернявый парень.

— Гоча, — сказал он. — Можно просто Гоша. Я брат Гии.

Познакомившись, мы сразу прошли в зону, обозначенную как выход на посадку. Каких-то формальностей, вроде проверки документов или досмотра безопасности, не было совсем. И меня это, скорее, обрадовало: я рискнул взять с собой пейджер, который мне дали китайцы, просто на всякий случай, хотя не был уверен, что его стоит «светить» на досмотрах, равно как не знал, будет ли тот работать в Тбилиси.

Борт ждал нас прямо возле терминала, с уже подогнанным трапом и открытым салоном. Это был раритетный Ту-134, хотя для этого времени, пожалуй, не такая уж и редкая машина.

Я ожидал, что внутри самолёт окажется переоборудован под стандарты деловой авиации, но ошибся. Салон был самым обычным, по два кресла, с матерчатыми шторками у круглых иллюминаторов.

На взлёте было непривычно шумно, особо не поговоришь. Но, когда мы набрали эшелон, стало потише. Да, голос приходилось повышать — но уже не рискуя сорвать горло.

К моему удивлению, на борту оказалась пара стюардесс, и они начали обслуживание: принесли свежие хинкали на фарфоровых тарелках, будерброды с икрой, какие-то салаты. Через пару минут прикатили целую тележку спиртного.

Мы с Гией заняли соседние кресла, причём он сел возле иллюминатора. Напротив нас расположился Аркадий с Лианой, а сразу за ними — Эдуард и Гоча.

— Ну вот. Почти дома! — сказал Бадри, откидывая подлокотник кресла и подмигнув мне. Он взял уже открытую бутылку красного вина и разлил его по бокалам. — За хорошую дорогу!

После тоста, чуть закусив, Бадри снова посмотрел на меня через проход и спросил:

— Саша, ты впервые летишь в Грузию?

— Да, — кивнул я.

— Молодец, — ободрил Бадри.

— Люблю путешествовать, — я улыбнулся в ответ и пожал плечами.

— Два раза молодец! С отцом Гии ещё не знаком?

— Не пришлось пока, — ответил я.

— Ничего, познакомишься. Узнаешь грузинское гостеприимство, ещё не раз потом приедешь, — он сделал паузу, вдохнул и посмотрел мне в глаза. — Это хорошо, что Гия друга нашёл. А то я его отца отговаривал поначалу. Даже гражданство Гие предлагал сделать — так проще было бы. Слухи там разные ходили, как относятся к ребятам с Кавказа у вас. А оказалось вон оно что: близкого друга нашёл. Это хорошее дело, ребят. По-настоящему хорошее.

Я ещё раз улыбнулся и кивнул в ответ.

Глава 3

Над Кавказом сильно трясло. К тому же стемнело, и внизу только изредка сверкали светящиеся точки то ли автомобилей, то ли горных аулов. После плотного ужина Бадри и Эдуард задремали, откинувшись в своих креслах, а свет в салоне поставили на минимум.

Лика пересела в хвост и о чём-то беседовала с братом Гии. По мне так это было странный выбор места для разговора — шум двигателей там был заметно больше.

Сам Гия будто прилип к иллюминатору, то ли разглядывая редкие огоньки внизу, то ли любуясь звёздным небом.

Наконец, начали снижение. Как раз тогда, когда взошла довольно яркая убывающая Луна. В её серебристом свете белели шапки вершин Кавказа, которые мы оставили позади, а вот ниже земля была совершенно тёмной, если не считать скупые россыпи огней поселений. Лишь через пару минут я сообразил, что там, на земле, нет снега.

— Соскучился? — спросил я друга.

Гия повернулся ко мне. Его лицо было странно сосредоточено.

— Знаешь… ты только отцу не рассказывай — но, наверное, нет. Не соскучился. Я вот жду, когда появится чувство родины, какая-то радость… но нет. Пусто. Наверно, это не очень хорошо, как думаешь?

— Думаю, что ты ещё недостаточно мир знаешь, чтобы скучать по родине по-настоящему, — сказал я.

Гия удивлённо поднял брови.

— Что ж… возможно, ты и прав, — ответил он.

Со стороны хвоста послышался смех. Лика и Гоча над чем-то заразительно смеялись.

— Получается, твой брат из Штатов прилетел? — спросил я.

— Угу, — кивнул Гия. — Я не ожидал, если честно. Там у них сурово с отпусками, даже для тех, кто учится по программе для иностранцев. Но каким-то образом вырвался.

— Может, его отчислили? — предположил я.

Гия взглянул на меня с негодованием.

— Это вряд ли, — сказал он. — Брательник по жизни ботан… он такой, знаешь, всегда правильный. Всегда старался быть первым, даже в нашей школе. Даже тогда, когда в класс приходили по два-три человека, потому что дров не хватало протопить аудитории и было довольно холодно.

— Вы где-то в деревне жили? — спросил я с сочувствием.

— В деревне? — ухмыльнулся Гия. — Ну, некоторые москвичи и правда считают Тбилиси деревней. Но для нас это столица.

— Ого.

— Да, тут сурово… но хорошо хоть войны уже нет. Люди потихоньку в себя приходят. Посмотришь.

— Войны? Постой, я слышал про Осетию и Абхазию…

— Я про Тбилиси, — перебил Гия. — Девяносто третий год. Тут было даже веселее, чем у вас. Погибших больше. Весь центр раскурочили, до сих пор не всё восстановили…

— Не слышал…

— Не удивительно. Я же говорю: у вас не до этого было. Но, в общем, непростое было время.

— Ясно… слушай, а Бадри и Эдуард — это твои родственники, да? — спросил я.

— Нет, — улыбнулся Гия. — Друзья отца. Близкие. Они бизнесмены, оба. У Бадри в Питере какой-то бизнес был, но сейчас он в Москву перебрался. «Логоваз» — может, слышал? Автомобилями торгует.

Название компании было очень знакомым, но мне пришлось напрячь память, чтобы понять, с кем именно оно связано. До этого в городе я несколько раз видел и слышал рекламные объявления «Логоваза» в Манеже, но только сейчас в голове что-то щёлкнуло.

— Это же вроде Березовского компания, да? — спросил я.

— Они партнёры, — кивнул Гия и улыбнулся.

Я откинулся в кресле, переваривая информацию. И так задумался, что даже не заметил, как мы сели.

Самолёт остановился возле терминала — небольшого здания советской архитектуры, чем-то напоминающий Северный речной вокзал в Москве. Однако внутрь мы не заходили: прямо у трапа нас встретила черная «Волга» и «Мерседес». Возле машин стояло два охранника в бронежилетах с АКС.

Тут было тепло, где-то плюс десять. В воздухе стоял густой запах костра или бани.

Мы с Гией и его братом разместились в «Волге», остальные поехали на «Меседесе».

Я никогда не был в Тбилиси и с любопытством глазел по сторонам. Первое, что бросилось в глаза, когда мы выехали на шоссе — это огромная телевышка со светящимися красными огоньками, которая нависала над городом, стоя на вершине высокого холма.

Вдоль шоссе были установлены подсвеченные жёлтыми прожекторами щиты с рекламой сигарет «Лаки Страйк» и какого-то игристого вина «Болеро». Запах костра ощущался даже внутри салона.

Вооружённый охранник, занявший переднее пассажирское кресло, о чём-то по-грузински тихо говорил с водителем. Гия, сидевший в центре, пригибаясь глядел сквозь ветровое стекло.

Мы выехали на перекрёсток с круговым движением, в центре которого стояла новогодняя ёлка, хаотично и бедно украшенная. Это выглядело так по-сиротски, что у меня сердце защемило: мало того, что снега нет, так ещё и детишки любуются вот такой вот ёлкой…

Гия посмотрел на меня и с виноватым видом пожал плечами, будто угадав мои мысли.

Машины въехали в город, и я толком не успел разглядеть окрестности, как мы заехали на невысокий холм по узким улочкам между двухэтажными деревянными домиками с мансардами, нырнули в ворота, и оказались за высоким забором, во дворе трёхэтажного особняка, судя по всему, построенного недавно.

Мы остановились возле крыльца, сделанного в классическом стиле, в виде греческого портика.

— Ну вот, на месте, — кивнул Гия.

Мы с его братом одновременно открыли дверцы и вышли на улицу.

Возле крыльца-портика стояла пожилая женщина, которая куталась в тёмный пуховый платок. Пока Гия и его брат по очереди её обнимали, я тихонько стоял в сторонке.

— Саша, — наконец, окликнул меня Гия, — подойди, пожалуйста.

Я подошёл, стараясь улыбаться. Женщина глядела на меня настороженно, но по-доброму.

— Мама, это Саша, мой друг, —представил он. — Моя мама, Каринэ Гивиевна.

— Очень приятно, — кивнул я.

Каринэ посмотрела на меня, потом улыбнулась и протянула руки для объятий. Я чуть нагнулся и подался вперёд, отвечая. Она символически два раза чмокнула меня в щёки.

— Рада познакомиться, Саша. Гия много рассказывал о тебе. Здорово, что вам удавалось практиковаться в Тайцзи, я беспокоилась на этот счёт, что придётся бросить практику.

По-русски она говорила без малейшего акцента и с теми, почти забытыми интонациями настоящего советского интеллигента.

— Где папа? — спросил Гия.

— Он будет поздно. Сегодня заседание, он предупредил, что задержится, — ответила Каринэ.

В это время через ворота проехал «Мерседес», который немного отстал в городе. Мама Гии поспешила встречать новых гостей, бросив сыновьям:

— Вы проходите, не задерживайтесь! Комнаты готовы! И ужин сейчас подадут!

Мне предоставили отдельную комнату на втором этаже особняка. Из окон открывался прекрасный вид на ночные огни города. Слева виднелась гора с телебашней впереди, похоже, текла река.

Разложив вещи и умывшись, я спустился вниз, где в большом холле уже был накрыт длинный прямоугольный стол.

На ужин был салат из овощей, пхали, чебуреки, пончики с заварным кремом и ещё какие-то блюда, названия которых я не запомнил. Разумеется, было и вино. Причём Бадри и Эдуард пили, как полагается, из рога, с длинными тостами, посвящёнными хозяину и хозяйке дома, их замечательным детям, близким друзьям, новым и старым.

Учитывая, что мы плотно перекусили в самолёте, есть было откровенно тяжеловато. Однако приходилось: я опасался обидеть хозяев. Да и Гия, ободряюще ухмыляясь, уплетал уже второй чебурек.

Наконец, ужин закончился. Я встал, хотя, наверно, правильнее было бы сказать выкатился из-за стола, чувствуя себя колобком. Спать в таком состоянии наверняка было бы тяжеловато, поэтому я подошёл к Гие и предложил прогуляться на ночь.

— В город? — уточнил он, нахмурившись и почесав нос.

— Ну, да, — я пожал плечами, — без плана, просто по окрестностям. Честно говоря, надо, чтобы еда как-то утряслась. А то заснуть не смогу.

Он засмеялся.

— Ну а почему нет? Давай, погуляем! Тут до центра рукой подать!

На улицах было довольно пустынно, хотя во многих домах горел свет и слышались громкие голоса. Народ явно не спешил ложиться спать слишком рано, но и гулять не особенно любил.

— Тут приятно пахнет, — заметил я, имея ввиду запах дров.

— Да? — удивился Гия. — Чем же?

— Дровами. Будто бани топят. Уютно так, по-домашнему…

Гия вздохнул.

— В советское время у нас было центральное горячее водоснабжение и отопление. Как и во всей большой стране под названием СССР… — сказал он.

— А сейчас нет? — удивился я.

— Сейчас нет. И непонятно, восстановят ли. Хозяйство разворовали, когда совсем тяжело было. В девяносто третьем так вообще не то, что отопления — электричества не было месяцами. Многие жили натуральным хозяйством, даже здесь, в городе…

— Ты… был здесь? В то время?

— Был, — кивнул Гия. — Отец запрещал на улицу выходить, и у нас всегда вооружённая охрана дежурила. Но был. Хотя друзья все советовали ему хотя бы на время перебраться, где потише.

— Почему он решил остаться?

— Потому что кому-то надо, — вздохнул он. — Кто-то должен был разгребать это всё… он помогал Шеварднадзе, теперешнему президенту, взять власть. И какой-то порядок навести.

— Понимаю… наверное, — ответил я.

— Да, Сань, в странное время живём… скажи, ты бывал когда-нибудь в пионерском лагере?

— Нет, — я помотал головой. — Не довелось. Хотя даже путёвки выделяли, но всё что-то не складывалось… я даже однажды от нашей пионерской дружины чуть в «Артек» не поехал! — вспомнил я. — Но тут отец в госпитале был, а мама закрутилась и не успела все документы оформить…

— В каком году это было?

— Восемьдесят девятый… кажется, — ответил я, почесав лоб.

— Обидно. Я как раз в восемьдесят девятом в «Артек» ездил, — улыбнулся Гия.

— Ого! Повезло тебе!

— Ну как повезло… сейчас я уже понимаю, что в то время уже начинал ощущаться упадок. Ребята были повёрнуты на джинсах, шмотках и жвачках. Настоящие ценности, о которых мне отец говорил, перестали быть модными. Мне было бы интересно оказаться там в период расцвета, когда это всё работало так, как задумывалось… но не довелось. А потом началось то, что началось. Знаешь, поначалу у нас много народу вдохновилось. Своё собственное государство, свобода, возможности… многие повелись на всё это. А знаешь, когда я понял, что скоро случиться что-то очень плохое?

— Когда?

— Когда наш новый лидер, Гамсахурдия, выступая в парламенте заявил, что у абхазов и осетин должно быть не больше одного ребёнка, — ответил Гия. — Стало понятно, что всё закончится кровью…

— Да уж…

— Я тогда сам догадался, и отцу сказал. И он ответил, что я совершенно прав. Жаль, что в то время он не смог ничего сделать, чтобы предотвратить это… знаешь, у него даже есть теория на этот счёт, почему такое безумие происходит.

— Интересно, — ответил я. — И что за теория?

Гия посмотрел на меня. В свете уличных фонарей блеснули его глаза, и он покачал головой.

— У отца особенное отношение ко времени, — ответил он. — Когда-то он закончил философский факультет. И вот: он считает, что обычный линейный ход времени — иллюзия. А ещё, что мы живём в мире информационных сущностей, которые враждуют друг с другом, и что однажды это может привести к всеобщей гибели…

Я старался ровно дышать, чтобы не выдать волнения. Да, отец Гии совсем не простой человек. А так ли уж случайно вышло, что мы с ним познакомились? И что я оказался здесь?..

Пока мы шли, в воздухе появился какой-то странный запах. Неприятный. Похожий на вонь тухлых яиц, разве что не такой резкий. Я поморщился, но промолчал.

— Что, почуял, да? — рассмеялся Гия.

— Что это? Где-то свалка рядом? — спросил я, оглядываясь по сторонам, но не увидел ничего похожего на горы мусора.

— Это одна из местных достопримечательностей, — ответил он. — Серные бани. Хорошее место, если будет время обязательно тебя свожу.

— Ого! — удивился я.

— Ага. Им сотня лет, если что. В них ещё Гибоедов парился! Кстати, знаешь, что он здесь похоронен?

— Я помню, что его в Тегеране убили… не знаю, может, слышал? Он ведь, кажется, был на грузинке женат? Так что логично. Наверное.

— Именно, — улыбнулся Гия. — Вообще интересное дело: вот эта гора, видишь, с телебашней? — он указал на сооружение, — называется Мтацминда. Там, наверху, есть храм и некрополь. Так вот, могила Грибоедова была первой. А потом, возле него, начали хоронить грузинских деятелей искусства, писателей… вот так всё и получилось. А хочешь поднимемся туда?

Он улыбнулся и снова посмотрел на меня. Я прикинул высоту горы. Несколько сотен метров… с полным желудком… вроде бы так себе идея. Но, с другой стороны, пока гуляем всё точно утрамбуется, я замотаюсь и легко усну.

— Вроде высоковато, нет? — улыбнулся я в ответ.

— А мы не будем спешить, — Гия подмигнул. — Вообще там, на самом деле, фуникулёр есть. Только он закрыт уже, время.

— Ну пойдём, — кивнул я.

— Там одно место есть, по дороге, хочу тебе показать. Но нужно что-то цилиндрическое взять по дороге.

— Минералку? — спросил я, кивнув в сторону ближайшего ларька, где, кроме спиртного, продавалась «Боржоми», ещё в старом, советском дизайне.

— Отлично!

Двухполосный серпантин, зажатый между высокими деревьями, отчётливо уходил наверх. Пустая бутылка минералки, позвякивая на камешках, катилась именно туда, нарушая все законы физики.

— Впечатляет, да? — улыбнулся Гия, останавливая бутылку носком.

— Да уж… — ошарашенно кивнул я. После чего присел, прикрыл один глаз, пытаясь точнее определить уклон. Не помогло: по-прежнему казалось, что дорога уходит наверх. Правее и ниже сверкали огни города, а телебашня была совсем рядом, будто с насмешкой глядя с высоты.

— Оптическая иллюзия, — пояснил Гия. — Если мерять приборами, то уклон именно в ту сторону. От нас. Тут дорога немного спускается вниз — наверно, так строить было удобнее. Отец в детстве показал мне это место, когда объяснял про иллюзорность времени.

— Никогда раньше такого не видел. Даже не слышал.

— На самом деле в мире ещё есть такие же места в горах. И, кстати, мы скоро подойдём к смотровой. Там когда-то ресторан был. Представляешь, какой кайф был ужинать на высоте, глядя на огни города?

— Красиво, наверное… — согласился я.

— Да, и готовили вкусно!

Так, за разговорами, мы поднялись на вершину горы. Чувство тяжести в животе действительно прошло после такой длительной прогулки, но ноги наверняка завтра будут гудеть. Где-то вдалеке и правее шумела явно не слишком трезвая компания. Я заметил, что Гия специально пошёл так, чтобы обойти это место.

Тем не менее, никакой опасности я не чувствовал, хотя до этого интуиция не раз спасала мне жизнь в самых сложных ситуациях.

Здесь же всё случилось слишком быстро.

Их было около десятка. Они возникли на дорожке, будто проявившись из темноты. Я остановился, бросив быстрый взгляд на Гию. Тот затравленно оглядывался по сторонам, похоже, в поисках пути к отступлению. Но нас плотно взяли в кольцо: вырваться можно было только с боем.

Сердце забухало, ускоряясь.

Я ожидал, что всё начнётся с разговоров. Так всегда происходит на улице. Нет не потому, что агрессорам нужно какое-то формальное оправдание — им просто хочется продлить момент упоения своей властью. Напитаться страхом потенциальной жертвы до того, как перейти к делу.

Но в этот раз они просто рванули к нам, со всех сторон, одновременно, в совершенном молчании. Они были одеты во всё чёрное: штаны, куртки-бомберы, балаклавы.

Мы, не сговариваясь, встали спина к спине, готовясь дать отпор.

И, надо сказать, первые минуты у нас это вполне получалось: видимо, нападающие не ожидали, что мы окажемся бойцами, рассчитывая смять нас в первые секунды.

Сломанная челюсть одного из них и вывернутая в коленном суставе нога другого их немного отрезвили. Но не заставили отказаться от планов. Сверкнули лезвия ножей. Гия что-то громко крикнул по-грузински. Один из нападавших ответил, но это не остановило новую атаку.

Мы почти отбились. Я смог уложить ещё двоих и нейтрализовать третьего с ножом, который заходил слева от Гии, метя ему в грудь. Тот был увлечён другим противником и не видел явной угрозы.

Нападающих оставалось всего четверо. Я приободрился. Даже начал прикидывать, что делать дальше. А потом у меня вдруг сильно закружилась голова. Боли я не почувствовал, лишь через мгновение пришло ощущение чего-то тёплого, стекающего по корпусу с правой стороны ниже, на ногу. Последнее, что я увидел, это свет фар приближающегося автомобиля.

Глава 4

Я проснулся от назойливого яркого света, который лез в глаза. Проморгался. Надо мной склонился седой бородатый мужчина. Он хмурился, глядя на меня. Мне в его внешности сразу что-то показалось знакомым, но он представился раньше, чем я успел сообразить, с кем имею дело.

— Александр? Вижу, вы пришли в себя. Меня зовут Дато Заурович, я отец Гии, — произнёс он с заметным грузинским акцентом.

Я хотел было ответить, но разлепить губы оказалось не так-то просто. Во рту сильно пересохло. Кое как справившись с этим делом, я произнёс:

— Рад познакомиться.

Дато Заурович улыбнулся.

— Я говорил с лечащим врачом. Он уверил меня, что уже к вечеру вы сможете передвигаться самостоятельно. Они задели крупный сосуд, была большая потеря крови — но сам порез не глубокий, никакие внутренние органы не задеты.

— Это хорошо, — кивнул я.

— Так что я распорядился, чтобы вас доставили вечером к нам домой. На всякий случай у нас будет дежурить медсестра.

— Я… даже не знаю… спасибо, но мне немного… — я хотел сказать, что мне неудобно из-за такого внимания, но Дато Заурович перебил меня.

— Это меньшее, что я могу сделать, — произнёс он серьёзным тоном, после чего сдвинул кустистые брови и добавил: — Гии очень повезло, что ты был рядом. Ты смог защитить моего сына тогда, когда сплоховали профессионалы, пролив свою кровь. Поэтому я и моя семья перед тобой в долгу, который едва ли удастся когда-то оплатить…

Я чувствовал, что должен ответить как-то подобающе, но, как назло, в голове была звенящая пустота. А ещё она немного кружилась. Наконец, я выдавил:

— Ну а для чего ещё нужны друзья?

Дато Заурович широко улыбнулся.

— Это верно, верно… ты ведь уже познакомился с моими по дороге? С Бадри и его замечательной дочкой? И с Эдиком? Мы ведь тоже вместе многое прошли… кстати, жена Бадри, Инна Гивиевна, была школьной учительницей Гочи и Гии. Преподавала английский язык. Мы вот так и познакомились. Когда начались сложные времена — держались вместе. И до сих пор держимся.

— Это здорово! — ответил я, искренне улыбнувшись.

— Ну, вижу, ты в себя приходишь, — удовлетворённо кивнул отец Гии. — После меня к тебе зайдёт доктор. Расскажет подробнее всё и даст рекомендации. Если у тебя есть какие-то просьбы — говори, всё сделаем.

— На самом деле, есть, — ответил я. — Я только перед вылетом узнал, что у Гии тридцать первого день рождения. Подарок не успел купить, но взял с собой достаточно денег. Нужен ваш совет — что бы ему понравилось?

Дато Заурович выпрямился и задумчиво погладил бороду.

— Серьёзный вопрос… знаешь что? Когда тебя выпустят, я заеду за тобой и вместе мы навестим ещё одного моего старого друга. Договорились? Он поможет нам с подарком.

— Спасибо, — кивнул я. — И ещё момент… те, кто на нас напал — они пытались убить Гию? Почему? Месть или угроза? Кто они?

— Ты задаёшь правильные вопросы, — кивнул Дато. — Это были люди моих врагов. Они пытались похитить Гию, чтобы получить рычаг давления на меня. А вот тебя действительно хотели убить: им ни к чему лишний свидетель и тем более заложник… ты не подумай, что Гия легкомысленный, и потащил тебя в город ночью безо всякого прикрытия. Его сопровождали мои телохранители. Мы всегда так делаем, и в тот вечер было так же. Но моих людей смогли отвлечь, имитировав подготовку нападения местных наркоманов, которые облюбовали гору… — он вздохнул. — Гия думал, что они рядом, и рассчитывал на них. Так что то, что вы смогли продержаться так долго — настоящее чудо, — он сделал паузу и поглядел в окно, за которым светило яркое солнце. — Вы большие молодцы. Ну, мне пора — дел ещё очень много. Я заеду где-то после обеда, как доктор позвонит.

— Спасибо, — ответил я.

Дато Заурович кивнул и вышел из палаты. Сразу после него в помещение вошёл врач в белом халате. Это было пожилой грузин, сухощавый, с глубоко посаженными глазами и острым носом.

— Ну здравствуйте, молодой человек, — сказал он на чистом русском, совершенно без акцента. — Как себя чувствуем?

— Гораздо лучше, — честно ответил я. — Только слабость и во рту сухо.

— Это нормально после такой потери крови, — ответил доктор. — Вам, должен сказать, очень повезло. Через пару-тройку недель будете как новенький. Операция прошла очень удачно, нам даже поле расширять не пришлось — хватило раны. Ну и дренаж из плевры почти не потребовался — вся кровь наружу вытекла, иначе все могло быть куда более опасно… но это детали. Давайте перейдём к рекомендациям.

Я приподнялся на локтях и обнаружил, что на левой руке у меня стоит капельница.

— Что такое? — забеспокоился доктор.

— Да сесть хочу, — ответил я, — а то лёжа разговаривать неудобно.

— Сейчас…

Он подошёл ко мне, приподнял подушку и облокотил её на спинку. Потом помог мне занять полусидячее положение.

— Так лучше?

— Гораздо! — честно ответил я.

Только теперь я получил возможность полноценно оглядеться. Я лежал в двухместной палате. Соседняя койка пустовала. Кровати и ремонт были советскими; я такие помнил с глубокого детства — деревянный подоконник, покрытый пожелтевшей и растрескавшейся краской, стены — наполовину синие, а выше человеческого роста — белые. Старинные люминесцентные лампы под потолком…

— Так вот, спиртное в ближайшую неделю не рекомендуется категорически. Разве что завтра можно грамм пятьдесят хорошего сухого вина, под бой курантов, — он подмигнул. — То же самое с физическими нагрузками. Пару недель никаких, потом можно потихоньку добавлять. Даже если вам будет казаться, что вы совершенно выздоровели — раньше нельзя. Может быть опасно. Это важно. Вы ведь спортом серьёзно занимаетесь, так?

— Ну не то, чтобы… — попытался возразить я.

— Не скромничайте, по вам видно. В общем, не спешите, если не хотите выбить из строя на месяц и более. Дальше: рекомендую показаться послезавтра. И ещё раз — через неделю.

— С этим могут быть проблемы, — вздохнул я.

— Почему?

— Мне нужно улететь раньше.

— Ясно. Тогда покажите мою работу другому доктору, чтобы он проконтролировал заживление.

Только тут я сообразил, что ранение могло стать настоящей проблемой. Я не мог прийти в университетскую санчасть с дыркой от ножа: сразу начали бы расследование. Мне это было вот совершенно ни к чему… но как быть? Швы-то снимать надо будет в любом случае…

— По просьбе Дато Зауровича я использовал новые нитки. Они пока в большом дефиците — но технология очень перспективная. Эти швы не нужно будет снимать. Положа руку на сердце, я думаю, что всё будет в порядке, даже если бы вы вдруг совсем уехали по своим делам. Но как доктор я обязан предупредить, что лучше держать всё на контроле.

— Спасибо, — кивнул я.

— Как снимут питательный раствор, вам принесут завтрак. Есть можете смело, чем больше организм получит питательных веществ и энергии для восстановления — тем лучше.

— Я постараюсь, — пообещал я.

Аппетита я совсем не чувствовал. Напротив, меня слегка подташнивало.

Я опасался, что из еды снова предложат что-то грузинское, вроде хинкали. Однако столовая тут оказалась более привычной, соответствующей советскому антуражу больницы: меня покормили картофельным пюре, паровой тефтелей и куриным бульоном. К собственному удивлению, я съел всё подчистую, после чего захотел спать, и не стал отказывать себе в этом удовольствии.

Проснулся я от лёгкого прикосновения к плечу. Открыл глаза. Возле меня стоял Дато Заурович и ещё какой-то незнакомый здоровый мужик в чёрном костюме. В руке мужик держал два пластиковых пакета.

— Как отдохнул, Саша? — спросил отец Гии.

— Спасибо, отлично! — ответил я, после чего не смог сдержать зевок.

— Мы принесли одежду. Подобрали по твоей мерке, — ответил он. — Бумажник и документы тоже там, в пакетах, мы забрали их из хранилища. Надеюсь, ты не против.

— Они не испачкались? — обеспокоенно спросил я, представив себе объяснения с начфаком по поводу окровавленного военника.

— Нет, всё в порядке, — улыбнулся Дато. — Ты одевайся пока. Если нужна помощь — зови, мы будем за дверью.

— Спасибо! — кивнул я.

Одежду мне подобрали отличную: всё качественное, брендовое, с европейскими и английскими ярлыками. Я даже не пытался прикинуть, сколько это могло стоить: и без того ясно, что попытки выяснить это могли быть восприняты с большим негативом.

Отец Гии и его помощники предусмотрели всё: даже нижнее бельё и носки. Поэтому, когда я вышел из палаты, то чувствовал себя новым человеком. И в какой-то степени так оно и было: после того, как я пришёл в себя, у меня внутри будто что-то щёлкнуло, и я перестал панически бояться последствий своего вмешательства в ход истории.

Если любой человек, в том числе и я сам, может погибнуть вот так запросто, буднично, в один момент — то какой смысл беспокоиться? Так что я твёрдо решил, что буду делать, что нужно. И будь что будет.

У входа в больницу нас ждала «Волга». Я и Дато Заурович разместились на заднем сиденье, его охранник сел вперёд. После чего мы тронулись.

Денёк был тёплым. На солнце воздух прогрелся, кажется, градусов до десяти-двенадцати. Не верилось, что завтра новый год, напротив: в воздухе отчётливо пахло весной и всё тем же вездесущим запахом топящейся бани. Я улыбнулся, представляя себе, как встречу свою первую, настоящую весну в этом времени. В Москве образца девяносто седьмого.

— Что доктор сказал? Как быстро вернёшься в норму? — спросил Дато.

— Пара недель, — ответил я. — Кстати, спасибо за нитки. А то я не знаю, что со швами пришлось бы делать…

— Сводили бы тебя в хорошую клинику в Москве, в выходной, — ответил он. — Не проблема. Но мне показалось, что так лучше будет. Да и шрама, практически, не останется. Так что после праздников как раз сможете возобновить тренировки с Гией.

— Да, хотелось бы, — согласился я.

Мы пробирались в центр по набережной вдоль реки. Справа, на горе, маячила телевышка, возле которой меня ранили.

— Кстати, как у Гии дела? — спросил я. — Так понял, он не пострадал?

— У него всё в порядке, — улыбнулся Дато. — К тебе рвался, но я пока что не пустил, учитывая нашу договорённость о подарке. Так что увидитесь дома. Он там с братом пока время проводит. Пускай хоть поговорят нормально, а то почти год не виделись. Для братьев это многовато.

Я кивнул в знак согласия. И вдруг вспомнил про свою сводную сестру. До несчастного случая остались считанные дни! А у меня даже плана до сих пор не появилось… ясно, что надо как-то изменить расписание того рокового дня, но как это сделать? Поговорить с мамой? От самой такой возможности у меня что-то сжималось внутри, а к горлу подступал комок. Казалось бы, детские невзгоды и обиды давно похоронены под ворохом новых событий и всего того, что случилось потом — но вот я снова здесь, и чувствую так, как будто этих тридцати лет не было…

— О чём задумался? — спросил Дато. — Что-то серьёзное, да? Наверно, тебе следует знать, что Гия здорово переживает о случившемся. Винит себя.

— Да, но не об этом, — ответил я, после чего повернулся и посмотрел ему в глаза. — Скажите, как вы считаете, откуда берутся такие отношения в семье, крепкие, как у вас?

Дато улыбнулся.

— Есть две вещи, через которые человеку очень сложно переступить, — начал он. — Первая — это воспитание. Когда в детстве закладывается понятие, что семья — это святое — то человек будет ему следовать. Но это лишь половина дела. Воспитание не работает там, где появляется любовь…

Дато улыбнулся и сощурился на по-весеннему ярком солнышке.

— Вот со вторым бывают большие проблемы. Человек понимает, что такое любовь, уже будучи зрелым. А отношения начинаются гораздо раньше, когда играет кровь и по молодости кажется, что все красивые девушки — именно те самые. Но для того, чтобы семья была счастливой, и в ней росли такие же счастливые дети, которые в состоянии построить новую счастливую семью необходимы оба этих составляющих. Воспитание и любовь.

— Ясно, — кивнул я и отвернулся.

— У нас, советских людей послевоенного поколения, были большие проблемы. Иногда с обеими составляющими… — вдруг добавил Гия. — В конце концов, это привело к катастрофе. Потому что не было осознания проблемы и системной работы по её решению… после войны осталось слишком много неполных семей. Женщинам приходилось много работать. Детьми заниматься не было времени. Так трещину дало воспитание. А потом наступили шестидесятые, которые принесли понятие о «свободной любви»… и это стало началом конца.

Он вдруг взял меня за руку и крепко сжал. Я снова повернулся к нему. Он глядел на меня серьёзно, с каким-то странным выражением, в котором было одновременно и раздражение, и печаль.

— В конце концов осталась только оболочка, — сказал он. — Знаешь, как быстро эта оболочка спадает, обнажая гнилое нутро людей, которые мертвы изнутри?

— Н-нет… наверное… — сказал я.

— Ты задаёшь правильные вопросы, Саша… и я чувствую, что ты каким-то удивительным образом сохранился для лучшего. Это даёт надежду. Но ты должен ещё многое узнать… — он вздохнул и отпустил мою руку. — Помнишь ты в самолёте познакомился с Бадри?

— Конечно, — кивнул я.

— Знаешь, чем он сейчас занимается?

— Кажется, автомобилями торгует, — ответил я.

— Верно. А знаешь, что он говорит про тот город, Тольятти, куда он ездит по делам?

— Нет, — ответил я.

— Что это проклятое место. Что его нужно засыпать солью и сравнять с землей… а знаешь, почему? — спросил он и тут же сам ответил: — потому что слишком многие слишком быстро там переродились. Люди, которые вчера по утрам повязывали пионерские галстуки и клялись в верности идеалам коммунизма вдруг стали совершенно безжалостными убийцами. И ладно бы ещё просто убийцами: там целый город живёт впроголодь только потому, что прибыльное и перспективное предприятие насухо выдаивают люди, которые там же и родились. Заставляют голодать своих бывших соседей и их детей, буквально! — он вздохнул. — Да, у нас тоже много чего случилось, но знаешь, в чём принципиальная разница? Тут мы устроили войну из-за того, что у разных сторон были разные идеалистические представления о будущем нашей страны. А там, в этом Тольятти, сотни молодых людей убили друг друга только из-за денег.

Сначала я хотел промолчать. Но потом понял, что Дато в какой-то степени меня провоцирует. Проверяет на конформизм. Поэтому спросил:

— Но ведь и сам Бадри встроился в эту схему, разве нет?

— Верно, — кивнул Дато. — Он и его партнёр нашёл уязвимое место упырей, которые сидят в руководстве завода. Точнее, три уязвимых места: они тупые, жадные и ленивые. Он предложил лучший схематоз по выводу прибыли, тем самым оттесняя от кормушки откровенных кровопийц. А знаешь, что он делает на эти деньги? На ту часть, которая идёт лично ему?

— Нет, — ответил я. — Так понимаю, этими вещами делиться не принято.

Дато рассмеялся.

— И это тоже верно, — кивнул он. — Конечно, часть денег он тратит на другие проекты. Вкладывает, чтобы упрочить своё положение. Скупает активы… а знаешь, откуда у него хорошие отношения с клиникой, где тебе зашивали? И почему к тебе отнеслись как к самому дорогому пациенту?

— Он помогает клинике?

— Не клинике, — Дато покачал головой. — Об этом никто не знает, кроме его ближайших друзей. Но он оплачивает лечение всем детям в Грузии, у которых нашли лейкемию. Вообще всем. Понимаешь?

— Понимаю, — кивнул я. — Хорошее дело. Но детям, голодающим в Тольятти, от этого, наверно, не легче?

Я упрямо поглядел Дато в глаза, и тот не отвёл взгляда.

— Молодец, — кивнул он. — Теперь ты поймёшь, что детям из Тольятти должны помогать друзья их семей. Местные. Вот так это работает. А начинается это всё с того, о чём мы говорили: воспитание и любовь.

Дато улыбнулся. В этот момент «Волга» остановилась возле двухэтажного дома в старой части города, у магазинчика, над которым была латунная надпись грузинскими буквами.

Глава 5

Магазинчик, куда меня вчера привёз Дато Заурович, совмещал функции ювелирного и антикварного. По его рекомендации, я купил два браслета — кожаных, плетёных, с золотыми ставками. Приобретение обошлось мне всего в двадцать долларов, хотя меня не оставляли подозрения, что по крайней мере часть этой суммы была компенсирована хозяину магазинчика без моего ведома. Очень уж хорошими были эти вещи: фундаментальные, качественные, из тех, что могут храниться в семьях поколениями.

Потом меня отвезли в домой, а отец Гии поехал куда-то по своим делам.

Гия встретил меня на пороге. Он глядел на меня такими щенячьими блестящими глазами, всем своим видом изображая виноватость, что я чуть не рассмеялся.

— Привет Саша, — сказал он, подойдя ко мне. — Как ты?

Вместо ответа я его обнял. Он ответил на объятия, однако же, намеренно сдерживая их силу. Должно быть, боялся задеть рану, которая, кстати, почти меня и не беспокоила.

— Хорошо, — ответил я, отстраняясь. — Главное, все живы и в порядке!

— Слушай, я правда не… — начал было Гия, глубоко вздохнув, но я перебил его.

— Я рад, что оказался рядом, — сказал я. — Кто его знает, что могло произойти? А так всё окончилось благополучно.

Гия нахмурился и прикрыл глаза, почесав лоб.

— Сань… слушай, из тебя там столько крови вытекло, что я уж думал, что всё… худшие несколько минут в моей жизни, худшие…

— Хорошо, что я этого не заметил, — улыбнулся я и подмигнул ему. — Ну что, давай в дом?

Мы прошли через прихожую в большую гостиную. Тут сидела Лика и смотрела какой-то сериал на английском. Увидев нас, она выключила телевизор и поздоровалась.

— Ну вы, ребят, герои, конечно! — сказала она, когда мы ответили на её приветствие.

— Поневоле, — улыбнулся я.

— Да уж… ты как, Саша? — она посмотрела на меня с беспокойством. Кажется, вполне искренним.

— Гораздо лучше, чем можно подумать! — улыбнулся я. — Врачи здесь хорошие.

— Да, это правда… папа старается помогать больницам по мере возможности, — кивнула Лика.

— Кстати, так и не спросил — а где Инна Гивиевна с Ией? — спросил Гия, усаживаясь на большой диван.

Я занял место рядом с ним.

— Они в Лондон полетели. Я тоже должна была с ними — но решила, что будет неправильно, если папа на новый год один останется. Вот, поэтому решили разделиться.

— По делам или отдохнуть? — уточнил Гия.

— И то и другое. Ия вообще туда переехать мечтает, — ответила Лика.

— А ты? — спросил я.

— А мне в Москве нравится! Такой движухи, как у нас, там не бывает, — она подмигнула мне.

— Кстати, а где Гоча? — спросил я; брата Гии нигде не было видно.

— Он в городе, с одноклассниками встречается. Я хотела с ним, но после вчерашнего у нас режим домашнего ареста, — улыбнулась Лика. — Хорошо хоть кормят тут отлично! Саша ты, кстати, голодный? Попросить накрыть стол?

— Да пока не стоит, — смутился я. — Меня перед выпиской хорошо покормили.

— Что врачи сказали? Когда заживёт? Шрам большой останется? — забеспокоилась Лика.

— Доктор говорит, что почти заметно не будет, — ответил я.

— Болит сильно?

— Да сейчас совсем уже не болит. Только осторожнее надо быть! — ответил я.

— Жаль, что город толком завтра не посмотрим, на праздник. Мне нравится, какое тут настроение у народа, — сказал Гия. — Для этого надо в толпе быть…

— Может, и к лучшему, — ответила Лика. — Город пускай ещё отстроится немного, похорошеет…

— Не все сейчас верят, что будет лучше… — Гия вздохнул и положил ногу на ногу. — Мне вообще не понравилось, что там на горе творится.

— Ну да, наркош хватает… у отца есть мечта отчистить это место, и сделать там детский парк. Ещё он хочет выкупить и отреставрировать дворец бракосочетаний.

— Да, красивое здание, — кивнул Гия. — Его, кстати, с балкона видно — хочешь пойдём посмотрим? — предложил он, глядя на меня.

— Почему нет? — я пожал плечами. — Конечно!

Мы прошли в холл, где успели поставить и нарядить довольно большую ёлку. Потом поднялись по центральной лестнице на третий этаж. Выход на большой балкон был прямо в центре общего пространства, где на дубовом полу были постелены какие-то старые ковры.

Солнце уже клонилось к закату, над городом плыл дымок от множества печек, сливаясь с туманом над речкой.

— Вон, гляди! — Лика указала на противоположный берег. — Такое здание, похожее на ракушку.

Мне показалось, что дом больше похож на свёрнутый рулон бумаги, чем на ракушку. В любом случае смотрелся он довольно красиво.

— Он работает сейчас? — спросил я. — Этот дом бракосочетаний? С виду так кажется вполне целым, зачем его реставрировать?

— Нет. К сожалению, не работает, — Лика помотала головой. — Там внутри никакой отделки, ничего… всё надо создавать заново.

— Ясно… ну, надеюсь, всё получится.

— Да… такими вот вечерами вообще хочется думать, что всё хорошо будет. Что всё наладится. Да? — Лика улыбнулась и поглядела на меня. — Вы с Гией везучие: уже поступили в этом году. А мне только предстоит.

— Волнуешься? — спросил я.

— Если честно — то не особо. Я уже давно выбрала чего хочу. Только вот пять лет впереди… а действовать хочется уже сейчас.

— Если не секрет, что выбрала?

— Да не секрет, — вздохнула Лика. — Я в МГИМО поступаю. Там как раз открыли факультет связей с общественностью…

— Тебя увлекает эта специальность? — удивился я.

— Ну да, — она пожала плечами. — Мне кажется, коммуникации — это круто. Вообще все проблемы в мире возникают, как я думаю, от недопонимая. А пиарщики они как раз и работают над тем, чтобы этого недопонимания было меньше.

Мысленно я улыбнулся, но сохранил серьёзное выражение лица.

— Плюс отцу хочу помогать… — продолжала она. — Они с партнёром покупают ОРТ, и хотят построить полноценный медиа-холдинг: с журналами, газетами, радиостанциями и так далее. Понятно, что это рассматривается как инструмент политического влияния — но на самом деле потенциал намного больше, просто у нас пока ещё рынка нет. Но он обязательно появится, в ближайшие годы. Тут главное не опоздать… как считаешь?

Я продолжал корчить серьёзную физиономию, но мысленно ликовал: вот он, тот самый выход на следующий уровень, который я только собирался искать. Так что, может, не зря была эта поездка? Разве такие возможности не стоят какого-то там пореза на боку?

— Я не просто согласен, — ответил я. — Мне самому приходили в голову такие же мысли.

— Саша, насколько я знаю, учится на близкой специальности, — вмешался Гия.

— Серьёзно? — удивилась Лика. — Я думала ты военный…

— Так и есть, — кивнул я. — Я учусь на факультете, который когда-то создавался, чтобы заниматься спецпропагандой. Теперь нас учат психологической войне.

— Серьёзно? — Лика сделала круглые глаза. — Я вообще не знала, что такое бывает! Гия, и ты молчал всё это время?

Гия улыбнулся и ответил:

— Вообще-то не молчал. Сказал, как появилась возможность.

— И я тоже думаю, что пять лет учёбы — это слишком много. Можно потерять кучу возможностей… — сказал я.

— Так… так, так, так… — сказала Лика. — Ну и как, по-твоему, с чего можно было бы начать?

— Сейчас буря после выборов и операции Ельцина немного утихла… азиатский кризис нас почти не заденет, — сказал я, глядя ей в глаза. — Начнут потихоньку заходить серьёзные инвесторы, которым нужна будет поддержка не только кулуарно, на уровне джи-ар, но и красивая картинка работы внутри страны, которая будет транслироваться на Запад. Ну и заодно создавать благоприятный внутренний имидж… я бы попробовал окучить сервисные компании для начала. «Халлибёртон», например. Плюс сырьевики крупнейшие, вроде «Би-пи». Продать им не просто какие-то разовые истории, а стратегию. То есть, рассказать, что нужно делать и говорить у нас, чтобы получить то-то и то-то в плане репутации. Чтобы можно было не только перед акционерами отчитаться, но и к нашим заходить с уже готовым имиджем.

Судя по выражению её глаз, я выбрал правильную тактику: сходу показать, насколько я в теме.

— Ого! — сказала она. — Саша, а скажи, пожалуйста — кто у тебя родители?

— Да они не имеют к моим делам отношения, — улыбнулся я. — Папа работает в службе безопасности одного промышленного холдинга. Мама давно живёт не с нами.

— Ясно. Служба безопасности… из КГБ, да?

— Нет, — я помотал головой. — Всего-то ракетчик в прошлом.

— Ладно. Я поняла, — Лика кивнула. — В общем, вижу ты в теме. Есть о чём поговорить… встретимся на каникулах, более детально обсудить всё? Я бы отца пригласила… ты когда в Москву обратно?

— Третьего, — ответил я. — Девушке обещал, что встречу в аэропорту. Она с родителями в Турцию отдыхать полетела.

Она взглянула на меня со странным выражением, которое я не смог распознать.

— Почему-то не сомневалась, что у тебя девушка есть, — улыбнулась она.

— Ну так у тебя вроде тоже есть парень, — так же, с улыбкой, ответил я.

— Гия проболтался?

Гия сделал испуганное лицо и развёл руками.

— В смысле, вы с Гочей разве не?.. — спросил я, чувствуя, что краснею.

Лика рассмеялась.

— Нет! Конечно, нет. То есть, не конечно — но… в общем, нет. Мы болтали о жизни в Америке. Интересная тема.

— А-а-а, вот оно что… — кивнул я.

— Но ты прав: парень у меня действительно есть. Мы вместе уже три года. Кстати, его тоже зовут Саша. Он байкер.

— Ух ты! — искренне удивился я.

— Познакомлю, когда в Москву вернёмся. Я вообще Сашу хотела с нами позвать — но у него мама приболела накануне праздников, так что пришлось ему остаться дома.

— Мама — это святое, — вставил Гия.

— Совершенно верно, — кивнула Лика и добавила, глядя на закат: — А вообще стемнеет скоро! Сегодня надо бы спать пораньше лечь, чтобы подготовится к завтрашнему.

— Это дело, — согласился я.

— Так что предлагаю пойти поужинать и по комнатам… предки, думаю, раньше полуночи не появятся — у них серьёзные тёрки, в том числе из-за вчерашнего происшествия… а вообще можно перед сном сериальчик посмотреть! Гоча привёз из штатов несколько кассет. Крутая вещь, Friends называется. Очень смешно! Правда, без перевода — чисто на английском.

— Нормально. Я понимаю, — кивнул я.

Праздник начался в обед: в большом холле накрыли стол и вынесли огроменный торт с девятнадцатью свечками, который Гия задул с первого раза.

Потом были фирменные грузинские длиннющие и витиеватые тосты. После тоста каждый гость вручал подарок имениннику. Я ожидал, что будет много дорогих вещей и предметов роскоши, но вместо этого среди подарков оказалось много антиквариата, предметов «со значением» и прочее в таком же духе.

Дошла очередь и до меня. Слушая тосты, я поначалу хотел изобрести что-то подобное, чтобы продемонстрировать находчивость. Но, в конце концов, решил, что мне не переплюнуть в этом искусстве местных, и что простая искренность будет оценена больше.

«Дорогой друг! — начал я, — спасибо, что появился в моей жизни. Благодаря тебе я раздвинул границы своего мира, это бесценно. Наша дружба только начинается, но мы уже бились плечом к плечу с общим врагом и одолели его. И я хочу вспомнить этот момент через сто лет, на очередном твоём дне рождения. За тебя, Георгий! И за то, чтобы наша дружба длилась всю жизнь. В знак этого прими мой скромный подарок».

Я вытащил коробку с браслетом, подошёл к другу. Он встал, и мы обнялись, а потом я вручил подарок.

Гия открыл коробку. В его глазах, когда он увидел браслет, мелькнул неподдельный детский восторг. Он достал украшение и застегнул его на правой руке. Я же поднял свою руку и продемонстрировал такой же браслет.

За столом это вызвало восторг: все начали чокаться, что-то кричать наперебой и другими путями выражать свою радость. Я посмотрел на Дато. Тот, глядя на нас, улыбался и кивал, будто говоря, мол, всё правильно, так и надо.

После застолья мы долго гуляли в саду. Тут играл настоящий струнный оркестр, и благодаря классической музыке, живому огню от газовых обогревателей и удивительно удачной подсветке обстановка была сказочной.

— Удивительно, что твой день рождения с таким размахом празднуют, — сказал я, когда мы сели на плетёный диван возле одного из обогревателей. — Честно говоря, когда я узнал, что у тебя тридцать первого день рождения, то хотел посочувствовать: на фоне нового года праздник-то теряется. Теперь вижу, что нет.

— Так не каждый год бывает, — пояснил Гия. — Просто я поступил в Университет. Возможно, это один из последних праздников в таком, семейном формате. Вот отец и постарался. А вообще я знаешь как думаю? Когда выхожу на улицу на день рождения — видно много людей в праздничном настроении. И я считаю, что все празднуют мой день рождения!

— Хитро! — улыбнулась Лика. — Но правильно! Я поддерживаю такой подход.

— Представляете, а ведь до двухтысячного останется всего три года! — вмешался Гоча, брат Гии, который присоединился к нашей компании. — Я хочу встретить миллениум на Таймс-сквер. Круто будет! Там знаете, есть такой шар, который падает как раз, когда идёт финальный отчёт.

— Ага, — кивнул Гия. — И как раз после этого вырубится всё электричество и все компьютеры, как обещают некоторые.

— Кто обещает? — удивился его брат.

— Учёные, — сказала Лика. — Да, я тоже слышала. Это связано с проблемой «две тысячи». Многие программы для компьютеров привязаны к встроенному таймеру, который заканчивается номером года. А номер года обозначен всего двумя цифрами: так повелось. Когда всё это создавалось, никто не думал на несколько десятилетий вперёд. Вот и считается, что некоторые программы начнут умножать себя на ноль.

— Что, реально? — нахмурился Гоча.

— Да не переживай, — улыбнулся Гия. — За три года наверняка найдут какое-то решение.

— Блин. Мне теперь неуютно будет! Представляешь, каково это: в толпе, и вдруг электричество пропадает? И вот куча народа в полной темноте… бр-р-р-р!

— Вот этому Новый год и должен оставаться семейным праздником, — сказала Лика. — Чтобы все сидели по домам.

— Как мы сейчас, — улыбнулся Гоча.

После прогулки, когда гости немного освежились, снова началось застолье. Тосты следовали один за другим, все с пожеланием лучшего будущего и хороших времён.

В полночь включили большой телевизор, и все слушали обращение Шеварднадзе, президента Грузии. Он говорил довольно долго и эмоционально, на грузинском — так что я ничего не понял, и о содержании новогодней речи оставалось только догадываться по выражениям лиц присутствующих.

Уже во время обращения снаружи слышался грохот и вспышки: люди начали запускать фейерверки.

В саду тоже было организовано целое огненное шоу: фонтаны и водопады из искр. Было довольно красиво, правда, в воздухе после этого тревожно пахло порохом.

Через час, к моему удивлению, хозяева дома включили ОРТ. Выступал Ельцин. Удивительно, но выглядел и говорил он лучше, чем я запомнил — не запинаясь, без пауз. Говорил, как это водится у политиков, правильные вещи: про задержки зарплат и пенсий, которые надо прекратить, про согласие, мир и спокойствие. И даже про семейные ценности.

Сразу после боя курантов, когда все присутствующие успели загадать желания, за столом вдруг началось какое-то странное движение: люди поднимались, подходили к двери, становились полукругом.

— Что происходит? — тихо спросил я Гию.

— Меквле, — ответил тот загадочным словом. — Первый гость, традиция!

Я на всякий случай тоже поднялся и встал вместе со всеми.

Через пару минут дверь распахнулась. На пороге стоял человек, чьё обращение мы только что смотрели по телевизору. Последний министр иностранных дел СССР и второй президент Грузии.

Отец Гии подошёл к нему, они крепко обнялись. Кто-то поднёс гостю рог, и гость начал произносить очень долгий тост или пожелание, на грузинском, так что я снова не понимал ни слова.

Глава 6

Мирослава вызвалась ехать со мной. Я пытался её отговорить: дорога долгая, погода не очень. Да и сам разговор не обещал быть простым.

«Я хочу, чтобы ты чувствовал поддержку, — сказала она тоном, не терпящим возражений. — Пускай в это раз всё будет иначе».

Я подумал немного, и всё-таки согласился. Если уж мы решили, что между нами всё серьёзно — будет честно делиться не только радостями, но и скелетами в шкафу.

Для меня таким скелетом, конечно, была моя мама. Ужасно не хотелось рассказывать Мирославе всю историю — но как иначе объяснить необходимость моего отсутствия минимум на день на новогодних праздниках, от которых и без того осталось не так уж много?

В своей откровенности мне даже пришлось пройти по самому краю.

— Но почему ты решил поговорить именно сейчас? — спросила она. — Разве это не ждёт до конца праздников?

Я вздохнул и посмотрел ей в глаза. Врать не хотелось. Но и сказать правду полностью я не мог.

— Слушай, есть некоторые вещи, в которые ты можешь не сразу поверить… — начал я.

Мирослава чуть нахмурилась и подалась вперёд, опершись на кухонный стол.

— То, что в мире не так всё просто устроено, как иногда кажется, я знаю, — сказала она. — На своём примере знаю, Саш. Когда умерла бабушка, я видела её. Не во сне, а так, как тебя сейчас. Она приходила на школьный двор и будто пыталась мне что-то сказать. Я долго не хотела маме это рассказывать, но потом не выдержала… в общем, оказалось, что родители не выполнили кое-что, о чём она просила. Не всё раздали. Так что в жизни всякое бывает, я знаю…

— В общем… скажем так, я знаю некоторые вещи, которые могут произойти, — ответил я. — С очень высокой степенью вероятности. И знаю, что их можно предотвратить.

— Ясно, — кивнула Мирослава. — А как это связано с твоей мамой? С ней что-то может случиться? Слушай, если это что-то, связанное с её новой семьёй — ну, например, что её муж не очень хороший человек — то ты лучше с таким не суйся. Хуже будет.

Я вздохнул и покачал головой.

— Слушай, ну ты совсем-то за детский сад меня не держи, — я грустно улыбнулся. — Нет, дело не в этом.

— Тогда в чём?

— Моя сестра, — ответил я. — Она может погибнуть. В ближайшее время.

Мирослава чуть поджала губы и потрогала левую бровь. Я заметил, что она всегда так делала, когда начинала нервничать.

— Саш, это очень серьёзный вопрос, на самом деле. Ты, возможно, этого не понимаешь — но для твоей мамы это может быть очень чувствительно. Если ты рассчитываешь на восстановление отношений — то такой разговор может всё испортить.

— Я не рассчитываю, — ответил я, глядя ей прямо в глаза. — Ей действительно грозит опасность.

Мирослава молчала пару минут, то глядя на меня, то переводя взгляд на собственные ладони. Я не торопил её. Для меня молчание было предпочтительнее детальных расспросов. Врать я по-прежнему не хотел, но и рассказывать слишком многое тоже.

— Саш… а скажи, эта твоя способность, видеть некоторые вещи из будущего — она уже срабатывала? — спросила Мирослава.

Я тут же вспомнил Ваську Петрова.

— Можно и так сказать… — вздохнул я.

— Так можно сказать или да?

— Да, — ответил я. — Она срабатывала, совершенно точно. Меняла ход событий.

— А к лучшему или к худшему?

Иногда мне начинало казаться, что Мирослава видит меня насквозь и от этого становилось неуютно. Хотя, конечно, она просто была не по годам умна.

— К худшему… — признался я.

— Смотри, а что, если твоё вмешательство поменяет всё к худшему? — спросила она.

— Я думал об этом, — кивнул я. — Но что может быть хуже смерти⁈ Как я могу хотя бы не попытаться?

— Может, — ответила Мирослава. — Например, две смерти. Не думал?

— Нет, — признался я. — Но знаешь? В тот раз я действовал импульсивно, не обдумав всё. И это было впервые, когда я попытался что-то изменить, поэтому, возможно, сейчас…

— Так, подожди, — Мирослава меня перебила, выставив перед собой ладони, — получается, видеть такие вещи из будущего ты стал недавно?

— Верно, — кивнул я. — Где-то полгода как.

— А про меня, получается, ты тоже видел?

— Нет! — Я энергично помотал головой. — С тобой точно нет! Нас это никак не касалось!

— Хорошо, — она кивнула. — Ну а теперь-то ты всё продумал? Вот приедем мы к твоей маме, и что ты скажешь? «Моя сестра завтра погибнет, поэтому надо делать так-то и так-то?»

Я задумался. А ведь и правда: конкретного плана у меня не было. Я хотел только предупредить, попросить держаться подальше от автобусной остановки одиннадцатого января. А потом, на всякий случай, самому быть на месте в назначенный срок…

— Мужики, блин, — Мирослава улыбнулась. — Вам нельзя в такие вещи лезть. Самостоятельно, по крайней мере. Ты знаешь, когда это должно случиться? Хотя бы примерные обстоятельства?

— Знаю точно, — кивнул я.

— Отлично. Значит… — она улыбнулась, приглашая продолжить фразу.

— Достаточно будет сделать так, чтобы они в это время находились в другом месте, — ответил я.

— Молодец! — кивнула Мирослава. — Поэтому давай её пригласим к нам.

Я чуть не поперхнулся.

— В смысле, сюда? — растерянно переспросил я.

— Ну да. — Мирослава пожала плечами, — заодно по Москве погулять. На выходные. Можно с дочкой. Надо будет кресло для машины купить… или я у бати попрошу другую одолжить? Можно с водилой даже! Это её сильнее впечатлит.

— С водилой? — я всё пытался переварить её предложение.

— Ну конечно, — кивнула она. — Так понял, мама у тебя немного заморочена на материальных вещах. Надо показать, что у нас с тобой всё очень благополучно. И отношения сразу наладятся!

— Наладятся… — автоматически повторил я, всё ещё в некотором ошеломлении.

— Саш, ну перестань попугайничать! — сказала Мирослава. — Ты не обижайся, но на самом деле с такими людьми проще всего: сразу понятно, что им надо. Ну а тебе надо с мамой хорошие отношения поддерживать. Это важно, для очень-очень много. Так почему бы не сделать так, чтобы всем было хорошо?

Мне хотелось сказать что-то резкое, что-то про то, какой должна быть настоящая материнская любовь и что негоже её покупать… а потом я вдруг понял, что это снова говорит молодое тело и гормоны. А накопленный жизненный опыт шепчет, что Мирослава совершенно права. Зачем отказываться от того, что можно получить достаточно легко?

— Знаешь, а ты права, — ответил я.

Только глаза почему-то защипало.

Мирослава поднялась, подошла ко мне и села на колени. Потом наклонилась и поцеловала. «Просто знай: я люблю тебя за то, что ты есть», — прошептала она мне на ухо. И на душе стало гораздо спокойнее.

Мы выехали рано утром, затемно. Дмитрий Петрович выделил нам «Гранд Чероки», с особенными номерами. Хорошо хоть без проблесковых маячков…

Было прохладно, шёл небольшой снежок. А я был рад, что мне не надо рулить — в полутьме комфортного салона мы обнялись, согревая друг друга.

— Саш? — тихо окликнула меня Мирослава.

Кажется, я немного задремал, потому что за окном городской пейзаж уже сменился заснеженным лесом.

— Да? — ответил я, потягиваясь.

— Как твою маму зовут?

— Наталья Гаврииловна, — ответил я.

— Интересное отчество, редкое… слушай, а ты отцу не говорил обо всём этом?

— Нет.

— И правильно. Не говори пока, — кивнула она, погладив меня по шершавому «ёжику» на голове.

— Потом расскажу, — ответил я. — Когда всё решится.

— Это правильно.

— Ага. Знаю…

— Странно так… — Мирослава вздохнула, глядя в окно. — Вроде бы совсем рядом с Москвой, а ощущение будто в зимнюю сказку попали. Скажи?

— Зарево над городом видно, — возразил я.

— Ну да. Если приглядываться… а вообще интересно было бы поехать вот так, куда глаза глядят, в темноту… запастись разными вещами, чтобы зимой можно было выжить. Палатку, там, горючего запас… оружие на всякий случай… и ехать — до самого океана!

— Интересные у тебя фантазии! — заметил я. — Это ж сколько ехать-то придётся?

— А ты представь, что выбора нет? — спросила Мирослава. — Вот представь, что ты узнаёшь, что завтра ядерная война начнётся? И единственный способ выжить — бежать?

Я поднял голову и посмотрел ей в глаза. Она улыбалась, а у меня прямо напряжение внутри спало. Несерьёзно, значит. Это хорошо.

— Ну, тогда надо подойти основательно, — кивнул я. — Запас горючего сделать. Рации найти. Ящики железные, чтобы электронику защитить на случай, если попадём под действие электромагнитного импульса от взрыва. Да, цепи в движке вовремя разомкнуть — так больше шансов, что электрика уцелеет на расстоянии. Хотя машина сама по себе неплохая клетка Фарадея… что ещё? А, лекарства обязательно! И золото!

— А золото-то зачем? — спросила Мирослава, подняв бровь. — Какое оно будет иметь ценность, если кругом всё будет разрушено?

— Самое прямое! — ответил я. — И разрушено будет далеко не всё! Но вот цивилизация откатится в прошлое, факт. Как раз тогда, когда золото имело большую цену.

— И много тёплых вещей, — продолжала Мирослава. — И топор, чтобы дрова рубить… и запас еды на пару лет! Иначе как ядерную зиму пережить?

— А её не будет! — Я улыбнулся. — Это городской миф.

— Что? — кажется, Мирослава искренне удивилась.

— Это специально придумали. Страшилка, чтобы население пугать. После реальной ядерной войны ничего подобного не будет.

— Ты так уверенно говоришь… — она прищурилась. — Будто специально интересовался вопросом.

— У меня отец — ракетчик, — нашёлся я. — Конечно, мы много говорили в детстве об этом. Он много интересно рассказывал.

— Понятно всё, — рассмеялась Мирослава. — В общем, если наступит Апокалипсис — хорошо, что ты рядом. С тобой не пропаду!

— Это правильное решение, — улыбнулся в ответ я. После чего добавил: — Только лучше было бы без Апокалипсисов всё-таки…

Мирослава как-то странно на меня посмотрела. После чего снова притянула к себе, и мы обнялись.

— Какой дом? — спросил водитель, когда мы выехали на нужную улицу.

В этой части города стояли частные дома. Какие-то ещё со старых времён, но довольно много вилл успели отстроить «новые русские» из местных бандитов и чиновников.

— Шестой, — ответил я.

Адрес я помнил хорошо. Приходил сюда, когда в школе учился, если совсем невмоготу становилось. Думал, что удастся поговорить с мамой, как-то отношения наладить. Пытался успокоить себя, что те слова были сказаны на эмоциях, а после мама не знает, как снова начать общаться… только тогда я так и не решился позвонить в звонок на воротах. И правильно сделал.

Машина остановилась возле нужного дома, прямо напротив калитки.

— Давай я сам сначала, что ли? — сказал я, когда собрался открыть дверь, чтобы выйти.

— Нет, — решительно ответила Мирослава. — Мы вместе.

Возле калитки слева от ворот была установлена камера наблюдения. Я посмотрел в неё, после чего нажал на звонок.

Послышалась переливчатая трель. Это продолжалось где-то минуту.

— Да? — наконец ответил мамин голос. — Вам кого?

— Мам, привет, — ответил я.

— Саша? — удивление, смешанное с раздражением. — Подожди, сейчас спущусь.

Ждать пришлось довольно долго, минут десять. Я даже начал нервничать и хотел ещё раз нажать на звонок, но Мирослава меня остановила.

Наконец, где-то во дворе залаяла собака, послышался звук открывающейся двери и хруст шагов по свежему снегу.

Магнитный замок в калитке щёлкнул.

Мама накинула шубу на платье и успела надеть зимние сапоги. Она сначала внимательно оглядела меня, потом Мирославу. Затем улыбнулась и раскрыла руки, будто собираясь меня обнять.

— Ну привет, Сашка, — сказала она. — Что ж так долго не заглядывал-то?

Я подошёл к ней. Она обняла меня поцеловала в щёки.

— Я так понимаю, ты женится собрался? — улыбнулась мама и подмигнула Мирославе.

Я так растерялся, что у меня язык будто присох к нёбу. За меня ответила моя девушка.

— Настолько далеко в будущее мы пока не смотрели, — засмеялась она. — Но ничего исключать нельзя.

— Понятно, — кивнула мама. — Ну что ж… рада, что хоть на сочельник заглянули, приятный сюрприз. Вы как, пройдёте? Чего на пороге-то торчать? Чайку попьём. А то смотрите и на подольше оставайтесь: Валера собрался баньку топить, а я ему компанию не могу составить — за Алёнкой приглядывать надо, няню на выходные отпустили…

— Спасибо, Наталья Гаврииловна, — кивнула Мирослава. — Сейчас, только водителя предупрежу, что мы задерживаемся.

— Водителя? — удивилась мама и выглянула наружу, делая вид, что только что увидела машину, на которой мы приехали.

— Ну да, — кивнула Мирослава. — Папа настоял, когда узнал, что мы ехать собираемся. Чтобы Саша в праздники за рулём не сидел.

— Какой заботливый отец, — улыбнулась мама.

— Да, он такой. — Кивнула Мирослава, после чего вернулась к машине.

— Как у батька-то дела? — тихо спросила мама, когда Мирослава не слышала. — Всё пьёт?

— Да не пил он никогда, мам, — вздохнул я. — Так, с мужиками по праздникам…

— Всё там же батрачит?

— Нет, в Москву переехал. В серьёзной компании работает, — ответил я, после чего зачем-то добавил: — курить бросил.

— Курить? — мама удивлённо подняла левую бровь. — Вот как. Не ожидала от него. Может, и правда люди меняются…

— Ну вот, — вернулась Мирослава. — Предупредила.

— Так, может, это… пригласишь тоже? — было видно, что это предложение для мамы было некомфортным, но она всё-таки решилась. Только Мирослава, похоже, тоже это заметила.

— Не-е-ет, не получится, — ответила она. — Он же на службе. Отец узнает может нагоняй случиться. А местами они дорожат.

— Ну ладно, — мама пожала плечами. — Саша, ты бы хоть представил свою избранницу, а?

— Ой, точно. Мама, это Мирослава, — сказал я.

— Очень приятно, — улыбнулась мама, после чего приобняла Мирославу и тоже пару раз чмокнула в щёчки. — Так понимаю, моё имя-отчество ты уже знаешь.

— Конечно. Саша много о вас рассказывала! — улыбнулась Мирослава.

— Представляю, чего, — рассмеялась мама. Со стороны могло показаться, что даже искренне.

Мы сидели за столом в гостиной. Мама принесла чай, несколько розеток с разным вареньем и печенье.

Новый мамин муж был упитанным лысеющим мужиком с жидкой бородкой и тяжёлым взглядом. Было видно, что в моём присутствии ему некомфортно, но по какой-то причине он терпел эту прихоть жены.

— Вот, значит, и познакомились по-человечески, — сказал он, когда мы по очереди представились.

— Вроде того. — Я попытался изобразить улыбку.

— Это хорошо. По-человечески, — повторил он. — Так, значит, надолго к нам?

— Каникулы короткие, поэтому сегодня обратно, — ответил я. — Вот, заглянуть решили.

— Саш, ты хоть заранее предупреждай в следующий раз. Мы бы какие-никакие подарки приготовили, — сказала мама. — А то как-то дико получается…

— Так у меня телефона не осталось нового, — я пожал плечами. — Поэтому вот так решился поехать, спонтанно…

— Ну да, Рождество всё-таки, — вздохнула мама.

— Мы хотим вас пригласить к нам, — сказала Мирослава. — Пока у нас ещё каникулы. Транспорт обеспечим, если что, и по Москве погулять можно. И с дочкой вопрос решим — сиделку проверенную…

По глазам я видел, что маме идея «погулять по Москве» понравилась. Она посмотрела на мужа; тот ответил хмурым взглядом.

— Да не знаю, чего мы в той Москве не видели… — тихо сказал тот. — Но, может, и правда развеешься немного, а? — он обратился к маме. — Послезавтра Варька выходит, Алёнку можно и тут оставить.

Мы с Мирославой переглянулись.

— Да не за чем, — быстро сказала она. — Отец ресторан новый показал, крутой — там с детьми можно, даже с маленькими, у них специальные сиделки есть. Или в «Трёх пескарях» кабинет организовать можно! Так что разделяться не обязательно — я же представляю, как это тревожно!

Мама посмотрела на неё внимательно. Потом кивнула.

— Ну, если так… да, мне бы не хотелось Алёнку оставлять, маленькая она ещё, мама должна быть рядом. А когда вы хотите, чтобы мы приехали?

— А давайте одиннадцатого, в субботу? — ответила Мирослава.

— Одиннадцатого? — проскрипел Валерий. — Да вроде нормально… Наташ, ты езжай тогда — я на хозяйстве останусь.

— Золото а не муж, — улыбнулась мама, после чего поднялась и чмокнула его в щёку. Тот довольно улыбнулся.

— Решено, значит, — кивнул я.

— Мы тогда с машиной договоримся, всё пришлём, — добавила Мирослава.

Глава 7

Вернулись домой мы поздно ночью. Водитель высадил нас у подъезда и тут же уехал, кивнув на прощание. Мирослава прислонила «таблетку» домофона к двери, а я поспешил открыть тяжёлую дверь. И тут же был наказан за излишнюю расторопность: в боку довольно ощутимо кольнуло.

— Что такое? — забеспокоилась Мирослава.

Я не успел скрыть боль — поморщился.

— Да так, ерунда, — попытался отмахнуться я. — Кольнуло немного.

— Что кольнуло?

— Да травма небольшая, — ответил я. — Ничего страшного!

Скрыть случившееся в Тбилиси у меня не получилось. Когда мы поднялись домой, мне пришлось раздеться. Мирослава увидела повязку на моём боку. Как назло, рана немного закровила, и бинты выглядели излишне «живописно».

— Сашка, ты… где это так?

— В Тбилиси было небольшое приключение… — ответил я, вздохнув и всё ещё надеясь, что удастся обойтись без подробностей.

— Насколько всё серьёзно? Кому показывал? Кто повязку накладывал? Её поменять надо срочно! Давай в травмпункт! — продолжала беспокоиться Мирослава.

— Да ничего страшного, сам поменяю, — возразил я. — Мне объяснили как.

— Есть на что? Постой, у меня вроде бинты были, но вот стерильные или нет…

— Я купил всё необходимое, — ответил я. — В комнате, в моей сумке всё есть.

— Тогда пошли менять!

— Тогда надо начать с мытья рук, — улыбнулся я.

Когда я отодрал часть лейкопластыря, которым была закрыта рана, Мирослава охнула.

— Саш… это же порез! Так? Тебя кто-то ударил ножом⁈

— Ну, в общем… да, — кивнул я. — Но не очень опасно. Мне повезло: если бы лезвие вошло чуть ниже — повредило бы почку, а так только один сосуд оказался задет, но его быстро зашили, и уже всё в порядке.

— Всё в порядке?.. — севшим голосом повторила она.

— Ну да. Кровит только верхний слой кожи. Внутри всё заживает хорошо. Мне доктор ещё антибиотики прописал, вот, после завтра курс заканчиваю. Но так всё хорошо — никаких последствий не будет. Через неделю всё окончательно затянется… — я говорил, продолжая готовить материалы для перевязки: новую «наклейку» со стерильным тампоном, антисептик, мазь, которую доктор назначил.

Честно говоря, я опасался срыва или девчоночьей истерики. Не то, чтобы она до этого давала повод заподозрить её в склонности к таким вещам — но всё когда-то случается впервые. Но Мирослава хоть и побледнела, но держалась хорошо.

— Расскажешь, как это случилось? — нейтральным тоном спросила она, помогая открыть перевязочный пакет.

— Гуляли вечером по городу, — ответил я. — Напали бандиты. Мы почти отбились, но один успел меня пырнуть.

— Я думала у такого человека, каким казался Гия, должна быть личная охрана…

— Она и была, — вздохнул я. — Но её нейтрализовали.

— Значит, это были не обычные бандиты.

— Нет… его хотели похитить. Какие-то разборки с его отцом.

— Понятно… и ты оказался в самом центре этого всего, так? — Мирослава вздохнула. — Саш, слушай… не то, чтобы я могла рекомендовать тебе, как выбирать друзей, но… в общем, я не готова терпеть такое регулярно. Надеюсь, ты поймёшь меня правильно.

Я вздохнул и промолчал.

Через пару минут у меня на боку была новая повязка, чистая. Потом Мирослава привела себя в порядок, а я на кухне заварил чай.

Она вышла из ванной и села рядом. Я молча налил ей чашку.

— Просто мы в такое время живём… — сказал я. — Если не рисковать совсем — то и достичь чего-то вряд ли получится.

— Ну и чего достиг ты? — Мирослава посмотрела на меня. Потом подняла правую руку, удерживая её параллельно столу. Рука слегка подрагивала. — Кроме вот этого. Саш, я ненавижу истерики, но ты должен понимать, что у всего есть своя цена. Поэтому мне важно знать: стоило ли оно того?

Я пожевал нижнюю губу, раздумывая над ответом. Потом всё-таки решился.

— У меня есть один… проект. Связанный с моей основной специальностью, — сказал я.

— Вот как? — Мирослава подняла бровь.

— Да. Вот так. Я хочу открыть агентство, которое будет заниматься международным пиаром и политическими технологиями. Там я познакомился с людьми, с которыми это становится возможным.

Она как-то странно посмотрела на меня. Вроде бы серьёзно, но в глубине её зрачков плясали весёлые бесенята.

— Так. Вижу, ты серьёзно. И как ты думаешь совмещать это с учёбой? — улыбнулась она. — Сашк, блин, да ладно бы просто учёба. Ты же курсант! Забыл? Это сейчас каникулы, а потом что будешь делать?

— Решаемый вопрос, — ответил я. — Всё дело в связи. Если грамотно организовать — всё будет работать как надо.

— Хорошо, — кивнула она. — Тогда самое главное: ты как собрался удержать всё это дело после того, как оно заработает? Почему ты думаешь, что те люди, которые тебе сейчас помогать будут, не решат, что это всё принадлежит им? И это я не говорю про юридическую сторону, ладно, у нас не по законам живут, а по понятиям. Ну так ты и по понятиям можешь так подставиться, что мало не покажется!

— Без меня оно работать не будет, — ответил я.

— Уверен? Знаешь, сколько таких, которые тоже считали себя уникальными?

— Слушай! — не выдержал я. — Ты говоришь так, как будто сама с десяток бизнесов построила.

Мирослава неожиданно смутилась. Вздохнула, опустив взгляд.

— Ты прав, наверное… я слишком часто пытаюсь играть отца. Но согласись, в главном я права: надо предусмотреть не только точку входа, но и баланс сил.

— Права, — вздохнул я. — Настолько далеко я пока не продумал… планировал решать задачи по мере их возникновения.

— Нужен противовес, — продолжала Мирослава. — Собственная крыша. Очень серьёзная. Страховка от кидалова… Саш, не подумай чего, но я бы предложила тебе поговорить с папой. Просто я не знаю никого, кого бы ещё могла предложить.

— Наверно, надо бы, — после небольшой паузы ответил я. — Только как объяснить всё?

— Да как есть, — Мирослава улыбнулась, но тут же добавила: — Только про поножовщину говорить не вздумай! Он очень чувствителен к таким моментам.

— Не буду, — пообещал я.

Мирослава придвинулась ко мне и положила ладонь на плечо. Потом сказала, понизив голос:

— А эти антибиотики… они сильно влияют? Ты как себя чувствуешь?

— Отлично я себя чувствую! — заверил я.

— Это очень хорошо… — прошептала она, после чего слегка куснула меня за ухо, начиная нашу обычную вечернюю игру.

Возможно, дело было в ране. Мы снова её потревожили, хотя и старались быть осторожнее. Пришлось на ночь ещё раз менять повязку. Когда я засыпал, она немного ныла.

А ночью опять вернулся сон про совсем другое время.

Мой последний день на объекте, но я об этом ещё не знаю. Меня вызвали на разговор в лабораторный сектор. До этого я очень мало знал о разработке: как и все считал, что там зреет решение, которое позволит устранить разрыв информационной ткани вселенной, предотвратить появление новых инферналов. Без этого любые мысли о возможном будущем или даже победе не имели смысла.

На этой вере — в то, что учёные смогут всё исправить — строилась вся наша оборона. Когда люди делали невозможное, и держались неделями там, где по всем нормативам не должны были продержаться дольше нескольких часов. Только для того, чтобы выиграть ещё немного драгоценного времени.

И вот я сижу за простым столом, в предбаннике, возле одного из служебных ходов, ведущих внутрь закрытого периметра. Напротив меня разместился настоящий академик. Один из столпов фундаментальной физики и теории информации. Тот самый, который раскрыл природу применённого оружия и чьё открытие позволило организовать сопротивление.

Ему за семьдесят. У него длинные, кустистые брови и простой, открытый взгляд бледно-серых глаз.

— Информационная матрица вашей мозговой деятельности показывает наибольшее шансы на успех, — говорит он. — Поэтому решили начать с вас.

— Это я уже понял, — ответил я. — Мне не совсем ясно, что именно я должен делать. Вам нужно просто снять с меня что-то вроде мерки, верно? Это как-то поможет общему делу?

— Если говорить по-простому, то структурированная информация вашей личности будет имплантирована в четырёхмерный гомеоморфный поток событий с эффективной проекцией более единицы, — вздохнув, ответил академик. — Таким образом вы получите возможность переконфигурации того, что у нас принято воспринимать как временной поток.

— По-простому, говорите? — ухмыльнулся я.

— Просто я подумал, что если ещё сильнее упросить — то вы можете меня превратно понять.

— Скажите, а с практической точки зрения для меня как это будет выглядеть?

— Вы очнётесь в… себе, — продолжал академик. — У нас есть основания полагать, что в точке, которая будет находиться ниже точки бифуркации того процесса, который приведёт к уничтожению нашей реальности. Таким образом, вы сможете оказать влияние, которое изменит этот процесс.

— Получается, вы предлагаете мне изменить время? А как же все эти вероятности, парадоксы и всё такое… — спросил я.

— При той информационной хирургии, которую используем мы, парадоксов не возникает. А гипотеза о мультивселенных для четырёхмерного гомеоморфного потока не имеет смысла, — пояснил он с таким видом, будто речь шла об элементарной математике.

— Подождите… — я только-только начал осознавать сказанное, понимать, что это всё не дурная шутка, а вполне себе на самом деле. — Но… стоп, мне ведь подготовиться надо! Нужно много информации выучить, найти критические точки, которые надо поменять, чтобы…

— К сожалению, это невозможно, — ответил академик. — Любая попытка внедрить детерменированные информационные паттерны в ваше сознание приведёт функцию к коллапсу. С практической точки зрения это означает, что у вас будет полная свобода воли. Обладая собственной информации о событиях, вы получите значительное преимущество, особенно в начальном этапе вашего пребывания. Однако имейте ввиду, что расхождения от вносимых вами изменений будут его нивелировать, пока не сведут к нулю. Но не волнуйтесь: вероятность того, что вам удастся сместить критическую точку и оборвать фатальный для нас сценарий составляют более пятидесяти процентов.

— Насколько это безопасно? — спросил я.

Странное дело: когда это диалог происходил на самом деле, а не во сне, я такого вопроса точно не задавал. Мне сказали, что шансы погибнуть очень высокие ещё до встречи с академиком, и я его не докучал такими мелочами.

Тут у меня на глазах академик начал меняться: его глаза сузились, черты лица заострились. Несколько секунд — и вот передо мной сидит пожилой китаец, которого я встретил на Черкизоне.

Он разливал чай по мензуркам на лабораторном столе. Напиток подозрительно опалесцировал.

— Хэ! — сказал он на китайском, протягивая мензурку мне. — Хэ ба!

Я взял сосуд. Попробовал понюхать. Странное дело: эта штуковина действительно пахла чаем! А ведь во сне запахи — это большая редкость.

Так я осознал, что сплю.

— Что со мной будет? — спросил я, тоже на китайском.

— Ты умрёшь, как и все мы, — ответил китаец.

— Тогда какой смысл мне идти на это?

— Я ведь не сказал — когда именно, — он хитро подмигнул мне и рассмеялся.

Я снова поднёс мензурку ко рту, собираясь сделать глоток.

— Вы всегда приходите в такие времена… — произнёс китаец.

Мне очень не хотелось пить его чай, но моя рука будто перестала меня слушаться. И рот приоткрылся против моей воли. Я пытался закричать, но вдруг почувствовал, что у меня нет рта.

От ужаса осознания этого факта я проснулся.

Рядом со мной сидела Мирослава. В свете уличных фонарей блестели её большие глаза.

— Саш… что случилось? — тревожно спросила она.

— Сон плохой… — ответил я.

— Ты метался несколько минут по кровати. И что-то говорил на китайском… Саш, это так странно… у тебя нет температуры? — она потрогала мне лоб.

— Нет… кажется, — ответил я, прислушиваясь к своим ощущениям. Внутри будто бы что-то дрожало, но медленно успокаивалось. Вроде бы озноба нет…

— Как рана?

Я поглядел на бок. Повязка была совершенно белой, никаких потёков.

— Да вроде хорошо всё…

— Не болит?

— Нет.

— Ты меня напугал…

— Извини… я не специально, — ответил я.

— Ладно… — Мирослава потянулась и снова легла в постель. — Ложись, рано ещё. Утром поедем к папе. Думаю, не надо откладывать разговор.

— Хорошо, — кивнул я, и тоже лёг.

А из головы всё никак не шёл китаец. Он ведь явно много знает… может, стоит его навестить до того, как мне понадобится его пейджер?.. просто поговорить. Может, он даст какой-то совет, например, как менять порядок вещей и не нарываться на обратную реакцию?

Дмитрий Петрович явно не ожидал серьёзного разговора. Скорее всего, когда Мирослава сообщила ему, что мы хотим встретиться по важному делу, решил, будто мы хотим обсудить свадьбу. Однако вместо этого выслушал мои теоретические выкладки по построению бизнеса, основанного на информации и знакомствах.

Мы встретились в загородном доме, в Раздорах. Рублёвка здесь ещё не была такой, как мне привычно — только высокие заборы и дачи, в том числе совсем старые домики, которые не успели выкупить и снести под новые коттеджные посёлки.

Он сидел возле камина, в домашних брюках и свободной майке, потягивая коньяк.

Выслушав меня, он удивлённо хмыкнул, выразительно посмотрел на Мирославу, потом спросил:

— Коньяка хочешь? «Камю» настоящий, не какое-то дерьмо вроде «Наполеона».

— Спасибо, — кивнул я. — Мне пока нельзя. Врач назначил лекарства, которые несовместимы.

Мирослава испуганно посмотрела на меня, но, к счастью, дальнейших расспросов не последовало.

— Что ж… прямо скажу: зашёл ты правильно. БАБ некоторые вещи, связанные с цифрами, даёт на откуп Бадри, это известно… — будто размышляя вслух, проговорил Дмитрий Петрович. — В последнее время есть некоторые опасения насчёт того, что он слишком уж усилился… в октябре его назначили замом секретаря Совбеза, ты в курсе?

Разумеется, таких деталей я не помнил и специально новостей не отслеживал.

— Нет, — я помотал головой. — Не в курсе.

— Ну так вот… уровень ты понимаешь, да?

— Понимаю, — кивнул я.

— Значит, работать надо осторожно. — Дмитрий Петрович сделал глоток из бокала и посмотрел на огонь. — Благо время есть, потренироваться на мышах. Следующие серьёзные выборы в девяносто девятом. До этого — только губернаторские. Есть ещё, конечно, Чечня… но этой темы мы пока что касаться не будем…. Насчёт коммерческого направления ты совершенно правильно мыслишь. Варяги и рады бы к нам зайти, да правил игры не знают. А сейчас самое время шальных денег. Объяснять и рассказывать, что и как здесь устроено, плюс давать красивую картинку в их родные страны — это можно продать, и я подскажу, как… осталось только обсудить вопрос распределения ответственности, а это непросто будет. Когда у тебя встреча запланирована, говоришь?

— Точную дату мы не называли. Договорились связаться, когда в Москву вернёмся. Насколько я знаю, Лика уже в Москве.

— Ты взял её телефон?

— Конечно, — кивнул я. — У неё и мобильник есть, так что со связью проблем нет.

— Хорошо, — кивнул Дмитрий Петрович. — Ты делай, что задумал. Встречайся, рассказывай-показывай. Я подключусь на другом уровне. Тебя пока светить не будем.

— Ясно, — кивнул я.

— Поэтому ты тоже особо так не болтай, лады? Только если какие-то совсем уж неприятные осложнения возникнут. Но, по идее, не должно.

— Не буду, — пообещал я.

— Делай упор на иностранцев. Про губернаторские выборы если и упоминай, то вскользь. И Чечню совсем не трогай.

— Ясно, — повторил я.

— А так… ну что я могу сказать? Если действительно вытянешь тему — то молодец. Сейчас поляна свободна, по сути. БАБ с Гусём тягается за медийку, но это выход на совсем другой уровень. Самое время. Только не суетись ни в коем случае и не спеши. Знай себе цену, и сразу же это покажи. Думаю, они будут выяснять, кто за тобой стоять может. Могут и на Мирославу выйти. Но это мой вопрос, придумаю, что делать.

Глава 8

Мамин визит прошёл рутинно: приехали, поболтали в ресторане, прогулялись немного — разъехались, пообещав звонить по возможности. Напоследок мама меня даже обняла и расцеловала в щёки. Да и с Мирославой они быстро нашли общий язык: охотно обсуждали шмотки, турецкие курорты и заокеанскую светскую жизнь.

Никаких опасных приключений не случилось ни по дороге туда, ни тогда, когда они возвращались в Егорьевск. Я специально позвонил вечером им на городской, чтобы удостовериться. Мама ещё раз поблагодарила меня за приглашение и пообещала оставаться на связи.

А я всё ждал подвоха: что где-то произойдёт нечто нехорошее. Моя рана воспалиться, с Мирославой поругаемся, батя её заточит на меня зуб и запретит ей общаться со мной — за дерзость и прожектёрство. Но, видимо, напрасно: очевидно, моё представление о времени, судьбе и всём таком прочем оказалось слишком примитивным.

Встреча с Ликой и её отцом перенеслась на первые или вторые выходные после отпуска: у него появились срочные дела в Тольятти.

На Черкизон заехать я так и не решился: оставил это на крайний случай.

Отец, похоже, кого-то нашёл, пока я катался по Грузиям и занимался другими семейными делами. По крайней мере, когда я заехал за чистым «комком» домой, там отчётливо пахло женскими духами. Да и батя ходил какой-то необычно рассеянный и всё время загадочно улыбался.

А ещё я узнал, что он начал ходить в их корпоративную тренажёрку. Говорит, нормативы надо будет сдавать весной — вот, готовился. Это, плюс отказ от курения сказались на нём очень положительно: внешне он помолодел лет на пять.

В общем, после отпуска я возвращался в Университет воодушевлённый, с осознанием того, что всё смогу и вообще у меня всё получается, как надо.

И, как это часто бывает в подобных случаях, реальность тут же ударом под дых вышибла меня с небес на землю.

За каникулы я успел забыть, что такое курсантский быт в девяностых, и откровенно расслабился.

Учёба, как положено, начиналась с понедельничного развода и строевого смотра. Это когда весь универ собирался на плацу, и руководители подразделений проверяли у всего личного состава форму одежды и уставную стрижку.

Зимой мы ходили в тёплом белье, «комках» и шинелях. Шею должно было защищать от холода тонкое зелёное кашне. Само собой, уставное тёплое бельё было не настолько тёплым, чтобы выдерживать десятки минут и даже часы на тридцатиградусном морозе. Шинельки тоже были так себе. Поэтому многие пользовались так называемыми «вшивниками» — разнообразными неуставными средствами утепления: начиная от гражданских свитеров, которые надевались прямо под уставное термобельё, заканчивая профессиональным термобельём, которое тоже, как правило, имело вопиюще неуставной вид.

Проблема была в том, что на понедельничном разводе все эти дела проверялись. А погодка стояла так себе: ночью было минус тридцать восемь, если верить термометру, который висел у входа в располагу.

Но это ещё полбеды: на строевом смотре форма одежды должна была быть комплектной. Это значит на ней должны быть все необходимые петлички, шевроны, кашне и хлястики. И если с шевронами ситуация была более-менее спокойной — всё-таки они пришивались, то с кашне и хлястиками была беда. Особенно с последними.

Хлястик — эта какая штуковина сзади на шинели, небольшая полоска шинельной ткани, закреплённая на двух пуговицах примерно на уровне портупеи. Для чего она нужна — понятия не имею. Некоторые предполагали, что для поддержания портупеи, но это сомнительная теория. Скорее всего, так сделали просто для красоты. Ну и для того, чтобы было за что любить личный состав на строевых смотрах.

Хлястики терялись чаще всего. Ну как терялись: не без посторонней помощи, как правило. Стоило хотя бы одному курсанту в подразделении его потерять — всё, шинель с прикреплённым хлястиком нельзя было оставить без внимания ни на минуту. Некоторые особо прошаренные даже начинали делать запас хлястиков: иногда, во время шмонов, у кое-кого в тумбочках находили по два-три, а иногда даже по пять хлястиков.

Вскоре народ додумался хлястики подписывать. Разумеется, с оборотной, невидимой стороны. Но это лишь слегка облегчило ситуацию.

Готовясь к завтрашнему дню в казарме, я обнаружил, что перед праздниками так спешил слинять, что забыл снять со своей шинели петлички и хлястик. Само собой, ни того ни другого аксессуара на месте в каптёрке не оказалось. Проводить расследование было совершенно бесполезно: половину воскресенья помещение простояло свободно открытым, а камер в то время, разумеется, не было.

Если бы Гия был на месте — можно было бы с ним договориться, они на общий развод не ходили, а шинели у них было совершенно такие же. Но он должен был приехать на занятия только на следующий день. Пришлось идти на поклон к самым запасливым курсантам.

В итоге удалось выменять старый хлястик, который даже оттенком немного от моей шинели отличался, за блок сигарет, который я припас просто на всякий случай — именно для обмена. Зато петлицы мне достались в нагрузку, бесплатно.

Пока занимался этими проблемами, чуть не опоздал на вечернюю поверку. Так что на занятия собирался уже в темноте.

Утром я уже был морально готов к мучениям холодом. В другое время я бы подтянулся несколько раз да отжался, чтобы согреться до построения — но сейчас из-за раны этого делать было нельзя. Приходилось терпеть.

Но вот к чему я оказался морально не готов, так это к ору капитана Снегирёва.

Хлястик я нашёл, петлички было в порядке, даже нитки с иголками, которые у нас было положено наматывать под отворот шапки — и те были на месте. О чём я забыл, так это о нюансах уставной причёски.

Мне достался знатный пистон за то, что у меня не было кантика сзади. У всех военных, по мнению нашего руководства, обязательно должен был быть кантик — чёткая граница между волосами и чистой коже сзади.

Как итог этого ора — я попал в наряд по столовой. Причём на мойку.

Я уже рассказывал, что столовая в Университете была формальным учреждением по переводу пускай плохоньких, но вполне съедобных продуктов в совершенно несъедобное нечто. И вот сейчас мне предстояло вновь, спустя долгие десятилетия, окунутся в непередаваемую атмосферу изнанки этого филиала ада.

От одних воспоминаний я заранее ёжился.

Наряд на мойку — значит, необходимость вместе с четырьмя другими несчастными перемыть несколько тысяч пластиковых тарелок и котелков с помощью старых тряпок и хозяйственного мыла в глубоких металлических ёмкостях, три раза в течение суток.

Когда-то мойка была оборудована, как положено: там была промышленная посудомоечная машина, новенькая техника и прочие приятные вещи. Но к середине девяностых всё это дело вышло из строя, а заметить или отремонтировать было никак невозможно. Может, и правда на это денег не выделялось, а, может, этим деньгам находилось другое применение.

Поэтому всё было заменено банальным ручным трудом. Даже там, где это по идее было невозможно из соображений техники безопасности.

Например, ту часть наряда, которая занималась подготовкой продуктов (к порче с помощью готовки) чистила картошку. Но не вручную — а на специальной чистящей машине. Машина была неисправна: у неё давно отвалилась дверца для закладки, внутренние чистящие поверхности были в кошмарном состоянии, но имелся всё ещё работающий двигатель. Процесс очистки выглядел следующим образом: один из курсантов в резиновых сапогах и перчатках упирался черенком швабры в неисправную дверцу, другой из коридора нажимал кнопку пуска аппарата.

В процессе масса заложенного картофеля уменьшалась вполовину, а сами картофелины приобретали вид отбитых сосулек. Разумеется, такой метод не избавлял не очень качественную картошку от червоточин и других пороков — но всем было плевать, поэтому получившуюся массу отправляли в котлы как есть.

Как я говорил, в столовой ели только самые отчаянные и оголодавшие. Так что, практически, всё, что «производилось» на кухне, возвращалось на мойку внутри бачков и тарелок. И никак изменить этот процесс было нельзя: ведь если еда не была разложена по тарелкам, значит, подразделение объявило голодовку — чуть не единственную доступную форму протеста на службе. Что было чревато прокурорской проверкой.

Содержимое бачков и тарелок вываливалось в огромные алюминиевые кастрюли и выносилось на свалку. Точнее, как выносилось? Доставлялось к тому месту, где были расположены бачки. Поскольку отходов от столовой было гораздо больше, чем ёмкость мусорных бачков — то содержимое кастрюль выливалось прямо на асфальт в районе помойки.

Иногда разливы гниющих испорченных продуктов доходили до середины второго учебного корпуса. А вот убирали их один-два раза в месяц, когда приходила специальная машина. Причём занимался этим несчастный курс, в зону ответственности которого попадала эта часть территории, для этого выделался отдельный наряд.

Совершенно не удивительно, что крыс на всей территории университета было совершенно невероятное количество.

Собором и выносом пищевых отходов на помойку занималась специальная часть наряда по мойке, которые назывались «начпары». Расшифровывается это довольно просто: НАЧальники ПАРаши.

Чтобы никому не было обидно, место «начпаров» разыгрывалось между мойщиками. Учитывая всю предысторию, я уже не удивился, что не повезло именно мне.

Хорошо хоть в напарники достался дюжий парень из персидской группы — Серёжа Волныский. Без него было бы совсем грустно: кастрюли тяжёлые, а мне нужно было хоть как-то беречь рану, поэтому таскать я мог только с одной стороны. Серёжа сначала удивился такому раскладу, но протестовать не стал и, несмотря на явные неудобства, весь наряд протаскал со мной бочки только с одной стороны.

И всё равно последствий не удалось избежать полностью: рана опять закровила. Правда, насколько я мог судить, разошлась только кожа на самом верху — не опасно, но неприятно. Пришлось тайком, в душе, менять повязку.

Именно там меня после отбоя и застал Снегирёв. Разумеется, он снова орал и высказывал совершенно оскорбительные предположения относительно того, чем именно я занимался в помещении после отбоя. Даже обещал выписать препараты брома в санчасти. Но, к счастью, не стал требовать, чтобы я убрал полотенце, аккуратно намотанное вокруг моих бёдер так, чтобы прикрывать рану.

Повторять задания по учёбе на следующий день я не стал — не было никаких сил. И на «Шароведение» я пришёл злой и не подготовленный. А Шаровой, как назло, решил докопаться именно до меня.

От теоретической части по факторному анализу я как-то отбился, на старой памяти. Но ему вдруг понадобилось, чтобы я продемонстрировал владение актуальной обстановкой и новостной повесткой.

— А вот как вы оцениваете оперативно-стратегическую обстановку на ключевых стратегических направлениях? Откуда может исходить наибольшая угроза?

Из лекций Шарового я знал, что он недолюбливает Китай. Мне бы поддакнуть ему, ляпнуть что-то по имеющуюся угрозу «великоханьского реваншизма». Но я был злой. Рана неприятно ныла. И я начал, что называется «резать правду-матку».

— Наибольшую угрозу для Российской Федерации в настоящий момент представляет тенденция к расширению блока НАТО, — ответил я.

— То есть, вы полагаете, что всё это заигрывание с восточноевропейскими государствами действительно выльется в реальное членство в блоке? — ухмыльнувшись, спросил Шаровой. — При том, что ни одно из них пока что даже близко не соответствует стандартам альянса по части вооружения и боевой техники? Вы хоть представляете себе, во что выльется реальное перевооружение, скажем, Войска Польского? Есть ли у страны сейчас такие деньги?

— Найдутся, — ответил я. Очень уж меня задела эта его ухмылка. — Польша, Венгрия и Чехия получат протокол о присоединении не позднее конца декабря девяносто седьмого года.

— Вот как? — Шаровой картинно поднял брови. — Что ж. Если это действительно случится в этом году — с меня автомат по моему предмету за весь второй курс. А если нет… — он задумался на секунду, потом махнул рукой и добавил: — если нет — то будете сдавать экзамен на общих основаниях. Я не зверь и ценю смелось мыслей, даже если они иногда кажутся совершенно абсурдными. Что ж, продолжим наши рассуждения. Даже если это вдруг случится — у нас ни с одной из новых стран нет никаких территориальных проблем. Собственно, мы даже не граничим. В отличие от Китая, с которым у нас есть давний незавершённый спор… вы тоже считаете, что этот вопрос мы урегулируем в этом году?

— Нет, — ответил я. — Не в этом. Но договор о демаркации обязательно будет подписан. Думаю, не позднее две тысячи пятого.

Шаровой рассмеялся.

— Что ж, в этом прогнозе вы куда более консервативны, должен заметить. Но даже если взять вашу модель — получается, что угроза от Китая будет сохраняться существенно дольше. А при отсутствии территориальных споров со странами НАТО… разве можно считать, что именно они будут представлять большую угрозу?

— Можно, — уверенно кивнул я. — И будут. Правда, не прямо, а через своих прокси.

— Прокси? — переспросил Шаровой.

— Страны вне блока, враждебно настроенные к России, — пояснил я. — Это даст возможность играть на ослабление нашей страны без риска прямого вовлечения альянса с перспективой ядерной войны.

— И… какие же это могут быть страны? — Шаровой перестал ухмыляться. Кажется, ему начинала нравиться эта, как он думал, игра.

— Грузия, — ответил я. — Украина.

— Вот как? Грузия, значит… что ж, в этом есть определённый резон, учитывая наличие проблемных регионов и поддержка чеченского сепаратизма… но вот с Украиной вынужден вас разочаровать. Видимо, вы всё ещё прислушиваетесь к безответственным заявлением ряда политиков, вроде нашего любимого мэра насчёт Крыма и Севастополя, верно? И всё-таки недостаточно внимательно следите за повесткой. В настоящий момент мы готовимся подписать с Украиной всеобъемлющий договор о дружбе и добрососедстве, который, кстати, закрепляет окончательно её нейтральный статус. А заодно и статус Крыма и Севастополя. Таким образом, у нас уже очень скоро не останется никаких, даже потенциально острых моментов в двусторонних отношениях. В отличие от Китайской народной республики, кстати.

— После того, как в НАТО примут прибалтийские страны и Болгарию, на Украине активно начнёт развиваться этот вектор, — ответил я.

Шаровой снова рассмеялся. Но потом взял себя в руки и спросил:

— Какие именно прибалтийские страны вы имеете ввиду? Швецию? Финляндию? Они давно отказались от этого пути и крайне ценят свой нейтралитет. Я лично не представляю, что могло бы поколебать их позицию.

— Нет, сначала будут Латвия, Литва и Эстония, — ответил я. — Не позднее девяносто девятого года.

— Смело, — кивнул Шаровой, — хотя и маловероятно… но возвращаясь к Украине. В настоящий момент я не вижу факторов или тенденций, которые могли бы сподвигнуть руководство этой страны на отказ от нейтралитета. Они сидят на газовой трубе, получая от этого выгоду как со стороны России, так и со стороны европейских стран. Любой отказ от нейтралитета в пользу одной из сторон будет означать нарушение этого баланса, что чревато экономическим самоубийством. Как видите, аргументы против достаточно сильны. Как бы вы аргументировали свою позицию?

— Вы игнорируете участие третьих стран, самого НАТО и, прежде всего, США, — ответил я. — Они не будут пассивно наблюдать за развитием ситуации, а нейтральная Украина их не устраивает.

— Что ж… смело! Но разве есть примеры настолько масштабного вмешательства во внутренние дела других стран, с учётом всех возможных осложнений?

— В Чечне это вмешательство даже не особенно скрывалось, — ответил я.

— Что ж… — повторил Шаровой. — Не уверен, что вы во всём правы. По правде говоря, не уверен даже, что вы правы хоть в чём-то… однако подобную смелость я ценю. Вот что, курсант Иванов. Завтра у нас в университете состоится встреча с одним из наших слушателей, который добился определённых успехов в политике. Там будут присутствовать офицеры нашей кафедры и самые способные курсанты. Честно говоря, я не предполагал приглашать кого-то младше третьего курса — но вас позову. Так что готовьтесь.

— Разрешите вопрос? — решился спросить я.

— Конечно, — кивнул Шаровой.

— А что за слушатель? Я его знаю?

— Владимир Вольфович Жириновский, основатель Либерально-демократической партии. Слышали про такого? — улыбнулся Шаровой, видимо, довольный моей реакцией: кажется, я чуть приоткрыл рот. — И для остальных: берите в пример Иванова, думайте головой — кафедра такое поощряет!

Глава 9

На встрече политик вёл себя подчёркнуто спокойно. Большой контраст с его публичным образом — впрочем, этого и следовало ожидать. Конечно же, я нервничал. Это совсем не рядовое событие: увидеть человека, который умер незадолго перед началом эпохальных событий, при этом заработав репутацию пророка своими высказываниями.

Я старался быть осторожнее: никаких точных дат или даже периодов, предположения с кучей оговорок и так далее.

И всё равно меня заметили. Я понял это ещё там, в аудитории, по взглядам Жириновского и тех, кто его сопровождал.

Разговор был серьёзный: про будущее России, про Евразийство и цивилизации. Рассматривали различные варианты развития, строили гипотезы.

Я с удивлением обнаружил, что большинство старшекурсников, судя по тем политическим взглядам, которые они озвучивали, были убеждёнными ультралибералами и западниками. Сам же я старался занимать среднюю позицию, рассматривая плюсы и минусы всего политического спектра.

Наверно, эта взвешенность и привлекла внимание.

После встречи меня вызвал к себе начальник факультета и сказал, что у меня увольнение до выходных. А уже возле кабинета меня ждал один из сотрудников аппарата ЛДПР.

— Александр, верно? — спросил суровый дядька в пиджаке, который, казалось, трещал в плечах. Ну и, само собой, с кобурой подмышкой.

— Так точно, — кивнул я.

— Владимир Вольфович пригласил вас на закрытое мероприятие. Я вас отвезу.

Вот так: никаких тебе формальностей или хотя бы согласия. Просто отвезу и всё. Впрочем, причин для недовольства не было — стоило только вспомнить недавний наряд по столовой, как сразу эти дни «за забором», до выходных, вдруг становились необыкновенно ценными.

Надо ещё с Ликой связаться — договориться о встрече, я ведь даже продумал будущую презентацию проекта и набросал план, а телефон в кабинете Ступикова, получается, будет недоступен… оставалось надеяться, что мне дадут позвонить с какого-нибудь городского номера. Правда, при этом есть далеко не нулевой риск, что меня подслушают, так что придётся каждое слово продумывать.

Хотя это мелочи. Свобода, пускай и на пару дней, всё-таки хорошее дело.

Охранник дождался возле располаги, пока я переоденусь, после чего отвёл меня к припаркованному возле КПП чёрному «Чероки» и усадил на пассажирское сиденье. «Видимо, популярная модель в определённых кругах», — про себя отметил я.

— Куда мы едем? — спросил я, когда мы тронулись.

— В баню, — неожиданно ответил водитель.

— Но… у меня с собой ничего нет… — растерянно пробормотал я.

Вместо ответа он только взглянул на меня, но ничего не сказал.

Ехали довольно долго. Я заметил, что мы пересели МКАД, и двигались где-то в области. Наконец, подъехали к большим деревянным воротам без каких-либо вывесок или табличек. Они распахнулись, изнутри вынырнули два парня в балаклавах с АКСУ, осмотрели машину, включая багажник и днище, после его кивнули водителю и скрылись.

За воротами продолжалась лесная дорога, петляя между невысокими холмами. Я успел удивиться тому, какая огромная территория за оградой остаётся неиспользованной, и тут мы подъехали к большому зданию из красного кирпича, издалека напоминающего средневековый замок с башенками, бойницами и даже чем-то вроде крепостной стены.

Справа от входа в ряд стояло несколько дорогих автомобилей: «Мерседесы», «БМВ», «Порш».

— Приехали, — сказал водитель. — В главный вход, тебя там встретят.

Я открыл дверцу и с опаской поглядел в сторону входа. Но автоматчиков там, кажется, не было. Уже хорошо.

Снаружи приятно пахло костерком и растопленной баней.

У входа меня действительно встретили два мужика в белых банных халатах. У одного из них в руках был лист, видимо, со списком гостей. Глянув на меня, он нахмурил кустистые брови и пробормотал, водя толстым пальцем по списку.

— Так… так, так, так… это сегодняшняя порция? — спросил он, с недоумением глядя на своего коллегу.

— Да. После мероприятия в Военном Университете, — ответил тот.

— А-а-а, так вот чего молодёжь! — просиял мужик со списком, потом снова посмотрел на меня. — Курсант, значит?

Я молча кивнул в ответ.

— Смотри, на тебя пока что неофициальную часть после посиделок не заказывали. Надо будет — подойти к Сене, банщику. Расскажи о вкусах. Если успеют — может, подвезут.

— Да как все, обычно… как все, ничего особенно не хочу… — растерянно пробормотал я, решив, что речь идёт о банкете.

— Ясное дело, что ты не п…ас! — осклабился мужик. — Шеф таких тоже не любит и на такие мероприятия не водит! Но надо определиться, кого больше любишь: рыженьких, тёмненьких, светленьких, в теле, тощих… усёк?

Скажу честно: в тот момент мне захотелось удрать. Чтоб только пятки сверкали, не взирая на последствия. Но потом я вспомнил дорогу в лесу, автоматчиков… и передумал.

— А это… обязательно? — осторожно спросил я.

— По желанию, — с неприязнью ответил второй мужик. — Так что смотри сам.

— Ага, — с облегчением кивнул я. — А сейчас куда?

— Дальше, в раздевалку. И — за стол. Парилку скоро откроют!

В раздевалке меня ждал банный комплект: шикарный махровый халат, полотенце, банная шапка. Переодевшись, я вышел в помещение, оформленное с использованием египетских мотивов: возле большого камина стоял саркофаг, у стен, расписанных египетскими иероглифами, пара сфинксов.

За столом уже собралась компания. Сам Владимир Вольфович сидел во главе стола, обёрнутый в белую простыню. В правой руке он держал огромный запотевший бокал пива.

— … так что за будущее! — услышал я окончание тоста.

— За будущее! — нестройным хором ответили сидевшие за столом.

Высматривая свободное место, я пригляделся: народ тут собрался самый разный: молодые и старые, обрюзгшие и спортивные. У некоторых парней наличествовали характерные татуировки. Я не специалист в криминальной символике — но их принадлежность в целом была понятной. Ещё я узнал пару чиновников, но не мог вспомнить точно, какие должности они занимали.

— Твоё место вон, справа, третье, — кто-то сказал у самого моего уха.

Я обернулся. Рядом стоял банщик в таком же халате, как у меня.

— Сначала застолье, — пояснил он. — Потом парилки откроем.

— Ага, — кивнул я, и отправился на указанное место.

Кивнув и приветливо улыбнувшись соседям — накачанному парню с татухами и благообразному старику — я сел. Через пару секунд как по волшебству рядом появился стакан прохладного пива.

Обрадовавшись, я сделал большой глоток.

Самое обидное, что это последнее, что я запомнил о том вечере.

Очнулся я с жуткой головной болью, страшным сушняком и мерзким вкусом во роту. С трудом разлепив глаза, я опознал помещение: квартира Мирославы. Она сама сидит возле зеркала, уже в форме. Приводит причёску в порядок.

Почувствовав мой взгляд, она обернулась, посмотрела на меня, но потом снова занялась своими делами, не сказав ни слова.

— Ч… что случилось? — прохрипел я, чувствуя, как слова будто наждачкой царапают горло.

Мирослава снова промолчала. Потом поднялась и направилась в прихожую.

Я сел на кровати, борясь с головокружением. И тут обнаружил, что на мне вчерашний банный халат. Правда, теперь он был далеко не в идеальном состоянии: левая пола обожжена, повсюду какая-то грязь и, кажется, даже следы крови.

Я на всякий случай ощупал себя. Ножевая рана на боку, к счастью, не открылась, свежий рубец только покраснел немного. Появилась пара странных синяков на голенях. И несколько царапин на левом локте.

— Мирослава! — крикнул я. — Как… как я вчера добрался?

Я встал и вышел в прихожую.

Она глядела на меня с осуждением и всё так же молчала.

— Ну скажи хоть что-нибудь, — попросил я. — Пожалуйста… мне ужасно плохо…

Мирослава отвернулась к двери и тронула замок. Но потом заколебалась и снова повернулась ко мне.

— Саша, я не знаю, что это было. Но нам нужно серьёзно поговорить, — сказала она. — Вечером. Обсудим вчерашнее.

— Хорошо… — кивнул я, чувствуя, как неприятный холодок пробежал по спине. — Конечно…. как скажешь.

— Приведи себя в порядок, — продолжала она. — Одежды у тебя вроде достаточно. Будь добр, собери свои вещи. Ключи потом оставь в почтовом ящике, когда выходить будешь. Договорились?

— Мирослава ты… мы… ты меня выгоняешь? — всё-таки решился произнести я.

Она посмотрела на меня со смесью грусти и презрения.

— Саша, мне будет комфортно, если какое-то время мы не будем встречаться настолько часто, — ответила она.

— Но… вечером… мы же договорились поговорить?

— Давай в нейтральном месте. Тут внизу кафешка есть, рядом с «Перекрёстком». Увидимся там, после семи, чай попьём.

— Давай… — выдавил я.

Мирослава вышла и закрыла за собой дверь. А я остался в пустой квартире, которую почти начал ощущать своим домом…

Я вздохнул и пошёл на кухню. Там в холодильнике нашёл кефир и выпил полпакета. Немного полегчало. После этого я сделал себе растворимый кофе.

Обследовав квартиру, я обнаружил, что моя гражданка, в которой я поехал в сауну, а заодно «китайский» пейджер и документы были в пластиковом пакете у входа. Сам пакет тоже был грязный, но одежда сохранилась отлично. Гораздо лучше халата.

Я поменял постельное бельё на кровати. Грязный комплект засунул в машинку и дождался, пока он постирается, после чего развесил его на сушилке.

Потом принял контрастный душ, и снова пошёл полежать.

Как-то так получилось, что я снова вырубился, и меня разбудила трель домофона.

На секунду я подумал, что проспал до вечера и в итоге дождался возвращения Мирославы, так и не освободив квартиру. Но потом сообразил, что за окном — дневной свет.

Поднявшись, я обнаружил, что чувствую себя гораздо лучше. Всё-таки молодой организм гораздо быстрее справлялся с отравой, чем я успел привыкнуть в своём настоящем возрасте.

— Да, — ответил я, взяв трубку.

— Александр? — спросил незнакомый голос.

«Блин… ещё не хватало новых разборок с её отцом…» — тоскливо подумал я, но вслух ответил:

— Да.

— Мы договаривались. Время почти два часа, жду вас внизу.

Мучительно и отчаянно пытаясь вспомнить, о чём и с кем я вчера договаривался, я оделся и собрал вещи. Ключи, как Мирослава и просила, я оставил в почтовом ящике.

Возле подъезда стоял 600-й «Мерседес», и не простой, а лимузин — с удлиненным салоном и перегородкой, отделяющей водителя от пассажиров.

Я сел в заботливо открытую незнакомым мужиком спортивного вида дверь.

И оказался в салоне, наедине с Владимиром Вольфовичем.

Политик смотрел на меня, сосредоточенно и серьёзно. В руке у него была открытая бутылка «Виттель».

— Ну, как состояние, молодёжь? — спросил он, улыбнувшись.

Я постарался улыбнуться в ответ и, кивнув, ответил:

— Вроде живой…

Он рассмеялся, после чего сделал глоток воды.

— А я вот уже чувствую: годы не те… раньше-то попроще было, а теперь вот печень ёкает…

Автомобиль тронулся, и мы поехали по Волочаевской, в сторону Шоссе Энтузиастов.

— Тут можно свободно говорить, — сказал он, сделав ещё пару глотков. — Не люблю бетонные стены. Там легче прослушку установить… в общем, не буду ходить вокруг да около: я тебе поверил.

Я сглотнул, лихорадочно пытаясь сообразить, что же я такого вчера наболтал. Что-то про будущее?.. наверняка.

— Вообще ты, конечно, храбрый мужик, раз на такое решился. Я вот всю ночь пытался представить себя на твоём месте. И не смог. Представляешь?

— Н-наверное… — кивнул я.

— Смущаешься что ли? — озадаченно ухмыльнулся политик. — Вчера-то куда как смелее был!

— Мне кажется, перебрал я сильно…

— Да уж, к гадалке не ходи… погодь. Ты что, хочешь сказать, что не всё помнишь? — он подозрительно прищурился.

— Есть такое, — я решил не отпираться. А то можно усугубить ситуацию…

— Ясно… знаешь, поначалу я решил, что ты под чем-то и что у тебя глюки натуральные. Когда ты про эпидемию говорил, этой, как её, лёгочной заразы? Но мои люди проверили все записи и выяснили, что ты ничего такого не принимал. Парочку пива, потом водку, и только. Даже абсент пригубил чисто символически, полсахарка.

У меня желудок сжался, когда я услышал про абсент, и выпитый утром кефир чуть обратно не попросился.

— Похмеляться не предлагаю — молод ты ещё, — сказал Владимир Вольфович. — В этом теле. Нечего молодой организм губить.

«В этом теле… — подумал я, — трындец… да как же так-то?..»

— Некоторые вещи я и сам предполагал, — продолжал он. — Пытался придумать противоядие. Хотел собрать вокруг себя таких вот, вроде тебя, с головой, молодых и амбициозных, которым просто воровать уже не в кайф. Которым цель достойная нужна. А видишь, как с тобой всё оказалось непросто? — он ухмыльнулся.

Получается, я скрывал то, что со мной произошло, от самых близких людей. От отца. От Мирославы… и всё выболтал, как на духу, во время первой же пьянки! И кому? Федеральному политику! Который ещё и, к тому же, мне поверил!

Происходящее казалось дурным сном. Мучительно хотелось ущипнуть себя, чтобы проснуться.

— С Чечнёй всё понятно уже сейчас, и только слепой может убеждать себя в том, что всё рассосётся. Когда ты сказал, что выборы, на которых Масхадов победит, признает ОБСЕ как совершенно легитимные — я в это легко поверил. И про Сербию тоже ясно было, оно уже всё к тому идёт. Вопрос был только в сроках, но то, что ты сказал, очень хорошо ложится в среде вероятностей… американцы в Ираке, предполагаемая инсценировка теракта с пассажирскими самолётами. Мне вроде такое недавно в книге попадалось, так что идеи носятся в воздухе. И это вполне в их духе.

Я внимательно слушал. Насколько далеко я успел всё рассказать? Может, хотя бы не дальше четырнадцатого года?..

— С Грузией тоже всё вроде бы логично… хотя мне казалось, что это должно было случиться гораздо раньше, лет на десять. Одновременно с массовыми терактами у нас. Но, похоже, американцы не решались инвестировать в то время по-крупному. Так только, осторожно готовились, разведывали обстановку, брали ситуацию под контроль… впрочем, сейчас слишком много акторов, которые не позволили бы реализовать силовой сценарий. И не только из политических кругов. Бизнес и криминалитет тоже не стали бы этому потворствовать…

Он допил воду из бутылки, после чего зачем-то завернул пробку и положил пустой сосуд в кармашек на дверце.

— Но знаешь, после чего я окончательно поверил тебе? Что ты действительно можешь быть тем, за кого себя выдаёшь? — он облокотился локтем на подлокотник и подался ко мне, так что я почувствовал запах его парфюма.

— Нет… — ответил я. — Не знаю.

— Когда ты про Украину рассказал, — сказал политик. — Это размежевание не могло закончится мирно. С самого начала. Если бы кто-то сейчас это сказал публично, его бы психом посчитали, да? У нас же семьи общие! У всех есть там родственники! А производственные связи? Да и армия одна и та же, офицеры одни вузы заканчивали… но я вижу тенденции, и не боюсь смотреть туда, где остальные отводят взгляд…

Он вздохнул и чуть растерянно поглядел в окно.

— А знаешь, почему так? В чём проблема фундаментальная? — спросил он.

— Вообще жесточайшие конфликты между близкородственными народами это, скорее, правило, чем исключение, — попытался ответить я. — Взять, например…

— Да я не об этом! — перебил меня политик. — Я про государственное планирование. Задачи решались вроде бы логично: начиная с самых острых, но менее масштабных. И вроде бы вполне успешно. Вот только слона в комнате старались не замечать. Ты знаешь эту английскую идиому? Про слона в комнате?

— Слышал, — кивнул я.

— Так вот, когда до этого слона добрались — уже было поздно. Это был не слон, а динозавр. Годзилла японская… в итоге закончилось тем, чем закончилось… кстати, этот момент я тогда не очень понял, у тебя совсем язык заплетался. Случилась ядерная война, да?

Теперь настала моя очередь грустно вздыхать.

— Не совсем… ядерная война была только началом конца… — ответил я.

Глава 10

Верность — высшая ценность в феодальном обществе. Об этом мне прямо сказал Владимир Вольфович. «Это хорошо, что ты успел завести полезные связи, — говорил он. — Но рано или поздно тебе нужно будет выбрать. Березовский не дружит с силовиками. Те не всегда в ладах с теневым миром, и он создаёт им проблемы. Все вместе они конкурируют за влияние на Семью. И те, и другие и третьи относятся к элитам — но в то же время принадлежат к разным лагерям, которые отнюдь не дружат. Ты затеял интересный проект на стыке интересов. Гусинский скоро об этом пронюхает, подключатся ребята из Израиля, которые постараются устроить проблемы. А ты, если женишься на дочке того ФСОшника — однозначно будет принадлежать им. Они же попытаются кинуть твоих грузинских друзей, высосав их ресурсы на создание проекта, и запартнёриться с Гусинским. Ты же это понимаешь?»

Пожалуй, у меня действительно были мысли о будущих осложнениях. Но я не знал реального расклада. Поэтому решил сначала повысить свой статус, а потом решать проблемы взаимодействия. Играть на нюансах по мере возникновения вопросов.

Возможно, я был излишне самонадеян.

«Ни один из них не понял, с кем имеет дело, — продолжал Жириновский. — А я — понял. Алкоголь — лучший друг феодала. Ты же понял, да, что попойки нужны совсем не для того, чтобы развлекаться? Они нужны, чтобы развязывать языки. Работает лучше банального полиграфа. И повторять такое надо регулярно. Я вот сразу почуял, что в тебе что-то не то, и был прав на сто процентов, так? Однозначно, теперь у меня есть преимущество, которое я хочу реализовать. Другие стороны будут как можно дольше держать тебя в пешках. Для начала высосут твои знания и умения. Если поймут, что всё это будет работать и без тебя — спокойно выкинут на обочину, может, подкинув напоследок сладкую кость, чтобы не выступал. Потому что войти в ближний круг у тех и других достаточно сложно. Ты помог сыну одного из высших феодалов — но это не причина считать себя настоящим членом семьи, что бы тебе ни говорили. Да, возможно, теперь тебя не прибьют и не выбросят в канаву. И даже деньгами не обидят. Но бизнес есть бизнес, однозначно. И ещё. Самое важное. Ты вот умудрился не пить, даже в Грузии — так и продолжай. Не пей совсем. Ты не умеешь. Потом, со временем, научу — если со мной останешься».

Вот это «если со мной останешься» меня подкупило. Было ведь понятно, что я успел наболтать достаточно, чтобы он мог пользоваться знаниями и без меня. Скорее, я даже становился для него опасным. Но нет: дал возможность самому подумать, почувствовать расклады, не стал выворачивать руки. Это дорого стоит.

А ещё я наконец-то снова почувствовал себя самим собой. Не сопливым пацаном, которым я был когда-то, а настоящим собой. Я ведь почти позволил себе раствориться, наслаждаясь эйфорией от молодого здорового тела и открывающихся возможностей.

Общение с Жириновским стало холодным душем. Он сам воспринимал меня адекватно: как взрослого мужика, угодившего в заваруху. Да, аккуратно потыкал меня носом туда, где я накосячил — но без всяких менторских закидонов.

Вечером я не пошёл встречаться с Мирославой. Всё-таки ей не стоило выгонять меня из квартиры. Лучше бы закатила нормальную бабскую истерику — так отношения можно было бы сохранить. Теперь же мне нужно было осторожно, тщательно продумывая каждый шаг, их сворачивать.

Вместо этого я позвонил Лике, из обычного телефонного автомата на «Площади Ильича», чтобы окончательно договориться о встрече на эти выходные.

— А, Саша, да привет! — поздоровалась она, когда я представился. — О встрече помню. Говорила с папой. Он сказал, что дядя Борис серьёзно к этому отнёсся, и будет сам присутствовать. И пару экспертов возьмёт. Так что ты готовься хорошо!

— Я стараюсь, — ответил я. — Так куда и во сколько подходить?

— В «Дом приёмов», — ответила Лика. — Новокузнецкая сорок-сорок два. Ты сам подъедешь или машину прислать?

— Я сам, спасибо.

— Хорошо. Ну, там легко найти, думаю, не заблудишься. До встречи тогда!

— До встречи.

Ещё одним прямым следствием размолвки с Мирославой было то, что теперь у меня не было доступа к её стационарному компьютеру, на котором она писала курсовые. Я рассчитывал кое-что напечатать для презентации.

Кажется, где-то я читал объявление, что в Москве недавно открылось интернет-кафе, но работать на публике с таким чувствительным материалом не самая удачная идея.

Так что я купил в ближайшем книжном тетрадь со сменными блоками — точно такую же, которую использовал на лекциях, после чего поехал к отцу. На презентации придётся использовать записи, сделанные от руки. Но, может, оно и к лучшему: более естественно выйдет.

До нужного дома на Осенней улице я добрался где-то в районе пяти вечера. Отец обычно возвращался часов в восемь-девять, как он сам говорил. Иногда позже. Но уже на подходе я заметил, что в окнах квартиры горит свет.

Я поднялся на этаж и некоторое время стоял на площадке, прислушиваясь к тому, что происходило в квартире. Если бы понял, что забрались грабители — побежал бы к метро звонить отцу, чтобы он уже решал вопросы с милицией и арендодателями.

За дверью послышались шаркающие шаги, и я немного расслабился: грабители точно не будут ходить по квартире в домашних шлёпанцах.

Отец кого-то из друзей или родственников пригласил? Мог бы меня предупредить… хотя он ведь не знал об отгуле. И тут я вспомнил про женский запах, который чувствовал в предыдущий раз. Что ж, похоже, дела зашли дальше, чем я предполагал.

Я нажал кнопку звонка на двери. Снова те же шаги, в этот раз торопливые. Мелькнул свет в глазке, последовала довольно долгая пауза. Потом замок всё-таки начал открываться.

На пороге стояла женщина. На вид лет сорок. Немного полновата, но лицо симпатичное. Добрые серые глаза, русые волосы, уложенные в пучок. Она смотрела на меня чуть испуганно, но с достоинством.

— Саша, я полагаю? — спросила она.

— Да, — кивнул я.

— Меня зовут Людмила Васильевна. Я… — тут она запнулась и покраснела, но потом взяла себя в руки и упрямо закончила фразу: — невеста вашего отца.

— Рад познакомиться, — кивнул я.

Последовала длинная неловкая пауза.

— Ой, да что ж это я… ты проходи, проходи! — спохватилась Людмила и отступила в сторону, открывая проход в квартиру.

— Спасибо, — кивнул я и зашёл внутрь.

Я разулся, помыл руки, потом зашёл на кухню. Людмила, судя по всему, недавно начала готовить ужин и после моего появления постаралась изобразить какое-то подобие порядка на столе. Васька с урчанием тёрся возле её ног, выпрашивая чего-нибудь вкусненького.

— Получается, батя уже предложение сделал? — спросил я.

Людмила отрегулировала огонь под одной из конфорок, потом спросила:

— Да, как-то быстро получилось, даже неловко немного… Саша, ты чай будешь, может, пока? А то ужин где-то через час будет.

— Спасибо, — кивнул я. — Не откажусь. Мне поработать надо будет немного, поэтому я в комнату пойду, мешать не буду, ладно?

— Да ты и не мешаешь! Наоборот… вот, всё хотела познакомиться, а Серёжа всё потом, да потом… а вот оно и само случилось, — она улыбнулась.

— Ну, вот и познакомились, — я улыбнулся в ответ.

— Получается, так… — немного растерянно сказала Людмила.

Я пошёл в комнату, сел за стол, достал тетрадь для записей и начал думать.

Через несколько минут Людмила принесла кружку с горячим чаем и отдельно, на тарелочке, ватрушку. Похоже, домашнюю — значит, она и выпечкой недавно занималась.

Что ж, за отца оставалось только порадоваться. Похоже, в этот раз женщину он себе выбирал вполне осознанно, твёрдо понимая, чего хочет…

Я постарался смоделировать будущий разговор, мысленно отвечая на самые каверзные вопросы и подготовил на них ответы. С учётом специфики времени, разумеется.

Ответы я расписал по темам, после чего отсортировал листки, чтобы ими было удобнее пользоваться.

Как раз в тот момент, когда я изучал уже готовые записи, щёлкнул замок в двери. Пришёл отец. Увидев меня, он замер на секунду, но потом поглядел мне в глаза и понял, что всё в порядке. Улыбнулся и облегчённо вздохнул.

— Хотел познакомить вас в нормальной обстановке. В ресторане, там… думал столик заказать на выходные, — будто бы извиняясь сказал отец. — А ты вон какой шустрый! Надолго в увольнение?

— До выходных, — ответил я.

— Вот у вас жизнь военная! — улыбнулся отец. — В моё время такое и представить нельзя было.

— Особые обстоятельства, — ответил я.

— Ночевать здесь будешь?

— Не охота в казарму… — признался я.

— Конечно. Саш, это твой дом, так и будет дальше, — заверил меня отец.

Хотя, разумеется, я понимал, что гостеприимством злоупотреблять не следует, если хочу сохранить хорошие отношения. Это уже не мой дом, пускай отцу и комфортнее думать иначе. Но я-то понимал, что у них с Людмилой начинается совсем другая история…

— Завтра я в городе буду, а в воскресенье у меня важная встреча, — продолжал я. — потом сразу в универ поеду. Так что две ночи всего, хорошо, пап?

— Сашка, да сказал же уже! — папа всплеснул руками.

В этот момент из кухни вышел Васька и направился к отцу, на ходу жалуясь на то, что Людмила дала ему несправедливо мало лакомства.

Отец прежде, чем разуться, наклонился и погладил кота по голове. А я вернулся в комнату.

Вскоре меня позвали на ужин. Борщ ожидаемо оказался очень вкусным.

Людмила оказалась учителем младших классов. И я думаю, что детишкам, которых она учила — очень повезло. Она была умной, интеллигентной, правильной во всех отношениях.

У неё была дочка, которая год назад выиграла грант и улетела учиться в Штаты. Муж, который когда-то работал пожарным, спился и умер в девяносто пятом. От него осталась двухкомнатная квартира, которую Валентина сдавала, а сама жила в съёмной комнате у знакомых, чтобы были деньги для дочери. В целом, обычная история семьи для девяностых.

Удивительно только, что Людмила не озлобилась, а наоборот сохранила какую-то трепетную способность к созданию и поддержанию семейного уюта.

В субботу я хотел пройтись по городу, но денёк выдался морозным, много не нагуляешься. Разве что до «Горбушки» я всё же решился проехать, благо не далеко, и ветка прямая. Посмотрел на развалы с пиратскими кассетами, потолкался среди развалов с одеждой, но так и не нашёл ничего интересного для себя.

Хотелось позвонить Мирославе, но я себя сдерживал: не время. Ей нужно дать возможность хорошенько всё обдумать.

Возможно, мы не сразу расстанемся. Надо будет медленно и цивилизованно подвести к тому, что мы просто не подходим друг к другу. Чтобы для неё это тоже стало облегчением.

А пока что она наверняка слишком зла и обескуражена.

Нужно время, чтобы исправить ситуацию.

Едва подумав так — я вспомнил о том, чем сам пытаюсь заниматься. И снова навалились сомнения: я ведь даже с собственной жизнью в своё время разобраться нормально не смог. Всё метался в поисках чего-то особенного: служба, бизнес, пиар… семью так и не завёл. Олигархом не стал. Да, кое-что заработал — квартирка, машина приличная, работа не пыльная, накопления на счастливую старость… даже мобилизацию встретил философски: как новое приключение на изломе жизни. Шанс показать, что я на что-то ещё способен на что-то другое, более значимое и великое.

И вроде поначалу-то действительно всё шло неплохо. До первой эскалации и обмена ядерными ударами. Тогда-то я впервые в жизни обрадовался, что остался один. Потому что тем, у кого были маленькие дети, пришлось особенно тяжело…

На фоне того периода окружающая меня реальность середины девяностых, со всей её убогостью, с чадящими советскими машинами на улицах, с кошмарными китайскими пуховиками на прохожих, с бухлом в каждом ларьке у метро казалась даже уютной.

Я как раз проходил мимо очередного ларька. Загляделся на банки и бутылки. И вдруг нестерпимо захотелось пива. Можно даже покрепче.

Немного подумав, я решил взять «Амстердам Навигатор». Кошмарную бормотуху со спиртом. Отошёл от ларька, открыл и сделал большой глоток.

Очнулся я в отцовской съёмной квартире, в комнате на диване. К счастью, похмелье в этот раз не было таким мучительным — так, только лёгкий сушняк.

Я рывком сел, чувствуя, как бухает сердце. Мучительно пытался вспомнить, что случилось вчера, после того злополучного глотка пива. И — не мог.

Впрочем, теперь я был раздет как положено для сна, а одежда аккуратно уложена стопкой на стуле рядом. Может, ничего страшного и не было?..

Из соседней комнаты послышались тихие голоса. Я встал, натянул джинсы и майку и вышел в коридор.

Отец стоял у дверей ванной. Увидев меня, он улыбнулся.

— Ну привет, герой! — сказал он.

— Пап… — осторожно спросил я. — Что… что случилось вчера?

— Да ничего особенного, — он пожал плечами. — Похоже, ты перебрал немного: пришёл, язык заплетается, несёшь какую-то философию про несовершенства мира… я дал тебе на ночь попить минералки и уложил спать. Это хорошо, что ты не буйный — но знаешь, на твоём месте я бы перестал со спиртным иметь дело.

— Блин… — сказал я, изображая озабоченность, но мысленно улыбаясь от облегчения.

Похоже, в этот раз обошлось без приключений.

Хотя всё равно очень странно: два раза подряд меня резко вырубает после первого глотка спиртного. Тенденция? Я ведь до этой недели совсем не пил с тех пор, как оказался в этом времени. Даже на дне рождения Гии. Как и он сам, впрочем…

Что это? Побочный эффект моего перемещения? Мне теперь совершенно нельзя ни грамма алкоголя?

Вот это могло стать настоящей проблемой: Владимир Вольфович прав, это ведь часть правил игры, особенно в девяностые… тяжко мне придётся, однако!

— Ты говорил у тебя на сегодня встреча назначена? — озабоченно спросил отец.

— Ага, — кивнул я и посмотрел на большие настенные часы. Действительно, пора было спешить.

Охрана в доме приёмов была суровой: меня обшмонали с головы до ног. Только после этого пустили в приёмную, где меня встретила приветливая грудастая секретарша.

— Александр, да, проходите в зал совещаний, остальные скоро будут, — сказала она, несколько озадаченно оглядев меня; наверно, тут нечасто видят гостей моего возраста. — Чай? Кофе? Коньяк?

При мысли о спиртном у меня внутри всё сжалось.

— Кофе, пожалуйста, — кивнул я.

— Эспрессо? Капучино? — продолжала секретарша.

— Капучино, — кивнул я.

— Это с молочной пенкой, — зачем-то пояснила она.

— Да. Я в курсе.

— Отлично!

Меня усадили за большой деревянный круглый стол. Помещение чем-то походило на приёмную адвоката, Пашкиного отца. Та же узнаваемая стилистика. Может, даже мебель из одной фабрики… хотя ничего удивительного: в то время итальянцы были в моде.

Ждать пришлось долго, минут тридцать. Потом тяжелая дверь распахнулась, и в помещение вошёл Борис Абрамович собственной персоной. Его сопровождали двое: седой усатый мужик, чем-то неуловимо похожий на Барди, разве что покрупнее, и ещё один мужчина, лет тридцати на вид, с высоким лбом, заметными залысинами и карими глазами чуть навыкате. Мне он показался знакомым, но сходу, кто он я так и не вспомнил. После него вошёл сам Бадри и Лика.

— Ну что, все здесь? Отлично! — Березовский сел на один из стульев и закинул ногу на ногу. — Ты Саша, значит? — он посмотрел на меня.

— Да, — кивнул я, подавив чуть не сорвавшееся военное «так точно!»

— Ладно, у тебя минут пятнадцать. Преамбулу можешь опустить. Начинай.

— Борь, а остальные? — вмешался Бадри, взглядом указав на тех присутствующих, с кем меня не успели познакомить.

— Да ладно, будто он не знает! — Березовский пожал плечами.

— Сергей, — сказал мужик, который показался мне знакомым, и протянул руку.

Я встал и ответил на крепкое пожатие.

— Ты, парень, не робей, — добавил он. — Все мы когда-то начинали.

— Не буду, — пообещал я.

— Игорь Владимирович, — сказал усатый мордатый мужик, тоже протягивая руку.

— Очень приятно, — кивнул я, тоже отвечая на пожатие.

— Ну-с… приступим, пожалуй! — Березовский потёр руки.

Встреча вместо пятнадцати минут продолжалась полтора часа. Сначала Березовский пытался меня сбить с мысли, придирался к малейшим неточностям в формулировках. Уверен — вполне сознательно. Тестировал мою стрессоустойчивость и способность быстро соображать.

Я отбился, и дошла очередь до серьёзного разговора.

Довольно быстро Сергей встал на мою сторону.

— Я знаю, как это на Западе организовано, — говорил он. — «Кетчум», «Бёрстон», легендарные имена! Да, у них так всё построено. И у нас будет. Вопрос только в том, успеем создать наш, внутренний аналог — или же они придут к нам со своим, уже готовым, снимать сливки.

— Да у нас не работает это! — возражал Березовский. — Зачем нужна прокладка между, допустим, мной или Гусём, когда можно сразу занести нам?

— Агентство — это стратегия, — объяснял я. — Мы продаём не банальное размещалово, а готовый, упакованный продукт.

— Ладно… ясно всё. Подумаем. Хорошо! Ты приходи на следующей неделе на мероприятие, — сказал он мне. — Решим к тому времени.

После этого он порывисто встал и, не прощаясь, вышел из помещения.

За ним остальные тоже потянулись к выходу.

Потом как-то так получилось, что мы с Ликой остались наедине.

— Саш, ты молодец! — сказала она, подсаживаясь на соседний стул. — Правда. Всё прошло лучше, чем мы предполагали. Думаю, всё будет хорошо, будем работать, — она подмигнула мне.

— Было бы здорово… — сказал я.

— Ну, Сергея, я думаю, ты узнал… — продолжала она. — А здоровый дядька — это гендиректор ОРТ. Ты его, возможно, в лицо не знаешь, но влиятельный тип.

— Ого! А что за Сергей-то? Вроде знакомый, но что-то никак понять не могу, где видел…

— Доренко! Не слышал разве? Отец считает, восходящая звезда журналистики!

В казарму я возвращался в смешанных чувствах. С одной стороны, меня радовало, что проект вроде как сдвинулся. С другой — совершенно не хотелось думать о том, что будет дальше и о чём меня предупредил Владимир Вольфович.

Однако, жизнь есть жизнь. И тут нужно ориентироваться на результат, который будет тогда, когда начнёт расти моё собственное влияние. А путь это долгий и тернистый…

Эти размышления о будущем резко контрастировали с той жизнью, которую я был вынужден вести. С построениями, нарядами, изображением учёбы. С казармой как таковой…

Кстати, деньги, заработанные с адвокатом, потихоньку заканчивались. Хотелось бы верить, что уже со следующей недели мои проекты начнут что-то приносить.

Так, погруженный в свои мысли, я дошёл до КПП.

Метрах в пяти от него меня вдруг схватил за руку незнакомый мужик в чёрной куртке. Сначала я даже не испугался: мало ли кто перепутал меня с каким-то своим знакомым? Но тут и другая моя рука оказалась обездвижена.

Я был зажат между двумя амбалами. Оценив обстановку, я решил, что разумно будет поднять шум и приготовился кричать, но тут почувствовал, как что-то твёрдое упёрлось мне между лопаток.

— Только пикни, и ты сразу труп, — сказал тихий голос возле моего уха.

— Что вам надо? — спросил я тихо.

— К той машине, быстро, — сказал один из нападавших, кивнув на противоположную сторону улицы.

Там стоял чёрный «Гранд Чероки». С узнаваемыми государственными номерами.

В этот момент меня пробрало: неужели Мирослава обиделась настолько сильно? И у её бати окончательно сорвало тормоза?..

Но досадовать было некогда: ствол по-прежнему упирался мне в спину, и у меня не было сомнений, что его обладатель пустит его в ход не задумываясь.

Я залез на пассажирское сиденье, и двери за мной захлопнулись, отсекая наглухо затонированными окнами меня от внешнего мира.

Машина тут же тронулась с места.

Рядом со мной сидел Дмитрий Петрович. У него в руках был довольно большой нож, и сказать, чтобы он выглядел злым, значит, не сказать ничего.

— З…здравствуйте… — пробормотал я.

— Если тебе, ублюдок, это интересно, то она ещё жива, — сухим от ярости голосом сказал Дмитрий Петрович. — И от того, что произойдёт с ней в ближайшие часы будет зависеть то, какой именно смертью ты умрёшь.

— Постойте… это какое-то недоразумение! Мы не виделись с четверга, что с ней случилось?.. — начал было оправдываться я.

Но Дмитрий Петрович поднял нож и приставил его к моему горлу. Я почувствовал, как бритвенно-острое лезвие коснулось кожи и чуть дёрнулось, когда машина наехала на выбоину. По шее потёк тоненький тёплый ручеёк.

Говорить мне сразу расхотелось. Но зато очень захотелось жить.

Дорогие читатели! На этом заканчивается первая часть долгой истории Саши.

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: https://author.today/work/322836

Content

Эпоха перемен

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Часть II

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10