Диана ГЭБЛДОН

Введение

Одна из самых интересных вещей, которые вы можете проделать с «клиньями» или вставками (т. е. с каждой из новелл или рассказов во Вселенной Outlander), это просто следовать их тайнам, подсказкам и оборванным концам основных книг серии. Пройти по одному такому следу вы сможете, читая рассказ о родителях Роджера МакКензи.

В первой книге (Чужестранка) мы узнаем, что Роджер остался сиротой во время Второй мировой войны, а затем его усыновил двоюродный дед, преподобный Реджинальд Уэйкфилд, который позже рассказывал своим друзьям, Клэр и Фрэнку Рэндаллам, что мать Роджера погибла при взрыве, во время бомбежки, и что его отец, пилот «Спитфайра», был сбит над Ла-Маншем.

В «Барабанах осени» Роджер рассказывает своей жене, Брианне, горестную историю гибели его матери в обрушившемся туннеле станции метро, во время бомбежки Лондона.

Но в седьмом романе, «Эхо прошлого», уже есть горький, мучительный разговор при лунном свете между Клэр и Роджером, во время которого мы сталкиваемся с неожиданным:

«Она взяла его руки в свои, маленькие и натруженные, пахнущие лекарствами.

— Я не знаю, что случилось с твоим отцом, — сказала она. — Но это было не то, что они вам рассказали […] — Конечно, такое случается, — продолжала она, как будто прочитав его мысли. — События часто искажаются со временем и на расстоянии. Тот, кто рассказал об этом твоей матери, возможно, ошибался; она и сама могла сказать что-то, что было неправильно истолковано преподобным. Все возможно…

Но во время войны я получала письма от Фрэнка — он писал их часто, как только мог, пока его не завербовали в MИ-6. После этого я иногда месяцами ничего о нем не слышала. Как-то раз, незадолго до того, он снова мне написал, и упомянул в письме — просто случайное замечание, знаешь ли — что столкнулся в докладах, которые он тогда разбирал, с чем-то странным.

Один из „Спитфайров“ неожиданно ушел вниз, и разбился — вот только сбит он не был; они даже думали, что могла быть какая-то неисправность в двигателе… случилось это в Нортумбрии; и хотя самолет чудом не загорелся, там не было никаких следов пилота. Ни единого. И он действительно упоминал тогда имя пилота, потому что находил его имя, Джеремия, роковым… почти фатальным.

— Джерри, — сказал Роджер онемевшими вдруг губами, — моя мать всегда называла его Джерри.

— Да, — тихо сказала она, — И эти круги стоячих камней, разбросанные по всей Нортумбрии…»

Так что же на самом деле случилось с Джерри МакКензи и его женой Марджори (которую ее муж называл просто Долли)?[1] Об этом наш рассказ.

Пилотам и механикам ВВС:

Никогда еще столь многие не бывали так многим обязаны столь немногим.

Сэр Уинстон Черчилль

Даже в самой худшей судьбе есть возможности для счастливых перемен.

Эразм Роттердамский

Глава 1

До Хэллоуина было еще две недели, но Гремлины[2] уже принялись за работу.

Джерри МакКензи на полном газу развернул «Долли-II» на взлетно-посадочной полосе — плечи сгорблены, кровь стучит в ушах, уже на полпути вверх, пристроился за темно-зеленой задницей ведущего, нажал на рычаг сектора газа, и внезапно почувствовал дрожь удушья — вместо головокружительного чувства подъема, как всегда при отрыве от земли.

Встревоженный, он ослабил газ, но, прежде, чем смог повторить попытку, раздался взрыв… рефлекторно он дернулся, и с размаху ударился головой о плексиглас.

Это были не пули, нет — поврежденные покрышки лопнули, тошнотворно накренившись, самолет вылетел со взлетно-посадочной полосы, и трясясь и натыкаясь на кочки, поехал по траве.

Сильно запахло бензином, Джерри рывком выскочил из-под колпака «Спитфайра», и в панике, огромными прыжками, помчался прочь, вообразив, что уже сгорает заживо — когда последний самолет из «Зеленых», взревев, взлетел совсем рядом с ним, взял на крыло, и уже через пару секунд рев его двигателей превратился в ровное тихое гудение.

Механик кинулся к нему из ангара, посмотреть, в чем проблема — но Джерри уже открыл брюхо «Долли» и увидел, что беда была невелика: проколот один из топливопроводов.

Ну, слава Богу, он не поднялся с этой штукой в воздух, это с одной стороны — но когда он схватил трубку, посмотреть, насколько плохи с ней дела, та развалилась у него в руках надвое, окатив ему рукава чуть не до плеч бензином самой высокой пробы.

Хорошо, хоть механик не прискакал сюда с зажженной сигаретой во рту.

Чихая, он выкатился из-под плоскости, и Грегори, механик, перешагнул прямо через него.

— Не летать ей сегодня, приятель, — сказал Грег, присев на корточки, чтобы заглянуть в двигатель, и только покачал головой, увидев, что именно там произошло.

— Ага, скажи мне еще что-нибудь, чего я не знаю. — Он опасливо держал намокший рукав подальше от тела. — Сколько времени займет ее исправить?

Грег пожал плечами, и, щуря глаза на холодном ветру, продолжал исследовать внутренности «Долли».

— Полчаса на покрышки. Может, и получишь ее завтра обратно, если топливопровод будет единственной неисправностью в двигателе. Что-нибудь еще посмотреть?

— Да, консоль левого крыла — пистолет иногда торчит. Найдется у нас немного смазки, ты не знаешь?

— Я посмотрю, может, в столовой и найдется пара капель. Шел бы ты лучше в душ, Maк. Ты уже посинел.

Он действительно дрожал, быстро испаряющийся бензин уносил тепло его тела прочь, как дымок от свечи. Тем не менее, он задержался еще на мгновение, наблюдая, как механик что-то куда-то сует, высматривает, и выстукивает, насвистывая сквозь зубы.

— Иди уже, — сказал Грег с притворной досадой, выглядывая из-за движка, и увидев, что Джерри все еще там. — Я о ней позабочусь.

— Да знаю. Я просто хотел… ну, в общем, спасибо.

Адреналин от прерванного полета еще плескался в жилах, сорванные рефлексы заставляли его дергаться. Он отошел, с трудом подавив в себе желание еще раз оглянуться через плечо на раненый самолет.

* * *

Джерри вышел из туалета пилотов полчаса спустя, глаза ему жгло от мыла и бензина, позвоночник ломило.

Половина его мыслей была с Долли, а другая половина с товарищами. «Синий» и «Зеленый» этим утром были в воздухе, «Красный» и «Желтый» отдыхали. Зеленое звено скоро будет уже над Фламборо Хед, на охоте.

Он сглотнул, все еще обеспокоенный, во рту у него пересохло от пережитого волнения, и он отправился за чашкой чая в столовую. Это было ошибкой; он услышал хохот Гремлинов, как только вошел, и еще с порога увидел там Матроса Малана.

Малан был капитаном их группы, и в целом славным, порядочным малым. Южноафриканец, великолепный тактик, и самый свирепый, самый стойкий воздушный боец, какого Джерри когда-либо видел. Терьеры-крысоловы не могли с ним сравниться.

Именно по этой причине он почувствовал, как будто стайка жуков легко пронеслась у него вниз по позвоночнику, когда глубоко посаженные глаза Малана устремились прямо на него.

— Лейтенант! — Малан поднялся со своего места, улыбаясь. — Вас-то я и искал!

Дьявол тебя забери, подумал Джерри, устраивая на лице некий вид уважительного выражения. Разумеется, Малан мог и не слышать о проблемах с «Долли», но у Джерри и без того было столько мороки с эскадрильей, еще по пути на охоту за «Мессерами» над Фламборо Хед…

Вряд ли Малан искал здесь именно его, Джерри; скорее всего, он просто размышлял, кого бы на такую работу подрядить. И тот факт, что капитан группы назвал его по званию, а не по имени, мог означать одно: что работка эта, скорей всего, будет аховая — из тех, за которые никто добровольно не возьмется.

Но сейчас у него просто не было сил беспокоиться о том, что это могло быть; а Малан тем временем уже представлял ему другого — долговязого парня в армейской форме, с темными волосами, и довольно приятной, хоть и жестковатой, если присмотреться, наружностью.

А глаза у него, как у хорошей овчарки, подумал он, кивая в ответ на приветствие капитана Рэндалла. Пожалуйста, возможно, будьте добры — но такой своего не упустит.

— Капитан Рэндалл приехал сюда из Oпс-Илинга, — бросил ему Сэйлор через плечо. Он не стал ждать, пока те обменяются всеми формулами вежливости, и уже вел их по гудроновой дорожке, направляясь к офисам летного командования.

Джерри поморщился, и последовал за ним, бросив тоскливый взгляд в сторону летного поля — на «Долли», которую на буксире уже бесславно тащили в ангар.

Тряпичная кукла, нарисованная у нее на носу, размылась, черные кудри, растворенные отчасти непогодой, отчасти пролитым бензином, грустно обвисли.

Ну, это он ей подправит позже — когда услышит все детали ужасной работы, которую принес незнакомец.

Его взгляд обиженно остановился на шее Рэндалла, и человек вдруг обернулся, и взглянул на него через плечо, будто затылком почувствовал какую-то напряженность в отношении Джерри.

У Джерри даже случился легкий приступ дурноты внизу живота, когда он понял, что добрая половина произведенных им наблюдений — таких, как отсутствие знаков различия на военной форме, и та особая самоуверенность, свойственная исключительно мужчинам, которые хранят все тайны и знают все секреты — застыла в глазах незнакомца.

«Моя тетя Фанни родом из Oпс-Илинга» — вяло подумал он. И даже не удивился, когда Сэйлор махнул Рэндаллу на дверь, чтобы тот подождал их там, и услышал, как капитан, наклонившись, шепнул ему на ухо:

— Ты с ним, смотри, поосторожней — он хоть и забавный, но редкий мудак.

Джерри кивнул, и в желудке у него екнуло. Слова Малана вовсе не значили, что капитан Рэндалл был каким-нибудь чудиком, или масоном.

«Забавный мудак» в данном контексте могло означать только одно. МИ-6.

* * *

Капитан Рэндалл был секретным агентом британской разведки. Он даже не стал этого скрывать, когда Малан разместил их в одном из свободных помещений, и удалился.

— Нам нужен пилот — очень хороший пилот, — добавил он с легкой улыбкой, — летать на одиночные рекогносцировки, в разведку. Новый проект. Весьма специфический.

— Одиночные? И куда? — осторожно спросил Джерри.

Обычно «Спитфайры» летали по четыре, или еще большими звеньями — все, вплоть до целой эскадры, по шестнадцати самолетов сразу. В таком боевом порядке они могли, по крайней мере, прикрывать друг друга от тяжелых «Хенкелей» и «Мессершмиттов». В одиночку, да еще по своему собственному выбору, они летали редко.

— Это я скажу вам немного позже. Во-первых — вы готовы, как вы думаете?

У Джерри волосы встали дыбом, так его это задело. Неужели чертов ботаник думает, что он…

Тут он кинул взгляд на свое отражение в оконном стекле. Глаза красные, как у свихнувшегося кабана, мокрые волосы торчат сосульками, свежий красный синяк растекается по лбу, и куртка прилипла к телу сырыми заплатами — он так и не удосужился ее высушить, прежде чем надеть снова.

— Совершенно готов, — отрезал он. — Сэр.

Рэндалл поднял руку всего на полдюйма, как будто отвергая необходимость всех этих формальностей. — Я имел в виду ваше колено, — сказал он мягко.

— А, — сказал Джерри, смутившись. — Это. Да, все в порядке.

Он получил две пули в правое колено год назад — когда развернулся, и нырнул после сбитого «Мессера», и упустил еще одного; тот выскочил из ниоткуда, прямо позади него, и изрешетил ему всю задницу.

Под огнем, побоявшись уходить в небо, полное дыма, пуль и беспорядочных взрывов, он вел горящий самолет вниз, и оба они кричали, когда падали; металлическая шкура «Долли-I» раскалилась так жарко, что опалила ему левое предплечье, прямо через куртку; правая нога захлюпала от крови, наполнившей ботинок, когда он втиснул ее в педаль.

Он тогда это сделал — и на два месяца угодил в больничную палату. Он по-прежнему заметно хромал, но о своей разбитой коленной чашечке не жалел ни минуты; целых два месяца он был дома, в отпуске по ранению — и девять месяцев спустя на свет появился маленький Роджер.

Он широко улыбнулся при мысли о своем парне, и Рэндалл невольно улыбнулся ему в ответ.

— Отлично, — сказал он. — Вы в порядке, и с нашей миссией готовы летать достаточно долго? — Джерри пожал плечами.

— Ну, как долго это вообще может быть на «Спитфайрe»? Если только вы уже не придумали какого-нибудь способа для дозаправки в воздухе. — Он это в шутку сказал, но дальше наступило замешательство, и он увидел, как Рэндалл подобрал губы, словно размышляя, сказать ли ему, что именно они… придумали.

— Вы ведь «Спитфайр» имели в виду — я на нем буду летать? — спросил он неуверенно.

Христос, а что, если это будет одна из тех экспериментальных птичек, о которых они в последнее время слышали снова и снова?

Ему даже кожу защипало от едкой смеси страха и волнения. Но Рэндалл кивнул.

— О, да, конечно. Никакой другой самолет не будет достаточно маневренным, а вам, скорее всего, придется хорошенько понырять и порыскать. Так что все, что мы можем теперь сделать — это взять «Спитфайр II», снять с него пару бортовых пушек, и заменить их парой камер.

— Одну пару?

Снова поджав губы, Рэндалл ответил.

— Возможно, вам потребуется вторая пара пулеметов.

«Ого. Ну, тогда…»

Как объяснил ему Рэндалл, Джерри придется ехать в Нортумберленд, и там пройти двухнедельную подготовку по использованию подкрыльных камер, обучаясь выборочной съемке участков местности на разных высотах. С ними будет команда поддержки, она должна подготовить его к работе с камерой — в любую, даже самую плохую погоду.

Их научат, как избавляться от пленки, не уничтожив и не повредив ее, в случае, если это понадобится. После чего…

— Я не имею права говорить, куда именно вас направят, — сказал Рэндалл.

Обычно его манера вести беседу была настойчивой, но вполне дружелюбной, он то и дело шутил. Теперь все следы веселости исчезли; он стал чертовски серьезен.

— Восточная Европа — все, что я могу сейчас сказать.

Джерри уже чувствовал себя так, будто его слегка выдолбили изнутри — и сделал глубокий вдох, чтобы чем-то заполнить образовавшееся в нем пустое пространство. Он еще мог сказать «нет»…

Однако, прежде чем стать летчиком ВВС, он давал присягу — и теперь он им стал.

— Ну да. Так точно. Разрешите… может, я еще смогу повидать жену — хоть разок, прежде чем уеду?

Тут лицо Рэндалла немного смягчилось, и Джерри заметил, как большой палец капитана инстинктивно коснулся его собственного золотого обручального кольца.

— Думаю, это можно будет организовать.

* * *

Марджори МакКензи — для мужа просто Долли — приоткрыла плотные шторы. Не больше, чем на дюйм… Ну, на два дюйма.

Но сейчас это не имело значения; в маленькой квартирке и так было темно, как в угольном ящике.

Лондон снаружи был так же темен; она поняла, что шторы открыты, только потому, что почувствовала, как от оконного стекла тянет холодом через узкую щель.

Она наклонилась, дохнула на стекло, и почувствовала на нем влагу собственного дыхания — оно, конденсируясь, холодком скользнуло мимо ее лица. Даже не видя этого тумана, но почувствовав скрип пальца на стекле, она быстро нарисовала на стекле маленькое сердце, с буквой «J» там, внутри.

Конечно, оно исчезло почти сразу, но это тоже не имело значения; когда рассветет, заклинание все равно останется там — невидимое, но там — и встанет между ее мужем и небом.

А когда придет рассвет, солнечный луч ляжет прямо на его подушку.

При свете она снова увидит его сонное лицо: его спутанные волосы, почти исчезнувший синяк на виске, глубоко посаженные глаза, закрытые так невинно… Он выглядит таким молодым, когда спит. Почти таким же молодым, каким он был на самом деле.

Ему всего двадцать два года; слишком молод, чтобы носить на лице такие черты и шрамы.

Она коснулась уголка рта, и не смогла найти ту морщинку, ту новую складочку, которую показало ей предательское зеркало — сейчас рот у нее был нежным, чуть припухшим — и она кончиком большого пальца легко пробежала по своей нижней губе, туда и обратно…

Что еще, что же еще? Что еще она могла для него сделать?

Он покинет ее, оставив ее с частицей себя самого. Возможно, у них будет еще ребенок — вот то, что он дал ей — но и то, что она дала ему. Другой ребенок. Еще один, чтобы растить его в одиночку?

«Даже если и так» — прошептала она; рот ей стянуло, кожу саднило от нескольких часов его щетинистых поцелуев; они оба были не в состоянии больше ждать, и он даже не успел побриться. «Пусть даже так».

По крайней мере, он смог увидеть Роджера. Подержать своего маленького мальчика на руках — и, хотя она предупредила, что малыш болен, все молоко тут же оказалось на нем, и потекло вниз по рубашке.

Джерри вскрикнул от удивления, но не позволил ей взять Роджера обратно; он держал сына на руках, и нянчил его, пока Мэнни не заснула; только тогда они уложили его в корзину, и вместе отстирали запачканную рубашку.

В комнате было холодно, и она обхватила себя руками за плечи.

Сейчас на ней не было ничего, кроме армейской майки Джерри — он думал, что в ней она выглядит особенно эротично — непристойно, сказал он, утверждая, что благодаря его горскому акценту это слово звучит очень грязно — эта мысль заставила ее улыбнуться. Тонкий хлопок, и правда, плотно прильнул к ее груди, и соски у нее торчали намного больше, чем это обычно бывает от холода.

Она хотела бы заползти к нему под одеяло, поближе, тоскуя по его теплу, желая сохранить его, прикасаться к нему так долго, как они только сумеют. Он должен был уйти в восемь, чтобы успеть на обратный поезд; тогда едва рассветет.

Но некий пуританской импульс самоотречения удерживал ее, заставлял ее, продрогшую и нерешительную, ждать, и бодрствовать здесь, в темноте. Ей казалось, что если она сейчас отринет себя, и свои желания, если она предложит кому-то этот отказ как жертву, это укрепит магию, поможет ей сохранить его в безопасности, и приведет его обратно.

Бог знает, что сказал бы министр об этом маленьком суеверии — ее слегка покалывающий рот искривился от насмешки над самой собой. И от сомнений.

Тем не менее, она продолжала сидеть одна, в темноте, ожидая холодного синего рассвета, который заберет его у нее.

Конец ее сомнениям положил маленький Роджер — для того ведь и созданы младенцы.

Он зашелестел в своей корзине, издавая те маленькие хрюканья пробуждения, что предвещали возмущенный рев — когда он обнаружит себя здесь, в промокших насквозь пеленках, и с пустым животом — и она поспешила через крохотную комнату к его корзине, качая тяжелой грудью, и на ходу сцеживая молоко.

Она хотела опередить его, чтобы он не разбудил Джерри — но споткнулась, задев носком ножку стула, и с треском его оттолкнула.

Последовал взрыв из простыней и постельного белья — это Джерри вскочил с громким «Черт!» перекрывшим ее собственное приглушенное «Черт побери!» — и Роджер тут же возглавил их совместное выступление криком, пронзительным, как вой сирены во время воздушного налета.

Как по часам, старая миссис Манс из соседней квартиры в негодовании ударила по тонкой стене.

Голая тень Джерри пересекла комнату, как границу. Он неистово застучал в перегородку кулаком, и та затряслась и загудела, как барабан.

Он сделал паузу, по-прежнему стоя с поднятым кулаком, и ждал. Роджер даже визжать перестал, под впечатлением от такого разгула страстей.

Мертвая тишина с другой стороны стены была им ответом, и Марджори прижалась губами к маленькой круглой головке Роджера, чтобы заглушить свое хихиканье.

От него пахло детской, и ароматами свежей мочи, она прижалась к нему, как к большой грелке, и рядом с его мимолетным теплом и его детскими нуждами все ее представления и предрассудки, заставившие ее наблюдать за своим мужчиной в холодном одиночестве, показались ей нелепыми и смешными.

Джерри издал удовлетворенный стон и сунулся к ней.

— Ха, — сказал он и поцеловал ее.

— Что ты себе думаешь? — прошептала она, наклоняясь к нему. — Ты горилла?

— Да, — прошептал он в ответ, схватив ее за руку, и прижимая к себе. — Хочешь увидеть мой банан?

— Доброе утро…

* * *

Джерри остановился, завис задом над креслом, и уставился на улыбающегося Фрэнка Рэндалла.

— Ага, — сказал он. — Niech sie pan od pierdoli… Так, что ли? Это значит «Отвалите, сэр» — если излагать по-польски прилично?

Рэндалл, застигнутый врасплох, так и покатился со смеху.

— Как-то так, — согласился он.

С собой у него была целая кипа бумаг, на официальных бланках всех видов и размеров — в том числе и «туалетная бумажка», как ее называли пилоты. Джерри узнал одну такую, ее подписывали, называя того, кому, в случае чего, отойдет ваша пенсия — и другую, о том, что делать с вашим телом, если вы были одиноким, и кто-то вдруг решился бы о нем похлопотать. Он все это уже подписывал, когда принимал присягу, но они заставляли вас делать это снова, если вы переходили в спецслужбы.

Формуляры он проигнорировал, вместо этого сразу уставившись на принесенные Рэндаллом карты.

— …Вот я и подумал, что вы с Maлaном взяли меня просто за красивые глаза, — он сильно растягивал слова, еще больше форсируя свой акцент. Он наконец сел, и откинулся в кресле, подчеркнуто небрежно. — Хорошо. Это Польша, а дальше что?

Так это было не совпадение… Или все-таки та неудача с «Долли», после которой он вошел в столовую слишком рано?

В каком-то смысле, такая мысль казалась ему даже утешительной: не было тут никакой Кровавой Руки Судьбы, похлопавшей его по плечу и проколовшей ему топливную линию…

Раньше Рука Судьбы была с ним в приятельских отношениях, поставив его в Зеленом звене в одну пару с Андреем Кадзиевичем.

Андрей и в самом деле был — dobry przyjaciel, хорошим другом. Его сбили месяц назад — когда он шел по спирали вверх, пытаясь уйти от «Мессершмитта».

Возможно, его ослепило солнцем, а может, он просто смотрел не через то плечо. Левое крыло оторвало к чертовой матери, и он по той же спирали ушел вниз, прямо в землю.

Джерри не видел аварии, только слышал… И выпил водки — с братом Андрея, уже потом.

— Польша, — согласился Рэндалл. — Малан говорит, вы сможете вести разговор по-польски. Это правда?

— Могу заказать выпивку, затеять драку, или дорогу спросить. Что-то из этого подойдет?

— Последнее, может быть, — сказал Рэндалл очень сухо. — Но будем надеяться, до этого дело не дойдет.

Агент МИ-6 отложил в сторону формуляры, и развернул перед ним карты.

Кляня себя на чем свет стоит, Джерри склонился над ними, притянутый как магнитом. Это были официальные карты, но уже с отметками, сделанными чьей-то рукой — какие-то кружки и крестики.

— Это здесь, — сказал Рэндалл, прихлопывая и расправляя карты обеими руками.

— Нацисты за последние два года организовали в Польше трудовые лагеря, но это еще не известно среди публики, ни дома, ни за рубежом. И будет весьма полезно для наших военных, если об этом станет известно широкой общественности. Не только существование лагерей, но и то, что именно в них происходит.

По его темному, худому лицу пробежала тень — гнева, подумал Джерри, заинтригованный. Судя по всему, господин МИ-6 хорошо знал, какого рода вещи там происходят, и он спрашивал себя — откуда.

— Если мы хотим, чтобы это стало широко известно, и так же широко обсуждалось — а мы это сделаем, уж поверьте — мы должны будем представить документальные свидетельства, — сказал Рэндалл как ни в чем не бывало. — Фотографии.

По его словам, всего их будет четверо — четыре пилота «Спитфайров». Целое звено — только вместе они летать не будут.

У каждого будут свои определенные цели, географически разделенные — но все они должны быть сняты в один и тот же день.

— Лагеря охраняются очень строго — зато у них нет зенитной артиллерии. Правда, есть сторожевые вышки и пулеметы.

Джерри не надо было повторять, что пулемет в умелых руках на земле может быть эффективен не меньше, чем если бы он бил с вражеского самолета. Качество снимков тоже должно быть таким, каким хочет их видеть Рэндалл; это значит, что лететь им придется низко — достаточно низко, для того, чтобы постоянно рисковать попасть под обстрел со сторожевых вышек.

И тут его единственным преимуществом будет внезапность; охранники еще смогут его засечь, но им и в голову не придет ждать, что он на бреющем полете пройдет прямо над лагерем.

— Если камеры будут неисправны, не пытайтесь делать больше одного захода. Лучше сделать поменьше снимков, чем вообще ничего.

— Да, сэр.

Он вернулся к этому «сэр» потому, что сегодня на совещании присутствовал капитан группы Maлaн, и тихо, но внимательно слушал. Кажется, пришел, чтобы соблюсти приличия.

— Вот список целей, на которых вы будете практиковаться в Нортумберленде. Подлетайте как можно ближе, настолько, насколько сочтете разумным — но без лишнего риска, — лицо у Рэндалла переменилось, изломанное кривоватой усмешкой. — Как можно ближе, насколько вообще сможете — и с шансом вернуться назад, хорошо? Камеры могут стоить больше, чем вы сами.

Это вызвало слабый смешок у Малана. Пилоты — специально обученные пилоты — в армии были на вес золота. В настоящее время у ВВС на вооружении было вполне достаточно самолетов, но везде не хватало пилотов, чтобы на них летать.

Его научили пользоваться подкрыльными камерами, научили, как можно безопасно заряжать пленку во время полета.

Если он все-таки будет сбит, но выживет, и если не сгорит самолет… он обязан спасти пленку, и попытаться переправить ее обратно, через границу.

— Теперь, что касается польского… — Рэндалл провел рукой по волосам, и посмотрел на Джерри с кривой улыбкой. — Если придется выбираться самостоятельно, тогда, вероятно, вам и потребуется спрашивать дорогу.

У них в звене было два пилота говорящих по-польски, сказал он — один поляк, и один венгр, доброволец — а теперь еще англичанин, знающий по-польски всего несколько слов. Он, Джерри.

— Это миссия добровольная, позвольте мне повторить.

— Да, я уже знаю, — раздраженно сказал Джерри. Сказал же вам, что пойду, разве нет? Сэр.

— Сказали. — Рэндалл мельком посмотрел на него — темные глаза у него были совершенно непроницаемы — потом снова опустил взгляд на карты.

— Спасибо, — сказал он тихо.

* * *

Щелкнув, колпак закрылся над головой. Стоял сырой, промозглый нортумберлендский денек, и его дыхание тут же стало конденсироваться на внутренней поверхности кабины — стекло запотело в считанные секунды. Он наклонился вперед, чтобы его протереть, и резко взвизгнул, вырвав себе несколько прядей. Он забыл пригнуться. Опять.

Освобождаясь, он с проклятием снова оттолкнул колпак, и светло-каштановые волоски, попавшие в шов плексигласа, когда он его закрывал, улетели, подхваченные ветром.

Пригнувшись, он закрыл колпак снова, и стал ждать сигнала к взлету.

Сигнальщик дал ему отмашку, и он подал газ, чувствуя, как самолет начинает двигаться. Автоматически он коснулся своего кармана, и шепнул: «Люблю тебя, Долли» себе под нос.

Здесь у каждого были свои маленькие ритуалы, в эти последние несколько минут перед взлетом. Для Джерри МакКензи это было лицо жены, и его счастливый камень — и от того, и от другого у него обычно начинало щекотать в животе.

Камень она нашла на скалистом холме, на острове Льюис, где они провели свой короткий медовый месяц — необработанный сапфир, сказала она, очень редкий.

— Как и ты, — сказал он, и крепко ее поцеловал.

Как раз сейчас у него не было никакого повода для «щекотки» но ведь не было бы ритуалом, если вы делали это время от времени, так ведь? И даже если сегодня боя не предвидится, все равно — он должен был его соблюдать.

Сначала он прошел медленными кругами, прислушиваясь к ощущениям от нового самолета, и принюхиваясь, чтобы запомнить его запах.

Он загадал: пусть они полетают с «Долли-II» еще — с ее сиденьем, пропитанным его потом, и такой знакомой вмятиной на консоли, где однажды он, торжествуя, ударил ее кулаком, в экзальтации от убийства — но они уже переделали этот, оборудовали его камерами, и этими новыми штуковинами для ночного видения.

Всего этого было, разумеется, недостаточно, чтобы по-настоящему привязаться к самолету; они были почти столь же хрупкими, как и люди, летающие на них — хотя их детали можно было использовать повторно…

Не важно; он проскользнул в ангар накануне вечером, и быстро нарисовал на носу тряпичную куклу, чтобы сделать его своим. Он еще успеет узнать «Долли-III» поближе, к тому времени, когда их отправят в Польшу.

Он нырнул, потом резко ушел вверх, немного прошел голландским шагом,[3] покачал крыльями, проходя через облачный слой, и закончил — голландским и иммельманами[4] — и все это, читая вслух Правила Малана, чтобы сконцентрироваться, и настроить свой разум перед полетом, — а заодно и удержаться от приступов воздушной болезни.

Сейчас эти Правила висят в каждой казарме ВВС: «Десять Заповедей», как называют их летчики — и вовсе не в шутку.

ДЕСЯТЬ МОИХ ПРАВИЛ ДЛЯ ВЕДЕНИЯ ВОЗДУШНЫХ БОЕВЫХ ДЕЙСТВИЙ — говорил плакат жирным черным шрифтом.

Джерри знал их наизусть.

ПОДОЖДИ, пока не увидишь белки его глаз, — пел он себе под нос. — Стреляй короткими очередями, через каждые одну-две секунды, и только тогда, когда твои прицелы покажут безусловное наведение на цель.

Он посмотрел на свои визиры, как раз сейчас явно страдающие дезориентацией. Волшебная камера их все-таки сбила. Дерьмо.

ПОКА СТРЕЛЯЕШЬ, не думай ни о чем другом, соберись всем телом: обе руки на рычаге управления; сконцентрируйся на кольцевом прицеле. Ну, а тогда… к такой-то матери!

Кнопки, которыми управлялась каждая камера, размещались не как обычно, на рычаге; они были на коробочке, подключенной к проводу, который бежал из окна; сама коробка была пристегнута к его колену. Лучше бы он, ад кровавый, сам глядел в окно, не пользуясь никакими видоискателями; во всяком случае, до тех пор, пока ситуация не обернется так, что ему придется применить орудия. В таком случае…

ВСЕГДА держи ухо востро. Держи палец на крючке.

Ага, точно, с этим у него все в порядке.

ВЫСОТА дает вам инициативу и преимущество.

Не в этом случае. Он должен будет лететь очень низко, под радарами, и ни в коем случае не должен искать боя. Хотя — всегда есть шанс его найти. Если какой-нибудь немецкий самолет обнаружит его в одиночном полете над Польшей, его лучшим шансом, похоже, будет просто взять курс прямо на солнце — и падать.

Эта мысль заставила его улыбнуться.

ВСЕГДА поворачивайся лицом к атаке.

Он фыркнул, и слегка согнул больное колено, занывшее от холода. Да, если ты вовремя ее заметил.

ПРИНИМАЙ решения в кратчайшие сроки. Лучше действовать быстро, даже если твоя тактика не из лучших.

Однажды он уже узнал, что значит «быстро». Его тело вообще часто опережало сознание, начиная двигаться прежде, чем мозг понимал: он что-то увидел. Сейчас он не видел ничего, да он и не ждал; но все равно продолжал всматриваться — на чистом рефлексе.

В РАЙОНЕ боевых действий никогда не летай по прямой и на одной высоте более тридцати секунд подряд.

Ну, это определенно мимо. Лететь прямо и держать высоту — было как раз то, что он собирался делать. И очень медленно.

ПРИ ЗАХОДЕ в атаку всегда оставляй часть своего формирования выше, в качестве верхней охраны.

Тоже не пойдет; не будет у него никакого формирования — и эта мысль его будто холодным душем окатила. Он будет совсем один, никто к нему на помощь не придет, если он попадет в передрягу.

ИНИЦИАТИВА, АГРЕССИЯ, АВИАЦИОННАЯ ДИСЦИПЛИНА и РАБОТА В КОМАНДЕ — вот слова, которые что-то значат в воздушных боях.

Да, это так.

Ведь что нужно больше всего, когда летишь в разведку?

Хитрость, скорость, и Чертово Везение — кому что больше нравится.

Он сделал глубокий вдох — и нырнул, выкрикнув последнюю из Десяти Заповедей, так, что та эхом откликнулась в его плексигласовой оболочке.

Действуй быстро — Бей крепко — и СВАЛИВАЙ!

Глава 2

В полку у него было прозвище Зевака, или Резиновая Шея — но обычно Джерри заканчивал летный день с чувством, будто его загипсовали от лопаток до макушки.

Вот и сейчас он наклонил голову, и яростно массировал основание черепа, чтобы облегчить пульсирующую боль.

Тренировался он с самого рассвета, и уже подходило время обеда.

Для них пилоты, как комплект шарикоподшипников, просто для использования, подумал он. Можно сразу добавлять в список стандартного оборудования.

Он встряхнул головой, словно промокший пес, ссутулился, покряхтел, и продолжил осматривать вокруг себя небо, сектор за сектором — что каждый пилот делал со рвением почти религиозным — все триста шестьдесят градусов, каждое мгновение, пока ты в воздухе. Те, кто был еще жив, по крайней мере.

На прощание Долли дала ему с собой белый шелковый шарф.

Он не знал, как ей это удалось, за такие деньжищи — а она не позволила ему спросить, просто обернула ему вокруг шеи, поверх летной куртки. Кто-то ей сказал, что пилоты «Спитфайров» все их носят, чтобы не натирать постоянно шею воротничком, и она захотела, чтобы у него был такой же.

Признаться, это было чудесно. Заставляло думать о ее прикосновениях, когда он его надевал.

Он поспешно отогнал эти мысли в сторону; последнее, что он сейчас мог себе позволить, это начать думать о жене, если надеется когда-нибудь к ней вернуться. А он надеялся.

«Ну, и где же этот урод? Или уже свалил?»

Нет, он был тут как тут; темным пятном выскочил из-за кучевого облака, как раз над его левым плечом, и нырнул ему под хвост.

Джерри вывернул жесткой высокой спиралью, и ушел вверх, все в те же облака — другой шел за ним, как вонь за дерьмом.

Они еще несколько минут поиграли в догонялки, ныряя, и снова выныривая из дрейфующих облаков — он имел преимущество в высоте, и вполне мог бы разыграть трюк «вышел-прямо-из-за-солнца» — вот только солнца не было видно, а в Нортумберленде стояла хмурая осень, без единого солнечного дня…

Ушел. Он услышал жужжание другого самолета, слабо, на мгновение — или подумал, что слышит. Трудно было сказать, под унылый рев собственного двигателя.

Нет; все-таки ушел; его уже не было там, где Джерри ожидал его увидеть.

— Ого, даже так?

Он продолжал осматриваться, по десять градусов неба каждую секунду; это был единственный способ убедиться в том, что ты ничего не упустил — какой-то темный проблеск, и сердце у него дернулось, вместе с рукой.

Вверх и в сторону.

Оно исчезло, это черное пятнышко, и он продолжал набирать высоту, но теперь очень медленно, все время осматриваясь.

Ничего другого не оставалось, придется спускаться ниже, а он так хотел сохранить высоту…

Облака здесь были негустые, плыли, как волны тумана, но с каждой минутой становились все гуще.

Он увидел, как сплошное, плотное облако медленно надвигается с запада, но оно было все еще достаточно далеко.

Стало холодно, даже слишком; лицо совсем замерзло. Придется отдирать с него ледяные сосульки, если он поднимется еще выше…

Вот он.

Другой самолет был гораздо ближе и выше, чем он ожидал.

Пилот заметил его в ту же секунду, и с ревом спикировал на него, сверху вниз, и слишком близко, чтобы увернуться.

Он и не пытался.

— Так, подождем, чертов вояка, — пробормотал он; рука плотно легла на рукоять. Одна секунда, две, почти на него, лоб в лоб — и он вдавил рычаг чуть не себе в яйца, перевел его до упора влево, снова аккуратно повернул — и пошел длинной, петляющей серией, бочками, которые сразу вывели его из зоны досягаемости.

Затрещала рация, и он услышал, как хихикает Пол Ракочи, cопя своим волосатым носом.

— Kurwa twoja matka![5] Где тебя носит, шотландский ублюдок?

— У мамки под юбками, dupek,[6] — ответил он, ухмыляясь. — Купишь мне выпивки, и я тебя тоже научу.

Взрыв статических шорохов и помех положил конец этой не вполне цензурной перебранке по-польски, и Ракочи распрощался, дал сигнал отбоя.

Ага, наконец-то. Хватит резвиться; пора вернуться к чертовым камерам.

Джерри повертел головой, пошевелил плечами и потянулся, насколько это позволяла открытая кабина пилота «Спитфайра II», — тут были сделаны некоторые незначительные улучшения по сравнению со «Спитфайром I», но вместительность явно не была из их числа — он бросил взгляд на обледеневшие крылья. Нет, с ними все было в порядке — и он направил самолет дальше, вглубь страны.

Беспокоиться было еще рано, но его правая рука уже сама нашла пульт, управлявший камерами. Пальцы тревожно пробежали по кнопкам, все проверяя и перепроверяя. Он уже начинал к ним привыкать, но все же они работали не так, как курок; у него еще не было устойчивого рефлекса.

Все равно, ощущения ему не нравились. Такие крошечные штучки, эти клавиши с буковками, и совсем не дают того надежного, уютного ощущения, как спусковой крючок пулемета.

Он получил оборудование только вчера, и все под левую руку, а до этого камерой он управлял с помощью кнопок справа.

Было много дискуссий между летным командиром, и этой ученой шишкой из МИ-6 — не лучше ли было остаться на правом, так, как они уже проходили на практике — или тут стоит все изменить, ради собственных говенных амбиций.

А когда они наконец докумекали, что лучше всего было спросить у него, как он сам бы этого хотел, было уже слишком поздно, и на все исправления оставался один день. Так что ему дали всего пару часов дополнительного времени, полетать сегодня немного, повозиться с новым оборудованием…

Правильно, вот она.

Рваная серая линия, прорезавшая пожелтевшие поля Нортумберленда, как перфорация; вы могли бы разорвать эту сельскую местность вдоль нее, отделив север от юга так же аккуратно, как отрывают кусок бумаги.

Бьюсь об заклад, еще император Адриан[7] пожелал, чтобы все это было устроено так просто, подумал он, улыбаясь, а сам тем временем устремился вниз, вдоль линии древней стены.

Во время съемки камеры громко клацали — клац, клац-клац, клац!

O'кей, плавный разворот, идем вдоль берега, снижаемся…

Клац-клац, клац-клац…

Ему не нравился этот шум, не было того удовольствия, как при коротком злобном «Тттррр!» его крыльевых пушек. От него он чувствовал себя скверно, как будто что-то было не так с двигателем…

Ага, вот и она, его главная цель, по крайней мере на данный момент.

Майл-касл, 37.

Каменный прямоугольник прилепился к стене Адриана, как улитка к листу.

Старые римские легионы возвели эти маленькие аккуратные форты для размещения в них гарнизонов, из тех, что охраняли стены. Сейчас от них ничего уже не осталось, только очертания фундамента, но это была удобная мишень.

Он сделал круг, рассчитал, потом нырнул, и взревел над ним на высоте примерно футов в пятьдесят; камеры мерно клацали, как целая армия бегущих в панике роботов.

Он проносился над фортом, высоко и быстро кружась, разворачиваясь у воображаемой границы, и снова закладывая круг… и все время сердце у него колотилось, и пот тек по бокам, при мысли о том, как это будет, когда придет то самое, настоящее дело.

Полдень, похоже, уже наступил. Зимний свет собирался погаснуть, но его все еще было достаточно, чтобы отчетливо видеть цель.

Он покружил, нашел угол, который позволял ему пересечь весь лагерь, и вознес хвалу Господу, за то, что позволил ему уйти от солнца.

А потом он сделает еще заход.

Один заход, учил его Рэндалл. Не рискуйте больше, чем один раз, если камеры неисправны.

Чертовы штуки были неисправны примерно на каждом третьем заходе.

Кнопки скользили под пальцами. Иногда они начинали работать только со следующей попытки; иногда нет. Если они не заработают при первом проходе над лагерем, или не будут работать достаточно надежно, придется попробовать еще раз.

— Niech to szlag,[8] — пробормотал он, черта-дьявола, и снова нажал на кнопки, раз-два, раз-два.

— Мягко, но уверенно, как вы это делаете с леди… — сказал ему «ботаник», иллюстрируя свои слова оживленной жестикуляцией.

Ему бы и в голову не пришло так делать… интересно, а Долли могло бы это понравиться? — подумал он. И где именно ты это делал?

Так, хорошо, перейдем от женщин к кнопкам, может, это именно то, что нужно — вот только зачем ему были два пальца?…

Клац-клац. Клац-клац. Крррак.

Вернувшись к английским богохульствам, он вмазал по обеим кнопкам кулаком. Одна камера ответила испуганным «Клац!», но другие молчали.

Снова и снова ткнул пальцем в кнопку — никакого эффекта. — Чертов гребаный кровавый осел…

Он смутно подумал, что должен навсегда прекратить ругаться, когда все это кончится, и он снова будет дома — это был дурной пример для мальчишки.

— Черт! — проревел он, и, сорвав с ноги ремень, схватил коробку и начал колотить ею по краю сиденья, потом пристегнул обратно на бедро, уже заметно помятую — это он отметил с мрачным удовлетворением — и упрямо нажал кнопку снова.

«Клац» — смиренно ответила камера.

— Ну, вы у меня это попомните! — сказал он, и, пыхтя в праведном негодовании, дал кнопкам хорошего тычка.

Не обращая внимания на этот небольшой нервный срыв, он, все время кружась, поднимался вверх — стандартное действие — по умолчанию для пилота «Спитфайра».

Уже приготовился отступить перед новым заходом на Майл-касл, но через минуту-другую услышал, как стучит двигатель.

— Нет! — сказал он, и увеличил тягу.

Стук стал громче; он уже чувствовал его вибрации сквозь корпус фюзеляжа.

Потом раздался громкий лязг из моторного отсека, прямо у его колена — и он с ужасом увидел, как крошечные капельки масла брызнули на плексиглас прямо у него перед лицом. Двигатель остановился.

— Кровавый, кровавый…

Он был слишком занят, чтобы искать другое слово. Его прекрасный живой «боец» вдруг стал просто неуклюжим планером.

Он стремительно шел вниз, и единственной задачей теперь было — найти относительно плоское пятно, для жесткой посадки.

Рука автоматически нащупала кнопку шасси, но отдернулась — нет времени, садимся на брюхо, где дно?

Иисус, он отвлекся, не заметил, что сплошная масса облаков была уже тут как тут; они, должно быть, двигались гораздо быстрее, чем он… Мысли мелькали в голове, обгоняя слова. Он посмотрел на высотомер, но то, что тот ему ответил, было для ограниченного применения, потому что он даже не знал, что за земля была под ним: скалы, плоская луговина, вода?

Он надеялся, он молился о дороге, ровном травянистом участке, не больше…

Боже, он был уже в пятистах футах и…

— Господи Иисусе!

Земля появилась неожиданно, в разрыве желтого и коричневого. Он дернул носом, увидел голую скалу, прямо по курсу, вильнул, теряя скорость, нырнул носом вниз, вытащил его обратно, вытащил обратно… недостаточно.

О, Боже — он по-прежнему был в облаке!

* * *

Его первой сознательной мыслью было, что он должен был сразу радировать на базу, как только двигатель вышел из строя.

— Тупой ублюдок, — пробормотал он. «Принимай решения в кратчайшие сроки. Лучше действовать быстро, даже если твоя тактика не лучшая». Идиот…

Кажется, он лежал на боку. Это было неправильно. Он осторожно провел под собою одной рукой — трава и грязь.

Что, если его просто отбросило в сторону от самолета?

Так и есть. Голова болела ужасно, с коленом все было гораздо хуже.

Он вынужден был присесть на тусклой мокрой траве, на некоторое время, не в состоянии даже думать от боли, накатывавшей волнами, и сжимавшей голову тисками при каждом ударе сердца.

Было почти темно, и его постепенно окружал поднимающийся от земли туман.

Он глубоко вдохнул, принюхиваясь к промозглому, холодному воздуху. Пахло гнилью, и почему-то старой кормовой свеклой — но чем не пахло вовсе, так это бензином и сгоревшим фюзеляжем.

Верно. Может, он и не загорелся, когда упал, мало ли что.

Если нет, и если радио по-прежнему работает…

Он вскочил на ноги, чуть не потеряв равновесия от внезапного приступа головокружения, и медленно повернулся кругом, вглядываясь в туман.

Там не было ничего, кроме тумана, слева и позади него — но справа от себя он обнаружил две или три большие, громоздкие формы, стоящие вертикально.

Медленно пробираясь по кочковатой земле, он обнаружил, что это были камни. Остатки одного из тех доисторических сооружений, которые покрывали землю на севере Англии.

Три самых больших камня еще стояли, но он увидел, что несколько упавших, или опрокинутых кем-то камней лежат, словно огромные туши, в сгустившемся тумане.

Ухватившись за один из валунов, он остановился, и его вырвало.

Христос, голова готова была расколоться! И этот ужасный шум в ушах… Он неуверенно тронул себя за ухо, подумав, что он все еще в наушниках, но не почувствовал ничего, кроме собственного холодного, влажного уха.

Снова закрыл глаза, тяжело дыша, и прислонился к камню, чтобы не упасть.

Шум в ушах становился все невыносимей, но теперь его сопровождало что-то, похожее на жалобный вой.

Что, если он повредил барабанную перепонку?

Он заставил себя открыть глаза, и был вознагражден видом большой, темной, неподвижной массы, как раз на границе каменного круга. «Долли»!

Самолет был отсюда еле виден, его скрадывала мучительно кружащаяся темнота — но это должен быть он.

В основном неповрежденный, так это выглядело со стороны, хотя и сильно накренившийся носом вниз, и с задравшимся вверх хвостом — должно быть, именно так он и врезался в землю.

Покачиваясь, он стоял на каменистой земле, чувствуя, что головокружение возобновляется снова, как будто в отместку.

Взмахнул руками, пытаясь сохранить равновесие, но голова закружилась с удвоенной силой, и — Христос, опять этот чертов шум в голове…

Он не мог даже думать, о, Иисус — он чувствовал, будто все его кости растворяются…

* * *

Было уже совсем темно, когда он снова пришел в себя, но облака уже рассеялись, и луна в три четверти светила в глубокой ясной черноте загородного неба.

Он пошевелился и застонал. Каждая косточка в теле болела, хотя ни одна не была сломана.

Это было уже кое-что, сказал он себе.

Одежда насквозь пропиталась сыростью, он был голоден, а колено одеревенело настолько, что правую ногу он так и не смог выпрямить всю дорогу, но все это было в порядке вещей; он думал, что смог бы, хромая, доковылять хотя бы до дороги.

Ох, погодите… Рация. Да, он совсем забыл. Если передатчик на «Долли» уцелел, он смог бы…

Он тупо уставился на открытый грунт прямо перед собой. Он мог поклясться, что он был там — но, должно быть, он просто промахнулся в темноте и тумане — нет… Его здесь не было.

Он повернулся кругом, раза три, прежде чем остановился, боясь, что головокружение начнется снова.

Самолет исчез.

Его там не было. Он был совершенно уверен, что он лежал здесь, примерно в пятидесяти футах от этого камня, самого высокого из всех; он заприметил этот камень сразу, в качестве ориентира, чтобы потом держать по нему направление.

Он вышел на место, где — он был в этом убежден — «Долли» опустилась на землю, и медленно обошел камни по широкому кругу, глядя в одну сторону, потом в другую, со все возрастающим недоумением.

Мало того, что самолет пропал — его, казалось, никогда там и не было. Никаких следов, ни вмятины в густой луговой траве, не говоря уж о бороздах и выемках в земле, которые такая авария должна была бы оставить.

Может, он просто вообразил себе ее присутствие? Принял желаемое за действительное?

Он потряс головой, чтобы в мозгах прояснилось, но на самом деле все и так было ясно.

Жужжание и нытье в ушах прекратились, и, хотя он по-прежнему был весь в синяках, и немного болела голова, чувствовал он себя уже намного лучше.

Он медленно прошел вдоль камней, по-прежнему внимательно глядя вокруг, и чувство холодного круговращения росло где-то совсем глубоко в утробе. Самолета, к разэтакой матери, там не было.

* * *

Проснулся он утром, совершенно не понимая, где находится.

Он лежал, свернувшись калачиком на траве; до него только смутно дошло — ее запах.

Запах травы, на которой пасут скот, потому что совсем рядом с ним лежала большая коровья лепешка — и достаточно свежая, чтобы пахнуть тоже.

Он осторожно вытянул ногу. Потом руку. Перекатился на спину, и ему стало лучше, когда он почувствовал под головой что-то твердое, хотя небо над головой было головокружительно пустынным…

Это была мягкая, равнодушная, бледно-голубая пустота. И ни следа облаков.

Как долго все это продолжалось?..

Толчок тревоги заставил его привстать на колени, и тут же яростно-желтый укол боли за глазными яблоками усадил его снова — он охнул и задохнулся, сыпля проклятиями.

Еще раз. Он подождал, пока дыхание станет устойчивым, потом рискнул приоткрыть один глаз.

Ну, конечно, это еще Нортумбрия, ее северная часть, где вздымающиеся поля Англии разбиваются о негостеприимные скалы Шотландии.

Он узнал эти чередующиеся гряды холмов, покрытые сухой травой, то и дело перемежающиеся скалами, и вздымающимися в небо зубчатыми утесами.

Он сглотнул, и крепко потер обеими руками голову и лицо, уверяя себя, что до сих пор все было реально…

Себя он реальным никак не чувствовал.

Даже после того, как тщательно пересчитал все пальцы на руках и ногах, и некоторые интимные части тела — их он пересчитал дважды, на всякий случай — он все еще чувствовал, будто что-то самое важное было упущено, оборвано, и оставлено позади.

В ушах у него звенело, как это случалось всякий раз, после особо активного загула. Почему? И что такое он все время слышал?

Он обнаружил, что двигаться теперь стало намного легче, и ему удалось осмотреть весь купол неба, сектор за сектором.

Там по-прежнему ничего не было. Не было даже воспоминаний о чем-то.

И все же в голове у него продолжало гудеть и звенеть, и кожа на теле покрылась мурашками от волнения.

Он крепко растер руки, чтобы заставить их действовать.

Cutis anserina. Вот правильное название гусиной кожи; Долли не раз говорила ему об этом.

Она завела себе маленький блокнотик, и записывала в него слова, на которые наткнулась во время чтения; а читала она запоем.

Брала крошечного Роджера к себе на колени, чтобы почитать ему, особенно после чая, и он таращил на нее круглые глазенки, совсем как Бонзо на цветных картинках из его потрепанных книжек.

Мысли о семье заставили его снова встать на ноги; его все еще шатало из стороны в сторону, но теперь ему было гораздо лучше — да, безусловно, лучше, хотя он все еще чувствовал, что кожа как будто не совсем подходит ему по размеру.

Самолет, где же он?

Он огляделся. Никакого самолета видно не было. Нигде.

Тогда он вернулся к собственной персоне, потому, что от голода ему сводило желудок. Вот это уже действительно была реальность.

Ночью он уверял себя, что просто спит, или галлюцинирует — прилег, чтобы восстановить силы, и вот, должно быть, заснул…

Но теперь он проснулся, никакой ошибки, ошибкой было бы думать как-то иначе; вниз по спине пробежали какие-то букашки, и он злобно зашлепал руками, пытаясь их раздавить.

Сердце неприятно колотилось, ладони вспотели.

Он вытер их о штаны, и осмотрел ландшафт. Совсем плоским тот не был, но и не предлагал ни большого разнообразия, ни какого-нибудь укрытия. Не было здесь ни деревьев, ни поросшей кустарником лощины.

Вдали виднелось небольшое озерцо — краем глаза он уловил блеск воды — но если он угробил самолет в озере, почему тогда он, к Богу в душу, не вымок насквозь сам?

Может, просто успел обсохнуть, пока был без сознания?

А может, он просто вообразил себе, что видел самолет возле камней. Конечно — не мог же он уйти так далеко от озера, и совсем об этом забыть?

Тогда он начал потихоньку двигаться к озеру, из чистой неспособности придумать ничего более разумного.

Очевидно, прошло какое-то время; небо очистилось как по волшебству.

Ну что ж, придется им слегка потрудиться, чтобы его найти; по крайней мере, они знают, что он был где-то рядом со стеной. Грузовик должен быть здесь с минуты на минуту, он просто не мог находиться дальше, чем за два часа езды от аэродрома.

— Все хорошо, и даже слишком… — промурлыкал он.

Кажется, он выбрал какое-то особенно Богом забытое место, чтобы разбиться — вокруг не было ни дома, ни выгула для скота, нигде в поле зрения; в воздухе не было даже запаха дымка из дымохода.

В голове постепенно прояснилось.

Он обойдет озеро — на всякий случай — потом выйдет на шоссе. Может, встретит там экипаж поддержки.

— И скажешь им, что потерял чертов самолет? — спросил себя вслух. — Ну да, конечно. Давай, ты, идиот несчастный, думай! Так, где ты видел его в последний раз?

* * *

Шел он долго. И очень медленно, из-за колена.

Через какое-то время идти стало легче. А вот разум его легче себя не чувствовал.

Что-то было не так с этой деревенской местностью.

Конечно, Нортумбрия всегда была местом запущенным, и существовала на дотации, но не настолько же… Дорогу он, правда, нашел, но это было вовсе не то шоссе «B», которое он видел с воздуха.

Эта была грунтовая, рябая от камней проселочная дорога, и демонстрировала явные признаки того, что по ней много путешествуют с копытными животными, на весьма волокнистой диете.

Жаль, что он не подумал о диете. Живот уже прилип к позвоночнику.

Думать о завтраке было куда лучше, чем о прочих вещах — и какое-то время он развлекался тем, что воображал, как беспорядочно поглощает яичный порошок и скучные непропеченные тосты, потом перешел к воспоминаниям о щедрых завтраках своей юности в Шотландском Нагорье: огромные миски с дымящейся кашей, ломти черного пудинга, жареного на сале, булочки с мармеладом, и галлоны горячего, крепкого чая…

Час спустя он обнаружил стену Адриана.

Трудно было не заметить, но она тоже как будто подросла по сравнению с травой, и всем прочим, что росло вокруг.

Она шла неуклонно вперед — так же, как римские легионы, которые ее строили — упорно работая, серым швом они прошивали свой путь в горы, и по долинам, отделяя мирные пастбища на юге от этих грабителей-мародеров на севере.

При этой мысли он усмехнулся, и присел на стену — здесь она была меньше ярда высотой, как раз в этом самом месте — помассировать больное колено.

Он не нашел ни самолета, ни чего-то еще, и начал уже сомневаться в собственном здравомыслии и чувстве реальности.

Правда, он уже видел лису, и бессчетное количество кроликов, и фазана — этот чуть было не устроил ему сердечный приступ, выпорхнув у него прямо из-под ног.

И ни одного человека вокруг — это не давало ему покоя…

Да, сейчас была война, и многие из мужской половины населения ушли, но фермы-то не были принесены в жертву военным действиям, разве не так?

А на фермах работали женщины, это они кормили нацию, народ, и все такое — он слышал, как на вечернем радио их превозносили за это, еще на прошлой неделе. Так где же, кровавый ад, были они все теперь?

Солнце висело в небе совсем низко, когда он, наконец, увидел дом.

Тот прилепился к самой стене, и показался ему странным образом знакомым, хотя Джерри знал, что никогда не видел его раньше. Каменный и приземистый, но довольно большой, с неопрятной, какого-то крысиного вида, соломенной крышей.

Из трубы шел дым, и он изо всех сил захромал прямо к дому.

Снаружи какая-то женщина в длиннющем убогом платье и фартуке кормила цыплят.

Он закричал, и она подняла голову, разинув при виде него рот.

— Эй, — сказал он, задыхаясь от спешки. — Я попал в аварию. Мне нужна помощь. Может, вы сообщите об этом по телефону?

Она ничего не ответила. Бросила корзину с куриным кормом, и со всех ног кинулась за угол дома.

Он раздраженно вздохнул.

Ну, может, она убежала, чтобы привести своего мужа. Правда, он не заметил никаких признаков транспортного средства, здесь не было даже трактора, но, возможно, человек просто…

Человек был высок, тощ, бородат и гнилозуб. Одет он был в грязную рубаху и мешковатые короткие штаны, которые открывали его волосатые ноги и босые ступни — и в сопровождении двух других мужчин, в таких же смехотворных одеждах.

Джерри мгновенно уяснил, какого рода выражение было написано на их лицах, и смеяться ему расхотелось.

— Эй, приятель, нет проблем, — сказал он, отступая и разводя руками. — Я уже ухожу, не так ли?

Они медленно приближались, и даже слегка разошлись, чтобы его окружить.

Ни они, ни их внешний вид не понравились ему с первого взгляда, и еще меньше понравились со второго.

Выглядели они очень голодными, и смотрели на него оценивающе, с хищноватым блеском в глазах.

Один из них что-то ему сказал, видно, спросил о чем-то, но дремучий нортумбрийский акцент был так груб, что он сумел разобрать одно только слово.

Это слово было «кто» и он поспешил вытащить свои жетоны с шеи, из-под блузона, и помахал перед ними красными и зелеными дисками.

Один из мужчин улыбнулся, и как-то нехорошо.

— Слушайте, — сказал он, все еще настаивая. — Я вовсе не собирался…

Главарь протянул к нему мозолистую руку, и взял Джерри за плечо. Он дернулся было назад, но человек, вместо того, чтобы его отпустить, с маху ударил его кулаком в живот.

Он почувствовал, что рот у него то открывается, то закрывается, как у рыбы на берегу, но воздух из легких так и не выходил наружу…

Он яростно завертелся, и уж тогда они все на него навалились.

Они кричали друг на друга, и он не понимал ни слова, но намерения их были так же ясны, как и то, что нос торчит у него на лице, а не растет из задницы.

С первого же удара он приземлился.

Не прошло и двух минут, как он был эффективно взбит в пудинг, карманы были выпотрошены, а сам он лишен своей куртки и жетонов; его, как лягушку, подхватив с четырех сторон за руки и за ноги, вышвырнули на дорогу, и он тяжело покатился вниз по крутому скалистому склону.

Он летел кубарем, подпрыгивая от одной кочки к другой, пока не успел выбросить руку, и ухватиться за чахлый терновый куст.

Зацепился за колючки и остановился, лежа лицом в зарослях вереска, тяжело дыша и думая, что нелепо было прибегать к изображению «Долли» прежде, чем они успели договориться.

Они как будто увидели перед собой Волшебника из Страны Оз, и он начинал чувствовать себя жутко, совсем как девчонка в этом фильме — возможно, из-за очевидного сходства нортумбрийцев со всеми этими Чучелами и Львами.

«По крайней мере, чертов Лев говорил по-английски» — пробормотал он, садясь.

— Иисус, а теперь-то что?

Ему пришло в голову, что теперь самое время перестать проклинать — и начинать молиться.

Глава 3

Лондон, два года спустя

От работы до дома оставалось идти не больше, чем пять минут. Как раз вовремя, чтобы застать обезумевшего от радости Роджера, бегущего к ней через всю комнату с воплем «Мамочка!» — и притвориться, что не может устоять на ногах от его наскоков, и даже не очень-то притвориться; ведь он уже становился большим. Как раз вовремя, чтобы воззвать к собственной маме, услышать ее приглушенный ответ из кухни, с надеждой принюхаться к доносившемуся оттуда утешительному запаху чая, и поймать в воздухе дразнящий аромат консервированных сардин, от которых у нее рот наполнялся слюной — редкое нынче удовольствие.

Как раз вовремя, чтобы присесть — казалось, в первый раз за день — и снять туфли на высоком каблуке, и расслабиться, с наслаждением ополоснув ноги, и представляя, что это морская вода во время прилива. Тут она с тревогой заметила дырочку на пятке чулка. Ее последняя пара, и вот — туда же…

Она как раз снимала подвязку, размышляя, не стоит ли ей начинать пользоваться искусственным загаром для ног — как Мэйзи, тщательно вырисовывая карандашом для бровей шов сзади, на каждой ноге — когда раздался стук в дверь.

— Миссис МакКензи?

Человек, стоявший в дверях материнской квартиры, был высок, и хотя в полумраке прихожей маячил только его темный силуэт, она почему-то сразу поняла, что это военный.

— Да? Она не смогла удержать скачка сердца, от ужаса стиснуло желудок.

Она отчаянно пыталась заглушить его слова, пыталась все отрицать, надежда то вспыхивала, то гасла, как будто она все время чиркала отсыревшей спичкой.

Ошибка. Это должно быть ошибкой. Он не убит, он каким-то образом потерялся, пропал без вести, быть может, в плену, и теперь они его нашли… Потом она увидела в руке у офицера маленькую коробочку — и ноги у нее подкосились.

В глазах, по краям, что-то засверкало, и только лицо незнакомца смутно плавало над ней, расплывчатое и озабоченное.

Хотя она еще что-то слышала — слышала, как мама бросилась к ней через всю кухню, шлепая в спешке тапочками, и что-то выкрикивая в тревоге. Слышала имя человека — капитан Рэндалл, Фрэнк Рэндалл.

Слышала детский, сразу как будто охрипший голосок Роджера — он тепло дышал ей в ухо, приговаривая в замешательстве: «Мама? Мамочка?»

Потом она лежала на раскладном диване, держа в руках чашку с горячей водой, которая пахла чаем — обновить заварку они могли только раз в неделю… это будет уже пятница, подумала она невпопад. Он должен был приехать в воскресенье, мама говорила, что тогда они смогли бы угостить его чашкой вполне приличного чая. Возможно, они просто работают по воскресеньям?

Мама усадила капитана Рэндалла в лучшее кресло, рядом с электрокамином, и переключилa его на два деления, в знак гостеприимства.

Ее мать о чем-то болтала с капитаном, удерживая Роджера у себя на коленях. Ее сына больше всего интересовала маленькая коробочка, стоявшая на крохотном инкрустированном столике; он все время к ней тянулся, но бабушка не позволяла ему брать ее в в руки.

Марджори узнала этот пристальный взгляд на его личике. Истерику он не закатит: такого не бывало почти никогда, но сдаваться он тоже не собирался.

Он был не слишком похож на своего отца — только когда чего-нибудь отчаянно хотел. Она немного подтянулась на тахте, и помотала головой, чтобы избавиться от головокружения, и Роджер посмотрел на нее — ее движение его отвлекло. На мгновение она увидела, как в его рожице проглядывают черты Джерри, и мир снова куда-то поплыл.

Она прикрыла глаза, но чай выпила, весь — хотя он был просто обжигающим.

Мама и капитан Рэндалл вежливо беседовали между собой, давая ей время прийти в себя. Есть ли у него собственные дети? — спрашивала мама.

— Нет, — сказал он, бросив, как ей показалось, тоскливый взгляд на маленького Роджера. — Еще нет. Я не видел своей жены уже два года.

— Лучше поздно, чем никогда, — произнес чей-то скрипучий голос, и она удивилась, догадавшись, что он ее собственный.

Она поставила чашку, подтянула сползший чулок, который некрасиво закрутился вокруг лодыжки, и сфокусировала взгляд на капитане Рэндалле.

— Так что вы мне там привезли? — сказала она, пытаясь произнести это тоном спокойного достоинства. Не сработало; голос прозвучал надтреснуто, даже в ее собственных ушах — как будто в нем звенели осколки стекла.

Капитан Рэндалл опасливо на нее посмотрел, но взял коробочку, и протянул ей.

— Это принадлежит лейтенанту МакКензи, — сказал он. — Знак отличия: Дубового листа, бронзовый, II степени. Награжден посмертно, за…

С усилием она откинулась обратно, на подушки, и покачала головой.

— Я его не хочу.

— Ты же это не на самом деле, Марджори! — ее мать была в шоке.

— И я не хочу слышать этого слова. Пос… посмер… больше при мне этого не говорите.

Она никак не могла побороть ощущения, что Джерри каким-то чудом вдруг оказался внутри коробки — ощущения, которое в первое мгновение показалось ей ужасным, а уже в следующее утешительным.

Капитан Рэндалл опустил его обратно в коробку, очень медленно, как будто та могла взорваться у него в руках.

— Я не стану этого говорить, — сказал он мягко. — Но все же хочу сказать… Я его знал. Вашего мужа. Очень недолго, но я его знал. Я пришел к вам сам, потому, что хотел сказать вам, каким храбрым человеком он был.

«Храбрым». Слово было как камешек во рту. Ей захотелось им в него плюнуть.

— Конечно, он был, — твердо сказала ее мать. — Ты слышишь, Роджер? Твой отец был хорошим человеком, и он был храбрым. Не забывай об этом.

Роджер, не обращая на нее никакого внимания, изо всех сил пытался сползти вниз. Бабушка неохотно поставила его на пол, и он рванулся к капитану Рэндаллу, крепко вцепившись в свеженаглаженные брюки капитана обеими руками — руки были жирные, она видела, перепачканные маслом от сардин и хлебными крошками.

Губы у капитана дернулись, но отцепить от себя Роджера он не пытался, только погладил его по голове.

— Кто тут хороший мальчик? — спросил он.

— Иба, — твердо сказал Роджер. — Иба!

Марджори вдруг неудержимо захотелось посмеяться над озадаченным капитаном. Но желание было неуместное, и камня в ее сердце оно с места не сдвинуло.

— Это его новое слово, — сказала она. — Рыба. Он не может сказать «сардина».

— Тар… ДИИМ! — сказал Роджер, глядя на нее. — Иииииба!

Капитан громко расхохотался, и, вытащив носовой платок, тщательно вытер с личика Роджера слюни, а заодно, как бы случайно, и его маленькие грязные лапки.

— Конечно, это рыба, — заверил он Роджера. — Ты умный парень. И будешь своей маме хорошим помощником, я уверен. Вот, я тут кое-что принес тебе к чаю. Он нащупал что-то в кармане пальто, и вытащил маленький горшочек джема.

Клубничного джема. Слюнные железы у Марджори болезненно сократились. С этими рационами и нормами на сахар она не пробовала варенья уже…

— Он нам великая помощь, — мужественно вставила ее мать, решив поддержать разговор в должной плоскости, несмотря на особенности поведения дочери. Она избегала смотреть Марджори в глаза. — Прекрасный мальчик. Его зовут Роджер.

— Да, я знаю. — Он посмотрел на Марджори, которая невольно подалась вперед. — Ваш муж говорил мне. Он был…

— Храбрый. Вы мне уже сказали.

На ее одежде вдруг что-то сломалось. Это был крючок от ее полурасстегнутой подвязки, и резкий хлопок заставил ее сесть попрямее, зажав в кулачки тонкую ткань юбки.

— Храбрый, — повторила она. — Они ведь все очень храбрые, правда? Все и каждый. Даже вы — или вы не?..

Она услышала вздох матери, но все равно продолжала, уже совсем безрассудно.

— Вы все должны быть очень смелыми и благородными… и… и совершенными, не так ли? Потому что, если вы окажетесь слабы, если есть в вас какие-то трещины, если хоть кто-то будет выглядеть не совсем так, как положено… ну, вы знаете — тогда все это может развалиться, да? И тогда никто из вас… да? Или, если кто-то один сделал что-то не то, остальные будут его покрывать? Вы никогда не будете делать что-то не то — все равно, что бы это ни было — потому что вы просто не можете этого делать; все остальные парни станут думать о вас хуже, это точно — и тогда мы этого не переживем…. ох, нет, мы просто не сможем этого вынести!

Капитан Рэндалл смотрел на нее пристально, глаза у него потемнели от беспокойства. Может, она просто психопатка — вероятно, так оно и было, но какое это теперь имело значение?

Чувствуя ужасную неловкость, мать пробормотала:

— Maрджи, Maрджи, любовь моя… Тебе не следовало говорить такие вещи…

— Это вы заставили его сделать это, не правда ли?

Теперь она была уже на ногах, нависая над капитаном, вынуждая его смотреть на нее снизу вверх.

— Он говорил мне. Он рассказал мне о вас. Вы пришли, и попросили его — все равно что, но это было именно то, из-за этого его убили. О, не беспокойтесь, он ничего не рассказал мне про ваши кровавые драгоценные секреты — нет, он просто не мог этого сделать. Он же был летчиком.

Она задыхалась от ярости, и должна была остановиться, чтобы перевести дыхание.

Она смутно увидела, как Роджер сжался в комок, и еле стоит, цепляясь за ноги капитана; Рэндалл автоматически приобнял мальчика рукой, как будто пытаясь уберечь и его, и себя от гнева его матери.

С усилием она заставила себя перестать кричать, и, к своему ужасу, почувствовала, как слезы потекли по ее лицу.

— А теперь вы приходите, и приносите мне… и приносите мне…

— Maрджи.

Ее мать подошла к ней, прижалась к ней теплым, мягким телом, таким утешительным и уютным в этом изношенном старом передничке. Она сунула в руки Марджори кухонное полотенце, а затем встала между дочерью и врагом, неколебимая, как броненосец.

Марджори услышала ее слова:

— Было весьма любезно с вашей стороны принести нам его, капитан, — и почувствовала, как та отошла, чтобы забрать коробочку.

Марджори села почти вслепую, прижав кухонное полотенце к лицу, пытаясь ото всех скрыться.

— Вот, Роджер, посмотри. Посмотри, как она открывается? Посмотри, как красиво? Она называется — повторите это снова, капитан — как она называется? О, медаль Дубового Листа. Да, все верно. Можешь сказать «медаль», Роджер? Me-даль. Это медаль твоего отца.

Роджер не сказал ничего. Наверное, страшо испугался, бедный, бедный малыш.

Она должна была взять себя в руки. Но она зашла слишком далеко. Она не могла остановиться.

— Он плакал, когда со мной расставался. — Она пробормотала этот секрет в складки полотенца. — Он не хотел уходить.

Ее плечи тяжело сотряслись от внезапного судорожного рыдания, и она крепко прижала полотенце к глазам, шепча про себя: «Ты сказал, что вернешься, Джерри, ты же сказал, что вернешься…»

Она продолжала скрываться в своей обсыпанной мукой холстинковой крепости, пока ей снова не стали предлагать чаю, и она, к ее собственному удивлению, рассеянно приняла предложение.

Она думала, что капитан Рэндалл мог бы ухватиться за шанс, предложенный ее отступлением, чтобы совершить свое собственное. Но он остался, и спокойно продолжал беседовать с ее матерью, и медленно и неторопливо говорил что-то Роджеру, пока ее мать не принесла чай — совершенно не обращая внимания на общее смущение и неловкость от ее поступка, и поддерживая тихое, товарищеское присутствие в их убогой комнатенке.

Дребезжание и суета вокруг торжественно прибывшего подноса с чаем позволили ей уронить свой тряпичный фасад, и она покорно приняла кусочек тоста с размазанным по нему тончайшим слоем маргарина, и восхитительной ложкой клубничного варенья.

— Ну, наконец-то, — сказала мать, глядя на нее с одобрением. — Ты же ничего не ела с самого завтрака, я уверена. Достаточно, чтобы все время урчать нам животом.

Марджори метнула на мать отчаянный взгляд, но на самом деле это была сущая правда; она ведь так и не пообедала, потому что Мейзи снова отсутствовала, по причине очередного женского недомогания — оно настигало ее примерно через каждую неделю — и ей пришлось одной провозиться в магазине весь день.

Беседа уютно обтекала ее кругом, словно умиротворяющий поток, текущий мимо неподвижной скалы. Даже Роджер угомонился, когда ему предложили варенья. Он никогда его раньше не пробовал, и с любопытством обнюхав, сначала осторожно лизнул, а потом взял огромный кусок, который оставил ярко-красный мазок у него на носу — и его зеленые глаза цвета мха округлились от удивления и восторга.

Маленькая коробочка, в настоящее время открытая, стояла посреди чайного столика, с резьбой в виде корочки пирога по краям, но никто больше о ней не говорил, и даже ни разу не взглянул в этом направлении.

После благопристойной паузы капитан Рэндалл встал, чтобы откланяться и уйти, и на прощание дал Роджеру блестящий шестипенсовик.

Чувствуя, что это меньшее, что она могла бы сейчас сделать, Марджори тоже встала, чтобы взглянуть.

Чулки у нее закрутились вокруг икр спиралью, и она их презрительно сбросила, и с голыми ногами направилась к двери.

Она слышала, как ее мать тяжело вздыхает у нее за спиной.

— Спасибо, — сказала она, открывая для него дверь. — Я… ценю…

К ее удивлению, он ее остановил, положив руку ей на плечо.

— У меня нет особого права говорить это вам, но я скажу, — произнес он, понизив голос. — Вы правы; они далеко не все храбрецы. Большинство из них — из нас — мы просто… там, и мы делаем все, что в наших силах. Почти всегда, — добавил он, и уголок рта у него слегка вздернулся… хотя она не могла сказать точно, было это подобие улыбки, или от горечи.

— Но ваш муж… — он на мгновение прикрыл глаза, и продолжал: — Самые смелые, безусловно, те, кто ясно видит то, что им предстоит — славу, или опасности, все равно — и все же, несмотря ни на что, идут им навстречу. Он это делал каждый день, в течение долгого, долгого времени.

— Но это вы его туда послали, — сказала она. Ее голос прозвучал так же тихо, как и его. — Вы это сделали.

Он как-то бесцветно улыбнулся в ответ.

— Я делаю это каждый день… уже очень давно.

Дверь за ним тихонько закрылась, а она все стояла, покачиваясь из стороны в сторону, с закрытыми глазами, прислушиваясь к тому, как снизу веет сквозняком, и стынут босые ноги.

Стояла глубокая осень, и по окнам расползалась темнота, хотя время вечернего чая только что наступило.

«Я тоже делала то, что делаю, каждый день, в течение долгого времени… слишком долгого, — думала она. Но они никогда не называют это храбростью, если у вас просто нет выбора».

Ее мать продолжала сновать по квартире, и что-то про себя бормотала, задергивая шторы. Даже не то, чтобы про себя.

— Она ему понравилась… Любой бы заметил. Такой добрый, сам приехал, и привез ей медаль, и все такое… И как же она действует? Как кошка, которой на хвост наступили — все когти выпустила, и ну завывать, кошачий концерт устроила, вот как. И как она может после этого ожидать от мужчины…

— Я не хочу никакого мужчину, — громко сказала Марджори.

Мать повернулась к ней, приземистая, твердая, неумолимая.

— Тебе нужен муж, Марджори. А маленькому Роджу нужен отец.

— У него уже есть отец, — сказала она сквозь зубы. — А у капитана Рэндалла есть жена. И я никому не нужна.

Никому, кроме Джерри.

Глава 4

Нортумбрия

Запах заставил его облизнуться. Горячая выпечка, пахучее, сочное мясо…

На подоконнике были рядком разложены жирные маленькие пирожки, покрытые чистой тряпицей от залетных птиц, но даже через нее были видны их пухлые округлые бока, а иногда и случайное пятно соуса, просочившегося сквозь салфетку.

Рот стало заливать слюной так яростно, что слюнные железы заныли, и ему пришлось помассировать нижнюю челюсть, чтобы унять боль.

Это был первый дом, который он встретил за последние два дня.

С тех пор, как он выбрался из оврага, он все время кружил довольно далеко от сторожевого замка, и в конечном счете набрел на небольшую группу коттеджей, где люди изъяснялись все так же непонятно, зато предложили ему еды. Это его на некоторое время поддержало; кроме того, он выживал за счет всего, что смог извлечь из живых изгородей, и на случайно встреченных овощных грядках.

Правда, он нашел и другую деревушку, но тамошний народ его оттуда живо погнал.

После того, как ему удалось подкрепиться, и в достаточной мере овладеть собой, чтобы начать мыслить ясно, стало совершенно очевидно, что ему необходимо вернуться к стоячим камням.

Все, что с ним случилось, произошло именно там, и если он действительно был теперь где-то в прошлом — а он, как ни старался найти некое альтернативное объяснение, ни одно не мог счесть удовлетворительным — то его единственный шанс выбраться отсюда обратно, в те времена, к которым он принадлежал, казалось, лежал именно там.

Однако в поисках пропитания он отошел уже довольно далеко от тропы погонщиков, а те немногие люди, кого он встречал по пути, понимали его не больше, чем он понимал их — и в поисках дороги назад, к стене, он уже испытывал некоторые трудности.

Он-то думал, что находится от нее где-то совсем близко — все в этой неряшливой стране уже начинало ему казаться знакомым — хотя, возможно, это был всего лишь самообман.

Но все остальное поблекло, и показалось ему уж совсем незначительным, как только в воздухе запахло едой.

Он обошел дом кругом, на самой безопасной дистанции, проверяя, нет ли здесь собак.

Собак не было. Ай, хорошо, тогда…

Он подобрался к дому с той стороны, что лежала вне поля зрения из немногочисленных окон. Стремительный бросок от куста к лемехам плуга, от мусорной кучи к дому — тяжело дыша, он словно прилип к серой каменной стене — и все не мог надышаться этим восхитительным, пряным ароматом. Дерьмо, да он просто исходил слюной.

Он наспех утер рот рукавом, скользнул за угол, и осторожно протянул руку.

Так уж случилось, что усадьба могла похвастаться и собакой, которая просто сопровождала отлучившегося в сарай хозяина. И как раз в эту минуту оба простака (эти достойные персоны) неожиданно вернулись: пес сразу заметил, что намечается кража, и высказался по этому поводу в самой недвусмысленной манере.

В свою очередь, встревоженный преступной деятельностью на своей территории, хозяин дома мгновенно присоединился к скандалу, вооружившись деревянной лопатой, которой он тут же огрел Джерри по голове.

Отброшенный ударом к стене дома, только тут он заметил, что в доме оставалась еще и крестьянка-хозяйка, которая теперь торчала из своего окошка, и голосила, что твой Глазго-экспресс — при этом она сбила один из пирожков на землю, где он в ту же секунду был съеден псом, у которого на морде было написано такое явное выражение справедливо вознагражденных благочестия и добродетели, что Джерри нашел это по-настоящему оскорбительным.

Тут фермер ударил его по голове еще раз, и обижаться он перестал.

* * *

Коровник у них был сложен добротно, все камни хорошо подогнаны и уложены на цемент — хоть обстреливай. Он кричал, и пинал в дверь ногами до тех пор, пока совсем не обессилел — хромая нога под ним подвернулась, и он рухнул на земляной пол.

— Проклятье — ну а теперь-то что делать? — пробормотал он. От усилий он пропотел насквозь, к тому же в хлеву было холодно, с той особенной, свойственной Британским островам, волглой сыростью, что просачивается в вас до костей, и делает боль в суставах невыносимой. Обычно его колено давало о себе знать только по утрам.

Воздух здесь был насыщен ароматами навоза и остывающей мочи.

— Ну, и зачем вам, фрицы кровавые, понадобилось это проклятое место? — сказал он, сев поудобней, и кутаясь в рубашку. Кажется, эта поганая ночь собиралась быть долгой.

Встав на карачки, он старательно принюхался, и оглядел хлев изнутри, но здесь не нашлось ничего, даже приблизительно съедобного — только тонкий слой заплесневелого сена. Этим местом не прельстились бы даже крысы; внутри было пусто, как в барабане, и тихо, как в церкви.

«Что тут случилось с коровами?» — подумал он. То ли от чумы передохли, то ли их всех съели, или продали? А может, просто еще не вернулись с летних пастбищ — но для этого было уже поздновато, в конце-то года, наверняка…

Он снова сел, теперь спиной к двери, поскольку дерево было, хоть и незначительно, но все же не таким холодным, как каменные стены. Он подумал о том, каково было бы попасть в плен в бою, к немцам — это случалось то и дело, хотя парни, как правило, об этом не говорили. Он думал о лагерях для военнопленных, и об этих лагерях в Польше — тех, которые он должен был сфотографировать. Неужели там так же мрачно, как здесь?

Хотя на самом деле думать об этом было глупо.

Но ему, так или иначе, нужно было скоротать время до утра, а на свете было слишком много вещей, о которых ему не стоило задумываться хотя бы сейчас. Например, что может произойти, когда утром за ним придут. Не думал же он, что завтрак в постель будет частью этого визита?

Ветер усиливался. По углам хлева задувало с заунывным пронзительным свистом, от которого у него тоскливо сводило зубы. На нем по-прежнему был его шелковый шарф; он соскользнул за пазуху, когда на него напали те бандиты в форте. Теперь он cмог его оттуда выудить, и обмотать вокруг шеи, если не для тепла, то хотя бы для уюта.

* * *

Сам он то и дело приносил Долли завтрак в постель.

Она просыпалась медленно и лениво, и он любил ее манеру откидывать с лица спутанные черные кудри, и глядеть сквозь них глазками-щелочками, мигая от света, как маленький, сладкий кротик. Тогда он ее усаживал, и ставил поднос на столик рядом с ней, а потом скидывал с себя одежду, и тоже забирался в постель, и льнул всем телом к ее нежной, теплой коже.

Иногда он сползал в постели пониже, и она, как бы совсем этого не замечая, попивала чай, или намазывала на тост мармелад, пока он зарывался под одеяло, и прокладывал себе дорогу сквозь хлопчатые слои простыней и ночнушки.

Он любил ее запах всегда, но особенно, когда занимался с нею любовью накануне, всю ночь напролет, и она еще сохраняла между ног его собственный крепкий, мускусный запах.

* * *

Разбередив в памяти воспоминания, он немного воодушевился, но уже следующая мысль — о том, что, возможно, он никогда ее больше не увидит — сразу его охладила.

Тем не менее, продолжая думать о Долли, он автоматически сунул руку в карман, и сильно встревожился, не найдя там камня. Он похлопал себя по бедру, и ему не удалось найти там небольшую, жесткую выпуклость сапфира. Не мог же он засунуть его в другой карман, по ошибке?

Он торопливо обшарил карманы, забравшись в них обеими руками как можно глубже… Нет, не камень — но что-то было в его правом кармане. Что-то мучнистое, почти жирное… что за черт?

Он сжал пальцы горстью, и вытащил их из кармана, вглядываясь в них изо всех сил, но было слишком темно, чтобы увидеть больше, чем их расплывчатый контур, не говоря уж о том, что в них осталось. Осторожно потер пальцами друг об друга, и почувствовал на них что-то вроде густой копоти, которая обычно скапливается внутри печной трубы.

— Иисус, — прошептал он, и поднес пальцы к носу. От них исходил резкий запах горения. Но только не нефти, не керосина… однако запах горения был настолько интенсивным, что казалось, он мог бы попробовать его кончиком языка.

Как будто что-то вулканическое.

Господь Всемогущий, какие силы могли расплавить камень, и оставить в живых человека, который нес его на себе?

Что-то вроде того, с чем он встретился среди стоячих камней, вот на что это было похоже.

До сих пор с ним все было в порядке, и особого страха он не испытывал, но теперь… он сглотнул, и сел снова, очень спокойно.

— Теперь попробую прилечь, и заснуть, — прошептал он собственным, обтянутым брюками коленкам.

«Молю тебя, Господи, спаси и сохрани душу мою…»

В конце концов он и в самом деле заснул, несмотря на холод, просто от истощения.

Во сне он увидел крошку Роджера, который почему-то был теперь взрослым мужчиной, но по-прежнему держал в руках маленького голубого мишку, совсем крохотного в его широко раскрытой ладони.

Сын заговорил с ним на гэльском — очень настойчиво, и что-то важное, чего он никак не мог понять — и он, вконец разочарованный, тщетно объяснял Роджеру снова и снова — ради Христа, не мог бы он говорить с ним хотя бы по-английски, нет?

Потом сквозь туман сна он услышал другой голос, и понял, что кто-то и в самом деле разговаривает, где-то совсем рядом.

Он дернулся, и проснулся, пытаясь понять, что было сказано — но ему это не удалось, не совсем.

Ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что тот, кто говорил — казалось, там были слышны два голоса, шипевшие друг на друга, и что-то сердито бормотавшие в споре — действительно говорил на гэльском.

Он сам имел о нем лишь поверхностное представление; его знала мать, но — он задвигался еще прежде, чем смог додумать до конца, запаниковав при мысли, что потенциальная помощь может уйти.

— Хой! — проревел он, карабкаясь — или пытаясь вскарабкаться — на ноги. Злополучное колено никак не хотело подчиняться, и сдавалось как раз в тот момент, когда он переносил на него вес, всякий раз швыряя его лицом вниз, у двери.

Его даже передернуло, когда он в очередной раз упал, и сильно ударился плечом. Глухой стук от падения поставил на споре крест; голоса сразу умолкли.

— Помогите! Помогите мне! — кричал он, и молотил в дверь. — Помогите!

— Ради Бога, можете вы прекратить орать? — произнес низкий, раздраженный голос по ту сторону двери. — Вы что, хотите, чтобы они тут все на нас навалились? Эй, ты, поднеси-ка свет сюда, поближе.

Кажется, последнее относилось к спутнику обладателя голоса, потому, что сквозь щель в нижней части двери просочилось слабое свечение. Засов заскрежетал и отодвинулся; еще усилие, слегка поднажать — и о, радость! — задвижка откинулась к стене. Дверь распахнулась, и Джерри моргнул от внезапного острого луча света, поскольку дверца фонаря была открыта.

Он отвернулся, и на мгновение закрыл глаза — осознанно, как сделал бы в ночном полете, когда его на миг ослепляли вспышки сигнальных ракет, или свечение выхлопов собственного двигателя.

Когда он открыл их снова, с ним в хлеву были еще двое мужчин, и они оглядывали его с ног до головы с откровенным любопытством.

Большущие парни, что тот, что другой, и куда выше и шире в плечах, чем он сам. Один — светловолосый красавчик, другой черноволосый, как Люцифер.

Они были не слишком-то друг на друга похожи, и все же он чувствовал, что они могли быть связаны между собою родством — стоило только мельком увидеть костяк, или, быть может, сходство выражения на их лицах…

— Как тебя зовут, приятель? — мягко спросил черноволосый. Джерри почувствовал в затылке холодок беспокойства, и почему-то одновременно трепет волнения внизу живота. Это была обычная речь, вполне понятная. Шотландский акцент, но…

— МакКензи, Джей, — сказал он, выпрямляясь, и весь обратившись во внимание. — Лейтенант ВВС. Служебный номер…

Какое-то неописуемое выражение скользнуло по лицу темного парня. В первую очередь как будто желание расхохотаться, к чертовой матери — и тут же вспышка волнения в глазах — глаза у него были действительно замечательные, ярко-зеленого цвета, мелькнувшего вдруг при свете лампы.

Но ни то, ни другое для Джерри значения не имело; важно было то, что человек явно что-то знал. Он знал.

— Вы кто? — спрашивал он настойчиво. — Откуда пришли?

Они оба обменялись совершенно непостижимым взглядом, а другой ему ответил.

— Из Инвернесса.

— Вы знаете, что я имею в виду! — Он глубоко вдохнул. — Когда?

Оба незнакомца были примерно одного возраста, но было ясно, что светловолосому в жизни пришлось потруднее; лицо у него было сильно обветренное, в глубоких морщинах.

— Отсюда будет далековато, — сказал он спокойно, и, несмотря на собственное волнение, Джерри услышал в его голосе ноту отчаяния и одиночества. — От нынешнего времени. Просто пропали.

Пропавшие. О Боже. Но все же…

— Иисусе. А где мы сейчас? И к-когда?

— В Нортумбрии, — коротко ответил темноволосый, — и я, к разэтакой матери, ничего не знаю наверняка. Посмотрите, здесь даже нет часов. Если кто нас услышит…

— Ну да, верно. Тогда пойдем.

После запахов коровьего хлева воздух снаружи был совершенно замечательный, прохладный, полный воспоминаний об увядшем вереске и вскопанной земле.

Он подумал, что сейчас мог бы учуять даже запах луны, ее полуобморочного зеленоватого серпика, висевшего над горизонтом; при этой мысли во рту у него появился вкус сыра, и рот сразу залило слюной.

Он вытер струйку с уголков губ, и, ковыляя, поспешил за своими спасителями.

Отсюда ферма казалась ему совсем черной — расползшимся мазком черного дегтя среди осеннего ландшафта.

Темноволосый схватил его за руку, как только он снова собрался пройти мимо нее, быстро лизнул палец, и поднял его вверх, чтобы проверить направление ветра.

— Собаки, — пояснил он шепотом. — Сюда.

Они обогнули дом на самой безопасной дистанции, и вскоре обнаружили, что, спотыкаясь, бредут по свежевспаханному полю.

Комья земли так и разлетались у Джерри из-под сапог, когда он, чтобы не отставать, припустил за ними следом, на каждом шагу кренясь, и припадая на больную ногу.

— Куда мы идем? — выдохнул он, когда решил, что говорить можно уже без опаски.

— Мы отведем тебя назад, к камням возле озера, — отрезал темноволосый. — Должно быть, именно там ты и прошел.

Светлый только фыркнул, как будто это была не его идея — но спорить не стал.

Надежда вспыхнула в Джерри, как пламя в костре. Они знали, что такое были эти камни, и знали, как они работают… Они покажут ему, как можно отсюда выбраться!

— Но как… как же вы меня нашли? — Они двигались такими темпами, что он уже еле дышал — но он должен был знать.

Фонарь они закрыли, и он даже не мог разглядеть их лиц — но в ответ Темный издал короткий сиплый звук; кажется, это означало, что он смеется.

— Я тут встретил одну старушонку, на ней висели твои собачьи жетоны. И она ими страшно гордилась, это точно.

— Так вы их забрали? — ахнул Джерри.

— Ну уж нет, она бы их нам так просто не отдала.

Это сказал светловолосый, явно забавляясь. Он, безусловно, был человеком справедливым, как бы смешно это сейчас не звучало.

— Правда, она нам сказала, где их раздобыла — и мы отправились назад, по твоим следам. Эй! — Он поймал Джерри за локоть, как раз в тот момент, когда нога вывернулась из-под него снова, и он едва не упал.

Ночную тишину разорвал лай собак — еще далекий, и как будто немного в стороне — но уже вполне различимый.

Рука справедливого человека крепко стиснула ему локоть.

— Давай, давай — нам нужно поторопиться!

У Джерри уже страшно кололо в боку, колено окончательно вышло из строя, и стало совершенно бесполезно — но к тому времени у них в поле зрения уже показалась небольшая группа камней, которые бледными силуэтами ютились на холме при свете ущербной луны. Тем не менее, он был изрядно удивлен тем, как, оказывается, близко к камням находилась ферма; должно быть, он кружил дольше, чем думал сам в своих странствиях.

— Здесь, — подойдя к ним поближе, сказал темноволосый мужчина, и резко остановился. — Здесь мы вас оставим.

— Вы… это сделаете? — выдохнул Джерри. — Но… но вы…

— Когда вы прошли… через них. Разве на вас ничего не было? Драгоценный камень, вообще любые драгоценности?

— Ну да, — сказал Джерри, совершенно сбитый с толку. — У меня в кармане лежал необработанный сапфир. Только он пропал. Это как будто…

— Как будто сгорел дотла, — мрачно закончил за него блондин.

— Ну, так что? — Последнее явно относилось к Темному, который еще колебался.

Его лица Джерри видеть не мог, но поза его говорила о нерешительности. Однако он был не из тех, кто размышляет долго — он покопался в кожаной сумке у себя на поясе, вытащил из нее какой-то предмет, и почти вдавил его в руку Джерри.

Что-то, еще хранившее тепло его тела, тяжело легло ему на ладонь. Какой-то небольшой камень. Граненый, какими обычно бывают камни в кольце.

— Возьми этот; он подойдет. Когда будешь через них проходить, — упорно твердил ему темноволосый, — думай о своей жене, Марджори. Думай всерьез; постарайся увидеть ее в своем воображении, и иди — уже без сомнений. Какого бы черта ни происходило, не думай больше ни о ком, даже о вашем сыне. Только о жене.

— Что? — Джерри был сражен. — Кровавый ад, откуда вам известно имя моей жены? И как вы узнали о моем сыне?

— Не имеет значения, — сказал человек, и Джерри вдруг узнал движение, каким он повернул голову, чтобы посмотреть назад, через плечо.

— Проклятье, — тихо сказал блондин. — Уже идут. У них там фонарь.

Так оно и было: одинокое пятно света мерно подпрыгивало над землей, как это бывало, если кто-то нес в руках фонарь. Но сколько ни вглядывался в темноту, Джерри не увидел за ним никого… и неистовая дрожь пробежала у него по всему телу.

— Tannasg, — буркнул другой человек себе под нос.

Джерри тоже знал это слово, и достаточно хорошо — тот имел в виду Духов. И обычно пребывавших в самом скверном расположении. Ну, как правило.

— Да, может быть… Голос брюнета был спокоен. — А, может, и нет. Самхейн уже не за горами, в конце концов. В любом случае, ты должен идти, парень, и прямо сейчас. Помни — ты должен думать о своей жене.

Джерри глотнул, и рука крепко сомкнулась вокруг камня. — Ну да. Да… верно. Тогда спасибо, — добавил он неловко, и услышал дуновение печального смеха этого темного незнакомца.

— Не беспокойся, приятель, — сказал тот. И с этим они оба исчезли — две неловкие фигуры, пробирающиеся по щетинистому жнивью в холодном лунном свете.

* * *

Джерри снова повернулся к камням. Сердце бешено колотилось у него в ушах… Они выглядели точно так же, как раньше. Всего лишь камни. Но эхо того, что он здесь слышал… Он сглотнул опять. Похоже, другого выбора у него не было.

— Долли, — прошептал он, пытаясь собрать образ жены воедино. — Долли. Долли, помоги мне!

Он сделал нерешительный шаг к камням. Другой. Еще один. И чуть не прикусил себе язык, когда чья-то рука тяжело легла ему на плечо.

Сжав кулаки, он развернулся, но темноволосый парень успел крепко схватить его за запястье.

— Я люблю тебя, — яростно прошептал ему темноволосый мужчина — и снова исчез, хрустя и шаркая сапогами по сухой траве, а Джерри так и остался стоять с разинутым ртом.

Из темноты донесся голос другого парня, раздраженный и слегка удивленный. Тот говорил совсем иначе — не так, как черноволосый, с более грубым акцентом — но Джерри понял его без труда.

— Зачем было говорить ему такие безрассудные вещи?

И Темный тихо ответил — но таким тоном, что привел его в ужас больше, чем все, что случилось с ним до сих пор.

— Потому что он не вернется. Для меня это был единственный шанс, другого не будет. Пошли.

Глава 5

Когда он снова пришел в себя, уже светало, и в мире все как будто притихло.

Даже птицы не пели, и воздух был холодным до озноба, как в ноябре, когда зима уже на подходе. Когда ему наконец удалось встать, он пошел осмотреться, шатаясь, точно новорожденный ягненок.

Самолета не было — но там, где он лежал раньше, на земле еще сохранялись глубокие рытвины. Правда, земля не была сырой; она, словно мехом, была густо покрыта травой и луговыми растениями — и не просто покрыта, это он понял, когда дохромал поближе, чтобы лучше все рассмотреть. Как будто сплошь была устлана циновками. Мертвыми прошлогодними стеблями.

Хорошо… если сейчас он был там, где надеялся быть… если он действительно попал… обратно… значит, он почему-то провалился вперед, еще дальше — а не в тот самый момент, который оставил?

И как долго все это тянулось? Год, или два?

Он присел на траву, слишком измученный, чтобы оставаться на ногах. Чувствовал он себя так, словно прошел пешком каждую секунду времени между Тогда и Сейчас.

Он все сделал, как сказал ему зеленоглазый незнакомец. Яростно, изо всех сил сконцентрировался на Долли. Но был просто не в состоянии не думать о крошечном Роджере, не было сил…

А как он мог? В картине, которая вставала у него перед глазами наиболее ярко, всегда была Долли, державшая парнишку на руках, у самой груди; это было то, что он видел постоянно.

И все равно — он это сделал. Он думал, что сделал это. Быть может…

Что же тогда могло произойти? — подумал он. Но времени, чтобы задаваться вопросами дальше, у него уже не было. Как не было времени продолжать топтаться на месте; все больше огней, подпрыгивая, приближались к нему в темноте, преследуемые грубыми криками Нортумбрии — кажется, на него продолжали охотиться — и он опять бросился к стоячим камням, и дела снова пошли из рук вон плохо, и даже хуже…

Он еще надеялся, что незнакомцы, которые спасли ему жизнь, отошли не слишком далеко.

Они пропали, сказал ему светловолосый — даже сейчас это слово пронзило его, как зазубренное стальное острие. Он сглотнул.

В голове мелькнуло, что хоть он и не там, где был тогда — но ведь он по-прежнему не знает, потерялся он сам, или нет? И где он теперь? Нет, скорее — когда?

На какое-то мгновение он остановился, и снова присел, собираясь с силами. Но уже через пару минут он услышал знакомый звук — низкое рычание двигателей, и шелест шин по асфальту.

Он сглотнул и встал, повернувшись к камням спиной, лицом к дороге.

* * *

На этот раз ему повезло — ну, хотя бы на этот… подумал он с кривой усмешкой.

Это шла колонна военного транспорта, и он лихо перемахнул через борт одного из грузовиков. Солдаты удивлялись его странному виду — он был изрядно помят, перепачкан, весь в ссадинах и синяках, и уже успел обрасти двухнедельной щетиной — но мгновенно предположили, что был он в самоволке, и теперь тайком пытается проникнуть обратно на базу. Они посмеивались, и понимающе подталкивали его локтями, но явно ему симпатизировали, и когда он признался, что сейчас без гроша, быстро пустили по кругу чью-то пилотку, и собрали денег достаточно, чтобы купить билет на поезд из Солсбери, куда направлялся их транспорт.

Он изо всех сил старался улыбаться, и поддерживать общий треп, но достаточно скоро они от него устали, и вернулись к своим разговорам, оставив его сидеть, покачиваясь на скамейке, ощущая ногами ровное гудение двигателя, в утешительном окружении товарищей.

— Эй, приятель, — сказал он небрежно молодому солдату, сидевшему рядом с ним. — Какой сейчас год?

Мальчик — ему вряд ли могло быть больше семнадцати, но Джерри почувствовал вес пяти лет разницы между ними, как будто их было все пятьдесят — посмотрел на него широко раскрытыми глазами, потом со смехом закричал:

— Что ты там пил, отец? С собою, часом, не прихватил?

Треп и шуточки вспыхнули снова, и переспрашивать он не стал.

Разве теперь это имело значение?

* * *

О путешествии из Солсбери в Лондон он не помнил почти ничего.

Люди посматривали на него с удивлением, но никто не пытался его остановить. Ему было все равно; ничто не имело значения, главное было попасть к Долли. Все остальное могло подождать.

Вид Лондона привел его в ужас. Разрушения от бомбежек были видны повсюду. Улицы были сплошь усеяны осколками стекол от витрин, уныло поблескивавших в бледных лучах солнца; другие были перекрыты шлагбаумами. Тут и там висели непреклонные черные предупреждения:

Прохода нет — НЕРАЗОРВАВШИЕСЯ БОМБЫ.

От Сант-Панкраса он шел пешком, ему просто необходимо было все это видеть; но сердце у него застряло где-то в горле, словно пытаясь его задушить, когда он увидел, что они тут натворили.

Некоторое время спустя он уже перестал различать детали, воспринимая воронки от бомб и груды обломков только как препятствия, как нечто, пытающееся остановить его на пути к дому.

Потом он добрался домой…

Щебень был уже собран вдоль улиц в кучи, но вывезти его еще не успели. Огромные почерневшие куски разбитого камня и бетона лежали, сложенные, словно погребальные пирамиды, там, где некогда стояла Терраса Монтроуз.

Вся кровь в его сердце остановилась, застыла при виде этого зрелища. Он ощупью нашел перила, и стоял, бездумно перебирая кованые железные прутья, чтобы удержать себя от падения… но это было еще не все.

Конечно, нет, холодно подсказывал ему рассудок. Все исчезло за время войны, не так ли? Расплавлено, разбито, разрушено — и сделали это самолеты. И бомбы.

Нога под ним подвернулась без предупреждения, и он упал, тяжело приземлившись на оба колена, не почувствовав ни удара, ни хрустящей боли в плохо починенной коленной чашечке — все заглушил тупой, бесцветный голос где-то внутри его головы.

Слишком поздно. Он зашел слишком далеко.

— Господин МакКензи… мистер МакКензи!

Он поморгал на какой-то размытый предмет у себя над головой, даже не понимая, что это было. Потом на него что-то навалилось, и потащило его за собой — и хотя он еще дышал, воздух проникал в грудь рывками, чужой и непривычный.

— Садитесь, мистер МакКензи, ну же…

Чей-то встревоженный голос был еще здесь, чьи-то руки — да, это были руки — рывками тянули его за плечи. Он пьяно помотал головой, крепко зажмурился, потом открыл глаза снова — и круглый предмет стал похож на узкое, как у гончей, лицо старого мистера Уордлоу, который держал магазинчик на углу.

— Ага, вот и вы.

В голосе старика послышалось участие, и морщины на его худом лице облегченно расслабились. — Не лучшее возвращение, правда?

— Я… — начал говорить он, но только слабо махнул рукой на обломки. Он даже не думал, что плачет, но лицо было совершенно мокро от слез.

Морщины на лице Уордлоу горестно задвигались, но скоро старый бакалейщик понял, что он имел в виду, и его лицо озарилось улыбкой.

— О, дорогой мой! — сказал он. — О нет! Нет, нет, нет — с ними все в порядке, сэр, вся ваша семья в порядке! Вы меня слышите? — спросил он с тревогой. — Вы можете дышать? Может, я лучше принесу вам свои соли, как вы думаете?

Джерри сделал еще несколько безуспешных попыток встать на ноги, и неизвестно, что ему больше мешало — больное колено, или путавшийся под ногами мистер Уордлоу, в тщетных попытках ему помочь — но к тому времени, как ему это удалось, он уже снова обрел дар речи.

— Где? — выдохнул он. — Где они?

— Почему-то… ваша благоверная забрала мальчика, и уехала, чтобы остаться с матерью, вскоре после того, как вы пропали. Я не помню точно, куда — она сказала… Кажется, где-то там, — мистер Уордлоу обернулся, неопределенно показав в сторону реки. — Камберуэлл, ведь это там?

— Бетнал Грин. Разум к Джерри уже вернулся, хотя он все еще чувствовал себя, будто камешек, катившийся по кругу где-то на самом краю бездонной пропасти, и никак не мог найти равновесия, и остановиться… Он попытался стряхнуть с себя пыль, но руки у него дрожали.

— Ее мать живет в Бетнал Грин. Вы уверены… вы в этом уверены, мистер?

— Да, да. — Бакалейщик расцвел от облегчения, и заулыбался, и закивал головой так энергично, что щеки у него затряслись. — Она уехала — должно быть, больше года назад, вскоре после того, как она… Вскоре после того…

Улыбка у старика внезапно погасла, и рот медленно приоткрылся, дряблой, темной дырой ужаса на старческом лице.

— Но вы же мертвы, мистер МакКензи, — прошептал он, пятясь, и держа дрожащие руки перед собой. — О Господи. Вы же погибли.

* * *

— Чтоб меня, чтоб меня, чтоб меня… трах-тара-рах! Он заметил испуганное женское лицо, и резко остановился, судорожно глотая воздух, как рыба на берегу.

Он уже давно тащился по разрушенной улице, то и дело сжимая кулаки, прихрамывая и шатаясь из стороны в сторону, и бормотал про себя этот привычный речитатив — так обычно читают «Богородица, Дева, радуйся», перебирая четки.

Кажется, не совсем про себя, подумал он.

Он остановился и, тяжело дыша, прислонился к мраморному фасаду Банка Англии. Он уже обливался потом, а вся его правая штанина после падения покрылась прожилками засохшей крови.

Колено пульсировало в такт с его сердцем, его лицом, руками, с его мыслями. Они живы. И я тоже.

Женщина, которую он так напугал на улице, разговаривала с полицейским; она обернулась, и указывала на него. Он тут же выпрямился, и расправил плечи. Сцепив зубы, он оперся на колено, заставив себя перенести вес на него, и браво зашагал по улице, строевым офицерским шагом. Последнее, чего он сейчас хотел — это чтобы его приняли за пьяного.

Вежливо откозыряв, он прошествовал мимо полицейского, вместо фуражки приложившись ко лбу. Полицейский растерянно на него посмотрел, и, кажется, собирался что-то сказать, но не решился — мгновение спустя Джерри уже свернул за угол и… исчез.

Начинало темнеть. В этом районе и в лучшие времена не бывало много такси — сейчас их не было вовсе, а у него, как на грех, больше не было денег.

Так, еще оставалась Труба. Если линии метро еще открыты, это был самый быстрый способ добраться до Бетнал Грин.

И, разумеется, он сможет выцыганить у кого-нибудь мелочи на проезд. Как-нибудь.

Пытаясь определиться, он помрачнел, и захромал снова. В Бетнал Грин он должен добраться еще до наступления темноты.

* * *

Здесь все так сильно изменилось… Как и повсюду в Лондоне.

Много разрушенных домов, частью отремонтированных, частью заброшенных; на месте других остались лишь почерневшие пустыри, или кучи щебня.

Воздух был наполнен холодной пылью, каменной пылью, запахами парафина и пищевого жира, и отвратительным едким запахом пороха.

На половине улицы не нашлось никаких указателей, а он был не так хорошо знаком с Бетнал Грин, чтобы знать, с чего ему начать.

У матери Долли он бывал в гостях всего два раза: однажды, когда они приехали, чтобы сообщить ей, что они с Долли сбежали и поженились — и, прямо скажем, та была не слишком этим довольна… фи, миссис Уэйкфилд! — но на лице изобразила хорошую мину, пусть даже выглядела при этом, как будто сосет лимон.

Второй раз, когда он подписал контракт с ВВС; он пришел один, чтобы рассказать ей… чтобы просить ее позаботиться о Долли, пока его не будет.

Мать Долли даже побелела. Она не хуже его самого знала, какова была средняя продолжительность жизни у летчиков. Но сказала ему, что она им гордится, и крепко держала его за руку — очень долго, прежде чем его отпустить — и на прощание сказала одно:

— Вернись, Джеремия. Ты ей нужен.

Он еще долго пробирался по улицам, огибая воронки, и спрашивая дорогу. К этому времени уже совсем стемнело, и на улице он больше задерживаться не мог. Правда, тревога немного улеглась, как только он стал различать предметы — хотя бы те, что были ему знакомы.

Близко, он был уже совсем близко.

А потом заревели сирены, и люди начали семьями высыпать из домов.

Толпа стиснула его со всех сторон, и поволокла за собой по улице, не столько силой еле сдерживаемой паники, сколько общими физическими усилиями.

Все кричали, люди призывали потерявшихся в толпе своих близких, регулировщики, размахивая факелами, выкрикивали направления — их плоские белые шлемы бледно светились в темноте, как шляпки грибов. Сквозь них, и над ними плыли звуки сирен воздушной тревоги — они пронизывали его насквозь, как остро заточенные проволочки, гнали его своими шипами вдоль улицы, заставляли таранить других, точно так же пронизанных страхом.

Их волна докатилась до следующего угла, и он увидел знакомый красный кружок с синей линией посередине, подсвеченный фонариком дежурного — прямо над входом на станцию метро. Его засосало внутрь, проволокло мимо неожиданно ярких огней, с силой швырнуло вниз по лестнице, и дальше, на платформу, глубоко под землю, в безопасность.

И все это время воздух наполняли людские возгласы, и жалобный вой сирен, едва приглушенный толщей земли над головой.

Внизу, среди толпы медленно перемещались дежурные регулировщики, оттесняя людей ближе к стенам, в туннели, подальше от края перронов.

Его прижало к какой-то женщине с двумя малышами, он взял из ее рук девчушку с округлившимися от страха глазами, и прижатым к груди синим плюшевым медведем — и начал плечом раздвигать толпу, прокладывая им дорогу. В устье туннеля он нашел небольшое свободное пространство, подтолкнул туда женщину, и снова передал ей девочку на руки. Губы у нее зашевелились, шепча слова благодарности, только он все равно ничего не слышал сквозь шум толпы, вой сирен, скрип и скрежет.

Внезапно чудовищный глухой удар откуда-то сверху сотряс станцию, толпа разом замолчала, и все глаза устремились на высокий сводчатый потолок у них над головами.

Тот был выложен белой плиткой, и все увидели, как между двумя ее рядами внезапно возникла темная трещина. Из толпы раздался общий вздох, заглушивший вой сирены.

Трещина, казалось, остановилось, как будто еще размышляя — и вдруг пошла зигзагами, разбегаясь между плитками во всех направлениях.

Он перевел глаза на тех, кто был внизу, под быстро расширяющейся трещиной — там были люди, которые еще спускались вниз по лестнице. Толпа внизу оказалась слишком густой и многочисленной, чтобы продвигаться вперед, все они застряли в одном месте — и вдруг в ужасе замерли.

А потом, где-то на середине лестницы, он увидел ее. Долли.

Она обрезала волосы, подумал он. Теперь они были совсем короткими, и завивались колечками, черные, как сажа — черные, как волосы у малыша, которого она держала на руках, прижимая к себе, пытаясь укрыть его от опасности. Лицо у нее было решительное, челюсти крепко сжаты.

Потом она слегка обернулась, и увидела его.

Лицо у нее на мгновение поблекло, побелело — а потом вспыхнуло, как зажженная спичка, и засияло от радости, ударившей его прямо в сердце, охватившей, словно жарким огнем, все его существо.

Наверху загрохотало еще сильнее — бумм! — крики ужаса из толпы стали еще громче, гораздо громче, чем сирены. Сквозь вопли он вдруг услышал дробный перестук капели, как будто пошел дождь — и из трещины наверху потоком хлынула грязь.

Он проталкивался к ним изо всех сил, но не мог даже тронуться с места, никак не мог до них добраться. Долли посмотрела вверх, и он увидел, как челюсти у нее словно окаменели, и взгляд загорелся решимостью.

Она оттолкнула мужчину, стоявшего перед ней, тот споткнулся, и отлетел на шаг, давя людей перед собой. Она резко опустила Роджера вниз, в маленькое освободившееся пространство, и, извернувшись всем телом, и поднажав плечами, швырнула мальчика через рельсы, на ту сторону — к Джерри.

Он успел увидеть, как она это делает, и уже напрягся, проталкиваясь вперед, стараясь дотянуться…

Маленькая мальчишечья голова ударила Джерри в грудь, как кусок бетона, сильно разбила ему лицо — голова его резко откинулась. Одной рукой подхватив ребенка, он отшатнулся назад, на людей, стоявших прямо за ним, пытаясь устоять на ногах, пытаясь найти опору… а потом толпа вокруг него почему-то расступилась — он, шатаясь, оказался один в открытом пространстве… колено под ним подломилось, и он, зацепившись за край рельсы, распластался на путях.

Он уже не слышал — ни как, ударившись о рельсы, треснула его голова, ни криков людей наверху; все это потерялось в общем реве, как будто пришел конец света — когда крыша над лестницей рухнула вниз, на толпу.

* * *

Мальчик по-прежнему не шевелился — но он был жив; Джерри ясно чувствовал биение его сердца, быстро колотившегося у него на груди. Это было все, что он мог теперь чувствовать.

Бедный маленький дурачок — должно быть, он чуть не вышиб из него дух…

Люди перестали кричать, но были все еще слышны отдельные выкрики и мольбы о помощи. Надо всем этим бедламом вдруг повисло странное молчание.

Кровь перестала стучать у него в голове… его собственное сердце больше не билось.

Возможно, все так и бывает.

Молчание вокруг казалось ему живым, оно как будто дышало. Спокойное — но, как солнечный свет на воде, оно все время двигалось, и вспыхивало яркими искрами. Он еще мог различать наверху, в наступившей тишине, отдельные звуки, топот бегущих ног, тревожные голоса, какие-то хлопки, и cкрежет — но уже мягко погружался в тишину; звуки постепенно отдалялись… хотя нет — он все еще слышал голоса.

— Этот?..

— Нет, этот уже отошел — ты только посмотри на его голову… бедняга, она у него раскололась, как орех. С мальцом все хорошо, я думаю, одни ушибы и царапины. Ну же, парень, поднимайся… нет, нет, отпусти его, не сейчас. Все правильно, просто отпусти его — и пойдем. Позволь мне забрать тебя, вот так, теперь все хорошо, тише, тише, ты же хороший мальчик…

— Ты только посмотри на этого парня, как он смотрит. Я никогда не видел ничего подобного…

— Слушай, забери отсюда малого. Я посмотрю, есть ли у парня документы — вдруг его можно будет опознать.

— Давай, большой мальчик, да, вот так, пойдем-ка со мной. Тише, теперь все будет хорошо, все в порядке… это, наверное, твой папа, да?

— На нем нет ни жетонов, ни служебного удостоверения. Забавно, что нет. Хотя он, кажется, из RAFа?[9] Думаешь, был в самоволке?

Он услышал, как засмеялась Долли, почувствовал, как ее рука легко растрепала ему волосы. Он улыбнулся, и повернул голову, чтобы снова увидеть ее улыбку — лучезарная радость распространялась вокруг нее, как круги по искрящейся на солнце воде…

— Проклятье! Сейчас рухнет остальное! Бегом! Бегом!

* * *

Радуйся, Мария, благодати полная, Господь с Тобою; благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего Иисус. Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей. Аминь.

Примечания

1

Dolly - куколка (анг.)

2

Гремлин (англ. Gremlin) — мифическое существо из английского фольклора, озорной проказник, сродни домовому.

По всей видимости, термин впервые появился в 1940 году в среде английских летчиков и авиатехников во время Битвы за Британию. Первой публикацией о «феномене» гремлинов был рассказ в журнале «Royal Air Force Journal» от 18 апреля 1942 года.

Гремлины известны как ненавистники техники. Со Второй мировой войны все неполадки в технике, начиная с велосипедов и кончая космическими кораблями, приписывают гремлинам. Они ненавидят ее и всячески вредят людям, которые ею пользуются.

В 1943 году Роальд Даль опубликовал повесть «Гремлины».

3

Голландский шаг (в авиации) — раскачка, сочетание крена и рысканья.

4

Переворот Иммельмана, или Петля Иммельмана, — фигура сложного пилотажа, полупетля с полубочкой. Представляет собой половину восходящей петли, которая завершается в верхней точке переворотом на 180 градусов для выхода в обычный горизонтальный полет.

5

Польское ругательство.

6

Мудак (польск.)

7

Публий Элий Траян Адриан — римский император в 117–138 гг. н. э. В 122 г. он посетил Британию — в то время римскую провинцию — где начал работы по возведению оборонительного сооружения, названного впоследствии Валом Адриана. Он служил для предотвращения набегов пиктов и бригантов с севера.

Вал Адриана пересекает северную Англию от Ирландского до Северного морей у границы с Шотландией. В настоящее время неплохо сохранившиеся развалины фортов еще можно видеть в Нортумберленде около Хаусстедса, Грейт-Честерса и Виндоланды.

8

Черт (польск.)

9

Королевские Военно-Воздушные Силы.

Content

Диана ГЭБЛДОН

Введение

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Примечания