Тове Дитлевеен

ДВОЕ ЛЮБЯТ ДРУГ ДРУГА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Проснешься однажды утром и уже наверное знаешь: так оно все и есть. Ты уже перебрала тьму мельчайших, еле приметных, впечатлений, догадок; позади остались недели сомнений, когда сердце маятником металось между надеждой и страхом. И вот буря улеглась, и безразлично, на что ты надеялась и чего страшилась, потому что теперь дело пойдет так, как уже не раз бывало в прошлом, — все это ведь уже было.

«Когда входишь в лета, впереди почти ничего не остается такого, чего ты не переживала бы раньше», — подумала Ингер, — вся шкала чувств изведана и отработана, как старый рояль».

Ее затошнило от запаха кофе, которым тянуло из столовой, где сидели за завтраком ее большие дети. Всякий раз, когда ее настигала беременность, кофе приобретал вкус ржавого железа. Завеса, неизменно отгораживавшая ее от реальности, внезапно поблекла и истончилась, стала прозрачной, как паутина. Кажется, вот–вот порвется. Она закрыла глаза, но свет будто тонкими иглами покалывал веки. И она поспешно вызвала в памяти соленое печенье и апельсины. Когда она носила в своем чреве Сусанну, то случалось, ехала трамваем в другой конец города, стоило ей услышать, что в тамошней лавке торгуют нашатырными драже. В ту пору шла война, и раздобыть соленое печенье было нельзя. Да и апельсинов не видели уже много лет.

Зато как несказанно обрадовалась она, когда Торбен однажды принес ей горсть крошечных, кислых, сморщенных райских яблочек. Он стоял в дверях кухни, дождевая вода ручьем стекала с него, а он, протянув руку жене, осторожно разжал ладонь:

«Гляди, что я тебе принес!»

Картинка из прошлого, незначительный эпизод, застывший в памяти, словно какая–нибудь мушка в янтаре. Нынче Торбен это, наверно, даже не вспомнит. В первые годы супружества, беспрерывно изливая перед ней душу, он словно бы отдал ей во владение свое прошлое и тем самым лишился его. А от общих их воспоминаний он шаг за шагом отказывался, и вся память его сохранно дремала в ней и росла, как некий второй плод, как беременность. Два года назад он стал штатным критиком газеты «Миддагспостен», и тут он словно отправил на свалку свой строгий костюм конторского чинуши и носил теперь твидовую куртку с кожаными заплатами на локтях и клетчатые сорочки да еще шляпу с низкой тульей. Ему хотелось укрыться от чужих взглядов, и в этом было что–то невыразимо трогательное. Часто задумывалась она над тем, как сурово, как безжалостно судьба вынуждает человека придерживаться строго установленных норм, не отступая от них ни на шаг. У других четко видишь это, у себя — нет. Торбен только и знал, что заметать следы. Ему бы войти в чужое сознание и выскользнуть из него, как тень, не отпечатываясь в нем. Быть словно иней на оконном стекле, словно призрак, проникающий сквозь зеркала. Интересно, сам–то он отдавал себе в этом отчет? Никто из детей никогда не вторгался так глубоко, так болезненно в ее душу, как он, и виделся и в этом какой–то порок. Когда же она пыталась прикрыть его образ другим, образ этот мутился — как размывается отражение в прозрачной воде пруда, стоит лишь ее взбаламутить. «Как только ты терпишь такое!» — недавно сказала Вера. Вера — давняя школьная подруга, и случай поселил ее совсем рядом, через три дома от них — от Торбена и Ингер. Но она имела в виду всего лишь этот беспорядок с деньгами, да и обычный нелегкий жребий жены человека, за каждодневным приходом и уходом которого никак не уследишь. Ингер никому не могла объяснить, что за человек ее Торбен. Всякий раз, когда она бралась за это, выстраивался лишь набор ничем не примечательных фактов и возникал аляповатый портрет дурного мужа, скверного кормильца. Но ведь это только один из двух обликов, в каких ей видится муж. Другой облик его сокрыт в более глубоком, теплом слое ее сознания, облик, сложившийся за шестнадцать лет супружества. Составленный из тысяч и тысяч зрительных и чувственных восприятий, образ этот принадлежит ей одной. Не во власти Торбена заменить его другим, более его устраивающим, не во власти его и стереть этот образ в ее душе. Этот образ раздражает его, — Ингер давно знала 0б этом — и привыкла скрывать от мужа его портрет. И нынче она одна — наедине с этим портретом, как и наедине со своим безошибочным знанием: новый человечек в ее чреве начал свое долгое восхождение к свету.

Дети ушли, хлопнув дверью, и тут уж Ингер пришлось встать с кровати. Надо объясниться с ним, по крайней мере, сказать ему правду. До сей поры подсознательное желание уберечь его от огорчений не позволяло ей поделиться с ним своим крепнущим подозрением. Вдобавок они в последнее время виделись лишь урывками.

«Он не любит свой домашний очаг», — с грустью подумала Ингер. Потом она осторожно приподнялась в кровати и, по обыкновению, заметила, что слишком уж она узкая. Футляр, а не кровать. С некоторых пор служба Торбена уже не позволяла им делить ложе друг с другом. Ей мешали поздние телефонные звонки из газеты — после такого звонка ей уже не удавалось заснуть до утра. Вот они и перенесли кровать и стол Торбена в верхнюю комнату, и отныне у них больше не было общей спальни. А кровать Ингер походила на койку, ‘второпях`?приготовленную для какого–нибудь гостя, ненароком опоздавшего на последнюю электричку. Койку надо выбросить и купить. диван, чтобы днем пользоваться комнатой для других целей. Одинокая койка в гостиной — зрелище грозное.

Старой и усталой показалась она себе — стоит тут босая, в нарядной фланелевой ночной сорочке, а глаза еще заспанные, да и все чувства дремлют; стоит тридцативосьмилетняя женщина, все прежние свои годы она сберегла и сохранила в памяти, но так и не переросла их по–настоящему; все повторяется вновь, и от этого во рту горькая слизь и кислый привкус, и вдруг оглушвет зловещее ощущение своей ненужности — будто все уже слишком долго длится в этом мире, так же и сама она излишне долго задержалась в нем.

Внезапно силы оставили ее — простейшее, хоть и долго подавляемое желание знать, где же сейчас ее муж и чем он занят («мой муж», подумала она, и слова эги вдруг вспыхнули перед ее взором и на миг почудились совсем непонятными, словно бы написанными на чужом, давно забытом ею языке), желание знать, где муж, захлестнуло ее, обдав вздыбившейся волной сомнений и одиночества. Но тут сквозь толщу этой волны пробилось из кухни успокоительное посвистывание фру_ Хансен, будто голос потайной и самодостаточной жизни дома, голос всех крошечных, до блеска вычищенных предметов утвари и приборчиков, делающих свое дело, что бы ни творилось под здешней кровлей.

Облачившись в синее шелковое японское кимоно (подарок матери), прохладное, как мокрая простыня, она поднялась наверх в ванную. Не было никакой нужды распахивать дверь в захламленную комнату Торбена, дабы убедиться, что его там нет. Ингер была уверена, что его там нет: женщина, которая знает свой дом и улавливает тончайшие колебания в его атмосфере, всегда приметит такое важное обстоятельство, как присутствие в доме мужчины. Она потрогала батарею и только тогда вспомнила, что пора затопить, когда обнаружила, что батарея чуть теплая. Поспешно всунув ноги в деревянные башмаки Сусанны, она ринулась вниз по ступенькам лестницы и, забыв поздороваться с фру Хансен, бегом спустилась в подвал, думая лишь 0б одном — не дать погаснуть огню. Страшное дело — растапливать эту старую, никуда не годную печь. Балансируя на вершине горки из пепла и выгарков, она распахнула заржавелую дверцу и вперила взгляд в остатки тлеющего кокса. Печь горит, огонь еще можно спасти, хрупкое, робкое пламя надежды трепещет на самом дне дома, внутри его мерно пульсирующего, невидимого сердца. В последний спасительный миг руки сами делают то, что голова запамятовала.

Можно положиться на свои руки, помнящие добрый ритуал прежних обязанностей и так скоро, без всякого сопротивления, усваивающие новые. Ингер вовсю заработала совком в тающей груде кокса, не замечая, что с подбородка ее стекает ниточка светлой слизи; опа работала споро и целеустремленно, будто кочегар па каком–нибудь пароходе, красиво и гордо плывущем по глади моря.

Потом, открыв заслонку, она принялась выгребать золу, пальцы ее голых ног скрючились, цепляясь за опору, будто птичьи коготки по ветке дерева. На всякий случай Ингер оставила заслонку открытой и выбралась наверх из подвала, с болью в крестце, с золой в волосах, в ноздрях, под ногтями обеих рук и ног, а также в зубах. Вкус пепла вытеснил утреннюю тошноту, и ей чуть–чуть полегчало.

Фру Хансен мыла посуду и бросила хозяйке «доброе утро» не оборачиваясь. Широкая ее спина в полосатом халате была необыкновенно красноречива. А говорила эта спина, что присматривать за топкой — мужское дело, сама фру Хансен по причине своей женской гордости нипочем бы не снизошла до того, чтобы своими руками печку топить, стало быть, и хозяйке не подобает за такое браться. Фру Хансен была напичкана готовыми суждениями решительно обо всем на свете, но, если ее не спрашивать, она со своими суждениями навязываться не станет. Однако, если не дашь ей высказаться, она непременно обидится, да и вообще, подумала Ингер, любой помощник по дому. — обременителен и утомителен, когда обе стороны не умеют соблюсти нужную дистанцию. На халате фру Хансен чуть ниже пояса виднелось большое жирное пятно, — Иигер уставилаеь на него с отвращением, в котором не желала себе признаться. От фру Хансен всегда пахло ее собственным домом, не сильно, но и не слишком приятно. Не отводя глаз от жирного пятна, Ингер проговорила (приходится ведь всем что–то говорить — мяснику, пекарю, почтальону, коммивояжеру и тому, что торгует книжкой «Жизненная борьба», — всем надо что–то говорить, думала она, чтобы подбодрить их в трудной доле, приглушить их темную ярость), проговорила голосом таким осевшим, словно она проболтала всю ночь напролет:

— Ух ты, еще чуть–чуть, и печь погасла бы!

— На вашем месте, — ответствовала фру Хансен, повернувшись к ней так, что ненавистное пятно наконец исчезло из поля зрения Ингер, — на вашем месте я бы дала ей погаснуть! И тогда ваш муж, почувствовав холод, сам тотчас спустился бы в подвал.

В душе Ингер кто–то воскликнул беззвучным голосом — и вскинулись в немом изумлении невидимые брови: «Как смеете вы так говорить о моем муже? Право, извольте переменить тон, а ие то нам придется отказаться от ваших услуг!» Но распахнулось застиранное кимоно, и Ингер увидела свое худое острое колено, обтянутое шершавой кожей, а те величественные слова пристали лишь дамам с округлыми формами, в богатых нарядах со множеством складок, это были слова из другого дома, из другой жизни. «Хоть бы я одеться успела!» — сердито подумала Ингер. И тоненько протянула:

— Так его же нет дома…

Фру Хансен пожала плечами, отвернулась от Ингер и принялась старательно тереть кухонный стол тряпкой. «Безумие, — рассеянно подумала Ингер, — держать прислугу и платить ей по три кроны в час, когда в семье ни на что другое нет денег». «Все из–за твоих изысканных взглядов», — иронизировал Торбен; может, она и впрямь обременена предрассудками, а может, нет, но причина в любом случае иная. Фру Хансен (как и вереница других женщин, в разные годы приходивших по утрам помогать по хозяйству) приглашалась сюда в 0сновном для того, чтобы угодить матери Ингер. Мать считала, что люди с прислугой отделены от людей без прислуги непреодолимым классовым барьером.

Снова поднявшись наверх, Ингер все же отперла дверь в комнату Торбена. По всему полу валялись старые газеты, письменный стол был загроможден книгами и разного рода бумагами. У кровати стояли несколько пустых пивных бутылок и пепельница, переполненная окурками и табаком, вытряхнутым из трубки. Холостяцкая комнатка! Может, Торбен даже забыл, что женат.

Распахнув окно, Ингер принялась собирать мужнино грязное белье и носки. Прислуге Торбен не разрешал переступать порог его комнаты. Внезапно Ингер выронила из рук узелок с бельем, — подумав, а не лучше ли постараться привести себя в порядок к его приходу. Какие–то новые правила он завел. Когда он еще служил в библиотеке, он всегда уходил из дома в девять утра и каждый вечер возвращался домой в шесть, Ои и хотел «жить, как конторщик», утверждая, что отсутствие порядка сокращает жизнь человека самое меньшее лет на десять. Но. в ту пору все было по–другому. Тогда Ингер и не думала прихорашиваться к его приходу. Но ведь в шесть часов вечера большинство людей еще выглядят бодрыми и красивыми. А мужчина, возвращающийся со службы домой, радуется свиданию с семьей, его встречают радостные лица домашних, запах жаркого. Правда, так бывало у них не всегда. Вспоминаются Ингер также мертвые и серые дни, слипавшиеся, будто лягушачьи икринки, в длинную ослизлую цепочку; вечера наедине с Торбеном, когда, казалось, между ними стояла какая–то странная, непреодолимая пустота. Нет, и тогда не были они счастливы. Во всяком случае, не одновременно.

В утробе Ингер снова медленно поднималась тошнота, — и казалось, она носит в себе чудовище, которое может зашевелиться, когда ему вздумается, вскинуть одну из многих своих голов и изрыгнуть желчь из ее рта. Ингер уже захлопнула за собой дверь, и тут ее вдруг осенило, когда это случилось. Да, все верно. Это случилось после той вечеринки у них в доме, и было все неожиданно и прекрасно — посреди жуткого хаоса — нагромождения бутылок, сломанных цветков, кофейных чашек, пепельниц, — в клубах заполонивтего комнаты густого дыма. Большинство гостей служили в редакции газеты, Ингер прежде никогда их не видала, впрочем, и после — тоже. Вечеринка походила на все другие вечеринки этого толка, каких Ингер не любила: начинались они чинно и благопристойно с обеда и представления гостям разряженных детей. Но потом быстро нагнетались винные пары, а Ингер была словно чужая в этой компании оттого, что никак не могла развеселиться. Помнится, кто–то примостился на спинке се кресла и привлек к себе ее голову.

Ингер была так утомлена, что даже не приметила этого человека. Зато приметил всю сцену Торбен, и в нем вспыхнуло желание, подогретое желанием того, другого мужчины. Будто какая–то ярость захлестнула его и в разгар всего, что было между ними, Ингер подумала вдруг, что вот, должно быть, такой он с другими женщинами: наверно, так было у него с той немкой. Он возжелал ее потому, что она принадлежала другому. Да, должно быть, в ту самую ночь она и зачала.

Ингер вымылась е ног до головы, от мыла пахло чемто слишком сладким, приторным. Они е Торбеном никогля не думали иметь больше двух детей. Иягер оглядела свое тело, но не увидела в нем никаких перемен, разве что груди набухли и стали побаливать. В точности как в переходном возрасте. Должно быть, такое же сейчас переживает Сусанна. В первые месяцы беременности ты становишься равнодушной к своим уже рожденным детям. Становишься равнодушной ко многому — только и хватает сил как–то одолевать день за днем, пока наконец разом не исчезнут все многочисленные неприятные ощущения.

Ингер взглянула на свое отражение в зеркале, и собственное лицо показалось ей печальным, бесцветным. Вообще–то все тридцать восемь лет подряд она была недурна, иной раз даже совсем недурна. Белый овал, обрамленный смутными тенями — прядями волос. Серо–карие глаза — тусклые, как окна в доме, покинутом всеми обитателями. Глаза беремениой женщины!

Вплотную придвинувшись к зеркалу, она стерла пальцами след своего дыхания. Казалось, она хотела задать самой себе какой–то очень важный вопрос. Краска медленно заливала ее лицо, но она стояла не шевелясь, словно еще надеясь предотвратить то страшное, что вот–вот должно было разразиться. Ведь последние пять минут — при том, что мысли Ингер, будто птицы с ветки на ветку, беспрерывно перескакивали с одного на другое, — в ее воображении то и дело возникала доверху полная мусорная корзина Торбена со столь знакомым содержимым — ворох смятых машинописных писем и конвертов, и сверху — кучка мельчайших клочков тщательно порванной бумаги, и на каждом клочке несколько букв, написанных от руки, — его рука, его почерк. Но он же никогда не пишет писем, подумала она, никогда. Даже раз в году на рождество не пишет открыток. Никогда, никому. Но даже если он… даже если уже… Она недодумала до конца. Все мысли ее словно сорвались с прочного якоря ее воли. Они бросились врассыпную, налетали одна на другую, как свора собак, сорвавшихся с цепи. «Я должна узнать правду, — подумала она, — хоть бы он получше спрятал эти клочки, хоть бы мне никогда их не видать…»

Она снова облачилась в кимоно, сердце бешено колотилось — стук отдавался даже в кончиках пальцев. Осторожно, будто какой–нибудь вор, она вновь приоткрыла дверь в комнату мужа и на цыпочках прокралась внутрь. Но тут ужас заставил ее пренебречь всеми сомнениями — она кинулась сгребать бумажные клочки, напряженно прислушиваясь в то же время, не донесутся ли с улицы звуки его шагов, готовая мигом швырнуть весь ворох назад в корзину, если муж невзначай вернется домой.

Ингер присела к столу и разложила на нем собранные клочки, широким рукавом кимоно предварительно смахнув с него весь прочий мусор. «Самое жалкое занятие на свете, — думала она, — когда жена начинает рыться в карманах и тайниках своего мужа». Ингер никогда раньше этого не делала. У супругов нет права собственности друг на друга; они должны хранить верность друг другу не из чувства долга и не приличия ради, а потому что… потому что… нет, право, она и сама не знает почему. Ее гордые и щедрые теории вдруг парализовали мысль — так засорившиеся канализационные трубы могут помешать стоку вод, перед ней было не то письмо, не то черновик письма, и уже читались отдельные слова: «день рождения Сусанны», зя совсем позабыл». «Еще бы, — подумала Ингер, — он своей любимице не изменят. Никакая женщина в мире не заставит его покинуть дочь в день ее рождения». С холодностью, ужаснувшей ее самое, она подумала о Сусанне: «Он любит ее больше, чем меня». Впрочем, все это из–за моего нынешнего состояния, тут же принялась она себя уверять, но руки у нее затряслись, и на пальцах побелели костяшки. Она выронила несколько бумажек и нагнулась, чтобы поднять их с пола. Длинные нечесаные пряди волос упали ей в лицо, на глазах выступили слезы. «Только не реветь, — сказала она себе, — никаких сцен».

Она уже собрала обрывки письма, сложила их вместе, и тут ей пришлось заглянуть в его душу, в уголок его сердца, который доселе был от нее скрыт. Письмо гласило: «Милочка, любимая моя! К сожалению, завтра, вопреки обыкновению, я прийти не смогу. Я совсем позабыл, что это день рождения Сусанны. Не огорчайся. Увидимся в пятницу. Я мысленно покрываю поцелуями все твое прелестное тело».

Ингер невольно потуже затянула на себе кимоно. «Какое–то тело», — подумала она, да еще эти слова: «Милочка, моя любимая!» И это пишет Торбен, который во всем мире ровным счетом никого, кроме самого себя, не замечает, чьи чувства так быстро гаснут, когда ему отвечают взаимностью. Все завертелось и перевернулось в ее душе, и, защищаясь от наползавшего ужаса, она. как за соломинку, ухватилась за простейший подсчет, будто бы насущно необходимый, — подсчет того, как долго длилась эта связь. Неловко поднявшись со стула, она ссыпала клочки письма назад в мусорную корзину, нисколько не заботясь о том, что муж, может, заметит, что они побывали у нее в руках. Ту самую вечеринку у себя дома они устроили 6 февраля. День рождения Сусанны отпраздновали 22 марта. Стало быть. в промежутке между этими двумя датами Торбен нашел себе другую жещину. Где? Когда? Да, право, он не терял времени даром!

Ингер передвинула стул на прежнее место. Затем, подойдя к окошку, оглядела тихую, безлюдную улицу. В саду напротив играли малыши — мальчик и девочка. «Вот так строишь дом, — думала она, — разбиваешь сад, оцепляешь его красивым штакетником, окна начищаещь до блеска (мать малышей восседала на подоконнихе и протирала окна желтой вощенкой; она что–то крикнула детям и улыбнулась), отказываешься от личной жизни, прерываешь учебу, сокращаешь свой словарный запас до нескольких сотен слов, необходимых,

чтобы объясниться с собственными детьми и продавцами в лавках. НКрутишься как белка в колесе. И вот в один прекрасный день появляется другая женщина и легким пинком разруптает все это, подобно тому, как ребенок разбрасывает груду кубиков».

Медленно–медленно, но упорно в душе ее поднималась волна злобы, обиды, — она остановила слезы, уже готовые хлынуть. «Твое прелестное тело» — вспомнила она и невольно. словно защищаясь от кого–то, заслонила ладонью свой плоский живот. Из кухни доносился шум, но эти звуки теперь уже не занимали ее: сознание своей полной ненужности вновь камнем легло на сердце, н Ингер казалось, что все чувства в нем отмерли безвозвратно.

«Слишком дорого обойдется ему развод», — подумала она со спокойной деловитостью, так, словно решалась чья–то чужая судьба, не ее собственная. Повернувшись спиной к окну, ко всей жестокой реальности внешнего мира, Ингер снова принялась собирать грязное мужнино белье, просто потому, что кто–то ведь должен был это сделать. В душе ее поселился холод, сердце, казалось, покрылось слоем льда. «Вот расскажу ему, что жду ребенка, подумала она, — и тогда ему придется задуматься кое о чем другом!» Ингер отнесла мужнино белье на кухню и попросила фру Хансен постирать его, со строгостью, прежде ей не свойственной. Потом в третий раз в это утро зашна в ванную комнату, где с совершенно непривычной пытливостью принялась рассматривать в зеркале свое лицо, словно во что бы то ни стало желая знать, как выглядит обманутая женщина. Губы у нее побелели совсем, и Ингер, как всегда, не найдя свою губную помаду, взяла помаду Сусанны, с лиловато–серебристым оттенком — все лучше, чем ничего. «Рано еще девочке губы красить», — подумала она, и перед ее мысленным взором возникла фигурка дочери, с ее бурно расцветающей женственностью. «Твое прелестное тело, вспомнила она. Чье тело? Кусок мяса с бугорками тут и там — чтобы только природа могла свершить свое предназначение». , Ингер старательно уложила волосы в привычный пучок на затылке. Следовало бы подстричься, но денег, чтобы сходить к хорошему парикмахеру, не было уже давно. Болынинство женщин сочли бы себя из–за этого глубоко несчастными, но Ингер мирилась со всем. Торбен даже не понимает, какая у него скромная, нетребовательная жена, а где же награда? Казалось, Ингер обрела полное спокойствие, странно лишь, что у нее попрежнему трясутся руки, так, словно они наделены какими–то собственными чувствами, помимо чувств самой Ингер.

Внезанно до нее донесся мягкий звук глохнущего мотора — у дома остановилась машина — и, не зная, что она скажет мужу, движимая властным желанием заглянуть ему в лицо, словно один вид этого родного лица мог мгновенно изгнать из их жизии злую беду, Ингер сбежала с лестницы и замерла у входа, уставившись на дверь, пока не услыхала, как муж у порога добросовестно вытирает ноги об коврик. Сначала одну ногу, потом — другую.

Он отпер дверь и вошел в дом, и на миг они замерли лицом к лицу. Она пыталась что–то сказать ему, но, поняв, что говорить надо быстро, ничего выговорить не сумела, а лишь ловила воздух ртом, как издыхающая рыба. От Торбена пахло вином, и она сразу почувствовала его скрытое раздражение, очевидно проистекавшее от дурной совести. Но еще острее она почувствовала другое: не надо было первой встречать его в дверях. «Того принесешь мне в жертву, кто первый встретится тебе по дороге домой!» Он молча сяял шляпу и плащ и бросил их на ворох платков и варежек, которые валялись у вешалки, потому что нигде больше им места не находилось.

— Я должен хоть чуточку соснуть, — хрипло произнес он, у него всегда делался такой голос, когда он не в меру болтал, смеялся и пил. Разбуди меня в полдень, поеду на совещание.

И он прошел мимо Ингер, даже не взглянув на нее, а ей так хотелось пойти за ним и рассказать ему, что у них будет ребенок. Он тут же быстро обнимет ее. Так она достучится до него, нащупав сокровенный уголок его сердца. Она напомнит ему прежние добрые, хоть и далекие времена, счастливые часы, которые они делили друг с другом, когда дети их были маленькие, и еще раньше, когда дети еще не родились. И про мокрые морщинистые райские яблочки она ему напомнит, которые он однажды с гордой рыцарственной щедростью вложил ей в руки. Но нет — по лестнице сейчас взбирается чужой человек, который уже не муж ей.

— Кофе готов! — крикнула из кухни фру Хансен.

— Спасибо, — сказала Ингер, вдвоем они сели за старый кухонный стол — выпить обязательную утреннюю чашку. Проглотить этот кофе было мукой для Ингер. Фру Хансен буравила ее взглядом — одновременно ласковым и любопытным.

— Что–то вы нынче скверно выглядите, сказала она.

— Наверно, просто обычная весенняя усталость, — с усилием выдавила из себя Ингер, настороженное сочувствие прислуги оскорбляло ее: сколько таких бессловесных обид вынуждена она теперь молча сносить…

На часах уже половина десятого, за окнами как ни в чем не бывало продолжается жизнь, словно ничего не случилось.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Будто призрак стояла она у входа, ни одного доброго слова не сказала ему, не спросила, может, он устал или голоден, да и поспешила она к двери без какой–то заведомой цели и застыла там зримым олицетворением некой бездонной пропасти невасытных, лизь м нсоысказанных притязаний.

«Стара она уже привычки свои менять, — подумал он, да и не умеет приспосабливаться к обстоятельствам». Что же до него самого, — он повернулся на другой бок в скрипучей кровати (кровать, кстати сказать, тоже была старая) и обвел комнату невидящим взглядом, хоть черная рамка вокруг его мыслей, навеянных мимолетным, неожиданным появлением жены, уже блекла и медленно отодвигалась куда–то, как раздувающиеся шторы на распахнутом окне — что же до него самого, то, напротив, никогда в жизни он не чувствовал себя таким молодым, как нынче. Казалось, он стоит у самого начала длинной, светлой аллеи, с нескончаемыми рядами деревьев по обе стороны. Он же влюблен. «Человек во власти своих страстей», — с гордостью подумал он о себе, и перед его внутренним оком замелькали дни его жизни, наполненные сходным содержанием, его истинные жизненные вехи. А на долгих, пустынных отрезках пути между ними жизнь казалась лишь бременем, которое он безропотно волочил на себе, как правило, из последних сил, понимая, что должен дойти до конца; день за днем одолевал он эти отрезки, оставляя их позади, как ворох оплаченных счетов. Сейчас он вспоминал чуть ли не с ужасом, как часто он прежде радовался набегающим годам, и думал: «Ну вот, теперь осталось маяться самое большее лет двадцать — тридцать». Так работяга поглядывает на часы: скоро ли кончится рабочий день? Но, по правде сказать, так думают очень многие, а вот когда люди снуют туда–сюда и чуть ли не визжат от избытка жизнерадостности, — на самом деле это просто неуклюжие попытки скрыть свое отчаяние. Торбен напишет статью об этом: «Голый человек» — так он ее назовет. Он уже представлял ее себе в общих чертах, уже видел ее напечатанной в элитарном литературном журнале. Стоило ему влюбиться (а это уже второй раз за время супружества), и его тут же осеняла уйма счастливых идей. К сожалению, ему ни разу не удавалось их осуществить: неблагоприятные обстоятельства его жизни не позволяли ему развивать свои склонности — это заняло бы слишком много времени. Повседневная жизяь мужчины в наши дни такова, что смерть от инфаркта лет в пятьдесят — дело обычное. Он, что называется, «умрет стоя». Работа превратилась в своего рода допинг, и надо беспрерывно увеличивать дозы, чтобы он действовал. Это сравнение Торбен непременно приведет в своей статье. Он выпил с коллегами в баре пять кружек пива, и сейчас легкий хмель защищал его от неприятного чувства, об истоках которого ему задумываться не хотелось. Оно было как–то связано с Ингер. Она чуть ли не пьяницей его считает. Невольно он подумал о древних обитателях Севера: пиво было для них священным напитком, как нынче для верующих вино, которым причащаются у алтаря. Потом Торбен снова отвернулся к стене, улыбка проползла по его тонкому безвольному рту при мысли о Еве. Его тайна. Его маленькая юная возлюбленная. Она бродит по улицам города с его образом в сердце, какой он сам набросал для нее, чтобы она ‚ его носила в душе. Любовь, да и вообще новые люди тем и прекрасны, что ты сам определяешь их представление о тебе, перекраиваешь прошлое, выбрасывая из него какие–то унизительные для тебя факты. И обстоятельства утрачивают свою власть над тобой. Работа и супружество — два обременительных полюса твоей жизни — уже меньше тебя тяготят. До того, как в его жизнь вошла Ева, он, случалось, мог затратить часов десять, а не то и больше, на раздумья о какой–нибудь рецензии, которую он в любом случае все равно писал лишь в последнюю минуту. А нынче он вообще не вспоминал про рецензию вплоть до этой самой последней минуты, что лишь прибавляло свежести и вдохновенности его статьям. Это и заметил, за это и похвалил его главный редактор. То же и с Ингер. Он даже и не вспоминал о ней, пока не сталкивался с ней лицом к лицу. Но зато она и раздражала его еще больше прежнего. Когда–то она раз навсегда решила, что он невропат. Всякий, кто отказывался жить как все люди и не хотел умирать от инфаркта, был в глазах Ингер невропатом. А о невропатах она знала решительно все. Ему претила ее всегдашняя чуткость, готовность его понять, ее непоколебимая уверенность, что ей известны все движения его души, ее высокомерие хозяйки — хранительницы домашнего очага. Все это ложь — она просто паразитирует на нем, на его жизни. Хоть она и заполучила в свое время аттестат зрелости и прервала занятия в институте, к которым, в сущности, даже не приступала, хоть она и обладает, как она сама говорит, «знанием человеческих характеров», все же душевно она полностью зависит от него, Торбена. Он ощутил своего рода мрачное торжество оттого, что вот так видел ее насквозь, и, конечно, он сам дал маху, шестнадцать лет назад, когда ему вдруг захотелось, чтобы рядом с ним была интеллигентная женщина, которая нипочем не сболтнет глупости, никогда не выдаст и не предаст мужа, и всегда будет дарить его этим молчаливым дружеским пониманием, какое теперь сделалось для него нестерпимым. Зато она и не поймет никогда, что он переменился. Теперь он уже не тот человек, который всего лишь год назад поведал жене о своем увлечении немкой, ворвавшейся в его жизнь, как пылающий метеор, а метеоры надо гасить, когда они падают на Землю. Смутная нежность к той женщине еще теплилась в каком–то уголке его души, но сохранить эту связь он смог бы только, если был бы богат. Что ж, он порвал с той женщиной (или, наоборот, она с ним порвала, но нынче это уже не важно), и он осознал свое могущество: он может обойтись без кого угодно, может отречься от любого, может бросить женщину, вещи, привычки. Все это — приметы юности.

Он уснул с мечтой о Еве, со сладостным ощущением во всем теле. Странная гордость творца завладела им, словно он сам вылепил ее лаской своих рук, сам выбрал ее среди тысяч и тысяч женщин, снующих по улицам Копенгагена и принадлежащих тому или другому мужчине, как это почти всегда бывает с женщинами. Конечно, женщину можно отбить у ее владельца, но это — трудная задача, которая по плечу лишь тому, кто обладает особым даром соблазнителя. Не зная своего соперника, ты рискуешь потерпеть крах. А Еву — в полудреме он улыбнулся счастливой улыбкой, как ребенок, отдавшийся во власть благостного сна, и сон его стерегли два ясных, карих глаза, придавших жизни его высший смысл, а Еву мужчины проглядели, и только один Торбен знал, как она хороша.

Он проснулся оттого, что кто–то распахнул дверь, но все равно остался лежать с закрытыми глазами, не меняя позы. Болела голова. Он почувствовал на себе взгляд жены — будто свинцовая тяжесть легла на веки — чувство, знакомое с детства, когда по утрам его будила мать. Вставай, марш в школу, навстречу обязанностям и попрекам, вперед, и поторопись выйти в люди, чтобы мы могли гордиться тобой, мой мальчик, «с твоими–то способностями», а «уж мы–то из кожи лезли вон, чтобы ты получил место в гимназии». Может, мама и впрямь гордилась бы им сегодня, будь она жива, хоть 'Горбен и не стал премьер–министром. Но как–никак его имя чуть ли не ежедневно мелькает на страницах одной из крупнейших — третьей по значению — газет Дании. Хотя, конечно, мать этим не удовлетворилась бы — ведь поистине ненасытно волчье честолюбие родителей, ожидающих чудес от своих детей. Тут Торбен подумал о своих собственных детях, Сусанне и Эрике, их милые лица проплыли мимо него, одним своим видом смягчив застарелую боль пробуждения. Сердце его всегда таяло при виде их, при любом светлом воспоминании о детях. Но вот в комнате стоит их мать и пялится на него, и он уже в тревоге, оттого что она молчит. Она ведь ни о чем не могла догадаться, ее женской интуиции — грош цена. Но Торбен решил, что будет с ней приветлив, ведь, в сущности, она это заслужила.

Все же его чуточку мучила совесть. Он зеввул и открыл глаза.

— Мне приснился странный сон, сказал он, усилием воли заставив себя взглянуть на жену. Вид у нее был сонный и озабоченный, да и держалась она как–то робко и удивленно, словно ступила на землю неведомой страны. Он знал, что его сны ее не интересуют.

— Пробило полдень, — сообщила она угасшим голосом. Не пойму, отчего тебе никогда не дают выспаться.

— Сон этот приснился мне как раз перед тем, как ты вошла, — упрямо продолжал он свое. — Мне снилось, что я был с девушкой, она чуть–чуть напоминала мою сестру, но тут появилась мама и застукала нас в весьма критическую минуту. Я страшно перепугался, потому что в то же самое время это была ты. Как ты думаешь, что может означать такой сон?

Он полупривстал в кровати, его собственная неожиДанная ложь (на самом деле ничего такого ему не снилось) развеселила его. С удивлением заметил он, что ее лицо покрылось слабым румянцем, и, даже будучи изрядно близоруким, он почти не сомневался, что у нее на глазах были слезы. Нервно потирая одна о другую ладони, она шагнула к нему.

— Торбен, тихо и чуть ли не с извинительной ноткой в голосе проговорила она, я беременна.

Мгновение он молчал, совершенно ошарашенный неожиданной вестью. «Проклятье», — подумал он. Затем, свесив ноги с кровати, присел на ее краю и принялся ерошить свою редкую шевелюру.

— М-да, неловко пробурчал он, помня о своем решении быть с женой приветливым. Что ж, это не беда (но это как раз и была страшная беда!). Да и тебе не впервой!

Этот глупый и жалкий лепет разом открыл ему жуткую, непреодолимую пропасть, которая их разделяла: казалось, он вдруг заглянул в зияющую бездну. На миг ему было дозволено осознать полное одиночество Ингер. Затем все рассеялось, и в голове у него вихрем завертелись разные мысли. Самая четкая из них была такая: он должен уговорить жену избавиться от ребенка. Но сначала надо бежать от нее, уехать в город и там податься в какой–нибудь темный трактир, где можно спокойно посидеть и обдумать случившееся перед свиданием с Евой. Этой ночью она сказала: «Хоть бы ребенка от тебя родить. Больше всего на свете хочу ребенка». Но он следил за тем, чтобы ничего такого не случилось, а вот с Ингер он оплошал. Должно быть, это случилось в ту проклятую ночь, когда Свендсен подсел к Ингер и начал за ней ухаживать. Зрелище смехотворное и невыносимое.

Ингер присела рядом с мужем на край постели и с каким–то неуклюжим смирением обвила его шею руками. Поверх платья она надела большой белый фартук, а Торбен был в нижнем белье, он подумал: «Наверно, у нас обоих довольно–таки смешной вид».

— Торбен, сказала она, тщетно пытаясь поймать его взгляд, — ребенок нарушит не только твои личные планы. Сам знаешь, будет младенец — мне никогда уже не завершить образование. От этой мечты навсегда отказаться придется.

Его передернуло при мысли об этом вечном образовании, и, желая, чтобы она отодвинулась от него, он сказал приветливо — Будь добра, дай мне халат.

Запахнув на себе халат, он проговорил с деланным равнодушием, уже на пути в ванную комнату:

— А нельзя ли избавиться от беременности? Ктокто, а уж ты–то лучше других знаешь: нежеланные дети всегда чувствуют, что они в тягость родителям.

Этим он метил — как и выдумкой про сон — в беспрестанные рассуждения жены о психологии, о ее «прерванных» занятиях, при этом он с изумлением признался себе, что почти не в силах удержаться от выпадов против Ингер. «И все же, — подумал он, приметив в себе эту двойственность, эту потребность ранить душу Ингер и болезненную радость от сознания, что всякий раз он попадает в цель, — и все же я по–своему к ней привязан».

Она подошла к ванной комнате и прислонилась к дверному косяку — судя по выражению ее лица, к ней уже вернулось самообладание.

— Может, ты и прав, холодно проговорила она, — но в таком случае найди мне врача, который согласится проделать эту операцию.

— Конечно, найду, — с облегчением отозвался он, и на миг его охватило раскаяние: он вспомнил, что всегда, во всех жизненных испытаниях, Ингер неуклонно поддерживала его.

Торбен осторожно провел бритвой по своей тощей шее.

— Такие операции делают каждый день, — с излишней словоохотливостью продолжал он, это ничуть не страшней, чем вскрыть нарыв. Даже вроде бы и не больно. Да и закон в этом смысле склоняется к послаблению. Отнесемся к этому трезво. Без сантиментов.

— Из нас двоих ты самый сентиментальный и есть, — проговорила она со сдавленной злостью.

Он смерил ее быстрым, настороженным взглядом и ненароком поранил себе кадык.

— Проклятие, — в ярости выпалил он. Не знаю, зачем ты всякий раз потчуешь меня этими мерзкими эпитетами в те единственные десять минут, когда мужчина имеет право побыть наедине с самим собой. Когда мужчина бреется…

— …он теряет мужественность, — сухо прервала она его. Казалось бы, естественно отрастить бороду. Кстати, большинство журналистов так и делает. .

Может, в ее реплике и скрывалась какая–то колкость, но Торбен предпочел этого не заметить. Он уже раскаивался, что вспылил. Но они с Ингер всегда так разговаривали друг с другом, их словесный поединок, возможно, сводился к тайному спору о том, кто же из них двоих самый даровитый. Пусть сейчас Ингер одержала верх. Торбену все равно. Просто ему хочется, чтобы она ушла, чтобы она не заподозрила неладное, видя, что он собрался вымыть ноги и сменить нижнее белье.

Что–то в ее повадке пугало его. «Может, она обнаружила что–нибудь?» — мелькнуло у него в уме. Но ведь никаких видимых свидетельств не существует, даже ресторанного счета и то не осталось. Торбен сразу же, на месте, рвал счета на мелкие кусочки.

Вытирая лицо полотенцем, Торбен улыбнулся жене жалкой улыбкой.

— А ты не могла бы сварить мне кофе? — с подзеркнутой учтивостью спросил он ее. Мне надо как следует стряхнуть сон.

— Конечно, — сказала она. Сама–то я больше не терплю кофе.

С этими словами она исчезла, а у него пробежал мороз по коже от одной мысли, что она беременна. Он все никак не мог в это поверить. Прозрачный сгусток слизи, не больше пятиэревой монеты, рос и набирал силу в ее утробе, и каким–то образом все это близко касалось его, Торбена. Нет, прежде всего надо выспаться. Голова словно пивной котел, в ушах стоит звон. Торбен наполнил теплой водой раковину и принялся мыть ноги, то и дело пугливо озираясь на дверь, которая не закрывалась, потому что однажды, много лет назад, когда Эрик, совсем еще малышом, заперся в ванной, пришлось вызывать слесаря и ломать замок. «Почему только Ингер не наведет в доме порядок?» — мысленно подосадовал Торбен.

Но внизу в столовой царил полный порядок, стол был тщательно сервирован. Ингер достала из шкафа голубые салфетки, которые некогда сшила сама, еще в дни медового месяца. Салфетки появлялись на столе всякий раз, когда Ингер хотелось пробудить у мужа трогательные воспоминания. Но сейчас он смотрел на салфетки пустыми глазами, и ничего ему при этом не вспоминалось, зато один вид толстенького, пузатого чайника так неприятно напомнил ему прежние беременности Ингер, что он, не сдержавшись, раздраженно поморщился. Жена ведь никогда чая не пьет. Тонкий лучик весеннего солнца упал на потертый линолеум пола, и тут же лучик лег на руку Ингер, когда она наливала кофе мужу — на ее широкую белую руку со вздутыми жилами и серовато–белыми, коротко подстриженными ногтями. Господи боже мой, научится она когда–нибудь следить за своими руками?!

— Но надо, чтобы аборт сделал врач, — сказала она таким тоном, словно муж спорил с ней, — все прочие только халтурят.

Снова она чего–то ждет от него! Ее взгляд давил его свинцовой тяжестью, он задыхался в кольце ее мыслей, — и неукротимое стремление вырваться из этого плена и глотнуть свежего воздуха вблизи другого человеческого существа властно захватило его. Он торопливо проглотил горячий кофе, и на миг его захлестнуло непреоборимое, откровенное желание спрятать голову в ладони и разрыдаться. Он пересилил это желание и сказал: .

— Можешь спокойно положиться на меня. Кругом уйма таких врачей.

Но на самом деле ни одного такого врача он не знал, да и вообще в свои сорок лет он ни разу не сталкивался с проблемой аборта.

Ингер перегнулась через стол, ее лицо вплотную придвинулось к лицу мужа.

— Торбен, начала она, — а так ли уж это необходимо? Неужели мы не справимся, если сейчас?..

— Нет, поспешно, пугливо перебил он ее и увидал, как задрожала у нее нижняя губа, отчего обнажились пломбы на зубах у самых десен, а глаза ее — и без того неопределенного цвета — мгновенно увлажнились и помутнели. У него же часто–часто заколотилось сердЦе от страха. В панике он даже подумал, а не рассказать ли ей все как есть, может, она поймет его? Но тут он вспомнил эпизод с немкой — и выпустил из рук, соломинку, за которую было ухватился. Сквозь завесу самообмана он вдруг отчетливо увидал истинную причину своего отчаяния, словно бы издевательски ему подмигивавшую: «Если у тебя будет трое детей, тебе ни за что не дадут развода. И Ева никогда не станет твоей».

Ингер встала и вышла на кухню. Торбен видел бантик фартука на ее спине и знал, что она стоит, прислонившись к холодильнику. Торбен был весь настороже, он ждал.

— Опять ты влюбился в кого–то, — с горечью произнесла она, — а не то ты нипочем не стал бы…

Ее слова прервались громким рыданием, а Торбену подумалось, будто сердце его на миг замерло, а затем вновь забилось в прежнем пугливом ритме. «Она все знает, — подумал он, зря, конечно, я не сжег ту записку. И правда, отчего я ее не спалил?» Он же все время собирался это сделать, вспоминая о своем намерении всякий раз, как только бросит взгляд на мусорную корзину.

Она зарыдала громче, и Торбен, желая остановить рыдания, подошел к жене и обнял ее за талию. Ингер резко оттолкнула его, и он успел лишь заметить, что ее волосы пахнут влажной золой. Руки его вяло повисли, молча смотрел он, как она, вынув носовой платок, высморкалась с обычной тщательностью. Затем, продев кончик платка поочередно в каждую из своих розовых ноздрей, она основательно прочистила нос. «Сильная у нее натура», — подумал он.

— «Милочка, любимая моя», — злобно передразнила она его, — «твое прелестное тело», — меня чуть не стошнило, когда я прочитала эти строки!

Кровь бросилась ему в голову, он шагнул к ней.

— Да, — произнес он дрожащим голосом, — я люблю ее, и тело у нее и правда прелестное! Так как же ты теперь намерена поступить?

Она стала ловить воздух ртом и заслонила лицо рукой, словно он ударил ее, и почти нестерпимая жалость к ней мгновенно смела все его бешенство.

— Прости, — сказал он, прости меня, Ингер. Просто ты застала меня врасплох.

Он хотел добавить еще что–то, но слова застряли у него в глотке..В соседнем доме у окна стояла женщина, которая с любопытством наблюдала за ними.

Ингер с отчаянием во взгляде шумно рухнула на кухонный стул. Она смотрела мимо мужа на газовую плиту.

— Ты говоришь «люблю», устало сказала она, — а сам даже не знаешь, что такое любовь.

— А ты знаешь? — осторожно спросил он и незаметно отошел от окна, скрываясь от глаз соседки, заглядывавшей к ним на кухню. Он чувствовал, что мучительное объяснение уже начинает превращаться в теоретический спор. А раз так, скоро можно будет и улизнуть.

— Любовь — это труд, неожиданно сказала Ингер, а людям, которые без конца влюбляются, просто лень взять на себя этот труд.

Против воли он заинтересовался ее ответом.

— А тебе не лень? — спросил он.

Она смерила его взглядом, полным ненависти и какого–то смутного страха.

— Нет, сказала она. — Мне не лень.

Она кичилась своей правотой, нравственной силой, своим отважным противостоянием мужскому произволу — жена, восседающая на кухне, женщина в фартуке, с такими знакомыми интимными складками на животе и под мышками, под изношенными рукавами платья, — и Торбен с изумлением вспомнил, что всего лишь два месяца назад он говорил ей, что любит ее.

— Не поройся ты в моей корзине, — сказал он, ты сейчас думала бы так же, как и я. Что от ребенка надо избавиться.

— Может быть, — согласилась она. Может, и сейчас я приму такое решение. Что ж, давай убьем этого ребенка. Найди кого–нибудь, кто сделает аборт. И раздобудь деньги, чтобы ему заплатить.

Она вяло взмахнула рукой в знак того, что от нее самой, от ее воли сейчас уже ничего не зависит.

«Вот она какая, — подумал он, как только мелькнула искра надежды, — она жертвует собой ради меня, а после будет упиваться своим мученичеством».

Он взглянул на часы.

— Можешь положиться на меня, — сказал он уже без иронии, чуть ли не с лаской, — я разовью бурную деятельность. Прямо вот сегодня…

— Не сомневаюсь, — сухо ответила она и, поднявшись, задвинула стул на место. Твой поезд отходит через десять минут.

Она не смотрела на мужа.

Секунду он молча глядел на нее, всей кожей чувствуя, как жжет его ее обида — обжигающим пламенем невидимого костра.

И потом, шагая в гору, по дороге к станции, он снова подумал: «Она соглашается на аборт, чтобы обрести еще один повод винить меня. Этого она никогда мне не простит».

Впрочем, долго задумываться над этим не приходилось, Торбен сел в поезд, и радость уже забрезжила в его сердце. Легче стало дышать. Может, даже и не беда, что она прочитала его письмо. В сущности, она достойно встретила удар, если сравнить ее поведение с обычной реакцией других женщин. Она поможет ему убрать с пути непредвиденное препятствие. И вновь вознесется тем самым на прежнюю высоту своего безмерного, поистине‘ сверхчеловеческого постижения мужниной натуры!

Торбен прислонился к спинке сиденья; выраженьем лица он сейчас напоминал мальчугана, сыгравшего злую шутку со своей мамой. Но тут его мысли покинули Ингер и перекинулись на другое — на сладостное, волнующее существо, звавшееся Евой. Он пригласил ее на ленч в ресторан, где никто не знает его в лицо, где он защищен от коварных попреков Ингер. Он уснул с раскрытым ртом и вскоре громко захрапел.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Ева вошла в кафе, принеся с собои оеспокоиное дыхание юности. Она улыбнулась гардеробщице, протянув ей свой хлопчатобумажный плащ, а затем, причесав длинные, темно–каштановые волосы, расстегнула воротничок на блузке английского покроя и улыбнулась своему отражению в зеркале. На часах — двадцать минут третьего, минут через десять здесь будет Торбен. Ева всегда приходила пораньше потому, что любила ждать. Ей удалось уговорить своего шефа перенести время ее обеденного перерыва — сейчас даже не вспомнишь, как она этого добилась. Раньше, до того, как в ее жизнь вошел Торбен, одна уже мысль о такой просьбе показалась бы ей сумасбродной. Но когда любишь, легче легкого научиться сметать с пути бытовые помехи. Любовь раскрывает дарования, о каких ты даже не подозревал.

Кончиком мизинца Ева удалила соринки в уголках глаз. Затем, пройдя мимо буфета, с его праздничным парадом салатов и пестрых бутербродов, присела у столика, что облюбовали они с Торбеном; отсюда им была видна площадь Конгенс Нюторв, а снаружи их никто не видел. Предосторожность эта соблюдалась, конечно, ради Торбена.

В кафе — уютная атмосфера, атмосфера приглушенного, усталого благонравия, воспрещающая любую суету, любой непродуманный жест. У гостей такой вид, словно они расположились в собственной гостиной. То тут, то там слышится сухой шелест газет, вяло поскрипывают стулья, стоит лишь гостю пошевельнуться, и так тихо ступают по полу официанты, словно снуют вокруг на резиновых подошвах. Всякий раз, когда она бывает здесь, Еве начинает казаться, будто она — благородная старая дама из давно ушедших времен, она сидит здесь в кафе, где ее обступают воспоминания, ради которых только она живет. Прежде Ева даже не ведала, что в Копенгагене есть такие кафе, овеянные ароматом прошлого. Она привыкла бывать в заведениях с грубыми деревянными полами, со столами без скатертей: здесь шумела непослушная молодежь, а официанты с вечно обиженным выражением лиц локтями и руганью пробивали себе дорогу среди клиентов. Ева взглянула на часы. Теперь он уже скоро придет. Ей казалось, что все вокруг тоже ждут Торбена, исподтишка считая минуты, что втайне все пришли сюда для того лишь, чтобы его увидать, чтобы взгляд его коснулся их хоть на миг, подарив им на час счастье, пусть краденое, но зато безграничное.

За окном то и дело мелькали фигуры похожих на него людей. Кажется, вот он, его походка, да и только он вот так носит шляпу, — но стоило фигуре приблизиться, как сразу становилось ясно: это не он. Ева кусала губы и думала: «А что, если он не придет? Куда мне деваться?» И еще она думала о своей любви, и перед ней словно возникал ее зримый облик — что–то круглое, ослепительное, подобное светлому новорожденному дню, вырвавшемуся на волю из чрева ночи. Всего лишь месяц назад любовь эта еще как–то напоминала то, что Еве случалось испытывать прежде и должно было ждать ее впереди. Но постепенно все переменилось, и теперь чувство ее не имело ничего общего со всем прежним опытом. Любовь эта преобразила ее. Отныне свои девятнадцать лет Ева уже не воспринимала как некий нестерпимый барьер, как стену между нею и взрослыми, неизменно связанными тайным взаимопониманием: чего стоят эти улыбки, эти пожатия плеч, эта пропасть плохо скрываемой убежденности в своем всезнании? И она торжествующе сказала себе: отныне все будет по–другому.

Склонившись над столиком, Ева рассеянно начертила кружочек на скатерти своим острым, перламутрового цвета, ноготком. На какой–то миг кружочек застыл’ в мягкой, податливой ткани, и Ева решила, что не отведет от него глаз до тех пор, пока не появится Торбен. Он как–то сказал, что руки у нее красивые, нежные. Он–де всегда первым делом смотрит, какие у женщины руки. Интересно, какие руки у его жены.

Красные бархатные портьеры раздвинулись, звеня металлическими кольцами. Ева поймала ищущий взгляд Торбена, и душа ее мгновенно очнулась от раздумчивой дремы, а сама она сразу обмякла, раскрылась навстречу счастью, стала хрустально–прозрачной. Рука ее взлетела с белой скатерти, словно голубь вспорхнул со снега, и поманила его. Торбен вскинул два пальца к виску и быстро двинулся к ней мимо столиков твердым, уверенным шагом, а она всем своим существом вдруг разом узрела и восприняла все вокруг — солнечный свет за окном, красоту старинных гравюр на стенах, слабый запах нафталина от кресел, мальчугана у стойки, который никак не мог выбрать пирожное на прилавке, ломящемся от яств, и приветливое лицо официанта с сообщническим блеском в глазах.

— Здравствуй, Ева, — тихо произнес Торбен, пожимая ей обе руки. Он не стал ее целовать — она просила его не делать этого на глазах у всех. Торбен безраздельно ее понимает и бесконечно внимателен к ней в мелочах. Он всегда печется о том, хорошо ли ей, поистине ли она счастлива с ним. А молодые люди — те больше всего думают о себе, даже когда речь идет о жизненно важных вещах.

Торбен сел рядом с Евой и под столом погладил ее колено. Ласка отца, защитника. Устремив на него внимательный взгляд, Вва заметила, что мыслями он сейчас не совсем с ней, что он не отдан ей всем существом, как раньше. Что–то стороннее по–прежнему удерживает его в своей власти. Прежде он забывал все, когда бывал с Евой.

Доверчиво взяв его под руку, она потерлась щекой о грубую ткань его рукава.

— О чем ты думаешь? — спросила она.

— Я думаю о тебе, — мягко ответил он, — о том, как прелестна ты была нынче ночью. О словах, что ты мне сказала. Ты это всерьез?

— Да! — Ева взволнованно закивала, сама удивляясь неожиданно нахлынувшему желанию. — Понимаешь, самое странное — что никогда прежде я не помышляла о детях, даже не думала, что заведу их, когда выйду замуж. У всех беременных такой нелепый вид. Этот огромный живот, — тут Ева прыснула, — не понимаю, как только кожа не лопнет.

— Она растягивается постепенно, пояснил он и вдруг отвернулся от нее. Ева почувствовала, как по всему его телу прошла слабая дрожь, и в страхе выпустила его руку. Теперь она уже не сомневалась: чтото случилось у Торбена. «Он чем–то расстроен, — подумала она с грустью. Пусть он расскажет мне о своих огорчениях и этим облегчит душу».

Он привлек ее к себе и поцеловал, запрету вопреки, и в ней разом вскипела кровь. Губы ее увлажнились.

— Я люблю тебя, — прошептала она.

Мягкая ироническая улыбка мелькнула на его усталом, потемневшем, угрюмом лице, и он тут же спросил:

— А знаешь ты, Ева, что такое любовь?

— Да, — неуверенно протянула она, — но с того дня только, как полюбила тебя. Понимаешь, раньше, — перед ее внутренним взором прошла вереница смутных образов похожих друг на друга юнцов, — понимаешь ли, раньше я просто влюблялась.

Она вздохнула:

— Как часто мне хочется сказать тебе что–нибудь очень умное, глубокомысленное, но я этого не умею! — Ева улыбнулась, и глаза ее, обращенные к нему, превратились в узенькие щелки. Вот и сейчас, похоже, ты ждешь этого от меня.

Торбен добродушно ухмыльнулся, зажег сигарету и огляделся вокруг.

— Ошибаешься, — сказал он, совсем напротив, я как раз боялся чего–то в этом роде. Терпеть не могу женщин, изрекающих умные и глубокие мысли! С ними я всегда чувствую себя идиотом. Такого ни один мужчина не стерпит!

‘Рядом с их столиком внезапно возник официант и смерил их обиженным, осуждающим взглядом. А все же какое уютное кафе… Торбен попросил у официанта меню и бутылку пива.

Читая меню, Торбен выбирал закуску для себя и для Евы (любовь отнюдь не лишила его аппетита: «только У совсем юных существ, — говорил он, пропадает от любви аппетит»), а она между тем с нежностью оглядывала его седеющие виски, его изящный, безупречный профиль, короткие, густые ресницы. Морщины на его лице пролегли не там, где годы обычно предписывают им проступать. Они располагались на щеках и у глаз. А между носом и углами рта кожа оставалась гладкой, упругой. Он еще молод — Торбен. Ева рада отдаться под его защиту — пусть он решает все сам хотя бы в том узком мирке, где они могут быть вместе, и тут ей подумалось, как, наверно, бесконечно счастливы его жена и дети. Все–все получают они из его рук, его слово для них закон. Они принадлежат ему, а он припадлежит им. Зависть больно кольнула ее в сердце.

Торбен подозвал официанта.

— Прошу вас, сказал он, принесите нам все это и еще две рюмки водки.

— Мне не надо, — быстро проговорила Ева, — я не могу, чтобы в конторе от меня несло водкой!

— Дурацкая контора! — буркнул Торбен.

— Вовсе и нет, у меня очень хорошая служба, — улыбнулась Ева, — и мне страсть как нравится стенографировать. Ты же тоже любишь свою работу! Это видно по тому, что выходит из–под твоего пера.

Она восторженно подтолкнула его локтем и показала на газету в руках одного из посетителей кафе.

— Гляди! — шепнула она. Вот человек читает твою газету — «Миддагспостен»! Уверена: люди только для того ее покупают, чтобы читать твои статьи!

Ева знала, как радуется Торбен, когда она такое говорит, но говорила она все это не просто в стремлении ему угодить. Она и правда восхищалась его умом, его стилем, его умением похвалить какую–нибудь книгу, в самом деле ему понравившуюся, но особенно пленила ее деликатность, с какой он критиковал промахи авторов. Значит, Торбен и вправду добрый человек — доброта его распространяется на всех, не только на Еву.

— Люди покупают газету для того, чтобы узнать спортивные новости, — сказал Торбен.

Он налил себе пива и мигом осушил кружку. А после скромно заметил:

— Что ж, такая у меня работа. Однако сплошь и рядом я сомневаюсь, что пишу хорошо.

— Но для этого ведь нет никаких причин! — пылко воскликнула Ева. — Ты же такой талантливый, Торбен! Ты все можешь, стоит тебе лишь захотеть! Наверно, ты сам даже книги мог бы писать.

Невольно она сказала это слишком громко. Господин, читавший «Миддагспостен», опустил газету на стол и удивленно уставился на Еву.

— О господи! — вырвалось у нее, и она весело рассмеялась, наморщив нос. Свой широкий, толстоватый нос, которого она так стыдилась. — Люди, должно быть, думают, что я решилась ума.

Он накрыл ее руку своей твердой, теплой рукой.

— Ты очень умная девушка, — вдумчиво произнес он, и вдобавок на редкость милая, наивная, неиспорченная.

Голос его был полон волнения. Но нет, куда уж там, ничуть она не наивна, с таким прошлым, как у нее, да при такой матери, хоть та и рыдала, когда Ева ушла из дома, при том ледяном бессердечии, с каким она, Ева, обращалась с молодыми людьми, при той жалкой комнате, где она ютится, а главное — при одолевающей ее подлой зависти к семье 'Торбена, к семье, которая ничем ее не обидела.

«Хорошо бы он никогда не узнал, какая я на самом деле», — подумала Ева, и плотно сжала губы — знала ведь, что они у нее слишком пухлые, — и тряхнула головой, чтобы пряди волос скрыли ее широкие скулы и низкий лоб.

— Уродина я, — тихо проговорила она, и тут как раз подошел официант с бутербродами.

Торбен переложил на ее тарелку бутерброд с селедкой.

— Для меня ты красавица, — сказал он сердечно, — я никогда тебя не оставлю. А сейчас я хочу сесть напротив тебя, чтобы удобней было любоваться тобой.

Улыбаясь, он поднялся с места с тарелкой в руках, и она подивилась его высокому росту. Хоть и сама довольно высокая, она все же едва доставала ему до подбородка.

— Наверно, и правда здесь нельзя целоваться, — продолжал он, устроившись на другом кресле, — а мне хочется целовать тебя и целовать. .

— Целоваться нигде нельзя, сказала она, — даже на скамейках в парке и то запрещено целоваться.

— Все самое прекрасное в мире запрещено, — сказал он и залпом выпил водку, — заметила ты это? С первых дней детства. И под конец тебе начинает казаться, будто все, что приятно тебе, непременно должно раздражать и настораживать взрослых. Как–то раз ребенком я забрался на чердак и там, спрятавшись ото всех, стал читать крестьянские повести Бьернсона. Тут вдруг явилась моя мать и давай допытываться: «Господи боже мой, что ты тут торчишь, здесь же собачий холод?» Вовек не забуду, как я тогда удивился: Бьернсона, оказывается, можно читать, взрослые не занесли его в свой черный список. Послушай, ты что, не любишь селедку? Съешь же наконец бутерброд!

Ева послушно принялась жевать бутерброд, мысленно пытаясь представить себе Торбена ребенком: маленький мальчик на стылом чердаке читает книгу, целиком поглощенный своей тайной радостью, — недвижная, патетическая фигурка. Ева была убеждена, что никому на свете он доселе этого не рассказывал.

— Как я люблю, когда ты рассказываешь о себе, — сказала она.

Продолжая жевать бутерброд, он покачал головой со странным выражением в глазах, словно в сознании его блеснула какая–то мысль, мелькнуло какое–то сопоставление, которые он желал бы от нее скрыть.

— Вообще–то лучше подавлять подобную тягу к исповеди, — сказал он.

В его голосе зазвучали непривычные, чуть ли не предостерегающие нотки.

— Надо подавлять желание рассказывать друг другу все о своем прошлом, выворачивать душу наизнанку. Это же своего рода духовный онанизм.

Сравнение слегка шокировало ее, но, главное, она не понимала Торбена. Не раз удивлялась она тому, что он не интересуется ее жизнью за рамками их свиданий, хотя, конечно, знала, что он поступает так из деликатности и еще потому, что женат.

Он ободряюще подмигнул ей и взглянул на нее так, как мог взглянуть только он, но опять же ее не покидало чувство: и во взгляде его, и во всей его повадке появилось что–то такое, чего не было прежде — ни этой ночью, ни нынешним утром. Тревога какая–то или, может, страх. Как же разузнать, что случилось? Она не сомневалась, что в чем угодно сможет ему помочь, только бы он открыл ей правду. «Жена! — вдруг мелькнуло у нее в уме. — Он расстроен из–за жены. Может, она узнала все про нас. Торбен никогда ничего не рассказывает мне про свою жену».

Ощущение одиночества и заброшенности накрыло Еву, как волна: понурив голову, она уставилась в тарелку. Торбен женат. У него дети. В этой роли он для нее загадка. Она думала, что примирится с этим, но на душе все равно тяжко. По субботам и воскресеньям им нельзя видеться. В эти дни семья поглощает его целиком, он словно проваливается в могилу, а она, Ева, большую часть времени лежит, растянувшись на тахте в своем пансионате, и ждет, когда же снова начнутся рабочие дни. Захочется ей услышать его голос — она может позвонить ему в редакцию, если, конечно, она его там застанет. Из–за этого ей часто казалось, будто он существует лишь в ее воображении, в ее мечтах. Он приходит и уходит, безжалостно исчезает куда–то, то выпадая из ее жизни, то вновь возвращаясь в нее. Как–то раз Торбен даже не мог встретиться с Евой из–за того, что у дочки его был день рождения. Как много их — тех, что ему дороже, ближе Евы.

Торбен вдруг кивнул кому–то, кто сидел позади Евы, и улыбнулся широкой, но деланной улыбкой. Зубы у него на редкость красивые, ослепительно–белоснежные. У людей, что постарше, зубы обычно какие–то серые и вроде бы фальшивые. И у отца Евы, и у матери были вставные челюсти, они втайне, с величайшими предосторожностями, то вынимали их изо рта, то вновь вставляли, уверенные, что Ева ни разу этого не заметила.

Торбен слегка пододвинул. свое кресло ближе к окошку — чтобы Ева своей фигурой заслонила его.

— Послушай, — проговорил он тихо и словно бы извиняясь, — нам с тобой сейчас придется уйти. Здесь в кафе сидит один человек из редакции. Черт бы его побрал! Самый злобный сплетник из всех.

— О! — сказала она, поспешно дожевывая бутерброд. Какая досада! — словно она сама была виновата в этом, ведь никому нельзя видеть их вместе, ее н Торбена.

Торбен вынул бумажник и щелкнул пальцами, подзывая официанта. Он побледнел, глаза его потемнели. Непонятно почему, но его страх передался и Еве.

— А что, у тебя могут быть неприятности из–за этого? — шепотом спросила она.

— Достаточно пошевельнуться, и неприятности тут как тут, — вяло проговорил он и снова щелкнул пальцами, подзывая официанта. На этот раз даже не было слышно щелчка, но официант уже заметил, что его зовут. Он заспешил к их столику, весь в белом, как ангел, и, как ангел, дарящий спасение грешникам.

Ева отвернулась, когда Торбен расплачивался. 3Ззчем ей знать, сколько насчитал официант? Бумажник у Торбена потертый по краям и довольно–таки тоший.

Был бы Торбен помоложе, Ева, конечно, предложила бы, что сама заплатит за себя, но такого, не говоря уже о многом другом, он нипочем не допустит. Ей вдруг неудержимо захотелось увидеть того, кто знал ее Торбена, и она оглянулась назад. Взгляд ее поймал бородатый тип в вытертых до блеска бархатных брюках.

— Ева, привет! — крикнул он ей, но, резко дернув головой, она отвернулась, не ответив на его приветствие. Это был фоторепортер, с которым она познакомилась в каком–то кафе в центре города.

Торбен окаменел. Он только что расплатился и засовывал бумажник в пиджачный карман.

— Черт возьми, где только ты познакомилась с ним? — сердито спросил он.

Но и раздражение Торбена (на которое у него не было никакого права) уже передалось ей.

— В кафе! — коротко ответила она и упрямо дернула головой, откинув назад гриву длинных волос. — Я прожила на свете девятнадцать лет, Торбен, прежде чем встретить тебя. Что же, по–твоему, я все эти годы в вакууме жила?

«Да мы же бранимся! — в отчаянии спохватилась она. — Зачем только я оглянулась на этого типа?»

Раздражение в глазах Торбена пропало.

— Нет, конечно, — ответил он. Просто не повезло нам с тобой. Не будь ты знакома с ним, я мог бы сказать, что ты моя дочка, понимаешь? Если бы вообще зашла речь об этой встрече.

— Я не знала, что у мужчин такая трудная жизнь, — робко проговорила Ева, и казалось, сама юность ее, встав на цыпочки, тянула тонкую шейку, силясь заглянуть в мир взрослых мужчин, с его безнадежно непроглядными джунглями законов и правил, с его загадочным переплетением сложных и совершенно особых нравственных понятий.

Торбен пожал плечами и поднялся с места. Пропуская Еву вперед, чтобы она первой прошла к выходу, он все время думал об одном: только бы не обернуться лицом к фоторепортеру. А когда они уже были у вепалки, он сказал ей своим обычным теплым, низким голосом:

— Мужская жизнь не так уж и трудна. Просто я не терплю вмешательства посторонних в мои личные дела. Не хочу, чтобы эти подонки судачили о тебе.

Он заботливо помог ей вадеть плащ, люоовно расправил по воротнику густую гриву ее волос, и ее обдала жаркая волна счастья. .

На площади оя взял ее под руку, и к ней вернулось блаженное чувство защищенности и полной беспечности — по крайней мере, пока он с ней. Чувство это было веобхолимо ей, сказать по правде, она с ним не расставалась, разве что в разное время по–разному называла его и по–разному определяла его истоки. Ветер дул им в спину, подталкивая их вперед, и от этого Еве делалось весело на душе и хотелось пуститься в пляс — казалось, они скользят на коньках по блестящему льду. Она думала, что и Торбен должен чувствовать то же самое. Ева покосилась на него. Под солнцем лицо его побелело, он шурился взо всех сил. На улице он никогда ие носил очков, но уверенно перевел Еву через дорогу сквозь аавину машин, а затем остановился у какой–то витрины, ва кеторую даже не взглянул. Взяв Еву за подбородок холодной, как кожаная перчатка, рукой, он приподнял и обратил к себе ее лицо и вздохнул так глубоко, словно долго бежал и никак не мог перевести дух.

— Дело в том, сказал он без обиняков, — что моя жена все знает.

— Ах!

Ева не знала, что отвечать, и потупилась, уставившись на свои крепкие уличные ботинки. Ветер милосердио накрыл ее лицо прядью волос, так что Торбен не видел его и не мог прочитать на нем ее мысли.

— Не пугайся, Ева.

Опустив руку на ее затылок, ои ласково привлек ее голову к себе, затем легонько отвел ее назад, — Вечером я все тебе расскажу, — пообещал он. А сейчас мне надо идти. Я должен закончить одну работу. Ты не обидишься, если я не провожу тебя до твоей конторы?

Она улыбнулась ему сквозь завесу волос.

— Нет, сказала она и неожиданно весело рассмеялагь. Мне надо потораиливаться. Я даже не заметила, что мы пили в другую сторону.

— Прощай, любимая.

Ой чмомнул ее в щеку и зашагал прочь, оставив за собой душистый след — легкий аромат крема для бритья, Его тотчас потлотила толпа, а Ева неторопливо зашагала н Бредгаде, и тут, на ходу, ее осенило: «Нынче первый день истинной весны!»

И забрезжившая надежда, смутный сердечный трепет жили словно бы своей собственной. отдельной от Евы, жизнью, в строгом и непреложном затворничестве, подобно всем другим таинственным движениям души. радующим или, напротив, угнетающим человека. хоть он и сам не отдает себе отчета, почему.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

В понедельник Ингер сделала два роковых открытия, разрубивших ее жизнь пополам — на «до» м «после», отрезки, каким, быть может, никогда уже ве воссоединиться. Но еще в четверг все оставалось без перемен. Торбен избегал ее: он лежал в постели, когда она вставала (хотя, может, он вовсе и не спал, но гордость мешала ей проверить это), и уходил из дома лишь вечером, после того, как и дети и Ингер уже ложились спать. А значит, он не занимался поисками врача. Олно утешение: этот вовый образ жизни, когда муж, как крот, торчал в своей норе, имел лишь то бесспорное преимущество, что Торбен наверняка почти не виделся со своей любовницей.

По вечерам она одиноко сидела в гостиной, изумленно прислушиваясь к тому, как Торбен, ве покилдя своей постели, перекликался с детьми (слышимость в доме поразительна), а они беспрерывно сновали взад в вперед, из своих комнат к отцу и обратно. Они болтал е ними весело и непринужденно, преясполненный неподдельной нежности к вим, она же не допускалась в их круг. Ингер помнила, что и в прошлый раз было то же самое, но тогда она долгое время участвовала в семейной идиллия, разыгрываемой мужем, ие понимая, из какого источника бьет этот фонтая жизнерадостности. Она–то воображала, что ой снова влюбился в нее. Впрочем, может, оно так и было. Может, ои тогда только любил ее, жалел ее, когда у него появлялась другая. А в тот раз в его жизни возникла немка, Ильзой звали ее; эта опасная брюнетка тоже была журналясткой, оша пришла в редакцию газеты, где служил Торбен, чтобы осведомиться о политической ситуации в стране — а вообще–то ее рекомендательное письмо было алресовано другому человеку, которого она, по всей вероятности, не застала на месте. Но немка уехала и себе домой, а Торбен все–все про нее рассказал жене. Указывается, она накладывала на веки серебристо–бронаовые тени — где то ведь она специально обучалась макияжу. Торбен показал Ингер фотографию дамы. Что ж, экзотический облик, но красавицей ее не назовешь. Дама состояла в браке со знаменитым художником, который колотил ее почем эря, так что ома вочно вся была в синяках, Тридцать три года, четверо детей. Ингер думала: каждая женщина, у которой есть любовпвик, непременно уверяет его, будто муж се бьет. Интересно, рассказывает ли Торбен отой своей довушке про Ингер? Нот, навряд ли, впрочем, сейчас Ингер это безразлично. Очень многое в эти дии стало для нее безразличным, зато другое представлялось жизненно важным.

О своей беременности она сейчас не думала. Смутное восприятие действительности, позволявшее обрести своеобразную огрешенность от себя самой, помогало ей как–то перебиваться от часа к часу, а мысли между тем вяло мерцали в мозгу, будто тоненькие нити слизи в мутной жидкости. Но стыд охватывал Ингер всякий раз при воспоминании о том, как в понедельник утром она разрыдалась и бросила мужу: «Что ж, убьем этого ребенка, и все тут!» Фальшивая патетика. Банально до омерзения. И это сказала она, всегда считавшая своим долгом принимать любое событие куда рассудительней и спокойней, чем все другие женщины\ Каждый день, однако, изобиловал опасными провалами, похожими на воздушные ямы, в какие нет–нет да угодит самолет, отчего на мгновение вздрогнут его огромные крылья. Провалы эти до краев заполняла тоска — «несчастная, ты брошена и покинута», — и ночами ей снилось, будто у нее выпали все зубы и вылезли волосы: причешешься, и на расческе повиснут целые пряди. «Главное — не поддаваться», — твердила она себе. «Главное — работать не покладая рук, словно ничего не случилось». И тут ей сразу бросилась в глаза уйма мелочей, каких она прежде почти не замечала. Замавески в гостиной надо постирать, горшечные цветки ждут не дождутся удобрения — самое время сейчас. В люстре под потолком одной лампочки не хватает. Ингер надавала разных поручений фру Хансен. Собрав все свои силы, она обратила их на нескончаемые будничные хлопоты, необходимые, если хочешь поддерживать в доме порядок. Стол из тикового дерева весь в царапинах — надо пригласить столяра, чтобы тот его отиоли ровал. Но на это нужны деньги, а у нее деног нет. Сколько ни наводи в доме порядок, все, что не сделает опа сама и прислуга, так и останется песделанным. И уже к среде ос талось несделаинным лишь то, на что требовались деньги.

Нынче уже двадцатое число, а муж выдал ей на хозяйство всего 350 крон. Попросить еще денег сейчас никак нельзя. Должно быть, эта подружка его из дорогих. Та немка, что раньше у него была, не подрывала семейный бюджет. С особой, одной ей присущей гордостью Ингер подумала, что другие женщины на ее место подняли бы крик, устраивали бы мужу сцены, допимая его попреками вроде: «Ты обязан нас обеспечить!» «Где твое чувство ответственности?», «Хоть бы о детях подумал!»; что они наверняка постарались бы еще туже натянуть нити, связывавшие его с близкими, нити, в путах которых он теперь отчаянно барахтался, силясь вырваться. Как знать, может, они перестарались бы и разорвали узы… Чудно, что Ингер так легко вжиться в душу мужчины. Мужчина везет на себе семью, как конь оголтелого всадника: вперед, требует всадник, скачи, пока не рухнешь без сил. Всадник пришпорит коня, замахнется кнутом… Нет уж, надо искать другой выход. Но Ингер так скована нищетой — ничего не сделаешь, не предпримешь, а страдает она одна, дети то бегут прямо к отцу и от него ни в чем отказа не видят. Детей Торбен любит всем сердцем, никаких недостатков их не замечает. К счастью, и любовь детей к отцу тоже слепа — не то они почуяли бы угрозу, притаившуюся в его душе.

Но дети ни о чем не догадывались. Стоит Ингер подумать о детях, и вновь становится покойно на душе, Торбен не допустит, чтобы детям причинили боль. Он все сделает для того, чтобы оградить их от любого уда ра, — вот только как, неизвестно.

На террасе позади дома Ингер нежилась на солнце — лениво разлеглась в кресле, накрыв одеялом ноги. Да, она блаженно нежилась, греясь в лучах солнца, ав душе у нее стоял холод и мрак. Лучи грели, успокаивали ее. Но читать — даже газету — нет сил; это у нее то нет сил, не умеющей жить без книг! Прежде даже за глажкой белья или варкой обеда она как–то ухитрялась читать: рядом всегда лежала раскрытая книга. А нынче всякая писанина казалась ей всего лишь скопищем слов, лишенных смысла. Сейчас Ингер о том думала, что нужно забрать у сапожника ботинки сына да нб забыть вывести пятно неизвестного происхождения на юбке дочери. А еще нужно поскорей вымыть голову, а затем позвонить мяснику. Да, еще одно: приглашают к себе друзья юности — супруги Ганна и Ульрик, но Торбен вдруг почему–то их разлюбил. Не забыть бы им позвонить, сказать, чтобы не ждали. Ингер подумала: это какой–то порок в натуре его, Торбен чурается всех людей, знавших его много лет. Ему неведома истинная дружба. — Нежность, больно ранящая душу, захлестнула ее. Никто, кроме Ингер, не знает Торбена, викто не понимает его. Но нежность схлынула, и осталось лишь одиночество: Ингер одна в солнечном круге. Одна. В памяти взметнулось прошлое, память вынесла на поверхность былое: так, случалось, только взбаламутишь воду в ручье, и тотчас заколышутся, заплящут в струях ее палки и дощечки, мелкая рыбешка, соломинки и осколки некогда пропавших игрушек. Прошлое Ингер бессвязно, самое главное в нем и то померкло. Ингер заметалась в былом, как в лабиринте, в тщетных поисках выхода. Колокольным звоном зазвучал голос матери: возьми себя в руки, вещал он, нытьем горю не поможешь. Женщина в доме — служанка. Странные слова. Мать, что ли, была в доме служанкой?

Отец Ингер всегда кивал одобрительно — как при этих самых жениных словах, так и при всех прочих; он всегда кивал одобрительно, когда жена его излагала свои житейские правила, он и жену свою одобрял, и жизнь как таковую. «Мы ни разу друг друга даже словом недобрым не обидели», — с гордостью повторяла мать. И вот вдруг однажды отца привезли домой из аптеки. Отец Ингер ведь был аптекарь. Да, он был аитекарь и когда–то давно даже изобрел средство от экземы, до того времени считавшейся неизлечимой. В ту пору он изрядно заработал на этом, о нем даже писали в газетах. Да, а когда отца привезли домой, врачи обнаружили у него инсульт, и пришлось ему долго лежать в постели. Мать решила, что он не жилец, потому что однажды ночью он окликнул ее и, протянув к ее кровати здоровую руку (другая была парализована), нащупал ее ладонь, а потом отчетливо и громко спросил: «Скажи, Мария, отчего ты всегда так шумно хлебаешь суп?» Само собой, отец был не в своем уме, но мать эти его слова так и не забыла до самого конца. Она пережила сильнейшее потрясение. Отец скоро умер, толком даже не простившись с семьей. «Отец твой был чудесный человек, — твердо заявила мать, — лучше всех на свете. Вот бы тебе такого мужа, дочка, но, наверно, таких теперь не бывает. Какие уж рыцари из нынешних молодых!»

А все же с тех самых пор мать всегда старается суп свой хлебать бесшумно.

Против воли в памяти всплыли и другие картины. Другие лица и образы, ушедшие навсегда. Ребенком ее водили в парк «Тиволи». _Счастьем было взлетать на воздушных качелях, но мать Ингер всегда пропускала вперед всех других детей. «Надо и о других подумать, — говорила она, — кстати, чем дольше ждешь, тем больше удовольствия получишь». На матери была синяя соломенная шляпа, похожая на сковороду.

И вот однажды в их жизнь ворвалась Рагнхильд, подруга Ингер, и весь мир вокруг преобразился: Ингер как раз вошла в тот возраст, когда влюбляются в подруг. И это была любовь, вспоминает она сейчас, никак иначе это не назвать. Подруги были неразлучны, вместе кончили гимназию. Вместе поступили на только что открывшийся факультет психологии. И принялись изучать Фрейда и Юнга. Две серьезные, круглолицыо девчушки, стремившиеся к самоосуществлению. На мужчин они смотрели как на опасных врагов. Но тут, словно шквал на песочные замки, слепленные детской рукой, налетела настоящая любовь в образе Торбена, неотразимо обаятельного, с густым золотистым нимбом волос над юным лбом. Было это в университетской столовой, и Рагнхильд исчезла, может, не сразу, но так или иначе Ингер даже не помнит, что потом сталось с ней…

Странная причуда любви, подумала Ингер: все вокруг отныне безразлично тебе, безразличны все прочие человеческие связи. ° у - - Ингер потянулась и приветливо кивнула молодой женщине — соседке, подстригавшей живую изгородь со своей стороны. «Нынешний день для нее такой же, как все прочие», — подумала Ингер. Она закрыла глаза — не хотелось говорить с соседкой, вообще ни с кем не хотелось говорить. Чужие голоса, чужие люди, о чем бы ни вели они речь, мешали ей. Отвечать не было сил.

Да, так на чем же она остановилась? Она о Торбене задумалась, об их взаимной любви. 12 июня 1942 года он надел ей на руку кольцо — в маленьком лесном кафе, мэсте их первых свиданий. В ту пору шла война, они пили какую–то бурду вместо кофе, но тогда все–все нравилось ей — и еда, и запахи вокруг. С перил веранды слетела к ним на стол ничужка © красными перьями на грудке. Они угостили ее хлебными крошками — пичужка эта не в первый раз навещала их. Что ж, и то правда: о прошлом у Ингер по большей части остались светлые воспоминания. Торбен дал ей бесценное счастье, ей же много лет удавалось — да, подумала она, довольно долго удавалось — держать в узде его тревожную, меланхолическую натуру. Правда, сама она этого почти не замечала. Когда же утратила она этот дар, когда потеряла свою власть над мужем? В чем ее вина?

— Мама, привет!

Перед ней вдруг выросла дочь со школьной сумкой в руках — Сусанна спокойно и весело взглянула на мать. «Юная девушка на пороге жизни», — растроганно подумала Ингер. Где–то она вычитала эти слова. Ингер любила такие фразы, любила поэзию в повседневной жизни, и, когда она встала с шезлонга, прошлое отхлынуло назад, как прибойная волна, и по всему телу пробежала дрожь, словно оно устало от тяжких, навязанных ему усилий. — — Здравствуй, дочка! — тепло сказала она. Хочешь какао?

Она легонько обняла дочь за плечи, и вместе они вошли в комнаты через кухонную дверь; Сусанна, чье ровное, светлое настроение всегда передавалось другим, ласково потерлась носом о шею матери, и сладостный травяной аромат ее волос на миг снова напомнил Ингер то далекое блаженное лето, когда от всего на свете веяло этим дивным запахом. То самое лето, которое начисто позабыл Торбен.

— Знаешь, этот Хейхольт у меня в печенках! — объявила Сусанна, когда они уже сидели в гостиной и пили какао. Хейхольт был ее учитель немецкого языка — не человек, а комок нервов. На родительских собраниях Ингер не раз с ним встречалась.

Рассеянно слушала она жалобы дочери; та хоть и не кипятилась, а говорила спокойно, но где уж пятнадца тилетней девчушке постичь мир взрослого человека? Тут даже и упрекнуть не за что.

Потом Ингер сказала:

— Пойми, Сусанна, ему–то самому хуже всего приходится. Ваш четвертый класс средней школы для него слишком крепкий орешек. По–моему, вы учитесь спустя рукава. И наверно, не слишком добры к своему учителю.

Сусанна вздохнула. И недовольно посмотрела на мать: .

— Вечно ты, мама, защищаешь других!

— В самом деле?

Ингер была потрясена. Неужто она и вправду так повторяет свою мать? .

— В самом деле! — уверенно кивнула Сусанна. — Точь–в–точь как наша бабушка.

«Кажется, она читает мои мысли», — подумала Ингер, но с Сусанной у нее часто так получалось. Дочь чувствовала, что происходит в душах близких. Может, вообще чувствовала, что творится в доме? Смутная тревога закралась в сердце Ингер. Дети ведь всегда знают больше, чем воображают родители.

Сусанна выпила какао, съела булочку, удобно устроилась в кресле и углубилась в чтение газеты. Когда опа возвращалась из школы, ей не териелось сразу выложить школьные новости, обрушить на кого–то поток своих детских жалоб, но уж после, до самого вечера, пусть ее оставят в покое!

А Ингер зашла в бывшую общую спальню, где за три эти странных дня навела порядок и уют. Кровать она накрыла голубым покрывалом, прежде служившим сг: этертью. К стенке прибила книжную полку, которую милостиво позволил взять из его комнаты Эрик, а противоположную стенку украсила отличными репродукциями картин Ван Гога. Косые лучи солнца освещали ковер, лежавший здесь с первых лет совместной жизни Ингер и Торбена, а еще раньше — в доме ее родителей. Первоначальный узор сейчас уже не различишь, но комната излучает уют и благодушие, и никто не заметит, что шторы такие ветхие: еще одной стирки не выдержат нипочем. На туалетном столике, изображающем письменный, — аккуратная стопка счетов; уставившись на них, Ингер замерла, и снова, отнимая последние силы, пронзила душу тупая боль, которая уже было улеглась. Эти счета — тот, что в самом низу, лежит здесь уже полгода — выдают усталость Торбена, вопят, что у него опустились руки, что ему опостылела семья и он поддался злосчастной апатий — следствию духовного краха. Вот о чем думает Ингер: не то заботит ее, что счета до сих пор не оплачены, она даже не представляет себе, что будет, если Торбен вообще их не оплатит. Но при том, какое воспитание он получил, при его убежденности, что жизнь коварна, а все блага мира преходящи, странно, что он не платит долгов, — не иначе, это признак болезни.

Опустившись на стул, Ингер без всякой цели принялась подсчитывать на клочке бумаги, сколько всего надо заплатить по счетам, но вскоре отодвинула от себя стопку с вялой досадой. Торбен… жизнь его, мысли его, новая его любовь… Тоска бередила сердце, подавляя всякое движение души, но и ограждая от отчаяния. «Отчего, мучительно думала Ингер, — отчего я не могу рассказать ему, какие чувства во мне живут? Вдруг и с ним в точности то же самое? Должно же что–то остаться в наших сердцах, нечто уже недоступное нам, но при этом неизменное, нечто, жившее в нас все эти цгестнадцать лет? Знать бы только, как это нечто воскресить, вызволить из забвения, как воплотить в слова, новые, необычные». .

Ингер уставилась на лестницу, что вела на чердак. О чем только размышляет он этими долгими днями? Отчего ей нельзя подняться к нему и откровенно поговорить обо всем, что случилось? Отчего, один бог знает, отчего оба они всегда ведут себя друг с другом как враги? | - Внезапно она ощутила во рту кислый вкус желчи и метнулась мимо лениво развалившейся в кресле Сусанны в ванную комнату, где постояла немного, стараясь дышать как можно глубже. Иначе, того гляди, вырвет. Постепенно дурнота прошла.

Ингер взглянула в зеркало — да, позеленела она изрядно. Потом, вскинув голову, повернулась. в сторону коридора и прислушалась. В комнате мужа стояла полная тишина. Голая тишина, столь хорошо ей знакомая, безошибочно ею улавливаемая. Ингер поднялась наверх и распахнула дверь в его комнату. Никого. На подушке, в незастеленной кровати, еще виднелась ямка — отпечаток его головы. «Какая жалкая, трусливая проделка, подумала Ингер, — он украдкой ушел из дома, пока я была в саду, сбежал из дома, как побитый пес, устраивать в городе разные свои дела», зп Ье умение вжиться в душу другого, всегда бывшее наготове, никогда не дремавшее, вдруг изменило ей — казалось, оборвалась струна, долгое время натянутая слишком туго. А Ингер рухнула в бездиу одиночества и отчаяния, и не было даже сил лелеять в душе праведный гнев. «Где же ты? — прошептала она, тяжело прислонившись к дверному косяку. — Где ты сейчас?»

Прильнуть бы к его груди, чтобы он погладил ее по голове.

Кстати, голову–то надо бы вымыть и сделать прическу, а денег на парикмахера нет. Придется у матери в долг взять. Куда ни повернись, всюду одно: стой, нет денег! Безденежье, точно крепостной ров, оцепило дом. Решение раздобыть деньги мало приятным, но единственно доступным ей путем слегка приободрило ее, и щеки у нее снова порозовели. И уж конечно, она не согласна, — тут Ингер вновь торопливо спустилась вниз, — она не согласна на аборт!

Она старалась не задумываться над сокровенными причинами этого решения и со смутным чувством радости, что, вот, мол, в последний миг удалось избежать коварной ловушки, она отворила дверь гостиной и улыбнулась дочке, но в ту же минуту зазвонил телефон. Из глубины кресла протянулась рука, и Сусанна сняла трубку.

— Привет, папка! — весело проговорила она. — Как поживаешь? — И дурашливо рассмеялась. — Ох, папка, какой же ты чудной! Может, маме трубку передать?

Ингер взяла трубку; ей захотелось попросить Сусанну ненадолго выйти из комнаты. Но нельзя — это насторожило бы дочку.

— Да! — звонко бросила она в трубку и услыхала шум и одновременно музыку. Звуки из другого мира.

— Выслушай меня, Ингер. Торбен с трудом ворочал языком, не иначе как нализался. Я раздобыл деньги и адрес раздобыл, какой нужно. Скоро позвоню этому парню. Он парень что надо. Врач. Понимаешь? Тебе останется только… Алло, слушаешь меня? Молчишь почему–то… Тебе останется только сходить к нему на прием. Словом, все в полном порядке.

Не сводя глаз с дочери, Ингер слушала слова мужа, и сердце у нее колотилось вовсю. Так доверительно, так весело говорил он с ней, — в точности как в былые годы, когда он, случалось, звонил домой и радостно сообщал, что удачно пристроил очередную статью. И сейчас мож но подумать, что наконец добился того, чего и сам он, и Ингер давно дожидались с нетерпением.

Сусанна перевернула страницу газеты.

— Что ж, прекрасно, — сказала Ингер каким–то не своим, словно бы залежалым голосом. Или заржавелым, что ли.

— Странно как–то ты это сказала. Мы же вроде бы договорились на этот счет, не так ли?

— Нет.

Теперь из трубки доносились лишь смех и музыка. Грудь Ингер распирал гнев, глотку сдавил жесткий узел, готовый разрядиться яростным потоком слов.

Сусанна вопросительно взглянула на мать.

— Но мы же сможем все обсудить, когда ты вернешься домой, правда ведь? — с какой–то нелепой веселостью произнесла Ингер. А сейчас, кажется, Сусанна нацелилась поговорить с тобой.

— Только не сейчас, коротко бросил Торбен. Шутливость в его голосе пропала. Черт возьми, вечно кто–то торчит рядом с тобой. Может, подъедешь сюда, в центр города? Вроде бы условились мы с тобой обо всем, да разве тебя поймезть…

Но голос его выдавал, что он вовсе не жаждет этой встречи с женой в центре города. Он же бежал от нее, бежал к другой женщине — ему бы только оправдаться перед той, другой, объяснить, почему он так долго отсутствовал.

— Верно! — прежним бодрым голосом отозвалась Ингер. Но каждый человек волен и передумать, не так ли, милый?

Он бросил трубку, да так, что у нее зазвенело в ушах.

— Да, да, может, ты и прав, сказала Ингер. Привет, привет. Успешной работы тебе!

Она ласково погладила дочку по голове. Безмерная жалость к детям вдруг захлестнула ее. «Дети мои, подумала она. Милые мои дети…»

Раздался грохот — кто–то изо всех сил отшвырнул велосипед к гаражной двери, и в кухню ворвался Эрик.

— Мама| — закричал он оттуда. Где же ты? Я умираю с голоду!

Ингер улыбаясь подошла к сыну — от него самого, от его одежды пахло весной. Как он вырос — брюки скоро станут малы.

— Овсяную кашу только могу предложить да еще молоко, — сказала она. Я как раз уходить собралась.

Ингер достала тарелку и наполнила ее кашей. Спокойны и естественны были ее движения. Здесь ее мир. Здесь ес жизнь, ее труд. Здесь ее место — она принадлежит этому дому, и все в этом доме принадлежит ей. Также и ее собственная беременная плоть. Угодно или неугодно это Торбену, но такова истина.

Ингер стояла не шевелясь, чуть ли не с торжественным выражением на лице, и смотрела, как ее мальчик резво уплетает кашу, разваренные овсяные хлопья прилипали к его губам.

— Отличный аппетит у тебя, — улыбаясь, проговорила Ингер — с тем особым радостным чувством, какое испытывают родители при виде своих потомков, бодро поглощающих пищу.

— А это я в отца, — ответил Эрик, стряхнув со лба светлый чуб. Отец–то наш ест за двоих.

Ингер промолчала. Оторвавшись мыслями от детей, она снова задумалась о Торбене. Справедливо ли, что он так легко отделается от семьи? Но душу ее уже разъедал червь сомнения, и в сердце даже забрезжило смутное сочувствие к мужу: в самом деле, как же ему теперь быть?

Ингер надела плащ и вышла из дома. Пожалуй, мясник еще даст ей в долг мяса.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Торбен немного постоял в телефонной будке, стараясь прийти в себя. Ответ Ингер — ее короткое «нет» — молнией ударил ему в сердце. В нем, казалось, вспыхнул пожар, который Торбен тщетно силился погасить. Острая боль пронзила грудь. Вот, стало быть, ее козырь, который она вынашивала все эти дни, прошедшие с понедельника. Вот почему она избегала его, А сам он избегал появляться в редакции, онасаясь встречи с проклятым фоторепортером, который, уж конечно, что–то такое прознал о прошлом Евы и, само собой, поделился. этим своим знанием со всеми, кто только готов был его слушать. Должно быть, и Свендсен уже знает, что у Торбена роман с Евой. Может, тогда лучше правду ему сказать — что беременна вовсе не Ева, а Ингер?

Странно, что любые враки всегда представляются людям правдоподобнее истины.

«Нет!» — сказала Ингер, и он понял, что ему ее не переубедить. Даже ненавидеть ее — и то нету сил. Она стоит перед его мысленным взором: страдальческие глаза, бледное лицо, и этот фартук, как у пожилой матроны… И в чреве у нее то самое, что он не властен уничтожить, то самое, что так гнетет Еву, что мешает их счастью. «Но нет, я нипочем не откажусь от Евы, — со страхом подумал он, — не оставлю ее, что бы ни случилось». — .

И тут же решил: «Пойду в редакцию, высплюсь», и впервые за всю свою жизнь почувствовал себя старым человеком. Старым и очень усталым.

Он вошел в зал, где висел густой запах курева и сутками напролет стоял бледный свет, будто в три часа поутру.

— Можешь получить свои деньги назад, — сказал он Свендсену, популярному автору репортажей о заседаниях риксдага, и небрежно швырнул на стол три стокроновые бумажки.

— Что это значит?

Свендсен резко подался вперед; обратив к нему длинное костистое лицо. Небритый подбородок выдавался на нем, будто острая бородка. Свендсен был одновременно и уродлив и обаятелен. Это он раздобыл для Торбена и адрес врача, и деньги, и сейчас он негодовал — зря, выходит, старался.

Торбен осушил свою рюмку и сквозь щелку в оконной шторе стал смотреть, как прохожие быстрым и целеустремленным шагом пробираются сквозь волны солнца. Чужое солнце, чужой ясный весенний день. Для Торбена же это поистине черный день — из тех, что человек помнит всю жизнь. Он уже жалел, что доверился Свендсену. Стоит только посвятить кого–нибудь в свою личную жизнь, как наверняка придется за это расплачиваться.

— Она передумала, — сухо произнес он. Теперь она непременно хочет родить.

«Только бы теперь не оплошать, — подумал он про себя, — не забыть бы, кто именно хочет родить ребенка». Лгать–то он не привык.

— Ну и дела…

Свендсен скрипнул желтыми зубами. Вид у него был расстроенный, можно подумать, что это он — отец нежеланного ребенка.

— Спятила она, что ли? — с досадой проговорил он. Должна же она понимать, что ты женат. Если она себя не жалеет, то хоть о тебе подумала бы — как ты своей Ингер в глаза смотреть будешь!

Торбен промолчал, он по–прежнему не отводил глаз от окна. Как ни был он подавлен случившимся, его неприятно резануло, что Свендсен упомянул имя Ингер. Оскорбительная фамильярность. Свендсен видел Ингер всего–то раз в жизни, но и этого одного раза, стало быть, оказалось много.

Свендсен пронзил Торбена взглядом.

— Не иначе, она верующая! — сказал он решительно. В жизни не слыхал такого — чтобы молоденькая девушка захотела родить ребенка от женатого человека. Он снова скрипнул зубами и задумался, резко наморщив лоб. Послушай, а ты часом никогда не обещал на ней жениться? — осторожно осведомился он.

— Нет, — с мукой в голосе ответил Торбен и почувствовал вдруг, что рухнула вся его жизнь; словно лавина обрушилась на него в тот понедельник, необозримая лавина бед. Трудно даже сказать, что хуже всего в этом хаосе, — то ли, что в этот же понедельник вечером он наплел Свендсену, будто беременна Ева, и несколькими скупыми штрихами набросал ее портрет, с досадой ловя любопытный взгляд собеседника: мол, понимаешь, прелестная девчонка, влюблен без памяти, не такая, как другие, и вот понимаешь, беда… То ли, что фотограф, Янсен его фамилия, увидал Еву в кафе и сразу Узнал ее. А теперь Ингер своим коротким «нет» нанесла мужу последний удар. Дальше была пропасть, и Торбен воспринял ее поступок как жестокий обман. Зря он ей столько времени дал — передумала, видите ли! — да еще эта встреча с фотографом совсем выбила его из седла. Такое Торбен всегда воспринимал очень болезненно, ему и правда захотелось бежать от людей. Дорогие коллеги, надо думать, теперь косточки ему перемывают, что ж, пусть уж досыта натешатся сплетней, тогда только он снова появится в редакции. Там ведь больше трех–четырех дней никакая сенсация не держится.

— Знаешь, нет сил говорить об этом, сначала я должен еще пива выпить, нет, лучше уж виски, — сказал он уже с большей сердечностью, провалиться бы в сони или на крайний случай надрызгаться.

Оба помолчали, дожидаясь, когда официант принесет им по стакану виски. Тот, как змея на гипнотизера, воззрился на стокроновые купюры. Официант знал своих клиентов: как придет время платить, жди спектакля. То ли кинутся звонить какому–нибудь приятелю, чтобы скорей пришел в бар выручать их, то ли чек сунут, по которому только спустя три дня деньги получишь. Одно слово, журналисты! Шалый, ненадежный народ.

Чокнулись, и теперь молча тянули виски. Никто обычно не решался заговорить с Торбеном, пока он сам не пожелает этого. Да, было у него такое свойство с давних пор. Даже главный редактор, и тот считался с этим.

Торбен глубоко вздохнул. Покосился на столик, за которым сидели две девицы: они потягивали вино, явно надеясь кого–то подцепить, а там уж как получится — лишь бы за них заплатили. Не то чтобы потаскухи, но и, конечно, не припцессы какие–нибудь. Одна из них поймала взгляд Торбена и улыбнулась ему, не обнажая зубов. Но он даже не улыбнулся в ответ. Ей–то что, для нее нынешний день, как для других, тоже ведь самый что ни на есть заурядный.

— Ничего не понимаю, — сказал Торбен и с мрачным злорадством убедился, что улыбка незадачливой девицы исчезла, как резинка, которую отпустила чья–то рука, — в понедельник она была согласна. Считала, что аборт сделать надо.

— Если в понедельник согласна была, то и нынче согласна будет.

Свендсен, казалось, сам убеждал себя, что все обойдется, он словно бы уже взялся уладить трудности Торбена. Свендсен вообще тратил уйму времени на улаживание чужих дел. У него самого семьи не было, с женой жил в разводе. Надежда вновь вспыхнула в сердце Торбена от этих слов. Выходит, стоит только двум приятелям носидеть в баре, в мягком, умиротворяющем свете ламп, спрятавшись от шума, от всех свирепых, пронзительных дневных звуков, как сразу же Уладятся все дела, может, даже уладятся сами собой, пока сидишь со своим другом за столиком.

— Я с понедельника ее не видал, сказал Торбен, — может, она просто обижена на меня, Может, она уже опять передумала. — 244 Он повертел в руках стакан и задумался: в глубине души он прекрасно знал, что Ингер без серьезной причины мнения не меняет. Внезапно блеснула мысль: жаль, в самом деде, что беременна Ингер, а не Ева. Уж тогда–то хочешь не хочешь ему пришлось бы что–то решить. Униженио, чуть ли не с мольбой, взглянул Торбен на Свендсена. Хоть бы тот как–то подбодрил его, может, тогда оп паконец придумает что–нибудь.

Но Свендсепу вдруг захотелось его подразнить. Он задорно вскинул плечи и затеребил свой замызганный галстук. .

— Да, — философски изрек он, — поделом тебе, нельзя жене изменять. Меня законная супруга по той же причине выгнала. А у тебя вдобавок такая прелестная женушка.

— Хватит, не припутывай сюда Ингер, грубо оборвал его Торбен. Для нее ты всего–навсего спивщийся забулдыга.

Торбена охватил ужас. Невыносимо, что этот тип то и дело заговаривает об Ингер. Торбена просто трясет от этого, впору заподозрить — хоть, может, это и безумная мысль — что Свендсену отлично известно, какая из двух женщин беременна.

Длинное костистое лицо Свендсена побагровело. Он полупривстал со стула, и Торбен вспомнил вдруг, что он уже был под хмелем, когда они вдвоем направились в бар. А сейчас он, должно быть, и вовсе перебрал.

— Не верю, что она такое сказала! — крикнул Свендсен. И посмей только заикнуться, будто я спился!..

Торбен только рукой махнул.

— Ерунда, — устало проговорил он, ну конечно же она этого не сказала. Брось, садись, старик! Давай еще выпьем. Мой черед платить!

Досадливо поморщившись, Свендсен сел и, подперев рукой подбородок, угрюмо уставился в пустоту.

Другие посетители бара с любопытством поглядывали на их столик, и Торбену теперь хотелось только одного — как–то умиротворить приятеля. Вообще–то Свендсен, что называется, не просыхал, о чем отлично знали все копенгагенские журналисты. И все равно он приходил в ярость, если кто–то отваживался намекнуть, что он пьет, — Опалив собеседника своей открытой, чарующей улыбкой, Торбен подмигнул ему одним глазом. От этого 215 он и сам повеселел, и тоска отступила. В душе вновь забрезжила смутная надежда.

— Ладно, — сказал Свендсен, оживившись при виде полных стаканов. — Возьми себя в руки, приятель. На твоем месте я помчался бы к ней с цветами или коробкой шоколадных конфет…

— Она на службе сейчас, — прервал его Торбен и спросил себя, не спятил ли он уже: можно ли ожидать, что спасительный прием, рассчитанный на Еву, сгодится и для жены? Зря только он время тратит. И все же он остался сидеть за столиком.

— Тогда перенеси разговор на вечер. Пригласи ее в кафе. там тверди ей без умолку, как она хороша, угости ее хорошим ужином и вином…

— Не пойдет.

Торбен грустно покачал головой, а все же подумал про себя: может, в самом деле, пригласить Ингер куда–нибудь? Может, в другом месте, в каком–нибудь уютном кафе, где будут играть музыканты и выступать артисты — а уж сколько лет они с Ингер не бывали в кафе! — может, там ему удастся ее уговорить. На то надо напирать, что она так и не завершит своего образования, если родит ребенка.

— Денег у меня нет, откровенно признался он.

Свендсен знал, что у него нет денег. Но такое ведь и не скроешь от собутыльника. — Возьми ссуду в редакпии, в который раз носоветовал Свендсен.

Да, без этого так или иначе не обойтись, когда дело будет улажено, если вообще посчастливится как–то его уладить. «Спасти тонущую лодку!» — вяло подумал Торбен, но сама эта мысль была бесеильная, убогая, нелепая. Ссуду–то лишь под занавес взять можно будет. .

— Месяца три пройдет, самое меньшее, пока ссуду разрешат все инстанции, — с некоторым раздражением ответил он, — а я повешусь, если до конца недели не улажу все это.

— Зря ты трагедию из этого делаешь, — сказал Свендсен, неодобрительно наморщив нос. Еще один внебрачный ребенок — это ведь не конец света. Такое и раньше случалось. Что поделаешь, если она непременно хочет родить. Дети — это же прелесть. Твой Эрик — замечательный парнишка, Не сразу удалось мне сделать ему мат.

Волна отцовскои гордости захлестнула Торбена. Свендсен был мастер играть в`шахматы и запросто побеждал его самого. Торбен подумал: «В самом деле, зачем я так отчаянно добиваюсь аборта?» Но он прекрасно знал зачем. Потому, что ребенок помешал бы разводу. Развод… Слово это, вырвавшееся из самых сокровенных глубин сознания, испугало его. Кажется, до сей поры он ни минуты не помышлял о таком.

— Согласен, дети — прелесть.

Торбен заставил себя додумать свою мысль до конца.

— Но я хотел бы, чтобы мои потомки росли под одной крышей, — произнес он, не отводя глаз от стакана… — Понятно, отвечал Свендсен, а все же…

Он взял со стола банкноты, помахал ими, как веером, затем небрежно сунул их в карман пиджака и торжественно приподнял свой стакан.

— Может, родится мальчишка, — протянул он своим смешным писклявым тенорком, и этому–то мальчишке ты не дашь посидеть, к примеру, в здешнем баре, пить виски, поглядывать на девушек и после проводить одну из них домой. Не дашь — когда сыночку только сравняется семь — победить на шахматной доске Йохана Свендсена. Вундеркинд с непомерно большой головой… У всех вундеркиндов такие. Да что там, я словно вижу его наяву, — Свендсен мечтательно, отрешенно уставился куда–то в пространство, — этакий крошка Моцарт с влажными глазками и благородной душой, само собой унаследованной от матери. А от отца ему разве что перейдет любовь к крепким напиткам.

Против воли Торбен рассмеялся. Свендсен был заядлый шутник. Он ничего до конца не принимал всерьез, но и за шуткой его всякий раз скрывалось нечто несравнимо большее.

— Знаешь что, хватит! Я уже чувствую себя убийцей.

— А я сообщник твой, мрачно подхватил Свендсен. Ведь это я раздобыл тебе адрес врача, но вот деньги… тут он бережно погладил свой карман, — деньги я тебе уже не верну. Во всяком случае, не все. Я же должен расплатиться за наш скромный кутеж. Ты только посмотри на официанта. Он будто вновь обрел веру в человечество.

Оба взглянули на официанта, который неверно понял их взгляд: и поспешно принес им еще два стакана виски. Но они возражать не стали. .

Зловонный золотистый напиток стремительно погнал по жилам кровь, казалось, она струится под самой кожей, И мысли Торбена, блаженно–ленивые, тихо колыхались в мозгу, будто лодчонка в затоне.

— И никогда не держать ему в объятьях прелестной девушки, — мечтательно продолжал Торбен, — девушки страстно любимой, которую он желал бы сделать счастливой и защитить от зла, царящего в этом мире.

— Слушай, а ты, кажется, и правда, без памяти в нее влюблен?

— Конечно. А что, нельзя?

Они уставились друг на друга, и Торбен подумал: «Он завидует мне». Он по себе знал, что такое зависть. Большинство мужчин в его кругу завидовали друг другу. Может, и женская дружба тоже скрывает те же тайные связи?

Свендсен отставил в сторону свой стакан, резко звякнув дном о столешницу. Вид у него был изумленный, даже слегка обиженный. Наверно, он уже позабыл крошку Моцарта с водянкой головы. Свендсен был пьян и преисполнен готовности пить и пить, пока не пропьет все деньги. Торбен знал, что вторично ему уже не собрать такой суммы: Главное теперь — не протрезветь. Что поделаешь, он человек без будущего. У стойки уже теснились девицы, некоторым образом состоящие при этом баре. Заприметив полную блондинку, Торбен равнодушно кивнул ей.

— Утешительница пришла, — бросил он.

Свендсен повернул голову и ухмыльнулся, обнажив все свои ужасные зубы.

— Привет, девочки! — ‘крикнул он. — Вы как вороны на телефонном проводе!

Девицы не удостоили его ответом, Одна из них уже была навеселе и вдруг запела, давясь смехом, на мотив строгой патриотической песни:

Я по улочкам вдоль порта

Гордой поступью пройдусь.

Не страшусь я даже черта

И до чертиков напьюсь.

— Нескладно! — крикнул им Свендсен, злясь, что они не обращают на него внимания. И рифмы у вас дрянные!

— Да отстань ты от них, — сказал Торбен Он завидовал наглости Свендсена. Ему самому в его журналистской работе очень ее не хватало — этакой наглой самоуверенности.

Музыка заиграла громче — кто–то в глубине зала усилил звук музыкального автомата. Какой–то грузный мужчина пригласил на танец флегматичную, не первой молодости, девицу, и тут все, словно сговорившись, расшумелись и расшалились вовсю. А за окнами уже пробило пять. Пробили часы на ратушной баише, и самый что ни на есть обыкновенный день вышел на улицу й зашагал по городу шагом спокойным и ровным, как стук здорового сердца.

Но алкоголь — друг неверный. Из–под мягкой дымки, из рыхлого тумана, каким окутал голову хмель, выплывали четкие тревожные мысли, они продырявили дымку и скоро изрешетили ее вконец.

Торбен смотрел на Свендсена грустным взглядом. Его обманули, предали. Ни одного друга нет у него на всем белом свете. А главное, он до сих пор так и не позвонил Еве. С того понедельника они каждую ночь по нескольку часов проводили вдвоем, и у нее от бессонницы уже потускнели глаза. А сейчас она, должно быть, уже вернулась домой со службы, вернулась в эту жалкую комнатушку в пансионате, которую ни на миг не ‘покинет, пока не дождется звонка Торбена. Он расска- зал ей, что Ингер обнаружила клочки письма и, сложив их, прочитала его записку, и, само собой, Ева поняла, что теперь их положение усложнилось. В полной мере осознала все, как Торбен того желал. Может, для Евы было бы лучше, если бы на ее пути ей не встретился Торбен. Человеку прямо–таки не пошевельнуться: того и гляди, обидишь кого–то, Никогда заранее не угадаешь, как скажется на чьей–то судьбе твой поступок. Так же вот нет будущего и у Евы. Девятнадцать лет девушке, а будущего нет. Ей одно нужно — родить от него ребенка. Стало быть, в его лжи есть все же доля правды.

Лицо его передернулось, словно он отведал чего–то острого, кислого, словно сама жизнь попала ему ка кончик языка, колола и жгла его, а он не мог ее выплюнуть. И с чего он прилип к этому Свендсену?

Но Свендсен снова повернулся к Торбену.

— Приободрись, дружище, — произнес он с искренней теплотой в голосе. — Просто эта подружка твоя — романтичная натура, все они такие — романтичные. А ты пригласи ее в кафе да и попытайся растолковать ей, какова наша жизнь. Спроси ее, к примеру, куда она: денет ребенка, когда пойдет на службу, да сможет ли она вообще ухаживать за младенцем, что скажут ее родители и так далее и тому подобное.

Но Торбен уже не слушал его. Странная мысль зашевелилась в его мозгу. У Ингер ведь было такое свойство, что она не только свято выполняла собственные обещания, но также и обещания, данные за нее другими. Эта верность раз данному слову казалась преувеличенной, почти болезненной. Добросовестностью поистине смехотворной. Назначат ее, скажем, в среду, в три часа на прием к зубному врачу — стало быть, в три она будет на месте, что бы ни стряслось — пожар в доме или неожиданная болезнь, пусть бы сама она перед этим металась в сорокаградусном жару (вообще–то Ингер никогда не болела), пусть даже накануне визита к врачу успела убедиться, что в зубе нет дупла. Она ие терпела, чтобы кто–то тщетно дожидался ее, хоть бы даже кто–то и вовсе ей не знакомый. Торбен знал: достаточно сказать ей, будто он уже позвонил врачу и условился с ним, что он примет Ингер в такой–то день и час, — и уже одно это заставит жену заколебаться. Тем более что она, должно быть, и без того все это время колебалась. Он скажет ей, что он не принял всерьез ее отказа и на всякий случай все же записал ее к врачу, И что он сможет взять в счет жалованья аванс, хоть это и противоречит его принципам. Но тут дело приняло такой оборот, что ему уже не до принципов.

Нет, он все же непременно пригласит ее куда–нибудь. Может быть, в театр? Хорошо бы как–нибудь ее развеселить. В мыслях он осторожно набросал ее портрет, и перед ним возникло лицо женщины, измученной плачем, беременностью, неопределенными сомнениями. Торбену удалось придать этому лицу беззащитнотрогательное выражение, но он тут же зачеркнул в своем сознании ее образ, боясь утратить редко посещавшее его чувство к жене.

— Да, твердо сказал он Свендсену, — я должен заставить ее взглянуть в глаза правде. И, неожиданно развеселившись (на редкость нелепая ситуация: Свендсен про одну женщину ему талдычит, а сам он — про другую), перегнулся через стол и проговорил кокетливо вкрадчивым тоном:

— Я процитирую ей Йетса. — И продолжал упоенно (он ведь думал об Ингер, а она обожала Йетса): — Я поглажу ее по руке. — Тут он погладил руку Свендсена с выражением нежности в глазах (ведь теперь он уже думал о Еве). — Я поцелую ее и скажу ей, как она хороша.

— Меня только не целуй, а то нас отсюда выставят.

— Заткнись! — Торбен с укором взглянул на приятеля.

Свендсен добродушно рассмеялся.

— В самую жилку, — сказал он. — Ты околдуешь ее своим всему городу известным, но столь редко используемым обаянием. А пока суд да дело, настанет первое число, так что мы можем спокойно пропить эти деньги.

И снова у Торбена возникло мистическое ощущение, что все как–то уладится само собой. Все уладится, прямо вот здесь, сейчас, с помощью виски и властью дружбы. И властью настойчивой иллюзии, будто время остановилось.

— Я знал, что ты меня не обманешь, — сердечно сказал он Свендсену.

Дверь распахнулась, вошел один из репортеров по уголовной хронике и оглянулся, выискивая когото. Увидев Торбена со Свендсеном, он помахал им шляпой. Потом подошел и подсел к их столику.

— Привет, книжный червь, с обычной журналистской любезностью бросил он Торбену. Знаешь, я слыхал, что вроде бы твою колонку хотят урезать до двадцати строк в неделю. К примеру: двадцать строк о Всемирной истории Гримберга. В телеграфном стиле. Работяги–де не интересуются искусством. А ваше высокое начальство помышляет лишь о воспитании слабоумных. Пора тебе к этому привыкнуть.

Торбен усмехнулся чуть–чуть натянуто. Ему почти никогда не давался этот фамильярный жаргон, принятый у коллег–журналистов. Вдобавок ему было неприятно, что на лице у Свендсена промелькнуло облегчение, когда появился этот репортер.

Торбен взглянул на часы — он почти что совсем протрезвел, и ему было не по себе.

— Ну что ж, смущенно произнес он, пойду посплю немножко.

Он встал и вспомнил про счет. Было не совсем ясно, кому, собственно, принадлежат деньги, которые Свендсен положил в свой карман.

— Спокойной ночи, милый, — кривляясь, ответствовал ему Свендсен и захихикал по–бабьи. Затем, слегка повернув стул в сторону подсевшего к ним коллеги, увлеченно принялся что–то ему рассказывать.

Торбен почувствовал себя третьим лишним. Так и не найдя подходящей к случаю веселой репликм, он вышел на улицу, кищевшую людьми.

Легкий холодок покалывал лицо. По улицам протянулись длинные тени, и солнце поблекло. Мозг Торбена сейчас работал совершенно четко, только ноги с трудом обеспечивали телу равновесие. Захотелось сразу же подняться в свой кабинет и растянуться на диване, но сначала надо было позвонить Еве. Впервые за все время мх любви оя ощутил эту необходимость как некий тягостный долг и сам был потрясен этим открытием.

Торбея направился к площади Ратуши. Стало быть, так он м сделает, завтра же пригласит Ингер в кафе или ресторан и там постарается ее переубедить. «Как же так, врач–то тебя ждет», — мысленно уже говорил он ей и думал про себя: «Эх, был бы я гипнотизером!» Ему елышался голос Свендсена: «В самую жилку, друг!» Да, вот такими словами отделываются от чужих забот, а истинной помощи не жди. Но, по крайней мере, он хоть раздобыл адрес врача. Во избежание ненужных осложнений он все же позвонит этому врачу и договорится о дне и часе приема.

Войдя сквозь вертящуюся дверь в редакционный холл, Торбен задумался о том, что, в сущности, жизнь уготовила человеку больше горя, нежели радостей, а значит, если угодно будет судьбе и Ингер, свендсеновский крошка Моцарт (и он же — гениальный шахматист) избежит опасности оказаться когда–либо в таком же отчаянном положении, в каком сейчас оказался сам Торбен.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Когда лежишь на спине, скрестив под головой руки, легко отринуть груз времени и поверить, будто во всем мире остановились часы, — лишь потому, что ты сама лежишь без движения. В эту игру Ева когда–то играла в детстве. И шаоборот, ногда кругом суета, когда сама вертишься волчком, часы иной раз затикают быстробыстро и время вскачь понесется вперед, так что тридцать минут, бывает, кам одно мгновение пролетят.

Ева смотрела на грязный потолок с паутиной в углах. Она ждала. Знакомое состояние. Торбен сказал, что нынче приедет в город рано. Обещал позвовить ей на службу, еще до ее ухода домой. Три дпя он не выходил из дома: все успокаивал свою жену. До того он ее жалел. А Еве эта жена казалась каким–то бесплотным, неживым существом. Скоро уже семь. Наверно, что–то помешало Торбену позвонить. Может, кто–то разговором его задержал или… вдруг он попал под машину? Если Торбен умрет или просто занеможет, к примеру простудится, никто Еве об этом даже ие скажет; такие вот дела. Никто ведь и вместе их не видал, за исключением того фотографа — Ева даже имени его не помнит. Мир Евы и мир Торбена… ни в чьем сознания они никак не соотносятся друг с другом. А все потому, что встретились они не так, как положено приличным людям. Ева прогуливалась по улице Вестербро в красных туфельках, про которые ее мамаша сказала, что это, мол, предел: большего бесстыдства порядочная девушка себе позволить не может. Остроносые лодочки на тоненьких, как сигарета, каблучках. Как–то раз, Возвращаясь домой с работы, они с Эллен купили себе по паре таких вот туфель. Готовясь к службе в риксдаге, Эллен изучала стенографию; она твердо решила преуспеть в жизни и ни в коем случае не остаться в материальной зависимости от мужа. Вообще–то Еве следовало бы самой догадаться, что на таких каблучках до конца улицы не дойдешь; короче, когда один из вих отвалился, какой–то господин подхватил ее под руку, не то ова бы упала. Он был настолько любезен, что проводил ее домой, и, естественно, они вдоволь посмеялись изд забавным происшествием, тем более что одна нога ев изза этого оказалась на пять сантиметров короче другой, но в эпилоге всей истории им полагалось бы распроститься друг с другом навсегда. И тогда все знакомые с сочувствием выслушали бы их рассказ о случившемся. Но вместо этого господин протянул ей свою визитную карточку и попросил как–нибудь позвонить ему в редакцию. Ей же следовало бы разорвать эту визитную карточку на клочки, а не то показать Эллен и разве что как–нибудь вечерком от скуки зайти вдвоем в телефовную будку и там уж решить, как лучше неожиданным звонком разыграть такого вот типа. Вдвоем ведь чего только не натворишь, одной ва такое нипочем не решиться. Все девушки анают: с ними ничего не приключится, если они будут держаться вместе, но все девушки только и ждут, чтобы с ними что–то приключилось.

Зачем же Ева сберегла визитную карточку? Да затем, что господин был так мил, так приветливо, весело с ней разговаривал — право, она еще никогда не встречала таких. Конечно, она позвонила ему лишь после того, как порвала с Торкилем. Торкиль был студент, учился на врача. Он был на год старше Евы, когда–то она познакомилась с ним на танцульке. Мужчине, с которым знакомишься на танцульке, — грош цена, утверждала Эллен. Господи, но где же тогда, простите, энакомиться с молодыми людьми? Может, на собраниях политических партий или на митингах?

Торкиль был долговязый и тощий, Ева ни у кого не видала таких страдальческих глаз. Он никак не мог придумать, каким бы разговором ее занять. Их свидания превращались в тяжкую пытку; хоть Ева, не закрывая рта, и молола всякую чепуху, но все же их все время подстерегала тишина, молчание грозило накрыть их, словно гигантская мокрая простыня, из которой уже не выпутаться. Вздор это все, будто никогда не забудешь первого мужчину. Совсем напротив, с этим самым первым все так неловко, тягостно, неприятно выходит, что изо всех сил стараешься его забыть. Все же Ева целых полгода тянула, прежде чем порвала с Торкилем. А он, сколько она могла вспомнить, вечно твердил ей только одно: «Я люблю тебя! Знала бы ты, как сильно я тебя люблю! А ты меня любишь?» И все в таком же роде. Разве можно такое выдержать? Хоть бы в гимназии, что ли, обучали их красноречию!

Мысли Евы разбегаются в разные стороны, она беспрерывно прислушивается к шагам, раздающимся в длинном коридоре пансионата. Шаги приближаются к ее двери, и Ева вскидывает голову — вся настороже, Но шаги вновь удаляются, и Ева снова опускает голову на сложенные руки.

Телефон трещит не умолкая и в любую минуту может позвонить Торбен. Весь пансионат звенит праздничной суетой.

На кухне девушки гремят посудой, другие снуют взад и вперед по коридору — в ванную и из ванной. Звуки разных голосов, стук разных каблучков, шуршанье туго накрахмаленных юбок. Все спешат кудато — развлекаться, встретиться  кем–то в залитом огнями городе, принарядившемся к вечернему празднеству. И покуда длится это оживленное снованье, у Евы остается связь с чем–то вовне себя, с единственной жизненной нитью, данной ей ныиче. Ведь в любую минуту хозяйка или кто–либо из обитательниц пансионата может постучать в ее дверь ия позвать: «К телефону!»

Хозяйка — немолодая женщина, сухая и жесткая, как залежавшаяся соломина; за обедом ее немое осуждение тяготит Еву, отчего все движения ее делаются скованными, несмелыми. Другие квартирантки тоже не прочь отпустить какую–нибудь шуточку, заставляющую Еву краснеть, но эти шутят беззлобно. Все они молоды, никому из них нет и двадцати пяти, им хватает собственных житейских забот. Но любовь делает человека ранимым, впрочем, после десяти часов вечера любовь в пансионате запрещена. Само собой, все равио совершается то, что должно совершаться, но заговаривают о таком впрямую, лишь если случается пьянка или ктото позволяет себе нашуметь.

Ева покинула родительский дом, потому что родители начали сверлить Торкиля этаким пронизывающим взглядом, который появлялся у них всякий раз, когда им казалось, что дочь вот–вот должна обручиться с кемто. «Симпатичный молодой человек», изрекла мать и принялась показывать Торкилю снимки Евы в бытность ее грудняшкой. Он отчетливо распознавал на этих снимках ее нынешние черты. Когда же Ева наконец порвала с ним, написав ему письмо на трех страницах красивой линованной бумаги — нет, право, нет больше сил выносить этот его обожающий взгляд, — отец скривил губы так, что рот его стал похож на узкий, перевернутый серп луны. «До чего же ты переменчива, — сказал он, — может, это и не наше дело, но твое будущее нас тревожит».

Мать поддержала отца. «Такой милый молодой человек, сказала она, — а ты… хоть бы ты, по крайней мере, специальность настоящую получила». Она не пожелала объяснить дочке, в какой мере одно связано с другим. Зато Ева решила отныне на пушечный выстрел не подпускать к родителям никаких «милых молодых людей». «А вот сейчас, — вдруг подумалось ей, — я, кажется, все отдала бы за то, чтобы Торбен сидел у нас дома на красной тахте и разглядывал мои детские фотографии!»

Ну почему единственный человек, какого она когда–либо любила, женат? Может, вообще все мужчины старше двадцати пяти или тридцати лет женаты? Раньше Ева никогда над этим не задумывалась.

Жена Торбена все узнала. Внезапное смутное облегчение, овладевшее ею, когда Торбен рассказал ей об этом, уже исчезло. Она–то думала, что любовь всегда права и бессмысленно оставаться вместе, если супруги уже не любят друг друга. На месте его жены Ева, наверно, сказала бы: «Что ж, ты свободен. Давай расстанемся друзьями».

Но Торбен сказал: «Она мне дорога, да ведь и дети связывают нас».

Ева задумалась об этой чужой женщине, жене Торбена, и попыталась вызвать в своем сердце какое–то чувство к ней. Она тоже рада была бы ее пожалеть. Но перед ее мысленным взором вставал лишь расплывчатый образ стареющей дамы, чем–то похожей на хозяйку пансионата. Но ведь та, другая, наверно, много старше хозяйки, да и вообще, как может выглядеть женщина, которой уже под сорок? Матери Евы сорок четыре, телом она стройна и моложава, но душой давно обабилась, закоснела. Впрочем, мать, конечно, совсем другое дело. Мать стареет, а ты между тем растешь, и то и другое совершается постепенно, так что ты ничего даже не замечаешь. Вообще–то Ева отца больше матери любит. Отец служит инженером на фабрике репродукторов. Он уже четверть века там служит, но Ева не знает, в чем состоит его работа. И понятия не имеет о том, как устроен внутри репродуктор. Странно, что мы так мало интересуемся жизнью наших родителей, — разве лишь в той мере, в какой она имеет касательство к нашей. Торбен как–то сказал, что его дочь похожа на Еву. Как странио, что эта девочка всего лишь на четыре года моложе ее.

Боже мой! На ладонях Евы выступил пот. О чем бы она ни задумалась — все мысли ее в конечном счете „сходятся к Торбену. Страшная штука — любовь. Будто лавина спускается с гор и катится, катится, а ты своей волей не властен ее остановить. Не хочется сейчас смотреть ина часы. Рано еще. Но за дверью теперь уже реже раздаются шаги, и телефон молчит…

В комнате постепенно смеркалось, и тьма багровела оттого, что ва доме напротив горела световая реклама. Торбен говорил: «Милая, волосы твои пламенеют!» — когда красная мгла наплывала на них. И еще он сказал этой ночью: «Я тебя никогда не оставлю!» Как знать, вдруг он заболел, но ведь, когда приспичит, мужчина всегда может довериться приятелю и попросить его позвонить по нужному телефону: так, мол, и так. Мужчины очень многое могут, чего не могут женщины.

Ева слегка пошевелила пальцаыи ног, затяяутых в чулки. Ноги ее сделались как деревяшки, оттого что она так долго лежала без движения. Все тело словно одеревенело, но она ни за что не сдвинется с места, пока Торбен не позвонит. В шесть часов вечера его еще ве было в редакции. А позвонить вторично она ие смеет: вдруг его снова там не будет? И без того ведь она переломила себя, преодолев привычный взгляд, что девушке не пристало самой разыскивать кавалера. Очень многое она преодолела и чуть ли не на все вокруг стала смотреть по–другому. «Я стала взрослой», подумала она.

Зазвонил телефон, быстрые шаги хозяйки простучали мимо Евиной двери. «Господи, — подумала она, — хоть бы это был Торбен!»

Она присела на тахте, стиснув руки в мучительном ожидании. Может, это Эллен звонит — такое вполне может быть. Эллен беззастенчиво позволяет молодым людям тратиться на угощение; но, оказавшись в щекотливом положении, тут же звонит Еве, чтобы та немедленно прибежала в бар или в кафе и взяла на себя роль дуэньи. Эллен бережет свою добродетель как некую драгоценность — вроде королевского бриллианта под стеклом.

В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, в комнату, окутанную красной мглой, вошла хозяйка.

— Ваш друг просит вас к телефону! — ехидно сообщила она.

— О, большое спасибо!

Еве захотелось обнять ее, обнять весь мир. Но вместо этого она просто спрыгнула с дивана а в одних чулках выбежала в скупо освещенный коридор — такая легкость была во всем теле, словно она летела по воздуху.

— Алло! — задыхаясь, проговорила она. Я уже думала, что ты вообще не позвонишь.

— Я должен был сначала уладить кое–какие дела. Как ты себя чувствуешь? Ты одна?

— Да, ты скоро будешь?

— Мне еще статью одну надо бы дописать. А ты, Ева, не можешь сюда прийти?

— Могу, — сказала она, не колеблясь, — а как мне тебя найти?

Уже один звук его голоса волновал ее точно так же, как если бы он прикоснулся к ней.

Он объяснил ей, как его найти, и она восторженно закивала, словно он мог ее видеть. Прежде он ни разу не предлагал ей прийти к нему в редакцию газеты, и сейчас она ощутила себя чем–то вроде законной невесты, а Торбен был не Торбен, а молодой человек, который пригласил ее к себе домой, чтобы познакомить с родителями.

Ева обернулась — за ее спиной, скрестив на груди руки, стояла хозяйка, на ее широком и бледном, как тесто, лице застыло выражение холодного любопытства.

— Не прекрасно разве быть молодой? — спросила она.

— Да, с готовностью согласилась Ева, стремясь торопливо прошмыгнуть мимо нее. Но хозяйка преградила ей дорогу.

— А ие староват он для вас? — продолжала она.

— Разве дело в возрасте? — весело ответила Ева и, изловчившись, проскользнула мимо хозяйки, а после мигом юркнула к себе в комнату — никакие колкости не могли сейчас ее ранить. Сейчас ей море по колено — пусть даже хозяйка выставит ее за дверь. Ничего, она найдет себе другое пристанище — сколько уютных тнездышек жаждут приютить их любовь.

Зеркало ванной все в пятнах, но Ева тщательно наводит перед ним красоту. Над белым воротничком платья высится прехорошенькое личико, и Ева думает: «До чего обидно — бывает, выглядишь отлично, а рядом, как вазло, никого». Сколько было таких вечеров, когда оны с Эллен уходили в город поразвлечься с тем же приятным чувством, какое владело Евой сейчас, но потом, в ярком свете огней, среди других девушек, Ева сразу как–то усыхала, бледнела, тускнела, так что никто ее даже ие замечал. Наверно, поэтому Эллен всегда зовет ее с собой. Красивые девушки часто заботятся о том, чтобы подружки ие могли их затмить.

Ева долго расчесывала волосы щеткой, пока они не затрещали, ве заблестели, и испытующе улыбнулась своему темному отражению в зеркале — улыбнулась жизни, обрушившейся на иее, как водопад, вместе со всеми уличными звуками, которых она до этои минуты даже не слышала; в сердце звенели фанфары, и победно шумела кровь. «Да, — мысленно ответила она хозяйке. Быть молодой — прекрасно!»

Она взглянула на часы. На них было чуть больше девяти.

Мягкий зеленый свет струился в кабинет, из типографии в доме напротив доносился глухой мерный стук, который, однако, не нарушал объявшей мир тишины.

Ева растерянно оглянулась вокруг — Торбен с улыбкой поймал ее взгляд. Он лежал, растянувшись на животе, и смотрел на нее.

— Ты уснула, — ласково сказал он и нежно провел пальцем по ее бровям. Ты спишь, как дитя. Даже дыхания не слышно.

— Надо было разбудить меня, — сказала Ева, — жалко попусту тратить время на сон.

Она плотно прижалась к нему, но уже не со страстью, а как–то застенчиво.

Он поцеловал ее в мочку уха.

— А я между тем дописал статью!

— Ой, можно мне ее прочитать?

Она приподнялась на диване. «Я буду первым читателем этой статьи!» — благоговейно подумала она.

— Само собой, читай, если хочешь. Только тема статьи не слишком–то занятна для молодой девушки.

Но Ева знала: Торбену приятно, что она читает все его статьи. Она не сомневалась, что его жена нисколько не интересуется его работой. Жены никогда не интересуются работой своих мужей. Евина мать тоже ведь не знает, как устроен внутри репродуктор.

Торбен склонился над своим письменным столом — Ева заметила, что ему необходимо постричься, и еще — что у него оторвалась кожаная нашлепка на локте («Он нуждается в женской заботе», — подумалось ей), а она принялась расчесывать волосы, придирчиво разглядывая свое лицо в карманном зеркальце.

Протянув ей несколько листков пожелтелой бумаги, Торбен закурил и присел на краю дивана. Пепел он стряхнул прямо на пол.

Статья была посвящена статистике самоубийств в Дании — оказывается, их случалось очень много, — и Торбен иронизировал над другой статьей, автор которой утверждал, будто повинно во всем государство всеобщего благоденствия: вроде бы по его вине все больше и больше становится самоубийств.

— Какая замечательная статья! Как это верно! — сказала Ева. Но почему ты вдруг написал о другом, не о литературе?

— А у нас в редакции всяк пишет обо всем.

Раздавив каблуком окурок, Торбен улыбнулся Еве:

— У нашего главного откроется язва желудка, если он вдруг заподозрит, что кто–то из штатных сотрудников устроил себе десятиминутную передышку.

Ева промолчала. Она увидела, что у Торбена не хватает одной пуговицы на рубашке — она ничего не могла с собой поделать, но такие вот мелочи с каждым днем все больше волновали ее.

— Ну как твоя жена, успокоилась чуть–чуть? — ивуверенио спросила Ева. Он же говорил ей, что жена вне себя, поэтому он должен сидеть дома и утешать ее. Ева представила себе рыдающее существо, в отчаянии заламывающее руки, и Торбена, нежно, как верный защитник, склонившегося к этой женщине, Торбена, обнимающего ее. Его жена!.. Интересно, любит ли она его?

— Да, — отвечал он, глядя куда–то в пространство. Надо признать, она ведет себя на редкость корректно. Но ведь ей нелегко.

В голосе его сквозила печаль.

— Скажи, а она не потребовала?..Ева осеклась, потому что закончить фразу можно было двояким способом — то ли спросить, не потребовала ли Ингер развода, а слово «развод» до сей поры в их беседах считалось запретным, то ли осведомиться, не велела ли она мужу перестать видеться с Евой.

Но Торбен избавил ее от сомнений, какой из двух вопросов задать.

— Нет, она ие потребовала развода, — раздумчиво проговорил он, словно обращаясь к самому себе, и чуть потише добавил: — Хоть, может, в этом случае я даже ве очень–то огорчился бы.

— Как так — не огорчился бы?

Сердце у Евы заколотилось быстро–быстро, и она с досадой почувствовала, как кровь приливает к щекам. Слава богу, что Торбен не глядит на нее. «Я скверный человек», сурово осудила она себя.

Рассмеявшись, Торбен повернулся к ней. Ласково потрепал ее по волосам.

— Ах ты маленькая притворщица, — сказал он, разве ты не желала бы, чтобы я тоже был свободен, как ты?

— Да, конечно, — отвечала она, не вторя, однако, его смеху. Только ты сам этого не желаешь. Ты хочешь, чтобы мы обе были при тебе.

Он испытующе посмотрел на нее и глубоко–глубоко заглянул ей в глаза — казалось, он засматривает ей в душу с необозримой высоты своих лет. Потом спросил, выделяя каждое слово:

— Будь ты моя жена и обнаружила бы вдруг мою измену — как бы ты себя повела?

— Само собой, вернула бы тебе свободу! — удивленно ответила она. А как же еще? Неужто я стала бы удерживать человека, который любит другую?

Он покачал головой, как великодушный учитель, услышавший от ученика неверный ответ.

— До чего же ты молода, чуть ли не с болью произнес он. — Ты, Ева, не знаешь жизни. Когда женщине уже под сорок, она должна держаться за свое. На карту поставлено даже нечто большее, чем любовь. На карту поставлена ее жизнь. И жизнь ее детей…

Он резко смолк, словно, заглянув к самому себе в душу, узрел там нечто столь сложное и неодолимов, что даже не мог о том поведать Еве.

— Вдобавок она любит меня, — сказал он каким–то безличным тоном, словно речь шла о погоде. — И мне ее очень жаль.

Ева опустила голову на его плечо и прижалась щекой к его щеке. Щетина на его небритом лице поцарапала ей кожу, пусть не слишком сильно, но все равно на глазах у нее выступили слезы.

— Я тоже люблю тебя, — прошептала она.

Он стиснул руками ее голову и поцеловал в губы.

— Тебя я жалеть не хочу, — твердо произнес он. — Жалость — злейший враг любви. Надеюсь, ты никогда не захочешь жалости.

— Ты прав, — сказала она. — Когда мне стало так жалко Торкиля, что я готова была зареветь, стоило ему только взглянуть на меня, мне просто пришлось с ним порвать.

— Дурак он, свинья! — напрямик брякнул Торбен. Выпустив Еву из объятий, он с горечью взглянул на нее: — Как могла ты позволить ему тронуть тебя?

Ева лукаво рассмеялась.

— А мне приятно, что ты ревнуешь, — сказала она. Я ведь тоже ревную тебя. К жене твоей. Хотя, понятно, это безумие.

— А… кругом одно безумие, — проговорил он и, растянувшись рядом с ней, спрятал лицо у нее на груди. Хорошо бы сбежать от всего этого, купить домик где–нибудь в глухой деревне, зажить простой, примитивной жизнью… Но, по крайней мере, — прошептал он ей в ухо, — мы с тобой еще больше сблизились за последнае дни, не так ли? Прежде я всегда скрывал от тебя мои заботы. Зря я это делал — должен же быть на свете хоть один–единственный человек, которому все можно открыть. Я никогда доселе не говорил об Ингер ни с кем — ты первая.

В душе у Евы все вдруг заглохло, застыло. «Раньше мне лучше было, — подумала она, раньше я счастливей была. Жена его словно бы не существовала для меня».

Ее тело в его объятьях налилось тяжестью, но он ничего не замечал.

— Сказать по правде, я привязан к ней, — признался он («Премного благодарна, с горечью подумала Ева, вроде бы я уже догадалась об этом»).Понимаешь, сидит она там одна день–деньской в этом дурацком пригороде, в вечно пустынном, будто вымершем ненавистном ей квартале вилл. Она скована по рукам и ногам детьми и безденежьем. Я никогда не говорю ей, когда приду и когда уйду. А сама она вечно дома, будто мебель какая–то. Жаль, что ты не знакома с ней. (Взяв прядь ее волос, он обмотал ею свой палец.) Она очень умная женщина. Завтра мы съездим с ней в город — попробуем чуть–чуть поразвлечься.

Ева закрыла глаза. Только бы не расплакаться, не изойти горечью. Она ведь сама захотела узнать его мир, не имеющий к ней касательства, но часть этого мира, может, самая важная, все равно сокрыта от нее. Его дети… Сказал бы он ей просто, без стольких слов, без обиияков: «Мы с женой живем вместе только ради детей», это она поняла бы, к этому отнеслась бы «вочтеныем. Любой поступок должен диктоваться простой и разумной причиной, полагала она. Хотя ее собственная невозможная любовь была от начала до конца неразумна.

— Я ведь тоже не знаю, когда ты придешь и когда уйдешь, — грустно сказала она.

И как ни крепилась, не удержалась, расплакалась. Слезы стекали по ее вискам, лились в уши, в Торбен, обхватив ладонями ее лицо, приподнял его к себе — казалось, он держит ее над водой, над теплой водой пруда, зацветшего зеленью, — и страстно прияялся целовать ее мокрые глаза, губы, 106. А она так отчаянно любила его и сердилась теперь на себя, на свою мелкую себялюбивую душонку.

— Твоя правда, — сказал он с грустью, — вы обе несчастны по моей вине,

— Нет, я счастлива! — пылко прервала она ето, глотая слезы. Ты не смотри, что я реву. У меня вообще глаза на мокром месте. Стоит мне посмотреть каковнибудь фильм — и в слезы, или когда прочту что–нибудь трогательное, а не то ушибусь. Но когда у меня и вправду болит душа, тогда слез нет как нет.

— Ты устала, сказал он, ты же совсем не высыпаешься. А сейчас тебе пора домой. Ведь скоро уже два часа ночи.

В городе было тихо, светила луна. Башни походили на громадные свежеотточенные карандаши, дырявившие темно–синюю ночь. С неба начал моросить мелкий дождик — он то рассыпался каплями, то вновь надолго стихал.

Высунув язык, Ева слизнула дождевую каплю. Торбен обнял ее за плечи. Световые рекламы попеременно осеняли его голову разноцветным сиянием.

— Шагать бы нам с тобой вот так до скончания веков, — сказала она.

Он не ответил, и в ее сердце медленно закралась тревога — тревога смутная и не изведанная доселе, — словно бы тень всех людей, кого только носит земля, нынче настигла и ее, Еву.

Они остановились у входа в пансионат. Глаз Торбена Ева не видела — шляпа затеняла его лицо.

— Прощай, Ева, сказал он. Надеюсь, ты теперь отдохнешь дущой. Завтра я тебе позвоню.

Поднявшись вверх на несколько этажей, Ева внезапно снова ринулась вниз — только бы еще раз увидеть его, спросить, когда он ей позвонит, но его уже и след простыл, словно плиты тротуара разверзлись и поглотили его. Теперь ей снова остается лишь ждать, ждать на службе ш дома, у себя в комнате, узкой, будто пенал, ждать бездеятельно и покорно.

Ева долго лежала без сва. Она понимала: слишком еще молода она. Слишком много обрушилось на нее такого, в чем она вовсе не опытна. Вечно твердят про каких–то распутных девиц, которые вторгаются в чужую семью ш отбивают мужа у законной жены. Вечно твердят про пожилых мужчин, которые разводятся < жевами, чтобы жениться на таких вот вампиршах. Вечно твердят про борьбу героических жен, стремящихся сохранить любовь мужа. И еще твердят про брошенных несчастных детей. Но если взглянуть на это © другой стороны, все сказанное окажется вздором: жизнь выглядит иначе. Правда, может, и твердят–то про такое холько в романах.

Уйма разных представлений, неизвестно откуда взявшихся. роилась в голове Евы. Словно за девятнадцать прожитых ею лет мысли других людей беспрерывво волывали в ее сознание, оседали в ее уме, вытесняя ве собственные мысли.

Перед тем как уснуть, она решила, что расскажет обо всем Эллен; прав Торбен: у каждого должен быть на свете хоть один–единственный человек, которому можно открыть все самое сокровенное.

Ева вздохнула: «Зачем только он рассказал мне, что завтра вечером отправится с женой куда–нибудь поразалечься». И уже в полудреме подумала: может, в его жизни и раныпе такое приключалось, может, и раньше бывали у него любовницы? Вроде бы нет особых причин считать, что она первая. Он же такой обаятельный.

Она заснула с легкой, мечтательной улыбкой на губах.

А на дворе уже рассветало.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Они сидели друг против друга в поезде, м всякия раз, когда шх глаза встречались, обменивались вежливой улыбщой, по обе молчали. Разговаривать ыеобязательно, считал Торбен, разве что впрямь необходимо о чем–то поговорить. На определенную, конкретную тему. Этим ош часто смущал собеседников, если, и примеру, оказывалось, что те ие читали Платома или забыли, в каком году немпы оккупировали Францию. Но любовница его наверняка ничего этого не знает, думала Ингер, интересно, о чем же они говорят друг с другом. Ингер казалось, что уж им–то с Торбеном в молодости всегда хватало тем для беседы, и тщетно пыталась вспомнить, когда же встала между ними стена молчания. Но ведь сколько было вечеров, когда он неизменно являлся домой в шесть часов (в каком–то смысле ей было легче оттого, что он оставил эту привычку), и тишина мучила ее, разъедая все внутри, как соляная кислота. Иной. раз она тщательно готовилась к вечерней беседе с мужем — другие сочли бы ее мысли занимательными, интересными, но стоило ей заговорить с Торбеном, как все тускнело и блекло; так прежде, случалось, она показывала ему новое платье, которое ей очень нравилось. Но под его жестким взглядом радость ее тотчас увядала.

Ингер осторожно тронула рукой голову. Она коротко постригла волосы, сделав модную прическу, в сейчас ей недоставало привычного ощущения их тяжести. Взглядом, исполненным муки, подарил ее Торбен, когда ближе к вечеру она вернулась из парикмахерской; вроде бы перемена прически — слишком уж банальная, жалкая уловка, чтобы стоило о ней высказываться. «Ну п чудной же у тебя вид», — сказал Эрик. А Сусанна любезно добавила: «Ты была куда красивей с длинными волосами». Они сидели вчетвером за старым кухонным столом и пили чай. И тут Торбен все же пришел ей на помощь. «Прическа очень мила, — твердо заявил он, — не слушай, что говорят дети. Просто им хочется, чтобы их мать всегда выглядела одинаково».

Ои сказал это, жалея ее, и стоило ей только вспомнить всю сцену, как от унижения и гнева у нее тотчас вспыхивало лицо. Но вчера вечером ов позвонил ей и пригласил ее в ресторан, сообщив, что все в порядке и им лишь осталось уладить один вопрос, — речь, понятцо, пойдет о ребенке — а Ингер теперь м сама уже пе знала, захотелось ли бы ей избавиться от него, не вздумай она рыться в муживной мусорной корзине; даже того не помнила она, искала ли ова другой возможный выход в долгие дни сомнений м колебаний. Со вчерашиего вечера ее лихорадило: будто огонь притаился под кожей. А на подходе к станции Хеллеруп в сознании ее всплыло мучительное воспоминание — столь отчетливо, словно все это было вчера. «Ах, опять этот жар, — однажды долгим, нудным вечером на веранде их дома со вздохом пожаловалась мать, — эти ужасные приливы. Было бы от них хоть какое–нибудь средство!» А она, Ингер, оторвавшись от уроков, холодно взглянула на нее и бросила насмешливо, со спокойным бессердечием шестнадцатилетней девочки: «Зато они отлично согревают посреди зимы!» Наверно, подумала она сейчас, мать давно забыла ее бестактную реплику, но это пе столь уж и важно, несущественно, сколько раз в жизни тебе случалось обижать людей. Вот только все оброненные тобой глупые, бездумные слова (ведь даже остроумным не назовешь ее тогдашнее замечание) ты сама никогда не забудешь, никогда себе не простишь — ты обречена вечно носить их в своей памяти,

Да, правда, будто огонь притаился у нее под кожей, пылало не только лицо — пылало все тело. Так страшно разом потерять власть над своим телом, этим комком крови, нервов и разных органов, вдруг отказавшихся повиноваться ей, вдруг взбунтовавшихся против нее оттого, что новое существо полностью завладело их вниманием. Все пройдет, когда она будет на третьем месяце. Осталось потерпеть еще месяц.

Стремясь вырваться из своего лихорадочного мира, она оглядела спутников по вагону. Вид у них был умиротворенный, беспечный, все они чего–то ждали, кудато держали путь, — может, к себе домой. Уже второй раз за сегодняшний день Ингер ехала в город. Утром она заглянула к матери — одолжить у нее двести крон. Жуткое дело. «Не понимаю, сказала мать, Торбен ведь прекрасно зарабатывает. Не многовато ли денег ты тратишь на жизнь, деточка?» На взгляд матери, всякий мужчина — существо безупречное. Ингер не стала ей возражать. Лишь одно занимало ее, пока она сидела у парикмахера: сейчас Торбен может звонить той, друтой женщине. Интересно, что он ей скажет? Как ее зовут? Какая она вообще? Торбен не пожелал сообщить жене решительно ничего о своей «милочке», значит ли это, что он столь же сдержан, когда дело касается ее, Ингер, что он не судачит о ней с этой девушкой? Ее знанив человеческой души подсказывало ей: подсознательно Торбем хотел, чтобы она открыла его тайну, иначе он сжег бы это письмо. Такие промахи никогда не бывают случайвы.

И вот сейчас он сидит напротив нее, забывшись сном, я женщина рядом с ним любезно взяла на колени свою сумку, словно считая, что спящему мужчине требуется больше места, чем бодрствующему. Он спит, полуоткрыв рот, красивый, с изящно изогнутой линией губ, которую унаследовал Эрик. Под глазами у него серые тени. Вроде бы они всегда у него были. К вискам лучиками отходят морщинки, какие бывают у улыбчивых людей, хотя Торбен скуповат на улыбки, а внизу уже намечается второй подбородок. Измученное, осунувшееся, постаревшее лицо. Но за этим лицом совсем юные мысли и надежды, юное беспокойство, вечная жажда покорять сердца. Отсюда его притягательность для женщин. Вообще–то она понимает их: разве сама она не сохранила в чем–то душевный склад юной девушки?

Скоро уже Копенгагев, сквозь окна вагона проникает сизая мгла. Что ему нужно от нее? И его ли это затея или дело рук той, другой, что сейчас они — в самом разгаре драмы — вдруг «отправились поразвлечься»? Что такое задумали против нее эти двое? Может, он хочет попытаться ее переубедить? Столько опасений разом нахлынуло на нее, что мысли заметались по кругу, ошалело вскидываясь, как перепуганные кони, когда вожжи выскользнули из рук кучера. Может, он развернет перед ней, веером расстелет свое обаяние? Грубо посягнет на самые сокровенные ее воспоминания? Грубо посягнет… Она вдруг увидела хирургический нож, опытной рукой вонзаемый в мягкий, трепетный мрак, где светлое пятнышко, ранимое как зеница ока, растет и ширится день ото дня. Ей стало страшно. Она невольно вся подалась вперед, словно бы желая защитить это крохотное зернышко света, и легонько тронула колено мужа.

— Торбен, глухо проговорила она, — следующая остановка наша.

Он воззрился на нее, словно на живое олицетворение всех бед, олицетворение некой неразрешимой задачи. Затем встал и неловкими от сна движениями начал натягивать на себя пальто. Казалось, весь нынешний день, и все сущее, даже вот это мгновение — отныне в его руках, и во взгляде его, когда он застегивал пальто, вдруг проступили нежность и доброта. Он сказал:

— Сейчас бы вкусненького чего–нибудь поесть!

Ее осенило вдруг: а ведь они сейчас будут есть и пить на деньги, что Торбен взял в долг для того самого дела. Но безотчетный страх по–прежнему не отпускал ее, он лишь перекинулся на другое. Что же будет с моим образованием, подумала Ингер, со всей моей жизнью? Дважды ведь ему не раздобыть таких денег.

Какая–то дама вдруг улыбнулась ей, и Ингер узнала в ней свою соседку, молодую женщину из соседнего дома. Она была с мужем, оба живо и непринужденно болтали, словно только что свиделись после ‘долгой разлуки. Странно, подумала Ингер, как это люди не боятся друг друга. А ведь надо бояться. Проходя мимо соседей, она любезно кивнула им, Досадуя, что Торбен, со свойственной ему неотесанностью, шагает впереди нее, тогда как тот, другой, учтиво и как–то совсем естественно пропустил вперед свою жену. Так или иначе, — Ингер отступила в сторону, пока Торбен предъявлял контролеру билеты, — его можно лишь пожалеть: он так рано лишился обоих родителей. У него совсем не осталось корней в роде. Была одна встреча с его сестрой и зятем, нестерпимо скучным, крикливым банковским служащим, но встреча эта оставила жуткий осадок; Торбен с детства завидовал сестре, а тут, не прошло и часа, как он начал ее ругать, так что та заплакала и сказала: «Жестокое у тебя сердце, мама тоже всегда это говорила!»

Жестокое сердце!..

Они шли по улице Вестербро, и на миг Ингер всей душой отдалась радости: так приятно вечером пройтись по городу! По уютному, теплому городу ее детства и юности, где каждый уголок, каждая «киношка», каждая площадь навевают воспоминания.

Было прохладно, ветер налетал коварными внезапными порывами.

Ингер хотела заговорить с мужем, хоть бы про погоду что–то сказать, но вдруг почувствовала, что слишком мала ростом, слишком мала для него, вдобавок в туфлях без каблуков. Высокий рост Торбена сильно смущал ее вначале, в ту пору, когда подобные мелочи еще значили так много. Как будто жизнь — всего лишь долгая прогулка, и муж должен быть только на полголовы выше жены. Этак пара смотрится лучше всего. А Ингер едва достает Торбену до плеча — надо бы надеть туфли на высоких каблуках, но в них так холодно. В юности у нее вечно зябли пальцы ног. А станешь постарше, и с какого–то дня ты уже не согласна мерзнуть — ради того лишь, чтобы казаться повыше. Интересно, какого роста та, другая женщина? Мысли Ингер птицами кружат вокруг этого загадочного силуэта и отлетают, словно ударившись о стенку. Наберись терпенья, осаживала она себя: скоро, как только Торбен захмелеет, он тебе наверняка все выложит. Кто–кто, а он не утерпит, уж это точно. Вот он шагает, наморщив лоб, погруженный в мрачные раздумья, а его замыслы, его расчеты на этот вечер (она ощущала это совершенно отчетливо} так и рвутся наружу, дрожа, словно ченец на ветру, сдерживаемый тоненькой тесемкой. Да, пожалуй, они с Торбеном не очень–то походят на супружескую пару, задумавшую поразвлечься,

Они вошли в ресторан, и не то официант, не то пикколо — одно из тех вечерних чудищ, что несут в этом мире некую таинственную, вполовину излишнюю, обязанность, — низко поклонился им и вперил взгляд в ее туфли.

Когда они сдали в гардероб пальто, Торбен, сразу оживившись, заулыбался и потер одну об другую узкие ладони. Затем он взял жену под руку, и вдвоем они вошли в просторный полупустой зал.

— Хочу бифштекс по–английски! — сказал он ей.

То были первые слова, произнесенные им за все время пути от Главного вокзала до площади Ратуши.

— Ты не забыла перед уходом протопить? ` Он бегло посмотрел на нее, оторвав взгляд от бифштекса. Чревоугодие мужа было ей противно, но что поделаешь — такой уж Торбен. Уминает мясо как человек, не евший несколько дней.

— Нет, не забыла, — отвечала она, — кто же еще это сделает, если не я?

Ингер слегка помешала ложкой спаржевый суп. Слишком уж он жирный. Уйма неприятных вкусовых ощущений нахлынула на нее, как только она взглянула на других посетителей, запятых поглощением пищи.

— Ну почему эже, неопределенно протянул Торбен, я и сам мог бы протопить, а не то — дети. И ничего бы с ними не случилось.

Ингер промолчала. Она замотила: он растерян, не знает, как справиться со случившимся. Он взвинчен и раздражен, смотрит так, что даже страшно заговорить с ним. Торбен всегда напускает на себя такой вид, когда сам боится чего–нибудь.

Она отхлебиула немного супа и огляделась вокруг. Уютно расположившись за столиками, посетители переговаривались друг с другом. С этого понедельника Ингер стало казаться, оудто жизнь всех прочих людей протекает спокойно, приятно, как поездка в удобном поезде, а стоит им встретиться с ней взглядом, и они поспешно отводят глаза, словно увидали калеку. Лицо ее лишено защитной маски. Оно ее выдает.

— Как здесь тепло, негромко заметила она и взглянула на свой полный бокал. Бутылка стояла в ведерке со льдом. Белое вино. Торбен осушил свой бокал, и официант изящным жестом снова наполнил его.

— Может, мне полегчает, если выпью вина…

Какой–то у нее тоненький, грустный голосок.

— Попробуй, сказал он чуть ли не с мольбой, бросив смущенный взгляд на нетронутый суп, — ты, правда, не в силах его одолеть?

— Правда, — сказала она. — Очень худо мне. Но это же всегда так бывает. Просто от раза до раза успеваешь позабыть.

Она отпила большой глоток вина и вздрогнула. Вино отдавало каким–то лекарством.

— Должно быть, это скоро пройдет? — вежливо поинтересовался он, словно справляясь у тетушки, не утихла ли у нее зубная боль.

— Я знаю, когда это случилось, — проговорила она.

— И я знаю.

Торбен произнес эти слова отрывисто, резким тоном; он тщательно выскреб тарелку и швырнул нож и вилку на стол, так что они уставились в разные стороны. До чего же дурные у него манеры, подумала Ингер, никогда мне к этому не привыкнуть. Что ж, хорошо хоть он вспомнил ту ночь после вечеринки, не отрицал ничего. Лишь минутным вниманием почтил он это мелкое происшествие — так приподнимают шляпу на улице при виде похоронной процессии.

Ярость охватила Ингер, от этого только и полегчало.

— Ты сказал, что любишь меня.

Он вздрогнул, будто от укуса, от тихого шипения змеи, и черты его исказила досада.

— Ничего тебе нельзя сказать — уж ты потом непременно мне все припомнишь. А память у тебя поистине слоновья — ничего не забываешь! С тобой будто вечно живешь в зале суда: что бы ты ни сказал, всё используют против тебя.

Ои театральным жестом взмахнул руками, и официант заспешил к их столику.

— Даме не понравился суп? — спросил он.

Ингер любезно улыбнулась ему.

— Суп прекрасный, — ответила она, — просто у меня нет аппетита.

— Не желают ли господа десерт?

— Ты хочешь десерт? — грубо рявкнул Торбен.

Странно все–таки, подумала Ингер, что муж, завсегдатай ресторанов, так и не научился держаться с официантами нейтрально, сохраняя в отношениях с ними естественную дистанцию. До чего же неприятио все это! Ингер холодно и твердо взглянула на официанта, увидела, как его изумленно вскинутые брови вновь опустились, и вот он уже снова обрел свою профессиональную невозмутимость. Что ж, теперь и впрямь придется заказать какой–нибудь десерт. Одним супом уже не отделаешься — никто не считается с ее беременностью, вдобавок невидимой глазу.

— Да, спасибо. — Она лучезарно улыбнулась Торбену. — Может быть, фрукты или что–нибудь в этом роде?

— Подайте нам два фруктовых блюда и полбутылки мадеры.

«И ради бога, уберитесь отсюда», — говорил взгляд мужа.

— Ну и ну, невольно пробормотала она, — тебе только дай в руки деньги…

Она выцила свой бокал, а остаток вина Торбен налил себе. Ингер немного приободрилась. Не иначе, вино подействовало. В зале появился оркестр, и музыканты принялись настраивать инструменты.

Торбен метнул в белую спину официанта последний сердитый взгляд, словно только этот человек и был причиной его раздражения. Потом задумчиво проговорил:

— Одно хорошо, когда твои денежные дела в расстройстве: если даже случится заказать лишнюю бутылку вина, роли это уже не играет.

Он осушил свой бокал, резко откинув назад голову, — так обычно полощут горло. Бритвенный порез на шее уже почти зажил.

Она не ответила. Так весь вечер может пройти в препирательствах из–за денег, да только бог знает, как горько думать о том, сколько денег, должно быть, он тратит на ту, другую, но об этом после. Глаза у Торбена покраснели, а движения стали вялыми и расслабленными. Мало–помалу он погружался в первый блаженный слой опьянения, но неизвестно, как ой себя поведет, когда допьет мадеру.

В зале воцарился полумрак, и оркестр заиграл бравурный марш. Узкий луч прожектора скользнул по танцевальной площадке, и в центре ее возник какой–то тип во фраке.

— Почтенные дамы и господа…

Ингер приковалась взглядом к профилю Торбена. Он оперся локтями о балюстраду, обрадовавшись возможности отвлечься от тягостного разговора с женой. Вид у него усталый, больной, постаревший. Как ей достучаться до него? Как к нему подойти? Он замквулся, окостенел в своем одиночестве, а та часть его существа, что непрестанно обращена к другой женщине и отмечена всем, что у него было с ней, столь же безнадежно скрыта от Ингер, как обратная сторона луны. Странное, непреоборимое чувство вдруг завладело ею, словно во сне; будто стоит она рядом е самой собой и следит за собственными поступками. Для Торбена ова не человек, а всего лишь раздражающий элемент, проблема, которую необходимо уладить, как улаживают денежные дела. Как вынимают камушек из ботинка, как извлекают из глаза соринку. В иыслях ей представился ее дом, комнаты с простой мебелью, дети. Не было лишь привычной уверенности, что там ее прибежище, ее крепость. Нечто коварное, скользкое таилось под благородным обликом Торбена. Не сегодня появилось оно, а мало–помалу вызревало с годами. Может, и другие тоже это заметили. Женщине никогда не узнать, что думают люди о ее муже, — слова осуждения, которые ты без труда вызовешь, пожаловавшись на него подруге, само собой, не в счет. Впрочем, Ингер разве что на какой–нибудь пустяк иной раз пожалуется. А о главном надо молчать.

Две гимнастки в лиловых, усынанных блестками трико завертелись на трапециях. У обеих мощные плечи и ляжки, но деланные улыбки все равно выдают изпряжение. Лишь отдельные вялые хлопки раздались, когда кончился нрмер. Одна Ингер хлопала чуть дольше других — должна же женщина поддерживать женщин. Она нервно заморгала, когда снова включили свет.

— Дрянной номер, равнодушно произнес Торбен. Концы воротничка на его сорочке начали загибаться кверху. Ему следовало бы надеть белую сорочку, но на днях Ингер даже не наскребла денег, чтобы расплатиться с посыльным из прачечной. Денег нет как нет. моавда, пока что люди принимают все это как случаиную незадачу. При всем том Ингер не производит впечатления нищей, сломленной жизнью женщины. Вежливо улыбаясь, люди уходят, унося счета, чуть ли не извиняясь за то, что столкнули ее лицом к лицу с грубой действительностью, такой, что, строго говоря, ее не касается.

Официант с чересчур громким звоном расставил на столе десертные тарелки и водрузил между супругами высокую вазу с фруктами, мешавшую им видеть друг друга. Иигер взяла апельсин и принялась его чистить. Затем, отодвинув в сторону вазу, спросила:

— Торбен, ты… ты очень в нее влюблен?

— Да,

Взгляд его виновато скользнул по ее лицу, и сердце ее неистово и лихорадочно заколотилось. Все прочие чувства заглушило злорадство — непреодолимое желание ударить мужа по самому больному месту.

— Ты ни на один день не станешь моложе, цепляясь за чужую молодость! — глухо проговорила она. Кто она, эта девушка? Как ее зовут? Что есть у нее такого, чего нет у меня?

— У нее есть я, злобно ответил он. Лицо его посерело.

Она вложила в рот дольку апельсина и тщательно вытерла салфеткой пальцы. Он считает, что у меня безобразные руки, подумала она. И тут ее глаза налились слезами, и все вокруг закачалось — стол, лицо Торбена, официант, белые манишки музыкантов. К горлу подступила тошнота, в, отодвинув стул, Ингер встала.

— Меня тошнит, — беззвучно прошептала она.

— Извини, Ингер, пробормотал он, просто ты все время оскорбляешь меня. Не так надо нам друг с другом разговаривать.

В туалете она склонилась над унитазом; опершись о стену рукой, принялась вяло разглядывать мутную жижицу, извергнутую ее желудком. «А что, может, и впрямь сразу все пройдет? — подумала она. — Очнешься после аборта, и тошноты нет как нет? Так много всего на свете, о чем мы ничего не знаем, — не важно, сколько нам лет. Торбен о таких делах знает еще меньше меня. Просто мы оба не успели повзрослеть». Вместе со рвотой выплеснулась и вся ее ненависть, выплеснулись и последние силы. Захотелось скорее освободиться от нестерпимого состояния, и этот минутныи порыв продиктовал ей решение. Скоро уже она снова, с тщательно напудренным носиком, села за стол напротив Торбена и, старательно оправляя складку на юбке, облекла это свое решение в слова:

— Нет больше сил терпеть. Надо сделать аборт — так мне будет легче. `

— Ты это всерьез?..

Похоже, он не верит своему счастью. Поджидая ее, он выпил почти всю бутылку мадеры. Лицо его блестит, словно от пота. Глаза поблекли и помутнели, что–то жалкое притаилось в уголках рта, да и весь он как–то осел, огрубел, и скрытое ничтожество его натуры вышло наружу. Одно отвращение сейчас вызывал у нее муж. И, стремясь погасить восторг в его глазах, она продолжала небрежным тоном:

— Да, всерьез. А потом я с тобой разведусь. Торбен разинул рот. На лбу его выступили мелкие капли пота. Он запыхтел, завертел головой в своей промокшей сорочке.

— Может, это и правда наилучший выход, — выговорил он с трудом, — но дай мне немного времени. Все это как–то неожиданно…

Он вдруг умолк и испытующе взглянул на нее уже почти что трезвыми глазами.

— Я позвонил врачу, — признался он, — обещал, что ты придешь к нему в понедельник, в двенадцать. Я ведь понимал, что ты передумаешь. .

— Ты понимал, что я не захочу тебя подводить, — резко парировала она, и дальнейшее теперь на твоей совести. Ты обделал все это дело за моей спиной.

— Тебе же потом легче будет, — осторожно напомнил он.

Что ж, наверно, он прав. С двумя детьми она справится и без него.

— Я хочу домой, устало проговорила она, хотя дом» уже не был домом в прежнем смысле.

Торбен наполнил бокал и в два глотка осушил его.

— Решение о разводе принимают оба супруга, — заявил он упрямо и вонзил взгляд в дно бокала, словно ам было начертано решение, — и я должен сначала все обдумать. Хоть ты и считаешь меня чудовищем, но я люблю своих детей.

Ее снова бросило в жар, снова начался зуд под кожей. 'Торбена распирает злоба, надо как–то оградить себя от нее, Ингер взяла свою сумочку и встала из–за стола.

— Довольно и одного супруга, — спокойно сказала она, — по крайней мере, в нашем случае. Ведь я могу доказать, что ты сторонник брака втроем.

И, не дожидаясь его ответа, она стремительными шагами пересекла зал, словно позади был кошмарный сон, от которого скорее хотелось очнуться. Под мышкой она сжимала сумочку. Там, в кармашке, лежали склеенные клочки уличающего письма. Стоя перед зеркалом в гардеробе, она провела пальцем под глазами. Налец чуть–чуть намок…

— Вам что, нездоровится?

Гардеробщица в коричневом халате участливо разглядывала ее.

Ингер улыбнулась и почувствовала: от улыбки этой словно треснула маска, скрывавшая мрак ее души.

— Ах, что вы, громко рассмеявшись, отвечала она, — просто мы выбрались поразвлечься, муж мой и я.

Гардеробщица растерянно отвернулась. «Наверно, решила, что я пьяна», — подумала Ингер.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Огромное опахало темной синевой накрыло комнату. Ночь. В этой ночной бездне сидел Торбен и думал: развод, аборт. Совсем новые слова — он вертел и крутил их так. и сяк. Они стояли перед ним, словно выписанные четкими, печатными буквами. Плясали у него перед глазами, исполненные некой зловещей прелести. Драма. «Я гибну», подумал он. Он поборол желание рассказать Еве, что Ингер хочет развода. К его удивлению, жена не отрекалась от своих слов. Они вырвались у нее случайно, эффекта ради — ну, до поры до времени она считала необходимым вести себя сообразно сказанному, В глубине души она не хочет развода. Он поверил ей лишь на две–три секунды, и среди нахлынувших на него беспорядочных мыслей лить одна была предельно ясной и четкой. Он трезво осознал, что затея эта ему не по карману. И не желал строить предположений о том, как бы он поступил, если бы денег было сколько угодно. Он утратил свой былой юношеский интерес к вымышленным ситуациям. Не было никакой нужды сообщать Еве об угрозе развода. Но стоило ему поговорить с ней об Ингер, и он испытывал невероятное облегчение. Обычно он ни с кем не говорил об Ингер, молчал о ней так же упорно, как и о волосатой родинке, притаившейся у него меж лопаток. Но вот что странно: для Евы он нарисовал образ жены, который неизменно мерк в присутствии самой Ингер. Трепетный, печальный образ, почти поэтичный. Порожденный его собственными словами, в сознании Торбена возникал смутный, забытый силуэт, и, случалось, он чувствовал к нему своего рода нежность. Это смягчало мучившие его угрызения совести. Но после разговора с Евой он спохватился: нельзя быть настолько бестактным. Снова возникли перед ним ее обветренные, припухшие губы, детский носик, длинные блестящие волосы и строгие брови.

— Ева, — прошептал он. Она спит сейчас, повернувшись к стене узкой и изящной спиной, зажав в детских ладонях кончик подушки. Наверно, она страшно устала. Он совсем позабыл, что Ева была свободна все воскресенье. Еще одиннадцать часов, и он снова встретится с ней. В понедельник ровно в двенадцать часов. Она непременно должна быть с ним в эту минуту. У того врача такой неприятный, льстивый голос. Но не мог же он, в самом деле, проводить к нему Ингер, без особого успеха убеждал он себя. Это было бы просто смешно, Делать такое не принято. Вообще–то он понятия не имел, что «принято» или «не принято» в этом случае, но он не вынес бы и вида врача. Должно быть, он похож на мясника.

Он прилег на диван, но сон не шел к нему. Хоть бы кто–нибудь сейчас появился здесь, с кем можно поболтать, пропустить пару кружек пива; хоть бы кто–то принес человеческое тепло в этот скупо освещенный, бедно обставленный кабинет. Но он дал Ингер денег, дал на двести крон больше, чем причиталось врачу. Нелогко ему было просить об авансе. А она обрадовалась деньгам; это слегка разрядило напряженность, витавшую в воздухе весь этот мучительно долгий воскресный день, по крайней мере, хоть ссоры не было, но и он ушел, как только дети легли спать.

Дети! Он мотнул головой, чтобы отогнать мысли о них, но все равно думал: что, если бы Сусанне, если бы Эрику было отказано в праве на жизнь? Но ведь она сама этого хочет! Она не в силах вытерпеть, что ее все время мутит. И не в силах отказаться от того, что называет своим «самоосуществлением». Однако сказала: «Все это на твоей совести». Удобная позиция. И всегда–то Ингер неискрення, лицемерна. Весь вечер вчера он страстно желал, чтобы было, к примеру, пять часов утра, а он бы сидел в каком–нибудь баре. А вот представить себе Ингер в таком месте попросту невозможно. Она как была, так и осталась дочкой владельца аптеки, отважившейся на мезальянс. Детям такой женщины полагалось бы учиться музыке и верховой езде, и дом должен быть набит фамильными драгоценностями, дорогими вещами, а также произведениями искусства, привозимыми мужем из его бесчисленных поездок на Ближний Восток. Ему вдруг вспомнился эпизод из первого года их супружеской жизни: как–то раз она купила у антиквара несколько чашек за тридцать пять крон. Он тогда пришел в ярость — не из–за денег, а оттого, что подобные покупки были для нее привычны и доставляли ей радость. Впрочем, Ингер умела обходиться и без всего этого, но она и не подозревала, насколько всем своим существом постоянно напоминала ему о пережитых им в прошлом бессчетных унижениях — правда, все они казались пустячными, когда он рассказывал ей об этом, а он, само собой, давным–давно все ей выложил. Чувство неуверенности, владевшее им в гимназические годы, неирестанные метания между своим бедным домом и домами богатых приятелей. Ему всегда казалось, что он отмечен печатью бедности, что она пристала к нему, как дурной запах. А Ингер сидела напротив него в ресторане, такая несчастная, так бедно одетая, да еще положила на стол натруженные руки: их вид должен был напомнить ему, что ей одной все время приходится топить печь в подвале дома. И новая прическа нисколько ей не шла. А все же было в ее облике что–то, заставлявшее окружающих относиться к ней как к даме. Это одновременно и привлекало и отталкивало Торбена. Если б только отказалась она от этой роли доброго, прекрасного человека, вдруг столкнувшегося с необъяснимо злобным миром…

А завтра в полдень — ох этот страшный, неотвратимый миг! — она войдет в грязную приемную, ляжет на белые носилки, и какой–то чужой человек вонзит металлическое орудие в ее объятую страхом, дрожащую плоть. Словно зверя режут, подумал он, и от ужаса его зазнобило.

Кто–то нажал ручку двери, и в кабинет на цыпочках прокрался его коллега, сочинитель передовиц.

— Спишь? — деликатно осведомился он.

Торбен поднял голову и рывком вскочил, боясь, что тот уйдет.

— Не могу уснуть, — сказал он. Ты чем–то расстроен? У тебя такой озабоченный вид. Присаживайся. — Он радушно указал на стул у письменного стола.

— Спасибо.

Коллега осторожно опустился на стул — обычно его не баловали радушием.}

— В мире ровным счетом ничего не происходит, — мрачно проговорил он. Нять часов потратил я на чтение утренних газет. Ни намека на тему для передовицы. Жизнь, черт побери, просто невыносима.

— Н-да, в самом деле.

«Кому–кому, а мне не приходится сетовать, что в моей жизни ничего не происходит», — подумал Торбен. Оя смотрел на лицо коллеги — такое измученное, с мешками под глазами, — и его вдруг осенило, что все газетные работяги так выглядят, и сам он тоже.

— Нет сил даже забежать домой переодеться. Жена всякий раз такой шум поднимает. Зачем только женщины за журналистов выходят? Истати, тебе–товроде необязательно сутками здесь торчать? ^

— Я только что дописал рецензию, — сказал Торбен, — а живу в Вируме. Вдобавок, мне нужно переговорить с Кристенсеном, когда он придет в редакцию.

Кристенсен был главный редактор газеты, и Торбен не испытывал ни малейшего желания с ним говорить. Просто он хотел во что бы то ни стало удержать гостя — Клаусеном звали его, занять его любой болтовней, пока оба они не устанут настолько, что Клаусен настукает на машинке свою передовицу, а Торбен тут же уснет.

— Пошли в бар, — предложил он, глядишь, там и идея какая–нибудь у тебя прорежется. Идеи всегда появляются в последнюю минуту.

Клаусен с облегчением встал. Торбен понимал его. Иной раз необходимо отгородиться чем–то от всегдашней рабеты. Выпить немножко, перекинуться в карты, затеять бурный спор обо всем и ни о чем, один из тех бесчисленных споров, что день–деньской сотрясают редакцию. . 248

Они потягивали пиво, в кольце успокоительного шума, долетавшего с других столиков, как вдруг Торбен приметил Янсена, того самого фотографа, что застал его с Евой, и от души пожалел, что покинул свой диван. В первый раз увидал он его с того самого вечера. Клаусен проследил за его взглядом.

— Янсен пьян в стельку, — определил он.

— Дурак он, — злобно проговорил Торбен.

Прежде он викак не отзывался об этом типе — тот прозябал где–то на обочине его жизни.

— Круглый дурак, — согласился Клаусен, — а сплетни разносит, как старая баба.

Он добродушно–насмешливо взглянул на Торбена, который, не дрогнув, выдержал его взгляд. Значит, все уже знают про Еву. У него пересохло в горле, и он поспешно осушил кружку пива. А что, если и на Свендсена нельзя положиться? Но на него все всегда полагались. «Просто я стал болезненно подозрителен», подумал Торбен. Свендсен впитывал в себя чужие секреты, как промокательная бумага, но никогда никому их не выдавал. В этом смысле он походил на Торбена, который вообще мало интересовался чужими делами. И по этой причине ему редко поверяли секреты.

Янсен уже шел к их столику, бородатый, мрачный, неопрятный, и в этот жуткий миг Торбен решил про себя: «Если он хоть слово скажет про Еву, я дам ему в морду». Конечно, сам он в глазах других прослывет скандалистом, станет всеобщим посмешищем, и ему ‚придется искать себе другую работу.

Янсен окинул его мутным, но при том наглым взглядом, и Торбен сжал кулаки так, что побелели косточки. Но тут внимание фотографа отвлекли — кто–то подозвал его к стойке, — и на этот раз опасность миновала. Воротничок Торбена взмок от пота.

Озабоченный сочинитель передовиц отрешенно взглянул на него.

— Ну, — сказал он, — мне надо трогаться: пора набросать статью.

У Торбена словно камень с души свалился: хорошо, что можно улизнуть вместе с коллегой, не уронив чести. Честь! Толком теперь и не скажешь, как ее понимать. Но приходится беспрестанно защищаться, ограждать свою ахиллесову пяту. Сейчас его ахиллесова пята — Ева. Такой «пятой» прежде была Ильза, немка та самая. Как иностранка, она совсем не вникала в его положение. Заявится, бывало, к вахтеру редакции, размалеванная, как портовая шлюха, и без стеснения спрашивает, где Торбен. Вдобавок по–немецки особенно не поговоришь с человеком. Всего две недели был он в нее влюблен. Влюбленность его проходила по мере того, как он поверял свои переживания Ингер. Отчасти поэтому он теперь не желал открыть жене даже имя Евы.

Было чуть больше двух часов, когда он виовь очутился у себя в кабинете. Во всех окнах напротив горел свет, и силуэты людей сновали туда–сюда, бесшумно и быстро. Вот женщина льет воду в горшок с каким–то чахлым растением. Это — Хельга, редактор дамской странички. У сотрудниц газеты нет никакой личной жизни, хоть некоторые из них и замужем. Как серые мыши в подвале, мечутся они по этажам, ошалело размахивая своими бесценными статьями о том, как лучше варить картошку или вести сексуальное просвещение в школе. Они бодрствуют, когда все порядочные люди спят, и всегда ходят в дорогих платьях, вдобавок вызывающего покроя. Но все эти женщины просто куклы, они отреклись от своего пола.

Внизу, в наборном цехе, склонились над станками типографские рабочие, он видел отсюда их крепкие, гибкие спины. Рабочим стать надо было, подумал он, остаться в своей среде. Но это малодушная, вздорная мысль, вечно она лезет в голову, когда на душе скверно. Торбен покосился на стопку книг, ждавших срочных рецензий. А ему даже неохота разрезать их, не то что читать.

Профессиональный подход к литературе совсем отнял у него радость чтения. А ведь, начиная свою карьеру, он был полон молодого задора, как, впрочем, и все остальные.

Опустив скрещенные руки на стол, Торбен уткнулся лбом в сгибы локтей. Ингер перестала интересоваться его работой. Он даже не знает, читает ли она его статьи. Раньше она всегда читала их, до того как он начал писать «коротко и понятно», как требовал главный редактор. Слов двадцать в каждой фразе, а больше — ни–ни. Как–то раз он попросил Ингер прочесть статью, которая далась ему особенно трудно. `

В школе, заявила она, нас всегда учили: нельзя начинать предложение со слова «чтобы». Других замечаний она не сделала. Может, она и не хотела его обидеть. Но Ева по–другому отнеслась бы к его статье, и как далеко бы он пошел, будь рядом с ним такая девушка? Ева…

Сон наконец–то сжалился над ним. Свет невидимой луны проник сквозь квадратный сколок неба в окошке, скользнул по серому затылку спящего — будто яркой лампой во вскинутой кверху руке. Медленно и величаво проплыла ночь, и вот уже нежное утро робкой стопой коснулось ратушной башни. Верные добрые часы боем своим возвестили, что огромные железные стрелки вновь исправно выполнили свой долг. Устраивает это людей или нет, но пробило уже пять. Такие вот дела, таков ритм наших дней, и круглый лик циферблата добродушен и кроток, как лицо старика, которому жизнь уже не сулит никаких сюрпризов.

Едва очнувшись, Торбен сразу вспомнил, какой нынче день и что должно случиться. Соленый вкус катастрофы опалил рот. Торбен зашел в туалет вымыть лицо и руки. К парикмахеру уже не поспеть. Он осторожно пробрался в выходу, стараясь, чтобы его не увидели. Терпеть он не мог разговаривать с кем бы то ни было в первые часы после пробуждения. Повсюду пахло свежей типографской краской. Торбен быстро накинул пальто из верблюжьей шерсти, спрятав под ним свою мятую одежду и дырявую совесть. Затем черным ходом спустился вниз и незамеченный выскользнул на улицу. Быстрым шагом вошел он в соседний бар, зябко ежась от грубой реальности дня. Сел в самый дальний угол и залпом осушил два стаканчика виски с содовой. Словно больной диабетом, что не в силах обойтись без инсулина. Впервые в жизни он понял: в иные минуты алкоголь необходим, только он поможет вершить дневной труд, передвигаться с места на место.

Онемевшее тело мало–помалу снова обретало подвижность. Торбен спокойно огляделся вокруг. Кроме него самого и официанта, в зале бара, формой напоминавшем кишку, не было ни души. У каждого мужчины всегда под боком официант или женщина, а подчас и оба одновременно. Милые кроткие создания, они связывают тебя с внешним миром, и он уже меньше гнетет тебя — жизнь становится сносной. Торбен прокашлялся, как бы проверяя голос. Потом бросил на стол две десятикроновые бумажки.

— Сдачу оставьте себе, — равнодушно сказал он, на миг возгордившись своей непривычной щедростью. А затем, смутно ощутив, что вновь обрел душевное равновесие, миновал вертящуюся дверь бара.

Небо надвигалось на улицы, неземным лазурным сиянием заполняло все вокруг, оставляя на губах вкус свежей пыльцы. Люди сновали туда–сюда, словно всполошившиеся инфузории в бутылке с пресной водой. Все до единого они были неотъемлемой частью этого светлого уличного пейзажа, лица их излучали добропорядочность и верность долгу. Утренние лица. А у Торбена лицо пылало, пылало нездоровым румянцем, и волна кислого воздуха обдала его холодом — будто холодный, недоуменный взгляд, взгляд

Ингер, его жены, осуждающе–мрачный. На часах в магазине игрушек — половина двенадцатого, восковые дети в витрине таращатся на него небесно–голубыми кукольными глазами, неуклюже вытянув руки с наброшенными на них легкими светло–голубыми и розовыми тканями. Торбен поспешно отвернулся и окинул взглядом площадь Хейбро, где темный воздух уже согревали теплые бронзовые тона. Слабый запах соленой воды проник в его ноздри. У повозок с фруктами шла бойкая торговля. Пробежала вприпрыжку девчушка с яблоком в руке. Коленки у нее голые, озябщие. Трогательные девчачьи коленки Сусанны, худые и острые под накрахмаленными юбчонками. Шершавые, исцарананные коленки Эрика, зеленые все лето напролет: возится парнишка на лужайке, так и не отмыть. Они с Эриком всегда купаются вместе. Нежность, смутная и щемящая, захлестнула сердце, и Торбен на миг остановился, уставившись на какое–то платье в витрине, силясь побороть нахлынувшие чувства. Не там оставил он свое семя: дети — в одном месте, возлюбленная — в другом. Мотается по жизни, как по грязной сточной канаве. А все могло быть по–другому, очень даже просто, не вздумай Ингер рыться в его мусорной корзине. В этом случае — Торбен зашагал дальще, засунув обе руки в карманы и наморщив лоб — ину, конечно, сердито подумал он, в этом случае мы оставили бы ребенка. А как же иначе? Он в этом не сомневался, что бы потом ни сказала Ингер. Ни для кого не новость: миром правит случай. Все люди рождаются слузайно, и, может, в эту минуту с полсотни особ женского пола мечутся по Копенгагену в поисках заветного «адреса». А если они его не найдут, в их чреве созреет несчастный плод, который, когда придет срок, превратится в человека. И так день за днем одно и то же. Такова жизнь — грязная штука.

А все же — тем временем Торбен добрался до площади Конгенс Нюторв, — а все же в этой жизни бывают просветы, истинно золотые мгновения. Вот он сейчас спешит на свидание. Сорок лет, и влюблен. Может, Ингер в любом случае решилась бы на аборт. Ведь для нее он скверный муж, дрянной человек, неудачник. Может, она правда хочет с ним развестись. Он мог бы жениться ва Еве, открыто любить ее, защищать. Мечты его вырвались из привычных границ, тонкой пеленой надежды украсив все, на чем бы ни остановился взгляд. Трепетно сияло солнце. Торбен прошел мимо статуй Хольберга и Эленшлегера — его так и подмывало дружески помахать им шляпой. Наверняка эти парни тоже не чурались радостей жизни.

Он вошел в кафе, своей импозантностью напоминавшее жанровую картину конца прошлого века. Усаживаясь за привычный столик, он–все же уловил краем сознания, Что часы на ратуше пробили двенадцать. Оглядевшись, почувствовал себя в безопасности. Хоть и сам толком не знал, что же ему угрожало. Благовоспитанные клиенты сидели, закрывшись газетами, и читали. И такие же благовоспитанные у них семьи, где царят мир и лад: Все эти господа занимают солидные, ответственные посты, с каких никто не властен их уволить, днем господа на службе, а по ночам спят. Только раз_в их жизни ворвались бури и потрясения, но, промчавшись, оставили им опыт и здравый смысл. А бури и потрясения, неизменно присутствующие в мире, отправились дальше на поиски подходящих жертв.

«Но все они мертвецы, — с торжеством вдруг подумал Торбен, — а я жив». Да, он жив и не боится потрясений и бурь, и сердце его доступно и страху и любви, и ненависти, и состраданию.

Он заказал официанту пива. Часы показывали пять минут первого. Сердце его тревожно колотилось и руки дрожали, когда он решил закурить. Тут за окном он увидел Еву. Она помахала ему, а он подмигнул ей в ответ. И ему вдруг страстно захотелось поговорить с ней об Ингер.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Ева во всем открылась Эллен, и та, конечно, сказала, что любовь к женатому мужчине до добра не доведет. Словно бы любовь — какой–то зверек, способный ужалить и укусить, если вдруг зазеваешься, но он же станет ласково тереться о твои колени гладкой шерсткой, если правильно с ним обращаться, — вот что такое любовь для Эллен. А любовь Евы глупа и безрассудна. Эллен глядит на эту любовь своими красивыми, добрыми глазами, и на Еву глядит она и жаждет помочь ей сбросить эту любовь, как не в меру тесное платье. Но Ева вовсе не хочет с ней расставаться. Ей не терпелось лишь поведать о своей любви подруге, как это обычно делают молоденькие девушки. ы

Разговор состоялся в туалете — единственном прибежище конторщиц в рабочее время. Прежде девушки охотно болтали здесь о том о сем, о молодых людях и о любви, давали друг другу добрые, хоть подчас и не слишком 'мудрые советы, но все равно приятно было перекинуться двумя–тремя фразами, когда поправляешь у зеркала прическу или пудришь нос. Еве часто приходило в голову, что им с Эллен следовало бы поменяться — если не душой, то, по крайней мере, внешним обликом. За ослепительной внешностью Эллен скрывались сплошь благие, чинные мысли, упорядоченные, как ряды катушек, уложенных в швейную шкатулку. Будущее представлялось ей ровной, прямой дорогой, в конце которой ее поджидал кузен — талантливый ботаник, открывший кучу редких, диковинных растений и со временем обещавший стать профессором Высшей сельскохозяйственной школы. Голова его занята только этими странными цветками, да еще Эллен, на которой он хочет жениться. Каждое воскресенье он проводит в лоне ее семьи, изумляя ее младших братишек рассказами о своих «сорняках», как непочтительно называет их Эллен, а спросишь ее напрямик, любит ли она его, она скажет: конечно, люблю, но нет нужды торопиться с браком. Всю неделю напролет она развлекается с разными молодыми людьми, флиртует, танцует с ними, позволяет им тратиться на нее, и Ева — до того, как в ее жизнь вошел Торбен, часто сопровождала ее в рестораны, потому что Эллен раздражало, когда ухажеры начинали заглядывать ей в глаза и заговаривать с ней о любви.

В жизни Эллен было два якоря: ее кузен и учеба; многое дала бы Ева, чтобы быть такой, как она. Как гордились бы ею родители, а ей самой все женатые мужчины были бы безразличны, как фопарные столбы. Но, увы, Ева не такая, как Эллен. Влюбляются в нее лишь зануды вроде Торкиля, а серьезной учебы она страшилась всю жизнь — такой учебы, что обеспечила бы ее будущее, а на случай, если супруг не сможет ее содержать, дала бы ей материальный достаток. Нро этого сказочного монстра, то есть супруга, ей прожужжали уши с детства. В конце концов он стал представляться ей чудовищем, которое где–то подстерегает ее, преграждая путь к радостям жизни. Ради этого чудовища ей полагалось поступить в институт. Но она одолела лишь неполный курс средней школы, да еще полгода училась конторскому делу, и, стало быть, опасность, грозившая ей, вроде бы миновала. Никогда не мечтала она о замужестве — пока не встретила Торбена. «Ты совсем лишена чувства ответственности», — твердил ей отец. А мать говорила: «Современная молодежь живет так, словно молодость никогда не уходит». Жаль, что она одна у родителей, им бы надо побольше детей, но не виновата же Ева, что она у них единственная. Родители желают ей добра, но от этого одно только мучение — они вызывают у нее чувство вины. Эллен тоже желает ей добра — один Торбен, похоже, просто любит ‘ее, не задумываясь, хорошо это для нее или плохо. А бескорыстная любовь родителей и подруги, в сущности, для нее лишь тяжкий крест: любили бы лучше кого–нибудь другого. Того, кто заслуживает эту любовь. — Эллен жаждет все переделать по–своему, все исправить. Самое время, советует она, порвать с этим женатым олухом — пусть он печется о жене и детях и не лезет к доверчивым юным девушкам. «Мне жаль его жену, — сказала Эллен‚,она должна гладить его рубашки, когда он уходит забавляться с тобой, и в конце концов вся семья разорится, потому что он, надо думать, сорит деньгами, выводя тебя в свет».

— Возразить на это нечего. Но Еву уже не тянет в туалет, чтобы поболтать с подругой: ей ведь не объяснишь, что люди — не геометрические фигуры, вычерченные с помощью линейки и лекала, а сложные существа, — одновременно обуреваемые самыми разными чувствами, которые швыряют человека то туда, то сюда и неподвластны ему. Эллен хочет, чтобы все было, как прежде, чтобы Ева прислушалась к голосу разума. Она воображает, что пережитое пе оставляет следа в душе человека, как не оставляет следа гроза, обрушившаяся на лес. Родителям Евы очень нравится Эллен.

Но когда Ева увидела за окном кафе Торбена, ей вдруг стало невыносимо жаль Эллен, и мелькнула мысль: «Моя красавица подруга никогда не знала любви. Не знала счастья». Торбен сидит в кафе, ждет ее. Нынче он первым пришел сюда. И Ева позабыла все свои страхи, мучившие ее со времени их последней встречи, позабыла пустые часы мучительного ожидания, позабыла леденящую тень жены Торбена, грозно нависшую над их любовью.

«Надеюсь, Торбен снова стал самим собой», — подумала она, сама не зная, какой смысл она вкладывает в эти слова, ведь, в сущности, что это значит — «быть самим собой»?

Она села за столик напротив Торбена, увидела, как он рад ей, и с ходу застрекотала про Эллен, он заулыбался, а она почувствовала себя предательницей, оттого что создала на редкость смешной и даже нелепый образ подруги — так вот иной раз возьмешь в рот леденек, не можешь без него, вроде бы и сладкий он, и горький, но ты все сосешь, сосешь, а он становится все меньше и меньше, пока не растает совсем.

— Видишь ли, — она невольно вскинула плечи, как делают дети, когда их одолевает смех, — ее совершенно не устраивает, что ты женат. Не то чтобы она сердилась на меня — просто она считает меня дурехой. Она любит, чтобы во всем был порядок, чтобы всякое дело можно было уладить двумя–тремя фразами. Воображает, что опытна в любви, но она же не знает тебя. Она ни разу не была влюблена!

Последнюю фразу она произнесла с нежностью и, когда он накрыл своей рукой ее руку, в душе ее поднялась теплая благостная волна, а в кончиках пальцев сладко забилась кровь. Слишком много всего наговорила она про слишком малую толику за слишком короткое время. Теперь речевой поток ее иссяк — ей было не до Эллен, ни до кого и ни до чего на свете, кроме их любви.

Не надо было слов — одно прикосновение его теплой сухой ладони успокоило ее. Это и есть счастье, блаженный час вне жизни, безмолвный трепетный разговор двух сердец, запредельное состояние души. Бокруг них плещется чужая болтовня, посетители оживленно переговариваются друг с другом, и кажется, в кафе негромко сеется дождь. Неповторимый гул голосов, неновторимая атмосфера — все под стать этому блаженному часу, который не повторится нигде, никогда.

Торбен подозвал официанта, попросил принести бутерброды, а Ева разглядывала людей, сидевших вокруг. По большей части это мужчины, с лицами приветливыми и значительными. Казалось, все они состоят друг с другом в родстве и в любую минуту могут вступить-в непринужденный разговор с любым из соседей. Впрочем, с того дня, как Ева встретила Торбена, все прочие мужчины стали казаться ей на одно лицо — так иному человеку кажутся одинаковыми все люди какой–нибудь другой расы.

— А ты остроумна, сказал он, девушки редко бывают остроумны.

— В молодежной компании я вообще–то всегда сыплю шутками. Но я, право, не знаю, что так смешит моих друзей. . — . Горькая усмешка тронула губы Торбена, и она поняла: вот этого не надо бы говорить. А ведь всего неделю назад можно было говорить все, что ни взбредет в голову.

— В молодежной компании… в одной компании с Янсеном, что ли? — небрежным тоном осведомился он.

— С Янсеном? — Ева уставилась на него с искренним изумлением. Кто такой этот Янсен?

У Торбена вырвался вздох облегчения.

— Значит, ты даже имени его не знаешь. Очень рад! Это же тот самый фотограф из нашей газеты, который недавно застал нас вместе.

— Ах, этот… — Ева начисто позабыла тот эпизод, но была довольна, что Торбен так из–за этого разволновался. Значит, он ревнует ее, задумывается о ее прошлом, о ее жизни. Как это понятно и как отрадно…

— Ты же сам знаешь, — доверительным тоном начала она, всегда сталкиваешься с уймой людей, когда идешь поразвлечься. Всякий раз встречаешь одних и тех же, человек десять — двадцать, знакомство, конечно, шапочное, ну разве что как–нибудь станцуешь с кем–то из них. Они знают тебя по имени, и конец. Так же и с этим фотографом. Кажется, он завсегдатай «Семи вуалей».

— И что за охота молоденьким девушкам по ресторанам ходить! . ;

Торбен нахмурился — можно подумать, что речь идет о жизненно важном деле!

— Наш брат только затем туда наведывается, чтобы выпить! . : — — Ая ходила туда потанцевать! И еще потому, что Эллен всегда зазывала меня с собой. И вообще, — продолжала она уже с некоторой горячностью, — сам знаешь, что такое молодость. Чего только не затеваешь, даже не зная, зачем, и не спрашиваешь себя о причине своих поступков. Оттого–то мы покидаем родительский дом, так, по крайней мере, мне кажется. Потому что родители вечно допытываются о причинах. Зачем, мол, сделала то–то и то–то, и как же все это было, и куда ты идешь, и когда вернешься. А я, может, ничего этого не знаю сама.

Он усмехнулся.

— Ты права, — сказал он. — Просто я старый дурак, а ты чертовски хороша, когда сердишься. Когда Сусанне будет сколько сейчас тебе, она наверняка скажет, что я невыносим. — Ева понурила голову. Сусанна. Его дочь. Его сын. Его жена. Всесильные, победоносные персонажи из неведомого ей мира. Там его истинная жизнь. Жизнь эта переполняет его, то и дело выплескиваясь из его рта мелкими случайными каплями. «Да, — подумала она, — насколько лучше нам с Торбеном жилось раныше, когда он еще ничего не рассказывал мне про своих. Я только знала, что он женат, и точка, я воспринимала это как одну из его примет, как, например, рост или цвет волос. И часто совсем об этом забывала».

В безотчетном стремлении наконец изведать. неизбежную боль она спросила:

— Ну как, хорошо вы с женой провели время в пятницу?

— Нет, — коротко ответил он. — Где уж там хоропо — никакого настроения.

Вот оно как. Жизнь исподволь внесла свои правила в их роман. Самой ей, значит, никак нельзя заговаривать о его семье. Казалось, воздух между ними дрогнул, и впервые за все время Еву охватил страх перед Торбеном. Не задела ли она по неведению в нем струпу, которой нельзя касаться, как не дай бог прикоснуться рукой к чужой ране…

Серая тень легла на его лицо, и тонкая слабая улыбка тронула губы.

— Я пьян немножко, — простодушно признался он, — и мне нужно срочно позвонить в одно место. Необходимо уладить важное дело.

— Дело, о котором мне нельзя знать?

Вскинув голову, она испытующе заглянула ему в глаза.

— Дело, которое ие должно тебя волновать, — твердо произнес он. — Так себе, ерунда. Только не уходи, пока я не вернусь, хорошо?

Он зашагал к телефонной будке, но она не посмотрела ему вслед. Ледяная рука сжала сердце, блеск в глазах сразу погас. Вот она и одна. «Я хочу знать, в чем же там дело, — подумала она, — ведь это мое право». Впрочем, неизвестно, было ли у нее такое право. Никакого кодекса для любовниц в мире не существует. Ева была все равно что путник в стране дикой и неизведанной, без дорог, без учтивых вех — столбов со стрелками и табличками с названиями населенных пунктов, без коренных жителей, способных предупредить чужестранцев об опасностях, подстерегающих их в этих краях. В ушах у нее зазвучал голос Эллен, голос всего света: «Жену его жалко!» Ева взглянула на тарелку Торбена. Он три бутерброда умял, она же одолела только один. По ее лицу пробежала нежная улыбка. До чего же трогателен его неувядающий аппетит, здоровое желание вкусно и сытно поесть. Как приятно, должно быть, готовить ему обед!

— Что–то он надолго замешкался с этой «ерундой». В кафе появились новые посетители, с полудня прошел почти целый час. Ева уже опаздывает на службу, впрочем, ничего страшного. Она никуда не уйдет, Торбен может быть спокоен.

Теперь лица окружающих уже не казались ей приветливыми. Какой–то пожилой господин, ковыряя в зубах, разглядывал ее с беззастенчивым любопытством. Молоденькие девушки обычно не заходят в такие кафе. Торбен задвинул ее, можно сказать, в темный угол, держит ее на задворках своего бытия, словно она уродина какая–то — рябая или безногая. В последние дни ее не оставляло чувство, что у всех людеи респектабельный вид — ей одной не пристало показываться на улице при свете дня.

За ее спиной послышались знакомые твердые шаги, и Ева с удовлетворением отметила, что господин, ковырявший в зубах, отвел глаза: присутствие Торбена снова защищало ее.

— Стоит тебе уйти, сказала она, не глядя на него, как все сразу меняется. Ужасно. Люди пялятся на меня, словно все знают про нас с тобой. Мне страшно. Прежде этого не было, Торбен. Что–то такое переменилось… .

— Ты сама переменилась, — рассеянно и печально отвечал он; было видно, что он думает о другом.

— Нет, резко возразила она, — это ты переменился. Теперь ты только и думаешь что о своей жене. Ты тревожишься за нее. Наверно, она потребовала, чтобы мы расстались. `

Ева испуганно смолкла. Грозное синее пламя мелькнуло в его глазах. Две резкие складки пролегли у носа — будто два острых лезвия.

— Она больна, — с трудом выговорил он. Ее только что отвезли в больницу. Аппендицит. Сейчас как раз ее оперируют.

Ева замотала головой. Перед глазами поплыли темные пятна. «Нет больше сил, — чуть ли не в отупении подумала она, — ничего я не понимаю». Она беспомощно заморгала, а его лицо вдруг снова сделалось добрым, сочувственным, печальным и отрешенным. Он заставил себя улыбнуться.

— Бедняжка ты, — проговорил он, похлопав ее по руке, — я не должен был взваливать на тебя такой груз. И зачем только я подобрал с тротуара твой красневький каблучок. Я эгоист и романтик и к тому же простоват. Любовь наша так бесприютна…

— Нда… Но я опаздываю на службу.

«А ты лжешь», подумала она, допила содовую и тщательно вытерла салфеткой рот. Сердце ее застыло, затвердело, как камень, ни на что уже оно не отзывалось. Стало быть, его жена, эта чужая женщина, которую она никогда ве увидит, лежит на операционном столе, и как раз сейчас ее режут. Она верила, что это так и есть, верила, сама не зная почему. Просто чутье говорило ей, что это правда. У нее самой был когда–то аппендицит. Подумаешь, ничего особенного! Она надула губы, вроде бы так полагается в подобных случаях. И инстинктивно сделала строгое лицо — защитная мимика. Такое вот было у нее лицо в тот самый день, когда рядом вдруг возник улыбающийся Торбен с ее каблучком в руках, затянутых в коричневые перчатки. Верно он сказал: не надо было ему подбирать каблучок…

— Меня будут ругать! — угрюмо сказала она и тряхнула головой, так что длинные волосы закрыли ее по–детски круглые щеки. Из–за тебя я опоздаю на службу.

Все же она осталась на своем месте, сама не зная, чего ждет.

— Не уходи! — взмолился он. Еще хоть немножко побудь со мной, Ева. Я люблю тебя.

Порывисто вскинув голову, она заглянула ему в глаза..В первый раз сказал он такое. Только теперь она осознала, как ей все время не хватало этих трех слов. Но, казалось, они вырвались у него от великой усталости, словно он нарочно удерживал их в себе до этой поры.

— Вообще–то безразлично, опоздаю я на полчаса или на час. — сказала она, — раз я тебе нужна. Я тоже люблю тебя, Торбен. Ах, ну зачем только ты так усложняешь жизнь?

У нее снова отлегло от сердца. Ледяная броня на нем растаяла — мигом, и Ева вновь вернулась в свои девятнадцать лет, вкушая одно из тех сладостных, но мимолетных мгновений, когда человеку дано насладиться собственной юностью. В кафе стоял густой запах кофе. Время ленча прошло.

— Жизнь сама по себе очень сложна. Сейчас мне пора в больницу, если возьму такси, то, пожалуй, поспею вовремя. Но сначала я должен выпить еще кружку пива.

— Похоже, я ни разу не видела тебя трезвым как стеклышко, — весело сказала она.

— Это мало кому удается. Я вечно не в духе, когда трезв.

— Что ж, охотно этому верю.

Значит, у себя дома он вечно не в духе — эта неожиданная догадка льстила ей. А что, может, не такая уж и радость быть его женой?

— Ты правду мне сказал, что у нее аппендицит?

Она азглянула на него с сомнением, но ей так хотелось верить, что он ничего от нее не скрывает.

— Само собой, — со слабой усмешкой отвечал он, — одна беда всегда влечет за собой другую.

Он осушил свою кружку жадными, большими глотками и слизнул пену с верхней губы. Он снова расслабился и повеселел, и Ева почувствовала, что и она потеплела, посветлела лицом. Торбен любит ее. Что ж, пусть ее уволят за опоздание, свет клином не сошелся ма этой службе.

— Выпьешь рюмку вина? — спросил он. Ты всегда отказываешься пить. А я из–за этого чувствую себя пропойцей, всеми пороками начиненным.

— Выпью, спасибо. Вообще–то вино мне нравится.

Ей надоело оберегать его от расходов.

Подозвав официанта, Торбен заказал две рюмки «Дюбонне».

— Послушай, — сказал он. Опустив локти на стол, он оперся щекой о ладонь. Может, мне необязательно туда ехать? Если, конечно, все там благополучно. Знаешь, наверно, стоит позвонить, узнать, как дела.

— Так, может, мы проведем вместе остаток дня? Или тебе надо работать?

— Надо, конечно. Но ты так прелестна. Я живу в вечном страхе, что кто–нибудь другой заметит, как ты хороша. Я безумно боюсь потерять тебя, Ева.

Она кивнула и от радости зарделась румянцем.

— Так, так, — нерешительно протянула она, — а раньше мы никогда не задумывались о таком. Только в прошлый понедельник все началось. Всего лишь неделю назад.

Он поднялся из–за стола и подмигнул ей.

— Мы с тобой уйдем отсюда куда–нибудь, — сказал он, — может, в лес. А уволят тебя со службы — я пристрою тебя в редакции.

День не спеша клонился к вечеру, синяя бархатная дымка медленно ползла с неба, отбрасывая на землю, на все вокруг голубой отсвет. Ева достала из сумочки пудреницу и губную помаду и спрятала все» кармая юбки. Затем она вышла в туалет. Кабинка была занята, Ева задержалась у зеркала и увидела В нем красавицу, такую, какой ее видел Торбен. Значит, они проведут вместе весь день. Предвкушая эти часы, она словно бы до срока переживала их наяву, будто любуясь своим портретом — собои, убежавшей вперед во времени. От радости Ева сделала на кафельном полу несколько робких, грациозных па. Поправится жена Торбена, и все будет по–прежнему. А большого — строго внушала она себе — большего она никогда от него не потребует.

Ева вернулась в зал и, прежде чем сесть за столик, тщательно разгладила узкую юбку. Само собой, не мог же он быстро закончить разговор. Должен же он расспросить жену, как она себя чувствует, это вполне понятно, может, и правда, у нее что–то с сердцем, раз уж ей стало скверно из–за такой ерунды. Только вот зачем он прихватил с собой в телефонную будку шарф, вроде бы он висел на спинке стула, когда Торбен ушел звонить? Люди как–то чудно поглядывали на нее. Ева сделала губы трубочкой и сжала ноздри; нехотя она притянула к себе записку, которую, по правде сказать, заметила сразу — ослепительно белый клочок бумаги, засунутый под одну из рюмок. Воровато оглядываясь по сторонам, она переложила записку к себе на колени и принялась читать корявые, наспех нацарапанные строчки:

«Любимая. Ей очень плохо. Я должен немедленно ехать к ней. Потом позвоню тебе. Прости».

Она ухватилась руками за край стола. Все мысли куда–то ушли. Плечи ее поникли, и сердце пронзила острая боль, боль, от которой она старалась уберечь себя с той минуты, как вошла в этот зал.

— Простите, может, вам дурно?

Официант сочувственно и деликатно склонился к ней.

— Нет.

Схватив сумку, она встала из–за стола. Она спешила покинуть это кафе, не зная, куда ей деваться до вечера. Возвращаться в контору не хотелось. А он, стало быть, все же налгал ей, и она больше не желает его видеть. Ее красные каблучки застучали по каменным плитам — стуком неровным и торопливым, как ритм раненого сердца.

В кафе зажгли лампы. Официант взял со стола записку Торбена и прочел ее. Затем аккуратно разорвал ее на клочки и подумал: «Что бы там ни было между ними, никому нет до этого дела».

А рюмки так и остались стоять нетронутые на белой скатерти. Рюмки с вином цвета увядшей розы.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

— О, спасибо, большое спасибо, — сказала Ингер. На тумбочку у ее кровати поставили поднос: стакан какао на нем м француаская булочка. Что ж, спасибо она скажет в на смертном одре: спасибо, мол, простите за беспокойство. Спасибо всем и каждому, спасибо жизни и спасибо смерти. Спасибо, — сказала она и тому врачу с волосатыми руками и равнодушным ваглядом, когда он закончил свою зловещую операцию — она не сомневалась, что он считает свое ремесло зловещим, и, вымыв руки, принял от нее триста крон.

— Больно было? — спросил он, как спрашивают у человека, которому вырвали зуб.

— Нет, что вы, нисколько, — вежливо отвечала она, а ноющая боль, только что раздиравшая чрево, все ниже и ниже спускалась к ногам и медленно угасала.

И все же частица ее души, живая и беззащитная, осталась на той кушетке в кабинете врача, и с этого мига она переменилась, отныне по–другому будет судить о многом, и вот каково приходится, значит, когда решишься на то, о чем так порой беззаботно толкуют, да ведь ы ты сама, верная роли современной женщины, однажды посоветовала такое подруге.

Все вачалось сразу после того, как она вернулась домой. Сусанне пришлось позвонить знакомому врачу, и тот, осмотрев Ингер, ни о чем не стал спрашивать.

— Вам вужно немедленно лечь в больницу, — объявил он. .

— Спасибо, — сказала она санитарам, бережно, будто стеклянную, опустившим ее на носилки, и снова «спасибо, большое спасибо» сказала она кому–то, окутаняая ватным туманом наркоза, когда ве избавили от нежеланной обузы.

Со всех сторон протягивались к ней заботливые руки, все вокруг понимающе переглядывались. А девушка с соседней кровати, что сидела и попивала какао © блаженством ребенка на дне рождения у подруги, обратив к Ингер круглое румяное лицо, воскликвула радостно:

— Ой, правда, как хорошо, когда уже отделаешься… сами знаете от чего?

Стало быть, они, что называется, в одной лодке, если и впрямь такое возможно.

Странныи, знакомый звук ворвался в белую тишину — плач новорожденных. Значит, она в родильном доме. Сладкая тщетная боль стиснула грудь, как бывает перед кормлением ребенка. Груди набрякли, стали тугими, и она бросила взгляд на свою белую сорочку, чуть ли не ожидая, что на ней проступят два влажных пятна, как бывало прежде, когда она вечером отлучалась куда–то и вовремя не поспевала домой. «Сусанна, крошка моя, подумала она. И крошка Эрик…» Спрятав лицо в подушку, она разрыдалась.

Слезы принесли ей успокоение, и она улыбнулась соседке, словно бы извиняясь за свое малодушие, а девушка смотрела на нее с изумлением, резвым красным кончиком языка слизывая с губ следы какао.

— Да, — вздохнула Ингер, высморкавшись в пестрый носовой платок, который лежал у нее под подушкой. Как–никак, грусть берет за душу, когда слышишь этот детский плач.

— Ой, да что вы, Боже упаси! — воскликнула девушка. — Наслышалась я этого плача! Дома у нас семеро, и я старшая!

— У нас двое детей, — любезно сообщила ей Ингер. Но третьего ребенка мы себе позволить не можем.

А сама подумала: «У нас, мы… Кто это мы? Мы же с Торбеном скоро разведемся». Все утро она просидела у себя в гостиной, не сводя глаз с его книжной полки из красного кубинского дерева, судьба которой предрешена: конечно же, ее возьмет себе Торбен, ведь это единственное, что он принес с собой в их общий дом, единственная мертвая вещь.

Вся тревога ее и тоска сосредоточились на этой полке, и, сколько бы ни расставляла она мысленно всю прочую мебель, все равно ей казалось, что без полки нельзя обойтись. Прежде она никогда даже не замечала ее — теперь же она стала для нее чуть ли не средоточием мира. С ужасом думала Ингер о той жуткой минуте, когда придут перевозчики и унесут полку. После нее останется рана — полоска обоев изначальной, свежей окраски; высоко на стенке зазияет провал. И так развалится и рухнет ее дом, ее домашний очаг.

«Торбен, в мыслях взмолилась она к нему, — не покидай мевя. Останься с нами». Зачем только она объявила ему, что хочет развода? Теперь он, должио быть, рассказал об этом той женщине, м, может, как раз сейчас они сидят м строят вдвоем планы своего будущего счастья.

Чувственность движет им, темная страсть, которую она, Ингер, уже ве вызывает в нем. Она погрязла в своем пресном материнстве, в безмерной нежности к детям, в своем денивом презрении к заурядным судьбам, а бесконечная бессмысленная круговерть ее дней — всего лишь род портьеры из бус, отгораживавшей ее от жизни. За мытьем посуды она всегда вспоминала о своем песостоявшемся студенчестве. А когда ставила варить картошку на газовую плиту, гордость от сознания, что она ох как умна м может напропалую цитировать = Шекспира и Гете — нелепая гордость эта бодро вышагивала в ее душе на дурацких деревянных ходулях. И втот самый миг, когда Торбен своим красивым ртом касался губ самой обыкновенной, недалекой девушки {ясно ведь, что это девушка из народа, что называется, здитя природы», из тех, что всегда представлялись Торбену бог знает почему такими романтичными), в тот самый миг, когда он прижимался к ней всем своим смуглым поджарым телом, она, Ингер, листала книгу Фрейда про психоанализ и читала в ней про власть подсознания над человеком, про буйство страстей за фасадом добропорядочной буржуазности.

Ингер нипочем не решилась бы на аборт, если бы так упорно не цеплялась за свою мечту о завершении образования. Если бы не эта, далекая, ис столь необходимая ей мечта, она, наверно, восприняла бы свою поздыюю беременность как божью благодать да еще и как средство вавсегда выдворить из их жизни другую женщину ш развеять надежды Торбена, что когда–нибудь ом будет свободен от семьи. А все же, может, аборт, когда имеешь дело с таким человеком, как Торбен, более верное средство? Не знает этого Ингер. Былое тонкое проникновение в движения его души, видимо, изменило ей. Зато она стала трезво оценивать самое себя. Ее бедой была неискренность натуры, не поддаЮЩщаАЯСЯ ни четкому определению, ни изгнанию, но все упорней и мучительней пронизывавшая и слова ее, ы дола. Вот этого–то и не терпел Торбен.

Она попробовала посмотреть на себя его глазами м поняла, отчего он отвернулся от нее в вепреодолимом раздражении. Ее тело увяло, состарилось, а с губ срываются сплошь ехидные, масмешливые слова, колкие, как булавки. Совсем ве те слова, что в долгие часы его отсутствия зреют у нее в душе. Слова, которые, словно бы по волшебству, все исправят и вернут ей его былую любовь, да только где отыщешь такие — нет в мире подобных слов. И словно пифия, она возвестила: «Нужен развод», в силу страшного своего свойства предвосхищать любое тайное его желание. С каким–то болезненным наслаждением рвется она растоптать свои собственные интересы.

Жертвенность эта дарит ей ни с чем ве сравнимое умиротворение, душевный покой, никаким иным способом не достижимый. Но, конечно, такое свойство ее поощряет в нем грубость, безжалостность — может, будь рядом © ним другая женщина, в возобладали бы в его сердце иные, более добрые чувства.

Ингер устала. Еще не выветрились в ее мозгу пары наркоза. Что вообще связывает людей? Страх. Каждый знает о другом такое, что лучше сохранить В тайне, но для этого надо не расставаться. Безжалостный вывод… Перед ней вдруг возник изящный, овеянный странной тайной, силуэт мужа. Будто воочию увидала она смуглое его тело, где мельчайшая впадина, мельчайшая тень, каждая складка были столь же знакомы ей, столь же привычны, как де ревья, тропинки и кочки в саду ее детства. «Я люблю его, — подумала она. — Я не хочу его потерять».

Она повернулась и нехотя взглянула на девушку, лежавшую на соседней кровати. Зачем только положили ее рядом с такой девицей, которая без зазрения совести разбивает чужие семьи, для которой беспомощный визг новорожденных — всего лишь неприятное воспоминание о пропахших мочой пеленках, развешанных на веревках в тесных комнатушках, где взрослой дочери негде развернуть свою потайную личную жизнь?

На тумбочке рядом с кроватью той девушки — букет нежных желтых роз. На тумбочке Ингер нет ничего — только стакан воды и поднос с какао. Когда родилась Сусанна, Торбен явился в родильный дом с букетом ров темно–багрового цвета. Он был так взволнован, что почти не мог говорить. Он даже не смел взять своего ребенка на руки. Но когда родился Эрик, тут уж Торбен подолгу качал его на руках и, прижимаясь губама к его пульсирующему родничку, все бормотал: «Сыночек мой, сыночек мой… Гляди, Ингер, правда, сн похож на меня?» Рожала Ингер легко. А сейчас она снова отвернулась лицом к стене, чтобы только не разговаривать с той девицей.

Вошла сиделка, убрала подносы.

— Ну как, понравился дамам ужин? — спросила она.

— О да, спасибо, благодарю вас. Большое спасибо, — сказала Ингер. И еще; — Простите, что я повервулась ко всем спиной, просто я очень устала.

А сама подумала: «Да, я так устала и так несчастна. Ни цветов у меня иет, ни ребенка, ни мужа, лишь какое–то плотское недоумение у меня внутри, потерянпость сердца, нервов и крови, видно, тело мое не хочет так вот просто — по чьей–то прихоти — снова вернуться в привычный ритм». Вот, значит, как это выглядит, — такого она еще ни разу не переживала.

День угасал, серый, пыльный свет наполнил комнату. «Ох, а как же печка? — вспомнилось Ингер. Как же огонь?.. Дети наверняка про него забудут». Но тут она уснула, со вкусом пепла во рту, стиснув руками кончик подушки.

Девушка с соседней кровати принялась вышивать крестом скатерть из светлого полотна. На руке у нее было гладкое обручальное кольцо, слишком большое для ее тонких пальцев: оно все время соскальзывало вниз. Наконец она сняла его, с удовлетворением оглядела и аккуратно положила рядом срозами.

Вошла сиделка, она зажгла свет и затянула шторы. Взглянула на светлые, влажные от пота волосы Ингер.

— Фру Якобсен! — Сиделка осторожно тронула ее плечо. Ваш муж пришел навестить вас.

— Проснитесь! — весело крикнула девушка–соседка.

— Проснитесь… проснитесь… — пробормотала Ингер, с трудом вырываясь из теплой пучины сна, ведь сейчас утро, детям пора в школу, а фру Хансен, само собой, опаздывает, как всегда. А у детей такой крепкий сон, в ресницы у них склеиваются за ночь. А на подушие у Эрика всегда остается маленькое влажное пятнышко — он чуть–чуть потеет во сне.

Но тут Ингер открыла глаза и растерянно протерла их.

— Ох, простите, — сказала она, — кажется, я уснула. Сиделка улыбнулась.

— Право, совершенно незачем вам извиняться. К вам пришел муж.

— Мой муж? Как это?.. — начала она. Хотела сказать: как это он узнал, что я здесь, но, должно быть, он позвонил домой, и дети все ему рассказали. Что ж, по крайней мере, хоть домой позвонил.

До последней минуты Ингер надеялась, что он вместе с ней поедет к врачу. «Но он по обыкновению струсил, — подумала она, — он совсем не понимает, что должна чувствовать я».

Она приподнялась на кровати, стараясь походить на женщину, радующуюся приходу мужа. Свое тело она ощущала сейчас как нечто чужеродное. Тело ее больше не подчинялось ей, и вдобавок ее раздражало, что девушка с соседней кровати отложила в сторону рукоделие и, опершись на локоть, во всю длину улеглась на бок, приготовившись, по всей видимости, слушать весь разговор супругов.

Ингер пригладила волосы, обеими руками откидывая их назад, и от души пожалела, что поспешила подстричься.

— А что, у вас нет гребешка? — спросила девушка. Пожалуйста, возьмите мой.

Ингер покачала головой, не отвечая соседке. Что вообще можно сказать человеку, готовому одолжить — тебе свой гребешок, а не то и зубную щетку?

Ей показалось, что прошла вечность. Застыв на месте, она уставилась на белую дверь, а в душе, как всегда, высоким пламенем вспыхнули обида и гнев, Шаги приблизились к двери, и сердце ев отчаянно застучало. Во всем доме, должно быть, отдавался его громкий стук.

И вот он вошел, и одного взгляда на его лицо было довольно, чтобы понять: он пришел к ней прямо от той, другой женщины. Стыда у него нет. В то самое время, когда она лежала на узкой кушетке в приемной врачаживодера, и дрожала от страха, и до последней мияуты ждала, что он чудом примчится туда и спасет ее, спасет их ребенка, в это самое время он сидел в кафе со своей любовницей, спокойно и ласково с ней беседовал и, уж верно, поведал ей обо всем.

По мертвенному блеску его глаз она видела, что ов в подпитии и что дурная совесть ослизлой змеей обвала его с головы до ног. Она забыла все, что хотела ему сказать, вабыла о своей мучительной нежности к нему и сочувствии. И когда он подошел к ее кровати, она откинулась назад и закрыла глаза.

— Тебе больно? — испуганно спросил он. — Ингер, скажи, что случилось?

Он присел на краешек ев кровати и неловко попытался взять ее руку. Она спрятала руки под одеяло и смерила его испытующим взглядом.

— Случалось всего лишь то, чего ты добивался, — сказала она. — Все в порядке. — Он покосился на девушку с соседней койки, которая прислушивалась к их разговору, и нервно заморгал крупными тяжелыми веками. И ничего ве сказал в ответ на ее укор.

— Да, во я же не думал… — Он прокашлялся, чтобы говорить более внятно. Я не думал, что ты нопадешь в больницу. Повимаешь, я позвонил врачу, ов сказал, что ты недавно ушла. И что все сделается само собой. Я страх как испугался, когда Сусанна еказала мне, что тебя увезли в больницу.

Ингер снова приподнялась на кровати, слегка отвернувшись от мужа. Его дыхание было ей неприятно.

— Наверно, так надо, — сухо ответила она. — Врачи предполагают, что всем известно, как это бывает. В любом случае сейчас все уже позади. Надо думать, ты рад?

Она прекрасно знала, что он нисколько не рад. Но онв не могла сдержать горечи. Даже лучше, если он рад. Значит, она сделала это для него. Но он никогда не знал, чего хочет — бледные призраки сомнений одолевали его всю жизнь.

— Не знаю, прошептал он. Нак жаль, что мы не одни.

— Мы никогда не бываем одни, отвечала Ингер и увядала, что на висках у него выступил пот. — А когда мы бываем одни, — уже сердито продолжала она, ты все равно только потеешь, потеешь… Стоит тебе взглямуть на меня, и тебя сразу прошибает пот. Наверно, я вужна тебе лишь для того, чтобы ты мог как следует юропотеть. ,

Он вытер лоб тыльной стороной ладони.

— Тут вет моей вины, — сказал ом.

Смутная жалость к нему охватила ве, но сильнее была жажда мести.

— Наверно, у меня это от переутомления… а вот ты не могла бы… Прошу тебя, оставь враждебность. Я же хочу с тобой помириться, но ты хоть чуточку мне помоги.

«Наконец–то и он страдает», подумала Ингер, и к простейшему гневу прибавилась мрачная радость. Он испугался, он отступил. Он уже не хочет развода. А Ингер никогда не расскажет ему, как сама она страшится разрыва. Радость ее расплылась — будто мокрое пятно на скатерти. Но сейчас ей нужно собрать все силы, чтобы скрыть свое ликование от него.

Торбен вплотную придвинулся к ней, и она увидела резкие складки на его лице и расширенные поры у носа.

— Понимаешь, я все утро бродил по улицам, — зашептал он. — Я… так много всего передумал… вспомнил все, что у нас было с тобой, нашу молодость.. Ту маленькую пичужку в кафе. Как хороша ты была в тот день, Ингер.

Он смолк и понурил голову, словно волнение захлестнуло его. Может быть, он и правда взволнован?

— Маленькую пичужку, — беззвучно повторила она. Снова властно и громко застучало сердце. Да, помню пичужку с желтыми перышками на грудке…

— С красными, с красными…добродушно поправил он, это же была малиновка, Ингер.

— Да, — сказала она с глубоким вздохом. И подобно тому, как по улице проезжает уборочная машина и улица после этого уже стоит чистая, свободная от мусора, так и слова Торбена, прокатившись но сознанию Ингер, унесли с собой весь ее закоснелый гнев и лишь долгий, протяжный отавук его медленно стихал в ее сердце.

Значит, он ничего не забыл. Миг задрожал и, дрожа, стал шириться и расти, как робкая капля воды, прозрачная и сверкающая, и мало–помалу боль отпустила Ингер. Она протянула руку, и Торбен спрятал ее в свои ладони. И просто, уже не смущаясь, ой припал лбом к ее лбу.

Девушка на соседней койке снова взялась за шитье. А все же она глядела на них разинув рот.

— Ингер, — сказал он, глухо и без выражения, — если ты не уйдешь от меня, если все мы будем вместе, ты, я и дети, клянусь тебе, мы станем жить лучше прежнего. И с деньгами тоже станет полегче. Я возьму ссуду в издательстве, и мы поправим наши дела. Пусть снова будет у нас настоящий семейный очаг. Я и сам понимаю, что зашел слишком уж далеко.

Ингер слегка отпрянула от него, оросила на мужа настороженный взгляд. Костюм его был неопрятен. Он уже начал походить на мужчину, лишенного женской заботы: никто не снимает с пиджака ниток, никто не зашивает дыр, не обстирывает его.

— Да, сказала она, — ты зашел слишком далеко.

И еще подумала: «Как это я раньше не поняла. У него просто нет средств разводиться».

Его красивые губы сложились в улыбку, и на лице проступило плутоватое выражение.

— Отдай мне письмо, — мягко проговорил он. Все равно это никакое не доказательство.

— Если так, зачем оно тебе?

— Сам не знаю. Мне неприятно, что ты держишь его у себя, и вообще: никому не надо оставлять письменные документы.

Он умолк, и между супругами снова наросло на–пряжение. Оба вспомнили сейчас о той, что получила от 'Торбена не один «письменный документ». —

— Сумка моя — дома, на столике у трельяжа, раздельно произнесла Ингер. Хочешь, открой ее и возьми письмо. Но расскажи мне, как же все это случилось. Где ты встретился с той? .

Она перевернулась на бок. Девушка на соседней койке читала, лежа спиной к супругам.

«Если я заставлю его рассказать мне о той женщине, он заметно охладеет к ней, — подумала Ингер. Такой уж он человек». у.

— Я встретился с ней совершенно случайно, — с усилием проговорил он. Это было на улице Вестербро. Понимаешь, у нее отвалился каблук от туфли. А я подиял его…

Казалось, Ингер видит наяву всю эту картину. Усилием воли она заставила себя лежать неподвижно. И спросила, стараясь, чтобы голос звучал приветливо, по крайней мере, без злости. . —

— Ну а дальше что было? — спросила она.

— Я проводил ее домой до парадной двери. И дал ей свою визитную карточку.

— Оригинально! — У Ингер вспыхнули щеки: — Я же подарила тебе эти визитные карточки на Рождество!

— Я почти что позабыл эту встречу, когда она вдруг позвонила мне — больше недели прошло. Теперь Торбен словно бы рассказывал всю историю самому себе.

А Ингер снова откинулась назад и легла на спину, опустив голову на скрещенные руки. Он же подался вперед и вперил взгляд в пол. Волосы уже почти закрывали его уши.

— А она знала, что ты женат?

— Нет, тогда еще не знала. Но я почти сразу же сказал ей об этом.

— Верю, верю, ответила ему Ингер. Ну и что же? Как она это приняла?

— Не знаю. Скорей всего, она вообще об этом не задумывалась. Пока ты не нашла клочки моего письма…

— Ты и это ей рассказал?

— Да..

— Ну и что ж теперь? Она носится с мечтой выйти за тебя замуж, не так ли?

Вопрос прозвучал слишком уж ехидно, насмешливо, и Торбен невольно встрепенулся, словно только теперь осознал, с кем он говорит, кому исповедуется.

— Нет, испуганно отозвался он, — нет, не думаю. А вообще–то я, право, не знаю. Да мне и неинтересно, с какой мечтой она носится. Ей всего девятнадцать, она не знает жизни, не понимает, что такое брак, и я больше. не в силах рассказывать тебе о ней. Да и толку от этого нет. Только пытка для нас обоих.

— Да, для меня, безусловно, пытка. Пытка — само сознание, что мы принесли этого ребенка в жертву случайной связи.

Он метнул в нее робкий, тревожный взгляд.

— Все связи — случайные, — упрямо возразил он. А к врачу ты, может, и без того ношла бы. Чтобы после образование свое завершить.

— Нет, — коротко отрезала она. Просто ты мечтал обрести свободу, избавиться от семьи. Потому ты и влюбился в нее. Ты, можно сказать, использовал ее, чтобы она подогревала эти твои устремления. Ты правда хотел отделаться от нас, вот для чего нужен был мой аборт. А теперь, когда ребенка уже нет, ты все равно развода не хочешь. Выходит, все было зря.

— Да, — безнадежно сказал он и спрятал лицо в ладони.

Она медленно провела пальцами по его волосам.

— Но я же могла отказаться сделать то, что я сделала, мягко сказала она. Не бери всю вину на себя. Мы не преступники. Это же делается изо дня в день во всем мире. Может, случившееся сблизит нас. Да и поздно нам начинать все сначала и растить маленьких детей. .

— Да, — он вскинул голову и уставился куда–то в пространство, — да, поздно начинать все сначала. — И снова на лице у него выступил пот. Он страдал. Наверно, рад был бы сейчас удрать куда угодно. Вот всегда он так. Жизнь утомляет его, как яркий свет прожектора, неотступно направленный на него. Свет, от которого ему некуда бежать. Ингер жалела мужа и одновременно презирала его. Значит, таков его жребий — принимать ее жалостливое презрение, а ее жребий, ее судьба — быть рабски привязанной к этому человеку: малейшее движение его души сказывается на ее настроении, на ее мыслях, на течении ее будней. «Так или иначе, — нодумала она с грустью, — отныне мы должны довольствоваться друг другом».

Она подтянула ноги под одеялом, обхватила руками колени. Почувствовала слабый запах крови, да, крови и еще хлора, эфира. Больничный воздух. Она взглянула на узкую спину соседки. Розы на ее тумбочке уже начали осыпаться.

Торбен проследил за ее взглядом.

— Наверно, мне следовало принести цветы, — смущенно проговорил он.

Волна детского плача вновь ворвалась в белую палату. —

— Может, во всем есть какой–то смысл, — неуверенно сказала она. Худо мы жили с тобой в последнее время, может, все само собой бы распалось… Иной раз дело идет к разводу даже против воли супругов. И только когда кто–то из них произнесет это слово, тогда только заметишь, что семья вот–вот рухнет, тогда только поймешь, надо ли разводиться. У меня, например, даже денег нет, чтобы нанять адвоката.

«Но ведь это неправда, — тут же спохватилась она. Пусть деталь эта несущественна, но я снова грешу против истины. Само собой, мать, да и другие родичи — исе бы мие помогли». На миг она задумалась о том, что же такое «связи» — связи семейные, связи дружеские.

Родичи и друзья спешат иа помощь тебе, стремясь взлатать лыру в сети, из которой никому выскользнуть не давно. Тебе помогут, тебя вытащат на поверхность, поддержат и иосалят на мосто. Родичи соберут совет, кии Смть © тобой дальие. Торбена опи не выносят. Искоторов время опи бы с радостью ей помогали. «Ах, какая у тебя благородная родня», — посмеивался 'Горбен. Дядя ее служил в Индии консулом, а кузина стала супругой дипломата. Все они ходили на рауты в королевский дворец. Хоть Торбен и вверг ее в бедность, но Ингер от этого не оскудела душой: она видела в своей нищете лишь ряд практических неудобств внешнего порядка.

Торбен рискнул улыбнуться.

— Может, мне лучше пойти домой? — спросил он. Сиделка сказала, тебе нужен покой.

— Конечно. А что ты сказал детям? Сусанна, кажется, думает, что у меня аппендицит?

— Да, — ответил он. Давай уж так и будем держаться этого.

Ингер расправила одеяло. Потом, задумавшись, принялась сдергивать с него шерстяные нитки.

— В холодильнике лежат две отбивные, — сказала она, — а фру Хансен начистила картофель. Пусть Сусанна сварит то и другое. Скажи, чтобы посмотрела по школьной поваренной книге, как это делается. А ты, Торбен, бога ради, следи за печкой, боюсь, как бы она не погасла. Она всегда гаснет, когда меня дома нет.

— Да, сказал он. Эта печка, знаешь, еще один сезон не протянет. Мы должны купить новую. Вот когда мы получим ссуду…

— Хорошо, — сказала она, значит, наведем в доме порядок.

Торбен встал, Ингер быстро взглянула на него.

— Кончай эту историю с девушкой, — тихо попросила она.

Он наморщил лоб.

— Ладно, — нехотя отозвался он. Только дай мне немного времени. Она ведь тоже человек.

Он надвинул на лоб свою шляпу, низкую, © шиокими полями. Шляпа скрыла от Ингер его глаза. Игновение он стоял словно бы в нерешительности, окачиваясь на носках. Темная личность, неискрений человек, ненадежный, несчастный. Наклонившись жене, он неловко поцеловал ее в щеку.

— До свиданья, — сказал он. Завтра непременно иду опять. И не тревожься о том, что там творится ма. Если даже огонь погас, ничего, я затоплю печь.

Он ушел, но все же не забыл, слегка приподняв япу, поклониться на прощание молодой соседке Ин‚ которая снова села у себя на кровати.

— Какой у вас интеросный муж, сказала она, огда Торбен закрыл за собой дворь. Скажите, оп то, художник?

Ингер приветливо улыбнулась девущке. Вообще–то свушка симпатичная.

— Нет, сказала она. Он журналист, он пищет татьи о книгах.

— Он пишет в газете? — В голосе девушки слышапось глубокое почтение.

— Да, он пишет статьи, чаще всего рецензии, в газете «Миддагспостен».

— А вы–то так сказали об этом, как будто это стыдно… — В круглых голубых глазах девушки застыло безмерное изумление. — Ой, наверно, это так интересно — быть женой журналиста. А мой жених просто обыкновенный механик.

— Просто обыкновенный, — с укором повторила Ингер. — Совсем не важно, какая профессия у человека. Важно, что это за человек.

Разговор с соседкой наскучил ей. «Если и дальше придется разговаривать, — подумала Ингер, — я, конечво, предстану в худшем качестве, стану болтливой, фальшивой и лицемерной»,

К счастью, вошла сиделка, уже другая. Должно быть, новая смена. Сиделка сердочно поздоровалась с пациентками, во при том окинула их быстрым оценивающим взглядом. «Я все знаю, — сказал этот взгляд. — Все здесь знают, какие у нас пациенты, но мы никогда не позволяем себе ни одиного намска. Мы можем понимать или не понимать, но всегда ведем себя одинаково».

— Ну, — бодро сказала она, — что же угодно дамам, чом угодно запить еду?

Ингер с удивлением замотила, что она голодна, И тошнота почти что прошла.

— Ой, как приятно, когда тебе подают еду, ухаживают за тобой, — радостно сказала девушка, когда им принесли бутерброды. — И как славно, что пе надо работать. Я, знаете, работаю на копдитерской фабрике,

— Я тоже не привыкла, чтобы мно подавали и за мной ухажинали, — сказала Ипгоер.

— Зиаоте, — сказала довушка, ноплохо бы каждый год но оборту делать. Вам кто помог?

Ингер притворилась, что но слыхала вопроса.

— Скажите, а вот когда вы выйдете замуж, разве лы но захотите иметь дотей?

— Цонечно, — не сразу отозвалась девушка. — Хочу девочку, но у нее но будет ни братьев, ни сестер. И еще хочу, чтобы опа кончила гимназию.

Вот. А если бы я сейчас родила, за ребенком ухаживала бы моя мать, а не то еще сестренки, десяти и двенадцати лот. И соседи стали бы догимать моих стариков. А жених мой, знасте, еще даже не выучился как надо.

Всо теперь было совершенно ясно. Ингер нравилась эта девушка. Они весело болтали друг с другом за едой. Это была пауза в их жизни, отрозок бытия, вынесенный за скобки. Белая гулкая тишина, нечто вроде зала ожидания на жизненном пути, где люди, сидящие рядом на одной и той же скамье, обмениваются боглыми замечаниями, чтобы вскоре расстаться навсегда. Но этого никогда не забудешь. Мелькнут где–нибудь пучок желтых роз, круглое девичье лицо, а не то ударит в нос кислым больничным запахом, и в любое время и в любом месте ты вспомнишь вот эти минуты дружеского безличного общения. Словно наяву увидишь эту палату и откроешь в ней для себя много нового, такое, что вроде бы не замечаешь сейчас. «Вот это свойство нашего ума, подумала Ингер, как–то не уживается с мыслью о смерти».

— Сласибо, сказала она, как только вошла сиделка. — Болышое спасибо. Все очень вкусно.

— Похоже, вы сейчас неплохо собя чувствуете, — обронила соседка.

— Я и правда хорошо себя чувствую, — сказала Ингер.

Вполне хорошо, «Вполие хорошо» отдавалось в ее душе грустной иронией. Она вспомнила, что Торбен сейчас сидит дома, с детьми, и по–настоящему хорошо себя чувствуот. А когда дети лягут спать, Торбен позвонит своей любовнице и скажет: «Да, милочка, топерь уже все в порядке». (Потому что конечно же она обо всем знала. Может, она–то и раздобыла адрес врача.) «Тоиорь аборт сделан, — скажот он. Ну и, конечно, все пойдет у нас с тобой по–прежнему». «Да… — с отчаянием подумала Ингор, — теперь, конечно, он не порвет с этой довушкой. Зачем ему это делать, раз он уверен, что наша сомья сохранится. Стало быть, и любовница топорь чувствуот себя хорошо и передаст свое бодрое настрооние кому–нибудь, кто окажется рядом».

Мир полон людей, они кружатся в вихре жизни, как мигкио снежинки в нобосах, такие болые в воздухе и такие замызганные в грязи на земле. 'Гакие одинаковые и такие разные, так тесно связанные друг с другом, но при том — такие одинокие.

Желтый свет выключили, но на потолке вспыхнула лампа, разливавшая в палате мягкое голубое сияние. Казалось, его излучает чей–то дружеский глаз.

Ингер долго лежала без сна, глядя прямо перед собой в эту голубую, чужую больничную ночь. Ребенок родился бы в декабре, он был бы на десять с половиной лет моложе Эрика. Что называется, последыш. И зачем же его убили? Ингер сама теперь уже не знала. Но отныне рядом с двумя другими детьми ей всегда будет мерещиться этот умерщвленный младенец, и всегда она будет прикидывать, сколько лет было бы теперь малышу.

Ингер знала, что так оно и будет. И когда новорожденные в детской палате снова проголодались и подняли крик, Ингер вся сжалась под одеялом, легкие схваткообразные боли завладели утробой и снова 60лезненно набрякла грудь. Казалось, у ее тела свои чувства и свои печали, нисколько ей самой не подвластные, но боль постепенно стихла, тело обмякло, и, измученная всем пережитым за день, Ингер уснула.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Торбен сидел у телефона, не зная, на что решиться. Дети только что легли спать, и светлые их голоса больше не защищали его. Он нопытался мысленно вызвать их образ. Тень родительской распри еще не накрыла их, но Ингер была права, опасаясь, что это вот–вот случится. Настолько она всегда и во всем оказывалась права, что Торбен не понимал, как он вообще мог о чем–то с ней говорить.

На столе стояли три чашки и пустое блюдо, на котором прежде лежал пирог. Дети поссорились из–за пирога. Должно быть, они вообще часто ссорились. Больше всего горячился Эрик, а Сусанна уклонялась от ссоры. Она стала подражать матери, усвоив себе какуюто нарочитую кротость, покладистость, — в ее–то годы все это очень трогательно.

— Неуклюжий ты, папка, ну просто чурбанчик, — смеясь, сказала она отцу после отчаянной попытки научить его танцам. Затем втроем они взялись за старую игру — писали запискн, перечисляя на них все предметы, из тех, что были в гостиной, на букву «А». «Аптечный хлам» — чуть было не написал сам Торбен. А Эрик написал «антиалкоголик», но это они с громким смехом, конечно, забраковали. Никогда прежде не было им так весело, когда рядом сновала Ингер. Даже и тогда не знали они такого веселья, когда Торбен и Ингер были в ладу друг с другом. Ингер недоставало веселости нрава. Конечно, она шутила с детьми, но сама при том никогда не выходила из роли, не вживалась в их детский мир.

Мысли о детях уплыли куда–то, растаяли. Сейчас Торбен больше не мог удержать их при себе. Опасливо вслушивался он в тишину. Казалось, дом опустел, как раковина, покинутая улиткой. Это же дом Ингер, выросший на ее спине, она таскала его на себе и любила его так, как была способна любить: вклинилась в дом, заполонила его, все выпытала о нем, всем владела.

И у него она засела в душе, любовь ее разъедала его изнутри. Такова уж ее любовь, подумал он, я же попросту шел у нее на поводу. Но нынче он глубоко заглянул ей в глаза и словно одна за другой отслоились завесы, и он вдруг увидел в ней нечто новое, — скрытую, потайную, для многих неуловимую красоту.

— Как хороша твоя жена, — сказал ему Свендсен сразу же после той вечеринки, которую им никак не следовало устраивать. Он удивился. «Моя жена?» — подумал он с горькой и печальной иронией, всеми корнями укоренилась Ингер в его жизни, неискоренимая и в его сознании, но, в сущности, он ее не знал. Годами жила она рядом странной потайной жизнью, довольствуясь своим миром детей, обедов, кроватей. «Моя жена?» — снова подумал он, и мороз прошел у него по коже: из всего, что он наворотил, вышло одно — его брак с Иягер теперь сохранится навеки, «пока нас не разлучит смерть». Смерть…

Отчего же он испытал этот прилив дикого страха, когда она сказала, что хочет развода? Что, она и впрямь, всерьез намерена развестись? Не потому ли, что такое решение должно принадлежать ему одному? Не потому ли, что его одного ждет такая возможность, что ему одному, уж никак не жене, сулит она путь к свободе? Так или иначе страх он испытал истинный. Из–за этого он совсем потерял голову. Что подумала Ева, котда снова села за столик и увидела его записку?

«Поезжайте быстрей», — твердил он шоферу: вдруг она истечет кровью. пока он в пути. «Может, я люблю ее?» — подумал он, терзаясь сомнением.

Но чувство, связывавшее его с Ингер, было неизъяснимо–корявое, смутное — в слова никак его не облечь. Есть оно — и все тут, у обоих оно в крови.

Торбен смотрел на телефон, не видя его. В потемках, за плечами его, остался день, начиненный ошибочными словами, ошибочными поступками. Он устал. Жизнь его уже пошла под уклон. Он оглядел мебель, расставленную вокруг, мебель из дома родителей Ингер. Стол, диван, кресла — так казалось ему — отторгают его от себя. обдают холодным высокомерием. Они доживают свой жалкий век в мрачной тоске по прежнему своему дому. А хозяйка их лежит на больничной койке, сверлящими глазами смотрит на Торбена, видит его насквозь. В чреве ее умертвили младенца, и лицо ее — суровый приговор мужу. Приоткрытый, дрожащий рот выдает потерянность и тоску, новая, строгая страдальческая складка проступпла в лице.

— Милая Ингер, прошептал он в тишину.

Но в ту же минуту он вспомнил, как она пыталась вытянуть из него все сведения о Еве, и он чуть не попался на удочку, преисполненный раскаяния, всем сердцем жаждущий примирения. «А теперь она носится с мечтой выйти за тебя замуж?» Грубо, чисто по–бабьи, пошло. Торбен с удивлением ощутил, что слова эти попали в цель.

Но сейчас он в мыслях старался увидеть Еву. Он же должен ей позвонить. «Бедная девочка», — подумал он, потому что так полагалось думать, но уже не чувствовал ни своей вины, ни жалости к ней, ни ответственности за ее судьбу. Было лишь одно грубое откровенное вожделение; сладостное, нежное чувство к ней вдруг померкло, уже отравленное смутной обидой. —

Торбен вспомнил про нечь, стоявшую в подвале. Ему еле–еле удалось спасти пламя, подбросив в него немного дров — когда он вернулся домой из больницы. Вообще не такая уж и трагедия, если в это время года погаснет печь. Но для Ингер огонь был чем–то вроде олимпийского пламени.

Он спустился в подвал, открыл заржавелую дверцу и с дурашливым видом знатока уставился на пылающие угли. Затем принялся копать кокс лопатой, излишне расходуя силы, и кинул в печь пять–шесть засыпок;

будничный шум от всех этих деиствии слегка успокоил его. Но в переднем отсеке подвала, где устроили что–то наподобие свалки, Торбен споткнулся о старый трехколесный детский велосипед. Немиого постоял, вяло разглядывая его, словно забыл, для чего вообще нужна эта игрушка.

Много лет назад этот велосипед подарили Эрику на Рождество. Но в ту пору сын был еще слишком мал, чтобы кататься на нем. Долгое время мальчик повсюду таскал его за собой, не решаясь его оседлать. Крохотный мальчонка, с мягкими, как хрящ, коленками, и небесной голубизны глазами. Он был белокожий, в мать: ни Ингер, ни Эрику никогда не удавалось загореть на солнце. Да, но отчего Ингер не выбросила игрушку? Любит копить воспоминания, будто старая дева какаянибудь. А нынче в коридоре больницы Торбен чуть не столкнулся с сестрой милосердия, несшей на руках новорожденного младенца. Торбену бросились в глаза маленькие, туго сжатые кулачки. «Да, так вот пересчитываешь пальчики на руках и на ногах малыша, — тоскливо подумал он. Удивляешься, что у него все на месте. Забираешь крошку домой и окунаешься в страх. Просыпаешься среди ночи, подходишь к люльке, прислушиваешься. Ох, должно быть, ребенок умер, он не дышит… Встаешь с ужасом в сердце, приникаешь ухом к ротику малыша и слышишь спокойное, ровное дыхание. Разражаешься громким смехом — ты самый счастливый человек на земле! В другой раз медленно проведешь пальцем перед глазами ребенка — никакой реакции. О, Господи Боже! Ребенок слеп! Вызываешь самого дорогого педиатра страны, который сердито убеждает тебя, что ребенок в полном порядке. «Да, но, доктор, я вчера хлопнул в ладоши за спиной малыша, а он даже не повернул головы!» — ‹Успокойтесь, прошу вас! Ваш ребенок слышит, как растет трава!» Спустя пять лет все повторилось заново. Может быть, все родители прошли через это? Почему–то о таком рассказывают друг другу только женщины. Но Торбен с первых дней так увлеченно следил за всем, сначала за странными, неприятными сдвигами во вкусовых ощущениях Ингер, потом — за тихими, робкими движениями плода, что часто ему начинало казаться, будто чудо совершается в его собственном организме. .

В ту пору у них с Ингер еще была общая постель, в ту пору все еще было по–другому. В ту пору она читала все, что он писал. И так же восхищалась его статьями, так же наивно и восторженно принимала все. как сейчас Ева.

«Проклятье», — подумал он, вот он стоит по лодыжку в грязи, среди кип старых газет, горбясь, чтобы ие задеть головой завернутые в тряпки трубы, с которых, стоит ему только вздохнуть, рыхлыми комьями сыплется на него пыль. Вот он стоит, словно опустившись на самое дно человеческой нищеты, вдыхая могильные запахи плесени… И вдруг, как корабль на коварную громаду айсберга, он напоролся на брошенную игрушку. Невыразимая печаль захлестнула его, хоть истоки ее были еще неразличимы. Это несчастное существо, эта жалкая капля слизи, этот крохотный зародыш человека с первых дней не имел никаких шансов на жизнь. Полгода спустя аборт был бы уже убийством. А нынче это почти что законная, пустячная операция, исполненная добросовестно, со всем знанием дела. «Но ведь могла же она отказаться!» — подумал он. Он же не просил ее пожалеть его. Он никогда не желал этого назойливого, унизительного сочувствия с ее стороны.

Вскинув голову, Торбен сердито отбросил ногой велосипед, стараясь не глядеть на него.

«Проклятая сентиментальность», подумал он. И весь посеревший, в пыли, снова поднялся в кухню. У него заныло в крестце. На кухонном столе громоздились груды тарелок, здесь царил полный хаос. Весь дом надо привести в порядок, все заново переделать. А что, если он не возьмет ссуды в издательстве? «Иной раз дело идет к разводу даже против воли супругов». Конечно, Ингер где–то вычитала эту фразу. У нее удивительная память на печатное слово. Он никогда не мог поймать ее на ошибке в цитате. Сам он запоминал лишь сюжет, фабулу книги, никогда не сохраняя в памяти отдельных фраз. Конечно, сейчас он должен позвонить Еве, ничего определенного в этом смысле он Ингер не обещал.

В кладовой на полу, среди груды пустых бутылок, он отыскал банку пива. Открыл ее и снова уселся у телефона, Одиннадцать часов. Что же он скажет Еве? Обе женщицы требуют от пего слов. Он же этих слов не находит. Забыл, как порой забываешь номер телефона. Газета тоже требует от него слов. «Надо, чтобы за словами угадывалось чувство, — твердит ему главный редактор, — чтобы виделся искренний интерес именно к этой книге». На письменном столе Тороена высятся десятков пять книг, а искренний интерес вызывают у него в лучшем случае четыре–пять. Слова. В последнюю минуту они всплывают из каких–то дремлющих в нем глубин. Но–слова эти вялые, затасканные, истертые. — Торбен уже положил руку на телефонную трубку, н тут перед ним вдруг возникло нежное, почти счастливое лицо Ингер в тот миг, когда он сказал ей: «Это была малиновка!» До этой минуты он даже не знал, что помнит эту картину. А теперь перед ним снова встал далекий тот летний день, весь округлый, светящийся, как луна. Оя вспомнил руку Ивгер на балюстраде кафе, ее прелестное лицо, чистую линию рта. И еще: ее теплый смех, готовность смеяться над чем угодно, даже над пичугой, которая склевывала хлебные крошки со скатерти и торопливо совала крошечный холодный клювик в ладони Ингер и Торбена. Торбен снял руку с телефонной трубки, подавленный этим ясным невинным воспоминанием. Он тогда рассказал Ингер о своем детстве, вспоминал он теперь, и она с интересом слушала сумбурную историю про мальчика из рабочей семьи в далекой провинции, который вознамерился воспарить к звездам и завоевать славу, — слушала эту дешевую скучную повесть, которую и правдивой–то нельзя назвать, ведь уже тогда он начал сомневаться в уникальности своих дарований. Копенгаген кишмя кишит молодыми людьми, мечтающими через несколько лет сбросить с себя завесу безвестности и показать всему миру свои редкие таланты. Университет кишмя кишит такими. Всякий, кто слушал лекции Рубова, мнил себя новоявленным Георгом Брандесом в духовной жизни Дании — человеком, которого долго ждала страна. Уже тогда ему легче было обмануть Ингер, чем самого себя. Ингер верила каждому его елову. А теперь он должен наконец дать ей настоящее счастье. Снова в нем закипела злость, однако злость, смешанная со страхом. Словно Ингер, которую он вроде бы обезвредил и лишил главного орудия, могла заметить и использовать его растроганность. «Она превращает меня в подлеца, подумал он, невозможно отделаться от человека, которого ты обидел». Он вдруг вспомнил свое идиотское письмо — доказательство его измены. Быстро пройдя в другую комнату, он вынул из черной жениной сумки это письмо. Кровь бросилась ему в лицо при виде этои оумажки. Подумать только, для такой чепухи ему понадобился черновик!

«Милочка, любимая моя! Мысленно осыпаю поцелуями все твое прелестное тело». А ведь всего лишь месяц назад он написал эти слова. Он сам не знал почему, но его как–то утешало теперь, что он не взял Еву девственницей. Преподлая мысль — ему н> хотелось доискиваться ее истоков. «Но я по–прежнему люблю ее, — в страхе подумал он. — Просто мои чувства к ней как–то переменились. Любовь моя сделалась более чувственНой».

В порыве отвращения (он полагал святотатством, что упомянул имя дочери в подобном письме) он хотел разорвать его на клочки, но клеющая лента, скреплявшая его, оказалась для этого слишком прочной. Тогда он снова спустился в подвал и бросил письмо в печку. И изо всех сил старался не смотреть на трехколесный велосипед, когда проходил мимо него,

Войдя в гостиную, он присел к столу и закурил сигарету.

Руки слегка дрожали. К привычному запаху старого жилого дома примешивался смутный запах крови. Сможет ли он когда–нибудь тронуть Ингер любовным объятием?

Он мысленно переключился на Еву, словно переведя взгляд на снимок, который сделал украдкой, чтобы затем любоваться им в одиночку. Наверно, Ева лежит сейчас на своем узком диванчике в красной комнате и ждет, когда же он ей позвонит, Может даже, она поплакала. Наверно, он по–другому станет смотреть на дело, когда поговорит с ней. В конце концов он поднял телефонную трубку и назвал номер пансионата. Сердце его застучало вовсю, когда он попросил ее к телефону.

И правда, слова сами посыпались у него с языка, сладкие и гладкие, как миндаль. Достаточно ему было услышать ее юный, чуть глуховатый голос. Слова слеталиу него с языка, оставляя сладостный вкус, а жаркий порыв нового, откровенного вожделения придал его голосу хрипловатую страстность.

— Буду у тебя через час, сказал он. Проведем вместе всю ночь.

Она отвечала ему односложно, но, может, рядом была хозяйка или кто–то другой.

И, будто распаленный похотью гимназист, он ринулся к зеркалу в ванной комнате, где старательно причесал свои редкие волосы, повязал галстук и оглядел свое лицо с такои миной, словно сам себе вдруг понравился. Все его мрачные мысли, недавнее мучительное самообвинение — все потопуло в безднах его сознания, как выпадает из раствора мутный осадок. Легким шагом прошел он из своей комнаты в комнату Эрика, залитую холодным светом луны. Мальчик спал на боку, и тень от его длинных ресниц ложилась на щеки. Слящий ребенок. Молодой побег — его, Торбена, сын. Торбен осторожно накрыл периной ободранные коленки мальчишки и с нежностью откинул светлую прядь волос с его упрямого лба. Затем они снова на цыпочках вышел из комнаты, чуть–чуть постоял у двери дочерней спальни, прислушался, но там все было тихо.

Спустившись вниз, он запер кухонную дверь, всюду потушил свет и только тогда покинул этот дом, со всеми звуками его и запахами, дом, печально перебирающий свои воспоминания, как какая–нибудь важная старая дама, чьи кости тихо дряхлеют и истончаются под милосердными складками платья.

Ночь была большая и синяя. Звезды глядели на Торбена ясными вопрошающими глазами — глазами совсем юной девушки. Улицы были почти совсем пустынны, а город походил на красивую, спокойную хозяйку квартиры, которая напевая оглядывает свои комнаты — тут поправит цветок, там — серебряную посуду, выстроившуюся на столе, или коснется пальцами своих волос, уверенная, что все в полном порядке, все готово к приходу гостей. Торбен спускался по улице Вестербро, пахнувшей пылью, бензином, весной, и круг его бытия растягивался, как кольцо, сквозь которое он должен был прорываться, а оно распадалось и вновь смыкалось за его спиной, и он шел дальше, никем не узнанный среди ранних путников ночи. Свободней, размашистей стал его шаг, и он еле сдержался — так захотелось ему вдруг, сдвинув на затылок шляпу, идти и насвистывать.

Перед ним расстилалась свобода, голая, простая свобода, казалось, ее можно взять и пощупать, будто предмет. Свобода приняла облик Евы, нежный и хрупкий: одно неловкое движение, и она скроется, растворится в трепетных волнах бытия и покинет его — навсегда обречет на жизнь беспощадную, жесткую и корявую, гнетущую и уродливую. Мысль о свободе и независимости занимала Торбена чуть ли не всю жизнь, много раз рассматривал он эту мечту со всех сторон, так и сяк, и в конце концов сам перестал понимать, зачем он носится с ней. Мечта обратилась в упрямое пассивное сопротивление любому принуждению, в почти что болезненную боязнь человеческих связей, в беспричинный разрыв со старыми друзьями, в отказ от условленных встреч, в бунт против традиций и, наконец, в яростное неприятие любых требований с чьей бы то ни было стороны.

Он вошел в подъезд дома, где располагался пансионат, и, преисполненный радостного ожидания, с наслаждением вдохнул стоявший здесь особый аромат многолюдья и целительной анонимности, безответственности и легкомыслия. Он и здесь успел немного напортить. Вмешался в повседневную жизнь Евы за рамками их любви, и хоть он, по счастью, не слишком ей навредил, все же это была с его стороны глупость. «Аппендицит», — напомнил он себе, очень удобная болезнь, Должно быть, первое, что приходит на ум человеку, раз уж Сусанна, без его отцовских откровений, сама додумалась до этого. Только бы не прочитала она то самое пресловутое письмо. Зачем только Ингер оставила его в сумке. Но сейчас надо успокоить Еву да постараться не затягивать этот разговор.

Ее лицо воссияло в густом мраке прихожей, будто светильник под матовым колпаком. Синий купальный халат, накинутый на прозрачную ночную рубашку, был распахнут.

Приложив палец к губам, она пропустила Торбена вперед и, войдя вслед за ним в комнату, осторожно прикрыла дверь — чтобы не щелкнул замок. В комнате горела громоздкая люстра, похожая на паука, шторы были опущены. Торбен пожалел, что не видно багрового отблеска световой рекламы. Он снял шляпу и пальто, а Ева тем временем заперла дверь, повернувшись к нему узкой, печальной спиной. «Да, подумал он, — здесь требуется осторожность». Снова бурно заколотилось сердце, но теперь уже не столько от страстных надежд, сколько под влиянием смутного страха. Вожделение стыдливой зверушкой забилось в самый отдаленный уголок души.

Ева стояла перед ним, не зная, с чего начать, бледная, с заплаканными глазами. В задумчивости завязала она нетугим бантом пояс на купальном халате. Чутье подсказывало Торбену, что сейчас он не должен к ней прикасаться. Он сел на диван и весело улыбнулся ей.

— Ну как, выспалась’ — ласково спросил он, взглянув на диван, где была постлана постель, хранившая запах теплого девичьего тела. Ева кивнула.

— Я пыталась заснуть, — сказала она, но не могла. Страшный был день…

Опустившись на край постели, она постучала пальцем по своим крупным ровным зубам.

— Я все обдумала, — напрямик начала она, — и не знаю, что же мне теперь делать. Не знаю, что сказать заведующему конторой.

— Может, вместе придумаем — какое–нибудь приемлемое оправдание? — Торбен подавил зевоту: хоть бы она этого не заметила. Бросишь камень в воду, от него пойдут круги, и самый крайний, самый зыбкий, еле виден: то же и заботы Евы для Торбена что этот зыбкий кружок. Тот камень — убийство нерожденного ребенка. Но что поделаешь, все в мире взаимосвязано. Может, сейчас, в эту минуту, на улице Эстербро, а не то на улице Амагер, неизвестный человек совершит неизвестный поступок, который отзовется на буднях Торбена — пусть сам он никогда даже не узнает причины. Это заставит Торбена сделать то, чего в ином случае он не стал бы делать, а его поступки в свой черед отзовутся на судьбах других людей, вторгаясь в их жизнь, навязывая им тот или иной выбор, существенный или не етоль важный, — и так весь век напролет.

— Например?

Откинув со лба прядь длинных темных волос, Ева внезапно смерила его настороженным взглядом. — — Вообще–то ты могла вернуться на службу, — неуверенно протянул он, и двух часов не было, когда мы расстались… Так оно лучше было бы, — добавил он, видя, что она молчит.

Она откинулась на спину и устало свесила руку с тахты. Купальный халат чуть–чуть распахнулся, и Торбен увидел нежную округлость ее груди.

— Торбен, — печально проговорила она, подняв глаза к потолку, — кажется, тебе только одно нужно от меня. А в остальном — ты нисколько мной не интересуешься. Словно ты не взаправду в меня влюблен, хотя, может, и влюблен, но…

Ева растерянно взглянула на него. Ёе голова покоилась на темной, с рыжеватым отливом, подушке волос, и мощно веяло от нее травой, весной… и неожиданной остраненностью.

— ..но столько всего у тебя в жизни в стороне от меня. Заботы, неизвестные мне, и неизвестные люди, а я так тоскую по тебе, когда тебя нет со мной. Знаю, ты женат и все такое прочее, но я‑то из–за этого так одинока. А вначале ведь по–другому все было. И вообще — это же ты придумал, чтобы я не возвращалась в контору, а теперь я потеряю работу, которую раздобыл мне отец, и, конечно, он скажет, чтобы я съехала с этой квартиры и вернулась домой. Значит, нам больше негде будет встречаться.

Она повернулась на бок и разрыдалась, спрятав лицо в скрещенных руках. «Совсем дитя», — с грустью подумал он. Он не знал, что ей ответить. Наверно, она права. Казалось, он следит за ней откуда–то издалека, и его поразило своей странностью открытие, что ее боль не волнует его по–настоящему. Ева лежала на перине, как–то неестественно вывернув ногу, словно вывихнутую. Хоть бы она наконец выпрямила ее… Ева выбралась из густой гривы волос и напряженно взглянула на Торбена, словно ожидая немедленного спасительного ответа. Он торопливо потупил взгляд.

— «Даже небо не подарит нам встречи», — пробормотал он.

Ева рукавом вытерла слезы.

— Что это значит? — устало спросила она.

— Просто строка из стихотворения, — пояснил он. Я пишу рецензию на стихи этого сборника. Кстати, отличные стихи.

Он подошел к дивану и присел рядом с Евой. Стиснул ладонями ее лицо и долго смотрел на нее задумчивым, скорбным взглядом.

— Да, сказал он наконец, — тяжелый выдался у тебя день, и все понапрасну. Когда я пришел к жене, операция была уже позади. Все в порядке.

Он поцеловал ее синеватые веки, теплые припухшие губы. Внезапно его вновь захлестнул могучий прилив желания, и он страстно привлек к себе ее хрупкое, безвольно поникшее тело. «Она должна быть моей», — подумал он.

— Ева, — зашептал он ей в ухо, — поверь, я люблю тебя. И я тоскую, когда тебя нет со мной. Десять лет жизни отдал бы я за право всегда быть с тобой, но мы же должны смириться с тем, что это нельзя, так ведь?

У него закружилась голова. Стол, стул, диван расплылись в очертаниях, словно растворились во мраке.

Стены, сотрясаясь, наползали одна на другую. Желание острой стрелой пронзило тело Торбена, задрожали колени. Он схватил перину и лег к Еве.

— Ева, — хрипло зашептал он, за любовь надо платить. Все расплачиваются за любовь. Я тоже принес жертву ради нашей любви, принес в жертву ребенка…

В ужасе он вдруг смолк и мигом, словно обжегшись, выпустил ее из объятий. Его буйное желание гасло в мелких мучительных судорогах, как у юнца в переходной поре, внезапно проснувшегося ночью на своей узкой койке. Такого никогда еще не случалось с ним. Ни с Ингер, ни с какой другой женщиной. И первая его паническая мысль была — спрятаться от Евы, скрыть от нее это мелкое постыдное происшествие.

‚ Сидя на краю кровати, он уставился в пространство пустыми глазами. Ева протянула к нему руки, но затем медленно опустила их, смиряя разочарование, как верная супруга, привыкшая к загадочным капризам мужа. Глаза ее блестели, будто у куклы.

— Какого ребенка? — спросила она.

Странно низким голосом вдруг заговорила она.

— А того, что ты так хотела от меня родить, — холодно отвечал он: главное теперь — отвлечь ее мысли любой ценой.

Она не ответила, и тишина, повисшая между ними, вдруг раздулась, налилась мраком, затаила угрозу, какую оба рады были бы отвести, угрозу, зревшую естественно и неотступно, как в недрах светлого дня вызревает ночь. Он не знал, чувствует ли она это, и не смел на нее смотреть. «Все. Конец», — только и подумал он. Где–то капало из крана, но стук капель то учащался, словно бы по капризу, то неожиданно замирал. Торбен страдальчески оглядел стол с его уродливыми ножками — будто лапы кладбищенского пса, кресла, потраченные молью, и портрет дряхлого короля верхом на коне. Нелепые немые свидетели неслыханного позора. Он вяло повернулся к Еве лицом. Темные ресницы ее чутко вздрагивали над нежной линией щек, как крылышки диковинной бабочки. Под ними поблескивали слезы. .

— Торбен, с отчаянием в голосе проговорила она, — боюсь, у меня никогда не будет детей.

— Почему? — машинально отозвался он. И подумал: «Скорей бы отсюда уйти»,

— Да потому, что мине ни в чем иет везенья. Не сумела поступить в гимназию. Учеба меня ие прельщает. И молодые люди меня мало интересуют. Красавицей меня ие назовешь, А теперь, когда мне наконец открылась любовь, я не в силах ее удержать. Должно быть, оттого, что ты что–то скрываешь от меня.

— Да, — равнодушно подтвердил он. Если любовная связь длится хотя бы неделю, любовники пепременно должны что–то друг от друга скрывать.

Ни к чему ему ее воспоминания. Он же ни разу не расспрашивал ее о прошлом. Просто любил ее — такую, какая она есть. Она коленками касалась его спины, и это прикосновение волновало и жгло. Быстро поднявшись с дивана, он погасил окурок в безобразной картонной пепельнице. «Пейте пиво марки Туборг» — гласил отпечатанный на ее донце благодушный призыв. Чтобы выиграть время — вдобавок и свет люстры те перь и вправду его смущал, — он повернул выключатель и поднял штору. Розовая ночь тихо вплыла в комнату, как вплывает в душу отрадная дума. И будто сквозь ватное одеяло донеслось до него ее глухое признание:

— Я тоже скрыла кое–что от тебя. Думала: забеременею — уж тогда–то ты обязательно на мне женишься.

От удивления он разинул рот. Не находил слов. «Старый дурак, — сказал он себе, а ты что вообразил? Она такая же, как все»…

Он уставился в темный угол, тде сидела она, но различал лишь белое пятно лица, обрамленного колеблющимися тенями. — - Ты начиталась романов, сухо ответил он. Я бы сразу предложил тебе сделать аборт. А уж если бы ты отказалась — тут уж я предпочел бы откупиться: все дешевле женитьбы.

«Подлец», подумал он чуть ли не с облегчением, зато он, что называется, задал ей задачу на предмет размышления, отплатил ей равной монетой. У него вдруг мучительно пересохло горло.

Какое–то движение в темном углу… Ева встала, вплотную подошла к нему, соблазнительно юная, но ее волнующее присутствие было для него лишь мягким, печальным напоминанием о безвозвратно утраченной близости. Она робко провела рукой по его волосам.

— Зря я это сказала, тихо проговорила она. Ничего такого я не думала,

Его злость сразу погасла, как гаснет инои раз шипящая змейка огня.

— Я тоже не думаю того, что сказал, — ответил он. Но теперь я должен идти. У меня воз работы.

Собственный голос странно отдавался у него в ушах, но сейчас вправду надо скорей бежать, пока его вновь не захлестнула волна вожделения. Нока оп не вгляделся в ее юное личико со строгими целомудренными бровями, восточными скулами и обиженным, припухшим от простуды ртом.

Ева туго затянула на себе халат, молча подошла к выключателю и зажгла свет. Она была бледна, как летнее яблочко. Босиком прошелестела она назад к дивану, а он торопливо облачился в пальто и шляпу.

— Завтра позвоню, трусливо пообещал он. А ты непременно сходи на службу, пожалуй, это самый разумный выход. Скажешь, что тебе стало дурно и пришлось пойти домой.

` «Говори, что хочешь, — подумал он, — только бы мне сейчас от тебя сбежать!»

` Она вскинула к нему лицо, и у самых сладостночувственных губ ее он заметил новую, незнакомую прежде морщинку, что–то страдальческое, напомнившее ему Ингер, отчего Ева вдруг показалась ему много старше своих лет. Он торопливо поцеловал ее.

— Прощай, — сказал он.

— Прощай, Торбен. Ока плотно сжала холодные губы, а когда он приоткрыл дверь, тихо проговорила: — Зачем только я тебя встретила. ` Он не ответил — просто бежал от нее, промчавшись по темному коридору, как призрак, как чудище в чужом кошмарном сне, и, миновав входную дверь квартиры, торопливо сбежал вниз по лестнице, на которую никогда уже больше не ступит его нога.

Ночь хлестала его по лицу, как ветви деревьев в густой чаще леса. Прохожие наперебой толкали его. Звезды и световые рекламы одинаково ослепляли жестким и резким светом. Торбен кинулся в ближайший бар и уселся у стойки. Бармен, со своей неизменной тряпкой, как раз вытирал прилавок. В его взгляде Торбену почудилось смутное сочувствие.

— Виски, — попросил он.

Язык его, казалось, распух и вдвое увеличился в объеме. Он снял шляпу. Мало–помалу сердце успокоилось. Сильное у него сердце. Как ни в чем не бывало оправилось оно от раабитой мечты, мечты о несбыточном счастье. «Я бы нипочем не порвал с ней, — думал он, нипочем не бросил бы ее. Все как–то случилось само собой. Есть ведь такое, над чем ты не властен». Да, зачем только она его встретила… Он останется в ее памяти этакой мрачной фигурой, олицетворением скорбного опыта: «Нет уж, спасибо, слышать не хочу иро женатых мужчин!» — и это уже навсегда. Долой, мол, всех этих пожилых, подозрительных женатиков и папаш, с их пошлой, тщеславной мечтой о юных девочках, будто бы рвущихся родить им ребенка!

— Еще виски дайте! — попросил он, и его неизъяснимое горе словно кануло куда–то на миг. — Дети есть у вас? — спросил он бармена.

— Да. Трое. Три сына. А что?

— Ничего, я просто так спросил. Вам бы еше девочку заиметь. Девочки — просто прелесть.

— Торбен успокаивающе подмигнул бармену, всем туловищем перегнувшемуся через прилавок.

— Да, — доверительно начал тот, вы правы, только жена боится. Не выдержит, говорит, если у`нас снова родится мальчик. Будто это такая уж беда.

Торбен не ответил. Он расплатился за виски и, надевая шляпу, увидел в зеркале свое отражение за рядом бутылок, окруженных каким–то свинцовым мерцанием. Что–то изменилось нынче в его облике. — —_

— …Будьте здоровы, сказал он и, выйдя на улицу, сразу скрылся из глаз бармена. . «Ну что, довольна ты теперь?» — мысленно спросил он Ингер, которая вновь, привычно, как подобает жене, внедрилась в его жизненную колею — так тело человека заполняет пустой костюм. Она удобно расноложилась в ней, как наседка в своем курятнике, невыносимо чуткая, всепонимающая, всепрощающая. И в сердце его оборвалась струна, угасла ‘мечта, надежда и боль. Жизнь его оскудеет, но жить станет проще. Что ж, вероятно (он вошел в редакционное здание и поднялся в свой кабинет, залитый зеленым мертвенным светом), в этой жизни его еще раз–другой потянет к другому миру, миру юности, страсти, но ему там не удержаться, — нет у него в том мире прописки. : От Вы - ‘Торбен взглянул на часы. Стрелка стоит на цифре «три». Поздняя ночь — и поздние волнения. Он лег на диван, прислушиваясь к грохоту печатного станк: торый бодро стучал, как неукротимое человеческое с коце. Глаза его закрылись, натужно сведенные серд. мало–помалу обмякли. мышь Девичье лицо, бледное, как летнее яблоко, не спешащее оторваться от ветки, неожиданно вплыло в его сознание и заняло там свое место, но сон умелой рукой оборвал нить его мыслей. у

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Прошел месяц. Настало лето, хоть Ева этого и не заметила. Солнце жгло, царапало кожу, и Ева всюду, где только можно, искала тень. И все так же ходила в коричневом платье, на котором Торбен в былые дни всегда застегивал верхнюю пуговицу.

— Забудь его, — сказала Эллен, это же противоестественно, что ты никак его не забудешь.

— А Ева и рада бы его забыть, но память, ее злейший враг, восстала против нее, всегда готовая ее предать, где и когда угодно, хоть Ева со временем и перестала бродить, как бесприютный призрак, по всем тем местам, где некогда. они бывали вместе. Каждое его слово, каждый жест, любая беглая тень, скользнувшая по его лицу, все это жило в ней, как тайный недуг, невидимый для других, не ведомый никому. Каждое новое утро было для нее смертной бездной, в которую она падала, беззащитная, словно с другой планеты. И не смолкала никак резкая боль в желудке, и Ева ничего не могла есть.

— Хоть бы кусочек булочки скушали, — ласково предлагала хозяйка. Подкрепитесь, милая, чашечкой кофе.

Ева глядела на нее с завистью: прямые, блеклые волосы, темные морщины на лице… Хозяйка надежно защищена годами и некрасивостью от самого страшного из всех недугов. Ева хорошо помнила тот вечер, когда хозяйка сказала ей:

— Разве не чудесно быть молодой?

Ева сжала ноздри, вытянула губы трубочкой.

— Нет аппетита, — сказала она. — Наверное, у меня просто малокровие или что–то в этом роде.

Послушавшись совета подруги, она не вернулась в родительский дом…

— Живи, как привыкла жить, говорила ей Эляен. Живи так, словно ничего не случилось. А если вернешься домой, мамаша твоя сразу поймет, — что–то не заладилось у тебя, и начнет тебя расспрашивать. Может, ты все ей и выложишь. И тогда родители станут обращаться с тобой как с больной. Так никогда конца этому не будет.

Должно быть, Эллен права. Она переговорила с заведующим конторой, и Еву не уволили. Теперь она работает еще лучше прежнего. Всегда приходит на службу до начала рабочего дня и болтает с уборщицей, которая, ззкончив уборку, меняет черный халат на нарядный светлый летний плащ.

— Мне подарил его зять, с гордостью сообщила жеящина.

Ева спросила; а что, счастливый брак у ее дочери? Вообще–то ей безразлично, как этой дочери живется в браке. Она просто произнесла слово «брак», как произнесла бы слово «Африка», если бы туда уехал Торбен, чтобы никогда больше не вернуться назад. «Брак!» — виовь и виовь повторяла она это слово, и жуткая, непонятная последняя ее ночь с Торбеном в который раз заполонила ее сознание, как бескрайний черный океан, из которого ей никогда не выплыть.

— Хоть бы один–единствениый раз еще увидеть его! — твердила она подруге. Я должна узнать, отчего за одну неделю он так переменился ко ине.

— О Господи, — отвечала Эллен, с таким выражением лица, словно сама иного раз переживала нечто подобное, всегда–то люди хотят встретиться с любимыми в последний раз и выяснить, что к чему. Все хотят узнать правду, думают, что тогда обретут покой. Ну а если в том правда, что ты ему надоела, что невыносимо усложнилась его жизнь и он предпочел тебе жену, — ты, узнав это, только расстроишься еще больше.

Ева умолкала и согласно улыбалась пустой улыбкой, но в душе знала, что Эллен не права, только вот не могла она облечь свою мысль в слова. Она знала: случилось что–то непредвиденное и страшное, и Торбен наверняка тоже неприкаянный бродит в этом мире, мечтая увидеть Еву в последний раз и все ей объяснить.

Но вот однажды Эллен встретила Торкиля и вдвоем они зашли в погребок, и Торкиль все время говорил только о Рве и признался Эллен, что оп так и не оправился от того страшного утра, когда получил ее длинное прощальное письмо. На другой день в конторе Эллен поведала обо всем этом Еве и, как всегда, преисполненная добрых намерений, посоветовала подруге вновь подружиться с Торкилем. «Они же знает, что ты его больше не любишь, — сказала она. И он не станет требовать от тебя любви. Просто ои будет рад хоть изредка видеть тебя, хоть изредка куда–нибудь с тобой сходить. А ты так одинока. Гебе ведь тоже полезно видеться с человеком, который так горячо тебя любит. И вообще, Торкиль молод и холост, впереди у него хорошее будущее. И вдобавок он сам пережил ту же беду, что нынче переживаешь ты».

Ход мыслей Эллен прослеживался ясно, отчетливо, без сокрытий: Торкиль должеи стать для Евы тем же, чем ботаник–кузен был для Эллен. Человеком, за которого когда–нибудь выйдешь замуж, но в юности можно развлекаться с другими. А все же пусть где–то ждет тебя верная душа.

Думая о Торкиле, Ева словно бы увидела мысленным взором его несчастные глаза, длинные, будто обезьяньи, руки и дурацкий красный платок, которым он повязывает шею… Разве не воспользовалась она своей любовью к Торбену, дабы отважиться причинить боль Торкилю? А Торбен, разве не воспользовался он ее любовью к нему, чтобы нанести обиду другой женщине, своей жене? Нанести удар своему супружеству?

И еще подумала Ева: любовь делает человека бесчувственным к страданиям других. А все же, если подружишься с человеком, которого не любишь, к которому просто привязан, может, это избавит тебя от страданий и унижений. Она не хочет любить. Нет, никогда больше. Это решение крепло в ней день за днем. Словно теплым покрывалом, окутало оно ее горе. Она сделает все, что велит ей Эллен. Эллен — единственный человек, знающий о ее любви к Торбену. Она бескорыстно помогает Еве — она вовсе не обязана это делать, но, если бы не Эллен, Ева, будь она предоставлена самой себе и отдана во власть своих страшных воспоминаний, наверно, покончила бы с собой тем или иным способом, а может, просто осталась бы лежать в кровати, пока ее не выгнала бы хозяйка.

Первое время после ухода Торбена вспоминалось ей смутно. Она слыхала: бывают такие мучительные роды, что женщина потом начисто забывает свои страдания. Может, и с ней случилось нечто сходное в ту ночь, когда ее покинул Торбен? Ведь она понимала, что он больше не позвонит. Что было с ней в ту ночь — то ли уснула она, то ли рыдала и кляла свою судьбу? Комната ее вдруг преобразилась — сомкнулась вокруг нее как гроб. Она задыхалась в ней. И люди тоже переменились — оборотнями виделись они ей. Мир раскололся надвое: она — на одной стороне, все прочие — на другой. Она больше не могла с ними общаться, быть такой, как они.

Как–то раз это безнадежное чувство, что она чужая, чужестранка на этой земле, захлестнуло ее с такой силой, — было это однажды утром на Бредгаде, рядом с ее службой, — что она вдруг окликнула какую–то женщину с милым, добрым лицом и спросила, который час. Женщина бросила взгляд на часы и ответила ей спокойно, как ни в чем не бывало, словно не было ничего особенного, тревожного ни в облике самой Евы, ни в этом пасмурном дне, ни в жизни как таковой, словно Ева была самой обыкновенной конторской барышней, боявшейся опоздать на службу. . И вот как–то раз после обеда Ева очутилась у зеркала, что в конторской уборной, и принялась пальцем разглаживать свои брови. Раныше так всегда делал Торбен. Она взяла привычку прикасаться к себе так, как это делал он, словно он оставил ей частицу своего тепла, своей мужской защиты, своих мыслей. Ева разглаживала свои ровные брови, а Эллен стояла рядом, расчесывая красивые, светлые кудри: убрав их справа, она перебросила их влево, так что с плеча свисал огромный сноп золотистых волос. «Акселю это очень нра; вится», пояснила Эллен.

Аксель был нынешний ее штатный ноклонник. Он был художник — конечно, за таких не выходят, сама понимаешь, говорила Эллен, но он так мил и танцует как ангел. «Я изо всех сил стараюсь не влюбиться в него».

Ева любовалась отражением Эллен в зеркале и вдруг заметила, как похожа Эллен на свою мать, не столь уж и существенное наблюдение, но после той страшной ночи ей впервые пришла на ум мысль, никак не связанная с Торбеном.

Может, надо сжалиться над Эллен, подумала Ева, вспомнив, что все это время она только и твердила ей без умолку про Торбена, мол, то–то он сказал, то–то сделал, нисколько не интересуясь заботами подруги, словом, надо слегка облегчить ей жизнь. И Ева спросила:

— А что, Торкиль по–прежнему живет у родителей? Если вздумаешь ему позвонить, договорись с ним о встрече. Мы же можем сходить куда–нибудь вчетвером. Только пусть не питает особых надежд. Я могу предложить ему только дружбу.

С этой минуты потянулись странные дни, одна встреча сменяла другую, Ева все время куда–то спешила. Торкиль и Ева рассказывали друг другу про свою любовь, как рассказывают про кораблекрушение уцелевшие, выброшенные на берег спасительной волной. Часто заходили они в кафе «Семь вуалей», иной раз с Эллен и Акселем, а иной раз и одни. Официанты уже знали их по имени. Между ними возникли теплые, ровные отношения, как у брата с сестрой, и веяло от них целомудрием. Они старались ни под каким видом не прикасаться друг к другу. В тех редких случаях, когда они не говорили о любви — каждый непременно о своей, — Торкиль рассказывал Еве о зловещих последствиях испытаний ядерных бомб.

— Понимаешь, — мрачно говорил он Еве, — любой может от этого пострадать, вот ты, например: вдруг у тебя родится слепой или душевнобольной ребенок. А может то же самое случиться и через поколение.

Голос у Торкиля был высокий, звонкий, он как–то не вязался с его тонким ртом и сухими губами. Ева помнила, что губы эти жесткие, будто кожаные, а пахнут молоком и молодым сном. Он был некурящий. А Торбен курил сигареты марки «Сесиль», и стоило Еве заметить на каком–нибудь столике пачку знакомых сигарет, как мысли ее сразу отвлекались куда–то и она могла подолту сидеть и глазеть на эту самую пачку, уже не прислушиваясь к словам Торкиля.

— Хуже всего по утрам, — говорила она. `` — Да, соглашался он, только очнешься, и начинается мука. И не веришь, что переживешь этот день.

— Не веришь… — вздыхала она.

— И глядишь на других людей и выберешь, к примеру, какого–нибудь пропойцу, старого, опустившегося бородатого типа, уродливого как смертный грех, в драном плаще, с волосами, как гнилое сено, — и принимаешься ему завидовать. Вот таким бы сейчас стать. И правда, тут не до шуток: ему–то легче, чем мне. .

— Верно. ты говорить, я тоже хочу быть старойпрестарой. Я молодость свою ненавижу. Страшно подумать. сколько лет еще буду мучиться. —

Ева смотрела на Торкиля и думала: хороший он парень, глаза у него уже нетакие несчастные. Он рад, что видится с Евой. Былое влечение к ней в нем погасло. Странно даже подумать, что когда–то они были близки. Торкиль нашептывал ей на ухо всякий вздор, обнимал ее своими длинными, тощими руками, так неловко сжимал ее в объятьях, — словно она вот–вот должна была рассыпаться на куски. «Я счастлив, что я у тебя первый», сколько раз он ей это повторял. Может, такое вот льстит мужчинам? Может, и Торбен гордился бы этим?

— Самое страшное, — начала она и тут же повернула голову, потому что кто–то снова распахнул дверь: она никак не могла оставить`эту привычку, — самое страшное ведь, что ничего не понятно. Все кажется бессмысленным. Снова начинаешь. перебирать все, что сказал или сделал любимый твой ‘человек, и чувствуешь — не хватает чего–то. Не хватаетпоследней точки — какого–то объяснения, каких–то слов, и мечтаешь встретить его хотя бы еще одинединственный раз — только бы понять, что же такое случилось. С тобой ведь тоже так было, Торкиль?

— Было. Но тогда я бы еще не снес правды. Что ты просто влюбилась в другого. Не это объяснение мы ищем.

Она тряхнула головой так, что круглые щеки спрятались под струей волос, на глазах ее выступили

— Торбен не влюбился в другую, — тихо сказала она, что–то такое случилось в его семье. Узнать бы, в чем дело, — тогда мне легче было бы пережить разрыв.

Торкиль смущенно взглянул на свои рукя.

— Может, жена потребовала развода, робко предположил он, может, она поставила его перед выбором: она или ты.

Ева растерянно покачала головой.

— Жена его захворала, сказала она.

В голосе Торкиля послышалась злость.

— Да он же просто струсил, сказал он, вот тебе и все объяснение. Когда женатый мужчина ввязывается в роман с юной девушкой, его скоро одолевает смятение. Он боялся, как бы знакомые не увидели его в ее обществе. Боится, что девушка хочет его на еебе женить. И потому все время раздумывает, как бы ёму половчее от нее отделаться. —

— Замолчи, — сердито сказала она, подумаешь, знаток женатых мужчин! Ты просто ревнуешь!

Торкиль в ярости вскинул голову. Странная тишина вдруг воцарилась в кафе. «Какая у него молодая шея», — подумала Ева. Стоило Торбену наклонить голову, и под подбородком выступал мягкий мешочек. А у Торкиля шея была тонкая и упругая, и Ева обрадовалась этому неожиданной отрешенной радостью, как радуешься, любуясь красивым рисунком или цветком. Она примирительно улыбнулась ему.

— Да, — буркнул он с обидой, — само собой, я ревную.

Она не ответила. За окном моросил дождь, капли ползли но оконным стеклам и стонали, будто живое существо, которое молит, чтобы его впустили в дом. На клетчатых скатертях стояли лампы, и теперь их зажгли. Официантка, в компании завсегдатаев кафе, сидела у стойки и тянула пиво из кружки. А гарсон, в обычном костюме и с бородой, как у большинства из посетителей заведения, лениво смахивал пыль с нотных пюпитров. Восемь часов вечера. Скоро заиграет музыка и начнутся танцы. Шторы еще не спущены. На другой. ‘стороне улицы слабо светится аптечная ‘витрина, в пробирках поблескивают кристаллы, ртуть`в стеклянных сосудах. Сколько раз Ева проходила мимо этой аптеки, не замечая ее. Зимой и летом, во всякую погоду, в любом расположении духа.

— Люблю` Копенгаген, внезапно проговорила она, ни за что в мире не покинула бы я этот город.

Тут вдруг она заметила Эллен и Акселя, которые шли к ним, рука в руке. Как они влюблены друг в друга. Что ж, может, победит любовь. Может, Эллен все же выйдет за Акселя, отказавшись от кузена–ботаника. — Очень мил этот Аксель ее. Он мастер смешить друзей: люди смеются, сами не понимая, что же их так развесечило. И-у Евы когда–то был такой дар. Ева улыбнулась и помахала подруге.

— Только не вздумай меня жалеть, — торопливо бросил Торкиль, я согласен на дружбу — мне лишь бы видеть тебя.

— А я не думаю тебя жалеть.

«Странно, — подумала она, а ведь я не солгала Торкилю, жалости нет как нет». Как сказад в свое время Торбен, «жалость — злейший враг любви».

Казалось, невидимыи доселе дирижер взмахнул палочкой — и все завертелось вокруг Евы и в ее душе. Кругом танцевали, смеялись, наслаждались жизнью, й чарующая музыка жизни вздымалась в светлое поднебосье п разливалась в нем широкой волной, как ветер, бороздящий хлебное поле, а церковь Святого духа высилась темная, строгая, и как–то раз Ева с Торбеном стояли у ограды, ес окружавшей, и целовались, и от него пахло сигаретами марки «Сесиль». Ева сама не знала, отчего на душе у нее вдруг стало светло, и, когда друзья заказали пива, она сказала, что тоже не прочь выпить кружку. .

Аксель рассказал, что только что продал картину. И еще он рассказал, что пошел навестить свою мать, и вот, как раз в то самое время, когда он был у матери, к ней заявился сборщик взносов из Союза адептов кремации, и оказалось, что мать авансом в рассрочку платит за его, Акселя, сожжение. Что ж, он столько спирта набрался, что, право, только чиркни спичкой — и готов!

Самое оживленное веселье во всем кафе царило за их столиком, другие посетители смотрели на них с улыбкой.

— Брр, кремация, — сказала Ева, — жуть какая. Отчего мы все про страшное говорим. Как заведет

Торкиль свое — про последствия ядерных взрывов, мне уже чудится, что я гнию изнутри.

— А унас в школе в кабинете хранились заспиртованные эмбрионы, — улыбаясь, сказала Эллен, они походили на злобных старичков, изведавших за долгие жизни все пороки. Одна девочка показала мне их задолго до того, как мы стали изучать биологию. Мне всего лет восемь, а не то девять было, и я твердо решила, что нипочем не стану рожать детей, раз уж они такие страшные… «Ага, сказал Аксель и доверительно наклонился к друзьям, — знаете, я когда–то был знаком с девушкой, которая служила санитаркой в больнице. Только она была ненормальная. Представляете, отвела меня как–то в подвал, где рядами лежали трупы. И у каждого к большому пальцу ноги был прикреплен клочок бумаги с фамилией и именем покойника. Вот какой конец всех нас ждет. Так давайте хоть повеселимся, пока живы. ,

Он встал и пригласил Эллен на танец, и загремела пылкая самба. Золотистая грива Эллен вихрем металась в воздухе, будто язык пламени, беспрерывно меняющего форму. Это был поистине артистичный танец, и все гости в кафе захлопали, когда музыка смолкла. Танцоры, задыхаясь, возвратились к своему столику. Щеки Эллен пылали.

— Отчего вы не танцуете? — спросила она. Вы себя так ведете, словно вам за пятьдесят.

— Пойдем? — Торкиль умоляюще посмотрел на Еву, и в глазах у него была надежда, которую ей не хотелось бы поощрять. На душе уже не было так светло; робкая беспричинная радость, зашевелившаяся в ней, растерянно заметалась в поисках опоры, за какую можно бы ухватиться, но так и не нашла ее. Ева устала, она вдруг затосковала по своей одинокой, пустой комнатушке с ее багровым мраком, по мукам сердца в ее тишине.

— Нет, сказала она, — не могу, и потупилась, уставившись в скатерть. Не хочет она, чтобы Торкиль обнимал ее в танце. Не хочет, чтобы он принимался за старое.

Дверь в кафе распахнулась, и Ева привычно повернула голову. Кровь бросилась ей в лицо, сердце часто забилось. Мимо нее прошел Торбен, легко приподняв шляпу в знак приветствия. Он сел за пустой столик у противоположной стены. Еве казалось, что все видят ее насквозь, но ей было все равно. Он пришел. Он заметил ее. Она разгладила брови, одернула юбку, затеребила свой белый воротничок. Она знала, что он придет. Только ради этой минуты она и жила. Она счастлива. Она сейчас пересядет за его столик. Только надо что–то сказать друзьям, пусть перестанут пялиться на нее, освободят ее от своего липкого всезнания, грубого смеха, пустых голосов. Все трое, как ей показалось, смотрели на нее с укором.

— Что только ты в нем нашла, — вырвалось у Эллен, — один бог знает! —

«А что, он похож на конторщика, — равнодушно проговорил Аксель.

— Я не таким себе его представлял, горько заметил Торкиль и, упрямо дернув головой, осушил до дна свою рюмку. Но ничего, ступай к нему. Со мной можешь не считаться. Надеюсь, вы помиритесь. —

Она не ответила, но спиной чувствовала их взгляды, когда шла к Торбену через весь зал, пробираясь между танцующими.

Молча подсела она к его столику; избегая смотреть ему в глаза. Она видела лишь его руки — какие–то они очень большие… С жесткими, вздутыми жилами. Но тут она подняла к нему лицо, и они встретились взглядами. Сердце ее судорожно забилось.

— Ты сердишься на меня? — тихо спросил он.

Взгляд его уже не находил в ее лице того, что искал. Может, освещение виновато. Или, может, все дело в том, что здешнее кафе рассчитано на молодых. На таких, что танцуют и веселятся шумно. «Она вернулась к своим сверстникам», — подумал он с облегчением и одновременно — с горечью.

— Нет, — честно сказала она. И почувствовала: чтото переменилось в ее душе. Встреча эта будет не такой, как она себе представляла. Что–то безвозвратно ушло и уже не вернется. Она вслушивалась в себя, пытаясь вызвать в своей душе, выманить прежнее чувство, прежнюю блаженную нежность к Торбену. Но все было тщетно. Торбен смотрел на нее красными воспаленными глазами. И перхоть в его волосах неприятно поразила ее. Ей стало вдруг безразлично, почему он ее оставил.

— Я искал тебя, — сказал он, только голос его не изменился. Он вызвал в ее душе слабый, еле приметный отзвук — так слабый луч маяка порой освещает самый дальний гребень морской волны. `

Торбен старался найти нужные слова, которые должен был ей сказать, чтобы утешить ее, умиротворить, смягчить боль разрыва, но Ева была не такая, какой он рисовал себе ее в мыслях. Тщетно стал бы он искать трагическое лицо, запомнившееся ему в последнюю ночь их встречи, — лишь в памяти его осталось оно навсегда. Мысли его обратились к Ингер с каким–то боязливым восхищением. Казалось, она вновь обрела молодость. Она много говорила о том, как продолжит свое образование, и Торбен давал ей практические советы — как лучше взяться за дело. На этот раз Ингер сделала все, что нужно. Иначе ведь нельзя. Только это как–то оправдает их бессмысленный поступок.

— Ты как–то сказала мне, что прежде часто бывала здесь. Я много раз заходил сюда. Я хотел… хотел объясниться с тобой.

Но сам оя уже видел, что никаких объяснений не нужно. И уже не улавливал своего отражения в ее глазах.

— Ия искала тебя, — сказала Ева, я тоже часто приходила сюда… чтобы только повидаться с тобой в последний раз.

— Я дурно поступил с тобой, устало заметил он, я такого наговорил тебе, чего вовсе не думал.

— Я тоже наговорила тебе много такого, чего вовсе не думала, — быстро произнесла она, отмахиваясь от его извинений.

Мимо них протанцевали Торкиль с Эллен. Его длинная узкая рука лежала на ее стройной спине, покачивающейся в такт музыке. Ева насупилась и нетерпеливо постучала ногтями по зубам.

— Кто это? — небрежно спросил Торбен. Но он прекрасно знал кто. Подобно ему самому, Ева вернулась к своим. Он подумал вдруг, что она не очень интересная девушка. Ни красивой ее не назовешь, ни ослепительной, — лишь в недрах ее души скрыто тонкое обаяние, и, если чуть–чуть постараться, его любовь вновь расцветет, закружит его как лихорадка, как хмель, как последняя волнующая надежда. Только что сил на это у него уже нет. Может, и хватило бы сил, не будь так жестока расплата за счастье, и еще, думал он,, разве игра стоит свеч, зря он так ждал этой встречи. Нет, правда, игра не стоит свеч, но тут он вспомнил свои слова, какие некогда произнес, страшась ее потерять: «Я-викогда не оставлю тебя!» Такое, увы, говорят, когда сердце уже готово к разлуке.

— Это мой друг, — коротко ответила Ева, и ей вдруг захотелось защитить Торкиля, хотя никто вроде бы на него не нападал. —

— Это же тот самый Торкиль, не так ли?

— Торбен не отводил глаз от танцующих.

— Да, — с вызовом произнесла она. Это Торкиль. . Что–то у него сердитый вид, бросил Торбен — он просто не знал, что ей сказать. Он радовался, хоть и не без горечи, что она оправилась от удара. Не стало ` младенца, которого остановили в самом начале его жизненного пути, обещавшего быть благостным и покойным. Но сей причине привалило счастье вот этому юноше. Да и Ингер впервые обрела возможность этого, как его, «самоосуществления». Да и сам Торбен под давлением обстоятельств предпринял ряд необходимых, но ночему–то немыслимых прежде практических шагов: взял ссуду. в редакции, решился купить новый отопительный котел для дома. Случившееся лишь укрепило его любовь к детям. ого нерушимую душевную зависимость от Ингер. от их брака, прошедшего через радость и горе, брака. который чуть–чуть не распался, и вот теперь он сидит за его решеткой им разглядывает юную, почти уже чужую ему девушку, и ее переживания уже его не касаются.

«Какая сила у женщин», — подумал он.

Ева посмотрела ему прямо в глаза.

-— Ему двадцать пять лет, — сказала она. — И я бросила его ради тебя.

Торбен не ответил. Он подозвал официанта, заказал для себя пиво и содовой — для нее.

— Я тоже хочу пива! — сказала она.

Он улыбнулся.

— Вижу, ты изменила своим привычкам, сказал он. .

И такой жалкой, печальной была его улыбка, больно кольнувшая ее сердце, что в душе ее все же всколыхнулась нежность к нему. Понурив голову, она принялась чертить на скатерти что–то вроде кружка. .

— Мне было очень плохо, — честно призналась она.

— Верю, сказал он‚,но ты же одолела горе, не так ли?

На миг в ней снова закопошилось прежнее чувство — что она юное невежественное существо, которое только и живет в невидимом уголке его мира. Но мимо, в паре с ее подругой, протанцевал Торкиль: кружа в танце Эллеи, он все же сердито смотрел на Еву. А Эллен как–то неприятно льнула к нему. У Евы вырвался глубокий вздох.

— Да, — твердо произнесла она, — одолела.

«А ведь это правда», — чуть ли не с разочарованием подумаяа она, не чувствуя уже ничего и тоскуя по своему горю, по этому знакомому, привычному состоянию, в котором она пребывала так долго, что было нелегко сразу обрести себя в другом качестве.

— Очень рад, сказал Торбен, вытирая пивную пену на верхней губе.

Но вид у него был безрадостный.

— Все равно я хочу рассказать тебе правду, — сказая он, — Мне кажется, ты должна знать,

Она рассеянио кивнула, прислушиваясь к гомону своих друзей, они то и дело смеялись, живо перекликаясь друг © другом. Неплохо веселятся они без нее.

Может, они смеются над Торбеном. Он здесь xто белая ворона. Его место в иных, чинных, кафе — в ином, чинном, мире…

— Что ж, рассказывай, — начала она, — так что же все–таки случилось с твоей женой?

Ева с облегчением убедилась, что Торкиль остался один за столиком, а Эллен танцует с Акселем. Хоть бы скорей кончился этот разговор.

— Она была беременна.

Странно прозвучали эти слова, как будто Торбен произнес их на каком–то чужом языке, и Еве трудно перевести их на датский. Где–то глубоко внутри, в сокровенных тайниках ее души, вновь закопошилась прежняя ревность, будто рыба, лениво шевельнувшаяся на дне, далеко–далеко под светлым зеркалом моря. Вот, стало быть, о каком ребенке он говорил ей в ту самую, последнюю ночь.

— Что значит — «была»? — спросила она под влиянием внезапного страха. Она видела, что Торбен не спускает с нее глаз.

— Беременности уже нет. Она сделала аборт.

Торбену стало легче оттого, что он выговорил эти слова. Он должен был их сказать. Затем и искал он ее, чтобы сказать ей эти слова, больше ведь никому не мог он их сказать. Его боль вышла на свет дня, обрела четкие очертания, и слабая тень ее скользнула по лицу Евы. Он бережно, чуть ли не благодарно, накрыл своей ладонью ее руку и легонько пожал ее,

Ева почувствовала, что бледнеет.

— Неужто… я хочу знать… неужто это из–за меня? — в ужасе спросила она.

Он выпустил ее руку и на миг смерил ее грустным, вдумчивым взглядом. Сейчас она больше, чем когда бы то ни было раньше, напоминала ему Сусанлу, дочку, само собой, не чертами лица, а тем запасом юности, покоя, ранимости, к какому боязно прикасаться, как нельзя тревожить юную душу. Вожделение его погасло, но всем сердцем, всеми фибрами души он желал ей счастья.

— Нет, сказал он, просто ей не повезло. Да и в любом случае пришлось бы сделать аборт. Мы давно решили ограничиться двумя детьми. .

На его верхней губе проступили бусинки пота. Может, ему нелегко было рассказать ей–все это; подумала Ева.

Он улыбался ей теплой, нежной улыбкой, и она поняла: если только он сеичас скажет, что любит ее, она не устоит. Мимо их столика снова протанцевала Эллен, она что–то, смеясь, прокричала подруге, но ее слова потонули в шуме голосов.

— Скажи, это правда — что ты тогда мине сказала — будто ты хотела родить ребенка, чтобы женить меня на себе? — спросил он.

— Нет, конечно, — сказала она, я потому хотела родить, что любила тебя.

Странно, что он спросил об этом, не все ли теперь равно. Ева задумалась над этим, потом сказала:

— Я бы ни за что не сделала аборт. Я бы побоялась, что больше не смогу родить.

Торбен ласково подмигнул ей.

— Придет время — будет у тебя ребенок, скааал он. От твоего сверстника, который сможет на тебе жениться.

Она ответила ему невольной улыбкой.

— Не очень–то хочется замуж, как вспомнишь твой пример, сказала она.

— Знаешь, я написал статью о браке, — взволнованно вачал он. Я непременно тебе ее пришлю. Я сравниваю в ней супружество с тюрьмой, где узник не ведает, когда надзиратель сквозь дырочку в двери наблюдает за нии. И муж и жена — каждый из них в одно в то же время и узник и надзиратель, и каждый следит за малейшим жестом другого. Под конец хочешь только одного: уйти от этого недремлющего ока — не важно как, не важно куда — понимаешь? И всякий раз, когда удастся сбежать куда–нибудь, потом уже легче терпеть. Даже тоскуешь по тому недремлюпему оху, да и сам не хочешь дать свободу жеве.

Ева внимательно глядела на Торбена, не понимая ето слов да и не интересуясь ими.

— Теперь я знаю, как ты держишься с другими, когла меня нет с тобой, — сказала она удивленно.

— Что это значит? — спросил он, слегка досадуя, что она ето прервала.

— Просто ты забыл, что я здесь, с тобой. Ты словно с посторонним разговаривал. Не правда разве?

— Правда, сам тому удивившись, согласился он. Ты верно подметила: я забыл, что я с тобой говорю.

Она встала и аккуратно вдвинула иресло под столик.

— Все дело в том, просто сказала она, что мы болыше не любим друг друта. .

— Да, ответил он, не глядя на нее, — мы оольше не любим друг друга.

Она еще задержалась чуть–чуть у его столика, слегка пританцовывая в такт музыке, обыкновенная девушка, мелкая пташка в потайной брачной игре, не знающей ни побежденных, ни победителей. Теперь он лучше прежнего знал жизнь, ее строгие, беспощадные правила, ее опасные искусы и границы, какие никому не дано безнаказанно преступить. Он взглянул на часы. Ингер ждет его к ужину. Всего лить через час он будет сидеть рядом с ней за накрытым столом, спокойно и равнодушно глядя на вышитые голубые салфетки, призванные напомнить ему молодость, юный затылок Ингер под светлыми волосами, ее прелестную головку, изящно склонявшуюся над шитьем в те далекие годы их счастья.

Она расскажет ему, сколько заплатила за мясо и как смешно разговаривал с ней газовщик, он же станет отвечать ей рассеянно и раздраженно, разве что с детьми затеет более оживленный разговор, чем обычно. А потом, собрав все силы души, она скажет ему, как понравилась ей его последняя статья, а уж когда дети лягут спать, ему непременно придется выслушать отчет о том, какие шаги она предприняла, чтобы записаться в университет, и что она думает делать потом, когда его закончит. И все это время, за спокойными их словами, коварно подстерегая их, будет прятаться боль, иевысказанная и неисцеленная — боль от того, что они стареют, что отныне с их взаимных обид и взаимной любви сорвана завеса тайны, и оба они снова изо всех сил примутся латать этот поврежденный покров, словно преступники, уничтожающие следы преступления. Да, любовь — это труд, как когда–то сказала Ингер, и в этом тоже она оказалась права.

Ева пригладила волосы. Ей хотелось что–то сказать Торбену, может, просто «прощай»?

А Торбен внезапно ссутулился, и Ева недоумевала, отчего лицо его вдруг исказилось такой странной гримасой. —

— Все же мы были с тобой счастливы, — нерешительно проговорила она. —

— Счастье — опасная штука, отозвался он, может, самому` себе так сказал.

— Прощай, Торбен. Ева смущенно протянула ему руку.

— Прощай, ква.

Они пожал ей руку, силясь улыбнуться. «Всякая разлука — поражение», — подумал он с грустью. Но тут он вдруг почувствовал голод, и его нотянуло домой, к накрытому столу, к ужину. Да и, честно говоря, хочется знать, что скажет о его последней статье Ингер. В первый раз за этот последний год он с удовольствием работал над статьей.

Торкиль мрачно взглянул на Еву.

— Ну что, помирились?

— Нет. Между нами все кончено.

Ева нервно рассмеялась и кончиками пальцев разгладила волосы.

— Станцуем? — спросила она.

Счастье зажглось в глазах Торкиля, и он так стремительно встал, что чуть–чуть не сорвал со стола скатерть вместе со всеми приборами. :

— Ах ты недотепа, — рассмеялась Ева и прижалась щекой к его плечу, когда они протанцевали мимо столика, где сидел Торбен. Хорошо бы Торбен поскорее ушел. Ей было жаль его.

— У него такой вид, словно он страдает несварением желудка, — проговорил Торкиль.

— У него горе, он потерял ребенка, сказала Ева и тут вдруг поняла, что конечно же из–за нее был сделан аборт. Запомни, я больше не хочу говорить о нем, — добавила она еле слышно.

Они снова вернулись к столику, сели, вид у обоих был смущенный. Оба чувствовали, что между ними вновь протянулась нить, и они не знали, куда она их заведет.

— Скажи же что–нибудь, — попросила она, расскажи про свою атомную бомбу, про всех несчастных детей, каких приносят в жертву науке.

И Торкиль заговорил, а Ева внимала ему, радуясь его молодости, любуясь его стройной шеей, тонкими, изящными руками. И все же боковым зрением, какой–то частью своего сознания она уловила, что Торбен подозвал гарсона и расплатился по счету, затем быстро пересек зал кафе. В какой–то миг его силуэт мелькнул за оконным стеклом, когда он уже шагал по улице, мимо кафе.

Все так же моросил дождь. Моросил, тихо, тоскливо постанывая, будто живой зверек, который просится в дом.

Об авторе

Tove Ditlevsen, 1948—1976.

To som elsker hinanden, København, 1960.

«Несмотря на одобрительные рецензии и вопреки моим преувеличенным ожиданиям, этот роман быстро «сдох». Он ни разу не переиздавался и не выходил дешевой книжкой. Наверное, он и не был особенно хорош, я ведь и в самом деле верю, что время — самый справедливый судья», — писала Tose Дитлевсен в книге воспоминаний, вышедшей за год до ее смерти и за два года до того, как роман «Двое любят друг друга» вышел тремя массовыми изданиями, Наиболее органичным для себя способом самовыражения Тове Дитлевсен считала поэзию и довольно скромно оценивала свои возможности в прозе, высоко отзываясь лишь о своих воспоминаниях «Детство» (1967) и «Юность» (1967). Третья ее книга в этом жанре, «В замужестве» (1974), имела шумный, с оттенком скандала успех, выэванный, возможно, прямотой и искренностью непривычной еще в то время женской исповедальной прозы. Ничто не говорит о том, что писательница стремилась снискать подобного рода популярность. Она лишь оставалась верной себе — писать просто, понятно и, главное, предельно честно о лично выстрадавном даже тогда, когда тема была для нее мучительной.

Tose Дитлевсен родилась в копенгэгевской рабочей семье H получила обычное для того времени и своей среды школьное образование, все другие свои знания она почерпнула из книг и живого общения с людьми. Свою первую книгу — сборник стихотворений «Девичий нрав» она выпустила в возрасте двадцати одного года и с тех пор делила свое время между пишущей машинкой, многочисленными бытовыми обязанностями (у писательницы было трое детей) и заботами неустроенной и подчас хаотичной семейной жизни. В одном из телеинтервью, отвечая на вопрос, было ли ее детство тяжелым, Дитлевсен назвала его, да и всю свою жизнь, «интенсивнымиь и только в этом смысле «счастливыми». Результатом ее действительно трудной жизни явились 12 книг стихотворений (достаточно представительную подборку из них читатель может найти в книге «Из современной датской поэзии», M., 1983), шесть романов («Обидели ребенка», 1941; «Улица детства», 1943; «Ради ребенка», 1946; «Только ты и я», 1954; «Лица», 1968; «Комната Вильхельма», 1975), три упомянутые выше книги воспоминаний и семь сборников новелл («Полная свобода», 1944; «Судья», 1948; «Зонтик», 1952; «Весна», 1956; «Злосчастье», 1963; «Страх», 1968; «Признания сивиллы», 1976); отдельные рассказы из них были напечатаны в русском переводе в издававшихся у нас антологиях датской новеллы.

Возможно, самая важная черта прозы Дитлевсен — отраженная в ней глубина и обнаженность чувства, интуитивное понимание малейших движений души. Именно это придает ее произведениям, имеющим почти всегда автобиографическую основу, высокую художественную объективность. В романе «Двое любят друг друга» писательница с одинаковым сочувствием относится ко всем чсторонам» любовного треугольника, а ведь достаточно сказать, что именно подобную, если не точно такую же ситуацию, она переживала сама в момент кризиса, когда разрушалось ее четвертое супружество, длившееся в общей сложности 21 год, из которых, по собственным словам Дитлевсен, «лишь 7 или 8 лет могут быть названы вполне счастливыми». Интуитивная объективность, свойственная писательнице, выражалась и в ее, возможно заниженной, самооценке. В упомянутом теленнтервью она сказала: «Если бы я воспитывалась в других условиях, обладала более широкими знаниями и меньше боялась «взрослых», возможно, мои произведения были бы лучше, этого знать не дано. Верно одно: в свои книги я вложила лучшее из того, что имела, а большего от человека никто требовать не может». Остается добавить, что творчество Дитлевсен выдержало испытание самого справедливого судьи — времени.

Content

Тове Дитлевеен
ДВОЕ ЛЮБЯТ ДРУГ ДРУГА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Об авторе